Приятно взволнованный Мерзифонлу Кара-Мустафа-паша, великий визирь турецкого султана Мехмеда IV, смотрел на огромную армию, широким разноцветным потоком текущую мимо возвышенности, на которой расположился её главнокомандующий. Войска всё шли и шли, и не было им ни конца, ни края: сипахи — тяжёлая панцирная кавалерия, легкоконные акынджи, всего сорок тысяч, около тридцати тысяч пеших янычар под командованием визиря Бекри-Мустафы-паши. Боснийские левенды и албанские арнауты, кровожадные головорезы, которых не было смысла даже считать. Кто считает баранов, предназначенных на убой? Шесть тысяч молдаван господаря Дьёрдя Дуки и столько же валахов Сербана Кантакузино, тридцать тысяч пехотинцев из Румелии[1] под командованием бейлербея[2] Кючук-Хасан-паши и шестнадцать тысяч из Анатолии под командованием бейлербея Ахмед-паши, двадцать тысяч крымских татар хана Мюрад-Гирея, пятнадцать тысяч венгров графа Имре Тёкели, а также множество мелких отрядов других правителей эйялетов[3] Османской империи… Более двухсот тысяч солдат! Видит Аллах, с такой армией и впрямь можно дойти до Рима!

Тут ему на ум пришли слова реис-уль-кюттаба, начальника писарей дивана[4] Лаз-Мустафы. «Конюшни султана должны быть в Риме!», — змеем-искусителем неоднократно нашёптывал ему реис-уль-кюттаб, ближайший советник великого визиря. Возможно, хитроумный Лаз-Мустафа был прав… Изначальным указанием султана, которое должен был исполнить Кара-Мустафа-паша, было взятие Яварина[5] и овладение подвластной Габсбургам частью Венгрии, чтобы потом передать её в подчинение вассалу Османской империи Имре Тёкели. Таким образом, тот стал бы королём обеих частей венгерского королевства Иштвана I Святого — турецкой и императорской. Поэтому султан Мехмед заблаговременно присвоил ему титул короля куруцев, венгерских мятежников, хотя сам Имре Тёкели называл себя скромнее — всего лишь регентом Венгрии.

Но под Секешфехерваром Кара-Мустафа неожиданно изменил планы, и во время пира, который одновременно был и большим советом, объявил своему штабу:

— Нашей целью было завоевание Яварина и замка Комаром. Уже понятно, что с такой сильной армией взять их будет нетрудно, но достанутся нам только замки… или их развалины, а не страна. Поэтому, я хочу, если Аллах позволит, пойти на Вену! Что скажете на это?

Конечно, великий визирь, сам прожжённый дворцовый интриган, хорошо знал, что Лаз-Мустафа — большой льстец. Но уж больно заманчивую картину будущего нарисовал ему реис-уль-кюттаб.

— Не слушай, мой господин, что тебе говорят другие! — твердил Лаз-Мустафа великому визирю. — Ты имеешь право поступать по собственной воле, ты же свет, посланный Аллахом, и сияющий всё сильнее. Такого войска ни один король не имел, и даже сам Искандер Великий не достигал таких вершин и такого великолепия. Однако, что такое этот Яварин? Замок когда-то принадлежал нам, и земли вокруг него — наши земельные наделы во владении гази[6], которые стоят на страже этого оберегаемого Аллахом пограничья. Конечно же мы его добудем, но получим только голую крепость, и все наши усилия и труды уйдут впустую. Но если ваши благословенные стопы уже покрыты придорожной пылью, то, может, стоит направить наши поводья прямо на Вену, столицу Священной Римской империи? И да позволит вам Аллах всевышний завоевать и покорить эту землю быстрее, чем требуется, чтобы выпить глоток воды…

Кара-Мустафа-паша внимал речам льстеца с невозмутимым видом. Он не верил никому и ничему, иногда даже своим мыслям, которые прятал не только от окружающих, но даже от себя самого. Потому и достиг сияющих высот в Османской империи, несмотря на своё незнатное происхождение. Он родился в 1634 году в Мерзифоне в простой турецкой семье от матери-гречанки и был усыновлён могущественным родом Кёпрюлю, имевшим албанские корни. Кара-Мустафа стал садразамом — великим визирем — в сорок один год, заменив на этом посту скоропостижно скончавшегося Фазыл-Ахмед-пашу, своего сводного брата.

Великий визирь размышлял: свои ли соображения выкладывает ему Лаз-Мустафа? Ведь реис-уль-кюттаб должен понимать, что значит пойти против воли султана. Но вот в чём вопрос — уж не сам ли султан намекнул начальнику писарей дивана о своём желании завоевать Священную Римскую империю? И что начать нужно не с каких-то незначительных крепостей, а с Вены?

Вполне возможно Лаз-Мустафа общается с Мехмедом гораздо чаще, чем остальные придворные. Султан особо любил две вещи — издавать свои многочисленные фирманы (он считал себя правителем, отмеченным печатью великой мудрости) и охотиться, за что получил прозвище Авджи (Охотник). Впрочем, Мехмед был удачлив не только на охоте, но и на воинском поприще. В 1672 году султан лично возглавил войско и двинулся на Польшу. Четыре года кровопролитных сражений и мирных переговоров привели к тому, что Речь Посполитая оставила за Османской империей Подолье. Кроме того, Мехмед нашёл сильного союзника в лице гетмана Дорошенко, который за поддержку османской армии пообещал султану подвластные казакам обширные территории.

Кара-Мустафа-паша знал, что на самом деле султан давно и тщательно готовит решающий бросок на Запад. И овладение столицей Австрии давало бы османам неоспоримое моральное преимущество. К тому же систематическая поддержка некатолических религиозных меньшинств в Венгрии начала приносить плоды — против Габсбургов выступила протестантская шляхта во главе с Имре Тёкели. Уж не по этой ли причине султан Мехмед вручил ему зелёное знамя пророка, как символ джихада — священной войны против неверных?

Великий визирь вспомнил, как начинался поход. Тринадцатого марта всех визирей, собравшихся возле шатра султана, одели в собольи шубы, крытые парчой, а чины, низшие рангом, получили красивые кафтаны. На другой день султан подарил Кара-Мустафе двух коней — одного с упряжью, другого неосёдланного, а военачальникам — по одному коню. Большой военный парад состоялся 22 марта в Адрианополе[7]. Между монаршими воротами и дворцом султана в две шеренги построились закованные в голубые доспехи сипахи, отряды янычар и других родов войск. Мехмед был в тюрбане, к которому прикололи большой монарший султан из перьев, на его плечи набросили соболью мантию, шитую белой парчой, а у пояса висели усыпанные драгоценностями сабля и колчан. К войску он выехал вместе со своим старшим сыном Мустафой, на котором блистали украшенные драгоценными каменьями шлем и панцирь, накрытый кашемировой шалью с золотыми кистями.

Вручая великому визирю знамя пророка, султан так выразительно посмотрел ему в глаза, что Кара-Мустафа-паша даже невольно поёжился. Во взгляде повелителя правоверных он прочитал и некоторую неуверенность, и опасения, и жёсткую сосредоточенность, несвойственную султану. Создавалось впечатление, что Мехмед хочет сказать ему что-то назидательное, что-то приказать или подсказать, но почему-то сдерживается. Эта недосказанность мучила великого визиря всю дорогу до Секешфехервара[8]. И только разговор с Лаз-Мустафой наконец снял пелену с его глаз и расставил всё на свои места.

Ну, конечно же, как он мог быть таким глупцом?! Султан намеревается начать завоевание Священной Римской империи, для начала взяв её столицу и главный форпост — Вену. Но намерение станет желанием только тогда, когда появится возможность. В случае удачи Мехмед въедет в Вену на белом коне, а если что-то пойдёт не так, или (не приведи Аллах!) случится поражение, то все шишки повалятся на великого визиря, который ослушался высочайшего повеления и самовольно изменил план военной кампании. Хитро придумано! Ай да Авджи! Он и впрямь далеко не такой наивный и ветреный, как кажется со стороны…

Кара-Мустафа-паша встрепенулся и начал слушать Лаз-Мустафу более внимательно.

— …Если Вена покорится вам, то вы овладеете несметными богатствами. Замок Пожонь, где хранится венгерская корона, вы отдадите Имре Тёкели, предварительно короновав его… — Вкрадчивый голос реис-уль-кюттаба журчал как весенний ручей. — Он возьмёт под свою власть семь королей и станет вашим смиренным подданным. Вы же будете в наивысшем блаженстве наслаждаться миром. В Венгрии образуется множество новых земельных наделов и обществ с благочестивыми и милосердными целями, и тогда вы будете собирать такие же суммы, как и те, что взимаются с Египта. Люди будут видеть, как вы умножаете казну нашего пресветлого султана, и станут говорить о вас в этом убогом мире с почтением и похвалой!

После этих слов начальника писцов дивана по всему телу великого визиря разлилось благостное тепло. Хитрый реис-уль-кюттаб зацепил главную струнку в душе Кара-Мустафы-паши — он был жаден до неприличия и тащил в свою личную казну всё, что плохо лежало. Наверное, причиной тому послужило его полунищее детство, когда он часто засыпал голодным. Теперь в его распоряжении находились все богатства рода Кёпрюлю (они были весьма внушительны), но ему казалось, что этого мало. А захват Вены и впрямь мог изрядно пополнить его сокровищницу…

На какой-то миг Кара-Мустафа-паша отключился от созерцания своего шумного воинства и очутился в полной тишине — подобно той, что наступила во время пира, когда он объявил о намерении вести армию на Вену. Для военачальников это сообщение прозвучало как гром среди ясного неба. Все застыли в огромном напряжении, и никто из бейлербеев не торопился с ответом на заданный великим визирем вопрос. Когда же раздражённый долгим молчанием Кара-Мустафа спросил, почему они ничего не говорят, Сари-Хусейн-паша, бейлербей Дамаска, с преувеличенной бодростью ответил:

— Ваше дело отдавать приказы, наше — выполнять!

Военачальники облегчённо вздохнули и дружно поддержали Сари-Хусейна-пашу. Великий визирь довольно огладил бороду, милостиво улыбнулся, и пир пошёл дальше своим чередом.

Но, как говорится, в семье не без урода. Хан Мюрад-Гирей, а за ним и бейлербей Буды Ибрагим-паша, мнение которых спросили после окончания совета (куда они не были приглашены), неожиданно запротестовали. Шурин самого султана, старый и храбрый наместник Буды, известный своим благородным характером, стоял на том, что сначала нужно взять в осаду Яварин, а вглубь Австрии послать татар, которые мгновенно превратят территорию врага в руины. Тогда император быстро согласится на все условия мира, выставленные ему Турцией. Поход на Вену, когда в тылу османской армии оставались многочисленные австрийские крепости, он считал чрезвычайно рискованным предприятием. Великий визирь был оскорблён этим выступлением Ибрагим-паши, и в глубине души поклялся отомстить ему, дождавшись какого-либо промаха с его стороны.

Более крупный разговор предстоял ему с крымским ханом. Мюрад-Гирей также считал, что вначале нужно взять Яварин и Комаром, послать часть войск на опустошение австрийских земель, и, перезимовав с армией в приграничье, в следующем году завладеть разорёнными землями. Он предостерегал великого визиря в отношении немецкого короля, который носил титул императора, верховного властителя христианских государств; наступление на его столицу может привести к тому, что даже те гяуры[9], которые ведут с ним войну, поспешат к нему на помощь. Такого же мнения был и Ибрагим-паша.

Но так как остальные военачальники приняли план Кара-Мустафы без какого-либо сопротивления, решение о походе на столицу Австрии было советом одобрено. Тем не менее мстительный визирь не простил хану его выступления и в мыслях строил планы лишить Мюрад-Гирея трона, хотя официально никак не проявлял к нему своего нерасположения.

Великий визирь послал султану сообщение об изменении стратегического плана только тогда, когда приказал строить мосты на Рабе. Конечно же этим он вызвал сильное недовольство Мехмеда, что решение было принято без уведомления и без его высочайшего согласия.

«Нашей целью были замки Яварин и Комаром, а о Вене даже речь не шла! — сердито сказал султан в присутствии большого количества придворных. — Удивительно безрассудный шаг совершил Кара-Мустафа-паша, дав увлечь себя этой прихоти… Но теперь пусть Всевышний поможет ему! Во всяком случае, дай он об этом раньше нам знать, я бы на такие изменения плана кампании не согласился».

Когда великому визирю верные люди донесли слова султана, он снисходительно улыбнулся: «Ай да Авджи, ах, хитрец!» Вовремя умыть руки — большое достоинство умного повелителя. Кара-Мустафа остался доволен собой; он всё-таки проник в потаённые мысли Мехмеда. И всё благодаря Лаз-Мустафе. Что ж, реис-уль-кюттаб получит после победы достойное вознаграждение из трофеев…

Седьмого июля главные турецкие силы двинулись на Вену вслед за татарами, которые упорно преследовали отходящих австрийцев, нанося им значительные потери. Возле Яварина остался сильный корпус под командованием Ибрагим-паши, которого Кара-Мустафа постарался удалить из своего лагеря, чтобы тот снова не выступил против его приказаний. Однажды дошло до того, что разъярённый словами паши великий визирь воскликнул: «Верно говорят люди, что когда человек перешагнёт семь десятков лет, ума у него уже нет и он глупеет!»

Отстранённые от реальности раздумья Кара-Мустафы-паши прервали музыканты. Дервиши, всегда сопровождавшие янычарские полки, устроили сводный оркестр, и рёв пятисот труб, казалось, разбил голубой хрустальный небосвод вдребезги, и его осколки посыпались прямо ему на голову. Великолепный арабский конь великого визиря от неожиданности всхрапнул и попытался встать на дыбы, но сильная рука седока мигом укротила благородное животное. Трубачам вторили барабанщики, и немыслимый грохот больших литавр заглушал не только шум войска, проходящего мимо великого визиря, но и его размышления, которые вдруг перемешались и стали похожими на плов бедняка, в котором трудно отыскать кусочек мяса — здравую мысль.

В Истанбуле[10] особым уважением пользовались два ордена дервишей — вертящиеся (рифаийа) и ревущие (маулавийа). Но с янычарами в походы обычно ходили дервиши из ордена бекташей, который основал приехавший из Хорасана шейх Хаджи Бекташ Великий; он прославился как святой муж и пользовался большим уважением. Бекташи толпами сопровождали янычар, воодушевляя их на подвиги. Они красочно описывали им рай и читали суры из Корана, в которых говорилось, что на павшего в бою изольётся особая милость Аллаха. Нередко бекташи и сами принимали участие в сражениях.

«Гу-у! Гу-у! Гу-у!..», — неистово орали бекташи, приветствуя великого визиря, и их голоса временами заглушали даже вопли медных труб. Кара-Мустафа-паша недовольно поморщился (он терпеть не мог этих грязных оборванцев, вечно сующих свой нос туда, куда не следует), но тут же надел на лицо маску большой святости и поднял руки к небу: «Аллаху акбар! Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммад — его пророк!»

Лето 1683 года обещалось быть жарким — армия султана Мехмеда IV приближалась к Дунаю. Конюшни султана должны находиться в Риме!

Субаши — начальник полиции Истанбула — задержал участников пьяной ссоры, затеявших драку, и устроил им показательную порку при большом стечении народа, которого хлебом не корми, но дай посмотреть на какое-нибудь занимательное зрелище. А что может быть интереснее и увлекательней, нежели удары палкой по животу и подошвам ног? Наказуемые лежали на земле в ряд, и их крики звучали музыкой в ушах жителей столицы Османской империи — правоверные терпеть не могли пьяниц. А уж нарушителей порядка и драчунов — тем более.

Обычно субаши с подчинёнными обеспечивал порядок в городе в светлое время суток. Вместе с мухтасибом, наблюдающим за соблюдением исламских моральных норм, он следил за тем, чтобы регламенты, касающиеся деятельности ремесленников и торговцев, соблюдались должным образом. Кроме того, субаши задерживал пьяных, злоумышленников, бродяг и вообще всех подозрительных лиц и при необходимости наказывал задержанных.

Больше всех доставалось нечестным торговцам. Тем, кто при торговле обвешивал и обмеривал покупателей или продавал свой товар по чрезмерно высоким ценам, прибивали гвоздями уши к двери или к стене и оставляли в таком беспомощном состоянии на целый день, чтобы обманутые могли высказать им своё негодование и презрение. Иногда виновным в обвешивании надевали на шею колодку и водили по городу. Субаши также накладывал на провинившихся штрафы, частично идущие ему в карман. Помощники субаши пользовались репутацией людей, не знающих жалости, да и сам он был очень злым человеком и стремился обогатиться за счёт других. (Впрочем, ни в одной стране мира полицейские не пользуются любовью сограждан.)

Юрек Кульчицкий, затесавшись в толпу, смотрел на показательную порку без особого интереса. Он даже мысленно жалел несчастных, потому как ему уже доводилось ощутить на собственной шкуре всю «прелесть» такого наказания. После этого он неделю готов был ходить на руках, лишь бы не становиться на пятки. Когда бьют палками по подошве, боль ужасная, и даже его терпеливой натуре пришлось худо, хотя он поначалу и пытался не кричать. Но крик сам рвался из груди, и Юрек никак не мог его сдержать, хотя ему и хотелось показать свою казацкую выдержку.

Он попал в турецкую неволю не по роковой случайности, а из-за своего непоседливого характера. Родился Юрек в Кульчицах Шляхотских, недалеко от Самбора, который был под властью Речи Посполитой, в семье шляхтичей Кульчицких-Шелестовичей, обладавших собственным гербом «Сас». Как русский человек, он был крещён в православии, но когда Юрек стал взрослым, его отец, поддавшись увещеваниям иезуитов, принял католичество и получил новое имя Францишек. Однако это не помогло ему стать богатым человеком, хотя он и поменял ради обещанного пасторами благополучия веру своих предков.

В родном селении Кульчицкого жили венгры, немцы, румыны, поляки. Общаясь со своими сверстниками, Юрий выучил все языки, на которых разговаривало многонациональное население Кульчиц.

Что его подвигло уйти в Запорожскую Сечь, когда ему исполнилось двадцать лет, он и сам потом не мог толком объяснить. Скорее всего, молодость и жажда приключений. А может, и то, что семья жила бедно, несмотря на своё шляхетство, и ему нужно было как-то зарабатывать себе на жизнь. Но поскольку к своим двадцати годам Юрек научился лишь махать саблей, а Кульчицы Шляхотские не были тем местом, где можно грести деньги лопатой, он решил попытать счастья на воинской стезе. В армию Речи Посполитой не поменявший православной веры Юрий Кульчицкий идти не захотел, — его свободолюбивая натура терпеть не могла армейской муштры, да и платили там мало, — а выбрал себе путь на Хортицу[11], где его без особых церемоний приняли в казацкое братство.

В Сечи он выучил татарский и турецкий языки, которые были очень похожими, и спустя два года Юрек уже подвизался в качестве толмача при кошевом атамане, когда казаки ходили на Крым. Да и в других случаях знание языков сослужило ему хорошую службу, благодаря которой его личное состояние стало постепенно приумножаться — толмачей в Сечи ценили очень высоко, и с каждого похода они получали свою долю, часто весьма солидную. Всё шло просто прекрасно, Юрек даже начал подумывать о том, чтобы неплохо бы прикупить себе усадьбу в Самборе и жениться, но нечистый тем и славится, что мажет мёдом свои ловушки перед тем, как погубить христианскую душу.

В 1665 году Кульчицкий поддался на щедрые посулы и перешёл на сторону генерального хорунжего Войска запорожского Степана Опары, который подхватил осиротевшую булаву из рук бежавшего в Речь Посполитую гетмана Павла Тетери и заключил союз с крымским ханом Мехмед-Гиреем IV. Увы, пребывание Опары на посту правителя правобережной части казацкой Украины было недолговременным. Оно длилось всего два с половиной месяца — с июня по август 1665 года.

Степан Опара сделал большую ошибку. Понимая, что крымский хан хотя и является монархом и обладателем мощной военной силы, но вместе с тем подчиняется турецкому султану Мехмеду IV Авджи, Опара отправил в Истанбул казацкое посольство. Главной задачей послов было добиться благосклонности могущественного властителя Османской империи, а также заручиться его военной поддержкой и монаршим разрешением татарскому хану посылать свою орду на помощь казакам. Отчасти Мехмед IV Авджи пошёл навстречу требованиям казаков, прислав на помощь Степану Опаре элитное янычарское подразделение во главе с мурзой Кан-Мехмедом.

Но в августе новоиспечённый гетман был внезапно арестован татарами, когда пришёл к ним на военный совет. Татары ограбили Степана Опару и его старшину и в одних рубахах привели к мурзам, где всех заковали в железо. Вместе с казацкой старшиной был пленён и толмач Юрий Кульчицкий.

Будучи уже в неволе, Юрек проанализировал произошедшее (а он был отнюдь неглупым, грамотным малым), и пришёл к выводу, что Степаном Опарой прежде всего были недовольны Мехмед-Гирей IV и его окружение. Татар незадачливый гетман воспринимал не как покровителей и защитников, а как равных союзников и часто не прислушивался к наставлениям представителей хана. Кроме того, Мехмед-Гирей не мог простить гетману его своевольного обращения к султану в обход Бахчисарая.

Как бы там ни было, но Степана Опару вместе с ближайшими старшинами посадили под замок, а тех казаков, кто был рангом пониже, в том числе и толмача Юрия Кульчицкого, отправили в Крым. Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба Опары в татарском плену, но тут за казаков вступился новый гетман Правобережной Украины Пётр Дорошенко и выкупил его и старшин из неволи — уж неизвестно, по какой причине. Наверное, чтобы татары не передумали и не вернули Опаре гетманскую булаву.

Сначала Степана Опару, ставшего калифом на час, вместе с товарищами поместили в тюрьму Белоцерковской крепости под надзор его давнего врага коменданта Стахурского (Дорошенко хорошо знал, кому доверить роль тюремщика своего соперника!). Чтобы освободиться из неволи, Опара на допросе у коронного чиновника обещал, что в угоду Речи Посполитой может сдать полякам Умань и привести под власть короля Запорожскую Сечь. Для того, чтобы получить освобождение и выполнить свои обещания, заключённый гетман предлагал коменданту оставить заложниками сына и жену.

Однако это ему не помогло — слишком много он насолил Речи Посполитой. В октябре 1665 года послы Петра Дорошенко передали бывшего гетмана королю Польши Яну II Казимиру. Степана Опару заключили в крепость Мальборк, где он и встретил свою смерть.

Собственно говоря, все эти события мало волновали Юрека Кульчицкого. Вместе с ясыром, добычей татарских людоловов, его гнали в Крым, словно скот, окружив цепью верховых и подгоняя нагайками. В Крыму невольники, которые посильнее, мучились днём на тяжёлых работах, а ночью томились в мрачных темницах. Среди них оказались и казаки, пленённые мурзами татарского хана вместе с горе-гетманом Степаном Опарой. Кормили несчастных разными отбросами, нередко мясом издохших животных. В конечном итоге Юрек попал в Кафу. Этот город был главным рынком невольников в Крыму.

Обычно хан выбирал первым и получал пошлину с каждого купленного раба. Пока захваченных пленников не продавали за море, к туркам, была ещё возможность их выкупить. Но обыкновенно иноземные купцы, купив здесь наиболее сильных невольников, развозили их по отдалённым странам и продавали с большим барышом для себя сарацинам, персам, индийцам.

Невыносимо тяжёлым было положение невольников-казаков, попавших на турецкие галеры — каторги. Их приковывали к скамьям на каждое весло по пять или шесть человек. Поперечные скамьи шли вдоль правого и левого бортов каторги, а между скамьями был проход, по которому ходил взад-вперёд надсмотрщик над гребцами, избивая за малейшую провинность кнутом. Невольники были обнажены до пояса во всякую погоду и никогда не оставляли своих скамей; на них они спали и ели, не зная отдыха даже в праздники.

Выйти из столь тяжкого положения христианские пленники могли только в случае принятия ислама. Такие отступники — потурнаки — часто были злее и кровожаднее татар и турок; они изощрённо мучили и избивали пленников, твёрдо державшихся своей веры. Наверное, таким образом отступники пытались заглушить в себе остатки совести и мысли о том, что они предали не только Бога, но также своих родных и близких, свою многострадальную родину.

Юреку здорово повезло. Его выручил дар толмача. Среди татарских пленников было много разного народа, в том числе венгры и поляки, но только он мог общаться с ними и татарами-надзирателями, так как хорошо знал разные языки. Поэтому Кульчицкого водили на тяжёлые работы в каменоломню всего неделю, а затем определили толмачом кятиба — письмоводителя, который вёл учёт невольников. Кятиб был стар, подслеповат, и Юреку иногда удавалось поживиться чем-нибудь вкусным с его стола.

Кятиб настолько привязался к Кульчицкому, что хотел оставить его своим помощником, но только при условии, что тот примет ислам, на что Юрек категорически ответил: «Нет!» При этом он поблагодарил кятиба за его доброту и попросил прощение за отказ. Старик не обиделся; он много насмотрелся на своём веку таких упрямцев. Мало того, когда Юрека выставили на торги, он поспособствовал тому, чтобы тот попал в «хорошие руки».

Этими «хорошими руками» оказался грек-негоциант Александр Маврокордато из Константинополя, давний знакомый кятиба. На невольничьем рынке в Кафе он искал себе надёжных слуг, способных помогать ему в торговых делах. Греку хорошо было известно, что славянские невольники заслужили в исламском мире репутацию умных и достойных доверия рабов. Но в Истанбуле они стоили больших денег, тогда как в Кафе их можно было купить за бесценок. К тому же, славян часто брали в евнухи, и Маврокордато вполне обоснованно опасался, что на невольничьем рынке столицы Османской империи ему не удастся найти то, что он хочет.

Юрий Кульчицкий тоже знал, что вполне может оказаться в гареме, среди многотысячного корпуса белых евнухов. При одной только мысли, что турки станут его «валашить» (кастрировать), у бедолаги сердце уходило в пятки. Для казака превратиться в женоподобное существо было страшнее смерти. Поэтому он сильно обрадовался, когда узнал, для какой цели его покупает грек-негоциант. Правда, Маврокордато эта покупка обошлась в немалые деньги: торговец живым товаром уже прознал, что Юрек толмач, а значит, и цену за него запросил соответствующую. Толмачи всегда были редким товаром на невольничьем рынке Кафы.

И всё-таки грек купил Юрека, не поскупился. Негоциант был просто потрясён, когда узнал, сколькими языками владеет пленный казак. Он сменил своего престарелого отца Николая Маврокордато на торговом поприще, вёл дела с разными странами, и Кульчицкий стал для него ценной находкой.

Обычно невольник становился неполноценным членом семьи своего хозяина или обычным тяглом, «говорящим инструментом», когда попадал на галеры, плантации, в рудники или каменоломни. Переход в невольническое состояние сопровождался присвоением невольнику нового имени, а отчество заменялось именем хозяина. Это правило касалось всех частных рабов, независимо от того, кто были их владельцы по вероисповеданию (кроме мусульман, рабов держали и другие османские подданные — православные греки, армяне, иудеи). В документах Юрек значился как «Франц-Александр из семьи Маврокордато». Это указывало на то, что он всего лишь раб грека-фанариота[12].

В этом вопросе он немного схитрил — отношение турок к подданным Священной Римской империи было гораздо лучше, нежели к пленённым запорожцам. А имя отцовское Франц, в отличие от имени Юрий, замаскировало его казацкое прошлое…

Немного потолкавшись среди любителей зрелища, щекочущего нервы, Юрек направил свои стопы в кахвехане — кофейню. За те несколько лет, что он прожил в Истанбуле, Кульчицкий настолько привык к кофе, что не мыслил себе жизнь без этого бодрящего напитка. Он должен был выпить хотя бы одну чашку кофе, лучше с утра, чтобы весь день его голова была ясной и чтобы не чувствовать усталости. А ежели Маврокордато отправлял его куда-нибудь по торговым делам, то тогда Юрек позволял себе посидеть часок-другой в кахвехане, где можно было услышать много интересного.

Кофе в Истанбуле считался одной из «четырёх подушек на диване удовольствий» (остальные три — табак, вино и опиум; а сам «диван удовольствий» — близость с женщиной). В кахвехане предавались и другому пороку — непрерывно курили. Юрек так и не стал заядлым курильщиком, хотя у него была трубка, и он дымил в кахвехане, как все, — чтобы не выделяться.

Благопристойные жители столицы Османской империи подобных вертепов порока, разумеется, избегали, и предпочитали посещать чайные сады. Эти заведения среди правоверных были гораздо популярней кахвехане, поэтому в кофейнях обычно собирались горлохваты и любители поспорить, а иногда и позлословить, даже над самим султаном.

Александр Маврокордато, сам большой любитель кофе, рассказал Юреку, что первая кахвехане появилась в Истанбуле сто лет назад, а затем кофейни стали расти как грибы после дождя. Однажды султан, переодевшись простолюдином, посетил несколько кофеен и ужаснулся свободным нравам, которые там царили. Дело дошло до того, что его самого высмеивали и критиковали! Султан повелел закрыть все кахвехане, а любителей кофе сажать в темницу. Если же приверженец бодрящего напитка попадался во второй раз, его зашивали в мешок и бросали в море.

Но запретить полюбившийся напиток было уже невозможно. Его продолжали пить вопреки всем запретам и указам. Поняв, что борьба против кофе бесполезна, следующий султан разрешил своим подданным употреблять этот ароматный горький напиток, который назвали «вино ислама», но в специально отведённых местах, и обложил кахвехане огромными налогами.

Юрек выбрал, пожалуй, лучшую кахвехане Истанбула — «Мактаб аль-ирфан»[13]. Она была одной из первых кофеен столицы Османской империи и принадлежала сирийцам. Александр Маврокордато, его господин, был доволен успехами своего раба на торговом поприще и давал ему немного денег на сладости и развлечения. Возможно, доброе отношение со стороны грека было вызвано тем, что Юрек так и остался в православной вере, не стал менять её из-за выгоды, а может, Маврокордато углядел в нём задатки купеческой смётки, что приносило выгоду в торговле. Кроме того, Кульчицкий старался быть предельно честным и ни одно акче[14] не прилипало к его ладоням.

Несмотря на незавидный статус раба, Юрек любил комфорт. Другие кахвехане не шли ни в какое сравнение с первой кофейней Истанбула. Большей частью они были тесными, а иногда и мрачными — из-за табачного дыма, который густым сизым облаком окутывал любителей кофе, да и народ там собирался чересчур простой и непритязательный. Кульчицкий со своим шляхетским происхождением, несмотря на подневольное положение, считал себя гораздо выше черни, кейфующей в этих кахвехане. Он был уверен (уж непонятно, почему), что долго рабом ему не быть. Наверное, так думали — вернее, мечтали — все невольники, которыми полнился Истанбул.

Сирийские купцы построили «Мактаб аль-ирфан» с размахом. Кахвехане получилось не только просторным, но и чрезвычайно красивым. Высокие резные колонны из благородных сортов дерева, пол из мраморных плит, диваны, обтянутые темно-красным бархатом, на стенах зелёный шёлковый штоф, вышитый серебряными нитями, одну из них занимал огромный шкаф красного дерева, в котором рядком, как янычары на смотре, выстроились кальяны, посреди кофейни умиротворённо журчал красивый мраморный фонтан, а те, кому было душно в помещении, могли выйти на веранду или во внутренний сад, благоухающий розами.

Кофе в «Мактаб аль-ирфан» был очень дорогим, но Юрек упрямо собирал акче, чтобы хоть раз в месяц очутиться в этом Эдеме и ощутить настоящий кейф. Одет он был вполне прилично, по турецкой моде, поэтому никто не мог заподозрить в нём раба. Впрочем, невольники, принятые в семьи, пользовались почти такими же правами, как и вольные жители Истанбула.

Запахи в кахвехане стояли умопомрачительные. В углу, недалеко от входа, тлели в каменном очаге древесные угли. Над очагом на бронзовых львиных лапах стояла большая медная жаровня, в которой до тёмно-коричневого цвета поджаривались зелёные кофейные зёрна. Здесь же суетился слуга, конечно же раб, который перетирал в мраморной ступке поджаренные кофейные зёрна до состояния муки тончайшего помола. Остальным занимался слуга рангом повыше, вольный сириец; именно он варил кофе в медной джезве и разливал его по чашкам клиентов.

Собственно говоря, сириец (которого Юрек мысленно именовал кофешенком) не просто варил кофе, а священнодействовал. Именно так можно было подумать, глядя на его манипуляции со стороны. Он наливал холодную воду в джезву с таким видом, будто она была драгоценным расплавом серебра, стараясь не пролить ни капли. Впрочем, вода для кофе в «Мактаб аль-ирфан» и впрямь стоила дорого. Она обладала повышенной мягкостью, её привозили издалека, с гор, где бьют хрустальные ключи.

После этого кофешенк ставил джезву на песчаную баню, под которой тлели угли, вода немного нагревалась, а затем в неё сыпали точно отмеренную порцию молотого кофе. Дождавшись, когда поднимется густая шапка пены, джезву снимали с огня. Подождав, пока пена осядет, кофешенк снова ставил джезву на огонь. Так повторялось три раза. В этом деле, сообразил Юрек, главным было не потерять слой пены. Когда кофе был готов, слуга разливал ароматный напиток в тёплые чашки. Кофейные гурманы толковали, что лучше всего вкус и аромат кофе раскрывается в нагретой чашке.

По желанию клиента кофешенк добавлял в кофе гвоздику, кардамон, щепотку ванили или корицу. Но Юреку нравилась кофейная горечь без примесей. Дождавшись, пока ему принесут кофе, небольшой стаканчик воды и рахат-лукум на расписном блюдечке, он с удовольствием отхлебнул несколько глотков и закурил свою трубку; кальян был для него слишком дорогим.

Табачный дым показался ему вполне приятным и даже где-то возбуждающим. Табак он купил по случаю у старого запорожца-потурнака, который провёл в неволе много лет. В конечном итоге казак принял ислам, женился и прикупил себе крохотный домик с куском земли, где и выращивал «дьявольское зелье», как он сам именовал табак. Потурнак готовил хитрую табачную смесь, в которую добавлял разные ароматные травки, и те, кто хотя бы раз попользовались его товаром, потом становились постоянными клиентами бывшего запорожца.

«Что ж, каждый зарабатывает как может», — философски думал Юрек. Он не боялся привыкнуть к табаку бывшего запорожца, так как курил редко. Впрочем, в курении он не видел ничего дурного, многие казаки в Запорожской Сечи баловались «дьявольским зельем»; они даже обучили Юрека изготавливать разные табачные смеси, но табачный дым не приносил ему никакого удовольствия. В отличие от кофе — выпив две-три небольшие чашки ароматного напитка, Юрек не ходил, а словно летал на невидимых крыльях, при этом его голова становилась светлой, а мысли текли свободно, как широкая полноводная река, и не было им удержу.

Юрек прислушался. Неподалёку на одном из диванов сидели трое, по внешнему виду купцы-христиане. Они пили кофе, курили кальян и тихо беседовали. Разговор шёл о судьбе последнего императора Византии Константина IX. Люди в кахвехане и впрямь собирались грамотные, пусть и не совсем «мыслители», но и не принадлежащие к столичным низам. Мало того, «Мактаб аль-ирфан» посещали в основном состоятельные христиане — греки, сирийцы, армяне, иногда им компанию составляли евреи.

— …Что случилось с императором, никто не знает. Сам султан Мехмед II, после того как его войска взяли Константинополь, пообещал большую награду тому, кто принесёт голову Константина… — Рассказывал, судя по наружности, грек-фанариот. — Было отмыто от крови множество голов и трупов, но императора так и не удалось среди них обнаружить. Одни говорили, будто бы видели его убитым у главных ворот. Другие — что голову императора нашли сразу и отнесли султану. Он насадил её на кол и отослал ко дворам разных мусульманских правителей, чтобы похвастаться победой. Ещё рассказывают, что тело императора якобы опознали по носкам, на которых были вышиты золотые кресты. В то же время точно известно, что приближённые императора не видели ни его тела, ни головы.

— Старые люди рассказывали, что, когда турецкий солдат занёс руку с мечом, чтобы отрубить Константину голову, внезапно появились ангелы и унесли императора в неизвестном направлении. — Это вступил в разговор армянин, явно купец, притом далеко не бедный, судя по одежде. — Но наши пастыри точно знают, что его отнесли к Золотым воротам, парадному входу в Константинополь, и спрятали в подземной пещере. Там император уснул и превратился в мрамор. Мраморный Константин будет спать до тех пор, пока не придёт время… — При этих словах все тревожно переглянулись и купец не окончил фразу; посетители кахвехане хорошо знали, что и у стен есть уши, а тайная служба султана не дремлет.

— Всё это глупости! — раздражённо фыркнул толстый сириец с обрюзгшим сильно загорелым лицом; похоже, он много раз водил караваны по Аравии. — Выбросьте их из головы. Так будет лучше. Вы больше верите разным сплетням, нежели фактам. Падение Константинополя — дела давно забытых дней. Имеем, что имеем. Османская империя почти такая же сильная, как и при Сулеймане I Кануни, наши торговые дела идут в гору, чего ещё нам желать?

— Согласно преданию… — Армянин оглянулся по сторонам и перешёл на шёпот, но Юрек имел отменный слух. — Согласно преданию император проснётся, ангелы дадут ему меч, и он с триумфом войдёт в город через Золотые ворота. Вот скажите мне, зачем султан приказал замуровать ворота, оставив в них лишь маленькую дверку? Потом заложили камнями и её, а возле ворот построили Едикуле — Семибашенный замок, в котором нынче располагается тюрьма. Мало того, возле бывших Золотых ворот насадили огороды, да так, что там и намёка нет на дорогу. Всё это наводит на определённые мысли…

— Держи их при себе! — грубо оборвал его сириец. — Иначе твои мысли могут оказаться на деревянном подносе вместе с головой возле ворот дворца Топкапы.

Купцы, судя по опасным разговорам — добрые старые товарищи, как по команде замолчали и начали усиленно вдыхать охлаждённый дым кальянов. Юрек прекрасно понимал, почему упоминание этого дворца заставило умолкнуть собеседников. Дворец Топкапы, или Сераль, резиденция султана, был возведён на месте дворца византийских правителей, у самого побережья Мраморного моря. Его название, которое звучало как «Пушечные ворота», было не случайным, потому что каждый раз, как только султан покидал дворец, раздавался пушечный выстрел.

Но не это главное. Стены дворца Топкапы хранили много мрачных тайн. Это был настоящий город, в котором жило более пятидесяти тысяч человек, с мечетями, оружейными палатами, зоопарком и хамамом — турецкой баней. Там были встроенные в стены фонтаны и родники, препятствующие прослушиванию, и длинная труба, по которой в Босфор под покровом ночи сбрасывали в мешках неверных наложниц султана.

Александр Маврокордато, которому доводилось бывать в Топкапе, рассказывал своим домочадцам (а Юрек подслушал), что в особенный трепет его привёл «Фонтан палача» рядом с главными воротами дворца. В его струях ополаскивали руки и затупившиеся секиры бостанджи-баши — палачи султана, работавшие по совместительству… садовниками! Чтобы они не могли распространяться о происходящем при дворе, им с детства отрезали языки.

Казни в Истанбуле были привычным делом. Головы подданных султана летели с плеч за мельчайшую оплошность, даже совершенную нечаянную, по рассеянности, а затем выставлялись у стен султанского дворца на «Позорных камнях» для всеобщего обозрения. Жители Истанбула считали подобное зрелище обыденным и особо не пугались, привыкнув к смертям и казням, от которых провинившегося не могли спасти ни должность, ни знатное происхождение. Однако знатность рода и высокий пост имели значение уже после казни, когда решалось, на каком подносе — серебряном или деревянном — выставить голову казнённого, которому, конечно же это решение было безразлично.

Самое «привилегированное» положение было у головы великого визиря. Ей полагалось серебряное блюдо и место на мраморной колонне у дворцовых ворот. Головы менее крупных сановников выставлялись на деревянных подносах, а уж головы рядовых чиновников или купцов укладывались прямо на землю без всяких подставок возле стен Топкапы. Поэтому кейфующие собеседники решили не смущать джиннов своими опасными разговорами, из-за которых можно было запросто лишиться головы, и начали обсуждать близкие и понятные им торговые дела. А Юрек мысленно перенёсся в завтрашний день. Он надеялся, что этот день будет приятным во всех отношениях, так как наступал один из главных мусульманских праздников — Ураза-байрам, праздник разговения в честь окончания поста в месяц Рамадан.

В этот день и православное семейство Маврокордато, отдавая дань уважения Ураза-байраму, с наиболее приближёнными слугами и рабами выбирались отдохнуть на природе. У состоятельных жителей Истанбула было одно особо излюбленное место — там, где бухта Золотой Рог врезалась в сушу наиболее глубоко. Оно называлось Кягытхане — «Сладкие Воды»; наверное, потому, что там бил источник прекрасной питьевой воды, а рождённый им ручей, пересекая луга, впадал в залив. Охраняя луга от потравы и желая сохранить их для отдыха жителей Истанбула в первозданном виде, правительство запретило выпас на них скота, даже мелкого рогатого, не говоря уже о крупном.

Но в этот раз Александр Маврокордато решил растянуть удовольствие. Так как Ураза-байрам должен был длиться три дня, в первый день грек решил устроить прогулку по Босфору, чтобы насладиться видом прекрасных берегов пролива. А на следующий день все должны были отправиться в Кягытхане.

Обычно любители отдыха на воде нанимали сандал — лодку-плоскодонку, рассчитанную на одного гребца — или каик с несколькими гребцами. Всё это стоило от двух до четырёх акче. Но поскольку количество домочадцев Маврокордато вместе со слугами, которые должны были их обслуживать в пути и на привале, приближалось к двум десяткам человек, скромное судёнышко не могло устроить компанию, и грек дал распоряжение Кульчицкому, чтобы тот заказал большой каик с шестью гребцами, которые за свои труды потребовали двадцать пять акче. А ещё сверх платы полагалось накормить гребцов. Это не очень понравилось прижимистому Маврокордато, но он знал, что лодочники ещё те горлохваты и с ними лучше не спорить.

Кофе, приятная атмосфера кахвехане и предстоящий праздник настроили Юрека на благостный лад; ему даже показалось, что тяжёлый груз рабской доли, который давил его и пригибал к земле с момента пленения мурзами хана Мехмед-Гирея, незаметно соскользнул с плеч, и Кульчицкий почувствовал огромное облегчение. Ему вдруг показалось, что он свободный человек. Почти свободный — всё равно где-то внутри таился коварный зверёк, похожий на крысу, в любой момент готовый вонзить свои острые ядовитые зубы в душу Юрека.

Алексашка с тоской смотрел на слюдяное оконце отцовской лавки, засиженное мухами ещё с прошлого года; а может, и позапрошлого. Он заменял увечного лавочного сидельца, которого угораздило в пьяном виде приблизиться к жеребцу по имени Кудеяр с хвоста. Нет, не зря отец назвал жеребчика ещё в малолетстве именем знаменитого разбойника! Нужно отдать должное его проницательности — Кудеяр был конь-огонь, но характер имел прескверный. Для жеребца не существовало авторитетов. С ним более-менее мог управляться только конюх, да и того Кудеяр мог укусить в любой момент. Но отцовский конюх никогда не приближался к нему сзади, а сиделец с пьяных глаз подошёл. И получил копытом в лоб. Хорошо хоть он, дурья его башка, был в меховой шапке, которая изрядно смягчила удар. Иначе голова сидельца раскололась бы как гнилой орех.

Мухи начали просыпаться — пришла весна… Одна из них, зелёная, толстая («Вишь как откормилась на дармовых лавочных харчах!» — лениво подумал Алексашка), пригревшись в лучах блёклого северного солнца, благо на небе не было ни тучки, билась о стекло, пытаясь вырваться наружу. Ну, дура… Там ещё снега полно, только-только образовались первые проталины. «Добью… чтоб не мучилась», — решил Алексашка, дабы заняться хоть чем-то. Он взял тряпку, которой протирали прилавок, и вознамерился исполнить жестокий приговор.

Однако муха словно подслушала изуверский замысел юноши, и едва он приблизился к оконцу, как она тут же улетела и начала кружить по лавке, издавая противное жужжание. «Вот сволочь! — разъярился Алексашка. — Ужо погоди…» Он схватил неполный свиток плотной ткани и начал с азартом гоняться за мухой с намерением прихлопнуть её в два счёта.

Но не тут-то было. Подлая муха творила чудеса. Она то моталась по лавке, как ошалелая, то вдруг останавливала свой полёт и таилась незнамо где. Алексашка, злой как чёрт, терпеливо осматривал все укромные уголки помещения, пока, наконец, не находил притаившуюся муху. В предвкушении близкой расправы с подлой нарушительницей покоя он осторожно поднимал свиток для лучшего замаха, а затем… затем бил, но уже по пустому месту. В последний момент муха каким-то чудом ускользала от расправы и, победно жужжа, снова начинала нарезать круги по лавке.

Её наглые издёвки сводили юношу с ума — уж неизвестно, по какой причине; наверное, он чересчур устал от унылого и долгого бдения за прилавком, что для непоседливого Алексашки было горше наказания вожжами по мягкому месту. Он бегал по лавке, как конь, роняя и разбрасывая товары, которые стоили немалых денег.

Отец Алексашки, купец-помор Демьян Ильин, вёл торговые дела с Бергеном и Тронхеймом, которые имели монополию на внешнюю торговлю. Торговлишка эта была не совсем законной — норвежские купцы, которые вели тайные торговые операции с русскими, могли быть подвергнуты серьёзному наказанию. Но уж больно хорошую выгоду имели и поморы и норги от этих весьма доверительных отношений, поэтому приходилось мириться с некоторыми издержками и опасностями.

Особенно нежелательной для русских была встреча с военными кораблями Норвегии, которые топили купеческие карбасы поморов без долгих проволочек. Правда, обобрать купцов до нитки они успевали. Кроме того, отец Алексашки торговал с голландцами и англичанами (вернее, пытался торговать), но прибыток от этой торговли был совсем мизерный. Иноземцы оказались чересчур прижимистыми, они могли за копейку удавиться. Да и торговля была в основном меновой, на которой много не заработаешь, — англы и голландцы большей частью меняли на рыбу сукно, медь и олово. Почти все эти товары приходилось потом продавать в казну, с которой особо не поторгуешься.

Но, как бы там ни было, а лавка Демьяна Ильина считалась одной из лучших в Архангельске. Многие поморы протоптали к ней тропку, потому что Ильин не задирал цены, а если приходилось туго (особенно зимой, когда заканчивались хлебные припасы), то всегда давал денег в долг. Должников Демьян Онисимович заносил в большую амбарную книгу, и если помор не мог отдать деньги в срок, то не драл с него три шкуры, как некоторые кредиторы, а лишь накидывал небольшой процент и ждал, пока рыбака посетит удача на осенних ловах.

Кроме тканей (парчи, тафты, сукна, камки), а также других товаров, нередко ношеных, прикупленных для перепродажи по случаю, — одежонки разной, оружия и воинского снаряжения, большей частью разрозненного, не в комплекте, — в лавке продавалось много чего интересного, особенно для модниц и господ при деньгах. Правда, в Архангельске состоятельный люд водился не густо, — в основном богатые рыбопромышленники и солевары, купеческие жёны, девицы на выданье, чиновники и заезжие гости, в том числе столичные, — но торговля ладилась, так как иноземные товары на Руси вообще, и на рынках Москвы в частности, стоили гораздо дороже, а некоторые и вовсе отсутствовали. Военных больше всего привлекали самопалы свейские и немецкие, женщин — жемчуга и шелка, сластён — сахар разных сортов (головной белый и жёлтый, имбирный в виде леденцов), господские повара покупали анис, гвоздику, перец, шафран, мускатные орехи, священники приобретали ладан и фимиам…

Ко всему прочему, в просторной лавке Демьяна Ильина было много и бакалеи: купорос, квасцы, нашатырь, камфара и тому подобное, а также всевозможные иные товары — мыло шпанское, бумага хлопчатая, нитки немецкие, гарус, кружева и прочая женская дребедень. Не говоря уже о разных винах — ренском, мушкателе, конарском и дорогой романее. Но бочки с вином хранились отдельно, в подвале рядом с лавкой, и там распоряжался приказчик, прожжённый плут, который всегда ходил под хмельком, за что не раз был хозяином порот.

С лавки отец Алексашки имел хороший прибыток в основном тогда, когда открывались морские пути, подсыхали дороги, и Архангельск начинал походить на одну большую ярмарку. А зимой лавочный сиделец больше скучал, чем работал. Демьян Онисимович в основном занимался оптовой торговлей рыбой и поморской солью, которая незаменима в засолке сёмги. Богатая лавка была витриной его благополучия, из-за чего Ильина уважали и местные купцы, и государевы слуги, и заезжие иноземцы. У купца, который держал лавку с таким богатым выбором дорогих товаров, дела просто не могли идти плохо. Поэтому торговые договора — как со своими купцами, так и иноземными, — Демьян Ильин заключал быстро и легко. Ему верили, а доверие для торгового человека дорогого стоит…

Наконец муха, уставшая от преследований, снова села. Но на этот раз от усталости она не смогла подобрать укромный уголок, и плюхнулась прямо на входную дверь примерно на уровне человеческого роста. Алексашка на цыпочках подошёл к двери, осторожно, не спеша, замахнулся («Вот ты и попалась!» — подумал он со злобным торжеством) и влепил по дверному полотну со всей своей уже немалой силы.

И надо же было такому случиться, чтобы именно в это время Демьян Онисимович решил проверить, как идут дела у его шебутного наследника. (Остальные отпрыски семьи Ильиных были девками, что очень его огорчало; впрочем, купец ещё был при мужской силушке и в очередной раз надеялся на второго сына, так как жена снова была на сносях.) Он резко отворил дверь лавки — и улетел в сугроб от поистине богатырского удара по лбу. Алексашка как открыл рот от дикого изумления, так и стоял на пороге лавки столбом до тех пор, пока отец, кряхтя и постанывая, не выбрался из сугроба.

— Вишь оно как… Неплохо приложился, сынок. Ну, чего прощения не просишь? — грозно спросил Демьян Онисимович. — Руку на родного отца поднял!

— В-ва… В-ва… — Язык у Алексашки стал как колода; его прошиб холодный пот, и он уже готов был бухнуться на колени перед отцом, как вдруг Демьян Онисимович раскатисто расхохотался.

— А что, хорошо меня жарнул, — сказал купец, отряхиваясь и ощупывая лоб. — Силушка есть. Что ж, найдём ей применение… Ты во что целил-то?

— Муху хотел убить, — ответил дрожащим голосом Алексашка; и быстро добавил: — Большую, зелёную! На дверь, подлая, села, я её и…

— Ну, коли так, то простительно. Если уж меня смахнул в сугроб, как муху, то ей и вовсе пришёл конец… — Тут купец снова хохотнул, а затем продолжил уже серьёзно: — Запомни — зелёные мухи от нечистого. Изничтожать их надобно. Так что всё верно ты сделал. Однако хорошо, что тебе не пришла в голову мысль расстрелять её из самопала…

— Как можно?! — ужаснулся Алексашка.

— А по молодости всяко случается. Сам был таким. Ну, почто встал столбом? Заходи в лавку. Будем примочки на лоб ставить. Ты не забыл, что у нас седни обетный праздник? К ужину гости у нас будут, и мне как-то неловко с шишкой на лбу их привечать…

Про праздник Алексашка не забыл. Отец сам его установил и отмечал каждый год в тесной компании друзей. Именно в этот день двенадцать лет назад ему пришла в голову мысль заняться жемчужным промыслом, от которого и пошло богатство Ильиных. «Ангел нашептал во сне, — рассказывал отец. — Ей-ей! Утром проснулся — будто на свет народился…»

Гости явились как солдаты на плац при звуках воинской трубы — дружно, в один час, как раз к паужне — третьей выти[15]. Все знали, что Демьян Ильин хозяин гостеприимный, да и не так много было в зимнем Архангельске развлечений, чтобы отказаться от хорошей компании. Среди приглашённых были иерей Иоанн Варфоломеев, купцы Иван Стукачев и Фёдор Лыжин, и канцелярист Архангелогородской губернской канцелярии Гаврила Пушакин.

— Мир дому сему! — пробасил Иоанн Варфоломеев и наложил крестное знамение. — Спаси Господи!

Алексашка с большим почтением низко поклонился, — он и впрямь сильно уважал отца Иоанна, который учил его грамоте, — а отец облобызал иерея. Они дружили с детства, поэтому обращались друг с другом вольно, безо всякого чинопочитания. Отец Иоанн был кряжист, чернобород, с глазами, которые прожигали насквозь — ну чисто тебе разбойник.

Купцы Стукачев и Лыжин казались братьями: оба русоголовы, бороды подстрижены на аглицкий манер — коротко, носы пуговкой, роста среднего, выражение лиц с хитрецой, а глаза так и шмыгают, будто они не в гостях у доброго товарища, а на ярмарке, где нужно ухо держать востро и торговаться до хрипоты.

Что касается канцеляриста Гаврилы Пушакина, то с виду он был совершенно ничтожной личностью — тощий, как дьяк из убогого деревенского прихода, бородёнка жидкая, козлиная, на постной физиономии разлилось уныние, словно канцелярист находился в постоянной печали, а его руки с невероятно длинными и худыми пальцами пребывали в постоянном движении, ощупывая нечто невидимое глазу. Тем не менее, несмотря на свою невзрачность, Пушакин отличался не только гибким умом, но ещё был и весьма значимой персоной в глазах архангельского купечества. Любая бумага, связанная с торговыми делами, прежде всего попадала на стол канцеляриста, и от него зависело, как дальше поступить: положить её под сукно — в долгий ящик, или дать быстрый ход.

Стол накрыли в горнице. У Ильиных, в отличие от многих купцов-поморов, она была светлой и просторной. И топили в доме не «по-чёрному», как было заведено исстари. Демьян Онисимович (как и его гости) не принадлежал к староверам, поэтому не держался за посконную старину, а старался идти в ногу со временем. Поэтому приглашённые иноземные мастера соорудили в доме печь с дымоходом и лежанкой, и отделали её заморскими изразцами. Чтобы посмотреть на это диво, многие набивались в гости к Ильиным, да не всех Демьян Онисимович привечал.

Усадьба Ильиных была немалая. На её обширном пространстве свободно разместились дом, похожий на большую квадратную башню, амбар, сенник, конюшня, изба для гостей и баня. Дом оборотистый Демьян Онисимович построил двухэтажный, пятистенный, с высоким крыльцом и шатровой крышей. Его сложили из длинных трёхсаженных[16] сосновых брёвен, а щели между ними конопатили каким-то редким болотным мхом, смешанным с паклей, который привезли лопари с совсем уж крайнего севера. Этот красный на цвет мох препятствовал гниению дерева и хорошо держал тепло.

Но главным было то, что горницу Ильин обустроил в неотапливаемой клети, где обычно хранилось зерно и прочий домашний скарб. Клеть была просторная, а два дополнительных оконца давали вполне достаточно света, особенно летом, когда наступали белые ночи. Вопрос с отоплением был решён просто и изящно: одна из стен клети обогревалась печью. Поэтому коротким, но знойным северным летом в горнице было прохладно, а суровой зимой не жарко — в самый раз для собравшихся попировать. Мебель в доме стояла городская, большей частью иноземная: аглицкие пристенные стулья, железные кровати (большая редкость в Архангельске; поморы обычно спали на широких деревянных лавках, днём пряча их под полати), зеркало венецианское в раме красного дерева, а вот сундуки с добром были русские — старинные, расписные.

Стол ломился от еды. Конечно, на нём главенствовала рыба — основной продукт поморов, но присутствовали и борвина из рябчиков, и пироги с грибами и ягодами, и курники с репой, и шанежки, и сочни, и кулебяки… Однако королевой стола была треска — солёная, копчёная, вяленая. Недаром жителей Архангельска исстари прозвали «трескоедами». Треска у поморов считалась самой вкусной и здоровой пищей. Даже сёмга не шла ни в какое сравнение с треской. Сёмга, конечно, очень ценная и вкусная рыба, но она быстро приедалась. Сёмга — «царская рыба» — считалась праздничной закуской, и постоянно ею питаться было нельзя. А треска, как и хлеб, не приедалась ни при каких обстоятельствах, утверждали поморы.

Тем не менее без сёмги не обошлось. Вот только подали её в виде строганины, что самое то под доброе хлебное вино. Длинные бело-розовые ломтики замороженной сёмги брали пучком и макали в соус, состоящий из яблочного уксуса, перца и соли. Его так и называли — «макало».

Хорошую строганину приготовить непросто. Этим делом у Ильиных занимался слуга Овдоким, который в первую очередь исполнял обязанности конюха, а во вторую — был на подхвате для любых дел. На строганину шла только живая, не уснувшая в сетях рыба. Накормить гостя строганиной из снулой рыбы считалось оскорблением. Вынув рыбу из сети, нужно было сильно ударить её головой об лёд, а после того, как сёмга полежит на морозе полчаса, её слегка разминали, взъерошивали и выпрямляли, чтобы потом окончательно заморозить.

Поначалу гости накинулись именно на строганину. Все хорошо знали, что это наипервейшая закуска, под которую можно выпить четверть хлебного вина и не быть пьяным. Мороз к вечеру усилился, поднялся северный ветер, и гости, пока добрались до усадьбы Ильиных, изрядно продрогли, поэтому крепкое вино полилось как вешняя вода. После строганины подали хлёбово — горячую, изрядно наперченную шафрановую ушицу в «солиле» (общей миске); все схватили по румяной шанежке и дружно заработали деревянными ложками. Когда большая миска показала дно, гости дружно выдохнули: «Ух!», отвалились на спинки стульев, — для передыху — и начались разговоры.

Этот момент Алексашка ждал с нетерпением. За стол его не пригласили — не по чину; он скромно присел в уголке и насторожил уши. Гости люди грамотные, бывалые, и Алексашка ждал интересных историй, которые обычно рассказывал Фёдор Лыжин и до которых Ильин-младший, мечтавший поездить по миру, был шибко охоч. Но разговор начал Иван Стукачёв:

— Вчерась выменял у голландского купца четыре штуки[17] алтабаса[18], а затем ему же и продал. Вы бы видели его глаза… — Он хохотнул. — Видать, решил, что я умом тронулся. Наверно, впервые в наших краях. Но купил за милую душу. Сделка, конечно, для меня в убыток, но полновесные гульдены[19], которые он заплатил, я оберну вдвойне.

Все с пониманием покивали и одобрительно зацокали: «Ца-ца-ца…», тем самым удивившись оборотистости Стукачева и поздравив его с торговой удачей.

Купцы-поморы сильно удивляли иноземцев своими странностями. Нередко товар, приобретённый у чужеземного гостя, они тотчас продавали ему же по более низкой цене, но за наличные деньги. Суть таких сделок была предельно проста — русские купцы остро нуждались в наличности, будь то рубли, гульдены или рейхсталеры, которые на внутреннем рынке пользовались большим спросом. Здесь присутствовало одно немаловажное обстоятельство: государство разрешало иноземцам торговать исключительно в Архангельске. Любая торговля в других местах была для них запрещена. Поэтому купец-помор не только покрывал понесённые им убытки, но и получал солидную прибыль, приобретая у соотечественников по дешёвке за иностранные деньги товары русского вывоза.

— Хорошо-то, хорошо, — прогудел своим басищем отец Иоанн. — Да вот небесные знамения неблагоприятны и все на русскую землю восходят. Бают, недавно явились на небеси три звезды — едина больше луны, в нощи восходящей, тако и две други, поменьше, шествие имуще от полунощи на юг. Ина звезда зело велика и светла, яко же описано в книге Григория Секбота, который нарицает её кометой. Когда она являет людям свой лик, их сердца станут свирепы и брани междоусобной быти. Многая радости наполнятся печалями… — Тут он перекрестился и продолжил: — Спаси и сохрани нас, Господи, от бед предстоящих! Я думаю, что комета сия скору кончину знаменаша государя нашега, Фёдора Алексеевича. Слаб он здоровьем… А в царском чертозе он двух братов своих на трон приведёт — Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича.

— Молоды они ещё, — сказал Фёдор Лыжин. — Бояре Милославские не позволят. Знающие люди грят, что сестра евойная, Софья Алексеевна, давно примеряет царский венец. Конешно, девка она видная и грамотная, кумекает по-латыни, польский язык знает, даже стихи пишет. С виду богобоязненная, смиренная, ну дак кто ж не знает, что в тихом болоте черти водятся… — При этих словах иерей с осуждением перекрестился. — Любит она власть, ох, любит. А там и до греха недалеко. Царевичи-то ещё мальцы…

— А нам то что? — зашевелился Демьян Онисимович. — Наше дело торговое, купи-продай. Казну государеву при любом царе наполнять надобно. Уж как они там трон поделят, то не наше дело.

— И то верно, — дружно согласились гости и на том разговоры на время прекратились, потому как подали треску с пылу с жару, запечённую по-поморски в овальной глиняной миске, которая называлась «латка». Духмяная треска с луком и сметаной, которую запивали хмельным мёдом, вызвала у Алексашки обильное слюноотделение, и он, тихо покинув горницу, шмыгнул на поварню.

Там священнодействовала мать Алексашки, которую звали Иринья, и младшая сестра Ховронья. Второй сестры Евдошки, старшей, не было; поди, сидит где-нибудь в углу, читает. Шибко грамотная. Её треской не корми, а дай почитать какую-нибудь книгу. Отец с каждой поездки привозил что-нибудь новенькое, и что характерно, не скупился, хотя книги очень дороги. Евдошка и языки иноземные знает, не меньше, чем Алексашка, и политесу обучена. Девка статная, купцы знакомые норовят сватов заслать, да отец почему-то упёрся — нет, и всё тут. Поди, королевича заморского Евдошке ищет…

Мать с изрядно округлившимся животом ходит по поварне как утка, переваливаясь с боку на бок. Алексашка знал, что ей немало досталось, когда он был совсем маленьким. Ильины жили тогда бедно, перебивались с хлеба на воду, да и то на хлеб иногда денег не хватало, пока отец не стал ходить летом на Варзугу добывать жемчуг. Ему здорово повезло — он нашёл поистине золотое дно. В реке, которая впадала в Варзугу, раковины-жемчужницы даже искать не нужно было; они лежали на песчаном мелководье прямо под ногами, притом жемчуг в основном был крупный, дорогой. Видимо, до этих мест ещё никто не добирался.

Конечно, когда отец взял то, что само шло в руки, ему пришлось забираться поглубже. Чтобы найти раковину-жемчужницу поморы использовали незамысловатое приспособление — «водогляд». Он представлял собой полую берестяную трубу (бурак) с полсажени в длину, которую отец сквозь отверстие в плоту опускал одним концом под воду, а к другому — верхнему — плотно прижимался лицом, разглядывая дно реки. Благодаря «водогляду» можно было хорошо разглядеть все лежащие на дне предметы.

Отец искал тонкие бороздки, которые оставляли ползущие по речному песку жемчужницы. По этим следам он без особого труда находил раковину. Но, прежде чем достать её из воды, отец пристально рассматривал раковину и по известным ему признакам решал, есть ли в ней жемчуг. Если она была небольшой по размеру, с гладкими створками, это означало, что раковина молодая и здоровая, следовательно, жемчуга в ней, скорее всего, нет. Зато в крупной старой раковине с неровными выпуклыми створками вполне могла оказаться заветная жемчужина.

По внешнему виду раковины Демьян Онисимович мог определить не только размеры и форму жемчуга, но даже его цвет — белый, розовый, синеватый или чёрный. Особо ценились крупные белые жемчужины, а самыми дешёвым считался мелкозернистый синеватый жемчуг неправильной формы.

Но одно дело найти раковину-жемчужницу, и совсем другое — исхитриться извлечь её со дна. Отец пользовался раздвоенным на конце шестом, который назывался «рошшэп». Наконечник для шеста он изготовил из костяных заострённых пластин и кованых металлических крючков. Отец наводил на раковину конец шеста и ловким движением прижимал её ко дну. При этом раковина оказывалась зажатой в расщепе, и вытащить её на поверхность уже не представляло особого труда. Оставалось только разломить створки и с помощью ножа достать драгоценное перламутровое зерно. После этого отец укладывал жемчужное зёрнышко за щёку на шесть часов, так как считалось, что от воздействия слюны оно станет прочнее и долго не потускнеет.

Всё это малый Алексашка видел собственными глазами и по мере своих детских силёнок помогал отцу. А мать и Евдошка в это время хлопотали на берегу, где Демьян Онисимович поставил куваксу — лопарский шалаш, крытый корой. Они ловили рыбу в речке и готовили еду. Алексашка ставил петли на зайцев, и очень радовался, когда ему выпадала охотничья удача. Мясо на столе поморов бывало редко, а мать умела готовить зайчатину так, что пальчики оближешь. Тем более что к жаркому из зайца полагался ещё и кисло-сладкий ягодный соус.

Демьян Онисимович промышлял на Варзуге три сезона. А затем с успехом занялся торговыми делами, благо, капитал на жемчуге он скопил вполне приличный, ведь цена поморского жемчуга, который добывался в реках Варзуге, Солзе, Ваймуге, Умбе, Кеми, Коле была более двадцати гульденов за жемчужину, а были и такие экземпляры, которые стоили и все пятьдесят. Да и в Поморье жемчуг пользовался большим спросом. Им украшали не только женские одежды, но и мужские. Широкий воротник из жемчуга, иногда шириной в три пальца, был главным украшением мужского костюма. Шитые жемчугом воротники, кафтаны-охабни, унизанные жемчугом сапоги у мужчин, не были чем-то из ряда вон выходящим. Поморский речной жемчуг получил распространение даже в Москве; он шёл на украшение патриарших риз и царских одеяний.

Ильин не оставил заветное место на Варзуге. Только теперь он нанял артель для добычи жемчуга, а её атаманом поставил верного человека — Фомку, брата Овдокима. Артельщиков Демьян Онисимович не обижал, — платил, не скупясь, вовремя снабжал их съестными припасами и разным барахлишком, — поэтому тайну промысла они хранили свято, тем более что Ильин заставил их поклясться на кресте. Кроме того, у Демьяна Онисимовича было четыре тони[20] и соляной промысел — небольшой, но приносивший солидный доход; соль для рыбаков всегда нужна, да и в домашнем хозяйстве она незаменима.

— Проголодался, поди? — ласково спросила мать.

— А он завсегда голодный, — фыркнула Ховронья.

— Брысь под лавку, крошечка-хаврошечка! — беззлобно откликнулся Алексашка.

— У-у! — замахнулась на него веником Ховронья. — Басурман!

— Хватит вам… — Мать поставила на стол в углу поварни «латку» с запечённой треской и сказала: — А поешь, поешь… Вишь-ко, какой ты у меня большой вымахал.

— Велика фигура, да дура! — сердито сказала Ховронья.

— Ладно тебе, не злись, — примирительно ответил Алексашка. — Я ведь пошутил.

— Сам ты охломон, и шутки твои дурацкие… — Ховронья обиженно надулась.

— Ну прости, сестрёнка, виноват.

— Да ну тебя…

Ховронья занялась шанежками, — как раз тесто подоспело, — а Ильин-младший жадно набросился на треску. Мать готовила её по-особому, с травками, поэтому рыбка была удивительно ароматна, и Алексашка умял довольно-таки большую рыбину быстро — как за себя кинул. А затем, выпив кружку «кёжа», горячего ягодного киселя, отправился на боковую — от сытости начали глаза слипаться…

На следующий день Алексашка поднялся раньше всех — нужно было открывать лавку. Быстро пожевав на поварне, что под руку попалось, он вышел на улицу и направился к берегу Двины, где находилось торговое заведение Ильиных. Отец очень удачно выбрал место для лавки — посреди ярмарочного торга. Доходное место обошлось ему в немалую копеечку, но оно стоило того. Ярмарочная торговля в Архангельске проходила непосредственно на берегу реки, а также на пристани, плотах, а иногда и прямо на судах. Архангельская ярмарка длилась обычно три месяца — с июня до сентября. Осенью торговый бум спадал.

Рынком служила площадь возле пристани. В период навигации вся Двина у города была сплошь заставлена судами разных величин и наименований: поморскими раньшинами, шняками, соймами, двинскими ускоями и паусками, шитиками, холмогорскими карбасами, пинежскими обласами, лодками-осиновками, еловками… А ещё были суда иноземные — аглицкие, голландские, швенские, гамбургские, бременские, датские.

Поморы везли рыбу с дальних берегов и грузились хлебом, солью, лесом. Иноземные суда увозили в Европу сало, мясо, масло, лен, пеньку, коноплю, хлеб, кожи, поташ, смолу, ворвань, мёд, воск, рыбу, рыбий клей, свиную щетину… А уж за пушнину, особенно за шкурки «царя мехов» — соболя, европейские купцы едва не дрались.

Россия не имела своего морского флота, поэтому почти вся внешняя торговля в северных морях находилась в руках иностранцев и осуществлялась на их судах. Европейские купцы привозили изделия из золота и серебра, посуду, галантерею, москательные и аптекарские товары, вина, пряности (особенно перец разных сортов), изюм, инжир, лимоны, чай, сахар, шерстяные и шёлковые ткани, писчую бумагу, краски, белила, иголки, булавки…

Добрая половина архангельского люда находило работу на рынке. Даже бабы — по местному «жонки» — были заняты выгодной подённой работой. Часть их занималась промывкою на плотах крепко просоленной трески, а часть расселась у наскоро сбитых столиков и прилавков с ходовым товаром: шерстяными чулками, перчатками и рукавицами, сапогами, овчинными полушубками, ситцем, носильным платьем в виде готовых красных рубах… Торговали они и самодельными компасами — «матками», как называли их поморы. Много продавалось разной деревянной посуды, попадались и книги, стоившие очень дорого; на них спрос был большой, но только не каждому они были по карману.

Время близилось к весне, и рынок ожил, проснулся от зимней спячки, благо солнышко начало пригревать прямо с утра. Люд возле прилавков толкался разный: и рослые поморы-кемляне, и сумляне, раздобревшие на треске и чистой, не тяжёлой работе, и робкие с виду жители Терского берега… Застенчивый коренастый лопарь — саам — пытался скостить копеечку с какого-то товара, но разбитная торговка с таким напором трещала языком, что он махнул рукой и отсыпал ей денег столько, сколько она просила.

Шенкурский мужичок — «ваган кособрюхий водохлеб» — покупал «матку». Торговаться он не стал; назвал свою цену, как отрезал. Видимо, хорошо знал, сколько стоит самодельный компас. Торговка повздыхала с сожалением, но уступила. Востроглазый Алексашка различал среди поморов мезенцев, прозванных сажоедами и чернотропами, подвинских жителей — с виду угрюмых, а на самом деле ласковых, но хитрых, пронырливых и острых на язык, татар, которые испокон веков держали в Архангельске торговлю бакалейными товарами и сладостями…

Работа в отцовской лавке, пусть и время от времени, приучила его разбираться в людях. Торговое дело не любит лентяев и олухов. Покупатель не должен уйти из лавки с пустыми руками, а значит, нужно видеть его насквозь и уметь найти слабинку, чтобы воспользоваться ею к собственной выгоде. Отец натаскивал Алексашку как щенка, чтобы вырастить себе замену. Он обучил его не только грамоте и счёту, но и языкам. А иначе как общаться с иноземными купцами? От толмачей в делах торговых проку мало, нужно самолично обговаривать сделку. Только так можно получить наибольшую выгоду.

Проходя мимо торгового ряда, где продавалась всякая всячина, он услышал интересный разговор, который заставил его остановиться и подойти к лотку с разной дребеденью. Большей частью там были женские принадлежности — гребешки, иглы, напёрстки, вязальные спицы, дешёвые серьги и перстеньки, — и торговка поначалу с удивлением воззрилась на молодого человека, который делал вид, что приценивается, но потом решила, что тот просто убивает время гляделками, и насторожила уши, дабы выслушать то, о чём трещала её соседка.

— …Слыхала, как вчерась оконфузились Тюрдеевы? Сына своего, Сенку, женили, дак лошади в свадебном поезде просто взбесились, на дыбы начали становиться, стали ржать, как ошалелые, пеной изошли. Их понукают идтить вперёд, кнутами стегают, а оные — ни в какую.

— Почто так? — спросила её товарка.

— Хе… — осклабилась торговка. — Сенка Тюрдеев много кому сала за шкуру залил, ещё тот разбойник, вот ему и устроили веселье. Кто-то разложил куски медвежьего мяса на пути свадебного поезда. А известно, что лошадь боится медвежатины до ужаса, на нюх не переносит. Испортили молодых… Почти все поезжане — свадебные гости — потерялись, и свадьба пошла насмарку. Расходы какие…

— И как таперича?

— Надобно отпускать свадьбу от дурного глаза. Тюрдеевы сильного колдуна гдей-то сыскали. Грят, тока ему под силу исправить положение.

Алексашка мстительно ухмыльнулся; поделом Сенке! Это был его давний соперник. Он дрался с ним начиная с того времени, как крепко встал на ноги. И нужно сказать, много лет Сенка брал верх, так как был старше. И только последние два-три года Алексашка начал отдавать долги. Сенка был коренастым, сильным, но не очень увёртливым, в отличие от Алексашки, чем тот и пользовался.

Он сбивал Сенку с ног разными коварными приёмами, забегал то справа, то слева, и когда тот совсем терял голову и начинал слепо размахивать кулаками (нужно отметить, весьма увесистыми), как мельница крыльями, мутузил его до красной юшки. Потом, конечно, они мирились (всё ж не кровные враги), но только до следующего раза, — Сенка, упрямый, как бык, никак не мог поверить, что хлипкий с виду Алексашка Ильин, над которым он всегда брал верх, сильнее его. Просто, Сенке никогда не доводилось видеть Алексашку обнажённым. Ильин-младший был высок, худощав, но мускулист; казалось, что всё его тело перевито корабельными канатами. А уж в проворстве с ним мало кто мог тягаться.

— Подай копеечку, милостивец… — послышалось рядом.

Алексашка, заслушавшись, не заметил, как рядом появилась старушка, сморщенная как сухой гриб. Она была не очень похожа на попрошайку — сухонькая, в чистой, хоть и рваной одежонке, и взгляд светлый, пристальный, будто старушка что-то прочитала на лице Ильина-младшего. Алексашка пошарил в кошельке, но копейки не нашёл, пришлось отдать алтын[21].

— Храни тебя Господь, — поблагодарила нищенка и продолжила, доставая откуда-то из своих одежд нательную латунную иконку с изображением святого Николая Чудотворца: — Возьми, люб ты мне. Будешь держать Николу на груди, все беды пройдут мимо тебя. А ждёт тебя вскорости дорога дальняя и многие опасности.

Алексашка машинально взял иконку, посмотрел на её обратную сторону, и с трудом разобрал слова из молитвы святому Николаю: «Помози мне, грешному и унылому, в настоящем житии…» Он поднял глаза — и в удивлении захлопал веками: старушка исчезла. Куда она могла деваться за столь короткое время, когда на рыночной площади людей можно было сосчитать на пальцах? Всё ещё в полном недоумении Алексашка пошёл дальше, грея в руках образок.

«Чудно», — думал он в большом смятении. Святой Никола был для поморов Морским богом. В каждом поморском жилище икона Николая Угодника занимала самое почётное место. Что и не удивительно: Николу все считали скорым помощником. Когда молишься Богоматери и разным святым, они твою молитву сначала понесут Богу, и уже от Него ты получишь милость. (Если, конечно, заслужил.) А вот Николе милость вперёд дана. Так что, если дело срочное, особенно во время шторма, когда карбас носит по волнам, как щепку, лучше просить милости у святого Николая Чудотворца, заступника всех мореплавателей и рыбаков. Тем не менее исцелитель и освободитель Никола Угодник был сильно обидчив и даже мстителен, будто какой-нибудь языческий бог. Поэтому его лучше не злить.

Добравшись до своей лавки, Алексашка немного поразмыслил и решил не искушать судьбу. От иконки нельзя было отказаться: вдруг Никола обидится? Он нашёл среди разного барахла прочную швенскую цепочку, прицепил к ней иконку и повесил себе на шею. После этого ему вдруг сильно полегчало, он повеселел, а тут и первый покупатель явился, и Алексашка занялся привычным делом — втюхивать лопарю за два алтына то, что стоило не более трёх копеек.

Удивительно прекрасное место! — с восхищением думал Кульчицкий, наслаждаясь великолепными видами природы и поджаривая на угольях ароматные колбаски люля-кебаба. Фарш для него обычно готовился с мёдом и оливковым маслом, но Юрек добавлял к мясу молодого барашка, порезанному на мелкие кусочки, ещё перец и кое-какие травки по рецепту своей родины. Маврокордато, большой гурман, однажды попробовав произведение Юрека, теперь доверял готовить люля-кебаб только ему, а не своему повару-валаху, чем вызывал зависть последнего.

Одетая в зелень берегов, река Кягытхане в том месте, где расположилось семейство Маврокордато, текла меж зелёных полей и холмов вольно и неспешно, блистая как хорошо полированный клинок дамасской стали. Многочисленные каики, казалось, не плыли, а парили над речной гладью и прятались в древесных ветвях, низко свисавших над водой. На зелёных лужайках в толпе праздных жителей Истанбула играли музыканты — валахи и болгары, цветочницы предлагали свои прелестные букеты, конные патрули, следящие за порядком, то появлялись на холмах, то исчезали, а солнце подёрнула лёгкая дымка, и полуденная жара уступила место приятной прохладе, которую принёс лёгкий ветерок.

Знатные османские семьи разбили в долине множество палаток; по ночам они освещались тысячами свечей, масляных ламп и светильников, и с холмов долина реки напоминала звёздное небо. Кроме палаток, разбитых на берегах реки Кягытхане, торговцы обустроили множество лавок, где можно было купить, кроме еды и питья, большое количество всякой всячины. Каждый день клоуны, жонглёры, кукольные театры, шпагоглотатели и дрессировщики медведей, обезьян, ослов и собак давали свои представления, зарабатывая на этом хорошие деньги. За порядком наблюдали четыре орты[22] янычар, но большинство из них праздно проводили время и купались в Кягытхане.

Конечно, так развлекались исключительно мужчины. Женщин, в том числе и обитательниц гарема, тоже вывозили на природу в Сладкие Воды, но место, где они отдыхали, занавешивалось тканью. Янычары охраняли его внешние границы, а внутри за порядок отвечали чёрные евнухи. Здесь женщины могли освежиться в реке, поиграть на лужайке, даже полазить по деревьям и выкурить кальян.

Женщины семейства Маврокордато не были исключением; более свободные нравы православных не должны были смущать правоверных. Поэтому слуги огородили для них небольшой участок кольями и прицепили занавеси. Однако гречанок это не смущало, скорее, наоборот, — в закрытом от посторонних глаз пространстве они чувствовали себя гораздо свободней, нежели женщины-мусульманки, преспокойно пили отменное вино Мореи[23], своей родины, и веселились как дети.

Впрочем, и сам Александр отдавал должное прекрасному вину из острова Крит, которое было наиболее дорогим из всех вин Греции; он мог себе это позволить. Маврокордато принадлежал к элите Османского государства, и по богатству мог сравниться даже со знаменитым соотечественником Михаилом Кантакузеном — Шайтан-оглу, как прозвали его турки, который получил от султана монополию на торговлю пушниной с Русским государством, зарабатывая по шестьдесят тысяч дукатов[24] в год.

Истанбул в части населения напоминал лоскутное одеяло. Здесь проживало столько разного народа, что не перечесть. Самой значительной группой были греки — выходцы из Мореи, с островов Эгейского моря и Малой Азии. Греки Константинополя (столицу Османской империи они именовали только так, и не иначе) играли важную роль в торговле, рыболовстве и мореходстве, занимали прочные позиции в ремесленном производстве. Большинство питейных заведений принадлежало грекам.

Значительную часть города занимали кварталы армян. Они составляли вторую по численности общину нетурецкого населения столицы. После превращения Истанбула в крупный перевалочный пункт армяне стали активно участвовать в международной торговле в качестве посредников. Со временем они заняли важное место в банковском деле. Весьма заметную роль играли армяне и в ремесленном производстве Истанбула.

Третье место принадлежало евреям. Вначале они занимали десяток кварталов у Золотого Рога, а затем стали селиться в ряде других районов старого города. Появились еврейские кварталы и на северном берегу бухты. Евреи традиционно участвовали в посреднических операциях международной торговли, играли важную роль в банковском деле.

Кроме того, в Истанбуле было немало арабов, преимущественно выходцев из Египта и Сирии, здесь жили албанцы, в большинстве своём мусульмане, сербы, валахи, грузины, абхазцы, персы, цыгане… В столице Османской империи можно было встретить представителей практически всех народов Средиземноморья и Ближнего Востока. Ещё более пёстрой картину турецкой столицы делала колония европейцев — итальянцев, французов, голландцев и англичан, занимавшихся торговлей, врачебной или аптекарской практикой. В Истанбуле их обычно именовали «франками», объединяя под этим названием выходцев из разных стран Западной Европы.

Кроме постоянных жителей Истанбула, которые не были турками, в нём постоянно присутствовало большое количество приезжих иноземцев, в основном негоциантов. И как раз один из них удостоился чести отдохнуть вместе с уважаемым семейством Маврокордато на берегу Кягытхане.

Это был торговый представитель австрийской «Восточной Торговой Компании» из Белграда. Звали его Младен Анастасиевич. Он происходил из богатой сербской семьи, был молод, в Истанбул приехал впервые, турецкий язык знал неважно, и Кульчицкому временами приходилось выступать не только в роли повара, но и в качестве переводчика. Особенно когда дело касалось торговых вопросов.

— …Удивительно вкусно! — восхищался Младен Анастасиевич горячим люля-кебабом, который Юрек подал на большом керамическом блюде, устеленном виноградными листьями; в качестве соуса Кульчицкий поставил пиалу со сгущённым гранатовым соком. — Непременно попрошу у вас рецепт! Надеюсь, это не тайна?

— От хорошего человека, тем более — единоверца, у меня нет тайн, — вежливо отвечал Маврокордато.

Юрек едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Кульчицкий уже достаточно хорошо изучил Александра Маврокордато, поэтому знал, что тот даже на исповеди врёт. Конечно, в этом был свой резон; никто не мог дать гарантию, что священник не нарушит тайну исповеди и не передаст слова Маврокордато его соперникам на торговом поприще, а ещё хуже — тайной службе султана. Такие случаи были редкими, но всё же…

— Чем занимается ваша «Восточная Торговая Компания» и кто её основатель? — спросил Маврокордато.

— О-о, наш основатель и руководитель, Иоганн Иоахим Бехер, — великий человек! — с воодушевлением воскликнул серб. — Он алхимик, лекарь и математик, а также торговый советник императора Священной римской империи Леопольда I. Господин Бехер построил в Вене школу императорских искусств и ремёсел со стеклодувной мастерской и химической лабораторией, реформировал программу школьного образования, он основал «Восточную Торговую Компанию». А компания в свою очередь организовала ряд мануфактур, которые вырабатывают шёлковые нитки, чулки, ленты, шёлковые и шерстяные ткани, льняные полотна, бархат, обувь, зеркала. Компания весьма прибыльная, она наполовину государственная, наполовину частная… — Тут Младен Анастасиевич гордо выпрямился и сообщил не без некоторой помпы: — Я тоже являюсь одним из её акционеров.

— Ткани, говорите? Очень интересно… — Грек задумчиво потёр переносицу. — И насколько я знаю, с Константинополем вы пока не имеете торговых отношений…

— Увы, — сокрушённо развёл руками серб. — Слишком много поставлено для нас препятствий Высокой Портой[25]. Это печально. Выручайте, уважаемый господин Маврокордато. Хорошие люди рекомендовали мне обратиться именно к вам по этому вопросу.

Грек снисходительно улыбнулся.

— Они не ошиблись. Вы на верном пути, господин Анастасиевич, — сказал он доверительным тоном. — Всё будет хорошо. Совместными усилиями мы сметём любые преграды перед «Восточной Торговой Компанией»! У меня есть добрые друзья в диване повелителя правоверных. За хорошую мзду они откроют для вашей компании рынки Османской империи, и вам останется только считать солидную прибыль. Да вы кушайте, кушайте! Люля-кебаб быстро стынет…

«Ох и обдерёт же мой господин этого серба — как медведь липку! — весело подумал Юрек, с трудом сохраняя невозмутимый вид. — Ему палец в рот не клади, по локоть руку отхватит. За мзду заговорил… Половину точно себе оставит. Купцы… они такие».

Следующий день Кульчицкий провёл в компании Младена Анастасиевича. Маврокордато отправился улаживать проблемы «Восточной Торговой Компании», а сербскому купцу, пока суд да дело, посоветовал посетить хамам, турецкую баню, излюбленное место отдыха и развлечений жителей Истанбула.

Хамамов в столице Османской империи было много — и роскошных, и не очень; одни имели многочисленную клиентуру, а другие посещали только избранные. Некоторые хамамы предназначались исключительно для христиан и иудеев, в другие ходили только мусульмане, третьи открывали свои двери (в разные дни недели) и перед правоверными, и перед неверными. Точно так же существовали мужские и женские дни для посещения бани.

В хамамах происходили встречи друзей по предварительной договорённости или случайно, в них завязывались новые знакомства. Некоторые бани пользовались сомнительной репутацией пристанищ разврата (и это несмотря на неусыпный надзор над ними мухтасиба, исполнявшего обязанности главного смотрящего по поддержанию нравственности в общественных местах). Иногда случалось, что пьяницы и вообще лица, потерявшие стыд и совесть, даже взламывали двери хамамов, когда там мылись женщины. Но такие скандалы были чрезвычайно редкими и происходили только в банях, о которых ходила дурная молва.

В Белграде тоже имелись хамамы, так что серб имел представление, что это такое, но Юрек ради шутки повёл Младена Анастасиевича в баню, где теллахом (парильщиком) служил чистый зверь — богатырского роста детина с ладонями-клещами. Баня была из дорогих, где обычно мылись богатые греки-фанариоты. Она состояла из нескольких помещений. В первом зале центральное место занимал фонтан в виде нескольких раковин, укреплённых на вертикальной мраморной плите. Вода лилась из верхней чаши в раковины и стекала вниз водопадами. Вдоль стен и вокруг фонтанов стояли диваны, покрытые подушками, на которых посетитель мог посидеть и покурить, пока гаммаджи (банщик) не позовёт его раздеваться.

Одежду сербского купца и Юрека (увы, ему пришлось идти за своим подопечным в самое пекло) тщательно увязали в две шали и оставили в специальных нишах в стене до их возвращения. Затем пришёл теллах с фартуками и салфетками (Юрек при виде его богатырской фигуры вздрогнул и инстинктивно сжался; ему уже доводилось бывать в лапищах этого парильщика). Фартуки он надел клиентам на бёдра, а салфетками обвязал им головы — чтобы жар не достал до самого мозга.

Парильщик, поначалу весьма обходительный и вежливый, повёл серба и Юрека в другое помещение, с более высокой температурой. А когда их тела хорошо разогрелись, завёл в третий зал. В хамаме (можно назвать его греческим) это последнее помещение было устроено очень изящно; его украшали красивые каменные колонны, а пол устилали мраморные плиты, которые были такими горячими, что Младену Анастасиевичу и Юреку пришлось надеть кандуры — деревянные башмаки.

В этом зале находились мраморные бассейны с бронзовыми кранами для горячей и холодной воды, а в центре — возвышение, прикрытое сверху круглой мраморной плитой. Любознательный Кульчицкий в своё время разузнал, что этот хамам отапливался подземной печью, из которой горячий воздух проходил под мраморными плитами пола и по трубам в стенах. Таким же образом нагревалась и вода, поступавшая в залы.

Пар в помещении был таким горячим, что вскоре с Анастасиевича и Юрека пот полился в три ручья. Наблюдавший за ними теллах свирепо ухмыльнулся и подошёл сначала к Юреку, но тот шарахнулся от него и указал на сербского купца. Парильщик поднял Младена Анастасиевича на руки как ребёнка и уложил серба на возвышение с круглой мраморной плитой в центре зала. А затем, надев жёсткие перчатки из шёлка-сырца, начал скрести его вдоль и поперёк. Он крутил и вертел сербского купца во все стороны с таким ожесточением, будто решил не оставить в целости ни единого сустава. В конечном итоге теллах вошёл в такой раж, что поднял Младена Анастасиевича с помоста за ноги, ловко перевернул в воздухе, бросил его ничком на горячий мрамор и вскочил ему на спину.

— Спа-си-те… — простонал несчастный серб. — Умираю…

Юрек мысленно ему посочувствовал. Но он точно знал, что ничего худого с его подопечным не случится. Звероподобный теллах хорошо знал своё дело; он массировал ногами позвонки серба аккуратно, не особо нажимая, и Кульчицкому было известно из собственного опыта, что после такой процедуры человек чувствует себя словно заново родившимся.

Разделавшись с Анастасиевичем, который мало что соображал после банных процедур, парильщик подошёл к Юреку.

— Нет! — резко сказал Кульчицкий. — Я всего лишь сопровождаю господина.

Теллах что-то промычал себе под нос — наверное, сожалел, что ему не пришлось пересчитать все кости Юрека, и на этом банный день для Кульчицкого закончился (к большой его радости). Оставалось позаботиться о сербском купце, чтобы тот полностью пришёл в себя, смыть пот, окунувшись в бассейн с холодной водой, потому что от жара начала голова раскалываться, и посмаковать чашкой-другой ароматного кофе — в этом хамаме он был просто великолепным…

Свой кофе Юрек всё-таки выпил, чего нельзя было сказать про Младена Анастасиевича. Поначалу серб наотрез отказался покейфовать, но затем всё же согласился с предложением Кульчицкого.

— Какая гадость! — с чувством сказал серб и отставил чашку с очень крепким и чёрным, как дёготь, напитком. — Никак не могу привыкнуть…

А немного погодя он вкрадчиво спросил:

— Нет ли в Истанбуле заведения, где можно отведать… м-м… доброго вина?

Сербский купец ощущал после бани необыкновенную лёгкость, которая почему-то сопровождалась желанием выпить чего-нибудь покрепче и поприятней, нежели горький кофе, пусть даже не сладкой мальвазии, а обычной сливовой или виноградной ракии.

— Чего проще! — с воодушевлением воскликнул Юрек.

Кульчицкому самому не хотелось возвращаться домой, ведь было рано, всего третий час пополудни. К тому же он давно намеревался побывать в Галате, чтобы проведать находившиеся там питейные заведения. В этом припортовом районе было много простого люда, и жизнь не текла размеренно и сонно, как в Фанаре, где проживала большая часть богатой греческой общины столицы османов и где находился дом Маврокордато.

Галата считалась городом приезжих «франкских» купцов — то есть французов, англичан, голландцев, венецианцев, генуэзцев и прочая. Обычно к её пристаням причаливали торговые суда европейцев. В Галате было много лавок и разных мастерских: по конопачению корпусов судов, по ремонту снастей и парусов, по изготовлению такелажа. Там же находились большие провиантские склады, но главное — таверны (они назывались «мейхана», в отличие от кофеен, где подавали только кахву), куда приходили отдохнуть и развлечься матросы, ремесленники и жители Истанбула, которых не касался запрет на употребление спиртных напитков. (Впрочем, таверны посещали и правоверные, падкие на соблазны.)

Знаменитый турецкий путешественник Эвлия Челеби, который сам был ещё тот ходок по злачным местам (хотя и пытался это скрыть), знал эти места досконально. В одной из своих книг он написал: «На самом берегу моря стоят, тесно прижавшись друг к другу, около двухсот публичных домов и таверн. В каждом из них от пятисот до шестисот негодяев проводят своё время в удовольствиях, вместе с музыкантами и певцами устраивая такой шум, какой не описать ни на одном из языков…» Свои наблюдения он резюмировал поразительно точной формулировкой: «Сказать Галата — это всё равно, что сказать таверны. И да простит нас Аллах!»

Юрек понятия не имел, кто такой Эвлия Челеби; он вообще не знал, что такой человек существует, тем не менее с мнением знаменитого путешественника был согласен заочно. Галата считалась гнездом всевозможнейших пороков, на которые закрывали глаза не только местные жители, большей частью греки и евреи, имевшие хороший гешефт с человеческих страстей, но даже главный мухтасиб Истанбула. А всё потому, что публичные дома и питейные заведения приносили в казну очень большой доход. Кто же режет курицу, которая несёт золотые яйца…

Галата простиралась к северу от Золотого Рога. Она была окружена древней крепостной стеной и большей частью населена греками, которым принадлежат многие гостиницы, таверны и караван-сараи. Именно здесь обычно останавливались «франки», то есть, европейские христиане. Галата сохраняла репутацию «города неверных», и турки в ней селились в очень малом числе. Зато там, кроме греков, проживало множество армян и евреев, с их церквями и синагогами.

Выше Галаты, сразу за её крепостной стеной, простирались фруктовые сады и виноградники пригорода, который назывался Пера. Великолепное положение пригорода — на холме, с которого открывается захватывающий вид на Босфор и на столицу османов, привлекало иностранцев, и они прочно обосновались в Пера. Здесь было много резиденций иностранных послов, православных и католических храмов, и «франки», а также представители национальных меньшинств, находились в Пера ещё дальше от контактов с турками, чем в Галате; здесь они чувствовали себя как на родине.

В Пера тоже имелись таверны, но в них всё было чересчур чинно и благородно, поэтому Юрек потащил серба в Галату. Младен Анастасиевич производил впечатление человека простого, свойского, и Кульчицкий не ошибся в своей оценке. Они остановили свой выбор на мейхане грека, которого звали Лука. Юреку уже приходилось здесь бывать, и он точно знал, что и вино, и еда в таверне Луки отменного качества.

Младен Анастасиевич сделал заказ с размахом — словно на большую компанию. Ему подали целого барашка, запечённого на вертеле, греческий солёный сыр фета, пироги с мясной начинкой и много зелени. Что касается спиртного, то серб категорически потребовал, чтобы ему принесли виноградную ракию, да покрепче, хотя Лука, быстро смекнув, что клиент при больших деньгах, предлагал на выбор много дорогих вин, которые не водились даже в винном погребе семьи Маврокордато.

По правде говоря, и Юрек был не против ракии. Его казацкое прошлое требовало чего-то более серьёзного, нежели сладкие напитки, тем более, под такую отменную закуску. Они выпили, и Младен Анастасиевич вгрызся в барашка с таким азартом, что Юрек поторопился последовать его примеру из опасения оказаться перед грудой костей, так и не попробовав мяса.

Насытившись, купец звучно отрыгнул и с удовлетворением откинулся на спинку скамьи. Он внимательно посмотрел на Юрека, а затем вдруг спросил:

— Это правда, что ты знаешь много языков?

— Как Бог свят, — ответил Юрек.

— И какие именно?

Кульчицкий перечислил.

— Впечатляет… — с уважением сказал Младен Анастасиевич.

Какое-то время он молчал, что-то обдумывая, а затем задумчиво сказал:

— Тебя зовут Франц… Или Францишек? Впрочем, можешь не отвечать. Уверен, это не твоё имя. Мне приходилось иметь дело с русскими купцами, и мне почему-то кажется, что ты — русский. Не так ли?

Юрек немного поколебался, но врать такому приятному господину было нехорошо, и он ответил:

— Так, пан Младен. Я происхожу из шляхетского русского рода.

— Ах, как здорово! — почему-то обрадовался серб. — И последний вопрос: вере православной не изменил?

— Как можно?!

Младен Анастасиевич схватил посеребрённые чарки, наполнил их ракией и торжественно произнёс:

— Предлагаю выпить за нашу православную веру! Истинную веру!

Это было сказано чересчур громко, и Юрек невольно втянул голову в плечи; а ну как рядом сидит шпион субаши? Тогда греха не оберёшься, можно и головы лишиться. Но делать было нечего; он выпил свою чарку и поторопился закусить сыром, потому что ракия была такой крепкой, что дух вышибала…

Они просидели в таверне до темноты. Сербский купец заказал ещё еды и ракии, и в конечном итоге так наклюкался, что его потянуло на приключения, и он потребовал, чтобы Юрек отвёл его в публичный дом. Но тут уже коса нашла на камень. Кульчицкому хорошо были известны нравы Галаты, и он совершенно не сомневался, что падшие женщины выпотрошат кошелёк Младена Анастасиевича как портовые засольщики чрево большой рыбины. Поэтому Юрек, который отвечал за безопасность купца, подхватил его под руку и потащил в Фанар, в усадьбу Александра Маврокордато, где сербу предоставили гостевую комнату, хотя тот и упирался, грозя ему разными неприятностями.

А утром следующего дня Кульчицкому уже было не до серба, потому что его присутствие требовалось в лавке Маврокордато, находившейся в Крытом рынке, который назывался Сандаловым бедестаном, или Капалы Чарши. Пришла партия дорогих генуэзских тканей, и Юрек должен был уладить кое-какие вопросы с купцом-франком, которому принадлежал товар. Он и думать забыл о Младене Анастасиевиче, тем более что серб и его господин должны были встретиться с чиновником дивана, где в качестве толмача выступал особо доверенный представитель семьи Маврокордато, вхожий в высокие придворные сферы.

Бедестаны представляли собой крытые торговые ряды, состоящие из десятков лавочек и мастерских и заключённые внутри огромного каменного здания. Капалы Чарши возник в том месте, где прежде существовал большой византийский рынок. Сандаловый бедестан приказал заложить султан Мехмед II Завоеватель. В результате было построено сооружение со стенами в полтора метра толщиной, в каждой стене имелись ворота, а крыша бедестана представляла собой пятнадцать куполов. Спустя какое-то время вокруг Капалы Чарши стали появляться целые улицы, собравшие под своей крышей ремесленников одной профессии и торговцев каким-то одним видом товара. Эти улицы получали и соответствующие названия: улица Ювелиров, улица Суконщиков, улица Зеркальщиков, улица Продавцов меха и тому подобное.

Вместе с торговыми улицами на Капалы Чарши стали сооружаться и многочисленные караван-сараи, появились мечети, школы, хамамы, фонтаны и колодцы, здесь даже имелось кладбище.

Сандаловый бедестан был настоящим каменным лабиринтом в чисто византийском стиле. Здесь можно было не только что-то купить, но и укрыться от дневного зноя, выпить чашечку кофе возле фонтана, побеседовать с приятелем и выкурить кальян. В огромных галереях с округлыми и стрельчатыми сводами, с резными балками и колоннадами хранились самые разнообразные товары. Прекрасные женские наряды, кашемировые шали, ковры, мебель, инкрустированная золотом, серебром и перламутром, ювелирные изделия, но больше всего оружия, собранного со всего мира.

Золотые и серебряные сокровища грудами лежали на прилавках. Драгоценная парча, не говоря уже о златотканых материях, атласе, бархате, камке, плюше, разнообразной пёстрой тафте и шерстяных тканях, услаждали взор модниц. Бесценные щиты, стальные мечи разнообразных форм, кинжалы с драгоценными каменьями, вправленными в рукояти, шлемы с золотой чеканкой, превосходные луки… Разве может не затрепетать от восхищения сердце воина при виде таких превосходных орудий его опасного ремесла?

Драгоценные камни, крупные жемчужины, изумруды и рубины величиной с голубиное яйцо, алмазные перстни и ещё много невиданных и редкостных вещей, которых в мире не найдёшь, а здесь их было полным-полно, и продавались они во множестве и изобилии. О чём бы ни помыслил человек, чего бы ни пожелало его сердце, он всё это найдёт в Капалы Чарши. Но даже если он зашёл в бедестан просто отдохнуть, без покупки ему не уйти. Ушлые торговцы всё равно уговорят его приобрести какую-нибудь совершенно ненужную безделушку, чтобы потом, покинув Капалы Чарши, он долго разглядывал её и потрясённо думал: «На кой чёрт она мне нужна?!»

Лавка Александра Маврокордато торговала тканями. Она находилась в самом престижном месте Сандалового бедестана — под двумя арками византийской эпохи. Купол с цветными оконцами создавал феерическое освещение, и ткани, разложенные на прилавках и развешанные по стенам, манили покупателей своей таинственной красотой, которую нельзя было заметить при обычном дневном освещении. Благодаря этому торговля в лавке грека-фанариота шла бойко, и главным было вовремя заказать необходимый товар, чем и занимался Юрий Кульчицкий.

Он провозился в лавке до вечера — больно купец попался несговорчивый. Обычно оптовыми поставщиками тканей занимался сам хозяин, но в этот день он решал более важные вопросы; всё-таки белградская «Восточная Торговая Компания», которая имела филиалы по всей Европе, была чересчур дорогой и сладкой изюминкой, чтобы упустить её и не завязать торговые отношения. Поэтому Юрек старался не ударить в грязь лицом и в конечном итоге сладил дело с большой выгодой для Маврокордато. Довольный собой, он зашёл в дом и поднялся по крутой лестнице в свою комнату, которая находилась в башенке.

Дом Александра Маврокордато был трёхэтажным, с зелёным двориком, в котором журчал фонтан, и выходил он на две улицы, которые образовали острый угол. Круглая башенка, где жил Юрек, находилась как раз на углу, и со своих окон он мог наблюдать жизнь Фанара во всём её многообразии.

Греческий квартал был богатым, дома большей частью строили двух и трёхэтажными, но улочки в нём были узкие, крутые, зато вымощенные брусчаткой в отличие от многих других улиц Истанбула, по которым в сезон дождей приходилось брести в грязи по щиколотки. По вечерам фанариоты со средним достатком собирались в тавернах (богатые и знатные греки считали времяпрепровождение в мейхане ниже своего достоинства), и тогда Юрек, сидя у открытого окна, наслаждался греческой музыкой, которая была так похожа на мелодии его родины.

Он опоздал к ужину, а идти на поварню к вредному старикашке-повару, которого звали Коста, чтобы выпросить хотя бы чёрствую лепёшку, ему не хотелось, и Юрек упал на кровать, не раздеваясь, дабы переждать, пока перестанут завывать муэдзины; засыпать под их вопли он так и не приспособился. Мысли вяло и бестолково ворочались в голове, и только одна обрела ясность и законченность: уж не нажаловался ли на него сербский купец хозяину за вчерашнее? Ведь Александр Маврокордато наказал ему исполнять все прихоти Младена Анастасиевича.

Юрек не сильно опасался, что его подвергнут какому-нибудь серьёзному наказанию, — с некоторых пор он начал считать себя незаменимым — но ему не хотелось терять доверие господина. Что ни говори, а его жизнь, пусть и подневольная, всё-таки сильно отличалась от судьбы несчастных, которых угораздило попасть в качестве гребцов на каторгу — военные галеры османского флота. С ними обращались как со скотом, и выживали в таких нечеловеческих условиях только сильные духом и крепкие телом. Или очень счастливые — те, кого выкупили или кому удалось бежать.

Неожиданно раздался стук в дверь, и в комнату вошла служанка, довольно миловидная девушка по имени Зенобия. Юрек давно положил на неё глаз, но она была чересчур стеснительной, да и заводить шашни с невольниками в греческих семьях Фанара считалось непозволительным, хотя девушка явно относилась к нему с большой симпатией.

— Вас приглашает господин… — Зенобия почему-то смутилась и низко опустила голову.

— Зачем?

— Не знаю…

На душе вдруг стало тревожно и муторно; Юрек нахмурился и спустился в обширную гостиную, обставленную превосходной мебелью в византийском стиле. Там был накрыт стол, за которым сидели сам Маврокордато, его родственник, который занимался составлением договоров и купчих, и Младен Анастасиевич. По их раскрасневшимся лицам было видно, что они вполне довольны переговорами, которые не грех спрыснуть добрым вином; похоже, и сам Маврокордато и его гости уже употребили его в изрядном количестве.

— А скажи мне, — обратился к Юреку грек, — тебе хотелось бы получить вольную?

Юрек заледенел. К чему эти слова?! Разве не ясно, что любой раб стремиться на волю как птица, заключённая в клетку? Впрочем, были и такие среди пленных, которые предпочитали служить доброму господину до конца своих дней, при этом считая, что им выпала необыкновенная удача. В особенности это относилось к пахолкам[26], прежде находившимся в услужении богатых польских шляхтичей, которые не считали их за людей и относились к ним как к рабочему скоту.

— Господин шутит… — сдержанно ответил Кульчицкий.

— Ни в коей мере. Просто хочу знать, как тебе живётся и работается у меня.

— Я всем доволен и очень вам благодарен за вашу доброту… — Юреку казалось, что где-то внутри у него натянута струна, которая вот-вот лопнет.

— Хороший ответ. Не так ли? — Маврокордато весело улыбнулся и посмотрел на сербского купца. — Уверен, он стоит тех денег, что вы за него готовы заплатить. Умён и оборотист. Он вам здорово пригодится.

Младен Анастасиевич, как показалось Юреку, облегчённо вздохнул и кивнул головой, соглашаясь с греком.

Кульчицкий всё никак не мог понять, о чём идёт речь. Неужели Маврокордато продаёт его сербу? Младен Анастасиевич, вроде, хороший человек, но разве заглянешь человеку в душу? А ну как серб перепродаст его кому-то другому, какому-нибудь зверю в человеческом обличье. Юрек уже привык служить толмачом и торговым посредником у Александра Маврокордато; он даже надеялся, что когда-нибудь сможет получить вольную за свои честные труды, чтобы продолжать работать на хозяина, но уже в другом качестве. А тут такое…

— Не буду тебя больше томить, — решительно сказал Маврокордато. — Господин Анастасиевич имеет желание выкупить Франца-Александра Кульчицкого из неволи. — Эту фразу он произнёс не без некоторого пафоса.

Юрек почувствовал, что пол уходит из-под его ног. Он даже схватился за буфет, чтобы не упасть. Серб хочет его выкупить?! Зачем, почему?! Уж не злая ли это шутка? Кульчицкий посмотрел на Младена Анастасиевича и понял, что Маврокордато говорит правду — взгляд серба был дружественный и открытый.

— Однако есть одно «но», — продолжил Маврокордато. — Свою свободу тебе придётся отработать в Белграде, в «Восточной Торговой Компании», о чём будет соответствующая запись в вольной. Естественно, в качестве толмача и, возможно, торгового представителя в других странах. Всего пять лет — и лети на все четыре стороны, как птица. Ну как, такие условия тебя устраивают?

— Господин… — Голос Юрека дрожал и срывался. — Не знаю, что и ответить. Я человек подневольный, как вы решите, так и будет… но всё-таки должен сказать, что искренне благодарен вам за то участие, которое вы приняли в моей судьбе.

— Эти слова ещё раз доказывают, что этот парень чертовски умён… — Маврокордато благожелательно улыбнулся. — Лучше не скажешь. Значит, ты согласен?

— Да!

— Что ж, документы готовы, осталось только засвидетельствовать их у кади[27] и занести в дефтер — реестровую книгу.

За окном раздался противный вопль муэдзина, но в этот момент он показался Юрию Кульчицкому небесным хоралом.

Едва у Алексашки выпадало свободное время, он торопился на окраину Архангельска к своему, можно сказать, другу, который был почти вдвое старше юного Ильина. Он держал небольшую кузницу, и всегда ходил закопчённый, а если добавить, что кузнец был очень смуглый и черноволосый от природы, чем сильно отличался от поморов, то и вовсе понятно, почему товарищем Алексашки мамки пугали малых детей. «Леший, чисто тебе леший!» — судачили женщины и старались обходить кузницу десятой дорогой. Одни кликали кузнеца Федкой, другие — Вороном, а на самом деле его звали Федерико. Он был гишпанец[28]. Федерико служил матросом на каком-то иноземном судне и, оказавшись в Архангельске, сбежал на берег.

Что его подвигло на этот поступок, никто не знал, даже Алексашка, хотя между ними установились самые доверительные отношения. Архангельский воевода, боярин Хованский Пётр Иванович, отнёсся к беглому гишпанцу по-доброму — выписал ему соответствующие бумаги и разрешил заниматься кузнечным делом, в котором Федерико, как оказалось, был большим докой. Наверно, именно эта профессия помогла гишпанцу без проволочек получить нужные документы и быстро освоиться в Архангельске; мастеровые у поморов, исконных мореходов и рыбаков, всегда были на вес золота.

Ворон ковал различные металлические части для карбасов, телег и саней, но основным его коньком было изготовление ножей. Чтобы получить нож от гишпанца, поморы выстраивались в очередь. За свои изделия он брал большую цену, но ножи того стоили. Они не ржавели от едкой соли, были очень прочными, острыми и хорошо сбалансированными; брошенный верной рукой, нож гишпанца попадал туда, куда нужно. А уж обращаться с ножами поморы умели превосходно.

Иринья, мать Алексашки, запрещала ему даже приближаться к кузнице, из трубы которой валил чёрный дым и днём, и белыми ночами, и откуда доносился стук кузнечного молота, иногда превращавшийся в мелодичный звон — когда гишпанец ковал клинки. Но Ильина-младшего словно нечистый тянул на окраину Архангельска; усевшись на пригорке напротив дверей кузницы, он мог часами слушать упоительный звон металла, который в летней тишине казался ему небесными колоколами.

Конечно же Ворон приметил Алексашку. Он вообще всегда был настороже, словно ждал неожиданного нападения. Однажды гишпанец открыл дверь кузницы и буднично сказал:

— Заходи…

С той поры они и подружились, если можно назвать дружбой приятельские отношения юнца, у которого ещё молоко на губах не обсохло, и зрелого мужчины, видавшего виды. Разговаривали они немного, — Ворон был молчуном — и больше по делу; иногда кузнецу требовался помощник (подержать там что-то, принести, ударить несколько раз молотом в нужном месте заготовки, покачать кузнечный мех), и Алексашка с удовольствием делал всю эту работу. Ему нравилась атмосфера кузницы, сильно отличавшейся от неспешного и унылого времяпрепровождения в отцовской лавке, где Ильину-младшему опытные лавочные сидельцы и приказчики на живых примерах преподавали азы мелочной торговли.

Огонь в горне просто завораживал Алексашку; а уж процесс ковки, когда раскалённая докрасна полоса металла под ударами молота брызжет во все стороны яркими искрами, и вовсе приводил его в немое восхищение. Иногда впечатлительному юноше казалось, что гишпанец не от мира сего. Освещение в кузнице было слабым (всего-то одно оконце, забранное слюдой) и красноватым благодаря пылающим углям, и на фоне огнедышащего горна Федерико с его резко очерченным профилем и орлиным носом был похож на демона, изгнанного из ада.

Но больше всего Алексашка восхищался ножом гишпанца. Такого чуда ему никогда не доводилось видеть, хотя у отца, которому в молодости пришлось повоевать, было много клинков — Ильин-старший питал слабость к холодному оружию, и приобретал (большей частью у иностранных моряков) ножи и сабли разного вида. Все его приобретения были развешаны на стене горницы, и Демьян Онисимович с гордостью демонстрировал экзотическое оружие своим гостям. Их бурные восторги были для Ильина-старшего что елей на сердце.

К большому огорчению Алексашки, ему запрещалось даже прикасаться к отцовской коллекции, хотя для приучения отпрыска к воинскому делу Демьян Онисимович нанял стрельца — времена стали опасными, и каждый купец должен был уметь постоять за себя и своё дело. Сабельку Алексашке поначалу выдали потешную, тяжёлую и тупую, а вот занимался с ним стрелец на полном серьёзе, гонял его до седьмого пота. Ильин-младший долго ходил в синяках и ссадинах (рука у стрельца была тяжёлой, а сабля, хоть и тупая, била по рёбрам очень больно), пока не приспособился. Ему здорово помогла его отменная реакция; он перемещался с такой скоростью, что у стрельца, сорокалетнего мужика, в глазах рябило.

Спустя год после начала обучения приёмам сабельного боя уже Алексашка начал гонять своего более медлительного наставника, как борзая зайца. Тогда стрелец дал ему настоящую саблю. И вот тогда Ильин-младший понял, что оружие — не игрушка, и его мальчишеские прыжки-ужимки не годятся. Дабы выжить в бою, нужно каким-то образом совместить мастерство во владении оружием, страх за свою жизнь и ярость, переходящую в бесстрашие, что по молодости не всегда удаётся. Алексашка это понял, как только получил настоящий сабельный удар. Конечно, рана была пустяшная — всего лишь неглубокий порез, но боль быстро всё расставила на свои места.

После этого Алексашка стал драться по-иному: не сказать бы, что хладнокровно, но с опаской; он не лез по-глупому на рожон, руку с саблей держал как учили, и нападал лишь тогда, когда был уверен в благополучном исходе атаки. Стрелец был доволен; именно этому, кроме фехтовальных приёмов, он и старался научить своего подопечного.

Впервые нож испанца Алексашка увидел случайно — когда тот, помывшись в бочке с водой, попросил принести ему свежую рубаху. На ту пору Ильин-младший уже был вхож в избу кузнеца и знал, где что лежит. Взяв рубаху, он нечаянно уронил на пол свёрток, и из него вывалилась какая-то странная и очень красивая вещица, длиною в две пяди[29]. Она была украшена накладками из пластин слоновой кости, инкрустированных серебром, и по виду напоминала ножны кривого кинжала, тем более что нижняя, узкая часть была заключена в позолоченную оковку с шариком на конце. Собственно говоря, так оно и было, вот только клинок почему-то был вложен не в верхнюю, более широкую часть ножен, а сбоку, по всей длине. Мало того, извлечь его Алексашка так и не смог.

Устыдившись своего любопытства, Алексашка вернул свёрток на место и поторопился сделать то, за чем его посылали. Надевая рубаху, гишпанец пристально посмотрел на юношу, и тот, не выдержав его взгляд, виновато опустил глаза. Ворон мрачно улыбнулся, молча поманил юношу за собой и направился в избу. Там он достал уже знакомый Алексашке свёрток (Ильина-младшего даже в жар бросило от стыда), развернул его и буднично сказал:

— Это наваха, складной нож моей далёкой родины…

С этими словами Федерико нажал на потайную пружину, и сверкающий клинок выскочил из рукояти с тихим шипением — как змея перед броском. Алексашка даже отшатнулся от гишпанца.

— Его сделал лучший оружейный мастер Толедо… мой учитель, — сказал Ворон. — Это всё, что у меня осталось от прежних времён.

— Красивый нож… — наконец выдавил из себя Алексашка.

— И смертоносный. С навахой опытный боец сражается на равных даже против сабли и меча.

Федерико говорил на русском языке достаточно правильно, но с заметным акцентом, который изрядно усиливался, когда он начинал волноваться.

— Не может быть!

— Ещё как может… — Федерико хищно ухмыльнулся. — Эта наваха могла бы рассказать много интересных историй на этот счёт… если бы умела говорить. Между прочим, навахи бывают разной величины. Есть и такие экземпляры, которые в два раза длиннее моей. В Испании навахи носят не только большинство мужчин, но и женщины, которые заботятся о своей чести.

— Зачем женщинам такое опасное оружие и какое отношение оно имеет к их чести?

— Видишь ли, испанские сеньориты и донны очень щепетильно относятся к защите своей чести и добродетели. Для защиты от мужских домогательств они носят нож «салва вирго», что в переводе значит «защитник чести». От мужских навах он отличается небольшими размерами и изяществом отделки. Этот нож женщины носят под платьем на груди, но чаще всего на ноге, под подвязкой чулка, когда наваху скрывает юбка… — Тут он грустно улыбнулся, немного помолчал, а затем продолжил: — Однажды юбка вопреки воле её хозяйки поднялась выше допустимого предела, и я получил хороший урок…

Федерико машинально погладил узкий шрам, который уродовал его левую щёку. Алексашка в удивлении покачал головой. Да ежели завести на Руси гишпанские нравы и обычаи, то в Архангельске не останется ни одного не увечного мужика! Что ж в том зазорного — потискать девку? Они ить сами напрашиваются. Ты её в охапку ради шутки, а она тебя ножом по физиономии… Хорошенькое дельце!

Несмотря на юный возраст, Алексашка имел успех у девушек и считался видным женихом. Как не выступать козырем, если все знают, чей ты сын? А по богатству Демьян Онисимович пусть и не ходил в первых рядах купечества, — он не принадлежал к гостиной сотне[30] — но был близок к этому. Такому жениху, как Ильин-младший, любая семья будет рада. Да и лицом он пригож, и статью в отца пошёл, только Ильин-старший с годами стал кряжистым, а Алексашка был стройный, порывистый, весёлый, — как раз то, что девкам нравится.

— Хочешь, научу тебя настоящему ножевому бою? — вдруг спросил Ворон. — Бой на ножах — это высокое искусство. Поморы мастерски владеют ножом, нужно отдать им должное, но это всего лишь первая ступень в познании истинных возможностей короткого клинка.

Конечно же Алексашка согласился. И с той поры, как только выпадала свободная минутка, Ильин-младший мчался в кузницу гишпанца. Тут ещё нужно было угадать, когда Федка-Федерико не работает над срочным заказом. Но даже при срочной работе он уделял Алексашке минимум полчаса, чтобы тот закрепил приобретённые навыки.

А наука боя на ножах оказалась куда сложнее, нежели махать саблей в учебном поединке со стрельцом. Гишпанец не давал Алексашке никаких поблажек. Хищно пригнувшись, они мягко передвигались по кругу, нанося молниеносные удары или парируя их, то ускоряя, то замедляя темп боя. Со стороны их поединок напоминал испанский танец, который Федерико однажды продемонстрировал Алексашке на хорошем подпитии, когда тот угостил его романеей, виноградным вином высшего качества из отцовского винного подвала. Видимо, оно напомнило Ворону его далёкую родину, и гишпанец закружился в таком неистовом танце, что Алексашка подумал, уже не сходит ли его приятель с ума.

Особенностью ножевого боя с использованием навахи было применение рукояти и таких предметов, как кафтан или шапка. Большая длина рукояти и её изогнутая форма с металлическим шариком на конце позволяли наносить удары торцом, блокировать выпады противника. Кафтан наматывался на руку, что позволяло подставлять её под удары клинка без опасения получить рану, одёжкой наносились хлёсткие удары по лицу или вооружённой руке, а ещё можно было набросить кафтан на голову противника для его ослепления.

Никаких особых правил в поединке не существовало; всё было нацелено на победу любой ценой. Если в схватке сходились бойцы разного мастерства и опыта, то бой заканчивался довольно быстро. Опытный боец мог поиздеваться и унизить противника, нанеся ему быстрый горизонтальный рез по лбу или рассечь губу или нос; этот удар Федерико называл «испанским поцелуем».

Ворон преподал Алексашке несколько стилей гишпанского боя на ножах. Первым был баратеро, — деревенский стиль — который отличался прямолинейностью и мощными размашистыми движениями. Основное внимание в этом стиле уделялось быстрым и сильным ударам, уходам с линии атаки противника уклонами корпуса и сменой рук, держащих нож. Боец баратеро мог драться и безоружным. В таком случае он одну руку использовал для блокирования и захватов вооружённой руки противника, а второй наносил удары в голову.

Стиль хитано отличался быстрыми и короткими режущими ударами. В бою использовались разнообразные обманные движения, финты и уловки. Не зазорным считалось бросить в лицо противника горсть земли, песка или смеси табака с перцем, а то и плюнуть в него. Конечной целью поединка в хитано часто было не уничтожение противника, а выведение его из строя путём нанесения серьёзных, но не смертельных ран — подрезание бицепса, икроножной мышцы, сухожилий на ноге, повреждение плечевого сустава, нанесение ударов в пах и голень.

Когда Алексашка с грехом пополам освоил эти два стиля, Федерико начал обучать его севильяно. Этот стиль был наиболее сложным. Он объединял в себе элементы баратеро и хитано в сочетании с техникой нанесения ударов, блокирования и передвижения из хорошо знакомого юноше сабельного фехтования. Уход с линии атаки проводился одновременно с ответной контратакой колющим ударом, бой вёлся с активным маневрированием, чтобы выбрать удобный момент для мгновенного нападения, и при малейшей возможности следовал рубящий удар по вооружённой руке противника.

Понятное дело, Алексашка не был для гишпанца серьёзным соперником, хотя благодаря своей потрясающей гибкости и великолепной реакции он оказывал Ворону достойное сопротивление. Конечно, вместо настоящих навах они сражались деревянными копиями ножей, но Алексашка, приученный к осторожности во время боя благодаря фехтовальным урокам стрельца, не очень надеялся, что удар деревяшкой пройдёт бесследно и безбольно. И оказался прав — «укусы» деревянной навахи Федерико, пусть и редкие, оставляли синяки почище сабельных ударов.

Динь-дон, динь-дон… Дин-нь… дин-нь… Малый молоток выстукивал какую-то замысловатую мелодию, и сталь звучала как ямщицкие колокольчики. Алексашка забарабанил по дверному полотну — трам-м! трам-м! трум-м! трум-м! — и вошёл в кузницу. Дверь не была заперта, но Федерико наказал Алексашке, чтобы тот обязательно предупреждал о своём появлении условным стуком. Юноша не очень понимал, как это поможет кузнецу, если появятся его враги, тем более — вооружённые, и однажды тот продемонстрировал ему, что станет с теми, кто задумает покуситься на его жизнь.

Рядом с наковальней всегда лежали заготовки ножей. Оставалось только отшлифовать их, отполировать и поправить лезвия, чтобы они стали острыми, как бритва.

— Смотри, — коротко сказал Ворон.

Он стоял спиной к двери. А затем резко развернулся, и Алексашке показалось, что из его рук выпорхнула стайка синиц — заготовки ножей уже прошли первичную обработку и из чёрных стали голубовато-серыми. Юноша посмотрел на дверь, и от удивления у него отвисла нижняя челюсть — дверное полотно стало похожим на ежа! Клинки вошли в дерево так глубоко, что пришлось затратить немало усилий, дабы вытащить их из досок. Да уж, не позавидуешь злоумышленнику, которому вздумается застать врасплох кузнеца, занятого работой…

— Хорошо, что ты пришёл, — сказал Федерико. — Работу я закончил, осталось лишь закалить заготовки, но время терпит, сделаю это завтра…

С этими словами он повернулся в сторону изрядно закопчённой иконки Девы Марии, перекрестился на католический манер и достал из окованного жестью ларца, где хранил свои скудные сбережения, наваху.

— Было у меня неделю назад видение… ночью, — сказал он, пристально глядя на Алексашку. — Будто выросли у тебя крылья, и летишь ты с гусиным стадом в неведомую даль. Очнулся я и думаю — к чему это? Пораскинул мозгами и пришёл к единственному выводу — уедешь ты из родного края, уедешь очень далеко и надолго. А что главное для кабальеро в пути? Надёжное оружие. Прими эту наваху в знак нашей дружбы от чистого сердца.

Алексашка знал, что иногда Ворона заносит, и он такое выдаёт, что хоть стой, хоть падай. Иногда ему казалось, что его приятель — колдун. Впрочем, Федерико и не скрывал перед Алексашкой, что обладает странными способностями предрекать будущее. Чего стоило его предсказание о том, что сгорят приказные палаты, лишь недавно отстроенные после большого пожара 1667 года, когда город выгорел почти целиком. Ворон даже рискнул сообщить о своих видениях коменданту архангельского порта, но тот лишь отмахнулся от него; мало ли что взбредёт в голову какому-то «немцу» (так поморы называли всех иностранцев).

Будь на месте коменданта человек более решительный и не трусливый, висеть бы Федерико на пыточной дыбе. Ведь его запросто могли обвинить в умышленном поджоге приказных палат с помощью нечистого, который уже раз показал свою силу, спалив город на корню. Не может человек прозревать будущее, если он не святой, а на праведника гишпанец совсем не был похож. Скорее, наоборот — его мрачная внешность не вызывала доверия, к тому же, кузнецы испокон веков считались колдунами. Конечно, в это верили только древние старухи, но иногда поморы прислушивались и к мнению сумасбродных жонок.

Комендант испугался, что его накажут за ротозейство. Он обязан был отреагировать на то, что говорил гишпанец. Но не сделал этого. Когда беда уже случилась, он пожаловал вечером в кузницу Федерико и долго угрожал ему разными карами, если тот развяжет язык, а затем бросил на стол кошелёк с несколькими золотыми и ушёл, хлопнув дверью. Вскоре коменданта перевели в другое место по его просьбе, и история с предсказанием пожара в приказных палатах быльём поросла. Но Алексашка твёрдо её запомнил; он только-только познакомился с гишпанцем и внимал его речам, как откровениям.

Алексашка не без душевного трепета взял в руки наваху и открыл её. В длину она была не больше ножа Федерико. Если рукоять навахи гишпанского мастера была отделана накладками из слоновой кости, то на нож, собственноручно изготовленный Вороном, пошли пластины из моржового клыка. Он украсил рукоять латунными вставками, а по голубоватому клинку словно пошла изморозь.

— Это дамаск, — сказал гишпанец, пробуя лезвие на остроту своим огрубевшим пальцем. — Никому в Европе неизвестен секрет этой стали, а вот мой мастер-наставник умел делать великолепные клинки из дамаска. За что и поплатился.

— Почему?

— Кто-то из оружейных мастеров, соперничавших с моим наставником, написал на него донос в святую инквизицию. Его обвинили в чародействе, — ответил Федерико и помрачнел.

Алексашка не стал интересоваться дальнейшей судьбой оружейного мастера. Гишпанец уже рассказывал ему про инквизицию, и юноша знал, что происходит с теми, кто попадает в её застенки. Похоже, эта тема была неприятна Федерико, потому что он нервно сжал кулаки, а на его тёмном лице появилась гримаса ненависти. Но потом он спохватился, быстро сообразив, что в столь торжественный момент не стоит ворошить прошлое, и сказал:

— Хочу показать тебе, что может наваха из дамаска и заодно ещё раз её испытать.

С этими словами он подошёл к деревянному верстаку в углу кузницы, сбитому из толстых дубовых брусков, положил на него две медные монеты стопкой и нанёс по ним резкий и сильный удар остриём. Алексашка опешил — нож пробил монеты и воткнулся в дубовый брус!

— Как видишь, клинок остался невредимым, а стопорная пружина выдержала нагрузку, — с удовлетворением молвил Федерико.

— Потрясающе! — воскликнул Алексашка.

— Не желаешь попробовать, как ведёт себя мой подарок в схватке?

— Конечно, желаю!

— Что ж, тогда облачайся…

Они пошли в избу кузнеца, где Федерико дал Алексашке «бычий колет» — куртку из промасленной бычьей кожи с узкими рукавами. Сам он надел такую же. Толстую кожу колета нельзя было прорезать даже острейшей навахой. Кроме того, у колета был высокий воротник-стойка, защищавший шею. В последнее время они упражнялись уже не с деревянным, а с настоящим оружием. Поэтому колеты были исписаны клинками вдоль и поперёк. Конечно, удары наносились лёгкие, — упор был на точность — тем не менее, любой из них мог нанести тяжёлую рану. Но Алексашка уже владел навахой вполне прилично, и гишпанец был уверен в благополучном исходе поединков.

Они вышли на задний двор, который был обнесён высокой изгородью. Там находились два навеса; под одним хранился древесный уголь для горна в больших корзинах, а под другим — металл. Федерико покупал его только у англичан, которые привозили металлические заготовки по его заказу. Именно из аглицкого металла он делал ножи, которые не брала ржавчина.

— Начинаем? — спросил ворон.

— Начинаем! — уверенно ответил Алексашка.

Наваха так ладно сидела в ладони, будто он пользовался ею с давних пор. Похоже, гишпанец делал её не просто так, а под руку Ильина-младшего. И это удалось ему в полной мере.

Сверкнули клинки, и началась схватка. Федерико сразу же предложил вихревой темп, но в этом вопросе перед Алексашкой у него не было преимуществ. Конечно, техника боя у Ильина-младшего немного хромала, зато он потрясающе быстро уходил из линии атаки, и тут же наносил молниеносный удар. Так продолжалось добрых полчаса, однако худой и жилистый Алексашка даже не вспотел и совсем не устал. Скорее, наоборот, — в нём проснулся неуёмный азарт и жажда победы. Но гишпанец словно почуял его настроение, которое в любой момент могло перерасти в ожесточённость и принести беду. Выбрав удобный момент, он отскочил на безопасное расстояние и с удовлетворением сказал:

— Баста! Сегодня у нас ничья: три пореза на твоём колете и три — на моём. Есть предложение отобедать, чем Бог послал. А заодно и обмыть мой подарок. У меня с прошлого года завалялась бутылка превосходного карибского рома. Подарок от английского купца, у которого я покупаю металл. Я берёг её для какого-нибудь важного случая, вот он и подвернулся.

— Наваха просто великолепная! — воскликнул Алексашка. — Чудо как хороша! Благодарю тебя от всей души! Ах, да, кстати… — Он порылся в своём кошельке, достал серебряную монету и вручил её Федерико.

— Это ещё зачем? — удивился гишпанец.

— У нас так принято. Ножи не дарят, а покупают. Не заплатишь за подарок, жди какую-нибудь напасть.

— Странный вы народ и обычаи у вас странные. Впрочем, о чём это я… Столько в мире стран, сколько и традиций. Некоторые нравы моей Испании тебе показались бы не просто странными, а отвратительными. Но это я понял только здесь, у вас…

Они направились в избу. И в этот момент раздался далёкий звук большого церковного колокола. Его мощный медный голос поднялся ввысь, а затем тяжело упал на землю, дробя в крошку тонкий хрупкий лёд на весенних ручейках. Басовитое гудение колокола проникало в глубину души, и от этого Алексашке почему-то стало тревожно. Он неожиданно поверил, — прозрел, как слепой милостью Божьей — что и впрямь в его судьбе назревают какие-то перемены, хотя ему уже сказали об этом и старушка, подарившая иконку с изображением Николая Чудотворца, и гишпанец.

Юрий Кульчицкий сидел в небольшой белградской кахвехане и с огромным удовольствием пил крепкий кофе. Несмотря на то, что Белград был захвачен турками в 1521 году и город стал главным форпостом Османской империи на Балканах, кофейни в нём так и не прижились. Может, потому, что сербы, поначалу составлявшие большинство жителей Белграда (так они называли свою прежнюю столицу) терпеть не могли напиток оккупантов — скорее всего, из принципа — и отдавали предпочтение сливовице. В общем, что ни говори, а примерно два десятка кахвехане на весь город с населением в сто тысяч, в котором больше половины составляли турки, это совершенно мизерное количество.

Впрочем, этому странному факту Юрек быстро нашёл логическое объяснение. Дело в том, что многие турки по службе или по работе большую часть времени проводили в возвышавшейся над Белградом крепостью Калемегдан, которая была построена из белого камня. Она располагалась в Верхнем городе, на холме при слиянии Дуная и Савы. Защищённая разливами могучих рек, ощетинившаяся во все стороны массивными зубчатыми стенами и башнями, как боевая дубина моргенштерн[31] своими стальными шипами, опоясанная одним несокрушимым каменным кольцом вокруг другого от верха цитадели до прибрежных обрывов Савы и Дуная, крепость производила внушительное и грозное впечатление.

Калемегдан была плотно застроена казармами и домами офицеров гарнизона, в крепости находились арсеналы, мечети, тюрьма-зиндан и казна, а кахвехане там встречались на каждом шагу. Поэтому по вечерам редко кто из османов посещал городские кофейни. В них сидели в основном сербы — те, что перешли на службу к завоевателям. Наверное, чтобы подчеркнуть, как сильно они отуречились.

К сербам турки благоволили, уж неизвестно по какой причине. Им даже доверяли высокие посты в Османской империи. За сто лет сербы дали империи тринадцать великих визирей, больше двадцати визирей, восемь адмиралов, ряд губернаторов провинций и множество чиновников.

Немного пообтёршись в Белграде, Юрек понял, почему сербы (большей частью аристократы) так легко перешли на сторону своих поработителей, чтобы служить им верой и правдой. И не сильно удивился — на его родине это случалось сплошь и рядом. Ни шляхтич, ни сербский дворянин не воспринимали грязных и оборванных крестьян как братьев по крови. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Это изречение было своеобразным девизом европейской знати во все времена.

Кахвехане, которую облюбовал Юрек, приютилась недалеко от мощных и высоких крепостных стен Калемегдана. Отсюда открывался отличный вид на реку Саву и на дома Нижнего города. На правом берегу реки лепились примыкающие к крепости дома, разноцветные крыши которых напоминали лоскутное одеяло. Когда выпадала свободная минута, Юрек любил бродить по живописным улочкам и переулкам старых кварталов, где чувствовался дух старины, где сохранились строения римлян, византийцев и арабов, некогда владевших этой местностью.

Первыми строителями города были кельты, затем римляне надстроили здесь свой город Сингидунум. После пятого века власть над городом перешла к Византии, а в девятом веке Белград вошёл в состав Первого болгарского царства. Впоследствии город неоднократно переходил из рук в руки то к сербам, то к венграм, то к болгарам, пока его не захватили турки. Своё название Белград — «Белый город» — получил из-за крепости Калемегдан, стены которой были сложены из белого известняка. Но турки поначалу назвали город Дар-уль-Джехад — «Врата священной войны».

Левый берег Савы был болотистый, поросший лесом. Там строили мало, больно накладно было, хотя турки и намеревались убрать из Нижнего города мастерские, от которых было много шума и гари, и рынки, торговавшие лошадьми и сеном, и перенести всё это хозяйство на левый берег реки.

Сербов под властью турок в городе осталось немало, в особенности ремесленников, и в меньшей степени торговцев, так как турецкие власти не разрешали сербам заниматься торговлей. Чтобы получить разрешение на торговлю, местным купцам приходилось вертеться вьюном, раздавая бакшиши налево и направо. Больно много развелось в Белграде османских чиновников разных рангов, и каждый требовал мзду согласно своему статусу.

Это было большое искусство — дать мздоимцу столько, сколько ему положено, и не более того. Иначе вышестоящий начальник может возмутиться, что тот берёт не по чину, и тогда жадный чиновник в лучшем случае потеряет доходное место, а в худшем — вместе с головой. Юрек быстро освоил эту «науку» и теперь плавал в торговом мире Белграда как рыба в воде.

Все сведения по истории и жизни в Белграде Юрек получал в тавернах. На работе он обычно носил турецкое платье, а вечером переодевался в одежду иностранного моряка и шёл в порт, который в большой мере напоминал ему Галату. Благодаря знаниям многих языков, там он был своим. Изрядно отуреченный Белград был очень похож на Истанбул. Вывески на разных заведениях были такие же, как и в столице Османской империи: рынок «Ат-пазар», «Узун-чаршия»[32], «Казанджийска чаршия», «Табакана», «Кахвехане»… Была в городе и площадь для торговли рабами; как же туркам без этого.

А уж мечетей османы понастроили — не сосчитать. Бóльшая часть их стояла на месте разрушенных православных храмов, и нередко можно было наблюдать картину, когда серб преклонных лет, проходя мимо минарета, на котором завывал муэдзин, украдкой крестился. Он был уверен, что святость места, на котором был построен пышный царственный храм, не испоганить убогой халупой с полумесяцем на купольной крыше.

Юрек заказал ещё одну чашку кофе, и в который раз не без тревоги обратил взгляд на дорогу, которая вела к крепости. Что-то запаздывает обоз, который он ждёт с самого утра… Младен Анастасиевич, возглавлявший белградское представительство австрийской «Восточной Торговой Компании», проявил инициативу и передал в дар каймакаму[33] белградского пашалыка[34] комплект одежды для янычар, составлявших гарнизон Калемегдана, за исключением униформы старших офицеров, цена которой была чересчур высока, и шилась она по индивидуальным заказам. (Кстати, и одежда простых янычар тоже стоила недёшево, так как её кроили из тонких шерстяных тканей.)

Это патриотическое начинание турки встретили весьма благосклонно, и комендант крепости передал Младену Анастасиевичу список, в котором было указано количество солдат, размеры и форма одежды. Одежда была пошита в короткий срок, и теперь Юрий Кульчицкий должен был передать её коменданту Калемегдана согласно акта приёмки. Этим поступком Младен Анастасиевич убивал сразу трёх зайцев: уменьшал налоговое бремя на компанию, становился вхожим в высокие кабинеты османских чиновников, ну а третий заяц… о нём сербский купец старался не распространяться.

Впрочем, башковитый Юрек быстро понял, почему компания пошла на такие большие расходы — теперь Младен Анастасиевич в точности знал, сколько солдат охраняют крепость. И не только количество простых янычар, но и число пушкарей (а значит, и орудий), так как их одежда имела некоторые отличия. А уж для кого эти сведения предназначались, можно было только гадать, хотя Юрек имел некоторые соображения на сей счёт, да помалкивал. А вчера он получил подтверждение своим догадкам из уст… самого Младена Анастасиевича!

Сербский купец редко сидел на одном месте. Он путешествовал не только по землям, подвластным Османской империи, но и по городам христианской Европы. Компания богатела, завязывались новые коммерческие связи, а надёжных людей, которые смыслят в торговых делах, не хватало. Поэтому Младен Анастасиевич не нагревал места, мотаясь, как заведённый. В Белграде, когда он отсутствовал, его заменял помощник, которого звали Горан Джокович; заместитель Младена постоянно был на рабочем месте в доме возле храма Святого Михаила, где находилось представительство компании.

Кроме сербов, коммерцией в городе занимались и евреи, которые имели в Белграде свою улицу, и держали в руках торговлю зерном. Жили они в огромном абхехаме (трёхэтажной постройке с бесчисленным множеством комнат, кухонь и подвалов), неподалёку от паромной переправы из Белграда в Тимишоар.

Но наиболее мощным купеческим сообществом, насчитывавшим около двухсот человек, считалась дубровницкая колония, расселившаяся по берегу Дуная. А ещё в Белграде занимались торговлей и ремёслами армяне, прекрасные ювелиры и золотых дел мастера, которые владели и банковским делом.

Собственно говоря, серьёзный разговор между Юреком и Младеном Анастасиевичем как раз и начался с дубровницой колонии.

— Нас начали теснить хорваты, выходцы из Дубровника, — озабоченно сказал сербский купец. — Торговать зерном им стало невыгодно из-за более оборотистых евреев, у которых хорошие связи в Истанбуле, и они организовали несколько мануфактур по производству тканей. Конечно, нашу компанию им не перебить, но такая конкуренция может принести нам убытки.

— Да, это скверно, — вяло согласился Кульчицкий.

Годы шли, пятилетний срок согласно договору, после которого он станет не просто свободным, а совершенно свободным, постепенно двигался в нужном направлении, и Юрека вполне устраивало его положение. Ему дали скромную комнатку в доме, принадлежащем «Восточной Торговой Компании», платили хоть и немного, но на еду и одежду хватало, и он чувствовал себя превосходно.

В принципе, он мог, наплевав на договорные обязательства, в любой момент покинуть Белград для того, чтобы добраться в родные края, но его останавливало отсутствие необходимого количества денег. Путешествовать с тощим кошельком — скверная затея. А тупо украсть деньги компании Юрек не мог — совесть не позволяла. К тому же он не сомневался, что по его следу пустят погоню, и скрыться от опытных ищеек Младена Анастасиевича он не сможет.

Конечно, Юрек кое-что скопил за счёт сделок, которые поручал ему провести Младен Анастасиевич. Кульчицкий умел торговаться; он не раз добрым словом вспоминал Александра Маврокордато, который, сам того не ведая, преподал ему несколько важных уроков ведения торговых дел. Но всё равно это были сущие гроши. На них своё дело не откроешь, а отправишься в дальнее путешествие, приедешь домой гол как сокол. И что ему тогда делать в родных Кульчицах Шляхотских? Гордиться своим происхождением и хлебать тюрю?[35]

— Но не об этом разговор, — продолжал серб. — С дубровницкой компанией мы как-нибудь управимся… Скажи мне, Ежи, не хочешь ли ты заработать много денег?

По приезде в Белград Юреку выписали документы, в которых он значился как Ежи Францишек Кульчицкий. Собственно говоря, Ежи — это имя Юрек по-польски. А Францишек — имя его отца.

Юрек насторожился. Ему не понравился ни вопрос (а кто ж не хочет?), ни заговорщицкий вид Младена Анастасиевича. Тут Кульчицкому сразу же пришёл на ум следующий вопрос: почему серб не стал разговаривать с ним в конторе, а повёл на берег Савы, подальше от людей?

— Деньги — это хорошо… — ответил он неопределённо.

— А большие деньги — ещё лучше, — в тон ему ответил серб.

И умолк, испытующе глядя на Юрека. Похоже, он колебался — довериться Кульчицкому или не стоит этого делать. Тогда Юрек решил ему помочь.

— Вы лучше скажите, что нужно делать, и я всё исполню в лучшем виде, — решительно сказал он, глядя прямо в глаза Младена Анастасиевича. — Не нужно ходить вокруг да около. Я вам многим обязан, а это значит, что вы можете мне довериться.

Серб облегчённо вздохнул и рассмеялся.

— Нет, всё-таки не зря я потратил деньги на выкуп, — сказал он весело. — Маврокордато, ещё тот жмот, содрал с меня неприлично много. Однако я не каюсь. За то время, что мы работаем вместе, ты много пользы принёс компании. Да вот только плачу я тебе мало. Не возражай, так оно и есть! Но если решишься на то, что я сейчас предложу, то со временем станешь весьма состоятельным человеком.

С этими словами Младен Анастасиевич достал из сумки, висевшей у пояса, кошелёк и сказал:

— Это аванс. Здесь десять дукатов. Выполнишь одну очень важную работу, получишь ещё столько же.

Двадцать дукатов! Юрека даже в пот бросило, хотя через его руки иногда проходили и более крупные суммы. Но те деньги были чужими, принадлежали компании, а эти могут быть его личными. У него даже рука дёрнулась, чтобы схватить кошелёк, однако здравый смысл, выработанный годами неволи, заставил Юрека сдержать свой порыв. С какой стати такая щедрость? Младен Анастасиевич, при всей его широкой натуре, не слыл транжирой. Если он решал вложить деньги в какое-нибудь дело, то только после длительных расчётов и размышлений. И наконец — почему такая таинственность? Похоже, что за эти весьма соблазнительные двадцать золотых Юрек может потерять не только свободу, но и голову...

— Хотелось бы знать, что собой представляет эта работа, — после некоторой заминки глухо сказал Юрек.

— Я могу сказать, — улыбнувшись, ответил серб. — И кстати, мне нравится твоя осторожность... — По окончании этой фразы улыбка сошла с его смуглого лица, и в глазах появился хищный блеск. — Но прежде хочу предупредить: если я всё выложу и ты не согласишься, мне придётся тебя убить. Так что решай — да или нет.

Под сердцем у Юрека вдруг образовалась льдинка, мысли в голове смешались, завертелись, пока не прорезалась одна, которая вонзилась в мозг как колючка акации: «Придётся согласиться. А куда денешься? Иначе после этого разговора мне долго не прожить. Теперь понятно, почему меня выкупили у Маврокордато, заплатив немалые деньги...»

— Да! — ответил он резко, с вызовом глядя на серба. — Я согласен!

Младен Анастасиевич облегчённо вздохнул и снова заулыбался.

— Не делай трагический вид, — сказал он, по-дружески обнимая Юрека за плечи. — Тебя никто не станет посылать на эшафот, если ты, конечно, не залезешь туда по своей доброй воле... или с дурной головы. Но с головой у тебя всё в порядке, так что у меня нет сомнений в успехе предстоящей операции.

— Операции?..

— Именно так. Речь идёт ни много ни мало об освобождении христиан от мусульманского владычества. Ты сам был рабом и видел, как турки и татары торгуют православными словно скотом. Это не должно продолжаться! Мы хотим освободить Сербию от османского ига, и в этом нам помогает весь христианский мир. Ну что, убедил я тебя?

— В какой-то мере... — неопределённо ответил Юрек.

— Ты всё ещё опасаешься предстоящего дела. Это понятно. Неизвестность пугает больше видимой опасности. Тогда слушай: завтра я отправляю в Калемегдан обоз с одеждой для солдат гарнизона, а представителем компании для составления акта передачи будешь ты.

Всего-то... Юрек немного расслабился. А Младен Анастасиевич продолжал:

— И учти — твоей светлой голове придётся здорово потрудиться. Ты должен запомнить — в подробностях! — расположение орудий в крепости, пересчитать их, определить калибр. Память у тебя отличная, я это знаю. Конечно, прежде нам нужно немного потрудиться. Я покажу тебе нарисованный план крепости и объясню, как определяется калибр орудий.

— Это я и так хорошо знаю... — буркнул Юрек.

— Извини, забыл, что тебе пришлось повоевать... Что ж, всё это к лучшему. Значит, к опасностям тебе не привыкать. Хотя какая тут опасность? Турки вряд ли заподозрят купца-благодетеля в каких-либо дурных намерениях... если ты, конечно, не дашь им для этого повод. А он может появиться, ведь для того, чтобы рассмотреть всю крепость в деталях, тебе нужно будет залезть на самую высокую стену.

— Ну и как мне это сделать? Меня вряд ли пустят дальше складов.

Младен Анастасиевич хитро ухмыльнулся и ответил:

— Есть у меня один план...

Юрек тряхнул головой, отгоняя дурные воспоминания. В том, что ему предложил Младен Анастасиевич, конечно же, не было для него ничего хорошего. Какое ему дело до сербов и их борьбы против турок? У каждого своя свадьба. Но так уж вышло, что роль шафера на сербской свадьбе придётся исполнять ему. А кого бьют подгулявшие гости в первую очередь? Тут и гадать нечего, дело известное, — шафера.

И всё-таки, как здесь здорово... Юрек потянулся и, набрав полные лёгкие свежего воздуха, шумно выдохнул.

Калемегдан в переводе с турецкого языка — «Крепость битв», но Юреку больше нравилось название местности, на которой её построили — Фикир байыр («Холм размышлений»). Мысли и впрямь текли на холме плавно, мощным потоком, как Дунай, а глаза наслаждались великолепным видом, открывающимся с возвышенности. Хорошо бы полюбоваться местными красотами, стоя на самой высокой башне крепости, вспомнил Юрек план Младена Анастасиевича, и поскучнел. По его мнению, замысел серба был сумасбродным. Впрочем, долго пребывать в унынии ему не позволил скрип колёс тяжело нагруженных фур — по дороге к крепости шёл долгожданный обоз...

Дородный комендант крепости Гусейн-паша был сама любезность. Юрек со слов Младена Анастасиевича знал, что комендант — мздоимец, каких свет не видывал. Но содрать с Юрека хотя бы акче он не мог. Увы — не тот случай. Гусейн-паша, рассыпая любезности, испытывал танталовы муки. Это было прямо-таки написано на его круглом, как полная луна, лице с небольшими усиками. Гусейн-паша улыбался, но вид у него был страдальческим. Юрек добрый час водил его как большую рыбину, которая попалась на крючок рыболова. Но потом он сжалился над бедолагой и сказал:

— Уважаемый Гусейн-паша! Пока идёт разгрузка, не угостите ли меня чашечкой кофе?

— О, да-да, это хорошая мысль...

— И уж простите меня, коли что не так, — заговорщицки понизив голос, продолжал Юрек, — но у нас есть свои традиции. Я считаю, что наш подарок не грех обмыть добрым вином. Тогда одежде точно сносу не будет. Я тут захватил два кувшина превосходной кипрской мальвазии...

Кульчицкого известили, что комендант крепости не сильно придерживается норм поведения для правоверных и грешит — любит доброе вино и втайне наведывается к падшим женщинам.

— Цс-с-с! — зашипел комендант, прикладывая палец к губам.

Наверное, в этот момент он испытал огромное облегчение. Мальвазия! Поистине царская мзда. Один кувшин этого ценнейшего вина придётся распить с этим купцом-гяуром, а второй он припрячет, чтобы угостить своенравную красотку Зулейку, к которой временами не подъедешь даже на арабском скакуне. Ах, как хороша девка! Сладкая, как халва... Гусейн-паша даже причмокнул толстыми губами от вожделения.

— Пока фуры разгружают, мы поднимемся на самую высокую башню крепости, — сказал он любезно. — Слуги накроют там стол, и мы в полной мере сможем насладиться добрым кофе, мальвазией и великолепными видами Белграда и его окрестностей. И главное: нам никто там не помешает.

— Отлично! — не сдержавшись, радостно воскликнул Юрек.

И тут же прикусил язык — остынь, дурень! А ну как Гусейн-паша что-нибудь заподозрит... Но комендант уже торопливо семенил впереди него, на ходу отдавая нужные распоряжения. Мальвазия пришпорила толстяка как острая рыцарская шпора старую ленивую клячу...

Вид с верхотуры и впрямь был таким, что дух захватывало. Самая внушительная башня верхней крепости, куда Гусейн-паша привёл Юрека, защищала Калемегдан со стороны Дуная. И главное — там никто не мог подсмотреть, чем они будут заниматься. Юрек знал, что рядом с этой башней, внизу, стоит старая церковь — единственная, которую почему-то пощадили турки. (Ему уже приходилось в ней бывать.) Церковь скромно ютилась у наружной стены цитадели. Ниже неё, в небольшом дворике, находилась скромная православная часовенка, пользующаяся большим уважением у сербов. Она почти до половины ушла в землю. Из часовни вели ступеньки к святому колодцу, из которого верующие черпали воду, исцеляющую глаза и всякие болезни. Часовенка была увешена многочисленными иконками, старыми и новыми, в недорогих окладах с фальшивой позолотой.

Нижние оборонительные сооружения назывались «Водяною крепостью», потому что стояли на самом берегу и постоянно заливались водою в дождливое и весеннее время. Нижняя крепость представляла собой обнесённый высокими стенами обширный плац для всякого рода упражнений гарнизона Калемегдана. Здесь находились кварталы каменных казарм, склады, тюрьма, мельница для армейских нужд, жернова которой денно и нощно крутили ослики, пороховой погреб, мастерские и другие постройки неизвестного Юреку назначения. Там же виднелись и купола хамамов, где воины ислама отдыхали после учений.

Войти в нижнюю крепость можно было через двое ворот. За ними тянулись узкие проходы между стен, где несколько вооружённых человек способны были преградить дорогу целому отряду. Глядя на всё это, Юрек в невольном восхищении покачал головой — мощная крепость!

Однако всё это его не интересовало (за исключением пороховых погребов). Не волновали Юрека и красоты природы, блиставшей под солнцем множеством оттенков бирюзового, зелёного, голубого, жёлтого и коричневого цветов. С крепостной башни хорошо было видно место слияния Савы с Дунаем, изобиловавшее водоворотами. А остров, с которого турки обстреливали город во время осады Белграда (с той далёкой поры там остались несколько старинных орудий в виде памятника и янычарское кладбище), просматривался во всех деталях.

Множество парусных кораблей разных размеров и рыбацких лодок в знойной тишине летнего дня навевали идиллическое настроение. Но к потрясающей, созданной природой и отчасти человеческими руками картине, которая могла впечатлить любого художника, Кульчицкий остался равнодушным.

Юрек лихорадочно запоминал количество орудий на артиллерийских площадках верхней и нижней крепостей. Его ум в данный момент напоминал счётное устройство, которое он предложил Младену Анастасиевичу использовать в работе, приятно удивив этим и обрадовав купца. Тому приходилось ворочать большими суммами, а все подсчёты он вёл на дорогой бумаге. Это было мучительно долго, да и бумагу потом приходилось выбрасывать.

На родине Юрека устройство называлось «дощаный счёт». Оно представляло собой ящик, внутри которого были натянуты верёвочки с нанизанными на них сливовыми косточками. В Белграде Юрек усовершенствовал «дощаный счёт», применив вместо косточек красиво обточенные местными умельцами деревянные пуговицы, а чтобы они легче двигались, натянул не верёвочки, а бычьи жилы.

Щёлк, щёлк, щёлк... Каждый щелчок деревянной пуговицы в голове — одно орудие. А ещё нужно определить его калибр и где оно расположено. Хорошо хоть Гусейн-паша не мешал Юреку «любоваться» прекрасными видами; он наслаждался отменным вкусом мальвазии, прищёлкивая языком от удовольствия. Слуга принёс на башню кальян, куда вместе с табаком добавил немного гашиша, и комендант Калемегдана кейфовал, прикрыв веки, и не обращал никакого внимания на Юрека, который, к его радости, вино почти не пил, а больше налегал на кофе. Ведь с чашечкой кофе куда как удобней ходить туда-сюда по башне, нежели с кубком мальвазии, тем более, что вино следует пить вместе с гостеприимным хозяином, дабы его не обидеть...

Вечером того же дня Юрек и Младен Анастасиевич закрылись в кабинете купца. Перед ними на подставке находился кусок белого шёлка, натянутый на рамку. На нём был нарисован план крепости со всеми строениями, и серб, повинуясь указаниям Кульчицкого, аккуратно наносил на туго натянутый шёлковый лоскут условные обозначения орудий, новых пороховых погребов, янычарских казарм и вообще, всего того, что не было указано на плане, подкрепляя значки краткими описаниями мелким убористым почерком. Иногда Юрек, чтобы лучше вспоминалось, закрывал глаза, и тогда Калемегдан появлялся перед его внутренним взором, будто нарисованный.

— Уф! — закончив писать, с удовлетворением выдохнул сербский купец и помахал в воздухе изрядно натруженной кистью правой руки. — Да уж, работёнка... Надеюсь, ты ничего не забыл и не перепутал?

— Обижаете...

— Ну-ну, не бери близко к сердцу, это я так... Должен сказать, память у тебя потрясающая. Это я, кстати, заметил ещё в Истанбуле...

При этих словах Младен Анастасиевич с хитрецой улыбнулся. «Приятно осознавать, что моя личность — не залежалый товар, и стоит тех денег, что ты на меня потратил», — с горькой иронией подумал Юрек. От большого нервного напряжения он сильно устал. И теперь желал только одного — как можно быстрее добраться до своей постели. Ему даже есть не хотелось, хотя после вина и кофе, выпитых вместе с Гусейн-пашой, во рту не было ни крошки. Он нёс свои сведения к Младену Анастасиевичу, словно полный кубок вина, боясь расплескать его по дороге; только об этом Юрек и думал остаток дня, а о еде просто забыл.

Тем временем Младен Анастасиевич достал из шкафа кафтан и сказал:

— Примерь.

Без лишних вопросов Юрек надел кафтан, который оказался ему впору, — будто его шили на заказ. Впрочем, так оно, видимо, и было, в чём Кульчицкий вскоре убедился, когда Младен Анастасиевич начал зашивать в подкладку шёлковый лоскут с планом.

— Так надёжней, — сказал серб, перекусывая нитку. — Бумагу могут найти, а шёлковый лоскут вряд ли. Просто не догадаются.

— Ну и зачем всё это? — спросил Юрек.

— Чтобы ты мог получить остальные десять дукатов. Дело нужно довести до конца. Завтра, с утра, отправишься по указанному адресу и передашь этот план нашему человеку. Понятно?

— Более чем...

Юрек тяжело вздохнул; вот напасть! Кем только ему не доводилось быть в своей жизни, а теперь его, ко всему прочему, заставили заниматься ещё и шпионским ремеслом. Что ж, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Большие деньги так просто не даются, уж это Юрек точно знал. Так чему удивляться?

«За деньги, потраченные на мой выкуп, Младен Анастасиевич выдавит из меня всё, что только возможно, — подумал Кульчицкий. — Хорошо бы осталась шкура да кости. Купец и благодетель — два разных понятия...»

Он совершенно не сомневался, что новое задание опаснее предыдущего.

Высунув от усердия кончик языка, Алексашка старательно делал записи в амбарной книге. Отцу стукнула в голову мысль пересчитать товары в лавке, а кто может это исполнить лучше родного сына? На приказчиков и лавочных сидельцев в этом деле надёжа малая; народ они, конечно, честной, но деньги кого хочешь собьют с толку. А в торговле грамотный учёт — первое дело.

Почерк у Алексашки не ахти, корявый, да и не мастер он пером водить по бумаге, а писать нужно разборчиво, иначе отец заругает. Касаемо купеческого дела Демьян Онисимович строг, спуску не даст даже родному сыну. Вот Алексашка и старался:

«...Охабенек, зуфь[36] зелена, на нём 14 пуговок, невелики, серебряны, золочены. Цена 2 рубля с полтиною.

Охабенек, зуфь вишнёва. Цена 2 рубля.

Ормячок тонкой, на нём 12 пуговок, серебряны, золочены, половинчаты. Цена 2 рубля.

Ормячишко тонкой, нашивка хамянна. Цена полтина.

Кафтан холодной, камка[37] рудожолта, нашивка серебряна в 12 местах. Цена 3 рубля с полтиною.

Кафтан холодной, камочка лазорева, нашивка золотная, на ней 13 пуговок. Цена 2 рубля.

Полукафтанье тёплое, камочка лазорева на куницах, нашивка — шёлк червчат с золотом, ожерелье — отлас зелен, гладкой. Цена 5 рублей.

Зипун, камка рудожолта, нашивка серебряна, подкладка лазорева, крашенина. Цена 2 рубля.

Кушак турецкой, шёлк, червчат с золотом. Цена 2 рубля».

— У-у... — застонал Алексашка. — На кой ляд всё это нужно?! — Он со злостью бросил перо, вскочил и подошёл к окну; свет от него был таким ярким, что Алексашка даже зажмурился.

Весна полностью вошла в свои права. Уже местами оголилась земля, бежали ручьи, дорога превратилась в месиво — лёд пополам с грязью, солнце не пряталось за тучи, стояло высоко, а в порту стучали топоры и молотки — плотники готовили суда к выходу в море. «Отец ить обещал, что недолго мне мух гонять по лавке. А воз и ныне там. Сижу тут, как привязанный! Теперь ещё эта опись... Не было печали. Эх!»

Горестно вздохнув, Алексашка вернулся за стол и продолжил свои труды. Когда пришёл отец, он уже добрался до служилой рухляди:

«...Пансырь без ожерелья. Цена 20 алтын.

Подшоломники стёганы, два отласны, один червчят, другой зелен, третей — камка червчата. Цена по 20 алтын.

Саадак, кован серебром с чернью, лук ядринской, писан побакану золотом, у колчана цепочка серебряна, в нём 20 стрел. Цена с луком 8 рублей.

Сабля кизылбашская булатна, чёрен и огниво золоты с лалы и с бирюзами, наряд серебрян, золочён, ножны черны. Цена 50 рублей.

Самопал свейской, птичей, витованной, станок сандальной. Цена полтора рубля.

Две пары самопалов неметцких малых, стволы золочены. Одной пары цена 60 алтын, другой — 40 алтын.

Ладунка с зарядами, бархат червчат, тесма — шёлк зелен, пряшка серебряна бела. Цена — полтина».

Скрипнула дверь, звякнул колокольчик (это нововведение придумал Алексашка — чтобы не проспать появление покупателя), и в лавку не вошёл, а ввалился Демьян Онисимович. Он был навеселе и явно в хорошем настроении.

— Ну что, как дела? — спросил он, заглядывая Алексашке через плечо.

— Корплю, — коротко ответил Ильин-младший.

— А поторопись. Завтра в путь. Пристрою тебя к настоящему делу, чтоб ты не бил баклуши. Сидишь здеси, как сонная тетеря. Силушки не меряно, а применить негде. Поди, бранишь меня за то, что слово не держу, томлю тебя в лавке?

— Как можно, батюшка?!

— Не ври, всё вижу! И правильно, что костеришь. Неча те здеси делать. Пора наше семейное дело пошшупать собственными руками. Чтоб потом тебя никто не мог обвести вокруг пальца. А то народец у нас ушлый, так и норовит объегорить. Хоть деньгу, а стырит. Низзя людишкам спуску давать. Низзя! На шею сядут. Ты хозяин, с тебя и спрос за всё. Понял?

— А то как же...

Алексашке хотелось закричать от радости. Наконец-то! Сбылось! Прочь постылая пыльная лавка, здравствуй широкий мир! Его совсем не волновало то, что замыслил отец. Алексашка готов был к самой тяжёлой работе, лишь бы почувствовать себя свободным от каждодневной рутины. Иногда на него нападала чёрная меланхолия, и он представлял себя козлом в стойле. «Бе-е!» — блеял Алексашка, когда в лавке никого не было, и делал рожки своему отражению в зеркале.

А ещё он с нетерпением ждал вечера, чтобы навестить Федерико. Алексашка словно подпитывался от гишпанца энергией. К тому же, тренировки с навахой до седьмого пота приводили его в приятное расположение духа, и он уходил домой с радостным ощущением предстоящих перемен в жизни. Чаяния и помыслы Алексашки поддерживал Федерико. В последнее время гишпанец постоянно твердил ему: «Скоро ты покинешь родной край. Верь мне!»

Следующий день был наполнен хлопотами. Сначала отец решил ознакомить Алексашку с тем, как добывается соль на усолье[38] Ильиных, а затем их путь лежал к тоне, где ромша (артель) юровщика[39] Демидки Епифанова готовилась к промыслу сёмги — самое время.

Первым делом для Алексашки подобрали необходимую одежду. Несмотря на раннюю весну, морозы обещались быть до окончания ледохода, поэтому одеваться стоило потеплей. Бахилы — мягкие кожаные сапоги с длинными (до бедра) голенищами Алексашке купили в прошлом году. Меховая малица из шкур молодых тюленей досталась ему по наследству от отца; в молодые годы он был худощав. Совик — верхнюю одежду из оленьего меха с круглым капюшоном, скроенную мехом наружу, пошили прошлой осенью; в морозы совик надевался поверх малицы. Алексашка всю зиму щеголял в совике; эту шубейку ни ветер не продувал, ни мороз не брал.

Кроме этого мать приготовила ему две льняные рубахи, нижнее бельё, портки, чулки-поголенки с двойной пяткой и подошвой, длинную, плотно связанную из толстой шерсти рубаху-бузурунку с рукавом на манжете и воротом под горло, безрукавку из шкуры нерпы мехом наружу, с тканевой подкладкой, струсни — кожаные тапочки, меховые полусапожки, двустороннюю пыжиковую шапку-оплеуху и лёгкую скуфейку (чтобы прикрыть голову, когда потеплеет).

Выехали ранним утром, пока морозец хорошо держал санный путь. Застоявшийся Кудеяр легко нёс болок[40], а конюх Овдоким, которого Демьян Онисимович взял не только в качестве кучера, но и для компании, ведь на обратном пути ему пришлось бы ехать одному (не ровен час, завьюжит, и тогда одинокому путнику запросто может выйти каюк), всё покрикивал:

— Агей, ходу! Наддай! Не балуй!

Кудеяр выгибал лебединую шею, негодующе фыркая на кучера, который чересчур крепко держал вожжи, — куда уж там баловать — и нёсся по хрустящему насту как ветер. Мечтательному Алексашке казалось, что он попал в мир древних преданий. Дорога шла лесом, и деревья, густо укрытые инеем, вызывали в голове Ильина-младшего сказочные образы. Мимо пролетали Змей Горыныч о трёх головах, Баба-яга в ступе, хрустальные гуси-лебеди, рвущиеся в небо, сказочный шут Гаврила, разбросавший серебряные монеты по сугробам, Зоря-царевич, притаившийся в ветвях, семеро овечек в соломенном хлеву, и даже царевна Лебедь в златокованом кокошнике; она появилась ненадолго, когда взошло солнце и осветило верхушки деревьев, и растаяла в небесной голубизне.

Добрались они до места без особых приключений. Если, конечно, не считать помехой волчью стаю, которая встретилась на пути и погналась за санями, посчитав Кудеяра законной добычей. Но Демьян Онисимович быстро укоротил кровожадные волчьи намерения, выстрелив по хищникам из самопала.

Волки благоразумно ретировались (по правде говоря, и стая-то была небольшая: матёрый волк, волчица и трое переярков), и дальнейший путь продолжился в полном согласии с окружающей природой и внутренним состоянием. Что ни говори, а встретиться по весне с голодными волками и врагу не пожелаешь. Поэтому все приободрились, повеселели, и даже Кудеяр перестал выкидывать свои фортели, благодарно косился на Ильина-старшего большим фиолетовым глазом. Знать, чувствовала животина, кто её спаситель...

— Вишь-ко, кто к нам пожаловал! — радостно осклабился варочный мастер Фомка, заросший пегой бородищей до глаз (ну чисто тебе леший), и приветствовал Ильиных «большим обычаем» — поклоном до земли; как же, сам Хозяин приехал, ему и великий почёт. — Желаем здравствовать, Демьян Онисимович! И ты, брательник, здоров будь. А енто кто? Постой, постой... Алексашка! Ух ты, вымахал выше меня, — как сосна! Давно не виделись...

Ильин-младший заулыбался; Фомка был добрейшей души человек, весёлый и говорливый, в отличие от угрюмого Овдокима, из которого слова лишнего не вытянешь и который в любое время года казался озабоченным какой-то важной и неразрешимой проблемой. Когда Алексашка был маленьким, Фомка мастерил ему деревянных лошадок и катал на закорках.

Подошли и остальные солевары, вся артель, — десять человек. Демьян Онисимович начал раздавать им подарки домашних — куличи, пироги рыбные и курники, баранки, шанежки, сладости. Народ оживился, загомонил, начались расспросы, что там да как; Демьян Онисимович нос не задирал, общался с солеварами как с ровней, рассказывал, что знал и что мыслил.

Пока суд да дело, поспела ушица, и Фомка пригласил гостей отведать, чего Бог послал. Когда все насытились, Демьян Онисимович сказал Фомке:

— Ты вот что, Фома Савватиевич, уважь мою просьбу — введи моего наследника в курс дела. Покажи ему и расскажи, как соль добывается. Лучше тебя это никто не сделает.

— Дак это мы... запросто, — ответил Фомка, польщённый, что Хозяин обращается к нему по имени-отчеству; это было высшей формой уважения.

Фомка повёл Алексашку к «варне», представлявшей собой обложенную кирпичами и глиной земляную печь. Ильин-младший конечно же в общих чертах представлял, как идёт работа на усолье, но по молодости в детали особо не вникал. Был он здесь впервые, поэтому слушал внимательно и запоминал всё до мельчайших подробностей. Несмотря на свой ветреный характер, Алексашка всё же сознавал, что именно ему придётся продолжать семейное дело, а значит, он должен знать все его тайны.

— Далеко не каждому даётся найти усолье, — рассказывал Фомка. — Но твой батюшка скрозь землю видит! Позвал меня сюды и грит: «Ишши здеси!» Я ему: «Не могеть быть здесь солевой пласт! Никак не могеть!» А он: «Ты поговори у меня, поговори! Делай, что наказываю!» Пришлось засучить рукава... Долго мы тут землицу долбили, ох, долго.

Полгода бились. А бывает, и дольше приходится добираться до пласта. Это как повезёт... Сначала мы вырыли яму, а опосля скрозь глину до твёрдого грунта загнали широкую трубу из осины — матицу. Вон она, почернела вся. Затем шестами с железными наконечниками долго дробили твёрдую породу и вынимали её на поверхность. Вот тогда-то я и понял, что Демьян Онисимович чисто тебе прозорливец. Мы попали точно в солевой пласт! Да ещё какой! Эх-ма!

От переизбытка чувств Фомка ударил себя руками несколько раз по бокам: чисто тебе кочет — перед тем, как закукарекать. А затем продолжил:

— Опосля мы вставили в матицу меньшую по размерам сосновую трубу — ты гляди, гляди! — и раствор пошёл кверху. И какой — первостатейный! Льётся он в ендовину[41], а из неё — в варню, где стоит железный црен[42]. Вот тогда и начинаются мои страдания. Это хорошо, что седни мы выгрузили соль. Иначе я бы торчал возле варни, как привязанный.

— Это почему?

— Как только рассол в црене закипит, отойти от него не моги. А варка длится до полутора суток. Конешно, в одиночку с ентим делом мне бы не справиться, но у меня есть подмастерья. Нужно смотреть в оба за жаром в печи. Не приведи Господь допустить, чтоб соль пригорела и образовалась соляная корка на дне! Тогда всё пропало: днишше црена прогорает наскрозь и надыть искать новый. А он больших денег стоит. Вот и получат солевары в таком случае шиш с маслом. Твой батюшка хоть и добрый человек, но спуску не даёт. Виноват — плати. Со своей мошны. А то как же...

Фомка вдруг досадливо крякнул и загрустил. Наверное, и у него случались промашки, хотя мастером-солеваром он был первостатейным. Немного помолчав, он продолжил объяснения:

— Приходится постоянно и тщательно перемешивать соляной раствор, по надобности подливая в него свежего рассолу из ендовы. Главное не пропустить начало рождения соли. Когда соляной раствор загустевает, соль начинает оседать на дно црена хлопьями. Это значит, что надыть уменьшать жар в печи и постепенно гасить огонь. По окончании варки соль сгребаем лопатами к бортам црена и выбрасываем на полати. Там она сохнет, а затем мы ссыпаем её в «пузо», большой мешок... Долгое это дело, соль варить, тяжёлое и дорогое, но прибыльное. И нам хорошая деньга идёт, и Демьян Онисимович не внакладе. Одна беда — дров не хватает. Много их идёт, все окрестные леса уже повырубили...

Алексашка знал, что отец потратил на эту солеварню четыреста рублей. Но ему было известно и то, что от одной варки получалось около двухсот пудов соли, а пуд стоил рубль, два алтына и четыре деньги. Так что артель солеваров приносила Ильиным солидный доход; да и сами они зарабатывали немало.

Приказчики Демьяна Онисимовича на лодках-насадах и на дощаниках летом, а зимой на санях доставляли соль на продажу в Холмогоры. Некоторые солепромышленники отправляли караваны с солью по реке Онеге в село Турчасово, затем на Каргополь и далее в Москву — для большей прибыли. В Турчасове соль перевешивалась, при этом нередко те, кто этим делом занимались, жульничали, подсыпая в рогожные мешки с солью мелкую белую щебёнку — кардеху. Этим нехорошим делом занимались «казаки». Так поморы называли наёмных работников, батраков. Зато соль Ильина, доставленная в Холмогоры, всегда была отменного качества, без всяких примесей, и пользовалась повышенным спросом...

У солеваров Ильины задержался недолго. Они лишь переночевали в просторной избе, которую построили подальше от варни, в лесочке, чтобы дым не мешал свободно дышать. Уезжая, Демьян Онисимович предупредил Фомку, что через сутки к ним придёт обоз, десяток саней-розвальней, поэтому соль должна быть готова к отгрузке. На этом попрощались, и Кудеяр потащил болок дальше. Как-то неожиданно всё быстро подтаяло, и Овдокиму приходилось время от времени съезжать с дороги туда, где ещё лежал снег. Сама же дорога (собственно говоря, лесная просека, накатанная санями и возами) местами сбросила снежный покров, и жеребцу приходилось изрядно напрягаться, чтобы тащить сани почти по голой земле, которую едва прикрывал тонкий ледок, и то не везде.

В отличие от свойского Фомки, староста ромши Демид Епифанов был строг и суров. Он с достоинством поклонился в пояс Демьяну Онисимовичу, а на Алексашку и Овдокима даже не взглянул. Был он рыжеволос, невысокого росточка, сухощав, но жилист. Бороду Епифанов подстригал на аглицкий манер — коротко, с бакенбардами, одевался опрятно и был весь аккуратный и светлый, как пасхальный кулич. Похоже, он шибко любил порядок; изба, принадлежавшая ромше, сияла чистотой, все вещи лежали на своих местах, а на столе, застеленном узорчатой скатёркой, сверкал ярко начищенными боками медный сбитенник[43] — округлый сосуд с трубой-жаровней внутри и отверстиями-поддувалами в нижней части.

Увидев сбитенник и поняв, что он горяч, Алексашка сглотнул слюну. После дороги, особенно с устатку или когда человек озяб (путники изрядно продрогли, так как с самого утра начал дуть встречный сырой ветер), сбитень желанней любой еды и любого напитка. Обычно для приготовления сбитня мать заваривала в кипятке душистые травы, — шалфей, зверобой, валериану, мяту, душицу — добавляя немного хмельного мёда и пряностей. Одной кружки сбитня хватало, чтобы кровь огнём побежала по жилам, согревая и тело, и душу.

Демид Епифанов словно подслушал мысли Алексашки.

— Прошу отведать нашего сбитня, Демьян Онисимович, — сказал он, указывая на стол. — Как раз настоялся. Присаживайтесь. Уж не побрезгуйте...

— Благодарствуем, — сдержанно ответил Ильин-старший и уселся на широкую «гостевую» лавку, застеленную домотканым ковриком.

Он недолюбливал Епифанова. Тот был слишком свободолюбив, упрям и несговорчив, и правду-матку резал прямо в глаза. Но отказываться от его услуг Демьян Онисимович даже не думал. Демид Епифанов был потомственным рыбаком и знал рыбные места как никто другой в Архангельске. Отношения их были сдержанно-официальными, каждый знал своё место и не опускался до панибратства. Возможно, Демид и ушёл бы к другому хозяину, но Ильин хорошо платил, не придирался по мелочам, как другие рыбопромышленники, особенно разбогатевшие, поэтому Епифанов свои свободолюбивые порывы старался держать при себе. Тем более что Демьян Онисимович прислушивался к его мнению и не обижался на резкости, которые иногда позволял себе Демид.

— Как идёт работа? — поинтересовался Ильин-старший.

— А идёт... — неопределённо ответил юровщик; но потом спохватился, вспомнив, с кем разговаривает, и продолжил: — Ждём, пока лёд сойдёт, а пока плетём гавры[44] и невода, колья рубим для «забора». Старый изрядно прохудился, чиним. Время поджимает, а людей маловато...

Алексашка знал, что такое «забор». А как не знать, когда о рыбе в семье только и говорят?

«Заборы» ставили на реках. Они представляли собой изгородь, которой перегораживали реку от берега до берега. В изгороди оставляли один или несколько проходов, в которых ставились ловушки для рыбы, шедшей в верховья реки на нерест. Обычно в дно реки забивали сваи, которые служили опорой для щитов и жердей. На отдельных участках ставили козлы, сверху на них накладывали камни и делался помост.

Сооружали «забор» весной, а когда начинал образовываться лёд на реке, его разбирали, сушили и убирали до следующего года. Рыбакам нередко приходилось нырять в ледяную воду, чтобы заделать отверстие в изгороди, но основные ремонтные работы они делали зимой и по весне. Закончив городьбу, рыбаки должны были осматривать изгородь днём и ночью. Утром и вечером рыбу, попавшую в ловушки, извлекали и солили.

Алексашка на подъезде к рыбацкой избе увидел горы бочек, завезённых зимой. Отец всегда отличался предусмотрительностью — весной, когда везде сплошные топи и бурлит половодье, в эти места трудно добираться. Пойдёт сёмга, в чём её засолишь? Ушёл к Демиду и обоз с солью — Алексашка самолично оббегал все семьи рыбаков, собирая узелки с домашними наедками.

— Людей маловато? Дело поправимое... — Демьян Онисимович хитровато улыбнулся и указал на Алексашку. — Вот помощника тебе привёз.

— Дык я, енто, вроде, не просил... — недовольно нахмурился Епифанов.

— Да ты не переживай, он в долю не падает. — Демьян Онисимович мигом сообразил, почему Епифанов недоволен; лишний работник в ромше — заработок меньше. — Это мой сын, Александр. Хочу, чтоб ты обучил его рыбацким премудростям.

— У меня тут, чай, не школа! — резко ответил Демид. — Я, конечно, извиняюсь, но мне некогда с вашим сынком возиться.

— А возиться с ним и не нужно. Он будет работать наравне со всеми. Силёнок у него много, дури ещё больше, вот её-то и нужно осадить. И чтоб дело рыбацкое освоил, как аз-буки-веди. Досконально!

Взгляд Демьяна Онисимовича, который он вперил в юровщика, был тяжёл и востёр. Его последняя фраза звучала как наказ. Демид лишь вздохнул втихомолку — нашла коса на камень. Он знал, что обычно мягкому и обходительному хозяину иногда попадает вожжа под хвост, и тогда спасайся, кто может. В такие моменты Ильин был по-настоящему грозен, а при его-то силушке он мог и зашибить. Придётся смириться...

— Ужо постараюсь, — смиренно ответил Епифанов и посмотрел на Алексашку, как «рублём одарил» — погоди, парнишка, я тебе задам...

Но Алексашка лишь приветливо и беззаботно улыбнулся в ответ. Благодаря работе в лавке отца он научился разбираться в людях и понимал, что творится в душе Демида. Оставалась самая «малость» — сделать юровщика ручным как того медведя, которого водят по ярмаркам. И Алексашка с молодым задором мысленно дал себе обет, что сделает это непременно. А иначе, какой из него получится наследник уважаемого купца Ильина, если он не научится управлять людьми?

— Бочонки малые заметил? — деловито спросил Демьян Онисимович, решив, что вопрос с Алексашкой улажен.

— Как не заметить... — озабочено хмурясь, ответил Епифанов. — А на кой они нам?

— Сделаешь в них свой, особый посол — с травками ароматными, и обязательно с чёрной солью... — «Об этом можно и не напоминать», — буркнул Демид. — Сёмгу укладывай плотно, везти её придётся далеко и летом. И нужно, чтоб сёмга не испортилась ни в коем случае. Слышишь — ни в коем случае!

Чёрную соль запекали на хлебной основе с добавлением перетёртых ржаных зёрен и морских водорослей. Она имела вид ржаной буханки и при прокаливании приобретала чёрный цвет. Поморы солили сёмгу только чёрной солью. А знаменитый Епифановский посол не мог повторить никто из рыбаков; он был тайной Демида. Бочки с тавром Епифанова шли нарасхват, несмотря на более высокую цену за пуд, которая иногда перебивала даже цену на Кузоменскую сёмгу.

Самой дорогой была осенняя сёмга — «залом». Сёмга, выловленная летом, — «межень» — стоила в два раза дешевле. Из-за удачного расположения села Кузомень, что находилось неподалёку от впадения реки Варзуги в Белое море, выловленная здесь сёмга по праву признавалась вкуснейшей и пользовалась большим спросом, что объяснялось особой чистотой воды.

Алексашка уже знал, как поморские знатоки определяли ценность сёмги: сорт «поной» был вкусным, но маложирным; у «варзуги» мясо заметно нежнее, а осенняя считалась лучшей из всех беломорских сортов; «кола» была крупной, но грубой; этот сорт обычно солился скупо и небрежно; в «умбы» мясо было плотным, жестковатым; а «Кандалакша» относилась к худшим, малоценным сортам.

— Летом? — удивился Демид. — Дык кто ж словит-то хорошую сёмгу летом? Она ить большей частью худая, с голодухи. Не кормлена.

— А ты отбери самую жирную! Поштучно. Знаю-знаю, это не так просто. Но надо, Демид Афанасьевич, надо! Кровь из носу надо. И засоли так, чтобы всё было в лучшем виде. Очень на тебя надеюсь.

Самую наилучшую сёмгу добывали осенью; она была упитанной, жирной, крупной, нередко весом более двенадцати фунтов. Она не шла ни в какое сравнение с «меженью», выловленной летом. Интересно, зачем это отцу понадобился Епифановский посол летней сёмги? Демид никогда не опускал свой авторитет так низко. Он ставил своё тавро только на бочки с сёмгой осеннего посола.

«Неужто батюшка решил наладить торговлю с немцами на своих судах? — в недоумении подумал Алексашка. — А иначе, зачем ему нужна сёмга летом? Знать, готовит под навигацию...»

Сёмгу продавали преимущественно осенью, на Покровской ярмарке, в селе Кузомень, приезжим купцам или местным судовладельцам, а те затем везли морем в Архангельск и Москву. А в Архангельске к бочкам с сёмгой выстраивалась целая очередь иноземных купцов. Везти за море русским купцам было нечем. На карбасе далеко не уйдёшь, да и в портах иноземных к поморам относились скверно.

— Что ж, коли так... Сделаем! — ответил Демид.

Алексашка невольно покачал головой и сказал сам себе: «Учись, отрок!» Отец опять применил испытанный приём — назвал Епифанова по имени-отчеству. И подействовало! Да ещё как. Юровщик заметушился, вскоре рыбаки накрыли стол, и ромша вместе с гостями уселась ужинать. Стол был немалый, так что все поместились, а когда перешли на сбитень, потекла беседа — неспешная, обстоятельная. За крохотным оконцем кружила темень вместе с метелью, которая пришла с моря. Матушка Зима мела по сусекам, очищая их от остатков снега, чтобы со спокойной душой отправиться отдыхать до своего нового срока.

Юрек петлял по узким улочкам Белграда, чтобы убедиться, не идут ли по его стопам ищейки Гусейн-паши. Конечно, сам комендант не имел к нему никаких претензий, — они расстались едва не друзьями — но у Гусейна-паши был подчинённый, асесбаши, начальник ночной стражи, шпионы которого шныряли по улицам города с вечера и до самого утра. Ведь всем известно, что сети заговоров обычно плетутся в ночное время.

У асесбаши было много задач. И первая из них — обеспечение порядка в тёмное время суток. Улицы погружаются в темноту, и для предотвращения ночных беспорядков всем без исключения запрещалось ходить по городу после захода солнца. Это правило отменялось лишь в месяц Рамадан. Впрочем, по ночным улицам ходить всё же разрешалось, но с одним непременным условием: прохожий, чаще всего турок, должен нести с собою зажжённый фонарь, что, однако, делалось не всегда. В обязанность агентов асесбаши входило задержание нарушителей этого правила.

Их не препровождали в тюрьму до рассвета и даже не избивали палками, а всего лишь передавали в распоряжение владельцев хамамов, на которых задержанные и работали до полудня. Но Юреку не улыбалась перспектива подносить дрова к печи, нагревающей баню. Работа была тяжёлой и грязной, поэтому правонарушителей, которых отпускали на волю при свете дня, прохожие безошибочно распознавали по пыльной и запачканной одежде. Их называли «люди от печи», и эта кличка подразумевала дополнительные значения — «хулиганы», «воришки», «плуты» и тому подобное. А Ежи Кульчицкому, солидному негоцианту «Восточной Торговой Компании», совсем негоже было попадать в разряд изгоев.

За порядком в Белграде следил ещё и мухзир-ага со своими людьми. Это был офицер, командующий ортой янычар и выполнявший, в отличие от прочих командиров, функции совершенно особого рода. Его подчинённые задерживали и наказывали янычар в случае правонарушений и преступлений. Но в сети агентов мухзир-аги нередко попадали и мирные обыватели, у которых не грех было изъять кошелёк с акче или дукатами. Если нарушитель спокойствия не имел, чем откупиться, то его ждала незавидная участь — полсотни ударов палками по пяткам.

Но Юрек в какой-то мере был спокоен по части нарушения городского распорядка — как раз наступил месяц Рамадан, и ночные улицы Белграда полнились народом. Все отдыхали после дневной жары. Одни прохаживались, наслаждаясь свободой, прохладой и свежим ветерком, который тянул от Дуная, другие сидели в кахвехане и вели неторопливые беседы за чашкой кофе о своём житье-бытье, третьи (большей частью старики) покуривали трубки, сидя на камне или на скамейке у ворот собственного дома, а молодёжь летала беспокойными воробьиными стайками с одной улицы на другую.

Впрочем, юнцы вряд ли могли долго торчать на одном месте; горячая молодая кровь бурлила в жилах, требуя развлечений и приключений, которых молодёжь была лишена почти весь год. Что ни говори, а вечером и ночью, когда человека никто не видит, он становится гораздо раскованней, и какая-нибудь глупость, которая в светлое время суток ему даже не пришла бы в голову, в темноте кажется невинной шалостью, и какой-нибудь шалопай, в особенности юный, пускается во все тяжкие.

Юрек нёс план крепости Калемегдан, зашитый в полу камзола, по указанному Младеном Анастасиевичем адресу. Сербский купец ещё вчера предусмотрительно уехал из Белграда; а ну как Юрека схватят шпионы асесбаши и он не выдержит допроса с пристрастием? Уж что-что, а допрашивать османы умели; у палачей Гусейн-паши даже немой заговорит. Тогда Младену Анастасиевичу придёт каюк. Тем более что на «Восточную Торговую Компанию» уже начали коситься менее удачливые турецкие купцы-конкуренты, а значит, и донос визирю не за горами. Османам не хватало только фактов, но если схватят Юрека и обнаружат в его одежде план Калемегдана с расположением орудий и арсеналов, то этого будет вполне достаточно, чтобы детище Иоганна Иоахима Бехера, основателя компании, приказало долго жить, тем самым очистив поле деятельности для мусульманских купцов.

Кульчицкий направлялся в «Три шешира»[45]. Это был небольшой и очень древний караван-сарай; так называли его османы, а сербы именовали заведение по старинке — постоялым двором. Его построил Стефан Лазаревич — сначала князь, а потом деспот[46] Сербии, который жил в конце XIV — начале XV века. При нём Белград процветал. В те далёкие времена он состоял из двух частей — крепости и посада, где находились большая церковь митрополита. Постоялый двор для иноземцев «Три шешира» тоже был построен всё тем же Стефаном Лазаревичем.

Коротая скучные зимние вечера, Юрек пристрастился к чтению, чтобы лучше усвоить сербский язык. На одном из книжных развалов он наткнулся на книгу сербского летописца Константина Философа, который описал Белград времён Стефана Лазаревича. Летописец поведал о том, как деспот воздвиг на берегах двух рек, на холме, величественный город. Построил он и пристань на Дунае, подход к которой перекрывался цепью, закреплённой между двумя башнями, и церковь Святого Николая, при которой имелась больница, где лечили всех, невзирая на звание и положение в обществе. Были сооружены армейские конюшни, похожие на дворцы (Стефан Лазаревич очень любил лошадей), ремесленные мастерские и здания для судовых команд и свиты, а также возведён ещё один дворец — для сестры деспота.

Правитель Сербии окружил город двойными стенами и крепостными рвами, а в Верхнем городе, на развалинах византийского дворца, построил замок с сильно укреплёнными стенами, глубоким рвом и подъёмным мостом. Внутри замка размещались двор и две башни — Небойша[47] и Бойша[48], а также дома аристократии, часовня, библиотека и казна. Несколько позже замок превратился в мощную крепость и получил от турок своё название — Калемегдан.

Юрек думал об истории Белграда, чтобы избавиться от дурных мыслей. Ему казалось, что за ним кто-то идёт. Он вертел головой во все стороны с таким усердием, что спустя какое-то время у него заболела шея, а руку, которая лежала на рукояти небольшого ножа, начала сводить судорога от излишнего напряжения. Этот нож был единственным оружием Кульчицкого; горожанам, не имеющим отношения к военной службе, османы разрешили иметь при себе только простые ножи, которые в большей мере являлись столовыми приборами, нежели оружием.

Наконец впереди наметилось оживление, — загомонили люди, заиграла музыка, — и Юрек увидел два фонаря, которые висели по бокам окованной железом двери. Это был вход в таверну постоялого двора, которая являлась излюбленным местом отдыха многих белградцев.

Обычно она закрывалась с наступлением темноты, но по случаю Рамадана народ мог гулять хоть всю ночь, чем горожане и приезжие пользовались на всю катушку. Вина и сливовица лились рекой, народ уже был на изрядном подпитии, а в дальнем конце таверны музыканты наяривали весёлые мелодии на гусле, зурне, двух кавалах и свирели.

Музыка, откровенно говоря, была варварской и чересчур громкой (Юрек даже поморщился; ему хотелось немедленно закрыть уши, но он всё-таки сдержался), однако весёлой компании, собравшейся в «Трёх шеширах», она казалась верхом совершенства. Кое-кто подпевал, — конечно же не в лад, — а некоторые даже танцевали на крохотном пятачке неподалёку от стойки, за которой грибом торчал хозяин заведения, мрачноватый на вид детина с густой шапкой посеребрённых сединой чёрных волос.

Его звали Драго Змаевич. Он и был тем человеком, который должен указать Юреку путь к людям, которые с нетерпением ждали план крепости. Этого не знал даже Младен Анастасиевич. Кульчицкий подозревал, что сведения, добытые им в Калемегдане, нужны не повстанцам против османского ига, а австрийцам. Действительно, разве могут отряды слабо вооружённых гайдуков[49] взять приступом такую мощную крепость? Впрочем, этот вопрос Юрека не волновал. Для него главным было освободиться от опаснейшей улики — плана крепости на шёлковом лоскуте, зашитом в кафтан, — и получить свои денежки.

Османы, конечно, были для него врагами, но Кульчицкий уже достаточно долго вращался среди них и знал, что и туркам не чуждо ничто человеческое, особенно таким бедолагам, как он сам. Поэтому Юрек, в отличие от Младена Анастасиевича, приступами патриотизма не страдал, и стал шпионом поневоле только для того, чтобы разбогатеть. Кроме того, как человек порядочный, он был искренне благодарен сербскому купцу за то, что Младен Анастасиевич выкупил его из неволи.

Завидев на пороге Юрека, который был одет весьма прилично, к нему белкой метнулся юный чашник[50]. Он провёл его на свободное место, получил заказ и удалился, предоставив Кульчицкому возможность хорошенько осмотреться. Юрек в основном наблюдал за дверью; не покажется ли там какой-нибудь подозрительный тип, шпион асесбаши из сербов? Но, похоже, Юрек был последним, кто отважился в столь позднее время посетить «Три шешира». Ведь и в Рамадан можно попасть в руки ночной стражи; как раз в праздничные дни «улов» людей асесбаши был наиболее богатым, так как люди не жалели денег на развлечения, а значит, их кошельки приятно отягощало серебро, служившее неплохой добавкой к воинскому жалованию.

Юреку принесли сливовицу и добрый кусок жареного мяса, щедро приправленного специями. Вскоре у него во рту разгорелся настоящий пожар от перца; он пытался его потушить сливовицей, но это было всё равно, что огонь заливать горючим маслом. Совсем отчаявшись, Юрек заказал кувшинчик прохладной бозы[51], и только когда выпил полную чашу, жжение прекратилось, и он смог продолжить свои гастрономические упражнения, срезав верхний слой мяса, представлявший собой корку из перца и разных ароматических травок.

— Добрый вечер! — раздалось над ухом; Юрек даже вздрогнул от неожиданности.

Он не заметил и не услышал, как к его столу приблизился Драго Змаевич. Несмотря на внушительные габариты, он ходил тихо, как огромный кот.

— Бывали вечера и получше... — Юрек собрался и ответил условленной фразой.

— Зато погода хорошая.

— Отвратительная погода! Сырой туман пошёл с Дуная.

Драго Змаевич, до этого настороженный и собранный, приветливо улыбнулся и спросил:

— Как там поживает Младен? — Все слова пароля были названы верно, и он успокоился.

— Привет вам передавал...

— Это хорошо... — Драго сделал ещё шаг и, оказавшись прямо перед Юреком, бросил острый взгляд на серебряные пуговицы, украшавшие его кафтан.

На верхней пуговице была выгравирована буква «А» в обрамлении дубовых листьев. Это был один из элементов герба дворянского рода Анастасиевичей. Драго Змаевич снова улыбнулся и, словно невзначай, покрутил на пальце перстень с серебряной печаткой, на которой были изображены три рыцарских шлема. Это тоже был знак — ответ.

— Встретите его — передайте ему мой низкий поклон, — продолжил хозяин постоялого двора; а затем, уже тише, добавил: — Закончите с трапезой, выходите во двор через заднюю дверь. Я буду ждать. Чашник вас проведёт. Старайтесь не привлекать к себе внимания.

— Понял, — коротко ответил Юрек и принялся за еду, хотя теперь, несмотря на то, что он всё ещё был голоден, кусок не лез ему в рот.

— Дечко[52]! — Драго подозвал своего слугу-чашника и что-то шепнул ему на ухо.

Мальчик с любопытством посмотрел на Юрека и побежал по своим делам, а Драго Змаевич, немного постояв у стойки, вышел во двор. Кульчицкий торопливо прожевал кусок мяса и, протолкнув его внутрь с помощью доброго глотка бозы, подозвал чашника, чтобы расплатиться.

— Не беспокойтесь, всё уже оплачено, — сообщил мальчик. — Идите за мной...

Юрек проскользнул в узкую дверь («Интересно, как в неё вписывается хозяин постоялого двора?» — подумал он мимоходом) и оказался в полной темноте. Наверное, мальчик понял его состояние, потому что взял Кульчицкого за рукав и потянул куда-то в сторону. Постепенно глаза привыкли к темноте, и Юрек понял, что его ведут к какому-то полуразрушенному строению.

При ближайшем рассмотрении (из-за лёгкой тучки неожиданно вынырнула ущербная луна) он сообразил, что это развалины византийской усадьбы. От неё остались лишь три стены, сложенные из каменных блоков. Хозяин постоялого двора поставил над стенами навес и хранил здесь сено для лошадей. Они находились неподалёку, возле крытой коновязи, — фыркали и неспешно жевали, но не сено, а овёс. Видать на постоялый двор заехали богатые иностранцы.

— Сюда... — раздался голос Драго Змаевича, и из тьмы вылепилась его массивная фигура. — А ты беги обратно, — строго сказал он мальчику.

Подождав, пока юный чашник скроется внутри таверны, он разбросал сено, под которым оказался люк, поднял крышку люка, зажёг небольшой фонарь, всучил его в руки Юреку и разъяснил:

— Вам нужно спуститься вниз. По приставной лестнице. Только будьте осторожны, она шаткая. Вы окажетесь в подземелье. На стене нарисована мелом стрелка. Идите в ту сторону, куда она указывает. Вас встретят. С Богом!

Не без внутреннего трепета Юрек нащупал ногой первую ступеньку лестницы и начал спуск в чёрное бездонное нутро. Лестница оказалась длинной, некоторые ступеньки потрескивали, и тогда страх ледяной рукой сжимал сердце Юрека. В какой-то момент ему стало казаться, что он спускается в ад; Юреку захотелось перекреститься, но это было невозможно. Он боялся сделать лишнее движение, и никакая сила не могла оторвать его правую руку от лестницы, за которую Юрек цеплялся как утопающий за соломинку; а в левой он держал фонарь. И только когда Кульчицкий ощутил под ногами земную твердь, он с шумом выдохнул воздух из лёгких (спускаясь, Юрек боялся лишний раз вздохнуть) и всё-таки перекрестился.

Повинуясь указанию стрелки, он пошёл по широкому сводчатому коридору. Кто и зачем выдолбил его в каменной горе? Юрек терялся в догадках. Коридор был сухим и, судя по некоторым особенностям, его прорубали в очень давние времена, пользуясь кирками и широкими долотами, следы которых были хорошо видны. Однажды Кульчицкому приходилось наблюдать за добычей известняка, и он знал, что сперва ладили горизонтальный прорез под потолком, используя большие железные пилы, а затем делали вертикальные разрезы малыми пилами от пола до потолка — на нужную ширину каменного блока.

Обычно первый блок отбивали от монолита, используя клинья. После этого становилось возможным добраться до задней стороны всех остальных блоков выработки. В этом подземелье Юрек не замечал ни резов пилы, обязательно остающихся на стенах, ни следов от клиньев.

Шёл Юрек долго. В конечном итоге он решил, что древние римляне и византийцы сначала брали отсюда камень для построек укреплений и жилищ, а затем прятались в подземных пещерах от врагов. На эту мысль его навели чёрные пятна древних кострищ на полу и многочисленные надписи, процарапанные на стенах, что было легко сделать на мягком камне.

Что там написано, Юрек разобрать не мог: какие-то буквы, цифры, условные обозначения... Впрочем, ему было не до того; Юрека больше волновала неопределённость его положения. Куда он идёт и где те, кто должны его встретить? Под ногами шуршала каменная крошка, впереди стояла непроглядная темень, которую никак не мог пробить слабый свет фонаря, а в голове вертелись разные нехорошие мысли. А ну как Младен Анастасиевич послал его не только передать кому-то план Калемегдана, а ещё и в последний путь?

Всё возможно. Юрек чересчур много знал, ведь ему известны были многие связи сербского купца. А это конечно же очень опасно для Младена Анастасиевича, который был шпионом тайной службы императора Священной Римской империи Леопольда I. И явно не из простых. Похоже, серб и в Истанбул приезжал не только ради коммерции, а ещё и для того, чтобы расширить шпионскую сеть в самой столице османов. Возможно, к этому делу в какой-то мере причастно и семейство Маврокордато, ведь среди фанариотов было немало драгоманов[53], имеющих право входа в султанский дворец Топкапы.

«Купил меня серб... как козу на базаре! — мысленно бушевал Юрек. — Затем использовал по назначению — и на заклание... — Но тут ему в голову приходили другие мысли: — Нет-нет, Младен Анастасиевич порядочный человек! Не может он так подло поступить со мной. Не может! — А спустя некоторое время он уже думал: — Но с другой стороны — кто я ему? Почти раб, подневольный служащий компании. Мелкая сошка, утрата которой никак не скажется на делах...»

Неожиданно впереди забрезжил свет. Он был неяркий, колеблющийся, и Юрек сообразил, что это горит костёр. Он приободрился и пошёл быстрее; правда, на душе у него по-прежнему было муторно.

У костра сидел черноусый крепыш в меховой безрукавке и кошуле — белой рубахе. Он задумчиво глядел на огонь, и время от времени помешивая какое-то варево в котелке, который висел над костром. Заслышав шаги, он медленно повернул голову и посмотрел на Юрека. «Странно, — подумал Кульчицкий, — почему он так спокоен и беспечен? Ведь вместо меня сюда могли нагрянуть и стражники асесбаши».

Подойдя поближе, он понял, откуда происходит такое каменное спокойствие: за поясом черноусого торчали два пистолета, а на коленях лежала «янычарка», — длинное кремнёвое ружьё, которым обычно вооружались янычары, — направленная стволом точно на Юрека. Но и это было ещё не всё. В какой-то момент он услышал за спиной шорох и чьё-то напряжённое дыхание; значит, у черноусого был ещё и напарник.

— Вечер добрый! — стараясь выглядеть совершенно невозмутимым, сказал Кульчицкий. — И не нужно заходить мне за спину, я ведь могу испугаться и наделать глупостей.

Он уже давно держал нож в руке, спрятав его в широком рукаве своей сорочки. Всё-таки Запорожская Сечь кое-чему научила Юрека. Ножик у него был так себе, дрянной, но острый, и шкуру им можно было испортить любому. Юрек точно рассчитал, на каком расстоянии находится человек, который подкрадывался к нему сзади, и уже готов был всадить ему нож в живот. А там уж куда рябая вывезет. Точно стрелять из «янычарка» могут немногие, тем более — из такой позы. Упасть на пол, а затем бегом в темень подземного хода. Так что шансы сохранить жизнь у Юрека были, если он попал в западню; правда, мизерные.

— Кто тебя прислал? — строго спросил черноусый, не меняя позы и не ответив на приветствие.

— Тот, от кого вы ждёте вестей, — уклончиво ответил Юрек.

Черноусый немного расслабился и снова задал вопрос:

— Ты один?

— Как перст.

— Мавро, это правда?

— Правда, — ответил тот, что стоял позади Юрека и вошёл в световой круг, образованный костром. — Я шёл за ним от самого люка.

«То-то мне было так неспокойно! — подумал Юрек. — Но как я мог его не услышать? Наверное, меня чересчур занимали разные дурацкие мысли...»

Мавро был молод, высок, узок в талии и улыбчив в отличие от своего товарища. На ногах у него были мягкие кожаные сапожки, поэтому Юрек и не расслышал его шаги. Он приветливо оскалился Юреку и сказал:

— Извини, это всего лишь необходимая предосторожность...

— Я понимаю, — кивнул Юрек.

— Подойди сюда, — позвал черноусый. — Садись, — указал он на каменный блок, исполнявший роль табурета. — Меня зовут Ратко.

— Ежи, — представился и Юрек, назвав своё «официальное» имя.

— Поляк?

— Нет... — Тут Юрек немного запнулся — кем себя назвать; но всё же ответил так, как всегда мыслил: — Русский я. Бывший казак-запорожец...

Сербы сразу же подобрели, выражение их лиц утратило настороженность, а Мавро спросил:

— Попал в неволю?

— Угадал.

— Значит, «любишь» турок так же, как и мы, — констатировал Ратко.

Он был старше Мавро и, похоже, возглавлял их крохотную группу.

Впрочем, не исключено, что Ратко командовал большим отрядом и, скорее всего, был гайдуком, если судить по его одежде. Его ёчерма — безрукавка из дорогого сукна, была расшита серебряными накладными пластинками-токами, узорный кушак-тканица вышел из рук незаурядной мастерицы, а на груди висела золотая бляха на массивной цепочке, явно знак власти. Юрек знал, что гайдуки носили ещё и конусообразные шёлковые шапки с большой, падающей на грудь, кистью. Но он их не заметил — Ратко был простоволос. Возможно, его шапка находилась в сумке, которая стояла под стеной пещеры. В таком платье ходить по Белграду было очень опасно; видимо, гайдуки (если это и впрямь были они) вошли в город по подземному ходу, миновав ворота и посты янычар.

— Мы ждём послание, — остро взглянув на Юрека, сказал Ратко.

— Хотелось бы услышать заветное слово...

Ратко мрачно улыбнулся и молвил:

— Наравно. Сречан Божич![54]

Кульчицкий с удовлетворением кивнул и, наконец, показал нож, который по-прежнему прятал в рукаве сорочки. Сербы многозначительно посмотрели друг на друга: Ратко — с укоризной, а Мавро — виновато. Было понятно без слов, что старший гайдук укоряет младшего за беспечность. Будь на месте Юрека враг, остался бы Мавро в подземелье до скончания века. А может, и Ратко ждала бы такая же участь. Посланца от Драго Змаевича прежде нужно было обыскать и обезоружить, а уж потом привести к костру, а не идти за ним следом, чтобы похвастаться своим умением опытного, несмотря на молодость, лазутчика.

Юрек сноровисто вспорол подкладку, достал план крепости, нарисованный на шёлке, и передал его Ратко. Тот посмотрел, одобрительно крякнул и вручил шёлковый лоскут Мавро, который тут же зашил его под подкладку короткой сербской куртки — гуни. Одет он был гораздо проще, нежели Ратко: кошула без вышивки, поверх гуни безрукавка-елек, ногавицы — вязаные штаны-чулки, широкий вышитый пояс и на голове турецкая феска. В общем, с виду Мавро был типичный крестьянин, поэтому мог свободно затеряться в любой толпе, в отличие от Ратко.

— Милости прошу отведать нашего сербского гуляша, — сказал Ратко, снимая с костра котелок.

На Юрека пахнуло весьма аппетитным запахом. По правде говоря, ему хотелось как можно быстрее покинуть общество разбойников — так переводилось с турецкого языка название «гайдуки». Но отказаться от угощения, значит, обидеть сербов. Это Юрек уже знал. К тому же, несмотря на съеденное мясо в таверне «Три шешира», он почувствовал, что сильно проголодался; наверное, от большого нервного напряжения. Юрек согласно кивнул, ему вручили ложку, разлили по кружкам сливовицу, и начался диковинный пир в подземелье, вырубленного в горе древними римлянами, а может, византийцами.

Такого гуляша Юреку ещё не доводилось есть. Гуляш был из фасоли, приправленный тмином, майоран, перцем и чесноком, но главным его козырем были мелко нарезанные копчёные колбаски. Это было просто объеденье! Гуляш ели с очень вкусным хлебом, выпеченным из «суражицы», — смеси пшеницы, ячменя и ржи. Пекли его весьма своеобразно: на раскалённые угли клали листья капусты, на него тесто, сверху накрывали опять-таки капустными листьями и засыпали горячей золой. Этот процесс Юреку удалось подсмотреть в одной из своих поездок в сербскую глубинку.

Костёр помаленьку догорал. Тлеющие уголья бросали тревожные красные отсветы на лица трёх человек, сгрудившихся возле котелка с гуляшом. Они были на удивление молчаливы, словно погружены в какие-то тревожные мысли. А может, так оно и было.

Поморская лодия «Святитель Николай», оставив по левому борту неприветливые норвежские берега и фиорды, вошла в Немецкое море[55]. Судно было особо прочным, предназначенным для плаваний во льдах. Корпус лодьи разделялся переборками на три отсека с люками на палубе. В кормовом отсеке находилась казёнка — каюта кормщика и хранились мореходные инструменты, в носовом размещалась команда и стояла кирпичная печь для приготовления пищи, а в среднем отсеке находился грузовой трюм. Длина лодьи составляла около двенадцати саженей, ширина — не менее четырёх. Лодью строители оснастили бушпритом и тремя мачтами; первые две были с прямыми парусами, а третья — с гафельным. На носу находился драшпиль — якорный ворот, с намотанным на нём толстым пеньковым канатом, и возле него лежали два больших якоря весом по тридцать пудов каждый.

Все эти детали любопытный Алексашка выведал, едва оказавшись на палубе «Святителя Николая». Длительное морское путешествие для него было в новинку, и Ильина-младшего интересовало абсолютно всё. Он до того замучил расспросами кормщика Аникея Фролова, что тот бегал от купеческого сынка как от чумы. Кормщик сильно надеялся, что Алексашку прихватит «морская болезнь», и тогда ему будет не до пустого трёпа, но молодому крепкому организму всё было нипочём. Аникей Фролов не знал, что совсем недавно Алексашка прошёл хорошую школу у юровщика Демидки Епифанова, который, едва сошёл лёд, отправил Ильина-младшего на карбасе ловить треску — подальше с глаз. Весенние шторма Господь забыл отменить, и Алексашке пришлось несладко, но он сдюжил и даже окреп ещё больше.

Демьян Онисимович зафрахтовал лодью на пару со своим добрым приятелем, купцом Фёдором Лыжиным. «Соблазнил-таки, демон, вбухать деньгу в опасное дело», — сокрушался Лыжин после того, как купцы ударили по рукам. Ведь торговать с «немцами» на своих судах решались только самые отчаянные. Много разных опасностей встречалось на пути русских купцов, решившихся на такую авантюру, в том числе и нападения пиратов, как голландских, так и аглицких, зато и прибыль была гораздо больше, нежели просто сдать товар иноземному купцу в Архангельске на Мариинской ярмарке.

До 1664 года торговля на ярмарке начиналась ежегодно в Успеньев день — пятнадцатого августа. Но затем власти установили новые сроки проведения архангелогородской ярмарки, которая теперь начиналась с первого июня и до Семёнова дня в начале сентября. Перенесение ярмарки на более ранние сроки учитывало особенности подвоза товаров в Архангельск по морским, речным и сухопутным путям, что позволяло российским купцам снизить затраты и установить выгодные для них цены. Но иноземные купцы, сговорившись между собой, прибывали на ярмарку лишь на Успеньев день, когда до её окончания оставалось мало времени. Тем самым «немцы» вынуждали русских купцов продавать им второпях и по дешёвой цене все свои товары.

Всё это совсем не устраивало ни Демьяна Онисимовича, ни других архангельских купцов. Поэтому он решил завязать торговлю с чужими землями на своих условиях. А заодно и сына приучить к настоящему делу, так как ему самому ехать к «немцам» было не с руки. Тамошние купцы чересчур хорошо знали его мёртвую хватку, а значит, просто обязаны были ставить Ильину-старшему разные преграды. А молодой купец-помор не должен был выглядеть в их глазах чересчур большой угрозой. Молодо — зелено, обкатают его разные крючкотворы на рынках Европы, больше ездить туда ему не захочется.

Но Демьян Онисимович решил схитрить. Конечным пунктом лодьи был Амстердам; дальше ехать со своим товаром Фёдор Лыжин отказался категорически. Да и зачем? Он вёз на продажу меха — куньи, беличьи, бобровые, лисьи и соболиные, а на них спрос был и в Амстердаме, да и цена заметно отличалась в большую сторону от той, которую платили аглицкие и голландские купцы в Архангельске.

Другое дело товар Ильина; Алексашка вёз на продажу солёную сёмгу и чёрную икру — кавьяр, как называли её иноземцы. Икра пользовалась в Европе большим спросом. Но Алексашка не собирался торговать в Амстердаме, а должен был везти своё добро дальше — в Вену, столицу Священной Римской империи. Там икра вообще стоила бешеных денег, и русским купцам это давно стало известно.

Сёмгу Ильин-младший вёз для отвода глаз. Никто не знал (в том числе и Фёдор Лыжин), что в большей части бочек находится икра, маркированная под сёмгу. Но главным было другое — Алексашка по наказу отца намеревался наладить устойчивые торговые связи с венскими негоциантами. Не зря ведь Ильин-старший ухлопал на учёбу сына кучу денег, чтобы тот знал иноземные языки. Любая деньга должна приносить отдачу вдвойне — этого принципа Демьян Онисимович придерживался твёрдо и всегда.

Прощаясь, отец сказал:

— Куфман[56] гамбургский Иоганн Фарьюс подмял под себя почти всю торговлишку икрой, которая идёт через Архангельск... — Ильин-старший был мрачнее грозовой тучи. — Остальное подбирают купчишки из Амстердама. Почто так?! Аль наше купечество хуже? Какую прибыль теряем! Немцы платят в Приказ Большого Дворца по полтретья любского ефимка[57] за пуд икры, сами покупают её у наших купцов по три ефимка за пуд, а продают в городах Священной Римской империи в четыре раза дороже. Прикидываем ефимок на дорожные расходы, и получается... ого-го! Иван Якимов, стряпчий кумпанства голландских и гамбургских куфманов, бает, будто на икре многие из них составили целое состояние. Можно сказать, на наших костях жируют! Так что, друг ситный, выпала тебе большая честь — проложить дорожку в Вену. С амстердамскими куфманами не связывайся — вмиг сожрут, и не подавятся. А про то, что везёшь не только сёмгу, но ещё и кавьяр, никому ни слова. Никому! Даже Лыжину. Большие знания, большие горести. А уж нам будут не только горести, но и печали, ежели таможенный голова узнает про икру. Беды не оберёшься. Сам понимаешь — не совсем законно это. Товар-то царский. Но путь в Европу нам всё равно нужно торить! Ничего, мы ишшо повоюем...

В северных морях красот немного, в душном кормовом отсеке спалось плохо — на твёрдых полатях Алексашка все бока пролежал, поэтому он и Фёдор Лыжин большую часть времени проводили на палубе за разговорами. Лыжин был настоящим кладезем разных купеческих премудростей, и Алексашка слушал, насторожив уши, — как заяц, который вышел попастись на открытую лесную полянку. Отец многому его научил, но кое-что Ильину-младшему было неведомо, поэтому внимал он речам Фёдора Яковлевича с отменным прилежанием.

— ...Сто штук сухой трески — енто четыре пуда, и продают пуд по тринадцать алтын и две деньги. А в Москве пуд сухой трески уже стоит двадцать шесть алтын и две деньги. В Москве двадцать белуг можно купить за восемнадцать рублей, такое же количество осётров — за восемь рублей. Сёмга у нас продаётся по полтине за штуку, иногда её цена возвышается до восьмидесяти копеек, а иноземные купцы для продажи за границей больше двенадцати копеек не дают. Точно так обстоят дела с треской, белугой и другой рыбой. Смекаешь?

— Смекаю...

— Отец у тебя — голова. Надо самим торговать за границей! А то немцы всё на корню скупают за бесценок. Мы чаще всего меняем рыбу на сукно, медь, олово и прочая, но нам нужны ефимки. Без немецких денег за границей ничего не купишь. Вот они и держат нас на голодном пайке, ведь большая часть монет оседает не в купеческой мошне, а в государевом Приказе.

Алексашка задумчиво покивал. Это верно — казна забирает большую часть дохода. А не заплатишь — худо будет. Приказные обдерут, как липку.

— Но и поучиться у немцев не худо, — продолжал Фёдор Яковлевич. — Ловить сельдь мы умеем, а вот солить — увы. Ежели в Голантах[58] каждую рыбину вынимают на борт, вскрывают ножом, вычищают, удаляют жабры (обязательно! если не удалить, селёдка будет горчить) спускают кровь, плотно укладывают определённым образом в бочки, пересыпая наилучшей солью, то у нас всё делается через пень колоду. Жонки берут сельдь, ногтями вскрывают её, извлекают из внутренностей, что получится, тут же кидают в бочку и пересыпают нашей солью. А не годится она для засолки сельди, и всё тут! Соль из наших усолий дешёвая, хорошая, для другой рыбы вполне подходящая, но только не для сельди. После такой засолки сельдь не может употреблять ни один человек, имеющий хотя бы отдалённое представление о чести и достоинстве. Да, сельдь у нас пользуется устойчивым спросом, так как стоит недорого, но ею кормится только беднота... — Тут он хитровато ухмыльнулся и добавил: — Голландцы, конешно, хитры, но мы уже знаем, что для засолки они применяют люнебургскую соль.

Сильный порыв ветра, который вдруг изменил направление, заставил паруса хлопнуть, да так громко, что уши заложило. Собеседники поморщились и посмотрели на кормщика, который давал указания рулевому. Спустя короткое время лодья пошла галсами, и скорость её упала.

— У франков тоже соль хороша, — после некоторой паузы, задумчиво сказал Фёдор Яковлевич. — Особенно для засолки сёмги. Только больно дорога она, не укупишь. Соль эта фиалками пахнет. Её приобретают для государева стола.

— А где добывают эту соль? — спросил Алексашка.

— У моря-окияна. Роют канавы, и во время прилива солёная вода поступает в мелкие ямы с глиняным дном. Енто чтоб не было утечек. Солнышко там жаркое, вода испаряется быстро, и соль растёт не по дням, а по часам. Конешно, раз на раз не приходится, всё зависит от погоды, потому соль и стоит больших денег. Особенно царская.

— Это какая?

— Соль царская редкая, она получается как в кувшине томлёного молока пенки. Лежит она сверху рассола, похожая на снежинки. Их называют «цветки соли». Вот за енти «цветочки» наш царь-батюшка и платит полновесные рублики. Дорого, конечно, дык то ж царь... Гости к нему приезжают иноземные, нельзя уронить царское достоинство.

— А по мне, так лучше нашей чёрной соли не бывает! — с горячностью воскликнул Алексашка.

— Это нам. Мы к ней люди привышные. Соль она разная бывает, не ко всему подходит. Чёрная соль для сёмги в самый раз. Но хорошо бы для дела иметь всякую. Ну Бог с ней, с ентой немецкой солью, как-нибудь своей обойдёмся. Главное, чтоб в каждой избе была на столе солонка с солью, да каравай свежий...

Разговаривали о разном. Особенно Алексашку интересовали торговые дела на чужбине. Фёдор Лыжин бывал за границей несколько раз, поэтому был хорошо знаком с иноземными порядками.

— Сукна смотри, чтоб были краской чисты, гниль вышшупывай. Сукна бывают разные: брюкиш (делают в Брюгге), полубрюкиш, аглицкие, швенские, лимбургские, брабантские... — наставлял он Алексашку, хотя тот в сукнах и сам уже неплохо разбирался. — У брюкиш средняя мера тридцать пять аршин[59], а мерные бывают и больше. Лутший цвет в брюкишех енто синь, лазорев, аспиден и голуб. Смотри в оба! В обман могут ввести на раз. Не верь сладким речам немецких купцов, а верь своим глазам и рукам. Анису фунт, коли дёшев, восемь денег плати, а ежели дорог — три алтына. Бывает, что в Голанте платят за фунт и по десять стювершей[60], а стюверш енто две деньги...

Время в разговорах бежало незаметно, но чем ближе «Святой Николай» подходил к Амстердаму, тем сильнее Алексашку снедало нетерпение. В мыслях он уже был там. Ильин-младший расспрашивал Фёдора Лыжина не только о ценах за границей, но также о самом Амстердаме, где купец прожил больше трёх недель и где у него были знакомые. Лишь теперь Алексашка смекнул, почему отец постарался уговорить именно Лыжина на поездку в Амстердам. Для Алексашки нужен был проводник и наставник, и Фёдор Яковлевич на эту роль подходил как никто другой.

Был у Алексашки и слуга, если так можно назвать Федерико — слишком независимого, чтобы по-настоящему прислуживать кому бы то ни было. С ним вышла ещё та история. Перед отъездом в Амстердам Алексашка зашёл к нему попрощаться, и когда гишпанец услышал, что Ильин-младший отправляется в Европу по коммерческим делам, он неожиданно встал перед ним на одно колено и умоляющим голосом попросил:

— Александр Демьянович, возьми меня с собой! Деньги на проезд у меня имеются, а в пути, полном опасностей (уж поверь мне; «благословенная» Европа — ещё то змеиное гнездо!), я буду тебе и слугой, и защитником. Мадонной прошу — возьми!

Больше всего Алексашку поразила не сама просьба, а то, что Федерико впервые назвал его по отчеству. До этого никто так к нему не обращался, даже рыбаки ромши юровщика Демида Епифанова, которые хорошо знали, что он сын хозяина.

Алексашка сдуру пообещал исполнить просьбу гишпанца, — а что ему оставалось делать? Ведь они были почти друзьями — но когда подошёл с этим известием к отцу, Демьян Онисимович сначала взбеленился, а потом послал сына к чертям собачьим. Нет! — и всё тут. И только когда сам Алексашка завёлся, проявив неожиданный норов, да ещё и присовокупил, что у Федерико есть деньги на дорогу, Ильин-старший смилостивился и дал добро. На это решение, скорее всего, повлияло то, что не придётся оплачивать расходы какого-то обрусевшего «немца», которому вздумалось прокатиться на дармовщину по Европам.

Конечно же Алексашка не взял с гишпанца ни копейки. У Ильина-младшего были личные сбережения, да и отец отсыпал на дорогу ефимков, не скупясь, — дело-то важное намечается, скрягам его не поднять. Ильин-младший вполне обоснованно предполагал, что Федерико рвётся не просто побывать в Европе, а хочет добраться до Гишпании и по приезде в Вену оставит службу, хотя тот об этом даже не намекал. Но он понимал его и оправдывал; что может быть дороже и желанней родины? А деньги гишпанцу пригодятся, когда он ступит на порог родного дома.

Но оставим наших героев и перенесёмся на пиратский флейт «Нагельбом»[61] под командованием голландского капитана Хенрика де Йонга. Изрядно потрёпанная посудина бестолково болталась по волнам Немецкого моря, приводя в порядок оснастку. Именно болталась, потому что недавний бой с английским парусником на некоторое время отбил у пиратов охоту к приключениям. Де Йонг пенился от злости и едва не пинками подгонял корабельного плотника и парусных дел мастера, который чинил порванные неприятельскими ядрами паруса.

Корабль потерял бизань-мачту[62], обломки которой пришлось выбросить в море, и плотник сокрушённо качал головой, явно поминая нехорошими словами капитана, который отмахнулся от его предложения заменить её на новую, потому что старая мачта на ладан дышала. Верно говорится — где тонко, там и рвётся. Де Йонг пожадничал — и вот результат: первое же ядро шлюпа раздробило сильно изъеденную жуками-древоточцами бизань в щепки.

Это же надо так опростоволоситься! Английский шлюп появился неожиданно, вынырнул из тумана, как чёрт из табакерки, и первым же залпом смел с верхней палубы почти всех, кто там находился. Ладно бы шлюп был королевским — корабли британского адмиралтейства оснащены превосходно, — но противником Хенрика де Йонга оказался его старый недруг, капер[63] Том Чиверс. Они повздорили ещё на Тортуге и донесли свою вражду до северных окраин Европы, куда им пришлось перебазироваться, потому что Мейн[64] стал тесноват для великого множества пиратов и каперов самых разных национальностей. А в Немецком море можно было поживиться не хуже, чем в Атлантике, к тому же купеческие посудины в северных водах большей частью вообще не имели орудий и их никто не охранял, в отличие от испанских галеонов, груженных золотом и серебром.

Бой длился недолго — на море упал туман, да такой густой, что дальше своего носа ничего нельзя было разглядеть. Поэтому капитаны приняли благоразумное решения оставить выяснения отношений до более благоприятного момента. Корабли утонули в тумане, и пошли каждый своим курсом, а судовые лекари начали врачевать матросов, посеченных шрапнелью.

Нескольких неудачников зашили в их койки[65] и ядра, привязанные к ногам, потянули бедолаг в холодные глубины, где им предстояло стать кормом для рыб. Священника на флейте не было, и Хенрику де Йонгу пришлось самому исполнять его обязанности. Слова молитвы он знал через пень колоду, но его бормотанье матросы, такие же невежественные олухи в богословии, как и капитан, приняли за чистую монету.

XVII век стал поистине золотым для Нидерландов. Голландец Питер Янсон Лиорн, мастер-корабел из Хорна, придумал трёхмачтовый флейт, который благодаря своей маневренности, вместительным трюмам и наличию пушек использовался как военный корабль и как торговое судно. Паруса на флейтах были небольшими, узкими и удобными в обслуживании, что повысило мореходность и позволяло им ходить довольно круто к ветру. На флейтах впервые появился штурвал для облегчения перекладки руля, а экипаж сократился до шестидесяти человек. Флейты имели отличные мореходные качества и высокую скорость хода. Благодаря такому чудесному кораблю голландские пираты и военный флот изрядно расшатали морскую мощь Испании и Португалии.

В начале XVII века были созданы различные торговые объединения, ставшие впоследствии всемирно известными, в том числе голландская Ост-Индская компания, которая стала управлять судьбами многих государств. Она получила от парламента исключительное право торговли, возможность чеканить свою монету, а также административную и юридическую власть во всех открытых ею землях. Компания содержала собственную армию и вооружённый флот, вела самостоятельные военные действия против Испании и Португалии.

Постепенно владения крупнейшей в мире Ост-Индской компании распространились на Суматру, Яву, Тимор, Моллукские острова и западную часть Новой Гвинеи. Голландия была главным мировым поставщиком сахарного тростника и пряностей. К середине XVII века флот «морских извозчиков Европы», как называли голландцев, имел около шестнадцати тысяч судов. Нидерланды превратились в самую могучую морскую державу мира, что конечно же не могло нравиться «владычице морей» — Англии.

В середине века между Англией и Голландией почти без перерыва прошли три войны. И все они в военном отношении были выиграны голландцами. Во второй войне в июне 1666 года произошло одно из крупнейших сражений в мировой истории. Более восьмидесяти английским кораблям противостояли девяносто голландских под командованием адмирала де Рюйтера. Голландцы победили, нанеся англичанам одно из самых сокрушительных поражений в их истории. Англичане потеряли семнадцать линейных кораблей (девять из них голландцы захватили) против четырёх голландских. Голландские корабли поднялись вверх по Темзе и уничтожили все английские суда, находившиеся ниже Лондона. Однако военные победы истощили Нидерланды, французские войска вторглись на их территорию, и голландцы вынуждены были подписать мирный договор с Англией.

Отголоски этих эпохальных сражений, несмотря на мирный договор, продолжали будоражить голландских и английских пиратов, которые нередко выясняли отношения не только за столом в таверне, но и в море. Том Чиверс и Хенрик де Йонг не были исключением среди собратьев по разбойному ремеслу. Потому-то капитан голландского флейта готов был живьём съесть морского ежа, лишь бы отправить английский шлюп на дно.

Чтобы хоть как-то успокоиться, Хенрик де Йонг приказал юнге подать ему кубок подогретого рома со специями и уселся возле двери капитанской каюты, чтобы понаблюдать за работой матросов, которые драили палубу, покрасневшую от крови. Они были одеты настолько разномастно, что капитан недовольно поморщился — надо что-то решать с одеждой. Это на Мейне можно носить разное рванье, а в просвещённой Европе нужно одеваться поприличней.

Обычно моряки в прохладных широтах Атлантического океана и северных морях предпочитали носить широкие штаны до лодыжек, льняные рубашки и синие или серые плотные куртки до бёдер. Что касается голландских матросов, то они в холодную погоду надевали более длинные штаны и куртки.

Как правило, платье моряков было изготовлено из плотной шерсти, но некоторые сами шили себе одежду из повреждённых парусов. Верхнее облачение пиратов было в основном тёмного цвета и его часто пропитывали смолой для защиты от холода и воды. Зачастую имея лишь один комплект одежды, на борту корабля пираты ходили грязными и оборванными.

На берегу Хенрик де Йонг любил одеваться как человек знатного происхождения. Лёгкий шёлковый камзол с фалдами и воротником, украшенным кружевами, подчёркивал ширину его плеч. А длинная, видавшая виды шпага на широкой ленте, переброшенной через плечо, и сапоги выше колен со шпорами намекали, что их владелец имеет непосредственное отношение к воинской службе. Его внушительная фигура, волнистые длинные волосы цвета пшеничной соломы под мягкой фетровой шляпой, украшенной перьями, и обветренное лицо морского волка всегда привлекали взгляды не только портовых шлюх, но и вполне приличных фру[66]. (Впрочем, кто их разберёт, где приличная, а где — не очень?)

Но как на него посмотрят в порту, увидев не вышколенную команду отличного во всех отношениях флейта «Нагельбом», а банду оборванцев, которых нельзя пускать даже на порог приличной таверны?

«Дьявол! Чем приходится заниматься?! — мысленно взъярился капитан. — Нет мне больше иной заботы, как следить, во что вырядились эти сукины дети. Ну, погодите, придём в порт, я покажу, где раки зимуют, ржавый якорь вам в глотку! Весь этот сброд будет торчать в трюме, пока портные не сошьют всем обновки. А вместо доброго рома, что подают в тавернах, пускай лакают кислое пиво из запасов купора»[67].

Раздражённый Хенрик де Йонг перевёл взгляд на море, чтобы не осквернять свой взор замарашками, которые драили палубу; неспешный бег морских волн всегда его успокаивал. Туман всё ещё цепко держался за воду, но уже начал постепенно таять, и стало видно гораздо дальше. Капитан поднёс ко рту кубок, сделал добрый глоток рома и неожиданно поперхнулся — из тумана медленно нарисовалось торговое судно! Что оно было именно торговым, опытный моряк де Йонг определил сразу; такое толстое брюхо может быть только у купца, притом иноземного. Ведь голландские флейты при всём том гораздо стройнее.

Удача! Нежданная, но заслуженная. Надо же как-то реабилитироваться после позорного боя со шлюпом Тома Чиверса. И судьба смилостивилась над ним, послав столь желанный приз.

— Боцман! — заорал капитан. — Свистать всех наверх! Канониры — к орудиям! Юнга, подать мне подзорную трубу!

К нему подбежал первый помощник капитана, долговязый увалень Нильс Цваргенштайн.

— Что случилось? — спросил он встревожено.

— А ты глянь, — указал де Йонг на купеческий корабль.

Он знал, что у Нильса очень острое зрение и он разглядит купца и без подзорной трубы. Помощник присмотрелся и несколько разочарованно сказал:

— Хенрик, это русские...

— Ну и что?

— Судя по тому, куда они держат курс, у русских, кроме трески, ничего нет. Ну, может быть, у них в трюме стоят бочки с рыбьим клеем-карлуком или лежат кипы яловых кож. В лучшем случае мы захватим сотню-другую кругов воска или смолу. Стоит ли из-за этого сыр-бор разводить? Тем более что русские просто так не сдадутся. Они хоть и купцы, но стоять будут насмерть. Это тебе не европейцы.

— Ты уверен, что это русские?

— Почти.

— Сейчас посмотрим... — Хенрик де Йонг взял из рук юнги подзорную трубу и поднёс к правому глазу.

Купеческий корабль приблизился, и капитан ясно разглядел флаг на его мачте.

— Да, ты прав, — сказал он, продолжая разглядывать русское судно. — Это архангельская лодия.

— Это точно?

— Точно. Судно несёт синий флаг с золотым щитом, на котором нарисован ангел с мечом, поражающий дьявола. Это герб Архангельска.

— Будем атаковать? — с сомнение спросил Нильс.

— Почему нет? Вдруг вместо смолы или трески в трюмах купца лежат меха, которые дороже золота?

— Но ведь у нас нет бизани, много раненых...

— А у русских я не заметил на палубе ни одной пушки, — парировал де Йонг. — У нас же их пятнадцать штук. Если русские не захотят сдаваться и попытаются что-то сделать, прикажи канонирам стрелять. Но только по парусам и верхней палубе! И приготовь абордажную командуЭто уже был приказ, который обсуждению не подлежал. Нильс сокрушённо вздохнул и ответил, как подобает:

— Слушаюсь!

Ушёл он исполнять приказ не в лучшем расположении духа; что-то его угнетало, смущало, но что именно, немного туповатый от природы Большой Нильс (так его кликали пираты) понять не мог...

На лодье пиратский корабль заметили не только кормщик и матросы, но и Алексашка с Лыжиным. Фёдор Яковлевич, разглядев флаг, который полоскался на ветру над грот-мачтой флейта, даже не побледнел, а посерел от страха.

— Мы пропали... — сообщил он Алексашке почему-то трагическим шёпотом.

— Это ещё почему? — задиристо спросил Ильин-младший, пробуя, легко ли выходит из ножен его булатная сабля.

— Это голландские пираты! Флекселинги[68]!

— Ну и что с того? Если не сможем уйти от них, будем драться!

Алексашка весь горел юношеским задором; это когда ещё выпадет ему возможность проверить свою воинскую выучку в настоящем бою?

— Ты с ума сошёл! — ухватился за голову Фёдор Лыжин. — Выбрось из головы эти глупости! Флекселинги чисто тебе звери! К тому же их корабль догонит нашего увальня в два счёта. О Господи! — застонал он. — Какие убытки... Ведь всё, всё заберут, ограбят до нитки! И жизни могут лишить!

— А откуда вы знаете, что это пираты? — спросил кто-то из команды лодьи, похоже, новичок. — Может, это голландский купец.

— Нет, это точно пираты, — подтвердил появившийся откуда-то Федерико. — Из Нидерландов. У них недавно вышел закон, по которому каперы обязаны поднимать красный флаг. Именно такого цвета полотнище и висит на грот-мачте голландца. Корабль этот называется флейт, он и впрямь грозный. Флейт имеет минимум пятнадцать-шестнадцать орудий. — Гишпанец прищурился чтобы лучше видеть; а затем спросил Алексашку: — Или меня глаза подводят, или на корме что-то дымится? Скорее всего, это кок кочегарит свою плиту...

— Да, дым идёт, — подтвердил Алексашка.

— Превосходно! — воскликнул Федерико. — Позовите кормщика.

Пришёл кормщик. Он был настроен решительно.

— У ентих разбойников тока две мачты, одну гдей-то потеряли, а у нас цельных три, — прогудел он басищем. — Оторвёмся. А нет, так отобьёмся. Не из таких передряг живыми выходили. Мои людишки из самопала белке в глаз бьют. А ружьишки у нас дальнобойные. Так что поглядим.

— Флейт догонит лодью и с двумя мачтами, — сказал Федерико. — Он мчится по волнам, как щука. Но у меня есть отличный план...

— Говори, — сказал кормщик, с подозрением глядя на гишпанца; он сразу распознал в нём иноземца.

— Нам нужно сдаться пиратам без боя, — заявил Федерико.

Кормщик глянул на него с осуждением, пробормотал: «Знамо дело — немчура...», и уже повернулся, чтобы отдать соответствующие распоряжения, но тут гишпанец воскликнул:

— Погодите! Надо «свалять Ваньку», как у вас говорят. Не сдаться, а сделать вид, что сдаёмся.

Кормщик остановился, чуток подумал, а затем ответил:

— Ты хочешь одурачить разбойников... Я так тебя понял?

— Именно так! Мы можем не только сохранить свои жизни и груз, но ещё и наказать пиратов.

— И как это сделать?

— Я заметил, что на носу лодьи, под парусиной, находятся две пушки...

— От таких, как ты, я вижу, ничего не спрячешь, — недовольно молвил кормщик. — Ну, взял я... на всяк случай.

— Калибр, какой у них калибр? — с нетерпением спросил Федерико.

— Пушечки не так, чтобы... Но вполне — двенадцатифунтовые.

— Отлично! Но у нас есть шанс только на один выстрел, максимум — на два. Значит, нужно подойти к флейту поближе и целить туда, где его наиболее уязвимое место.

— И где оно? — спросил кормщик с внезапно проснувшейся надеждой.

— Поскольку камбуз у флейта на носу, — это видно даже невооружённым глазом, дым идёт, кок еду готовит, — значит, крюйт-камера находится на корме.

— Это мы знаем. Я понял, что ты удумал. Не получится. Пороховой погреб у военных кораблей находится ниже ватерлинии. Скоки хошь стреляй, а всё впустую. Вода любое ядро отразит.

— Всё это так, — с некоторым превосходством в голосе сказал гишпанец. — И не так. Заметьте, у флейта нет бизань-мачты. К тому же он явно недогружен. А это значит, что корма корабля приподнялась и...

— И пороховой погреб всплыл над водой! — не дал ему закончить фразу кормщик. — Ай да немец! Вот таперича мы повоюем! Ты, я вижу, в морских делах хорошо кумекаешь. Может, знашь, куды нужно целить? Чтоб наверняка.

— Знаю. Покажу. Только парусину с пушек нужно снять в последний момент, чтобы пираты ничего не заподозрили. И самопалы спрячьте до поры до времени. Может, до них дело и не дойдёт... хотелось бы. Что ж, будем надеяться на провидение...

На удивление Хенрика де Йонга поморская лодья даже не попыталась уйти на всех парусах от флейта, который потерял одну мачту. Наверное, на купце нашёлся сведущий человек, который объяснил, что бегство — пустая затея. Так можно только разозлить пиратов. Даже на тех парусах, что остались, флейт был быстрее тяжелогружёной купеческой посудины.

На лодье русские приспустили флаг, тем самым показывая, что сдаются на милость голландцев. Лихо подкрутив ус, де Йонг сказал Большому Нильсу:

— Ну, что я тебе говорил? Удача любит смелых. На худой конец продадим скупщикам не только товар, если он никчёмный, но и саму лодию. А русских — за борт.

Флейт и лодья сближались. Они шли встречными курсами и постепенно уменьшали ход. Хенрик де Йонг уже хорошо различал на палубе купца, матросов и бородатого кормщика. Он был мрачным, и глядел на голландцев исподлобья волчьим взглядом.

Но вот суда начали сближаться, — абордажная команда уже мычала от нетерпения; что там ждёт их в трюмах купца? — они поравнялись... и тут случилось то, чего капитан пиратов никак не ждал. Неожиданно несколько русских матросов сдёрнули парусину, и ошеломлённый де Йонг увидел, что под ней поморы прятали две пушки.

— Стреляйте, дьявол вас возьми, стреляйте! — закричал капитан пиратов, обращаясь к своим мушкетёрам.

Но его приказ остался невыполненным. У русских, словно по мановению волшебной палочки, появились в руках самопалы, и раздался дружный залп, после чего около десятка голландцев приказали долго жить. Абордажная команда от такой неожиданности отхлынула от борта, на палубе всё смешалось; раздались стоны раненых, предсмертные крики, свистки боцмана и команды Большого Нильса, который ревел как бык. Хенрик де Йонг хотел было дать приказ своим бомбардирам открыть огонь по лодье, но, едва открыв рот, тут же его и захлопнул, стукнув зубами, как железный щелкунчик своей челюстью, которая колет орехи.

Поздно! Всё было чертовски поздно! Суда настолько сблизились, что теперь ядра орудий «Нагельбома» будут пролетать над головами этих хитрых поморов. Ах, как ловко его обвели вокруг пальца! И кто — русские! Мало ему Тома Чиверса, — но англичанин хоть из морского братства, бочку соли съел, разбойничая в морях и океанах, — так ещё туда же эти русские купцы на брюхатой, практически безоружной посудине, которая плетётся по морю, как перекормленная корова. Дело сейчас дойдёт до абордажной схватки, когда каждый человек на счету, а русские совместно с англичанами уже ухлопали полкоманды.

Хенрик де Йонг даже застонал от дикой ярости, готовой выплеснуться через край. Ему уже приходилось сражаться с поморами, и капитан знал, что они далеко не подарок. Судя по всему, у кормщика лодьи великолепные стрелки, а это значило, что исход предстоящего сражения далеко не так однозначен, как совсем недавно ему казалось. И потом, эти две пушки на палубе лодьи... Кстати, почему они молчат?

Это была последняя мысль Хенрика де Йонга, капитана пиратского флейта «Нагельбом», которая, неожиданно для него, прозвучала, как приказ открыть огонь. Нос лодьи, где стояли русские двенадцатифунтовые пушки, поравнялся с кормой флейта, раздался залп, который прозвучал на удивление тихо, но его практически немедленно сменил страшный грохот. В какой-то мере поморам повезло: и ядра попали точно в помещение крюйт-камеры, и один из пороховых ящиков был открыт, потому что помощник канонира готовил заряды, отмеряя совком необходимое количество пороха.

На глазах радостно изумлённых и потрясённых поморов из-под палубы «Нагельбома» вырвался столб огня, а затем корма превратилась в щепки, и флейт начал тонуть. Оказавшиеся в воде пираты что-то кричали, протягивая руки к лодье (подняв все паруса, судно старалось убраться подальше от флейта, потому что кругом плавали горящие обломки), — наверное, просили взять их на борт, спасти, — но кормщик сказал, как отрезал:

— Пущай поныряют, собаки. Много они нашего брата извели, по делам их и участь...

«Святитель Николай» набирал ход, благо подул свежий попутный ветер. Вскоре останки пиратского флейта остались далеко позади. О событии напоминало лишь чёрное облако дыма, которое медленно расползалось по горизонту.

Младен Анастасиевич был не в духе. Он сидел в тесной конторке Юрека и брюзжал:

— Куда катится мир?! Товары и продукты дорожают каждый день. Совсем недавно киле[69] пшеницы стоило сто двадцать акче, а теперь — сто шестьдесят, овца продавалась за четыреста пятьдесят акче, а нынче за пятьсот шестьдесят, и даже не проси, чтобы торговец уступил десять-двадцать акче, как было раньше. Медь подорожала с шести акче за окка[70] до тридцати пяти, железо раньше стоило три акче за окка, теперь — пятнадцать, белый воск, который продавался пять лет назад по двадцать акче за окка, нынче стоит сорок четыре. Да что воск! Окка мыла с трёх акче выросла в цене до двадцати двух!

Он залпом допил остатки вина в кубке и продолжил:

— И всё это проделки французских купцов, наших соперников в коммерции. Они решили, что гораздо выгодней ввозить в страны Леванта[71] не ткани и другие изделия ремесленников, а деньги. Благодаря этому европейские серебряные монеты заполонили рынки Османской империи, и акче обесценилось. Официальный курс акче относительно дуката снизился в три раза по сравнению с началом века. А у менял на рынке «Ат-пазар» акче стоит и того меньше.

Юрек слушал и согласно кивал головой. Он уже достаточно хорошо освоился в мире коммерции и понимал, почему нервничает Младен Анастасиевич. В последнее время дела «Восточной Торговой Компании» пошли хуже, и причиной тому стали натянутые отношения между Турцией и Священной Римской империей.

Из Австрийской в Османскую империю ввозились зерно, изделия из железа, орудия земледелия, стекло, фарфор, медь, свинец, оружие, медикаменты и предметы роскоши. Из Османской империи в Австрию купцы везли скот, шерсть, кожи, лес, воск, мёд, говяжье и свиное сало и другие продукты сельского хозяйства. Торговля скотом, вывозимым из балканских владений Турции, была сосредоточена преимущественно в руках румын и в меньшей степени сербов. Она велась под строгим контролем местных янычар, которые отбирали большую часть денег. В обход установленных янычарами порядков сербские крестьяне были вынуждены продавать свой скот от имени патентованных купцов, большая часть которых жила в городах Южной Венгрии, а меньшая — в Белграде.

В связи с ухудшением финансового состояния компании Юреку пришлось заниматься и таким неблагодарным (а что ещё хуже — неблагородным) делом, как торговля скотом. Вместе с момками — наёмными работниками — он пригонял стада волов или свиней на пограничные с Австрией базары или в порты Адриатического моря, где и свершались торговые сделки. Навару с этих сделок лично для Юрека было, что называется, кот наплакал, а забот — выше головы. Той самой головы, которую в любой момент мог снять с плеч ятаган какого-нибудь злобного янычара пограничной стражи, если ему не понравится размер бакшиша. Поэтому он любыми путями старался избежать участи погонщика свиного стада и большей частью занимался делами в самом Белграде, где он чувствовал себя как рыба в реке.

Основную часть городских ремесленников составляли турки и янычары. Они были преимущественно кузнецами, оружейниками, сапожниками, поварами и парикмахерами. Сербы и румыны чаще всего были плотниками, скорняками, красильщиками, гончарами, ювелирами. Их изделия продавались в основном на местных рынках и редко вывозились за пределы Белграда. Эснафы — ремесленные цехи сербов — были гораздо слабее турецких, и на этом фоне «Восточная Торговая Компания» выглядела процветающей, что не могло не вызывать зависть у османов.

Пока компанию не трогали, хотя Юрек уже убедился, что янычары установили за сотрудниками негласное наблюдение. Это его и настораживало и пугало. Временами ему казалось, что Младен Анастасиевич чересчур сильно рискует, притом в случаях, когда не было такой необходимости. Юрек удвоил осторожность и, чтобы снять с себя подозрения, начал шляться по белградским кахвехане и тавернам почти каждый вечер, изображая из себя весёлого и беззаботного гуляку.

Своим бесшабашным поведением он замыливал глаза топтунам асесбаши, которые шли за ним следом. Ведь ему по-прежнему приходилось выполнять тайные поручения сербского купца, которые великолепно маскировались на фоне его загулов.

После многословного вступления Младен Анастасиевич наконец перешёл к делу.

— Нужно передать очень важное послание одному еврею-ростовщику. Смотри, не попадись! А если всё-таки тебя попытаются взять, найди момент и сожги письмо.

— Если успею...

— Успеешь! А нет, съешь содержимое пакета!

— Тогда нужно взять кувшинчик сливовицы, иначе бумага в сухое горло не пойдёт, — мрачно пошутил Юрек.

— Это тебе видней. Держи за труды... — На столе перед Юреком появился кошелёк.

Он взял его в руки, подержал, и коротко вздохнул — всего лишь серебро... Младен Анастасиевич совсем скупым стал, за лишний грош удавится. Но что поделаешь, надо, значит, надо. Не первый раз... Накопления Юрека потихоньку росли, и он уже начал прикидывать, во что их вложить, когда закончится его договор с Младеном Анастасиевичем.

Серб сдержанно попрощался и ушёл. «А ведь он трусит! — вдруг сообразил Юрек. — Значит, и за ним турки присматривают... Не доверяют. Это плохо. Надо ждать беды, чует моё сердце...»

В Белграде насчитывалось около восьмисот евреев. В основном они занимались торговлей и ростовщичеством, поддерживая тесные деловые контакты с такими городами, как Дубровник, Сплит и Вуда, куда плавали по Дунаю на собственных судах. А по суше евреи торговали с Софией, Салониками, Сараево и Скопье, главным городом Вардарской Македонии. Еврейские купцы, кроме того, что держали торговлю зерном, вывозили из Сербии кожи, воск и медь, а ввозили тонкие сукна и другие товары.

В городе существовал еврейский квартал; сначала он размещался вблизи Савы, а затем его перенесли на берег Дуная. Впрочем, проживание в нём евреев не было обязательным. Многие из них обосновались в общинах, расположенных неподалёку от Белграда, — в городах Шабац, Смедерево и Пожаревац.

Как и у сербов, у евреев была своя школа, но в неё ходили только мальчики. Женщины-еврейки в одиночку редко появлялись на улицу; они тщательно кутались в свои одежды, прячась от нескромных мужских взглядов. Обычно османы заставляли евреев платить за строительство мостов и дорог, кроме того, они должны были лично участвовать в строительстве военных объектов. Евреям приходилось дорого платить за то, чтобы не работать по субботам. Тем не менее они были богаче не только сербов, но и османов.

«Значит, на этот раз послание Младена Анастасиевича пойдёт, куда нужно, водным путём, — подумал Юрек. — На судне можно спрятать хоть чёрта лысого, не говоря уже о пакете».

Он уже много раз бывал в подземельях Белграда, передавая гайдукам не только бумаги, но и большие суммы денег, однако с некоторых пор эти посещения прекратились. Так решил Младен Анастасиевич. Видимо, подземные тоннели и пещеры стали привлекать чересчур пристальное внимание шпионов Гусейн-паши. Да и как не привлечь, если в них обретались не только те, кто боролся против османов, но и контрабандисты, разбойники, воры и много иных, весьма подозрительных людишек.

Юрек изучил подземелья Белграда довольно основательно, благо время на это у него было. И не только время, но и веские основания. Он долго мучился, куда бы пристроить свои деньги. Конечно, можно было отдать их в рост какому-нибудь ростовщику, но Кульчицкий был слишком недоверчив для такого поступка. И потом, он совершенно не сомневался в том, что из Белграда ему придётся (если повезёт) бежать, ведь авантюра, в которую втянул его Младен Анастасиевич, не могла закончиться ничем хорошим. Значит, денежки нужно было пристроить в таком месте, где они будут лежать, как в казне султана, и где он сможет забрать их в любой момент.

Лучшего хранилища для денег, чем подземелья, найти было трудно. Юрек долго искал место, где можно устроить тайник. В конце концов, его труды не пропали даром, и глубокая ниша как раз под той башней Калегмегдана, на верхней площадке которой он кейфовал вместе с Гусейн-пашой, приютила «сокровища» Кульчицкого не менее надёжно, нежели Юрек поместил бы их в арсенал крепости. Забрать свои деньги из тайника Кульчицкий мог даже в том случае, если окажется за пределами городских стен, притом не по своей воле.

Он знал выход из подземелья, который вёл за пределы городских стен. Благодаря ему гайдуки и попадали в город. Ратко настолько проникся доверием к Юреку, что лично показал «казаку» (гайдуки только так называли русского; наверное, это понятие вызывало у них наиболее положительные эмоции) дорогу к выходу, который находился в развалинах римской эпохи. Этот путь без подсказки вряд ли кто мог осилить, настолько запутанными были подземные ходы. Юреку пришлось ходить по этому маршруту для тренировки раз десять — чтобы не заплутать в подземелье даже тогда, когда у него не будет фонаря.

Возможно, Ратко показал выход по просьбе Младена Анастасиевича, но сербский купец никогда не поднимал этот вопрос, а Юрек предусмотрительно помалкивал — большие познания, большие горести. Кто знает, что на уме у хитрого серба. Младен Анастасиевич был человеком даже не с двойным дном, а с тройным и более. За внешней добротой и покладистостью скрывались железная воля и мёртвая хватка. Он был умён и предусмотрителен, за что Юрек очень уважал его. И побаивался. Такие люди, как сербский купец, ради высшей цели могут ходить по отрубленным головам. В этом вопросе серб напоминал Кульчицкому генерального хорунжего Войска запорожского Степана Опару, который из-за гетманской булавы готов был продать туркам не только свою саблю, но и всех казаков с потрохами.

Юрек отправлялся на встречу с ростовщиком не без некоторых сомнений. Он хорошо знал, что в основной своей массе евреи стараются не конфликтовать с османами; мало того, от султана они получили гораздо больше привилегий, нежели сербские купцы и ремесленники. Напрашивался вопрос: с какой стати такой уважаемый в Белграде ростовщик, как Исаак Коэн, помогает Младену Анастасиевичу в его шпионских делах?

А то, что послание, которое ростовщик должен доставить какому-то неизвестному Юреку адресату, могло стоить гонцу головы, об этом был способен догадаться даже самый ничтожный ученик иешивы, которую в своё время открыл в Белграде рабби Иехуда Лерм. (Об этой иешиве знакомые Кульчицкому евреи все уши ему прожужжали, восхищаясь успехами своих юных отпрысков на ниве учёности.)

Сербы, особенно крестьяне, не очень жаловали ростовщиков. Местные потребности в сельскохозяйственной продукции были невелики, а возить зерно, фрукты и овощи за тридевять земель чересчур накладно. Оказавшись не в состоянии платить подати османам, крестьяне прибегали к помощи ростовщиков, чаще всего евреев. Многие сельские жители оказались в долговой кабале, заложив свои дома, скот и даже землю; некоторые из них вообще потеряли все права на свои земельные наделы, превратившись в бесправных арендаторов. Крестьяне в массовом порядке бежали из деревень, которые пустели, разрушались и становились приютом разбойников и бродячих псов.

Должники имели большой зуб на ростовщиков и иногда приходили к ним в «гости» среди ночи. Эти визиты заканчивались в лучшем случае ограблением, а в худшем, если ростовщик упрямился и не отдавал припрятанные деньги, участь его была незавидна. Поэтому ростовщика Исаака Коэна охраняли как сиятельную персону. Два крепких молодых еврея обыскали Юрека с головы до ног, отобрали у него нож, и только потом запустили в узкий и длинный коридор, пропахший мышиным помётом.

Отворив скрипучую дверь, Кульчицкий оказался в довольно просторном помещении типа кабинета, но только вместо увесистых, шикарно переплетённых и украшенных позолотой томов на полках стояли папки с долговыми расписками и изрядно потрёпанные амбарные книги. Юрек совершенно не сомневался в том, что их страницы хранят имена тысяч должников, которые с огромным удовольствием подпустили бы в кабинет ростовщика «красного петуха».

Ростовщик сидел за огромным столом, раскладывая по стопкам золотые и серебряные монеты разных государств и даже эпох. Наверное, это было его самым любимым занятием. Он с любовью, бережно брал каждую монету в руки, долго рассматривал её с двух сторон, и только потом с нежностью укладывал в стопку, словно дитя в колыбель.

Исаак Коэн не обратил никакого внимания на Юрека, будто не слышал, как заскрипела входная дверь, и тот остановился напротив стола в некоторой растерянности. Он хотел сказать слова приветствия, но они почему-то застряли в горле, и Кульчицкий решил немного помолчать, чтобы не отрывать занятого человека отдела.

Конечно же ростовщик его заметил. Но он так привык к льстивым словам в свой адрес от тех, кто приходил просить в долг, что ждал их с отвращением. Однако прилично одетый молодой горожанин не оправдал его ожиданий. Он стоял молча, совсем не как проситель, и с нескрываемым интересом рассматривал монеты, разложенные на столе.

— Вы только посмотрите... — Исаак Коэн показал Юреку старинную золотую монету. — Какая прелесть! Это венецианский цехин, чеканенный в 1284 году. Этой монете нет цены. Она стоит гораздо дороже номинала, и только идиоты используют её в коммерческих делах. Через сто-двести лет, имея на руках венецианские цехины, можно-таки сделать хороший гешефт. А это римский золотой солид, выпущенный в IV веке императором Константином. Совершенно редкая монета! Я даже не помню, как она ко мне попала. Чистейшее золото!

Тут он поднял глаза на Юрека и совершенно будничным голосом спросил:

— У вас ко мне дело?

— Именно так, — ответил Кульчицкий без всяких эмоций, хотя ему не понравилось, что Исаак Коэн не поинтересовался, как его зовут.

Это было неприлично, но чего иного можно ждать от ростовщика, который напоминал ему хищного паука в паутине, поджидающего добычу? Чуть зазевался, и тебя уже опутали клейкие нити долгов. Это состояние Юрек испытал ещё в детском возрасте, когда кредиторы пришли описывать имущество отца, задолжавшего крупную сумму денег. Хорошо, выручил богатый родственник, иначе небольшое шляхетное поместье Кульчицких могло уйти с молотка, а семья стала бы нищенствовать.

— Ну, что вы мне скажете? — нетерпеливо спросил ростовщик.

— Я к вам от Младена Анастасиевича...

При этих словах Исаак Коэн вздрогнул и боязливо втянул голову в плечи. Знает кот, чью сметану съел... Видать, здорово прихватил его серб, если ростовщик идёт на такой большой риск.

— Да-да, я вас слушаю... внимательно слушаю, — торопливо и не очень разборчиво пробормотал ростовщик.

— А слушать нечего. У вас есть острый нож?

— Конечно, конечно...

Ростовщик поискал в многочисленных ящиках стола и протянул Юреку красивый арабский кинжал с золотой рукоятью. Наверное, залог под заем, сообразил Кульчицкий. А иначе, зачем еврею, сугубо гражданскому человеку, такое грозное и дорогое оружие — клинок кинжала был изготовлен из дамасской стали.

Распоров подкладку кафтана, который от долгой носки уже кое-где потёрся, Юрек достал пакет и вручил его ростовщику.

— Это ни в коем случае не должно попасть в чужие руки! — сказал он с нажимом; и мстительно добавил, вспомнив слова Младена Анастасиевича: — Случись что-либо непредвиденное, какая-нибудь серьёзная опасность, ваш гонец должен сжечь пакет. Или съесть. Это как ему будет удобно.

На том они и расстались. Ростовщик как уставился тупо на пакет, который лежал перед ним на столе, так и не поднимал головы до тех пор, пока Юрек не покинул его кабинет. Дальнейшая судьба послания Кульчицкого не интересовала; он своё дело сделал, а там хоть трава не расти. В какой-то момент он с неожиданным облегчением подумал: «Как здорово, что ростовщик не предложил мне назвать своё имя! Я уже готов был сдуру ляпнуть настоящее... Вот дубовая голова! А теперь, в случае чего, ищи-свищи ветра в поле».

Слежку за собой он заметил скорее машинально, по привычке, нежели с обдуманным намерением. Когда Юрек направлялся к ростовщику, то сначала зашёл в таверну «Три шешира», убедился, что за ним никто не идёт, и Драго Змаевич вывел его на задний двор, откуда он попал на соседнюю улицу, протиснувшись через узкую щель между двумя домами. Значит, шпион, который с невинным видом праздношатающегося жителя Белграда шёл за Юреком, взял его след от конторы ростовщика. Это было худо. Очень худо.

Кульчицкий лихорадочно размышлял: что же делать? Одежонка на топтуне была изрядно потрёпанной, и, похоже, с чужого плеча — как у портового пьянчужки; да и сам его вид — востроносое невыразительное лицо и глуповато-тоскливое выражение, какое бывает с глубокого похмелья, — не внушал подозрений. Но Юрек знал, что такие люди особенно опасны. И среди казаков-запорожцев были подобные типы. С виду серый неказистый воробышек, но в деле бесстрашный и хитрый, а уж свирепей его найти человека было невозможно.

В том, что оторваться от шпиона он сможет, Юрек не сомневался. Топтун постоянно исчезал, сворачивая в какую-нибудь улочку на пути. Но едва Кульчицкий успокаивался, а затем спустя какое-то время оглядывался, выбрав удобный момент, то его взгляд натыкался на неприметную фигурку шпиона, который ловко прятался за спинами прохожих.

Наконец Юрек рассвирепел и принял решение, которого постоянно избегал. Но сейчас иного выхода не было — шпион видел, от кого он вышел, а теперь ещё может узнать, где Юрек живёт и как его зовут.

Этот безлюдный переулок Юрек для таких моментов облюбовал давно. Он свернул в него, прошёл немного вперёд и, подтянувшись на руках, мигом оказался на плоской крыше давно заброшенной мастере кой. Распластавшись на покрытой мхом черепице, он достал из кармана прочный шёлковый шнур и стал ждать.

Шпион долго не задержался. Сначала он с невинным видом прошёл мимо переулка, но затем, не заметив в нём своего подопечного, опрометью бросился его догонять. Шёлковая удавка натянулась на шее топтуна столь неожиданно, что он не успел даже крикнуть. А спустя мгновение уже было поздно — Юрек подсек его, как большую рыбину, и поднял над землёй. Немного подождав, — пока шпион не перестал извиваться и дёргаться — Кульчицкий спрыгнул вниз и неторопливым шагом покинул переулок, хотя ему хотелось броситься бежать со всех ног...

На другой день Юрек взял выходной. Серьёзных дел не было, Младен Анастасиевич, как обычно, исчез из Белграда, — чтобы перестраховаться — а с остальными мелочами свободно справлялись другие негоцианты компании, более высокой категории, нежели бывший турецкий невольник. Юрек был в основном на посылках — ездил туда, где опасно. В турецкой одежде он был вылитый осман, а его речь текла свободно, без малейшего акцента. Поэтому турки принимали его за земляка и относились соответственно — куда лучше, чем к сербам, несмотря на то, что в том же Белграде основным языком был сербский. На своём родном языке османы разговаривали большей частью в домашнем кругу или на службе.

Юрек сильно переволновался. Будучи запорожцем, он убивал людей, но не так подло, а в открытом бою. Однако это было ещё полбеды. Он не мог дать гарантий, что шпион, задушенный шёлковым шнурком, следил за домом ростовщика Исаака Коэна в одиночестве. Что, если у него был напарник? Тогда Юреку гарантировано разбирательство у асесбаши, а может, и пыточный подвал. Бр-р! Он даже вздрогнул, представив, как кожаные плети с вплетёнными свинцовыми наконечниками рвут ему кожу на спине.

От нечего делать Кульчицкий прихватил кувшин с отличным местным вином, которое называлось жуплянка, и отправился навестить соседа-серба преклонных лет. Это был совершенно безобидный старичок, божий одуванчик, который сильно увлекался чтением, да так, что часто забывал о еде. Звали его Иероним Виткович.

Конечно же старик, пристроившись у открытого оконца, читал. Особенно он любил ветхозаветную старину, и, в частности, деяния деспота Стефана Лазаревича. Приветливо поздоровавшись с Юреком, старик с воодушевлением сказал:

— Вы только послушайте, что пишет биограф деспота о нашем городе! «Воистину Белград семиглав. Ибо самое большое возвышение в нём с прекраснейшим видом, подобно Сиону в Иерусалиме, походит на Верхний Иерусалим. Второе возвышение у реки, где пристань ладьям, с северной стороны великого города, и походит оно на Нижний Иерусалим. О том граде каждый так воистину и скажет, и хотя нет у Белграда Елеона, зато есть река райская, текущая на восток. Третье возвышение там, где пристань для царских ладей, а имеются и многие укрепления. Четвёртое возвышение — это великая башня, самому дому Давидову подобная своими рвами, постройками и иными местами. А пятое возвышение, когда четвёртое минуешь; и в нём все царские покои. Шестое на востоке, — столп, разделяющий обе башни. Он как чудо невиданное, ото всех дальних пределов виден, укреплённый башнями. Седьмое возвышение на западе, с высоко вознёсшимся другим царским домом. Великий Верхний город имеет четверо ворот — на востоке и западе, на севере и юге, — а и пятые, которые ведут во внутренний город. Через них проходит благочестивый тот Стефан к ладьям как бы путём тайным...» Каково, а?

— Превосходно! — живо откликнулся Юрек. — А не пропустить ли нам в честь столь выдающейся личности по стаканчику доброй жуплянки?

— С удовольствием! Но как блистательно сказано: «...Река райская, текущая на восток!» Нет, право, в этом что-то есть. Согласно древним преданиям, Дунай — это одна из четырёх рек, которые вытекают из рая. Поэтому и Белград относится к числу знаменитых городов, имена которых начинаются на букву «Б» — Братислава, Будапешт, Бухарест, Брэила, стены которых омывает эта райская река. Дунай протекает и через «Врата войн», как издавна называют Белград турки.

— Да-да, это так... — поддакивал Юрек.

Они выпили, потом повторили. Вино и впрямь было превосходным. Дряблая кожа на щеках Иеронима Витковича порозовела, глаза заблестели ещё больше, прояснились, совсем утратив старческий туман, и он продолжал витийствовать ещё с большим вдохновением:

— Римляне назвали наш город Сингидунум. Во времена императора Диоклетиана христиане подвергались жесточайшим гонениям, и в Сингидунуме их сбрасывали в реку. Среди них были священники Монтан и его жена Максима, дьяконы Стратоник и Хермил. В окрестностях Белг рада родился римский император Иовиан. Этот сын Верония, крестьянина из Сингидунума, отличался огромным ростом и добрым нравом, и был одним из первых христиан на римском престоле. Именно тогда в Сингидунуме была основана епископия...

— Уважаемый сосед! — перебил его Юрек. — Не знаю, как вы, но у меня это превосходное вино вызвало зверский аппетит. Не хотите ли прогуляться на пристань? Там в одном месте превосходно готовят рыбу на угольях. Очень вкусная рыба, пальчики оближешь.

— Покушать? А что, хорошая идея. Вчера я забыл поужинать, а сегодня мне было не до еды. Такая книга! — Старик любовно погладил старинный фолиант. — Но дело в том, что...

— Ах, какие пустяки! — Юрек сразу понял, что хочет сказать Иероним Виткович — у старика всегда не было денег. — Вчера я разбогател, поэтому хочу угостить вас по-дружески. Тем более что рыба на пристани поразительно дешёвая.

Последний довод Юрека — насчёт дешевизны — смирил гордый нрав старика, и вскоре они уже сидели на берегу Дуная в очаровательном уголке в тени деревьев, среди бочек и рыбацких сетей. Рядом стояла жаровня с горящими угольями, над которой истекали прозрачным жиром две такие большие рыбины, что съесть их вдвоём не было никакой возможности, даже под доброе вино.

Что касается рыбы, то в столице Сербии она водилась в потрясающем изобилии. Белградская рыба была вкусной, дешёвой и жирной благодаря наносам ила в Дунае и Саве, где она кормилась. Её было столько, что гурманы ели только печень и молоки, а всё остальное отдавали нищим. Но нищих вблизи не наблюдалось, да и Юрек не принадлежал к истинным гурманам, поэтому он с огромным удовольствием набросился на белое мясо, изрядно наперченное и хорошо посоленное. Рыба была запечена с ароматными травами и распространяла аппетитные запахи по всему берегу.

Впрочем, Юрек и старик не были единственными посетителями рыбацких «таверн» под открытым небом. На берегах Дуная и Савы их было великое множество. Таким нехитрым способом рыбаки зарабатывали себе лишние акче, которые были для них, собственно говоря, совсем не лишними.

Иероним Виткович недолго задержался на берегу. Старого библиофила с неодолимой силой притягивал к себе фолиант, оставшийся на столе в его комнате. Он ушёл, в изысканных выражениях выразив Кульчицкому свою благодарность за сытное угощение и за хорошую компанию, а Юрек ещё долго наслаждался речными видами и доедал свою рыбину. Поэтому, когда он отправился восвояси, сытый и довольный жизнью, его живот напоминал арбуз.

По дороге домой он решил заскочить в свою контору, чтобы осторожно поинтересоваться последними новостями и хорошенько осмотреться: не слоняются ли возле здания компании османские шпионы? Вино изрядно добавило ему хорошего настроения, и Юрек шёл, посвистывая и любуясь светлым днём, виноградными лозами, которые оплели стены домов, одетыми по последней белградской моде молодыми девицами, бросавшими на симпатичного молодого мужчину осторожные заинтересованные взгляды, и даже кошачьим семейством, которое устроило игрища среди цветов в крохотном палисаднике, приятно выглядевшем на фоне каменных стен и брусчатки.

Но едва показалось здание компании, как его словно кто-то ножом уколол под ребро. Даже больно стало. Здание было окружено янычарами. Они выводили на улицу сотрудников компании, среди которых был и Горан Джокович, заместитель Младена Анастасиевича, и явно не с намерением вывезти всех за город на пикник. Похоже, деятельности белградского отделения австрийской «Восточной Торговой Компании» пришёл конец, понял Юрек, и задание Младена Анастасиевича передать пакет еврею-ростовщику было последним.

Он оказался без работы, без покровителя, зато стал свободным, как ветер. И это не могло не воодушевлять, несмотря не некоторые очень опасные моменты. Постояв немного за углом соседнего дома и понаблюдав за действиями стражи, Кульчицкий развернулся, и, не заходя на свою квартиру, отправился прямиком в таверну «Три шешира».

Уже неделю несколько потерянный Алексашка бродил по Амстердаму. Из Архангельска с его неказистыми приземистыми домишками, грязными, ухабистыми улицами, кое-где замощёнными досками, неприветливой северной погодой и сонной тишиной, которую нарушало лишь оживление в порту, когда наступал навигационный период, да говор многолюдной Мариинской ярмарки, он попал в рай. Красивые трёх- и четырёхэтажные каменные дома, церкви с высокими остроконечными шпилями, просторные площади, улицы, даже самые незначительные, сплошь вымощены булыжниками, одетые в камень многочисленные каналы, по которым денно и нощно снуют лодки самых разных размеров и даже баржи... А уж цветов, цветов-то сколько!

Иногда казалось, что Господь со своих высот низвергнул на Амстердам огромную корзину разноцветных тюльпанов. Они росли везде, даже на подоконниках домов. Эти цветы были очень дорогим удовольствием. Цены на луковицы тюльпанов были такими, что голова кружилась. По словам нового знакомого Алексашки, амстердамского купца Якова фан дер Гульста, доходило до того, что одну (всего лишь одну!) особо ценную луковицу однажды выменяли за новую карету, двух лошадей серой масти и упряжь. Ильин-младший не очень поверил этим россказням, однако по всему было видно, что у голландцев на почве любви к тюльпанам крыша съехала набекрень.

Но фан дер Гульст, заметив недоверие к его рассказу, посмеиваясь, поведал Алексашке, как около пятидесяти лет назад в Нидерландах случилось настоящее помешательство, вызванное «тюльпанной лихорадкой»:

— Ах, молодой человек, вот тогда были времена! Кто из негоциантов оказался оборотистым и предусмотрительным, тот нажил немалое состояние на тюльпанах. Представьте себе, мин херр, луковица редкого сорта тюльпанов стоила... — Тут он выждал театральную паузу и закончил: — Тысячу флоринов! Да что такое тысяча! Были экземпляры, которые торговались почти по пять тысяч флоринов! Это когда свинья на рынке стоила тридцать флоринов, а корова — сто.

— Но это же... — Алексашка никак не мог подыскать нужные слова; а затем выпалил: — Это безумие!

— Именно так, мин херр. Но на этом безумии кое-кто хорошо нагрел руки. В конце 1635 года тюльпаны стали «бумажными» — большая доля урожая следующего года приобрела вид контрактов. Началась спекуляция контрактами, как любыми ценными бумагами. Люди платили за них бешеные деньги. Схема купли-продажи контрактов была следующей: дворянин покупает на бирже у трубочиста тюльпаны на две тысячи флоринов и сразу же продаёт их с наценкой крестьянину, но при этом ни у первого, ни у второго, ни у третьего тюльпанов нет, и не предвидится. В общем, спустя ещё год тюльпановый пузырь лопнул, ведь нельзя вырастить цветов больше, чем позволяют земельные наделы, и тысячи глупцов обанкротились, а многие хозяйства пошли с молотка. Чтобы как-то сгладить ситуацию, правительство решило выплатить деньги тем, кто потратил всё в безумной погоне за баснословной прибылью, из расчёта пять флоринов настоящих за сто фиктивных. Но, как я уже говорил, не все оказались в проигрыше. Со временем тюльпаны снова поднялись в цене, — естественно, в разумных пределах — за исключением луковиц особо выдающихся экземпляров...

Для того чтобы понять любовь голландцев к цветам, стоило хотя бы раз побывать на площади Дам в самом центре Амстердама. На этой площади происходили все главные события в жизни горожан. Здесь же находился и королевский дворец. Но главной достопримечательностью площади Дам, по мнению Алексашки, всё-таки был цветочный рынок. Он даже мрачного Федерико поверг в изумление, и жёсткое, угловатое лицо гишпанца приобрело непривычное ему мягкое очертание.

Рынок был плавучим. Сотни лодок запрудили канал возле площади, и каждая из них представляла собой потрясающе красивый огромный букет, в центре которого, как пчела, торчала голосистая торговка. Таких женских воплей даже на Мариинской ярмарке не услышишь! Крепкие, грудастые голландки обладали поистине выдающимися голосовыми связками; от призывов купить хоть маленький букетик в ушах закладывало. Но всё это были мелочи по сравнению с прекрасным цветочным ковром, который колыхался на мелкой волне вместе с плотно сбившимися в кучу лодками. Он манил, завлекал, и, казалось, жил своей таинственной, непонятной людям жизнью: поистине райской жизнью.

Язык голландцев Алексашка начал понимать буквально на третий день своего пребывания в Амстердаме. Он был очень похож на немецкий, который Ильин-младший знал достаточно хорошо. В связи с этим ему не нужен был провожатый, чтобы показать город. Таким хитрым способом Алексашка сэкономил немало денег, потому как услуги голландцев-поводырей влетали в немалую копеечку. Все они почему-то думали, что русские купцы едят на золоте и спят на птичьем меху. (Охотники добывали гагар на шкурки, которые назывались «птичьим мехом», или «гагарьими шейками»; большей частью птичьи шкурки шли на дамские шапочки).

Что касается деловых переговоров (Алексашке пришлось изрядно поторговаться, чтобы нанять для перевозки своего товара лошадей и фуры), то многие амстердамские купцы вполне прилично разговаривали на русском языке, особенно те, которые вели торговые дела с Архангельском.

Поражала Ильина-младшего и амстердамская гавань. Тысячи кораблей со всего света каждый день бросали в её воды якоря или поднимали паруса, уходя в дальнее плавание. Многоязыкий говор наполнял порт и городские улицы, и довольно начитанному Алексашке казалось, что наступило новое Вавилонское столпотворение, когда Бог, разгневанный дерзостью людей, вознамеривавшихся соорудить башню до небес, смешал их языки и рассеял человечество по всей земле. Переводчиком выступал Федерико, когда Алексашке хотелось узнать, о чём разговаривают иноземные моряки, сильно удивив и озадачив Ильина-младшего. Оказалось, что гишпанец знает много языков. Откуда у беглого матроса такие обширные познания?

Но он не стал его расспрашивать, благоразумно промолчал, за что гишпанец, судя по всему, был ему весьма признателен. По приезде в Амстердам Федерико купил себе чёрный, шитый серебром костюм, шляпу с пером и широкую массивную саблю с портупеей. Теперь он выглядел как заправский морской волк, и Алексашке стыдно было напоминать гишпанцу уговор, что он будет при нём в качестве слуги и телохранителя. Но Федерико, несмотря на грозный облик, продолжал исполнять свои обязанности как ни в чём не бывало.

Что касается самого Алексашки, то по совету гишпанца он прикупил в Амстердаме очень удобный бахтерец[72] сарацинской работы и два кремнёвых пистолета знаменитого оружейного мастера Микеле Лоренцони из Флоренции. А самопал, который он вёз с собой из Архангельска, Ильин-младший подарил Федерико, чем вызвал у того неподдельную радость.

Пистолеты удобно лежали в ладони, были отлично сбалансированы, и, главное, точно били в цель. Даже обычно немногословный Федерико восхитился, когда взял их в руки, и с уважением посмотрел на Алексашку — выбрать такое великолепное оружие может не всякий. Тем более что пистолеты не отличались особо красивой отделкой, которая так привлекает богатых бездельников.

Конечно же Алексашка не объяснил гишпанцу, что о пистолетах выдающегося итальянского оружейника Микеле Лоренцони ему рассказал Фёдор Лыжин. Купец знал в огнестрельном оружии толк, так как сам иногда им приторговывал. В Амстердаме они расстались, и опечаленный Алексашка вдруг понял, что Фёдор Яковлевич был последней ниточкой, которая связывала его с родиной, и вот она оборвалась...

Оружие нужно было для защиты. «Ты не смотри, что здесь, в Европе, всё чинно и благопристойно, — поучал Алексашку гишпанец. — Это видимость, обманка. Внешне всё благородно, прилизано, а копнёшь глубже, такое вскрывается... Людишки везде одинаковы. Каждый из них хочет поживиться на дармовщину за счёт другого. По дороге в Вену могут встретиться разбойники. Или беглые солдаты, дезертиры, которые ещё хуже разбойников. Да и служивые не отличаются высокой нравственностью, большей частью проходимцы и грабители. Купцам иногда приходится защищать не только товар, но и свою жизнь. Поэтому оружие должно быть всегда под рукой, притом хорошее, надёжное...»

Алексашка всё слушал и мотал на ус. Но не очень верил. Амстердам покорил его окончательно и бесповоротно. Ну не могут эти приветливые, улыбчивые люди быть разбойниками! Конечно, преступники среди них водились (а где их нет?)_; Ильин-младший своими глазами видел, как стража вязала мелкого воришку. Но для таких отщепенцев есть закон и тюрьма. А уж законы жители Амстердама исполняли весьма усердно, в этом у него не было никаких сомнений.

Однако своё мнение о «благороднейших» жителях Амстердама молодой помор изменил очень быстро. Для этого ему хватило одного похода в портовую таверну. Почему его туда потянуло, он даже по истечении некоторого времени не мог объяснить. Возможно, причиной этого поступка послужил Федерико, который, завидев вывеску таверны, вдруг сбавил ход и начал прислушиваться к весёлым голосам, которые вырывались наружу из распахнутой настежь двери.

— Зайдём?.. — то ли спросил, то ли предложил Алексашка, который тоже приостановился.

— А почему бы и не зайти? — ответил гишпанец. — Время обеденное, всё равно нужно искать, где будем столоваться.

Таверна называлась «Старая бочка». И впрямь, вместо столов в ней стояли прохудившиеся бочки разных размеров, на которых хорошо умещались лишь блюда с едой, а кружки с пивом большей частью приходилось держать в руках или ставить на пол. Посреди таверны находилась бадья, куда её клиенты бросали огрызки и обглоданные кости. Возле неё крутились три собачонки, которые никак не могли поделить разные «вкусности», наполнявшие бадью. Они часто грызлись, дрались, устраивая настоящие представления, пьяненькие моряки (а их тут было большинство) веселились и даже бились об заклад, какая из дворняжек возьмёт верх в очередной схватке.

Сидели тоже на бочках, только совсем маленьких. Похоже, хозяин таверны был смекалистый малый и решил не тратиться на мебель, благо склад старых, выброшенных за ненадобностью бочек находился в порту, неподалёку от его заведения. Но деревянные стены таверны были оформлены с претензией на колониальный вкус. Страшные деревянные маски (ну просто тебе лики нечистого! — не без внутренней дрожи отметил Алексашка) и резные деревянные фигурки неизвестных божков, развешанные по стенам, явно были подарены хозяину таверны, которого все кликали Хромой Томас, моряками. Также, как и разнообразные раковины; многие из них были огромны и красоты неописуемой.

Кроме этой экзотики, на стенах «Старой бочки» висели рыбацкие сети, старинные судовые фонари (все они горели, так как в просторной таверне, имевшей всего два окна, глядевших на залив Эйсселмер, было темновато) и один кормовой; похоже, из разбитого гишпанского галеона, тихо объяснил Федерико, при этом хищно блеснув белками глаз. Богато украшенный резьбой кормовой фонарь стоял в углу, потому как был чересчур большим. В его корпус были вставлены многочисленные толстые стёкла, и мерцающий внутри огонёк масляной лампы пускал по таверне дрожащие разноцветные лучики.

С выбором блюд долго не морочились, заказав селёдку, поджаренную на решётке, главную и самую любимую пищу голландцев, которую они употребляли во всех видах, — солёную, вяленую, копчёную и жареную. Пиво было превосходным — свежим и достаточно крепким (правда, поначалу Алексашке оно не понравилось своим несколько необычным вкусом, но потом он привык, когда слегка захмелел), и молодой помор вместе с гишпанцем дружно набросились на еду. Они изрядно проголодались, поэтому не обращали никакого внимания на окружающих. В отличие от других клиентов «Старой бочки».

С выбором блюд долго не морочились, заказав селёдку, поджаренную на решётке, главную и самую любимую пищу голландцев, которую они употребляли во всех видах, — солёную, вяленую, копчёную и жареную. Пиво было превосходным — свежим и достаточно крепким (правда, поначалу Алексашке оно не понравилось своим несколько необычным вкусом, но потом он привык, когда слегка захмелел), и молодой помор вместе с гишпанцем дружно набросились на еду Они изрядно проголодались, поэтому не обращали никакого внимания на окружающих. В отличие от других клиентов «Старой бочки».

В какой-то момент Алексашка вдруг ощутил на себе неприятный, злобный взгляд. Он не стал подавать вид, что ему стало не по себе, и поднял глаза на гишпанца. Тот продолжал гастрономические упражнение, но по его хищному виду Ильин-младший понял, что и Федерико обеспокоен.

Доев рыбу, Алексашка выпрямился, пригубил пиво и бросил скучающий взгляд в ту сторону, откуда, как ему казалось, исходили флюиды злобы. И едва не поперхнулся: на них с Федерико недобрыми взглядами уставились трое голландских моряков, которые недавно вернулись из дальних странствий, скорее всего, по южным морям, если судить по густому загару. Они имели разбойный вид, а один из них, со шрамом на всю щёку, носил чёрную повязку на левом глазу.

Скорее всего, все трое были каперами. Голландские морские разбойники грабили испанские галеоны и купцов в северных морях. Драгоценные камни, золото и серебро из рудников Южной Америки оседало в конторах и банках амстердамских торгашей, а драгоценные меха и другие товары северных промыслов приносили баснословные барыши рыночным перекупщикам. За это каперы были весьма почитаемы в Амстердаме, правда, больше на словах — в приличные дома их не приглашали. Зато в тавернах они чувствовали себя весьма вольготно, так как всегда были при деньгах, и могли безответно надерзить любому.

-Уходим... — тихо буркнул Федерико, и Алексашка даже не стал спрашивать, почему такая спешка.

Он согласно кивнул, подозвал Хромого Томаса, расплатился, и они начали пробираться между столов-бочек к выходу. Однако спокойно покинуть таверну им не дали.

— Кого я вижу? — раздался грубый голос, и дорогу Федерико, который шёл впереди, преградил одноглазый. — Какая неожиданная и долгожданная встреча! В Амстердам пожаловал сам Чёрный Кастилец! Капитан пиратов, за голову которого на Мейне объявили баснословно большую награду! Морской разбойник, который отправил на дно добрый десяток голландских кораблей! А мы-то думаем, куда он девался? Вот он, здесь, оказывается, в Амстердаме, в таверне Хромого Томаса, под носом у правосудия.

— Извините, но вы ошибаетесь, — спокойно ответил Федерико. — Я не имею никакого отношения к этому... как его?.. Чёрному Кастильцу. И никогда не слышал о каком-то Мейне. Я русский, и зовут меня Федка.

— Ханси, ты слышишь, что врёт этот сукин сын? — сказал Одноглазый в сторону своих приятелей, которые наблюдали за происходящим с настороженностью. — Чёрный пёс, ты такой же русский, как я индеец!

— На вашем месте я бы извинился... — Голос Федерико был спокойным; даже чересчур спокойным, что не могло не встревожить Алексашку.

Он точно знал, что сейчас в душе гишпанца бушует буря, и был уверен, что перепалка добром не кончится.

— Ха! — воскликнул одноглазый. — Ханси, Алвин, друзья мои, вы слышите, что тут болтает этот испанский ублюдок, ржавый якорь ему в печень?!

После этих слов у Алексашки уже не было сомнений, что заварухи не миновать. Незаметным движением он расстегнул кафтан, чтобы удобней было добираться до навахи, которая лежала в специальном кармане, и приготовился к развитию конфликта.

— Уберись с прохода, ты, вонючий мойщик гальюнов на судне для перевозки скота, — чётко выговаривая слова, сказал гишпанец.

Одноглазый взревел, как раненый бык, и выхватил нож. Но воспользоваться им не успел: молнией мелькнула наваха Федерико, и на правой щеке одноглазого появился такой же шрам, как и на левой, только кровоточащий. Задира охнул, схватился за рану и отшатнулся в сторону. Но инцидент ещё не был исчерпан. Собственно говоря, драки и поножовщина между моряками иногда случались даже в благопристойном Амстердаме, поэтому никого особо не удивил исход «беседы» двух клиентов таверны «Старая бочка». Однако продолжение ссоры последовало незамедлительно, так как у одноглазого были друзья-товарищи, которые сразу ринулись ему на помощь.

Точнее, бросился один, как понял Алексашка, — Ханси. Второй, Алвин, явно бывший крестьянин, которого нелёгкая судьба и нищета погнали в море за удачей, соображал туго, и ему требовалось время на раскачку. Ханси своими повадками и даже обличьем чем-то напоминал Алексашке его недруга Сенку Турдеева, поэтому Ильин-младший особо не церемонился. Он схватил свободный бочонок, служивший сидением, поднял высоко над собой, и со всей свой немалой силушки опустил его на голову Ханси. Может, она у голландца и была дубовая, потому что бочонок рассыпался на клёпки, однако удар был таким страшным, что Ханси упал, как подкошенный, и потерял сознание.

Алексашка перевёл бешеный взгляд на Алвина. До того, конечно, уже дошла вся рискованность ситуации, и он тут же принял глупый вид, хлопая длинными светлыми ресницами — мол, причём тут я? А меня за что? Разбирайтесь сами.

— Ходу! — коротко сказал Федерико, и они быстро пошли к двери.

Гишпанец хотел воспользоваться временным ступором, который охватил матросов, собравшихся в «Старой бочке». Но он совершенно не сомневался, что ещё минута-другая и на них с Алексашкой набросятся все скопом. И не потому, чтобы отомстить за своего земляка. Одноглазый был им совершенно безразличен. А по той причине, что появилась возможность просто почесать кулаки. Федерико знал, что в таких случаях драка развивается как лесной пожар при сильном ветре. Дерутся все и неважно с кем. Бывало, что и закадычные друзья с пьяных глаз дубасили друг дружку со всей своей дури.

Но выйти наружу им не дали. Дорогу преградил хозяин таверны Хромой Томас.

— Минне херрен, вы не заплатили, — сказал он требовательно.

Федерико молча достал несколько монет, отсыпал их в широкую ладонь голландца и ответил:

— Извините, обстоятельства... Я отдал бы долг в любом случае. Здесь плата не только за еду, но и за беспокойство.

— Приходите ко мне в любое время! — просиял Хромой Томас, увидев, сколько ему отвалили. — Буду рад.

— Непременно... — Гишпанец вежливо приподнял шляпу и вышел на улицу вслед за Алексашкой, которому не терпелось побыстрее покинуть этот портовый притон.

Он не боялся схватки, но много ли чести для купца-помора погибнуть в чужом городе во время пьяной драки? Ведь отец так надеется на него...

Больше в «Старой бочке» они не появлялись. После ссоры в заведении Хромого Томаса гишпанец почти не выходил из своей комнатки (они сняли на время половину дома у бедной вдовы преклонных лет, муж которой сгинул где-то в море), а вино ему приносил Алексашка. Он понимал причину этого затворничества — стража Амстердама вполне могла заинтересоваться Чёрным Кастильцем по наводке одноглазого капера и начать розыск. Поэтому и сам Ильин-младший, и Федерико с нетерпением ждали момента, когда, наконец, сформируется обоз и можно будет тронуться в путь.

Ради большей безопасности в дороге Алексашка договорился со своим протеже, голландским купцом Яковом фан дер Гульстом, что тот поможет присоединиться его фурам с икрой и сёмгой к какому-нибудь обозу, имеющему надёжную охрану. А пока бочки лежали в леднике, о котором позаботился всё тот же фан дер Гульст. Столь любезное и предупредительное отношение к юному купцу-помору не было актом благотворительности. Просто хитрый голландец надеялся заручиться в Архангельске помощью Ильина-старшего, который имел большой вес в купеческом сообществе и был накоротке знаком с архангельским таможенным головой.

И конечно же Алексашка был потрясён. Он немного знал о завоевании Нового Света и о пиратах европейских стран, которые творили в южных морях разные бесчинства. Но эти слухи поморов особо не касалось — тут бы избавиться от своих разбойников, промышлявших в северных морях, — и Алексашка с лёгкой душой поддался на мрачное обаяние гишпанца. А оказывается, он кровожадный пират: и не простой, а капитан пиратов! Алексашка не знал, как после всего этого вести себя с Федерико, а тот угрюмо отмалчивался и даже не делал вид, что находится в услужении у Ильина-младшего.

Впрочем, его услуги и не требовались. Вдова, приветливая женщина лет пятидесяти, была очень благодарна иноземцам за щедрую квартирную плату. Она взяла на себя обязанность следить за одеждой и обувью Алексашки и стряпала обеды, закупая продукты на деньги жильцов. При этом и сама кормилась с общего стола. Рынок, где она отоваривалась, находился неподалёку от одной из главных достопримечательностей Амстердама — башни Монтелбансторен, возвышавшейся на набережной канала Аудесханс. Она была с часами. Однако установленные на ней часы часто звонили невпопад и показывали неверное время. Поэтому в народе башню прозвали «Глупый Якоб».

В связи с событиями в «Старой бочке» Ильин-младший продолжал свои экскурсии по Амстердаму в гордом одиночестве. Он просто не имел права бездарно промотать отпущенное ему свободное время. Алексашка намеревался обстоятельно вникнуть в образ жизни голландцев. Все эти сведения — Алексашка был абсолютно уверен в этом — обязательно пригодятся ему в будущем.

Так он узнал, что голландцы почти безраздельно хозяйничали на берегах Южной и Юго-Восточной Азии, а Индийский океан вообще считался их «внутренним морем». Но особенно его заинтересовала амстердамская биржа. Её внушительное здание было расположено на центральной площади города напротив Банка и здания Ост-Индской компании.

На бирже торговали всеми товарами, которые только существуют в подлунном мире. Хлеб, рыба, сукна, шёлк, краски, пряности, табак и масса других колониальных товаров каждый день присутствовали на торгах, которые поначалу показались Алексашке сборищем сумасшедших. В биржевом помещении, представлявшем собой площадь-двор, орали, перебивая друг друга, толкались и едва не дрались, когда на торгах появлялся наиболее ходовой Святого Иоанна и Святой Урсулы, а также часовня Чуда Господня.

Оказалось, что монастырский дворик был излюбленным местом молодых пар, которые должны были пожениться. Они приходили сюда, рассаживались по скамейкам в тени кустов и деревьев, и тихо-тихо ворковали друг с дружкой — точно как голуби на фронтоне часовни. Влюблённые не обращали никакого внимания на Алексашку, и он чувствовал себя в монастырской тиши как дома.

Особо удивило Ильина-младшего то, что в Амстердаме почти все дома, как правило, исполняли роль склада, жилого помещения и магазина. На цокольном этаже располагался магазин, на втором и третьем — жилые помещения, а на чердаке — склады. Некоторые дома были построены со ступенчатыми фронтонами, а у других фронтон был изогнутый и напоминал своей формой горлышко винной бутылки. Они были облагорожены лепными украшениями и изображениями колоколов, грифонов, дельфинов, рыб, кораблей. Стены многих из них облицевали очень красивой керамической плиткой, которую делали приезжие итальянские мастера из Делфта.

Номера на зданиях отсутствовали, и жители Амстердама вешали на фасады так называемые «гевелстены» — фронтонные плитки, выполненные из камня, на которые наносился рисунок, рассказывающий о фамилии владельца дома, его профессии и семье. Гевелстены являлись своего рода именем дома, по которому можно было его найти. Некоторые хозяева домов размещали их не на фасаде, а ниже — у двери. Вдова, у которой Алексашка и Федерико снимали жильё, в память о покойном муже заказала на свой дом гевелстен в виде корабля среди бушующего моря.

Эти картины были написаны очень хорошими художниками. Это Алексашка определил сразу, хотя к искусству не имел никакого отношения. Да и не было картин в доме купцов-поморов, разве что образа иконостаса. Но это совсем другое дело.

Оказалось, что профессия живописца была в Голландии одной из самых популярных, потому что спрос на картины был очень высок. Художники рисовали картины главным образом для продажи на рынке, их покупали не только состоятельные бюргеры, но и не бедные крестьяне. Художников было много, картин ещё больше, однако стоили они немалых денег, и приносили живописцам солидные барыши.

В доме вдовы картинами были увешаны все стены. Они не поражали большими размерами, зато изображённые на них животные, птицы, рыбы, цветы, домашний очаг и разные вещи, в том числе и кухонные принадлежности, казались настоящими; изображения даже хотелось потрогать руками, чтобы убедиться, что они нарисованные. Это было очень высокое искусство, признал восхищенный Алексашка и дал себе зарок купить несколько картин перед возвращением в Архангельск — чтобы порадовать матушку. Насчёт отца он сомневался; для Демьяна Онисимовича главным коньком были прибыль в торговых делах и хорошая компания, в кругу которой можно изрядно выпить доброго вина, плотно закусить и наговориться всласть о всякой всячине.

А однажды Алексашка крупно влип. Как-то вечером он забрёл в незнакомый район Амстердама, который показался ему вполне симпатичным и даже патриархальным, тем более что его облагораживала старинная кирха с садом. Уже изрядно стемнело, и он рассчитывал быстро проскочить эту узкую улочку, чтобы пройти к дому вдовы кратчайшим путём — Ильин-младший уже достаточно хорошо ориентировался в городе и без посторонних подсказок. Он прошёл по улице совсем немного и резко остановился, будто его оглоушили мешочком с песком; иногда в драках поморские мальчишки применяли это не очень опасное, но действенное «оружие».

Ильин-младший остановился возле большого окна неказистого дома. В окне горел приглушённый свет и, несмотря на частые оконные переплёты, внутренность помещения, не изобиловавшего мебелью и разными вещами (там стояла только широкая кровать, два креслица, небольшой круглый стол и на стене висел коврик), смотрелась превосходно. В комнате стояла девушка (или молодая женщина; слабое освещение не давало возможности определить её возраст) и неторопливо снимала с себя одежды, принимая самые эффектные позы.

Алексашке уже рассказали, что в начале века, когда в Нидерландах правил герцог Альба, он запретил голландцам занавешивать окна, чтобы шторы не скрывали от испанских властей недружелюбные намерения хозяев. Этот указ назывался «гезеллинг». Испанцам пришлось уйти из Голландии, а обычай оставлять окна без занавесок остался. Только теперь он носил другой смысл — голландцам, особенно состоятельным, было приятно козырнуть перед прохожими и соседями богатым внутренним убранством своих домов.

Похоже, Алексашке представился именно такой случай. Только вместе дорогой обстановки в комнате находилась полуобнажённая девушка. Это зрелище буквально заворожило молодого человека. Он смотрел на девушку, открыв рот. Ему было стыдно, что он подсматривает, хотелось немедленно убежать подальше от этого окна, но ноги будто прилипли к мостовой. Когда из одежды на девушке осталось всего ничего, она вдруг приблизилась к окну и зазывно поманила Алексашку пальчиком. Значит, всё это время она знала, что за ней наблюдают?!

Вскрикнув, как безумный, устыдившийся Ильин-младший бросился бе жать, но не тут-то было. Его вдруг окружил добрый десяток девиц и женщин разных возрастов и явно развратного поведения, которые освещали себе путь красными фонарями. Каждая из них тащила его к себе, уговаривая:

— Мин херр, всё это удовольствие будет стоить для вас всего каких-то десять стюверов! А если вы заплатите гульден[73], то испытаете поистине неземное блаженство!

— Прочь! Пошли прочь! — наконец взъярился Алексашка, оторвал от себя цепкие руки блудниц и побежал с прытью молодого оленя.

Сзади что-то кричали, но он не слушал и ловко избегал встречи с очередным красным фонарём, которым освещала себе путь ещё одна заблудшая душа. Алексашке казалось, что они вырастали из мостовых, столько много их было. Наконец он вырвался из проклятой улицы и перевёл дух на мосту, перекинутом через канал.

«День поистине выдался удачным», — придя в себя, с иронией подумал Алексашка. Одного этого приключения достаточно, чтобы до седых волос рассказывать приятелям сказки в архангельском трактире о своих похождениях в Амстердаме. Если, конечно, он вернётся домой живым и невредимым...

Конечно же Алексашка не утерпел и рассказал гишпанцу о падших женщинах, которые ни с того ни с сего пытались его совратить. Неожиданно для молодого помора тот вдруг расхохотался, что уже было необычно. Отсмеявшись, он объяснил:

— Похоже, ты попал на улицу Халстиг. Она находится в квартале, который называется Де Валлен. Это самое желанное для моряков место в Амстердаме. Ещё квартал именуют «Роззе Бурт» — «Красные фонари». Там собраны продажные женщины со всей Европы_: и даже из восточных стран. Кроме того, в Де Валлене производят спиртное, которое значительно дешевле, нежели в портовых тавернах. Поэтому морские волки слетаются туда, как мухи на мёд. Ко всему прочему, порт находится рядом с Роззе Бурт, далеко идти не нужно, ведь на хорошем подпитии ноги не тянут.

— Но почему в руках у этих женщин красные фонари?

— А всё очень просто. Ты уже заметил, что здесь не очень заботятся об уличных фонарях. Голландцы — народ рачительный. Это же какие расходы — заправлять горючим маслом сотни фонарей! Из-за скаредности городского магистрата в ночном Амстердаме сам дьявол ногу сломит. Запоздавшим прохожим приходится освещать себе путь ручными фонарями. Но даже самая некрасивая дурнушка, подсвеченная в ночное время мягко мерцающей в фонаре свечой, кажется подвыпившему матросу, сошедшему на берег после многомесячного плавания, прекрасной принцессой. К тому же на ней не написано, готова она к любви или нет. А если даже нет, то это дело поправимое... Поэтому, дабы оградить честь своих жён и дочерей от приставаний, городские власти обязали жриц вольной любви ходить только с красными фонарями. Так и появился квартал Роззе Бурт.

Алексашка задумчиво покивал и ушёл к себе. Нужно было хорошо отоспаться, так как завтра в путь. Но сон пришёл к нему не скоро. И был он тревожным, наполненным разными видениями, в которых преобладали развратные женщины. Они были очень симпатичными и летали вокруг него, как мотыльки, подзывая нежными голосками: «Иди к нам... Иди... Ты испытаешь неземное удовольствие».

Приятный сон закончился отвратительно. Вдруг откуда-то появилась мерзкая бабища и рявкнула: «Гони гульден, красавчик! И не вздумай бежать — тебе не отвертеться!» Молодой помор с испугу проснулся, сел, какое-то время тупо глядел на стены, освещённые слабо мерцающей свечой-ночником, а затем снова упал на постель и уже до самого утра спал как убитый. Видимо, волнительные сновидения упорхнули к кому-то другому.

В конце августа 1661 года по лесной дороге в местности, которая называлась Фрушка Гора, ехал путник. Его пегая лошадка была неказистой, да и сам он с виду казался крестьянином, который ездил по своим делам в какой-то городишко, расположенный в низменной части Воеводины.

Судя по всему, он был беден, как библейский Иов. Его серые суконные штаны были в заплатах, изрядно застиранная рубаха-кошула, видневшаяся из-под меховой безрукавки, давно видала лучшие времена, а ветхий кафтан от длительной носки и плохой окраски материала стал пятнистым, как мех рыси, — рыжие проплешины чередовались с тёмными пятнами. Внешний облик бедолаги дополняли меховая шапка (которая явно исполняла путнику роль подушки, потому что в овчину набилось много мелкого мусора), шерстяные чулки грубой вязки до колен и примитивные опанки из необработанной кожи. Для летнего времени одежда путника не очень подходила, но только не в горной местности, где по ночам становилось весьма прохладно.

Несмотря на свои скромные физические данные, лошадка шла довольно бодро. Кроме седока, она тащила ещё и туго набитую перемётную суму, но это никак не сказывалось на её резвости. Путник сидел в седле расслабленно, и со стороны могло показаться, что он дремлет на ходу, но на самом деле его взгляд из-под мохнатой шапки был востёр, а посадка указывала на некоторое внутреннее напряжение.

Это был Юрий Кульчицкий. Побег из Белграда прошёл гладко, без всяких затруднений. Драго Змаевич, хозяин таверны «Три шешира», снабдил его съестными припасами и запустил в подземелье, где Юрек переоделся в загодя припасённую крестьянскую одежду, изъял из тайника свои накопления и оружие, и покинул город подземным ходом, которым пользовались гайдуки. Спустя какое-то время в одном из селений он приобрёл пегую неказистую лошадку, заплатив за неё двойную цену. Крестьянин ни в какую не хотел её продавать, и только вид золотых монет пробудил в нём жадность, которую уже не могли сдержать никакие благородные душевные порывы; наверное, золото он видел впервые в жизни.

Юрек не был большим знатоком лошадей, но вскоре понял, что не ошибся в своём выборе. Не зря крестьянин так долго упирался, не хотел передавать лошадку в чужие руки. Она была на удивление умна, крепка, хоть и не холена, и могла без устали нести седока целый день. Чтобы добавить ей прыти, Юрек прикупил несколько мер овса, и хотя из-за этого перемётные суммы изрядно потяжелели, зато лошадка начала наливаться силой не по дням, а по часам, округлилась, спрятав выступающие рёбра под тонким жирком, и даже стала игривой.

Из оружия Юрек имел при себе два пистолета и длинный кинжал, а на поясе висел нож в кожаных ножнах. Оружие он держал не на виду, а прятал в перемётной суме. Юрек боялся, что его могут остановить легкоконные акынджи, которые патрулировали те места, в которые он стремился, поэтому старался выбирать глухие лесные дороги и тропы, куда турки боялись соваться. Целью его путешествия был какой-нибудь православный монастырь на Фрушке-Горе. Кульчицкий знал, что монахи укрывают тех, кто борется против османов, и хотел воспользоваться этим обстоятельством. Он совершенно не сомневался, что Гусейн-паша раскинул сети по всей Сербии, чтобы выловить оставшихся на свободе купцов и приказчиков «Восточной Торговой Компании».

Юрек был уверен, что не только он один шпионил за османами, а значит, дело может получиться серьёзное, несмотря не то_; что многие сотрудники компании были подданными Священной Римской империи. Похоже, в компанию затесался доносчик и всех сдал, и если австрийцев просто вышлют за пределы Османской империи, то сербов и таких, как Юрек, турки не пощадят Поэтому он старался убраться как можно дальше от Белграда, где его ждало уже не рабство, а меч палача.

Собственно говоря, Фрушка-Гора представляла собой гряду высоких холмов, поросших вековыми лиственными лесами. В нижней её части находились пастбища и плодородные нивы, виноградники и фруктовые сады. В лесах Фрушки-Горы водились олени, кабаны, зайцы, дикие кошки, муфлоны, медведи, рыси, гнездились многие птицы: белый и чёрный аист, орёл-могильник, чёрный коршун, филин, тетерев и большое количество других пернатых. По пути Юреку встретилась волчья стая, но хищники были сытыми, поэтому поторопились уступить ему дорогу.

А однажды на него наткнулась косуля, и он очень пожалел, что не захватил с собой хотя бы плохонький лук; мяса этого грациозного животного ему хватило бы надолго. Те продукты, что Юреку дал хозяин таверны, закончились быстро, и беглецу приходилось уменьшать порции, иногда довольствуясь крохами, хотя лес кишел дичью. Но как её возьмёшь?

В незапамятные времена Фрушка-Гора была островом в древнем Паннонском море. Возможно, из-за этого её и называли «Третьей Святой горой». На склонах Фрушки-Горы сербы построили больше тридцати хорошо укреплённых монастырей. Часть их была разрушена османами, но многие продолжали служить своему православному народу, порабощённому мусульманами.

Гайдуки, с которыми Юрек познакомился в подземельях Белграда, рассказывали, что где-то в этих местах есть высокая гора, поросшая лесом, и на ней стоит твердыня гайдуков. Там был целый город, обнесённый валом, а внутри находилась церковь. Эту твердыню турки так и не смогли найти. Пока погода позволяла, гайдуки жили в лесах и нападали на врага оттуда, а когда приходила зима, они прятались в крепости. Фрушку-Гору укрывали сугробы в человеческий рост, вьюга заметала все следы, и сунуться в горы зимой (тем более, не зная дороги) мог только сумасшедший. Где именно находится эта твердыня, Юреку так и не сказали, но он очень надеялся найти её. Потому как в монастыре долго не заживёшься, нет там привычной для него свободы, а принимать монашеский сан ему не хотелось ни под каким видом...

Вечерело. «Пора бы что-то решать с ночлегом», — не без тревоги подумал Юрек. По дороге к Фрушке-Горе он несколько раз ночевал в караван-сараях, но после того, как однажды вечером за столом сельской таверны его соседями оказались несколько янычар, которые разыскивали каких-то беглецов, Кульчицкий решил не рисковать, и спал на сенокосах подальше от сел, зарывшись в стог. Это было удобно во всех отношениях: и кобылка находилась рядом, с удовольствием лакомясь свежим сеном, ещё хранившим густой аромат цветущей луговины, и спать на мягкой сенной подстилке было одно удовольствие.

Его сон не тревожили даже мыши, которые промышляли в полях и пока ещё не начали готовиться к зимовке. А что может быть лучше для мелкого грызуна, нежели стог сена в зимнее ненастье? Тепло, уютно, за едой бегать никуда не нужно и безопасно — даже лисе-плутовке к мышам, прячущимся в стоге сена, не добраться.

Когда дорога привела Юрека в горы, ночевать ему пришлось без удобств, на сырой земле. За годы, прожитые в Истанбуле и Белграде, он привык к мягкой постели, поэтому земная твердь совсем не способствовала хорошему отдыху и глубокому здоровому сну. Он ворочался, недовольно кряхтел и всё время прислушивался к лесным звукам. Ему казалось, что лес настроен против него враждебно, особенно когда поднимался ветер и раздавались разные шумы и скрипы. А однажды хохот филина прямо над головой едва не свёл Юрека с ума. Он так испугался, что на какое-то время потерял возможность здраво мыслить. Хорошо хоть не бросился бежать, а то заплутал бы в чащобе и сгинул.

Неожиданно впереди мелькнул огонёк костра. Небо уже начало сереть, вечер властно наваливался на Фрушку-Гору, сгущая тени и погружая лес в сине-зелёные сумерки, поэтому костёр на тёмном фоне зарослей выделялся ярким пятном, которое днём можно было и не заметить. Его разложили недалеко от дороги, на небольшой полянке, и Юрек после недолгого колебания (а вдруг там нехорошие люди?) повернул лошадку в сторону приятных запахов, которые нёс с собой дым костра.

Но сразу к костру не подошёл. Достав из перемётной сумы пистолет и кинжал, он привязал лошадку к дереву, сказал ей на ухо: «Цыц!» — в полной уверенности, что кобылка его поймёт, и начал подбираться к костру так, как учили его запорожские пластуны, лучшие разведчики в подлунном мире. Под ногами Юрека не хрустнула ни одна сухая веточка, не зашелестел сухостой, не дрогнули листья кустарника, через который он пробирался как бесплотная тень, и тем не менее его присутствие было обнаружено.

У костра сидел всего один человек, да и тот был безоружный, если не считать увесистого посоха, который вполне мог сойти за боевую дубину. Судя по одеянию, — подряснику и скуфейке — это был монах-послушник. Лет ему минуло немного, он был лишь чуток постарше Юрека. Монах занимался весьма полезным делом — сосредоточенно глядя на костёр, он вращал вертел, на который была нанизана крупная заячья тушка. Казалось, он настолько увлёкся своим занятием, что ничего иного, кроме треска поленьев в костре, не слышит. Поэтому Юрек едва не ахнул от изумления, когда монах вдруг сказал:

— Подходи к костру, добрый человек! Негоже подбираться к людям, аки тать.

Юрек вышел из кустов и встретил испытующий взгляд глубоко посаженных глаз. Так мог смотреть, кто угодно, не только священнослужитель, но и разбойник, и шпион. После знакомства с Младеном Анастасиевичем он стал видеть почти в каждом человеке опасность. Один неверный шаг, неосторожное слово, сорвавшееся в пылу спора за столом таверны, — и ты уже в одной из двух башен зиндана, куда ведут Тюремные ворота Калемегдана, где палачи не только развяжут тебе язык, но ещё и отрежут его.

Кульчицкий вежливо поклонился, поздоровался и уклончиво ответил:

— Времена больно смутные, вот и приходится таиться.

— Да-а, времена... — Монах сокрушённо покивал головой. — Худые времена. Вы бы лошадку привели к костру. Неровен час, волки задерут. В последние годы их развелось чересчур много. Старые люди говорят, что это к войне.

— Извините за нескромный вопрос... но как вы узнали, что я рядом? — спросил Юрек. — Неужто услышали?

Монах рассмеялся.

— Сразу видно, что вы не лесной человек, — ответил он не без некоторого превосходства. — Вас выдали сороки. Они такой гвалт подняли, что только глухой не почуял бы вашего приближения. Притом на лошади: когда по лесной дороге движется одиночный пешеход, его сопровождает чаще всего одна сорока, а вот когда появляется конный, то в таком случае только держись — слетаются сороки со всего леса. Почему они устраивают такой «концерт», одному Богу известно. Но вы поторопитесь, а то дичина остынет. Приглашаю вас на совместную трапезу, окажите мне такую любезность...

Сороки! Ах, чтоб их!.. Отойдя от костра подальше, Юрек с досады крякнул и выругался. Ведь пластуны предупреждали, что для лазутчика сорока — первый враг. Она может углядеть в траве даже зайчонка, не говоря уже о человеке. Высмотрит — и сразу же в крик. Чтобы весь лес знал, какой она хороший страж. Обмануть сороку, пройти мимо неё незаметно, могли только самые опытные пластуны.

Расседлав лошадь и повесив ей на шею торбу с овсом, Юрек присоединился к монаху, который любезно предложил разделить с ним трапезу. После того, как они вместе помолились, между ними воцарилось полное доверие. И всё равно, монах время от времени бросал на Юрека пытливые взгляды; похоже, крестьянская одежда не смогла скрыть его городские привычки. Впрочем, Юрек и не пытался выдать себя за жителя какого-нибудь выморочного нищего села. Мало ли какая причина могла подвигнуть его напялить на себя обноски деревенщины.

Монах это понимал и не пытался разузнать подробности. После того, как они расправились с зайчатиной (оказалось, что послушник прежде был охотником и мастерски ловил зайцев с помощью петель), Юрек больше слушал, а монах говорил. Видимо, ему нравилось просвещать заблудшие души, к которым он, похоже, отнёс и своего собеседника. А может, послушнику, запертому в четырёх стенах монастыря и нечаянно по какой-то причине вырвавшемуся ненадолго на свободу, просто хотелось выговориться. Ведь одно дело молитвы, которые ты возносишь высшим силам, а другое — беседы по душам с простым земным человеком, похожим на тебя.

— ...Монастырь наш был основан в конце двенадцатого века, — рассказывал монах, которого звали Йован. — Его фундатором был сербский вельможа Прива. Он собрал здесь около трёхсот монахов. Прива жил в этих местах до прихода рыцарей-крестоносцев, участников третьего крестового похода. Когда крестоносцы возвратились после поражения от сарацин, они начали осквернять наши христианские святыни, в том числе и монастырь. Однажды рыцари схватили святого Приву, отрезали ему голову и начали пинать её ногами, как мяч. Некоторые монахи были убиты, другие убежали, а когда вечером того же дня они вернулись, то нашли изуродованную голову и долго не могли понять, чья она. Потом всё-таки узнали и сказали: «Это Привина глава». Так место, на котором стоит монастырь, получило название Привина Глава. А сам монастырь посвящён святым архангелам Михаилу и Гавриилу.

Он умолк и подбросил сухих веток в костёр. Пламя мигом охватило их, и искры взмыли к звёздному небу.

— Монастырь несколько раз был разрушен, но Божьей милостью всегда восставал из праха, — продолжил свой рассказ послушник. — Много бедного люда находит в его стенах исцеление от разных болезней. В монастыре покоятся мощи монахов, и поверьте мне, именно от них исходит целительная сила. Они воистину святые! Их тела не тронул тлен времён, что уже является чудом...

Юрек и монах так и уснули возле костра, приятно утомлённые беседой. И впервые за несколько дней его бока не ощущали земной тверди, а, казалось, покоились на пуховиках. Наверное, причиной тому было присутствие рядом товарища (если можно так назвать совсем незнакомого Юреку человека), и полный желудок, с благодарностью принявшийся переваривать жирную зайчатину.

Однако его пробуждение было не из приятных. Чьи-то грубые руки бесцеремонно прижали Юрека к земле, заткнули кляпом рот связали, надели на голову плотный мешок и бросили как тюк на спину лошадки. Рядом с ним пристроили и монаха, судя по его негодующему мычанию. И все эти действия происходили в полной тишине, только слышно было возбуждённое дыхание нескольких человек и тихое позвякивание металлических частей оружия и упряжи. А дальше лошадку потащили под узды куда-то вглубь леса, в самую чащобу. Ветки деревьев больно стегали по голове и ногам, торчавшим по бокам кобылки.

Юрека везли добрый час, а может, и больше. Наконец раздался предупредительный оклик (наверное, часового), не очень вразумительный ответ, заскрипели ворота и лошадку подвели к коновязи. Кульчицкого, изрядно вспотевшего от страха (неужели его всё-таки настигли ищейки Гусейн-паши?!), сбросили на землю и впрямь как мешок с овсом и на какое-то время о нём забыли. Но он немного приободрился, услышав разговоры тех, кто его пленил, — это были сербы, скорее всего гайдуки.

Но с другой стороны, это могли быть и так называемые пандуры, верные слуги османов. Они были злейшими врагами гайдуков — даже большими, чем турки. Многие из них становились потурнаками и верно несли свою службу не из страха перед своими хозяевами, а по той причине, что стали изгоями, которых все ненавидели. Пандурами также называли телохранителей венгерских магнатов, но что им делать на Фрушке-Горе?

Самым скверным было то, что в пандуры иногда шли бывшие гайдуки. Когда «юнакам», как они себя называли, надоедали скитания по лесам и они хотели вернуться к мирной жизни, за них хлопотали уважаемые люди, чтобы визирь выдал разбойнику, раскаявшемуся в своих заблуждениях, «бурунтию» — своего рода индульгенцию о прощении прежних грехов. Тогда юнака, или, по-иному, мому (молодца), уже никто не мог попрекнуть его прошлым.

Но долго в своём селении бывшие гайдуки не задерживались; их манила вольная жизнь в лесах. Однако о возврате к прежнему занятию не могло быть и речи, и тогда прощённый османской властью серб нанимался в пандуры.

Хорошо зная местность, где когда-то сами разбойничали, пандуры преследовали гайдуков с какой-то непонятной самозабвенностью; турки не могли нарадоваться такими помощниками. Пандуры словно хотели отомстить гайдукам. Но за что? Это было непонятно. Впрочем, никто и не докапывался до истинной причины такого поведения. Если гайдуки ловили пандура, чаще всего шпиона, переодетого в какого-нибудь бедолагу, то участь его была ужасной — сродни той, которая была уготована турками всем юнакам.

Пойманного гайдука турки сажали на кол. А особо «отличившимся» сдирали кожу живьём. Обычно гайдукам предлагалось для спасения жизни принять мусульманскую веру, но в большинстве случаев этот искус отвергался ими с презрением. Что касается пленённых гайдуками пандуров, то их считали хуже бродячих собак и казнили без долгих разговоров.

Об этом как раз и думал Юрек, лёжа в неудобной позе на каменистой земле, которая изрядно давила на рёбра мелкими и крупными камешками. Поди, докажи гайдукам, что ты не пандур, не турецкий шпион... Кто ж его будет слушать? Хорошо бы монах за него похлопотал... Гайдуки не станут трогать священнослужителя, только разберутся, тот ли он человек, за которого себя выдаёт.

А ежели нет? Что, если монах — шпион пандуров? Ратко рассказывал, что пандуры принимают разные обличья, их трудно раскусить. О-о! — мысленно простонал Юрек. Тогда ему точно конец. Повесят гайдуки на кривом суку и его, и монаха. И вообще: на кой ляд он забрал из тайника все свои накопления?! Теперь о них можно забыть, он снова нищий. Гол как сокол!

Последняя мысль напрочь выбила из головы Юрека все его страхи и опасения. Какая теперь разница, будет он жить или умрёт?! Человек без увесистого кошелька — это ничтожно малая величина, без которой мир может обойтись совершенно спокойно. Да и нечего нищему делать в этом мире. Быть попрошайкой — тяжкий крест, который не всем под силу.

— Поднимите их! — прозвучал чей-то властный голос.

Юрека заставили встать на ноги, схватив за шиворот; затем сняли мешок с головы и вытащили кляп изо рта, но развязывать не стали. Это было скверно...

— Кто такие? — грубо спросил широкоплечий серб, длинные волосы которого были перевязаны чёрной лентой.

Похоже, это всё-таки были гайдуки, и пленников допрашивал их предводитель — арамбаша.

Первым ответил монах. Он был на удивление спокоен. Наверное, верил, что его не тронут, в чём Юрек сильно засомневался, глядя на разбойничьи физиономии, окружившие пленников.

— Меня зовут Йован, — сдержано ответил монах. — Я послушник монастыря на Привиной Главе.

— Послушник! — фыркнул арамбаша. — И что делает святой человек в лесу, да ещё ночью, когда ему положено быть в обители и молиться за нас, грешных?

— То же, что и многие другие люди — иду по своим делам.

— Только не по той дороге, которая ведёт на Привину Главу, — парировал его доводы арамбаша.

— Как говорили древние, все дороги ведут в Рим. У меня есть поручение настоятеля нашего монастыря, которое я обязан исполнить.

— А похоже, ты просто шпионишь за нами! — резко сказал арамбаша. — Надо же — поручение... Кто поверит в эти сказки?

— Вы. Вам стоит всего лишь отправить гонца в монастырь, чтобы там удостоверили мою личность.

— Эй, юнаки, кто хочет бить ноги, топая по лесным зарослям на Привину Главу? — не без иронии спросил арамбаша, обращаясь к гайдукам.

Ответ был вполне ожидаемым.

— Да на кол его, чтобы долго не морочиться! На кол! Это лазутчик пандуров! — раздались возгласы.

— Вот видишь, хитрец, тебя уже раскусили, — самодовольно улыбнулся арамбаша.

— Загубить православную душу — большой грех, — спокойно ответил монах. — А убить священнослужителя — вдвойне грешно. Кто на это решится, тому гореть в аду до скончания века.

Гайдуки смутились, тихо загомонили: «Надо бы разобраться... Неровен час, ошибёмся...» Да и сам арамбаша почувствовал себя неуверенно. А что, если монах и впрямь послушник монастыря?

— Ладно! — решительно сказал предводитель гайдуков. — Быть по сему! Пошлём в монастырь гласоношу! Но у меня есть ещё вопросы. Кто этот человек? — Арамбаши указал на безмолвного Юрека. — Он с тобой?

— Нет. Мы с ним познакомились вчера. Он просто путник... — И тут же поспешно добавил: — Но он хороший человек!

Арамбаши повернулся к Юреку.

— Гм... Хороший человек... — Арамбаша покривился, будто съел плод лесной кислицы. — Кто ты, «хороший человек» и «просто путник»? — спросил он, обжигая Кульчицкого своими чёрными глазищами. — Только не нужно говорить, что бедный крестьянин, которому приспичило съездить к куму в гости! Что там у него было в перемётных сумах?

— Два пистолета, кинжал и деньги. Много денег! И новая городская одежда, — доложил один из гайдуков.

— Надо же, какие богатые крестьяне в наших краях появились... При деньгах, при оружии, обновки в городе покупают, которые стоят как весь их годовой доход. Что молчишь?

Юрек лихорадочно соображал. Сказать этому арамбаше о том, что он работал на австрийцев и связан с гайдуками, или нет? А если среди его людей есть шпион османов? И потом, вдруг гайдуки плохо относятся к Священной Римской империи, может, у них были какие-то счёты с граничарами, австрийской пограничной стражей. Нет, раскрываться полностью опасно...

-А я и не говорю, что крестьянин, — ответил Кульчицкий. — Я житель Белграда, работаю в торговой компании, еду по делам. Почему в крестьянском платье? Чтобы разбойники не ограбили. — При этих словах Юрек дерзко посмотрел прямо в глаза арамбаши.

— Ты не серб? — вдруг спросил арамбаши.

Догадался, дьявол! — подумал Юрек. Он знал, что его сербский язык далёк от совершенства, тем не менее был похож на один из сербских диалектов и обычно не вызывал лишних вопросов. А вот арамбаша — хитрый змей! — сразу почуял что-то неладное.

Немного поколебавшись, Юрек ответил честно:

— Нет. Я русский... казак. Бывший невольник.

Гайдуки оживились. Русский! Это было диво — встретить на Фрушке-Горе русского. Но провести арамбашу было нелегко.

— Потурнак?.. — Глаза предводителя гайдуков превратились в две щёлки.

Похоже, ему явно хотелось в этот день немного «поразвлечься», казнив изменника, пусть даже он выдаёт себя за ревнителя православной веры. Невольно улыбнувшись в предвкушении, что он разобьёт все надежды арамбаши, Юрек молча расстегнул на груди кошулю и показал свой старенький крестик, ещё мамин, с которым не расставался даже в турецкой неволе, и латунную иконку Николая Чудотворца, которую, как и нательный крест, никогда не снимал, даже в самые тяжкие моменты татарской неволи.

Арамбаши и впрямь остался недоволен.

— А по-моему, ты всё-таки турецкий шпион, — сказал он медленно, растягивая слова.

— Как мне доказать, что это не так?

— Зовут тебя...

— Юрий.

— Так вот, ежели ты казак, Юрий, значит, с оружием можешь управляться вполне сносно. Не так ли?

— Ну... в общем, да... — не без сомнения ответил Юрек.

По правде говоря, с оружием он уже давно не упражнялся. Разве что бросал ножи, когда находился в безлюдном месте. В этом деле Юрек и впрямь достиг больших успехов. Но что касается стрельбы из пистолета, то здесь он сильно пасовал. Наверное, предводитель гайдуков хочет испытать его на меткость... Что ж, придётся вспомнить уроки старых запорожцев.

Но Юрек ошибался. Гайдуки хотели захватывающего зрелища, и арамбаша просто обязан был им предоставить что-то необычное, щекочущее нервы. И он нашёл выход.

— Ну-ка_; Петар, — обратился арамбаши к одному из гайдуков, — дай-ка ему сабельку. Это ведь излюбленное оружие казаков, не правда ли?

— Правда, — мрачно буркнул Юрек.

— Вот и чудесно. А чтобы всё было по-честному, мы предоставим тебе выбор. Саблю подберёшь сам, по своей руке. Ты слышал, Петар?

— Как не слышать, — весело откликнулся гибкий, как лоза, юнак.

Спустя какое-то время перед Юреком разложили потёртый коврик и вывалили на него целую кучу сабель самых разных форм и названий. Конечно же всё это оружие было отбито у турок, и не только. Кроме привычных турецких киличей и ятаганов, там находились тяжёлый европейский кракемарт с обоюдоострым клинком, сабли венгерские и персидские, сарацинский шамшир, и даже редкий зульфак с раздвоенным лезвием.

Но Юрек сразу же высмотрел саблю, которая всегда была ему по душе и с которой он расстался только тогда, когда его взяли в плен. Это была польская карабела. Старая, видавшая виды, но с превосходным клинком дамасской стали и рукоятью с навершием в виде головы коронованного орла. Судя по изрядно потускневшей позолоте ножен, карабела когда-то принадлежала славному рыцарю, богатому шляхтичу, и это обстоятельство вдруг ударило в голову Юреку с неодолимой силой, словно он выпил кубок крепкого венгерского вина, изрядно добавив ему уверенности и энергии.

Он был уверен, что арамбаша выставит против него лучшего бойца, который должен поиграть с ним как кот с мышью, а затем примерно отделать. Хорошо, если всё обойдётся царапинами и малой кровью, но Юрек знал, что когда идёт герц, — даже не боевая, а учебная схватка, — то иногда может дойти и до смертоубийства. Бойцы заводятся и теряют голову — перестают здраво соображать. Особенно, получив лёгкую рану. А уж схватка с гайдуком точно не сулила Юреку ничего хорошего. Похоже, ему придётся сражаться за собственную жизнь как в настоящем бою...

Юрек взмахнул несколько раз карабелой, чтобы привыкнуть к тяжести клинка, и убедился, что сабля великолепно сбалансирована и лежала в руке как влитая — будто её для него делали. Это его порадовало. С плохим оружием много не навоюешь.

— Я выбираю эту саблю, — сказал он предводителю гайдуков.

— Хороший выбор... — Юреку показалось, что по лицу арамбаши пробежала тень неудовольствия. — Что ж, тогда в круг.

Он поискал глазами и позвал:

— Вук[74]! Составь пару нашему гостю.

— А это мы запросто! — раздался густой бас, и в круге появился кряжистый гайдук, тёмное лицо которого было сплошь в сабельных шрамах; вернее, даже не в шрамах, а неглубоких царапинах.

Это могло означать только одно — Вук хорошо чувствовал дистанцию и мог избежать смертельного удара за счёт быстрой реакции, что предполагало в нём незаурядного бойца. Кульчицкий ощутил под сердцем холодок. Похоже, арамбаши выставил против него своего лучшего бойца. Юреку приходилось видеть подобные лица — среди старых казаков-запорожцев, которых ни пуля не брала, ни сабля.

Но выбирать не приходилось, и Юрек, сняв кафтан, остался в одной кошуле. Так полагалось во время учебных поединков; на белой рубахе кровь мгновенно становится видна, и поединок прекращался. То же проделал и Вук. Гайдуки окружили поединщиков плотным кольцом (их было не более тридцати) и с гоготом обсуждали предстоящий герц. Некоторые даже били по рукам, ставя деньги на того или другого бойца; но большинство отдавало предпочтение Вуку.

«Я бы и сам на него поставил...» — обречённо подумал Юрек. И спросил арамбашу не без задней мысли:

— Поединок до первой крови?

Тот немного помедлил, затем коварно ухмыльнулся и ответил:

— Нет. Поединок будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из вас не запросит пощады.

Юрек сумрачно кивнул. Он всё понял. Попросить пощады любой уважающий себя поединщик, будучи при полной силе и в нормальном здравии, просто не имел права. Даже если у него имелось несколько лёгких ранений. Это было не по-рыцарски. Потом такого человека объявляют трусом и отправляют делать самую грязную работу. Но зачем это нужно арамбаши? Он и так волен сделать с пленниками всё, что угодно. Это была загадка, отгадывать которую некогда, — Вук уже изготовился к бою.

Кульчицкий хорошо знал, что саблей легко атаковать, но трудно защищаться. А Вук явно вознамерился подавить его своей мощью. Судя по его почти прямому венгерскому клинку, и стиль фехтования у него был венгерский. Венгры накопили большой опыт в столкновениях с османами, и их прямым клинкам были доступны и удар, и укол, и парирование саблей любого западного или восточного оружия. Обычно венгерские гусары сражались с янычарами, орудовавшими ятаганами, на равных.

Но одно дело ятаган, а другое — польская карабела. Клинок сабли Юрека имел обоюдоострую елмань, от ранений которой уберечься очень трудно. Защищаясь карабелой с елманью, боец мог нанести коварный удар как бы вскользь, по ходу, располосовав руку или живот противника. От таких фехтовальных приёмов — скорее, казусов — не убережёшься, так как они возникают, что называется, на ровном месте, совершенно неожиданно как для атакующего бойца, так и для того, кто защищается.

Бой, как и ожидал Юрек, начался в вихревом темпе. И спустя считанные минуты его и так ветхая рубаха получила прореху и окрасилась в том месте в красный цвет. Гайдуки возбуждённо зашумели, и те, что поставили на Вука несколько монет, начали подбадривать его. В пылу схватки Юреку неожиданно попался на глаза монах. Каким-то чудом он протолкался вперёд и теперь, держа в руках большой крест, истово молился. Догадываться было легко, за кого именно...

Как ни странно, но рана подхлестнула Юрека. В нём вдруг проснулся какой-то первобытный кровожадный инстинкт; злобно ощерившись, он произвёл молниеносную атаку, и на отходе зацепил Вука елманью. Кошула гайдука мгновенно стала похожей на рубаху Юрека; но крови было гораздо больше. Наверное, остриё елмани задело какую-то большую кровеносную жилу.

В отличие от Кульчицкого, ранение для гайдука послужило предостережением. Он стал заметно осторожней, и уже фехтовал без глупого и опасного для него самого напора. Вук старался нащупать слабые места в защите Юрека, но тот уже вошёл в раж, и несколько подзабытое искусство герца, которое ему преподавали лучшие рубаки Запорожской Сечи, начало всплывать не только в памяти, но и в движениях, которые становились всё более и более отточенными и даже в какой-то мере автоматическими. Мысль не успевала угадать, куда нацелен удар венгерской сабли Вука, а карабела уже парировала его помимо воли Юрека.

Будь эта схватка в боевой обстановке, Юрек уже убил бы Бука. Он это чувствовал. Лесной разбойник ни в коей мере не мог сравниться с бывшим запорожцем, для которого от искусного владения саблей зависела его жизнь. В Сечи казаки часами упражнялись в герцах, до изнеможения. А гайдукам это было не нужно. Для того чтобы ограбить купеческий обоз или напасть ночью на имение какого-нибудь богатея, отменное владение холодным оружием не обязательно. Тем более что под рукой всегда есть пистолеты и «янычарки».

Но нужно было заканчивать герц. Убить Бука или серьёзно его ранить Юрек не мог. Это было равнозначно смертному приговору. А ему хотелось ещё пожить. Иногда он с надеждой бросал быстрые взгляды на арамбашу, которому принесли кресло, и он сидел в нём, насупившись как сыч. Похоже, предводитель лесных разбойников понимал, что у Бука дело не ладится и что он может погибнуть, однако почему-то не прекращал поединок, хотя это было в его власти. Наверное, надеялся на счастливую звезду своего юнака.

Тогда Юрек решил применить приём, которому его обучил старый пластун. Когда нужно было взять «языка», который конечно же отмахивался от казаков сабелькой, в ход шли чаще всего арканы или ловчая сеть — как это делают птицеловы. Но иногда — особенно в плавнях, где особо не размахнёшься, — приходилось идти на противника грудь в грудь. Вот там и требовалось необыкновенное искусство пластунов, способных к разным колдовским штучкам.

Однако, от того приёма, который применил Юрек, колдовством и не пахло. Улучив момент замаха, он с неожиданной стремительностью бросился к Буку, перехватил его руку с саблей, а свою карабелу приставил ему к горлу.

— Сдавайся! — крикнул Юрек каким-то чужим хриплым голосом.

Бук попытался освободиться от захвата, и острое лезвие клинка карабелы тут же нарисовало на его шее красную полоску.

— Прекратить! — наконец прозвучал долгожданный окрик арамбаши, и Юрек отскочил от Бука на безопасное расстояние.

Он знал, что бойцы, оскорблённые поражением в схватке, в такие моменты не владеют собой, а значит, Бук может ослушаться своего главаря и попытается убить Юрека. Но, похоже, Бук был потрясён. Всё случилось так неожиданно и быстро, что он лишь глупо хлопал ресницами и разминал кисть правой руки, которая испытала железную хватку Юрека. Иногда бывает, что в человеке отнюдь не богатырского телосложения в моменты сильнейшего напряжения, когда он пытается сохранить свою жизнь или спасти кого-то из родных или близких, просыпается невероятная сила.

Как раз это и случилось с Кульчицким. Он опустил карабелу и почувствовал, что у него начали ноги подкашиваться. Только огромным усилием воли ему удалось держаться прямо, а не упасть на землю.

— Что ж, сразу видно — казак... — Арамбаши уничижительно посмотрел на Вука: тот поторопился спрятаться за спинами товарищей, которые восхищённо галдели — им понравился бой. — Но проверить тебя нужно. И тебя тоже, святой отец, — обратился он к бледному монаху, который ещё больше уверовал в силу молитвы; ему казалось, что именно она спасла Юрека от верной гибели. — Поэтому мы пошлём в монастырь на Привину Главу нашего гласоношу, а до его возвращения вам придётся посидеть под замком. Уж извините, — он развёл руками, — это всего лишь необходимая предосторожность.

— Понятное дело... — буркнул Юрек.

— И последнее: деньги твои — это наша добыча, которую мы поделим между всеми поровну. Таков наш закон. Но лошадь ты можешь оставить себе. Это будет справедливо.

Юрек подумал: «Кто бы сомневался_; что эти сукины дети ограбят меня до нитки... Похоже, они никакие не гайдуки, не народные защитники, а просто банда лесных разбойников. Угораздило же меня попасть им в руки! Деньги забрали, да и жизнь моя висит на волоске. Надо отсюда как-то выбираться. Но как? Эх, мне бы крылья...»

Он с тоской посмотрел на небо. Близился вечер, и небесную голубизну закрыл тревожный багрянец. Лес шумел настороженно, будто предупреждал о грядущих бедах.

Алексашка был поражён до глубины души. Пребывание в богатом Амстердаме, где почти все улицы были вымощены булыжником, укрепило его в мысли, что и европейские дороги куда лучше русских. Но как же он ошибался!

За исключением отдельных участков древних римских дорог, сохранившихся чудом и имевших каменное покрытие, остальные большей частью были грунтовыми. В наиболее топких местах их мостили фашинами, жердями или россыпью гравия, но, когда шёл дождь, они превращались в грязное месиво, достающее лошадям до паха. А уж когда дождь становился затяжным, дороги становились непроходимыми для пешеходов и всадников болотами.

Иногда приходилось объезжать грязевые бездны даже по возделанным полям, за что полагалась кроме дорожной пошлины, отдельная плата. Ширина главного шляха обычно не превышала трёх маховых саженей, а просёлочные дороги местами и вовсе переходили во вьючные тропы шириной чуть больше сажени.

На дорогах существовали своеобразные правила движения: порожняя повозка пропускала гружёную, всадник — повозку, пешеход — всадника, а проезд по узкому мосту завершал тот, кто первый на него въедет. Движение по дорогам было левосторонним; как объяснил гишпанец, это было вызвано тем, что в таком случае всаднику легче обнажить оружие.

Дороги, пересекавшие частные владения, считались собственностью тех, кому принадлежала земля. Приходилось платить немалую дорожную пошлину, и Алексашка с тревогой взвешивал в руках свой кошелёк — хватит ли ему денег до Вены? Иногда доходило до смешного: дорога была грунтовой но приходилось платить дорого_: как за мощёную камнем.

Купец по имени Корнелиус ван дер Гатен, к которому примкнул Алексашка со своими фурами, когда повозки обоза вытаскивали из грязи, возмущённо спрашивал у дорожного смотрителя: «Милостивый сударь, вы истребовали с меня денег как за мощёную дорогу, поэтому осмелюсь вас спросить — где она?» На что ему невозмутимо отвечали: «Его Величество, наш государь, приказать дорогу вымостить, и теперь мы собираем на это деньги».

Народ по дорогам передвигался самый разный. Чаще всего обозу встречались бродяги и мелкие торговцы. Они возили свои товары в мешках на спинах ослов или мулов (лошади были редкостью, так как стоили дорого) и продавали местным жителям всякие мелочи: сладости, пряжки, верёвки, булавки, гребни, иголки, ленты, различные лекарственные снадобья (в основном совершенно бесполезные, а то и вредные) и прочие мелочи, необходимые в хозяйстве. Крестьяне везли на худых телегах (а то и просто на возках, впрягшись в них как лошади) оброк своим феодалам, другие сельские жители ехали на рынок в близлежащий город, и окрестности оглашал гусиный гогот или блеяние овец, приготовленных на продажу; опираясь на клюку, куда-то шли странствующие монахи, осенявшие всех встречных крестным знамением, мчались гонцы на добрых конях, иногда под охраной, проезжали небольшие отряды военных... А иногда попадались навстречу и аристократы.

Господа мужского пола путешествовали верхом, а знатные дамы — в крытых повозках, нередко украшенных шелками и бархатом. У всех дворян были запасные лошади, чтобы менять по дороге, и издали их выезд напоминал купеческий обоз, только ярко расцвеченный богатыми одеяниями. Корнелиус ван дер Гатен, не раз водивший свои обозы в Вену, брюзжал: «Им и император не указ! Все дороги разбиты в хлам табунами запасных лошадей. А ведь издан специальный закон, ограничивающий число верховых и вьючных лошадей, чтобы их чрезмерное количество не нанесло ущерба тем городам, куда заезжают путешествующие дворяне».

Корнелиус ван дер Гатен, его ближайший помощник, а также Алексашка и Федерико ехали верхом. Путешествие в повозке, которая душераздирающе скрипела всеми своими частями и спотыкалась на каждой колдобине, было ещё тем испытанием, от которого начинал болеть не только кобчик, но и рёбра. Поэтому Алексашка мысленно благодарил голландского купца, который по-отечески посоветовал ему обзавестись верховыми лошадьми.

Корнелиус ван дер Гатен вообще хорошо относился к русским и намеревался в ближайшее время завести торговые дела с архангельским купечеством. А когда он узнал, что Алексашка — сын известного купца-помора Ильина, то и вовсе проникся к нему дружественными чувствами. Голландец даже денег не взял за места в обозе, предоставленные фурам Алексашке, хотя ему нужно было оплатить услуги наёмной охраны — небольшого отряда отставных конных рейтар. Ильин-младший лишь оплачивал проездную пошлину.

Все рейтары покинули государеву службу и перебивались случайными заработками. Впрочем, без работы они не сидели, да и платили им щедро. Уж больно много из-за войн развелось разбойников, и купцам, прежде чувствовавшим себя на дорогах Европы весьма вольготно, теперь приходилось заботиться не только о сохранности товаров, но о своей жизни.

Рейтары — или «чёрные всадники», как их называли из-за мрачных воронёных кирас, — были выходцами из Южной Германии. Их арсенал включал несколько тяжёлых крупнокалиберных пистолетов (от трёх до пяти штук), длина которых достигала аршина. Меч у рейтар считался запасным оружием. Рейтары были конными стрелками, притом стреляли они прямо с коня. Об их меткости Алексашка судить не мог, да и общаться они ни с кем не желали, так и ехали по сторонам обоза безмолвные и чёрные, как грачи.

Алексашка к своему коню привык быстро, хотя верхом до этого ездил немного, ещё в детстве. А вот гишпанцу приходилось трудновато. Несмотря на удобное седло и покладистую лошадку, он так натирал к вечеру заднее место, что ходил враскорячку. Увы, спина лошади совсем не была похожа на просторную палубу галеона...

Иногда им удавалось заночевать не где-нибудь в лесу или среди холмов, а на постоялом дворе или даже в городской гостинице. Если они останавливались в городе, то Алексашка с гишпанцем спали в относительном комфорте. Но чаще всего на пути обоза попадались убогие ночлежки, прилепившиеся на опушке леса над какой-нибудь грязной речушкой. При солидных постоялых дворах имелась таверна, коновязи и колодец с корытами, из которых можно было напоить ездовых коней-тяжеловесов. За день обоз преодолевал путь длиной в сорок вёрст, и это в лучшем случае. Поэтому надеяться на приятный ночлег не приходилось, так как города чаще всего стояли на большем расстоянии друг от друга.

Внутренняя обстановка провинциальных постоялых дворов показалась Алексашке (который считал Европу едва не пупом земли, насмотревшись на Биржу и богатые рынки Амстердама), простой и крайне бедной. Постоялый двор, как правило, состоял из трёх комнат. Первая — самая большая — предназначалась для приёма гостей, вторая была хозяйской, а в третьей находилась кухня. Что касается таверны, то она была летнего плана — стены, сплетённые из хвороста, иногда кое-как обмазанные глиной, соломенная крыша и очаг на улице. Правда, иногда встречались и приятные исключения — каменное строение с большим камином.

Все путники ночевали в одной комнате — первой. Мебель на постоялых дворах отличалась примитивностью и малым количеством: несколько грубых столов и скамей, две-три полки, иногда неподъёмный сундук для хранения разной утвари и шкаф для посуды, в основном оловянной. Такая обстановка происходила не столько от бедности, сколько по причине буйного нрава постояльцев. Главное требование к мебели было установлено с давних пор — невозможность использовать её в драках. Ведь за проломленные головы и прочие увечья в своём заведении отвечал хозяин постоялого двора. Поэтому столы и скамьи делали очень массивными (или разборными) и чаще всего крепили к полу.

В тавернах к печи или камину старались усадить самого почётного гостя. Вмещали постоялые дворы в среднем двадцать человек. Так что рейтарам, свободным от ночной стражи, приходилось ночевать вместе с возницами — на улице. Люди спали на скамьях, либо на матрасах или тюфяках, набитых соломой. Нередко постояльцы приносили солому с собой, чтобы заменить набивку матраса, так как в старой стадами бродили вши и прочие зловредные насекомые.

Многие хозяева постоялых дворов хорошо знали щедрого голландского купца Корнелиуса ван дер Гатена, поэтому согласно древней традиции уступали ему свою спальню; естественно, за дополнительную плату. Это был и хороший способ заработать, и возможность обеспечить максимальную безопасность богатому постояльцу с его мошной. Алексашка завидовал ван дер Гатену — голландскому купцу иногда выпадал приятный случай понежиться на просторной и мягкой кровати с балдахином (пологом над кроватью), который защищал его от комаров и прочих летающих и кровососущих насекомых.

При некоторых постоялых дворах имелись кузницы, чтобы ковать лошадей, и мастерские по ремонту повозок и карет Но это уже было чересчур; хозяин такого постоялого двора считался едва не нуворишем. Ведь дворяне редко останавливались в его халупе, а государевы люди вообще не платили за услуги. Только купцы и выручали, а с остальных бедолаг какой прибыток? Особенно с паломников, которых часто приходилось кормить за свой счёт.

Иногда на пути обоза попадались богатые поместья и замки, которые для Алексашки были в диковинку. Он с восторгом рассматривал грозные стены и башни и думал, что такую махину приступом не возьмёшь. Однажды он поделился своими соображениями на сей счёт с Федерико, но тот снисходительно ухмыльнулся и ответил: «Можно взять любую крепость. Есть много способов...» На этом их разговор прервали, и больше к нему они не возвращались.

Поместья чаще всего представляли собой большой четырёхугольный двор с воротами на дорогу и другими воротами на гумно, в поле и на виноградники. Через двор (от одних ворот к другим) шла дорога, делившая поместье на две части: с одной стороны стоял дом хозяина или его главного управляющего, окружённый садом и огородами, а с другой стороны находились хижины работников, колодец с «журавлём», печь под навесом, которая постоянно дымилась (почему так, Ильин-младший понять не мог; наверное, владелец поместья всегда ждал гостей), птичник с загородками, просторные конюшни и хлева.

Алексашка смотрел окрест и дивился. Простой работный люд в Европе был какой-то мелкий, неухоженный. Даже поморы-рыбаки на тоне, особенно когда шёл нерест и работы было невпроворот, следили за своей внешностью: мылись в наскоро сооружённой баньке, подстригали бороды и волосы, ставили заплаты на прохудившуюся одежду. А здесь на полях и огородах трудились сплошь замарашки и оборванцы.

Пахали европейские крестьяне примитивным плугом, некоторые просто вскапывали землю лопатами и мотыгами, в отсутствие бороны вспаханную ниву разрыхляли суковатой колодой — волокли её по полю, колосья срезали серпами, похожими на обычные большие ножи, обмолачивали снопы даже не цепом, — обычными деревянными палками, а зерно веяли, подбрасывая его вверх широкой деревянной лопатой. Из живности преобладали овцы, козы и свиньи, лошадей и коров было мало; как объяснил Корнелиус ван дер Гатен, для крупного скота не хватало кормов.

Но все эти впечатления были просто картинкой, не имевшей никакого отношения к обозу. А он продвигался с большими трудами. Особенно худо было в горах. Они не поражали высотой, но чтобы взобраться на перевал, повозки приходилось толкать, помогая лошадям, хотя силушки благородным животным было не занимать. Это были тяжеловозы арденской породы — массивные, мускулистые, с крепкими ногами, на которых росли меховые «чулки». Голландский купец рассказал, что несколько веков назад на таких лошадях, только вышколенных по-особому, рыцари, возглавляемые Готфридом Бульонским, отправились в первый крестовый поход.

Лошади и впрямь были замечательными, и Алексашка на привалах старался угостить тех жеребцов, что тащили его фуры, сухариками. Ардены быстро привыкли к нему, и когда он проходил мимо них, приветствовали его тихим ржанием. Верховых лошадей и арденов с повозками Корнелиус ван дер Гатен нанял также, как и рейтар.

Но больше всего доставляли неприятностей шайки нищих попрошаек. Они налетали на обоз внезапно, демонстрировали свои увечья и страшные язвы и тащили всё, что плохо лежало. Доходило до того, что рейтары начинали стрелять; правда, в воздух. Нищие разлетались, как вспугнутая стая воронья, и начинали издали угрожать. А в том, что их угрозы не были пустым звуком, никто не сомневался. Сбившись в банды, нищие и калеки действовали как самые настоящие разбойники, только были они ещё более жестокими и кровожадными. Наверное, мстили состоятельным людям за свою незавидную судьбу.

Правда, иногда встречались и вполне приличные попрошайки — смирные, богобоязненные и державшие себя в рамках приличия. Они устраивали под аккомпанемент трещоток «хнычущий хор»:

— Одну денежку малую всем нам, сирым, убогим, слепеньким, хроменьким! Господа милосердного ради! Душевно молим! Подайте!

Корнеулис ван дер Гатен в таких случаях молча доставал кошелёк и раздавал милостыню. То же по его примеру делал и Алексашка. Для таких случаев, по совету бывалого голландца, он завёл себе другой кошелёк — с мелкими деньгами. А однажды в каком-то городишке на обоз навалилась толпа совсем уж непонятных людей, которые устроили целое представление, чтобы им подкинули немного деньжат. На нищих и увечных бедно одетые молодые люди, которые окружили обоз, совсем не походили. Они были веселы, явно на хорошем подпитии, а один из них, играя на лютне, запел песню:

Юрека и монаха замкнули в подвале, который освещался масляной лампой. Как сказал арамбаша, они должны были взаперти дожидаться возвращения гласоноши, которого отправили в монастырь на Привину Главу, — на всякий случай. Что под этим «случаем» подразумевалось, предводитель гайдуков не счёл нужным объяснять. Но от его нехорошего взгляда по спине Юрека пробежал холодок. Слишком много он перевидал за свои годы таких недобрых глаз, как среди турок, так и среди запорожцев. Казак со столь диким взглядом слыл настоящим живодёром, для которого убить женщину, ребёнка, а тем более мужчину, — что комара раздавить. Их обычно сторонились, но в бою они были незаменимы своей дикой, необузданной яростью и способностью терпеть любую боль.

На удивление, подвал оказался вполне добротным и даже комфортным для такой лесной глуши. Он был длинным, просторным и сухим. Наверное, когда-то здесь хранилось вино. Судя по каменной кладке, изрядно стоптанным каменным ступеням, ведущим вниз, и своду из тёмного, почти чёрного кирпича, подвал соорудили лет двести назад, только вход срубили из брёвен недавно, навесив на него прочную дубовую дверь. Соображения Юрека на сей счёт тут же подтвердил и монах:

— Чудо дивное! — Мы сейчас находимся в подвале разрушенного монастыря, одного из первых на Фрушке-Горе. который построил деспот Змай Огненный Вук! Никто не мог найти это святое место.

— Нашли уже... — буркнул Юрек. — Змай, это Змей?

— Да.

— Хорошее имечко... А я-то думаю, почему ограда похожа на крепостной вал? Только изрядно порушенный временем, но укреплённый оградой из толстых заострённых кольев. Похоже, гайдуки приспособили под жильё развалины монастырских построек — стены каменные, а крыша из соломы. Здесь, как я успел заметить, и колодец есть, сложенный из дикого камня. В такой крепости можно долго защищаться.

Тут Йован почему-то опечалился и поник головой. Встревоженный Юрек спросил:

— Что с вами?

— Боюсь, нам отсюда уже не выйти.

— Это почему? Монастырское начальство подтвердит вашу личность, гласоноша возвратится, и...

— И нас ждёт печальная участь. Думаю, что арамбаша не стал посылать гласоношу в монастырь.

— Почему?

— В таком случае тайна старого монастыря будет раскрыта. Никто не может дать гарантию, что гласоноша не попадётся в руки османов. А под пытками он выложит всё как на духу. Да и наш настоятель человек весьма сообразительный. Арамбаша ещё тот хитрец; он знает, что гласоноша, если его всё-таки пошлют в монастырь, вернётся сюда под тайным надзором наших братьев, для которых лес — открытая книга. Чего арамбаше хотелось бы меньше всего.

— Но ведь гласоноша принесёт весть от гайдуков, которые считаются защитниками православной веры!

— Увы, не все. Среди гайдуков есть настоящие разбойники, которым нет никакого дела до веры. Они грабят всех подряд — и турок, и сербов. Я узнал арамбашу. Его зовут Ненад. А кличут Кровавые Руки. Неизвестно, где он родился и как оказался на Фрушке-Горе. Но его отряд гайдуков принёс разорение всей округе. Селяне готовы Ненада выдать даже туркам, да вот не знают, где он прячется. Таких разбойников местный люд называют не гайдуками, а по-турецки — кырджали, бандитами. И как вы думаете, отпустит нас арамбаша подобру, по-здорову или нет?

— Вряд ли... — Юрек помрачнел. — Ладно я, но неужели у него поднимется рука на священника?

— На всё воля Божья... однако, я не думаю, что мой сан остановит Ненада. Или нас сгноят в этом подвале, или...

— Понятно... — Кульчицкий какое-то время напряжённо размышлял, а затем спросил: — А почему тогда арамбаша сразу нас не приговорил? Отвести подальше в лес, зарезать, закопать — и все дела.

— Не всё так просто. Среди гайдуков, я уверен, есть такие, которые ещё не до конца утратили человеческий облик. Арамбаша опасается бунта. Ему нужно придумать какой-то убедительный довод, который поможет ему избавиться от нас без последствий для своего авторитета. А для этого требуется время. Он очень коварный, но свою натуру тщательно скрывает даже от подручных. Думаю, в случае опасности Ненад предаст своих юнаков, не задумываясь.

— Откуда вам это известно?

Монах печально улыбнулся и когда начал отвечать Юреку, то показался ему гораздо старше своих лет:

— Наставники учат нас разбираться в людях и человеческих страстях. А уж о делах Ненада Кровавые Руки я наслышан немало...

На этом разговор закончился. Монах стал молиться, — долго и самозабвенно — а Юрек принялся обследовать подвал. Ему совсем не хотелось закончить жизнь в этой крысиной норе, и он пытался найти выход из создавшегося положения. Но как и где его найти, если кругом каменные стены и массивная дубовая дверь, запертая на замок?

Под одной из стен стояли просторные полати с сенниками, а под другой находился стол и две скамьи. Похоже, Юрек и монах были не первыми узниками этого подвала. В чём Кульчицкий и убедился, когда отыскал надписи на стене, процарапанные чем-то острым:

«Будьте вы прокляты, нелюди!»

«Здесь был Предраг из Визича. Прощайте, люди добрые».

«Ненад вор и христопродавец! Издохни, пёс!»

«Спаси нас, Господи, и помилуй...»

Почему надписи не затёрли, Юрек понятия не имел. Ведь они напрямую обличали арамбаши в злодеяниях против сербского народа. Наверное, гайдуки не утруждали себя тщательным осмотром подвала после того, как уводили отсюда пленников, жизнь которых закончилась в каком-нибудь глухом лесном урочище. Возможно, за них разбойники требовали выкуп, но получив его, не отпускали несчастных на свободу, а заметали следы. Неужели другие гайдуки, народные защитники, спускали банде Ненада всё с рук?

Впрочем, настолько Юрека просветил Ратко, с которым он подружился, среди гайдуков встречались и негодяи. Ведь в чету, гайдуцкую дружину, шли не только патриоты Сербии, но и разные проходимцы: воры, мошенники, убийцы, которые бежали в горы от правосудия и по которым давно плакал турецкий зиндан. Они скрывали свои похождения от товарищей, но всё равно их гнилое нутро давало о себе знать. А среди гайдуков было не принято расспрашивать юнаков об их прошлом. Поэтому случалось, что паршивая овца портила всё стадо...

На удивление, утром им принесли поесть — большую бычью костомаху с мясом, свежие лепёшки, кувшин вина и две керамические кружки. Это сделал Петар. Казалось, ничто не могло выбить этого румяного парня из колеи; он постоянно улыбался и показывал, что вполне доволен жизнью. Судя по виду мяса (оно было чересчур тёмным), его и жевать-то будет нелегко, — уворованный у какого-то крестьянина бык, похоже, доживал свой век — и попытка откусить малую порцию могла закончиться сломанным зубом.

— Принеси мой нож, будь добр, — попросил Юрек. — Это не мясо, это камень. Без ножа с ним не справиться.

— Гы-гы... — Петар показал свои великолепные белые зубы. — Ты прав. Мы это мясцо жуём неделю. От него уже челюсти болят Ладно, сейчас принесу...

Обернулся он быстро. И сразу же ушёл завтракать. Юрек настрогал мяса и вскоре на пару с иноком начал упражнять лицевые мышцы; мясо и впрямь было чересчур жёстким — как подмётка казацких сапог. Но голодному человеку даже такая еда в радость, и оба пленника за какой-то час обглодали кость дочиста.

Поев, Юрек снова начал размышлять о спасении. Теперь у него уже было какое-никакое, но всё-таки оружие (а с ножом он умел управляться очень неплохо), и дело оставалось за малым — найти щель, через которую можно сбежать из старого монастыря. «Жаль, что нельзя превратиться на время в таракана...» — не без сожаления думал Кульчицкий, вновь принявшись исследовать подвал, который был просто огромным.

— Отец Йован! Как вы считаете, в этом старинном монастыре может быть тайный подземный ход? — спросил Юрек, вспомним свои похождения в подземельях Белграда.

— Вполне, — ответил монах. — В старые времена делали (да и сейчас делают) подземные ходы, чтобы спастись от турок, если они нападут на монастырь и сражаться станет невмоготу.

— Вот и я об этом... — Юрек начал обстукивать стены рукоятью ножа. — Может, в подвале есть потайная дверь...

Монах печально улыбнулся и ответил:

— Это вряд ли. Иначе её давно бы нашли.

— А если не искали?

— Вы уже заметили, что и до нас в подвале держали узников? Уж они-то точно обшарили подвал гораздо тщательней, чем свои сусеки весной, чтобы найти в них несколько зёрнышек пшеницы.

— Всё равно делать нечего, — буркнул Юрек. — Хоть чем-то займусь...

— Бог в помощь, — безрадостно откликнулся монах и начал бубнить молитвы.

Тяжело вздохнув, Юрек упрямо закусил губу и продолжил поиски...

Иногда человек, дабы найти что-то очень важное и нужное, — например, хороший заработок или невесту — отправляется за тридевять земель. Или, в лучшем случае, в соседний город или селение. Но ему даже на ум не приходит, что стоит протянуть руку — и вот оно, искомое. Так случилось и с Юреком. Обстучав все стены рукоятью ножа, он совсем отчаялся, — они отвечали ему глухим звуком сплошной каменной кладки. Тогда он со зла швырнул орудие поиска на свою постель, но не попал, — нож провалился в щель между полатями.

Совсем обозлившись, ругая сквозь зубы вся и всех, Юрек опустился на колени и полез искать под досками полатей свою последнюю надежду. Он решил не сдаваться; если уж поведут его кончать, то он обязательно прихватит на тот свет ещё парочку гайдуков. Пусть знают, что такое русский казак, упыри проклятые.

Нож лежал у самой стены. Добираясь до него — полати были низкими, и Юреку пришлось ползти, — он, вдобавок ко всем своим горестям, ударился головой о поперечный брус, поддерживающий доски. Совсем обозлившись, Юрек со всей дури ударил кулаком по полу, будто там лежал его кровный враг, — и опешил. Пол ответил ему совсем не так, как до этого каменные стены. Внизу была пустота!

Юрек схватил нож и принялся расчищать вековую грязь, скрывавшую (как он уже определил) квадрат, под которым было пустое пространство. Ему пришлось трудиться полчаса, пока, наконец, не показалась изрядно заржавевшая железная плита на петлях с утопленной ручкой. Ржавчина намертво припаяла ручку к плите, и Юрек долго царапал ножом, чтобы освободить ручку. Когда это у него получилось, он попытался поднять крышку люка, но одному это было не по силам, — слишком заржавели петли.

— Отец Йован! Помогите!

— Что там? — спросил монах, заглядывая под полати.

— Люк!

Больше ничего объяснять не нужно было. Монах лишь внёс дельное предложение — снять полати, представлявшие собой щит из досок, что и было сделано. Поднатужившись вдвоём, они с огромными трудами справились с задачей. При этом стоял такой скрежет, что Юрек несколько раз бегал к двери подвала, чтобы понаблюдать в щель: не обеспокоились ли гайдуки? Но лесные разбойники не поставили возле подвала часового, считая что в этом не было надобности.

Пленники посветили лампой и увидели, что внизу вода. Инок разочарованно вздохнул и сказал:

— Наверное, это колодец...

— Нет! — вскричал Юрек. — Не может быть! С какой стати колодец загонять в подвал, ежели один уже есть наверху?

— И то верно... — Всё равно в голосе серба слышалось сомнение.

Не долго думая, Юрек снял свой кафтан, скрутил его в виде верёвки и всучил один конец монаху.

— Держите! — Он начал спускаться вниз, надеясь на крепость рук Йована.

Спуск оказался недолгим. Под монастырским подвалом оказался ход, в котором плескалась вода по щиколотки. Куда он вёл, неизвестно, но Юрек со своим опытом, приобретённым в подземельях Калемегдана, сразу определил, где находится спасение, — по пламени масляной лампы, которую свежий воздух отклонял в сторону, противоположную выходу.

Мешкать не стали. Юрек наколол лучины из сухих, как порох, досок и сделал два факела, порвав на полосы свою кошулу. Полосами он обмотал две длинные щепки и макнул ткань в горючее масло.

— Уходим? — спросил он монаха с дрожью в голосе.

— Помоги, Господи... — ответил тот, крестясь.

И тут тишина, царившая над разбойничьим гнездом, взорвалась выстрелами из ружей и криками. Вскоре за этим затем последовал взрыв, да такой силы, что в ушах зазвенело.

Юрек бросился к щели в двери — скорее, глазку, который образовался, когда из доски вывалился сучок, — и увидел потрясающую картину. С того места, где находился подвал, хорошо просматривались ворота. Они были относительно новыми, притом сработанными весьма добротно: из толстенных деревянных плах, окованные железом и скреплённых поперечинами на кованых гвоздях. В данный момент от ворот остались лишь висевшие слева и справа на массивных петлях небольшие куски железа, разорванного взрывом. А внутри укрепления гайдуков шёл бой.

Видавший виды Кульчицкий сразу понял, что произошло. Похоже, лазутчики янычар (а может, и местные жители, которые ненавидели банду грабителей Ненада) сняли стражу гайдуков, которая была чересчур беспечна, затем незаметно заложили под ворота пороховую мину и взорвали её. И теперь после первых залпов из ружей и пистолетов бывший монастырский двор доверху заполнился пороховым дымом, звоном сталкивающихся клинков, командами и криками раненых и умирающих.

Юрек с первого же взгляда понял, что гайдукам пришёл конец — янычары почти задавили их своим количеством. «Уж не по мою ли душу они пришли?» — мелькнула у него в голове мысль и тут же испарилась. Нет, это вряд ли. Затевать целый поход из-за шпиона австрийцев никто бы не стал. Тем более со столь опытным и хорошо подготовленным отрядом янычар — по тому, как они дрались, Юрек понял, что это отборная часть, которых в армии османов не так и много.

— Что там? — топчась на месте от нетерпения, спросил монах.

Юрек объяснил.

— Надо уходить, — сказал Йован. — Немедленно! Янычары для нас не освободители, а палачи. Они не оставят в живых никого.

— И я так думаю.

— Тогда поторопимся. Была — не была! На худой конец, пересидим внизу, пока всё закончится. Только нужно вернуть полати на место и закрыть крышку люка. Чтобы нас потом не искали.

— Выход есть! — веско ответил Юрек. — Я в этом уверен. А насчёт полатей и крышки всё верно. Что ж, вперёд! Прорвёмся!

— Ну_: дай Бог...

Спустя какое-то время они оказались в узком подземном ходе_: в котором можно было передвигаться, лишь согнувшись в три погибели. Под ногами плескалась вода, но она не была стоялая; скорее всего, слякоть в подземном ходе появлялась, когда шли обильные дожди, а затем она постепенно уходила. Вскоре начался подъём, пол стал сухим, ход — шире и выше, но появилась другая неприятность — крысы. Они встречались на каждом шагу. Юрек терпеть не мог этих грызунов. Он не боялся их, но был чересчур брезглив, а крысы не старались побыстрее исчезнуть с глаз. Похоже, они совсем не пугались людей; неторопливо уступая им дорогу, крысы с угрозой (так показалось Юреку) смотрели на них круглыми красными глазками, в которых отражался свет факела.

— Ваша правда, — сказал Йован, тяжело дыша. — Выход на поверхность должен быть совсем близко.

— Почему вы так думаете?

— Крысы... Они охотятся в лесу им нет смысла уходить далеко от выхода. Крысы очень практичны и всегда выбирают из нескольких вариантов лучший. Им нечего делать глубоко под землёй — там нет еды и мокро.

— Это всего лишь безмозглые гнусные твари! Они не могут мыслить.

— Э-э, не скажите... У крыс, как у всякой божьей твари, кроме инстинктов, есть ум. Он не похож на человеческий, он другой, но он есть. Крысы гораздо умнее многих животных, даже собак.

— А чтоб тебя! — Юрек, который шёл впереди, едва не упал, споткнувшись о толстую крысу судя по большим размерам, самца. — Если они такие умные, как вы говорите, то вскоре могут сообразить, что к ним сама пришла весьма аппетитная еда — два больших куска мяса.

— Зимой, во время бескормицы, нам точно не поздоровилось бы, — спокойно отвечал ему инок. — А сейчас у крыс сытное житьё. Мы им не нужны.

— Спасибо, успокоили... — буркнул Юрек и прибавил шаг.

Теперь он уже ловил не только воздушные струйки, которые с каждым шагом усиливались, но и чуял запахи леса — перепревших прошлогодних листьев, грибов и позднего разноцветья. Но им пришлось выбираться на поверхность ещё добрых полчаса, тем более что выход находился под обрывом в небольшой пещерке, которую изрядно завалило землёй. Поэтому на какое-то время беглецы превратились в землероек, расширяя выход в основном голыми руками.

— Уф-ф! — Юрек вылез из норы и упал ничком на траву, широко раскинув руки. — Что-то я совсем умаялся...

Над ним шумели деревья, голубое небо кроила разная птичья мелюзга, где-то дробно стучал дятел, рядом жужжал большой шмель, деловито обследуя головку клевера, а чуть ниже, на дне яра. умиротворяющее журчал ручеёк. Все эти виды природы и простые звуки, к которым чаще всего не присматриваешься и не прислушиваешься в обыденной жизни, после заточения в подвале и норы подземного хода показались Юреку райским наслаждением. Они вырвались на свободу! Что может быть лучше свободы? Разве что воля. А если они сливаются вместе, то это настоящее человеческое счастье.

Вскоре к нему присоединился и монах. Только он не стал отдыхать, а начал прислушиваться. На его лице появилось тревожное выражение.

— Что там, отец Йован? — лениво спросил Юрек.

— Неспокойно мне почему-то...

— Не волнуйтесь зазря. По моим расчётам старый монастырь мы оставили далеко позади. По этому яру нам нужно выйти на какую-нибудь дорогу или лесную тропу ну а дальше вам и карты в руки. Эти места вы должны знать. Или я неправ?

— Места я знаю. Только мне кажется, что мы здесь не одни...

— Правильно тебе кажется, святоша! — раздался знакомый голос, от которого Юрек вскочил мгновенно на ноги.

Кусты раздвинулись, и перед ошеломлёнными беглецами собственной персоной появился... Ненад! В руках арамбаша держал пистолет, ствол которого смотрел на Юрека (как наиболее опасного, по его мнению), за поясом торчала рукоять второго, на боку висела сабля (та самая карабела, которой Юрек победил Бука!), а через левое плечо Ненада был перекинут плотно набитый хурджин — полосатая сумка, состоящая из двух мешков и сотканная из разноцветных шерстяных нитей. Обычно хурджины украшались бубенчиками, но арамбаша их снял — чтобы не выдать себя посторонними звуками. Похоже, предводитель гайдуков тоже бежал из своего разбойничьего гнезда потайным ходом, но не тем, что Юрек и монах, а каким-то другим.

Судя по всему, арамбаша не счёл нужным захватить с собой хотя бы ближайших подручных. И то верно — своя рубаха ближе к телу. Гайдукам, верившим Ненаду, как отцу родному, торчать на кольях, а его жизнь гораздо ценнее жизней тех глупцов, которые ему доверились. К тому же под ятаганами янычар должны были погибнуть и те, кто слишком много о нём знал. А это уже хорошо. Самый надёжный хранитель тайн — сырая земля. Что касается новых юнаков, то знаменитый атаман разбойников Ненад Кровавые Руки наберёт их быстро и будет разбойничать пуще прежнего.

— Я знал, что с вами всё очень непросто... — Арамбаша прожигал беглецов бешеным взглядом. — Это вы привели в крепость янычар. Вы!

— Клянусь Господом нашим — и в мыслях не было! — перекрестился монах. — Мы ведь пришли к вам не по доброй воле, нас схватили ваши люди.

— Лжёшь, святоша, лжёшь! По вашим следам пришли лазутчики янычар! Уже в этом есть ваша неоспоримая вина. Такие юнаки сложили головы, столько добра осталось в крепости... — Он скрипнул зубами. — Кто-то должен за это ответить? Должен! Поэтому лежать теперь вам в этом яру до Страшного суда. Я приговариваю вас к смерти!

Он поднял дуло пистолета повыше, чтобы попасть Юреку точно в сердце, но тут Йован неожиданно бросился на него, тем самым закрыв собой Кульчицкого. Грохнул выстрел, монах упал, и в этот момент в воздухе сверкнула серебристая рыбка — нож, брошенный Юреком, попал гайдуку в горло.

Юрек долго трудился над клинком, чтобы хорошо сбалансировать его и сделать из обычного ножа, пригодного только для застолий, боевое оружие. Для этого он сузил и заточил остриё, а также переделал рукоять, чтобы она стала легче клинка. Когда наступали моменты полного безделья, любимым его занятием было метание ножа. Он это делал даже в своей комнате, но чаще всего на природе, уходя к берегам Дуная или Савы. Юрек так наловчился бросать нож, что мог делать это из любых положений.

На свою беду, арамбаша не заметил, что у Юрека есть нож. Кульчицкий как упал на землю, когда вылез из подземного хода с ножом в руках, так и лежал с ним. А когда вскочил, то чисто инстинктивно постарался стать к арамбаше немного боком, чтобы закрыть руку с клинком своим корпусом.

Убедившись, что арамбаша выхаркивает вместе с кровью последние силы, Юрек бросился к монаху и перевернул его на спину. Он был без памяти, но жив. Пуля пробила ему правое плечо, однако, судя по всему, никаких важных органов не задела. Тем не менее рана была опасной, ведь могло произойти заражение крови, и тогда смерти не избежать, это бывший казак-запорожец знал точно. Первым делом он остановил кровь, наложив повязку (на неё пошли остатки его многострадальной кошулы), а затем приготовился врачевать Йована так, как это делали в Сечи.

Для начала рану нужно было промыть — очистить хотя бы сливовицей от остатков пороха и одежды. Здесь Юреку повезло — в хурджине арамбаши нашлась фляга с этим крепким напитком («Запасливый, сукин сын!» — мельком подумал Кульчицкий). Конечно, хорошо бы рану прижечь калёным железом или хотя бы тлеющим угольком, да нельзя костёр разводить; в лесу запах дыма можно почуять за несколько вёрст. Слава Богу, рана сквозная и не нужно в ней ковыряться, чтобы вытащить пулю; выстрел был произведён с чересчур близкого расстояния, практически в упор, и у свинцового шарика хватило энергии, чтобы пройти через тело худосочного монаха как сквозь масло.

Зато на кустах висело много паутины, в берендейке[77] арамбаши нашёлся порох, а неподалёку от места ранения монаха Юрек отыскал «кровавник» — тысячелистник, который хорошо останавливал кровотечения. Кульчицкий присыпал раны порохом, — на груди и на спине — заклеил их паутиной, увлажнив смесь собственной слюной, прикрыл всё это размятыми (так, чтобы выступил сок) листочками «кровавника», и опять перебинтовал рану, сменив окровавленные полоски своей рубахи на свежие.

Завершив «лечение» (монах так и не очнулся, лишь постанывал, когда Юрек обрабатывал раны), Кульчицкий беспомощно оглянулся — а дальше-то что делать? Йовану обязательно нужно лечение в больнице, под надзором лекаря, лучше всего, в монастыре на Привиной Главе. Уж там-то точно его поставят на ноги. Но как туда доставить инока? Тащить раненого на своём горбу добрый десяток вёрст по бездорожью — это долгое дело. За это время Йован запросто может отправиться на небеса, чего очень не хотелось бы. Жалко его — хороший человек, настоящий. Да и вообще — Юрек обязан ему жизнью.

Неожиданно неподалёку раздался шорох травы, треск сухих веток, послышались шаги... Юрек метнулся к поверженному арамбаше, схватил второй пистолет, — заряженный — рывком выдернул саблю из ножен и обернулся в сторону шума с намерением продать свою жизнь подороже кто бы там не пробирался по дну яра — гайдуки Ненада или янычары.

Каким же было его удивление, когда из кустов показалась... знакомая лошадиная морда! Это была его пегая кобылка! Как она вырвалась из крепости, в которой шла резня, Юрек не мог даже представить. Но это одно дело. Главным вопросом был следующий: как умная лошадка нашла своего хозяина? Этот вопрос мог поставить в тупик любого мудреца. Неужели она почуяла его — как охотничий пёс, натасканный на верховое чутьё?

Лошадь была неосёдланной, но это неважно. Юрек нашёл в хурджине Ненада вяленое мясо и хлебцы (арамбаша, убегая, не забыл взять и еду! наверное, давно готовился к такому исходу) и протянул кобылке одну из коврижек с невероятной нежностью в сердце. Ах, какая умница! Теперь дорога к монастырю не должна быть трудной. Лошадка аккуратно взяла коврижку с ладони хозяина своими бархатистыми губами и начала неторопливо жевать, а Юрек гладил её шею и нашёптывал на ухо самые ласковые слова, которые только мог придумать, словно животное разумело человеческую речь. В данный момент он готов был поверить во всё, что угодно, даже в это.

Удивительный швабский город Ульм! В нём на каждом шагу и в самых неожиданных местах встречались фигурки воробья: небольшие изваяния на площадях, гипсовые барельефы на фасадах домов, кованые изображения из металла на коньках крыш или на флюгерах... Заключённая в гранит крохотная птичка, до которой обычно никому нет никакого дела (разве что котам, имеющим к воробьям корыстный интерес) сидела даже на фонтане возле ратуши на Марктплатц; в нём плескалась живая рыба, которую торговцы вылавливали сачками, чтобы положить на весы. Как ни удивительно, но просторная городская площадь перед столь уважаемым административным зданием служила местным жителям в качестве рынка.

Лишь на второй день своего пребывания в Ульме Алексашка узнал историю Воробья. Это и впрямь была совершенно замечательная птица, гораздо умнее некоторых швабов, не без иронии подумал Ильин-младший. Во время строительства собора рабочие не могли провезти длинную балку через городские ворота и даже вызвали бургомистра для решения этой непростой задачи. Бургомистр долго думал и гадал, как решить проблему, но тут ему нечаянно попался на глаза воробей, который строил своё гнездо. Крохотная серая птичка, пролезая сквозь узости, весьма ловко управлялась с длинными соломинками, травинками, веточками и прутиками, переплетая их между собой. Тут-то бургомистра и осенила «гениальная» мысль: нужно положить балку не поперёк телеги, а вдоль!

С тех пор воробей стал почитаться в Ульме как самая выдающаяся персона. Для начала его изображение установили на крыше собора, а дальше пошло-поехало. И просто воробей стал Воробьём.

В Ульме пришёл конец страданиям Федерико, который был совершенно разбит конной ездой, хотя и старался держаться мужественно и не обращать внимания на изрядно побитый кобчик и зудящие мозоли на заднем месте. Дальнейший путь до самой Вены предполагалось проделать по воде, что не могло не радовать гишпанца. Фуры и лошадей — своих, и тех, что нанял Алексашка, — Корнелиус ван дер Гатен оставил у знакомого коннозаводчика, который пообещал присматривать за животными и повозками до его возвращения, а с рейтарами расстался, полностью выплатив охране уговорённую сумму. За них он не беспокоился; рейтары тут же нашли себе по его протекции новую службу — сопровождать обоз знакомого голландского купца до Антверпена.

Груз до того времени, пока Корнелиус ван дер Гатен не решит проблему с фрахтом грузового судна, определили в амбар на площади перед собором. Сто лет назад его использовали как зерновой склад, но теперь в нём хранили всё, что угодно: вино, соль, бочки с сельдью и другие продукты, благо в амбаре всегда сухо и прохладно. Температура окружающего воздуха была постоянной головной болью Алексашки. Икра и сёмга, хорошо просоленные и закрытые в герметичные бочки, по идее, не могли испортиться. Но всё равно за грузом нужен был глаз да глаз. Если в горах приходилось кутаться от холода в тёплый кафтан, то на равнинах солнце пригревало изрядно, и Алексашка постоянно держал парусину, которой прикрывали бочки, предварительно её намочив и таким образом охлаждая свой товар.

Ильин-младший извёлся, дожидаясь, пока голландский купец решит свои проблемы, которые не ограничивались поисками подходящего плавательного средства. Корнелиус ван дер Гатен ещё и вёл переговоры с ульмскими купцами на предмет поставок сельди; но то его дела, а Ильину-младшему каждый день задержки казался медленной пыткой в подвале палача.

Естественно, от безделья он опять принялся за старое — стал, как и в Амстердаме, знакомиться с городом и обычаями швабов. Это было чертовски интересно, но Алексашку сильно утомила дорога (обоз ехал к Ульму почти месяц), и он старался больше глазеть и слушать, нежели болтаться по городу как бездомный кот. Правда, с немецким языком, который он знал, вышла заминка; швабы разговаривали как-то по-иному, и приходилось сильно напрягаться, чтобы понять их. Хорошо, Ульм был торговым городом со дня своего основания, поэтому народ в нём мог изъясняться на любом европейском языке. Расположенный на перекрёстке важных торговых путей, ведущих в Италию, город был одним из крупнейших в Германии, уступая по размеру только Нюрнбергу.

Однако лучшие времена Ульма уже остались в прошлом, и город постепенно хирел. Если раньше ульмские бумазеи и льняные полотна продавались в Генуе, Венеции, Женеве, Лионе, Нидерландах и даже в Англии с большой прибылью, то теперь мануфактурами в Европе никого не удивишь. Открытие Америки и основание морских путей в Индию стали для Ульма неприятным сюрпризом, не говоря уже о том, что английские и нидерландские ткани стали гораздо дешевле.

Тем не менее жизнь в городе если и не била ключом, то бурлила, как Дунай в горных теснинах, — но это для неосведомлённых. Горожане пытались сохранить устоявшийся быт и тщательно скрывали от посторонних свои проблемы. Но если учесть, что пятьдесят с лишним лет назад около пяти тысяч человек в Ульме стали жертвами свирепой чумы, а по окончании тридцатилетней войны город должен был возместить государству убытки в размере ста двадцати тысяч гульденов (это притом, что городская казна за время военных действий утратила около четырёх миллионов гульденов), то картина вырисовывалась и вовсе безрадостной.

Но эти вопросы волновали Алексашку меньше всего. Большей частью он торчал в гербергах — пивных тавернах (пиво у швабов было просто потрясающим!). Собственно, как и красное вино, которое называлось «троллингер». К пиву в герберге подавали «маульташен», с виду похожие на крохотные пирожки с очень вкусной начинкой, и Алексашка поглощал их в большом количестве. А когда наливался пивом под завязку, то шёл поглазеть на какую-нибудь невидаль. Так он попал на странный праздник, похожий на рыцарский турнир, только на воде. Вместо рыцарей в лодках находились простолюдины — рыбаки, крестьяне, торговцы, ремесленники, как мужчины, так и женщины, а в одной из лодок Алексашка заметил даже каких-то знатных господ, судя по богатой одежде.

Под барабанную дробь от противоположного берега Дуная (возле Ульма он неширок, а сам город раскинулся на левом берегу реки) отплыли три лодки, в которых находились по три гребца, а четвёртый был вооружён длинной тупой палкой. Этим импровизированным копьём нужно было столкнуть в воду противника, приплывшего с другого берега. Надо сказать, зрелище получилось захватывающим. Даже Алексашка орал как оглашённый, поддерживая «свою» лодку. Как он её выбрал, по каким признакам, Ильин-младший потом сам себе не смог объяснить, но результатом остался доволен — его лодочники-рыцари оказались в числе победителей этого необычного турнира.

Федерико по-прежнему большую часть времени проводил в гостинице. «Неужели он насолил ещё и немцам?» — думал Алексашка. Но ничего не спрашивал. «Пусть его», — думал он. В Вене они расстанутся, и на этом гишпанца можно будет выбросить из головы, хотя Алексашка и чувствовал к нему большое расположение.

Иногда в своих блужданиях по Ульму он забредал в такие места, где цивилизация, как таковая, практически отсутствовала. Они напоминали ему Архангельск. У амбара, где Алексашка хранил свой товар, протекали два рукава речушки, которую называли Блау. Она впадала в Дунай. На берегах Блау располагался квартал рыбаков и кожевенников. Он был очень живописен — узкие улочки, небольшие домики, старинные мосты и просто переходы с одного берега речки на другой, неистребимый запах рыбы и выделанных кож...

Была в Ульме и городская достопримечательность — Мясницкая башня. Она наклонилась в сторону собора, будто монашка во время молитвы перед образами. Казалось, что ещё немного и башня упадёт. Она и похожа была на монашку — сложенная из тёмного кирпича, чопорная и худая, словно после длительного поста.

Имелась у города и верфь — на правом берегу Дуная. Сто лет назад её основал баварский торговец Симон Бауэр, для которого и построили первое судно. Оно имело чёрно-белую окраску, и с той поры так стали красить все суда, спущенные на воду в Ульме. Путешествие по Дунаю от Ульма к Вене в качестве пассажира обходилось недёшево — примерно сто пятьдесят гульденов. Алексашка с невольной душевной дрожью в который раз подсчитывал количество оставшихся денег в мошне и соображал, что ему делать, если за свой груз ему придётся заплатить транспортной конторе больше, чем он предполагает.

Правда, Корнелиус ван дер Гатен обещал выручить его в случае финансовых затруднений, но Алексашка знал, что это может ему дорого обойтись. При всём том, голландский купец совсем не был поход на бескорыстного дядюшку. Как бы не пришлось потом отдавать ему половину своего груза за бесценок. Отец много чего рассказал своему наследнику о повадках европейских негоциантов...

Алексашка и голландский купец покинули Ульм спустя неделю по прибытии в город. Корнелиус ван дер Гатен нанял два вместительных каботьера, придуманных нормандскими корабельными мастерами и предназначенных для грузовых перевозок по рекам. Это были плоскодонные суда с удлинённым корпусом и прямым парусом, который на такой быстрой реке, как Дунай в его верхней части, практически не применялся. Главную роль в плавании исполняли рулевые вёсла и опытный лоцман. По совместительству он ещё претендовал и на роль гида, со смаком комментируя все речные красоты, которые мелькали мимо бортов каботьера как в калейдоскопе; по крайней мере, так казалось Алексашке.

Звали лоцмана Марли. Даже не господин Марли. Он просил называть его просто Марли, и никак иначе. Лоцман был похож на старого добродушного моржа. Это сходство особенно подчёркивали пышные поседевшие усы и маленькие живые глазки на сильно загорелом и обветренном лице, которыми он подмечал малейшие изгибы русла реки, мели, перекаты и коварные скалы, невидимые в водной толще, которые могли вспороть корпус каботьера словно краб своими клешнями мидию.

— Нет, вы только посмотрите, майне херрен, какая прелесть! — восхищался Марли, когда каботьеры отошли от пристани и мимо начали проплывать берега Ульма. — Сколько раз я покидал родной город, столько и поражался его красоте!

— Да, да, конечно, — вежливо отвечал Алексашка, мысленно посмеиваясь не без иронии, — жаль, лоцман не видел красот русской земли.

Видимо, Марли был большим патриотом Ульма. Впрочем, город и впрямь оставил приятное впечатление. Утро выдалось солнечным, и белые стены домов рыбацкого квартала, расположенные у самой воды, с их красными черепичным крышами отражались в реке как в зеркале. Картину дополняли яркие палисадники с их цветочным многообразием и береговые укрепления Адлербастай, увитые плющом.

Русло Дуная на большем своём протяжении было извилисто, местами с крутыми излучинами, а где река расширялась, вырываясь на простор из теснин, изобиловало большим количеством отмелей и перекатов.

В общем, Марли не скучал. Собственно, как и пассажиры каботьеров — виды берегов были потрясающими. С этим, в конце концов, вынужден был согласиться и Алексашка.

Правый берег Дуная был совершенно плоским, а левый — горным и скалистым. Под Пассау река приняла в себя приток Инн, отчего Дунай стал гораздо полноводней. Но за Пассау началась теснина, которая тянулась более сотни вёрст, до самого Кремса. Русло в теснине было завалено камнями и загромождено островками, которые образовали пороги Штрудель. Здесь Марли пришлось здорово потрудиться, чтобы суда не пошли на дно, разбившись о скалы, а пассажирам довелось пережить немало неприятных моментов, когда их жизнь висела на волоске. Особенно страшно было возле большой скалы Гаусштейн, где бурлил огромный водоворот.

Лоцман немного расслабился лишь неподалёку от Кремса. Он закурил трубку и сказал, указывая длинным чубуком на скалу, возвышавшуюся над Дунаем почти на двести саженей:

— Видите на скале замок? О-о, это знаменитое место! Замок называется Аггштайн и в давние времена он принадлежал рыцарскому роду Кюнрингов. Отсюда раубриттеры[78] совершали грабительские набеги на суда торговцев и путешественников. Сейчас замок полуразрушен, а когда-то это была неприступная крепость, со стен которой весь Дунай виден как на ладони. Очень удобно: заметил судно — и груз уже твой.

— А как в настоящее время на Дунае обстоит дело с пиратами? — осторожно поинтересовался Алексашка, который не забыл схватки с голландскими пиратами-флекселингами.

— Иногда шалят, — не очень охотно ответил лоцман. — В основном сербы и хорваты. Себя они называют ускоками[79].

На этом Марли скомкал разговор и начал покрикивать на матросов и рулевого, которые, по его мнению, не достаточно усердно исполняют свои обязанности. Капитан, он же владелец суден, грузный пожилой шваб, больше торчал в своей каюте, налегая на пиво, нежели присутствовал на палубе судна. Он предпочитал не вмешиваться в действия лоцмана. Создавалось впечатление, что капитан просто побаивается Марли. Или считает его абсолютным авторитетом в лоцманском деле.

Другой ценный комментарий от Марли поступил возле города, который назывался Дюрнштайн:

— Городишко дрянной, доложу я вам, майне херрен, но в нём есть одно знаменитое место — замок Кюнрингербург. Именно здесь король Англии Ричард Львиное Сердце при возвращении из крестового похода был пленён своим злейшим врагом Леопольдом V, австрийским герцогом. В этом замке Ричард Плантагенет провёл больше года и был выкуплен за сто пятьдесят тысяч серебряных марок[80]. Недурные денежки! На них герцог построил три новые крепости.

После Дюрнштайна река наконец вырвалась из горных теснин и разлилась широкою скатертью, разделившись на множество рукавов, образовавших многочисленные островки, покрытые густою травою и поросшие ивами, осинником и тополями. Ложе реки разветвилось в виде излучин, из которых одни были удобны для судоходства, а другие загромождены песчаными мелями и постепенно переходили в болота. Старые рукава Дуная превратились в озёра, заросшие камышом, где гнездятся несметные стаи диких уток, гусей, журавлей и в особенности чаек. Здесь жили даже бобры, и Алексашка диву давался, когда ему попадались на глаза их плотины.

Когда скорость течения реки стала меньше, Марли поскучнел. Что-то его угнетало, но он не спешил поделиться своими тревожными мыслями с пассажирами. Алексашка заметил его состояние и насторожился. А затем, когда наступил очередной вечер, к нему подошёл озабоченный Федерико.

— Не нравится мне эта плоскодонка... — Он указал на лодку, которая плыла далеко позади их небольшого каравана из двух суден. — Она преследует нас от самого Аггштайна.

— С чего ты взял? На Дунае полно лодок и мелких рыбацких судёнышек. Рыба здесь клюёт как сумасшедшая, только успевай удочку закидывать. Вот местный народ и развлекается рыбной ловлей. И душе приятно, — вишь, какие красоты — и семье прибыток.

Рыбы в Дунае и впрямь было много, особенно подуста. Рыба длиной около аршина предпочитала быструю воду и клевала даже на пустой крючок. Заметив в воде стайку стремительных подустов, Алексашка забрасывал не одну удочку, а целую связку крючков, не заботясь о наживке, и прожорливая рыба набрасывалась на них с каким-то остервенением, будто в Дунае наступил голод. Поэтому пассажиры каждый день лакомились зажаренными на решётке жирными подустами, под которые хорошо шло ульмское пиво, благо предусмотрительный и опытный в таких путешествиях голландский купец захватил в дорогу три большие бочки — две для команд каботьеров, за что матросы готовы были носить его на руках, а одну для себя и своих попутчиков.

— Лодки более лёгкие в ходу, чем каботьеры, поэтому они постоянно нас обгоняют. А эту гребцы специально придерживают: то к берегу ненадолго пристанут, то стараются выбрать в фарватере такой участок, где течение наиболее медленное. Напрашивается вопрос — почему?

— Ну, я не знаю... Мало ли что у пассажиров этой лодки на уме. Тебе-то какое дело до них?

— Помнишь, когда речь зашла про ускоков, наш любезный Марли быстро сменил тему и поскучнел?

— В общем, да...

— А сейчас он ходит по палубе с таким видом, словно объелся груш и ждёт не дождётся своей очереди в гальюн. Марли сильно волнуется, и, похоже, не зря. Он опытный лоцман (да и я кое-что смыслю в таких делах) и понимает, что на этих дунайских островках могут таиться ускоки. Пока каботьеры шли по быстрой воде, пираты не могли нас взять. А здесь мы уже не летим, а плетёмся. Самое место для абордажа.

— Ускоки... — Алексашка презрительно фыркнул. — Обычные голодранцы, и уж точно не чета голландским флекселингам. Да и не осмелятся они напасть на такие большие суда, как наши каботьеры. Хотя, я думаю, все твои предположения не более чем домыслы.

— Александр Демьянович, ты совсем не знаешь, кто такие ускоки. А я наслышан...

— Расскажи.

— Это самые опасные пираты Адриатики. У них даже есть своя крепость — Клис возле Сплита. На море туркам и венецианцам нет от них покоя. Они отменно владеют оружием, ловко управляются с лодками и спастись от них очень трудно. Ускоки как гончие псы; если взяли след, то у жертвы спасения нет. Со временем они начали разбойничать и по рекам. Как следует из слов Марли, ускоки появились и на Дунае. Это чрезвычайно опасно. Я бы не стал благодушествовать.

— Но мы-то что можем сделать?

— До Вены уже недалеко, поэтому придётся нам ночь не поспать. Чтобы помочь ночной вахте. Из матросов получаются скверные часовые. Неумолчный шум волн и текущей воды укачивают, и ко сну тянет со страшной силой. Не все могут выдержать это испытание. Именно из-за подобного разгильдяйства (а ещё беспробудного пьянства) многие пираты закончили свою жизнь на рее. Ночь коварна и обманчива, даже если ты выпил кружку-другую рома. Или доброго пива.

— Что ж, не спать, так не спать, — беззаботно откликнулся Алексашка; он уже горел предвкушением встречи с Веной. — Поджарим побольше подустов, пиво ишшо осталось, вот мы и посумерничаем всласть.

На самых опасных участках реки суда бросали у берега якорь и останавливались на ночёвку. Плыть во тьме по опасному фарватеру, тем более когда вода несёт судно с большой скоростью, по меньшей мере, неразумно. Но Марли дал распоряжения бросить якорь и на равнине. Лоцман боялся мелей, которые под влиянием мощного водного потока перемещались, возникая в самых неожиданных местах. Мало того, нередко изменялось расположение и дунайских рукавов. Так что решение лоцмана было вполне оправданным.

Однако на этот раз Марли не позволил команде, как обычно, сойти на берег, чтобы разжечь костёр и приготовить на ужин что-нибудь посущественней, нежели подусты. К примеру, сварить котёл похлёбки с солониной, чего нельзя было сделать в крохотной судовой поварне. Да и каботьеры стояли на быстрой глубокой воде, готовые в любой момент сняться с якоря. Это настораживало; Алексашка и гишпанец многозначительно переглянулись.

А затем всё как-то забылось. Вечер выдался потрясающе красивым, особенно на закате. Правда, поднялся сильный, но тёплый ветер с гор, который Марли назвал «фён». Он дул с кормы каботьеров, но отдыхать не мешал. Даже наоборот: обычная на Дунае ночная сырость уступила место сухим воздушным струйкам, которые приятно ласкали тело. Ужинали без особого вдохновения, хотя и сильно проголодались — подусты уже поднадоели. Но пиво было выше всяких похвал, и неспешная беседа затянулась до полуночи.

Потом Корнелиус ван дер Гатен ушёл в свою каюту почивать, а Федерико с Алексашкой продолжили ночные бдения, к которым присоединился и Марли. Он торчал на носу судна, явно снедаемый сильной тревогой, что было заметно по его взлохмаченным волосам. В минуты волнения лоцман ерошил свои седые кудри и орал на бестолковых матросов как оглашённый. Тем не менее своими опасениями (а они у него точно были) он не спешил поделиться ни с капитанами судов, ни с матросами, ни — тем более — с пассажирами, зафрахтовавшими каботьеры. Почему?

Этот вопрос и Алексашку, и от природы недоверчивого гишпанца мучил больше всего. Конечно, матросы-швабы были вооружены и, похоже, с оружием обращаться умели. Но их было чересчур мало. Что, если речные пираты нападут большим числом? Такие мысли не давали покоя ни молодому помору, ни гишпанцу.

Наконец Федерико не выдержал напряжения, которое изрядно трепало нервы, пошёл в свою каюту и принёс оттуда подзорную трубу. Он никогда с нею не расставался. Судя по тому, как бережно гишпанец относился к столь нужному любому шкиперу инструменту и как тщательно хранил его (о том, что у Федерико есть подзорная труба, Алексашка узнал только в море), она представляла для гишпанца большую ценность, — скорее всего, как память о былых временах, когда Чёрный Кастилец стоял на капитанском мостике и бросал в бой своих головорезов.

— Есть предложение перебраться на корму, — сказал Федерико (они сидели под мачтой).

Алексашка не стал возражать, и вскоре, устроившись один на бочонке, а другой на верёвочной бухте, они продолжили приятное занятие — дегустацию швабского пива, благо ещё оставалось два полных кувшина.

— А почему мы здесь, а Марли на носу? — спросил Алексашка, снедаемый любопытством. — Если уж ждать ускоков, то с кормы...

— Ты прав, — возразил гишпанец. — Но прямо по курсу есть подозрительный островок, где можно спрятать с десяток лодок. По крайней мере, так думает Марли.

— А ты думаешь иначе...

— Точно. Ты заметил, что преследовавшая нас лодка отстала?

— Да. Едва мы бросили якорь, как она исчезла.

— То-то. Подойти с низовья к нашим судам гораздо сложнее, нежели по течению. И потом, зачем грести против течения и тратить силы, которые пригодятся во время абордажа?

Взошла луна, тёмные воды Дуная посветлели и стали напоминать небрежно начищенное серебро. Федерико отхлебнул пива, приставил к правому глазу подзорную трубу и начал внимательно изучать фарватер.

— Ах, чтоб тебя!.. — неожиданно вскричал он и грубо выругался. — Взгляни!

Алексашка посмотрел в окуляр и едва не выронил подзорную трубу от неожиданного испуга. Оптика приблизила тёмные скопления вдалеке, и он разглядел с десяток больших лодок; казалось, ещё немного и они окажутся рядом с каботьерами. В лодках сидели вооружённые люди — самопалы торчали над их тёмными фигурами как колья в заборе. Сомнений не оставалось — это были пираты. И впрямь, какой идиот рискнёт плыть по опасному фарватеру Дуная после полуночи?

— Марли! — вскричал Федерико. — Прикажите рубить концы! Ускоки!

Его крик подействовал на команды судов как котелок кипятка на брачующихся мартовских котов. Все забегали по палубе, словно ошпаренные, и спустя считанные минуты каботьеры уже вышли на средину фарватера. Но лодки догоняли.

— Не уйти... — бормотал потрясённый Марли. — Нам не уйти! О, Матерь Божия, спаси нас!

— Это конец! — вторил ему Корнелиус ван дер Гатен. — Какая беда! Какие убытки грядут!

Он как спал в ночном халате, так в нём и выскочил на палубу, сунув ноги в мягкие сарацинские туфли без задников и с загнутыми носами. Правда, в руках голландский купец держал два пистолета, что предполагало в нём твёрдость духа. Ещё бы — если ускоки и не отправят на дно команду и пассажиров судов, то с надеждой на приличный гешефт можно распрощаться.

— Отобьёмся! — оскалившись, как волк, резко сказал Федерико. — Нужно сражаться!

— Глупости, — раздался спокойный голос позади. — Сражаться с ускоками — это всё равно, что дразнить осиный рой. Закусают. Всех убьют, а суда отправят на дно. Можете мне поверить.

Все оглянулись и увидели капитана судна. Он был спокоен, невозмутим и полностью одет. Когда только успел? — удивлённо подумал Алексашка.

— Вы хотите сдаться? — как-то чересчур спокойно спросил гишпанец.

— А у нас есть какой-нибудь иной выход? — ответил вопросом на вопрос капитан и невольно отвёл свой взгляд от лица Федерико — глаза гишпанца горели и впрямь как у волка.

Наверное, виной тому был лунный свет.

— Выход всегда можно найти, — процедил сквозь зубы гишпанец. — Капитан, я заметил, что вы взяли на борт несколько бочек с горючим маслом. Это так?

— Да. Мои друзья в Вене попросили посодействовать в этом вопросе. У них горючее масло стоит в два раза дороже.

— Вот и отлично. У нас появился шанс выйти сухими из воды! Капитан, прикажите поднять бочки из трюма и доставить их на корму. Только быстро!

— Зачем?

— Скоро поймёте, — сказал Федерико, меряя взглядом расстояние до пиратских лодок. — Нам не хочется терять наш груз, а вам корабль. Это условие задачи. А горючее масло — её решение... — И тут же добавил, зная о скупости швабов: — Должен сказать, что для вас оно уже потеряно, но я уверен, что господин ван дер Гатен возместит его стоимость.

Нужно отдать должное капитану — несмотря на грузную комплекцию, соображал он быстро, а его команды были точны и непререкаемы. Вскоре четыре больших бочки стояли там, где указал Федерико.

— Пропустите второй каботьер вперёд! — скомандовал гишпанец.

Удивительно, но капитан повиновался ему без лишних вопросов. Он словно почувствовал превосходство Чёрного Кастильца над собой. Вскоре его судно, всегда державшееся впереди небольшого каравана из-за лоцмана, оказалось на острие атаки пиратов, лодки которых теперь приближались, хоть и гораздо медленнее, чем раньше, но всё равно тяжёлые грузовые суда не имели ни малейшего шанса избежать абордажа. Ускоки в полной уверенности, что вскоре догонят каботьеры, стали выкрикивать угрозы в адрес капитана, приказывая ему остановить судно. Прозвучало и несколько выстрелов с их стороны, но точно прицелиться при сильном ветре и поднявшемся на Дунае волнении было невозможно, и пули улетели невесть куда.

— По моей команде на каботьерах нужно поднять паруса, — сказал Федерико. — Не мешкая! Иначе всё пойдёт насмарку. А теперь, парни, — обратился он к матросам, — лейте масло за борт! Да побыстрее!

Недоумевающие швабы, как всегда предельно исполнительные, сначала посмотрели на своего главного начальника — капитана. Тот утвердительно кивнул — выполняйте приказ. И матросы принялись за дело. Вскоре содержимое бочек оказалось в водах Дуная. Макнув в масло какое-то тряпьё, гишпанец поджёг его и бросил за корму.

— Паруса! — вскричал он громогласно. — А теперь паруса — поднять!

Поднятые паруса значительно добавили хода каботьерам, так как фён дул по-прежнему и даже усилился. А река позади запылала. Масло разлилось по фарватеру, образовав огненную завесу между ускоками и грузовыми судами. Горящая масляная плёнка не могла догнать каботьеры и поджечь их благодаря тому, что скорость судов, подгоняемых парусами, была выше скорости течения реки. Прорваться сквозь пламя пираты конечно же не рискнули...

Стоит ли говорить, что спустя какое-то время на каботьерах начался праздник. А Корнелиус ван дер Гатен крепко пожал руку Федерико и проникновенно сказал:

— Я ваш должник! Утворить такой фокус мог только человек с незаурядными способностями! Обращайтесь ко мне по любым вопросам, в том числе финансовым, и в любое время. Корнелиус ван дер Гатен умеет быть благодарным.

Чёрный Кастилец вежливо улыбнулся в ответ и с надеждой подумал: «Надеюсь, что когда-нибудь это время наступит...»

Имперская армия под командованием герцога Карла Лотарингского в мае 1663 года, перейдя на левый берег Дуная, остановилась под Уйваром, мощной турецкой крепостью на правом берегу Нитры, и приступила к её осаде. Кара-Мустафа-паша, пёстрая армия которого в это время стояла в Осиеке, тотчас выслал на помощь Уйвару несколько сильных отрядов акынджи и сипахов.

Осада города австрийцами длилась всего три дня. Отряды османов ударили с марша, первым делом захватив большую часть обоза, поэтому войскам герцога пришлось снять осаду. Они отступили к Рабе, чтобы оборонять территорию Священной Римской империи. Имперская армия отошла в сторону города Комаром, а затем продолжили отступление до Яварина. Здесь Карл Лотарингский распределил свои силы вдоль западного берега Рабы, чтобы оборонять переправы. В то же время отряды, оставленные в Словакии, должны были прикрывать левое крыло имперских войск от сил Имре Тёкели. Австрийцы переходили к обороне, захваченные врасплох неожиданным приближением главных сил Кара-Мустафы-паши, появления которых на границе ожидали лишь через несколько недель...

Мост через речку Раба был совсем худым, и венгерской коннице, верной императору Леопольду, пришлось преодолевать неширокий приток Дуная вплавь. Довелось искупаться и пикинёрам; правда, некоторым отрядам удалось соорудить плоты из подручных материалов. Для этого они разобрали на брёвна несколько домов у реки, и теперь по всему побережью разносился плач и проклятия женщин, которые совсем недавно имели крышу над головой, а теперь будут вынуждены влачить жалкое нищенское существование.

Только мушкетёры, составлявшие половину имперской армии, воспользовались своим превосходством и топали по мосту, стараясь как можно быстрее оказаться на противоположном берегу — разъезды турецкой армии уже начали тревожить арьергард. Протащили по мосту и пушки.

А позади войск волновались люди, для которых имперская армия была средством к существованию: солидные маркитанты[81] и мелочные торговки, солдатские и офицерские жёны, шлюхи, прачки, швеи, кузнецы, ремесленники, занимавшиеся починкой оружия, злобные калеки, нищие, мнимые больные, обозная прислуга и мародёры, одетые в воинские мундиры, которые никогда не участвовали в сражениях, а только обирали убитых и раненых на поле боя и грабили гражданское население. У большинства из них имелись телеги и фургоны, но некоторые тащили свой скарб на себе или впрягшись в возки.

Ещё две недели назад вслед за армией шёл солидный обоз, который вёз всё необходимое для обеспечения войска: провизию, фураж, порох, оружие, снаряжение, амуницию. Повозки и фуры обоза были растянуты на несколько вёрст, ведь только при одном эскадроне полагалось иметь больше тысячи обозных и вьючных лошадей. А позади обоза плыло непроницаемое пыльное облако; это погонщики гнали целые стада скота для забоя на мясо.

Теперь всего этого не было. От обоза остались лишь жалкие остатки. Турецкие войска отвоевали знатные трофеи, и теперь австрийцам приходилось уповать на маркитантов, которые торговали порохом, пулями и прочими вещами, необходимыми солдату, не говоря уже о продуктах и вине, и мародёров, шаривших по окрестным сёлам в поисках съестных припасов. Эти люди не ведали страха (в отличие от армейских фурлейтов[82] и погонщиков скота, которые при виде разведывательных отрядов лёгкой конницы османов разбежались кто куда), поэтому не бросили свои повозки, а выходили из окружения вместе с армией. Иногда им приходилось даже сражаться с такими же мародёрами, как и сами, только турецкими, которые опережали янычар в надежде снять сливки с трофеев.

Один из маркитантских фургонов, которые сгрудились на берегу Рабы, принадлежал Юрию Кульчицкому. Если бы Юреку полгода назад кто-то сказал, что ему придётся стать полковым маркитантом австрийской армии, он рассмеялся бы и небрежно отмахнулся от столь дурацкого предположения. Этого просто не могло быть! Тем не менее невозможное случилось. Когда сдуру дёргаешь в темноте кого-то за усы, это может быть не кот, а тигр. Судьба иногда позволяет какому-нибудь ловкачу выбраться из намеченной ему колеи, но недалеко и ненадолго, и всегда очень жёстко возвращает его на тот путь, который предначертан человеку при рождении.

До монастыря на Привиной Главе благодаря подсказкам монаха, который пришёл в сознание и даже уселся верхом (только Юрек на всякий случай привязал его к лошади), они добрались быстро и без приключений. Монахом тут же занялся лекарь, а настоятель монастыря предложил Кульчицкому в знак благодарности любую помощь. А благодарить его было за что, и не только за инока Йована. В хурджине арамбаши лежали большие ценности — серебряные кубки, золотое блюдо, женские украшения и Юреков кошелёк с золотыми. Правда, он стал тяжелее; видимо, главарь разбойников добавил в кошелёк ещё сотню-другую золотых и серебряных монет, свою долю от грабительских набегов. Кошелёк свой Юрек забрал, а всё остальное пожертвовал на монастырские нужды.

Конечно, будь это в другое время и при иных обстоятельствах, он никогда бы не выпустил такие большие ценности из своих рук. Но тащиться с ними через горы, уже укрытые снегом, по неведомым тропам, было просто неразумно. Вещи были слишком громоздкими и неудобными для перевозки даже на лошади. Однако столь ценным подарком монастырю Юрек преследовал и другую цель. Ему край нужно было добраться до Вены, где окопался его покровитель, сербский купец Младен Анастасиевич. Только он мог помочь ему превратиться в солидного негоцианта, подтвердив перед властями, что Юрек помогал Австрии в её борьбе с османами. А слово представителя «Восточной Торговой Компании» дорогого стоило.

Но чтобы оказаться в Вене, сначала нужно покинуть пределы Османской империи, а затем пересечь Венгрию, что само по себе было труднейшей задачей. Куруцы[83] мятежного венгерского графа Имре Тёкели ловили австрийских шпионов густым бреднем. Поймают Ежи Францишека Кульчицкого (именно на это имя у Юрека были документы, которые он предусмотрительно зашил под подкладку кафтана), и пиши пропало. Попробуй потом доказать, что он просто любитель путешествий или бедолага, который нагрешил в Австрии и теперь, спасаясь от австрийской полиции, ищет пристанище в Венгрии.

У куруцев разговор короткий, им разбираться недосуг: верёвочная петля на шею, толстая ветка ближайшего дерева и лошадь вместо помоста для казней. Удар нагайкой по лошадиному крупу — и Ежи Кульчицкий уже на небесах. (Если, конечно, там примут его).

Такой поворот совсем не входил в планы Юрека. Поэтому, когда настоятель монастыря завёл речь о помощи, Юрек не стал скромничать. Он попросил дать ему надёжных проводников, которые помогли бы ему перейти кордон, чтобы оказаться в пределах Венгрии, одна часть которой всё ещё находилась в составе Священной Римской империи, а другая — север и северо-запад — была мятежной и там правил Имре Тёколи. Настоятель дал своё согласие, и спустя неделю, хорошо отдохнув и отъевшись, Юрек уже пробирался горными тропами к границе.

Его проводниками были три молчаливых послушника. Судя по их крепким фигурам и по оружию, которое они взяли с собой, монахами они только числились и занимались, скорее всего, теми же делами, что и Юрек под руководством Младена Анастасиевича — шпионили за турками. Лес и горы они знали досконально, да и лошади под ними были непростые, а предназначенные для езды по горам. Что касается пегой кобылки Юрека, то она одинаково хорошо чувствовала себя в любой обстановке и прыгала по горным тропам, как коза.

Именно тогда она и получила своё имя от одного из монахов. С удивлением глядя на то, как легко и с какой ловкостью лошадка преодолевает трудные подъёмы, на которых даже их жеребцы стонали от натуги, как люди, он пробормотал:

— Это не лошадь, это Шарац. Истинно говорю...

— Что такое Шарац? — прицепился к нему Юрек.

— Пегий конь королевича Марко. Был когда-то такой...

— Расскажите о нём, — попросил Юрек; ему уже надоело, что его проводники изображали из себя немых.

Монах немного поколебался, но затем, видимо, вспомнив наказ настоятеля потакать Юреку, насколько это возможно, начал говорить:

— Марко был сыном Вилы, волшебной королевы, и дракона. Марко купил жеребёнка, страдающего от лепры, вылечил его, отпаивая вином, и в конце концов вырастил прекрасного коня. Он назвал его Шарац, что означает Пегий, и они стали настоящими друзьями. Королевич любил коня больше, чем брата, он кормил его из своей тарелки и поил из своей чаши. В народе говорили о Марко и Шараце, что это дракон верхом на драконе. На полях сражений конь топтал копытами турецких солдат и откусывал уши их лошадям. Кроме того, он был способен прыгнуть вверх на три длины копья, а вдаль — на четыре. Щарац высекал копытами искры, а из его ноздрей вырывалось голубое пламя.

— Сказки, — убеждённо молвил Юрек.

— Несомненно, — подтвердил инок. — Да вот только в мире столько чудес, которые человек даже не замечает, что королевич Марко и его конь Шарац вполне могут оказаться былью. Люди всего лишь наделили своего защитника сказочными способностями. Так иногда бывает.

Юрек согласно кивнул, и на этом разговор прекратился. Но с той поры кобылка стала Шарацем, хотя и не была жеребчиком. Мысленно Юрек уже давно называл её Пегой, а поскольку она была родом из Сербии, он стал звать лошадку по-сербски. И что удивительно, на имя Шарац она откликалась куда быстрее, нежели ранее на простой зов.

Монахи довели Юрека до границы и передали надёжным людям; дальше им ходу не было. Надёжными людьми оказались сербские граничары. Чтобы воспрепятствовать продвижению Оттоманской империи вглубь Европы, австрийское правительство создало вдоль своих южных границ пояс военных поселений, жители которых — граничары — за несение военной службы по охране границы освобождались от большинства повинностей. Военная граница была длинной; она простиралась от берегов Адриатики на западе до предгорий Карпат на востоке.

Местное хорватское и венгерское дворянство неоднократно требовало у императора Леопольда отменить вольности для граничар, чтобы превратить их в обычных крепостных крестьян. Однако императорский двор предпочитал сохранить Военную границу, служившую дешёвым источником пополнения австрийской армии. Ведь граничары приобретали за свой счёт необходимое воинское снаряжение и получали денежное содержание только во время военных действий. Поэтому защитники рубежей Священной Римской империи были хозяевами положения на отведённых им участках границы и не особо оглядывались на вышестоящее начальство.

Когда Юрек впервые увидел граничар, то открыл рот от изумления — они точь-в-точь были похожи на донских казаков! Запорожцы иногда с ними объединялись для совместных походов, да и в самой Сечи донцы присутствовали, в основном беглые. Граничары были конными, носили высокие горластые шапки из овчины, украшенные птичьим пером, красный или голубой кафтан с меховой опушкой (летом с короткими рукавами, почти безрукавку), под кафтаном — белую рубаху с вышивкой и полосатые штаны, заправленные в кожаные сапожки. Из-за плеча граничара выглядывало длинное дуло «янычарки», за поясом торчал пистолет (а то и два), на боку висела сабля, в руках он держал пику, а в зубах торчала неизменная трубка, которая дымила день напролёт.

Узнав, что их гость — бывший запорожский казак и турецкий невольник, граничары прониклись к Юреку дружеским расположением.

— Хочешь попасть в Вену? — переспросил старый граничар, выпустив из своей трубки с длинным чубуком густое облако табачного дыма.

— Очень! — искренне ответил Юрек.

Они сидели в мазанке граничара, которая не отличалась богатством, зато угощение было знатным — постарались жена и две дочери старика, которого на недавнем сходе избрали начальником местной стражи. Несмотря на свои немалые годы, он выглядел молодо, был подтянут, жилист и выглядел как настоящий рубака, коих Юрек немало перевидал в походах на Крым. Такие «старики» могли любого молодого казака за пояс заткнуть. Не было людей более выносливых и терпеливых, чем старые запорожцы.

На обед граничар пригласил трёх своих сыновей и проводника, надёжного человека, которому монахи передали Юрека, что называется, из рук в руки. Чего только не было на большом столе! «Чевапчики» — колбаски из рубленого свиного мяса, «еретина» — зажаренная на вертеле козлятина, «кастрадина» — вяленая баранина, «пршут» — вяленый свиной окорок, брынза, «гибаница» — пирог с творожной начинкой, «альва» — орехи, сваренные в мёду, «проя» — кукурузный хлеб, «погача» — белый хлеб... И это только то, что Юрек знал. Но были и другие мясные блюда, которых ему никогда не доводилось ни видеть, ни пробовать. Обрамлением всего этого пиршественного изобилия служили всевозможные овощи и зелень.

Что касается напитков, то здесь всё было проще — всего два сорта вина, но очень хорошего, и подсоленный каймак. Юрек ел так, как никогда раньше. Он набил живот до каменной твёрдости. Наверное, сказались сильное волнение, которое ему довелось испытать в плену у лесных разбойников, и скудный рацион, которым он питался вместе с монахами, соблюдавшими пост.

— Увы, в этом деле мы ничем помочь не сможем, — сказал старый граничар (его так и звали — Старый Негош). — А самому добраться до Вены тебе вряд ли удастся. Слишком много на дорогах развелось разбойников и нищих, которые хуже разбойников — первые хоть и оберут до нитки, но оставят жизнь, а вторые точно зарежут. Кроме того, везде рыщут разведывательные отряды османов, те тоже не пощадят. Да и в венгерских сёлах к одинокому путнику, тем более не одной с ними крови, отнесутся как к злодею и спустят собак. А псы в этих местах презлющие.

Юрек согласно кивнул. Он уже имел возможность познакомиться с местными псами, когда поднялся вместе с монахами в горы и они наткнулись на овечью отару, которую охраняли шарпланинские овчарки. Они не впечатляли размерами, но злобностью превзошли всех собак, с которыми Юрек когда-либо встречался. Овчарки готовы были загрызть путников, и Юрек не был уверен, что им удалось бы от них отбиться, несмотря на оружие, не будь поблизости пастуха, который успокоил свирепых псов.

Потом монахи рассказали, что люди, убегая от османов и покидая свои дома, старались брать только самое необходимое. И несмотря на то, что в разорённой стране свирепствовал голод и нечем было кормить детей, они всё равно не оставляли своих собак и забирали их с собой — как верных охранителей и защитников. Свирепые шарпланинские овчарки свободно могли растерзать небольшой вражеский отряд.

— И что же мне тогда делать? — спросил обескураженный Юрек.

— Вступить в австрийскую армию. Как раз сейчас войска Карла Лотарингского идут на помощь Вене, потому что ожидается поход османов на Австрию.

— Только не это! За свою жизнь мне уже довелось навоеваться всласть. Я не трус, но, став солдатом, я точно никогда не увижу Вену. Солдат жив до первого боя. А там уж как придётся, куда судьба укажет. В такие игры с фортуной лучше не играть.

— Но я не сказал, что тебе нужно встать в ряды австрийских мушкетёров или пикинёров, — улыбнулся Старый Негош. — В армии есть первая линия, вторая, обоз, тыл...

— Вы это к чему?

— Чтобы не бить ноги по скверным дорогам и избежать разных опасностей, тебе нужно получить патент маркитанта. Купишь себе фургон, лошадей, запасёшься тем, что необходимо солдатам в их повседневной жизни, и в добрый путь. Армия оградит тебя от многих неприятностей, и вместе с нею ты легко дойдёшь до Вены. И не только дойдёшь, но ещё и заработаешь себе денежки, дабы было на что жить в имперской столице.

Идея граничара показалась Юреку настолько заманчивой, что он немедленно дал согласие. Старый Негош помог с маркитантским патентом, нашёл ему фургон и двух жеребцов арденской породы. А товары для солдат выдал из своих запасов. От них явственно попахивало контрабандой, но на это Юреку было наплевать — граничар ведь тоже должен был что-то заработать. Кульчицкий не поскупился, заплатил щедро, и не столько за товары, сколько за добрый совет. Так он превратился в армейского маркитанта Его Величества императора Священной Римской империи Леопольда...

Наконец армия оказалась на другом берегу Рабы, и на мост хлынули фуры маркитантов, повозки ремесленников и армейские прилипалы. Шум поднялся такой, что, наверное, на небесах было слышно. Бестолковая суета, визгливые крики мнимых калек, которые вдруг избавились от своих увечий и приобрели немыслимую прыть, ржание лошадей, хлёсткие щелчки кнутов, которыми возницы охаживали не только лошадей, но и особо наглых типов, прущих напролом, негодующие вопли и брань склочных маркитанток, визг попавших в переплёт девиц лёгкого поведения, обычно оберегаемых солдатами, но только не мародёрами, которым плевать на всё, за исключением собственного кошелька...

Юрек тоже особо не церемонился. Его мощные ардены буквально проломили человеческую стену, а кнут охладил наиболее рьяных нищих, занимавших места в человеческом потоке явно не по чину. Вскоре мост, совсем не предназначенный для такого скопища людей и повозок (он трещал, пошатывался и, казалось, что вот-вот рухнет под немыслимой тяжестью), оказался позади и приободрившиеся ардены прибавили шагу. Они явно чувствовали, что наступило время бивака и что хозяин угостит их отборным овсом. Юрек сам удивлялся, каким образом они чуют время привала. Может, это им подсказывала кобылка?

Конечно же свою верную пегую лошадку он даже не мыслил продать или вообще бросить. Она была привязана чембуром к задку фургона и проявила себя в толкотне самым героическим образом, отбиваясь задними копытами от особенно настырных проходимцев, под шумок мечтавших стащить что-нибудь из запасов маркитанта, всё внимание которого было приковано к бедламу, творившемуся на мосту. Больше всего их привлекал бочонок с крепкой сливовицей; она у Юрека была отменного качества.

Нужно сказать, что торговля у Кульчицкого сразу заладилась. Он точно знал из предыдущего опыта, что нужно солдату. Поэтому выбирал товар, предложенный Старым Негошем особенно придирчиво. Пули у Юрека были лучшими, это сразу отметили мушкетёры, бывалые вояки, превосходную сливовицу он не разбавлял водой, как некоторые маркитанты, а уж его табак и вовсе был выше всяких похвал. Без этого зелья, столь необходимого в военное время, солдаты чувствовали себя не в своей тарелке. После ужина над лагерем висело сизое облако от дыма солдатских трубок. Табак успокаивал, навевал приятные мысли и располагал к почти домашнему уюту, изрядно подзабытому, но такому желанному.

Юрек быстро смекнул, на чём можно сделать хорошие деньги — табак был самым ходовым товаром. Добраться до Вены вместе с армией — это, конечно, хорошо, но время попусту зачем терять? Чтобы завести в столице Австрии своё дело, одной рекомендации Младена Анастасиевича будет маловато. Нужен капитал. А его-то как раз и не хватало для большого размаха.

Табак он начал делать по заветным рецептам старых запорожцев. Собственно говоря, у каждого из дедов были свои тайны приготовления «знатного» табака и полностью раскрыть их не представлялось возможным, но Юрек был малым смекалистым и уже на втором году пребывания в Сечи кое-что выяснил на сей счёт. Пока армия ползла с черепашьей скоростью по Венгрии, время от времени вступая в сражение с отрядами куруцев Имре Тёколи или османами, Юрек по мере возможности искал нужные травки. И находил.

Материнка, любисток, мята, тирлич, падуб, буркун — все эти травы были развешаны для просушки под тентом фургона, и вечерами от него шёл такой густой и насыщенный запах, словно маркитант вёз не продукты и разные воинские принадлежности, а отменное, совсем свежее луговое сено, заготовленное весной, в пору буйного цветения. Материнка добавлялась в табак, дабы солдат животом не маялся, что совсем не удивительно при тех продуктах, которые он употреблял. Любисток хранил его от разной нечисти и добавлял аромата. От мяты лучше соображалось, падуб был лекарством при зубной боли, тирлич больше помогал старым солдатам, у которых болели суставы и старые раны, а что касается буркуна, то он и вовсе был незаменим. Особенно после кровопролитного сражения, когда солдату хочется поскорее забыть вид гибнущих врагов и смерть товарищей.

Поэтому табак у Юрека был разный — кому что нужно. Болят зубы? Покупай табак с падубом. Ломота в костях? А вот тебе, старый вояка, табачок с тирличем. Не спится после боя и в голову лезут разные дурные мысли? Так это же просто, закури табачную смесь с буркуном! Конечно, Юрек никому не рассказывал о своих секретах, но его табак и впрямь помогал солдатам как лекарство. А уж каким мягким и ароматным он был! Не то что примитивный горлодёр у других торговцев.

Рота, к которой был приписан Ежи Францишек Кульчицкий, блаженствовала и гордилась своим маркитантом. Ведь благодаря его табачным смесям у солдат стало много друзей из других подразделений, которые угощали их вином и пивом только за то, чтобы им позволили набить трубку заветным табачком, происхождение которого скрывалось.

С недавнего времени австрийская армия переняла опыт французов, и теперь у каждого маркитанта с официальным патентом имелась бляха с номером части и его именем. Была такая бляха и у Юрека. Это немного сковывало деятельность маркитантов, делало их почти солдатами. Но попробуй норовистую кобылу поставить в стойло. Большинство тех, кто занимался торговлей в армии, составляли женщины-маркитантки. Это было буйное и совершенно неуправляемое племя, к тому же пользующееся покровительством и защитой солдат и унтер-офицера.

Занятие армейской торговлей, как быстро сообразил Юрек, было делом весьма прибыльным. (Если, конечно, маркитанту не оторвёт башку вражеским ядром, случайно залетевшим в обоз, или турок не чикнет по шее своим острым ятаганом, когда армия потерпит поражение.) Нельзя было без смеха смотреть на новую торговку, которая маршировала пешком вместе с солдатами с бочонком, в котором бултыхалось вино или кое-что покрепче, на перевязи. Но неделю спустя она уже удобно восседали на бесхозной лошади, со всех сторон обвешанная бочонками и сардельками, сыром и колбасами, которые маркитантка носила весьма ловко, несмотря на их вес и размеры. Не успевало пройти и месяца, а она уже имела фургон с двумя лошадьми, наполненный разнообразнейшим продовольствием, и банду поставщиков-мародёров, готовых по её требованию доставить всё, что угодно, только плати.

Женщин-маркитанток в армии было гораздо больше, чем мужчин-торговцев. Их наряды поначалу казались Юреку совершенно невероятными: юбка крашеного холста, жилет из серого сукна, кожаный пояс, гетры, а голову, обмотанную косынкой, концы которой завязаны надо лбом, покрывала мужская шляпа из старого фетра, нередко дырявая, подобранная на поле боя. Некоторые из маркитанток — те, кто помоложе и кто занимался свободной любовью, — носили бархатные или атласные платья, проданные им солдатами из своих трофеев за стаканчик-другой сливовицы или подаренные в качестве платы за интимные услуги.

Маркитантки делились на кантиньерок, которые обычно продавали водку, вино и табак, но только до сражения или после него, и вивандьерок, следующих за полком в самую гущу битвы и там раздающих свои запасы. Обычно вивандьерки имели с собою небольшой бочонок сливовицы, кружку, табак и набор набитых табаком трубок. Они перевязывали раненых и вытаскивали их с поля боя. А уж добрая чарка сливовицы и вовсе спасла многих солдат, которые могли погибнуть от болевого шока.

Знакомые пикинёры рассказывали Юреку, что маркитантки иногда берут ружья павших солдат и сражается вместо них. Но пока он ничего подобного не замечал. Мало того, один из ветеранов мудро заметил, что никогда не проигрывают войны только мародёры и маркитанты. Ведь после сражения поле, где в смертельной схватке схлестнулись две армии, всегда принадлежало мародёрам. Это замечание сильно приободрило Кульчицкого, которому совсем не улыбалась перспектива служить императору Леопольду на голом энтузиазме...

Долгожданный бивак разбили на берегу какого-то ручья, а может, малой речушки. Это обстоятельство солдат особо не интересовало, в отличие от Юрека. Ему нужно было как можно быстрее сварить похлёбку в большом котле, чтобы многим хватило, а тут и вода под боком, не нужно далеко бежать. Что касается дров, то Кульчицкий всегда имел в запасе несколько вязанок поленьев, чтобы не терять время. Дрова в фургоне быстро подсыхали, ведь не всегда на пути попадался сухостой, поэтому приходилось рубить всё подряд.

Возможно, идея с похлёбкой у него не появилась бы, но едва он начал разбивать палатку, в которой обычно столовались господа офицеры, как прибежал валах по имени Драгош, один из команды мародёров Юрека, с которыми у него было соглашение на поставку продуктов и всего того, что эти негодяи уворует, и таинственным шёпотом спросил:

— Я тут разжился каплунами... Купишь?

— Мне неважно, у кого ты их спёр, меня интересует только одно — сколько их и почём?

Драгош сказал, что каплунов четыре штуки, и назвал цену. И как всегда, завысил её втрое.

— Гуляй, — ответил Юрек, и принялся забивать колья для палатки.

— Ну ладно, только для тебя...

Они торговались минут пять, пока валах не взмолился:

— Нет, ты меня просто грабишь! Хорошо, я согласен отдать тебе каплунов (ах, какие они жирненькие и с каким же трудами мне пришлось их добывать!), но с одним условием.

— Валяй.

— Мне бы кисет твоего табачка...

— Эк, ты замахнулся! Ладно, не дуйся. Ты меня уважил, и я пойду тебе навстречу...

Драгош просиял, видимо, предвкушая первую затяжку.

— Но целый кисет ты не получишь, — продолжал Юрик. — Он стоит, как все твои каплуны. Я презентую тебе табаку на три трубки. Пользуйся моей щедростью и благодари за это.

Валах лишь разочарованно замычал, но прикусил язык. Он знал, что с Ежи Кульчицким из-за цены сильно не поспоришь. Маркитант разбирался в стоимости продуктов и товаров, словно какой-нибудь еврей-негоциант, каких Драгош встречал в своём родном городишке, из которого его выгнала нужда.

— Пока я тут вожусь с палаткой, разожги костёр, установи треногу, подвесь над огнём котёл и наноси в него воды, — распорядился Юрек. — А потом займись каплунами — ощипай их и выпотроши. Не бухти, как старая грымза! Всё учтено и посчитано. Это за отдельную плату. Получишь стакан моей сливовицы.

Обрадованный такой перспективой, валах занялся костром, а Юрек тем временем установил палатку и расставил в ней мебель. Вся она была сборная — и стол, и табуреты. Это было очень удобно. Офицеры полка приятно удивились такому новшеству; ведь одно дело обедать на сырой земле, пусть и застеленной попоной, а другое — сидя под тентом и за столом, накрытым скатертью. Особенно в дождливый день. Да и посуда для господ офицеров у Юрека вся была оловянная, что придавало обедам или ужинам праздничный колорит. Поэтому его палатка всегда напоминала полный бредень, так много в неё набивалось офицеров, иногда даже из других полков. А много клиентов — хороший доход.

Вскоре костёр разгорелся, и на аппетитный запах дыма и похлёбки начали сходиться солдаты полка. Они располагались неподалёку, терпеливо ожидая своей очереди, и, покуривая, вели неторопливые беседы. Им пришлось ждать почти час, пока Юрек начал торговлю, щедро наливая болтушку в солдатские миски (у кого они были) или в любую другую посуду, которую приносили в основном новобранцы, плохо представлявшие, что такое походная жизнь. Обычно горячую пищу солдаты готовили артелью, вскладчину, но запасы еды у многих закончились, и вся надежда была на маркитантов.

Платили солдатам совсем немного — зимний порцион равнялся четырём флоринам[84] и тридцати крейцерам, а летний — трём флоринам в сутки. В мирное время нижние чины и офицеры получали жалование деньгами, а в военное время или на марше — частично натурой. Из этих денег вычитали немалую сумму на обмундирование и за постой в зимних квартирах (когда не было войны). А если учесть аппетиты армейских казнокрадов, то солдаты вообще получали на руки сущие гроши. Поэтому Юрек старался цены не задирать слишком высоко, что вызывало у солдат симпатию и уважение.

Болтушкой Юрек называл своё, чисто казацкое, варево. Кроме мяса (если оно было), пшена, перца и соли, в его похлёбке присутствовали три главных компонента: толчёное старое сало, поджаренный на сковородке лук и главное — немного муки, которая придавала походному супу густоту и хорошо насыщала голодных солдат. Оставил он похлёбки и господам офицерам. Сначала они носы воротили от этой «варварской» еды, но голод не тётка, а уж в отступлении, когда с провиантом просто беда, знаменитая похлёбка маркитанта Ежи Кульчицкого пришлась им очень даже по вкусу.

Вопрос снабжения в армии герцога Карла Лотарингского в последнее время приобрёл чрезвычайную остроту — в связи с неудачами в боях с османами. На армейских провиантмейстеров всегда надежда была слабой, поэтому мушкетёры, пикинёры и кирасиры, не говоря уже про фурлейтов, сами запасались пищей и фуражом для лошадей. Но эти запасы истощились быстро, поэтому снабжение армии легло на плечи маркитантов. Доставка грузов во время военных действий была делом чрезвычайно опасным. Маркитантам нередко приходилось защищать свои повозки с оружием в руках, зато и брали они за свой товар втридорога.

Чаще всего провиант поставляли мародёры. Разумеется, грабежом занимались все солдаты, но офицеры очень неохотно отпускали лучших бойцов в малоприбыльные набеги на окрестные деревни, потому эта задача возлагалась на добровольцев — разбойников и бродяг, действующих на собственный страх и риск. Орудуя далеко на флангах армии, мародёры не только снабжали маркитантов захваченной провизией, но и отвлекали часть вражеских сил, заставляя противника защищать места собственного кормления. Ведь османы точно так же грабили крестьян, как и австрийцы.

Получил свою порцию похлёбки и мародёр — бесплатно. Такой подачкой Юрек отметил его старания. Когда котёл опустел, Кульчицкий начал отпускать сливовицу и пиво для солдат, и вино — для господ офицеров. В его фургоне помещался целый армейский магазин. И всё благодаря граничару Негошу. Мудрый старик посоветовал не поскупиться и купить фургон повместительней. Хорошо, что Юрек тогда его послушался. Теперь у него было всё, что пожелает солдатская душа. За исключением девки для развлечений. Но это был удел женщин-маркитанток.

Маркитантками они становились по разным причинам и чаще всего не от хорошей жизни. Вдовы, матери-одиночки, разорившиеся горожанки и крестьянки искали способ выжить и находили его возле действующей армии. Здесь всегда нужны были женские руки — постирать, зашить рваный мундир, приготовить поесть, организовать торговлю самыми необходимыми вещами. А можно было и приторговывать собственным телом. Женщины были согласны на всё ради ещё одной заветной монеты.

— Торговля у нашего красавчика, как всегда, на высоте! — раздался позади хриплый женский голос; Юрек даже вздрогнул от неожиданности.

Он обернулся и его взору предстала бабища, которая кулаком могла зашибить быка. Это была Матушка Вилда. Настоящего имени маркитантки никто не знал, а Вилдой[85] её стали называть после одного боя, когда османы прорвались в лагерь и начали грабить обоз. Маркитантка схватила оглоблю и отчаянно сражалась с конными турками до тех пор, пока не подоспела подмога. За небольшой промежуток времени она зашибла до смерти трёх османов, а ещё двое свалились у ног своих коней без памяти.

В маркитантском фургоне Матушка Вилда возила двух смазливых компаньонок, которые зарабатывали денежки своими женскими прелестями и половину отдавали «благодетельнице». Обычно суточный доход обозной проститутки не превышал двух крейцеров, но подопечные Матушки Вилды пользовались особыми привилегиями и зарабатывали гораздо больше.

— Стараюсь, Матушка Вилда, — вежливо ответил Юрек.

— А что ж тебе не стараться, коли есть чем торговать. Не у всех в мародёрах ходит цыган. Цыгане известные воры и разбойники.

— Я не цыган! — запротестовал Драгош, который дымил трубкой, сидя на передке фургона. — Я валах!

— Брешешь ты, как паршивый кобель! — отрезала Матушка Вилда. — Ну да ладно — вор он и есть вор, хоть цыган, хоть валах, хоть какой-нибудь вшивый французик. Ежи, не угостишь ли даму своим превосходным табачком?

— С пребольшим удовольствием, Матушка Вилда.

Юрек щедро отсыпал своего зелья бабище, одетой в невообразимую смесь военного обмундирования и женского платья, она раскурила трубку с видимым удовольствием и уселась на табурет, предусмотрительно подставленный Юреком. Он немного тушевался в её присутствии и старался угодить, потому что Матушка Вилда верховодила над всеми маркитантами армии Карла Лотарингского.

Она была для них вроде судьи: разбирала все склоки, которые происходили по нескольку раз на день, защищала «бедняжек» (так она называла полковых шлюх) от произвола их «возлюбленных» (это случалось редко, но бывало), и была вхожа к самому главнокомандующему, когда случалась такая надобность. Солдаты откровенно побаивались Матушку Вилду; от её «леща» даже самые крепкие мужики улетали как пёрышки.

— Измельчали нонче людишки, измельчали... — Маркитантка задумчиво смотрела куда-то вдаль. — Мужики пошли в маркитанты! Вот скажи мне, Ежи, почему ты не хочешь сражаться за нашего императора Леопольда, встав в строй вместе с его доблестными солдатами?

— Я сражаюсь. С помощью поварёшки, — попытался отшутиться Юрек.

Но не тут-то было. Похоже, Матушке Вилде вожжа попала под хвост. Такое могло случиться только в одном случае — у неё нечем было торговать. Похоже, её мародёров или османы или крестьяне отправили вперёд ногами. И теперь маркитантка мучительно размышляла, как набрать новую банду поставщиков провизии. В такие моменты её настроение портилось, и она соответственно старалась испоганить его другим.

— Ты не виляй! — повысила голос маркитантка, закаркав, как старая ворона. — Отвечай честно, коли я спрашиваю!

— Могу и честно, — сказал Юрек, наливаясь гневом; вот привязалась, чёртова колотушка! — Не все такие храбрецы, как вы, Матушка Вилда. Что это будет за солдат с мокрыми штанами?

— Значит, ты трус... — отрезала маркитантка. — А плесни-ка мне своей сливовицы.

— Уже поздно! — отрезал Юрек, покрепче забивая пробку в бочонок; ему хотелось хоть чем-то уязвить нахальную бабищу. — Или вы забыли приказ по армии и не слышите звуки барабанов? Барабанщики уже ударили «цампенштрайх» — вечернюю зарю. Я не хочу неприятностей, мне дорог мой патент.

Каждый вечер в определённое время маркитанты по сигналу барабанов должны были забить пробку в бочку с пивом или вином. Это означало, что пришло время ночного покоя, и ни пиво, ни вино, ни тем более крепкие напитки не должны больше цедиться из бочек. Вскоре к фургону Юрека подойдёт дежурный офицер подразделения и отметит мелом уровень жидкости в бочке.

Обходя лагерь, офицеры стучали палкой по пробке, что означало безусловный приказ прекратить разливать пиво. При этом их сопровождали барабанщики, которые играли соответствующий сигнал. Если приказ не исполнялся, маркитанта тащили к полковому профосу. А у Юрека не было ни малейшего желания познакомиться с подчинёнными этого живодёра поближе.

В каждом полку имелся свой трибунал, который состоял из судьи, надзирателя (профоса) в чине капитана и представителя от солдат. Самой зловещей фигурой для всех тех, кто по тем или иным причинам вступал в конфликт с «артикулом» — основным законом полка, был именно профос. Кроме обширной, практически бесконтрольной полицейской власти, профосы были обвинителями в военных судах, где по их усмотрению часто определялся способ исполнения наказания, за что среди солдат они снискали дурную репутацию, всеобщую нелюбовь и презрение. К тому же профос был лицом неприкосновенным и за нанесённое ему оскорбление или угрозу в его адрес можно было и лишиться жизни.

В подчинении профоса находился штат помощников: тюремщик, байлиф (помощник профоса, судебный пристав), палочный мастер — лицо для исполнения наказаний в виде битья палками, палочные слуги — они отвечали и за охрану заключённых и, конечно, палач. Красное перо в его берете и орудия казни — меч и верёвка — служили напоминанием солдатам, что может ждать их в случае нарушения клятвы. Кроме всего прочего профосы имели право казнить солдат собственною властью за всякого рода беспорядки, грабежи и насилия без суда. К смерти профос без угрызения совести мог приговорить всякого солдата, найденного в не принадлежащей ему повозке с публичной женщиной. Как правило, после порки розгами, шлюха изгонялась из лагеря.

В связи с этим ввели официальную должность «хуренвайбеля» — «пристава публичных женщин», который обязан был следить за порядком в передвижных борделях и отчитываться перед профосом за количественный и качественный состав женщин, находившихся в лагере. Хуренвайбель не только организовывал повседневную жизнь обоза, но также решал, как провести его, как защитить обоз от нападения противника, как встать, чтобы он не мешал боевым частям. Матушка Вилда была с хуренвайбелем в дружеских отношениях, поэтому её фургон всегда занимал самую выгодную — «денежную» — позицию во время бивака.

— Опять юлишь... Что-то я тебя не пойму.

— А что тут понимать? Каждый человек зарабатывает на жизнь, как может. Что касается того, трус я или нет, то время покажет. У нас ещё впереди много приключений, я почему-то в этом совершенно уверен. Поэтому, Матушка Вилда, вы лучше берегите своих девушек, которые всегда приносят вам неплохой доход. А я, увы, один, и кручусь, как могу.

На удивление, Матушка Вилда не вспылила. Наверное, у неё значительно улучшилось настроение из-за табака. Хитроумный Юрек дал ей табачную смесь с буркуном. Травка присутствовала в табаке в таком количестве, что одна трубка могла успокоить даже буйнопомешанного.

— А, ладно... — махнула рукой маркитантка. — Живи, как хочешь. И всё равно, народ измельчал. Конечно, кроме женщин-маркитанток. Тебе не рассказывали про маркитантку Рут Тальхайм, которой было даровано дворянское достоинство за храбрость?

— Увы, нет.

— Тогда слушай. В 1579 году у Бибераха-на-Рисе в Южной Германии маркитантки доказали, что они способны не только обстирывать и ублажать своих солдат. Войско имперского полковника Айхгольца на привале было атаковано швейцарцами. Дав залп из ружей, те бросились в атаку и стали быстро теснить ошеломлённых ландскнехтов. Немцы беспорядочно отступали, бросив раненых и обоз с припасами. Участь тех, кто остался в лагере, была очевидна — швейцарцы, ненавидящие немцев, перебьют всех до единого, в том числе и раненых. Но маркитантки во главе с храброй баваркой Рут Тальхайм не оставили своих в беде. Женщины подняли упавшее знамя, взяли оружие раненых и, возглавляемые хуренвайбелем, самоотверженно вступили в бой со швейцарскими алебардщиками. Участник сражения фендрих[86] Отмар Хаген потом рассказывал: «Наш капитан воскликнул: „Трусы, оглянитесь! Шлюхи сражаются, а вы бежите! Будь проклят день, когда я стал командиром жалких ублюдков!" Стыд вернул ландскнехтам воинскую доблесть. Бой у обоза закипел втрое жарче. Многие маркитантки уже пали мёртвыми, но баварка Рут, стоя спиной к тележному колесу, продолжала сражаться. Наконец немцы одолели и отбросили швейцарцев. Потери оказались велики, в том числе были убиты девять маркитанток, а две дюжины из них получили ранения. Полковник приказал похоронить павших девушек с воинскими почестями»...

Матушка Вилда с сожалением посмотрела на потухшую трубку, и Юрек поторопился дать ей вторую порцию табака. Рассказ старой маркитантки и впрямь был занимателен, к тому же ему хотелось сгладить свою резкость. Он заметил, что Матушка Вилда опешила от его дерзости, но почему-то не начала поносить его последними словами, как обычно заканчивались её ссоры с другими маркитантами.

Раскурив трубку, она продолжила:

— О случившемся стало известно императору Рудольфу II, и он даровал Рут дворянское достоинство. В герб Рут фон Тальхайм имперские герольды поместили девушку с тем самым знаменем, которое отважные маркитантки вместе с хуренвайбелем подняли над полковым обозом. Это ещё раз доказывает, что женщины никак не хуже мужчин.

— А я и не спорю...

Тени сгустились настолько, что стало трудно различать лица. Многие солдаты уже уснули, забылись тяжёлым сном, некоторые всё ещё ворочались — с полупустым желудком трудно засыпать, а ветераны, которым всё было нипочём, запели солдатскую песню:

— Я старый, стреляный солдат, Ничем особым не богат, Прекраснейшая дама! Не золото, не серебро, Одна лишь честь — моё добро. В том признаюсь вам прямо.

Алексашка, очарованный Веной, бродил по ней, открыв рот. С некоторых пор он считал, что краше Амстердама нет города в подлунном мире, но когда попал в столицу Австрии, то главный город Нидерландов вдруг превратился в его глазах в большую (правда, хорошо ухоженную) деревню на болоте, осушенном каналами. Пожалуй, лишь тюльпаны скрашивали серость амстердамского пейзажа. А Вена была как парное молоко — блистательная, светлая, со сказочно красивыми домами, украшенными разными фигурами и барельефами. А вся округа Вены напоминала один огромный, великолепный сад, увенчанный красивыми виноградниками и фруктовыми садами.

На товар Ильина-младшего покупатель нашёлся быстро. Венского купца Йогана Крамера совершенно не интересовало сомнительное происхождение кавьяра, хотя он знал, что торговать русской икрой имел право лишь представитель амстердамско-ливорнской компании Исаак Ян Ниджс; заплатив за икру очень большие деньги (по меркам Алексашки), он точно знал, что получит двойную прибыль. Что касается сёмги, то и она пошла на «ура». Договорился Алексашка с Крамером и о дальнейшем сотрудничестве. И теперь Ильин-младший ждал, пока Корнелиус ван дер Гатен завершит свои дела в Вене, чтобы отправиться в обратный путь — уже налегке. Товар он намеревался прикупить в Амстердаме, так как дороги стали небезопасными из-за рыскавших везде турецких разведывательных отрядов.

Жили они в гостинице на Грихенгассе — Греческой улице. Обедал Алексашка обычно в «Греческой таверне», расположенной на углу, образованном улицами Флейшмаркт и Грихенгассе. Еда в таверне была сытной и недорогой. Но главное, там заправляли греки, которые исповедовали православие. Узнав, что он русский, греки обслуживали Алексашку по высшему разряду. У него даже был свой стол. Перед тем, как приступить к трапезе, Ильин-младший молился, и хозяин таверны вместе с обслугой наблюдали за ним с радостным умилением.

Поскольку днём ему делать было абсолютно нечего, он принялся обстоятельно исследовать Вену и её предместье. За длинную дорогу Алексашка так насиделся и належался, что ноги сами несли его, куда глаза глядели. А посмотреть в столице Австрии было на что.

Город окружала стена, и был он, в общем, небольшим. Зато за городской стеной раскинулись обширные предместья, окружённые мощным рвом и валами. Городской ров был широк, вал очень высок, стены толсты и внушительны, с множеством башен и бастионов, и Алексашка не представлял, как можно одолеть такую твердыню. Это обстоятельство успокаивало горожан, которые на улицах и в тавернах только и говорили о предстоящем походе турок на земли Священной Римской империи. Война ещё не началась, но её грозный призрак витал над городом — днём незримый, а по ночам — на чёрных крыльях, присматриваясь к будущим жертвам.

Дома горожан о трёх-четырёх этажах были просторны, богато украшены, хорошо и крепко построены. Во всех окнах сияли дорогие венецианские стёкла, а в комнатах пели птицы. Алексашка удивлялся — кроме большого количества дорогой утвари, в каждом доме обязательно имелась красивая клетка с пернатыми, и не только певчими, но и совершенно экзотическими, видимо, привезёнными из южных заморских стран.

Высокие фронтоны на домах были украшены со вкусом и роскошью, большая часть строений расписана внутри и снаружи, все здания каменные, крытые красной черепицей, а погреба под домами, по словам словоохотливых греков, были глубоки и широки. В народе говорили, что одна Вена на земле, другая — под землёй. Улицы и переулки были вымощены твёрдым камнем, которому не вредили колёса повозок, а церкви, построенные из тёсаного камня, поражали воображение своими размерами и убранством. Они были большими и светлыми, с великолепными рядами колонн и драгоценными реликвиями, украшенными золотом, серебром и драгоценными камнями.

Гостиницы, лавки и просто дома бюргеров назывались обычно по какому-либо помещённому на них рельефу, железной вывеске или другой примете. На небольшой улочке Шёнлатернгассе одно из зданий именовалось «Домом василиска». Алексашке рассказали, что однажды при рытье колодца в том месте был обнаружен зверь-василиск. Кто его победил, в легенде не говорилось, но образ сказочного чудища навечно остался запечатлён на Шёнлатернгассе, что в переводе означало «Переулок прекрасного фонаря». Но гораздо больше было в Вене улиц и площадей, носивших наименование профессий ремесленников, которые имели там свои мастерские: Бекерштрассе («Улица пекарей»), Вольцайле («Шерстяной ряд»), Тухлаубен («Посёлок суконщиков»), Шустерштейг («Улица сапожников»), Гольдшмидгассе («Переулок золотых дел мастеров») и других, всех не упомнишь.

Особенно любопытной была история Шток-им-Айзен-плац («Площади ствола в железе»), расположенного в начале улицы Грабен. Там и впрямь когда-то стояла толстая ель, от которой остался один ствол длиной примерно в две сажени, который сверху донизу был усажен шляпками забитых гвоздей. Эта ель была последним деревом Священной рощи идолопоклонников, существовавшей на месте площади в древние времена. Согласно старинному обычаю, каждый венский подмастерье слесаря или кузнеца по окончании обучения должен вбить гвоздь в это дерево. Судя по тому, как густо торчали гвозди, в ремесленных мастерских скоро некому будет работать, так как забить новый гвоздь просто негде; или новым мастерам придётся уезжать из Вены, или нужно отказаться от древней традиции, что для венцев, ревнителей старины, было немыслимо.

Алексашка от безделья долго ломал голову над этой проблемой, блуждая по городу, но так и не придумал, как быть новым подмастерьям. Другие мысли под наплывом впечатлений от Вены, похожих на вешний поток, просто не лезли ему в голову.

По вечерам он сиживал в хойригере (винной таверне) «Сломанная подкова». Это было большое заведение, где скапливалось много народа, и Алексашка терялся в толпе клиентов таверны, как камешек на морском берегу среди множества подобных. Его не прельщала перспектива привлечь к себе повышенное внимание, ему просто хотелось выпить доброго вина и послушать, что говорят люди. Компанию Алексашке, как обычно, составлял Федерико.

В Вене с ним случилась занимательная история, сразившая Ильина-младшего, что называется, наповал. Когда Алексашка распродал свой товар, гишпанец сказал:

— Александр Демьянович, нужна твоя подмога.

Ильин-младший воззрился на него с недоумением. Его предположение, что Федерико по приезде в столицу Австрии сразу же с ним распрощается, оказалось ложным. Гишпанец, как ни в чём не бывало, исполнял мелкие поручения Алексашки, словно по-прежнему находился в качестве слуги, только по городу с ним редко ходил, больше сидел в хойригере, наливаясь вином.

Вечером он являлся в гостиницу на изрядном подпитии и вполголоса пел странные песни, явно разбойничьего содержания. Похоже, Чёрный Кастилец по-настоящему расслабился только в Вене, где встретить собратьев по пиратскому ремеслу было практически невозможно.

— Только захвати оружие, — предупредил Федерико.

— Зачем? У меня нет желания ссориться с местными властями.

— Так надо. На всякий случай. Даю слово, что у меня нет намерений совершать какие-либо противоправные действия. Просто мне нужно забрать свои деньги, которые я отдал в рост одному еврею-негоцианту. Сам он куда-то потом исчез, зато в Вене живёт его родной брат-компаньон.

— Хочешь, чтобы я выступил в роли твоего телохранителя?

— Да, что-то вроде того.

— Но как ты докажешь, что дал деньги в рост? У тебя есть расписка?

— Ещё какая... — Федерико загадочно улыбнулся и достал из футляра свою подзорную трубу.

Немного поколдовав над ней, он разобрал подзорную трубу на части, и вытащил из тубуса тонкий золотой листок, на котором была выдавлена надпись.

— Вот расписка, — сказал он, показывая листок. — С полной гарантией, что забортная вода не смоет написанное. Здесь всё указано: когда еврей-ростовщик получил мои денежки, в какой сумме, какие проценты мне положены, есть его подпись и даже оттиск перстня-печатки.

— Осталось всего ничего — истребовать с еврея деньги, — не без сарказма ответил Алексашка. — Которые он уже давно считает своими.

— Поэтому мне и нужен напарник. — Тут в голосе Чёрного Кастильца прозвучала угроза: — А если мои денежки ростовщик замылит, то лучше бы ему на свет не родиться. Но это уже мои личные дела, ты останешься в стороне.

— Хорошенькое дельце... — вздохнул Алексашка и начал снаряжаться.

Назвался груздем — полезай в кузовок. Помочь гишпанцу вырвать свои деньги он просто обязан. Вот только чем закончится их «поход»...

В 1669 году император Леопольд I издал указ об изгнании евреев из Вены, Нижней и Верхней Австрии. Осенью того же года имперская полиция выселила около двух тысяч евреев, спустя год были высланы и остальные, в том числе самые богатые венские негоцианты, а главная синагога Вены стала церковью Святого Леопольда. Однако спустя какое-то время оказалось, что венский муниципалитет не в состоянии платить в казну те налоги, которые раньше платили евреи. Поэтому император был вынужден разрешить им поселиться в Богемии и Моравии, а также позволил приезжать на ярмарки в Нижнюю Австрию. Хотя указ об изгнании евреев из Австрии долго сохранял силу, вскоре после его издания отдельные негоцианты и ростовщики-евреи всё-таки вернулись в Вену, на что городские власти закрыли глаза.

Дом ростовщика Йоселя Беренса не отличался красотой, как другие здания Вены, но даже при беглом осмотре создавалось впечатление, что это маленькая крепость: мощные каменные стены, узкие высокие окна, которые в любой момент могли стать бойницами, вход защищал эркер, а дверь была сделана из крепчайшего морёного дуба и окована железом. У входа слонялись два бездельника, — вернее, делали вид, что они бездельники — в которых без труда можно было узнать представителей племени, гонимого австрийским императором. Это была охрана Йоселя Беренса.

Впрочем, мало кто из венцев знал, что еврей по имени Шмуэль Оппенхеймер, арестованный вместе с приближёнными из-за мошенничества (об этом раструбили по всей Австрии), освобождён из тюрьмы и приближен к императорскому двору. Леопольд, хотя и заявил, что опасно доверять еврею столь ответственный пост, поручил Оппенхеймеру единоличное снабжение армии в связи с предстоящей войной с Турцией.

— Херр Беренс сегодня не принимает, — заступил дорогу Федерико крепкий малый.

Он был в сюртуке, под которым угадывались очертания двух пистолетов.

— Меня примет, — с нагловатой ухмылкой ответил Чёрный Кастилец. — Передай своему господину, что человек принёс привет от его брата Лемана.

Охранник немного подумал, затем мрачно кивнул и без лишних слов исчез за дверью. Второй продолжал следить за двумя господами, вооружёнными как для сражения. По его виду можно было сообразить, что он, не задумываясь, начнёт стрелять при малейшем намёке на опасность. Но Федерико и Алексашка стояли смирно, полностью игнорируя охранника, будто он был пустым местом.

Вскоре в дверном проёме показался его товарищ и коротко бросил:

— Входите.

Гишпанец и Федерико зашли в дом и оказались в просторной комнате, похожей на молельный зал, в дальнем конце которого находилось возвышение, закрытое барьером. Впрочем, не исключено, что это было именно так, ведь все синагоги по приказу императора или разрушили, или превратили в церкви, склады и даже в хойригеры. Поэтому евреи устраивали моления в своих домах.

— Вам нужно сдать оружие, — потребовал охранник.

— Не много ли ты хочешь? — зло прищурился Чёрный Кастилец. — Снять с меня оружие можно только в одном случае. Не хочешь узнать, в каком именно?

— Нет... — мрачно буркнул охранник, немного поколебался, и исчез во внутренних покоях дома.

Спустя какое-то время он вернулся вместе со старым седым евреем в ермолке и одежде, похожей на длинный халат, который так приветливо улыбался, словно встретил какого-нибудь родственника или сердечного друга. Обменявшись с гишпанцем приветствиями, он спросил:

— И что вы имеете мне сказать?

— Не думаю, что ваш сторожевой пёс должен присутствовать при нашем разговоре, — резко ответил Чёрный Кастилец, кивком головы указав на охранника, который уже не маскировал свои пистолеты, а положил руки на пояс, поближе к ним.

— Хаим, выйди, — приказал ростовщик охраннику; и многозначительно добавил. — В комнаты...

Охранник молча повиновался, но его взгляд, брошенный на гишпанца, был более чем красноречив. Алексашка понял, что он получил приказ держать их на прицеле. Но откуда, с какой позиции? Ведь дверь охранник за собой закрыл. Он вопросительно глянул на Федерико, тот всё понял и глазами указал Ильину-младшему на оконце над возвышением. Оно предназначалось для вентиляции и было украшено — скорее, замаскировано — миртовым венком. В окошке что-то на миг блеснуло — всего лишь слабый блик, но он явно шёл от пистолетного ствола.

Алексашка почувствовал себя неуютно; а ну как разговор Чёрного Кастильца с евреем не сложится? Федерико мужик горячий, и охранник точно медлить не будет, уложит с окошка обоих — как охотник глупых куропаток. Поэтому, пока гишпанец и Йосель Беренс разговаривали, Алексашка черепашьим шагом смещался на то место, куда точно не достанет выстрел из пистолета.

— Ваш брат задолжал мне некую сумму, — сказал Федерико.

— Простите, мой господин, но как ваше имя? — спросил ростовщик.

— Это неважно. У меня есть расписка Лемана Беренса и его клятвенное обещание, что деньги вернёт мне с процентами, а если не он сам, то его родственники. Тогда Леман и назвал ваше имя и место, где вас можно найти.

— Позвольте спросить, где вы встречались с моим братом? — Большие чёрные глаза еврея превратились в две колючие щёлки.

— Далеко отсюда. В прекрасном городе Вальпараисо.

— А! — воскликнул Йосель Беренс. — Я где-то так и думал! К сожалению, я очень давно не видел брата... но это неважно. Его долг — это долг семьи. Покажите расписку.

Федерико достал из тубуса подзорной трубы уже знакомый Алексашке золотой листочек и отдал его Беренсу. Ростовщик внимательно прочитал надпись — несколько раз — и сказал:

— Да, это почерк Лемана. И подпись его. Но это большие деньги, и я не могу так быстро их собрать...

— Сегодня, — отчеканил Чёрный Кастилец. — Немедленно! Я не могу долго ждать.

Алексашка понимал, почему Федерико настаивает на получении своих денег как можно скорее. Йосель Беренс может донести на него венской полиции, которая с удовольствием вздёрнёт на виселице хорошо известного в Европе пирата по имени Чёрный Кастилец, и никакая расписка, никакие деньги не помогут вынуть шею Федерико де Агилара из петли. К тому же хорошо известному в городе ростовщику не составит особого труда отказаться от финансовых претензий подозрительного бродяги, не впутывая в это дело своего братца, который наживался на пиратах, покупая добычу морских разбойников и пуская их деньги в оборот.

Йосель Беренс внимательно посмотрел в бешеные глаза гишпанца и торопливо ответил:

— Хорошо, хорошо! Не нужно так волноваться. Я что-нибудь придумаю. У меня дома есть... м-м... небольшой запас. Думаю, хватит. Хаим! — повысил он голос. — Принеси ларец.

За стеной что-то загремело, — наверное, Хаим свалился с лестницы, — и спустя считанные минуты охранник появился с ларцом, который тащил с трудом, настолько он был тяжёл. И началась процедура подсчёта процентов.

Теперь уже место Федерико занял Алексашка. Тут он и понял, для чего гишпанец взял его с собой. В коммерции Федерико слабо соображал, в отличие от Ильина-младшего, которого Демьян Онисимович натаскивал на эти дела с детства. Конечно же ростовщик попытался схитрить, смошенничать, — ну как в его деле без этого? — но Алексашка пресёк эти поползновения на корню, после чего Йосель Беренс уже не трепыхался. С уважением посматривая на Ильина-младшего, он отсчитал требуемую сумму, Федерико загрузил золото и серебро в большой кожаный мешок, и они покинули дом-крепость ростовщика.

Он даже не пытался их остановить, предложив гишпанцу совместный гешефт. Йосель Беренс понимал, что это бесполезно. Он почти не сомневался, что его деньги из Вены не уйдут, но ими будет распоряжаться какой-нибудь другой ростовщик или негоциант. Эта мысль так разозлила Йоселя Беренса, что он отвесил оплеуху Хаиму, который был его племянником.

— За что?! — воскликнул бедолага.

— Я сколько раз тебе говорил не прыгать по лестнице, как горный козёл?! Подставь под окошко крепкий стол. Не сделаешь, в следующий раз уши оторву!

Хаим покорно кивнул и отправился на свой пост у входа в дом...

В тот же день, вечером, они отправились в хойригер «Сломанная подкова», чтобы отпраздновать превращение пирата Чёрного Кастильца в зажиточного дворянина Федерико де Агилара. Алексашка даже почувствовал некоторую неловкость от этого преображения. Теперь они стояли на одной доске, и мало того, гишпанец оказался гораздо богаче Ильина-младшего с его деньгами, вырученными за сёмгу и кавьяр. Но Федерико, получив своё золото, да ещё с большими процентами, стал гораздо веселей и приветливей, и спустя какое-то время между ними снова восстановились прежние дружеские отношения. Когда они изрядно выпили, гишпанец неожиданно продолжил рассказ о своей судьбе, который начал по дороге в Вену:

— Наверное, ты сгораешь от нетерпения услышать мои приключения, которые привели меня в Архангельск...

— В общем, да... — покраснев от смущения, честно сознался Алексашка.

— И в этом нет ничего предосудительного. В свои молодые годы я тоже везде совал свой нос, дабы услышать или подсмотреть что-нибудь новое, интересное. Нет-нет, я ни в коем случае не хочу тебя обидеть! Познание мира — удел юности. И это правильно. Молодой человек должен учиться, как дожить до старости. А каким образом это можно сделать, не разобравшись, что собой представляет окружающий мир и какими опасностями он наполнен?

— Я понимаю...

— Не сомневаюсь... С чего же начать? Пожалуй, с того, что однажды команда моего корабля вручила мне пикового туза.

— Почто так?

— У «Берегового братства» — так мы себя называли — пиковый туз был чёрной меткой. Иногда в качестве чёрной метки выступала не игральная карта за отсутствием оной, а листок бумаги с нарисованным сажей круглым чёрным пятном. При передаче такой чёрной метки пятно отпечатывалось на руке пирата, тем самым вынося ему приговор, который нельзя отменить. Пиковый туз давал мне ясно понять, что я низложен. Опровергать выдвинутые против меня обвинения было бессмысленно; многие из тех храбрецов, с которыми я начинал и кому всецело доверял, погибли в сражениях, а новички оказались слишком жадным, трусливыми и тупыми. Осталось лишь принять вызов на поединок, но команда знала, как я дерусь, и чёрная метка не содержала требование доказывать свою невиновность в поединке с новым капитаном или с любым из пиратов. Короче говоря, чёрная метка в моих руках говорила о том, что приговор мне вынесен окончательный и обжалованию не подлежит. Надлежало лишь выяснить, отпустят меня на все четыре стороны или заставят прогуляться по доске.

— Что значит — прогуляться по доске? — спросил Алексашка.

— Это такой изощрённый вид казни на Мейне. Осуждённый с завязанными глазами шёл по доске, один конец которой выдавался в море. Упав в воду, он либо тонул, либо был съеден акулами. Впрочем, были случаи, когда бедолага оставался в живых, потому что умел плавать, и ему помогла изменчивая фортуна.

— А разве не все моряки умеют плавать? — поинтересовался Алексашка.

Федерико мрачно улыбнулся и ответил:

— Мало кто из них сможет проплыть даже четверть мили, как это ни удивительно. А многие вообще плавают как топор — бульк в воду, и на дно, рыб кормить.

— Чудно... Любой из поморов чувствует себя в воде как рыба. И это притом, что море в наших краях даже жарким летом не прогревается в достаточной мере.

— Вы, русские, другие. Понять вас европейцу просто невозможно... Так вот, эти идиоты всучили мне пикового туза и решили, что дельце уже обстряпано. Но самое смешное — им захотелось, чтобы я купил себе жизнь. Ни для кого из команды не являлось секретом, что свою долю от дележа добычи я не храню, как они, в сундучке, а отдаю ростовщикам — в рост. А это были солидные денежки. Дело в том, что к рому я был безразличен и всегда пил в меру, в отличие от многих пиратов, деньгами тоже не швырялся направо и налево, потому как постоянно держал в голове мысль когда-нибудь покончить с разбойным промыслом и вернуть своё доброе имя. Однако Чёрный Кастилец столько нагрешил, что моя мечта конечно же была несусветной глупостью. По крайней мере, я тогда так считал. И продолжал пиратствовать.

— Думаю, что твои проблемы уже позади. С такими-то деньжишшами...

— Как сказать, как сказать... Поживём — увидим. В общем, твоего покорного слугу припёрли к грот-мачте, окружив стальным кольцом. Они думали взять меня на испуг. Нашли с кем связаться... — Чёрный Кастилец фыркнул. — Пока главные заговорщики галдели, понося меня, на чём свет стоит, я быстро придумал план, как оставить их с носом. Уже изрядно стемнело, под водой я плаваю великолепно, так что у команды не будет возможности подстрелить меня из мушкета как гуся, а до берега было не больше двух миль. Проплыть это расстояние для меня не составляло труда. Но у меня появилась интересная идея. Я выхватил свой кутласс[87], прорвался сквозь окружение, по пути ранив нескольких человек, и бросился в трюм — туда, где находилась крюйт-камера. (Ключи от неё у меня были.) Этот номер никто из команды не ожидал. Я заявил им, что если они не предоставят мне шлюпку с запасом провизии и анкерок с водой и не отпустят меня с корабля, то в ад мы отправимся вместе. Команда в моих словах не усомнилась ни на йоту. Они точно знали, что так и будет...

Тут принесли две новые бутылки с самым лучшим вином, которое только нашлось в «Сломанной подкове», и Федерико умолк на некоторое время. А когда служка ушёл, он продолжил свой рассказ:

— Конечно же эти негодяи приняли мои условия, хотя и с зубовным скрежетом. Когда шлюпку спустили на воду и сложили в неё провиант, я вышел на палубу в обнимку с небольшим бочонком пороха, приставив к нему взведённый пистолет. Так что заговорщикам обломилось расстрелять меня на корабле, потому как взрыв того количества пороха, который находился в бочонке, выкосил бы присутствующих на палубе. То есть, почти всю команду. В общем, никто не рискнул испытать судьбу. Правда, они думали, что я возьму бочонок в лодку, но и здесь их постигло огромное разочарование. Я водрузил его на гакаборт! (Он находится на корме; как раз там нашлась ровная площадка.) А затем без лишних слов показал своей бывшей команде заряженный мушкет и два пистолета, которые прихватил всё в той же крюйт-камере, и приказал не приближаться к гакаборту, пока я не отплыву подальше. У меня не было доверия к большинству из тех, кто был под моим началом. Пираты, это банда слабоуправляемых негодяев (за редким исключением), способных на любую подлость. Я догадывался, что когда-нибудь мне придётся сражаться не на жизнь, а насмерть, и припрятал оружие в нескольких местах корабля. Мерзавцы всё поняли, так как знали мои способности в стрельбе, и если они попробуют навести на шлюпку орудие, то по бочонку с порохом я точно не промахнусь, притом с любого расстояния, к тому же погода стояла тихая и качка была небольшой. Впрочем, палить в темноте из орудий, когда я отплыву подальше, это всё равно, что носить воду в решете...

Их разговор снова прервали — служка принёс заказанный ужин. «Сломанная подкова» отличалась от большинства хойригеров тем, что там подавали не только вино, но и отменно приготовленную еду. А уж готовить австрийские повара умели. Огузок «тафельшпиц» (бедренная часть говяжьей туши, сваренная с овощами и кореньями) с «апфелькреном» — приправой, в которой свирепый хрен смягчает тёртое яблоко, испечённая на вертеле разнообразная дичь со смородиновым соусом «рибизель», запечённая свинина с квашеной капустой и кнедлями, «бакхендль» — курица по-венски, яблочный штрудель... Не подавали в «Сломанной подкове» только супы. Но при желании их можно было заказать в другом заведении — во время обеда в «Греческой таверне» или в небольшой забегаловке, которая называлась байзелем. Обычно байзели выглядели непритязательно, по-домашнему, и имели свой небольшой садик. Алексашка иногда посещал эти заведения по утрам, когда с похмелья голова трещала, чтобы похлебать горячего «фледлезуппе».

Чёрный Кастилец, как распорядитель стола, заказал венский шницель. Он представлял собой два больших, но тонких, куска телятины, обвалянных в муке и сухарях и хорошо поджаренных, с большим количеством разной зелени в качестве гарнира. Два блюда со шницелями едва поместились на столе. Алексашка знал, что венский шницель потрясающе вкусный, поэтому мысленно одобрил заказ гишпанца. Они выпили, воздали должное таланту повара хойригера, а затем Федерико снова начал рассказывать о перипетиях своей нелёгкой судьбы:

— В общем, отчалил я от корабля, и вскоре его поглотила темноте...

— А почто ты не пустил их на дно? — перебил его Алексашка. — Ведь тебе ничего не стоило, отплыв подальше, выстрелить в бочонок с порохом.

— Э-э, нет, Александр Демьянович, на Мейне так дела не делаются. От взрыва бочонка корабль не мог утонуть. Да, разрушений было не избежать, но не столь катастрофических. Часть команды могла отдать концы, но не все. И тогда мне светила перспектива превратиться в вечно гонимого изгоя. За мной охотились бы не только морские державы, которым я нанёс урон, но и «Береговое братство», у которого есть свой закон. Ведь я заключил с командой джентльменское соглашение, пусть и не изложенное на бумаге, но от этого имеющее не меньшую силу: меня отпускают на все четыре стороны, а я оставляю корабль в целости и сохранности. Конечно, «составлено» оно было под мою диктовку, тем не менее. Да, потом я мог разобраться с бунтовщиками по своему усмотрению и имел право вернуть своё имущество, но в тот момент моя песенка была спета.

— У пиратов есть закон?! — удивился Алексашка.

— Ещё какой... Он называется «Кодексом» или «Статьями соглашения». У каждого капитана был свой кодекс, но в нём были и общие для всех статьи. Например, первая из них гласила, что для пирата существует лишь один закон — кодекс чести. В «Статьях» говорилось, что у пирата есть только одна семья — пиратское братство, что для него существует лишь один дом — корабль, что пират должен быть всегда готов рисковать своей жизнью... Ну и так далее. Но главной пунктом пиратского кодекса был следующий: самое страшное преступление для пирата — это предательство и трусость.

— О как...

— Да, именно так. Предатель и трус хуже самого мерзкого животного... Ладно, продолжим, не будем отвлекаться. Оказаться в лодке посреди моря, ещё та «забава». Островок, к которому я причалил, оказался крошечным, и долго оставаться на нём (да и чего ждать?) нельзя было. Первый же сильный шторм (не говоря уже о тайфунах) сулил мне гибель, ведь высокие волны свободно перекатывались через скалистую островную гряду, где я искал бы спасения от разбушевавшейся стихии. Поэтому мне поневоле пришлось взять курс в открытое море, надеясь достичь материка, который, по моим подсчётам, лежал на расстоянии в тысячу миль от меня. Но судьба и Господь — нужно сказать им огромное спасибо (в который раз!) — хранили меня. На четвёртые сутки плавания меня подобрал французский капер, который шёл в Европу. К счастью, меня не узнали, а я сплёл своим спасителям сказочку, что французский бриг, на котором я служил матросом, потопили голландцы (кстати, я его сам и потопил, поэтому название корабля мне не пришлось выдумывать). Это обстоятельство оказалось решающим в моей дальнейшей судьбе, тем более что я назвался гасконцем, благо язык Гаскони не очень отличается от испанского, да и французский я знал. Почему французы отнеслись ко мне благосклонно и не стали копать поглубже мои россказни? Не исключено, что некоторые подозрения у них были. Но дело в том, что на тот момент они вместе с испанцами воевали против голландцев, флот которых под командованием адмирала де Рюйтера одержал в 1673 году близ острова Тексел важную победу над объединёнными англо-французскими силами, и их сочувствие вкупе с патриотизмом позволили мне благополучно добраться до Европы.

Федерико на некоторое время умолк — набивал свою трубку табаком. Раскурив её и выпив вина, он продолжил:

— Однако, оставаться во Франции я не мог. Ведь я был слишком известной личностью в Европе и её колониях на Мейне. Меня могли узнать французские или английские каперы, или просто матросы, потому как моя физиономия слишком уж примелькалась. Да и документов у меня не было никаких. Поэтому я нанялся матросом на французский торговый корабль, который шёл в северные моря, благо среди южан охотников морозить задницу нашлось немного. Увы, для этого мне пришлось опуститься до низменного воровства — я украл матросскую книжку в одного из пьяненьких морячков. Но всё прошло гладко, и спустя два месяца я оказался в Архангельске, где и решил бросить якорь на некоторое время — пока моя «слава» не сойдёт на нет. Ну, а дальше ты всё знаешь...

Неожиданно в хойригере раздались приветственные крики, среди которых явственно прозвучало имя «Августин». Алексашка и Федерико посмотрели в сторону входной двери и увидели там молодого парня лет тридцати с волынкой в руках. Судя по его краснощёкому лицу, и особенно красному носу, он был не дурак хорошо выпить. Завсегдатаи «Сломанной подковы» наперебой приглашали его к своим столам:

— Августин! Иди к нам! Приветствуем тебя, Августин! Эй, парень, давно не виделись, уж не загордился ли ты? Сюда, сюда, вот свободное место!

Августин уселся и ему тут же нацедили полный кубок вина, который он выпил одним духом.

— Силён... — с уважением сказал Алексашка. — Кто эта местная знаменитость? — спросил он у соседа по столу, который присоединился к ним вместе со своим товарищем, едва Августин появился на пороге питейного заведения.

Столы в хойригере были длинными, как и скамьи, чтобы могли уместить многочисленную компанию, но гишпанец выбрал в дальнем конце небольшой, для четверых человек, дабы никто не мешал. И всё равно им пришлось потесниться — вечером не хватало мест.

— О, это наш талисман! — весело ответил венец. — Однажды с ним приключилась потрясающая история. Пятнадцать лет назад в Вене свирепствовала чума. Когда началась эта беда, Августин перебрался в «Сломанную подкову», где обычно играл на волынке по вечерам, и попытался утопить в вине своё горе, так как думал, что его конец уже близок. Однажды он напился до беспамятства, вышел из хойригера, чтобы справить малую нужду, и уснул прямо на улице возле «Сломанной подковы», где его и подобрали проезжавшие мимо гробовщики. Они собирали тела погибших от чумы. Спящего Августина приняли за покойника и бросили вместе с волынкой в яму неподалёку от дороги, где уже лежали десятки умерших от страшной болезни, для порядка немного присыпав землёй. Когда Августин проснулся и увидел, что окружён мёртвыми телами, обезображенными чумой, то с испугу начал орать, что было мочи, играть на волынке и петь песни, дабы доказать, что принадлежит к миру живых. Проходившие мимо люди услышали звуки музыки, узнали Августина и вытащили его из ямы. Но самое интересное — он не только не заразился чумой, на даже не простудился! Поэтому теперь все знают, что в «Сломанной подкове» подают вино, благодаря которому никакая зараза не пристанет к человеку.

Тут народ в хойригере зашумел пуще прежнего, раздались крики:

— Августин, сыграй нам свою песню! Просим, просим!

Долго упрашивать венскую знаменитость не пришлось. Спустя короткое время «Сломанную подкову» наполнили сочные звуки волынки, и завсегдатаи хойригера, обняв друг друга за плечи и раскачиваясь из стороны в сторону в такт мелодии, дружно грянули:

Разрушенные войсками Карла Лотарингского мосты через Рабу ненадолго остановили турецкую армию. За три дня османы, которыми руководил Али-ага, соорудили три моста на самой Рабе, а также девять мостов и дамбу через болота в устье Рабницы. Кроме того, ещё несколько мостов через Рабницу построили валахи и молдаване. В начале июля главные турецкие силы двинулись на Вену вслед за татарами, которые упорно преследовали отходящих австрийцев, нанося им значительные потери. Под Яварином остался сильный корпус под командованием Ибрагим-паши, который насчитывал двадцать тысяч человек. Его задачей были осада австрийской крепости и охрана мостов на Рабе и Рабнице.

Для овладения Пресбургом и Нитрой турки выслали на север корпус Абаза-Хусейн-паши — свыше шести тысяч человек с приграничных территорий, полторы тысячи янычар, а также десять тысяч куруцев[88]. Мелкие турецкие отряды вместе со сторонниками Имре Тёкели (которым турки не слишком доверяли), атаковали небольшие австрийские крепости. Без борьбы сдался замок Тэта, за что его комендант и шесть офицеров были представлены великому визирю для награждения и получили от него халаты. Вслед за ними сдались немногочисленные гарнизоны крепостей Папа, Веспрем, и более двадцати мелких населённых пунктов. В них разместились турецкие гарнизоны.

Тем временем главные силы турецкой армии уже направлялись к Вене. Идущие впереди отряды татар сжигали и разрушали всё на своём пути. За ними двигался авангард из войск бейлербея Кара-Мехмед-паши. 7 июля его отряды взяли штурмом город Овар, захватив огромные запасы провианта — пшеницы, муки, ячменя, но всё это добро оставили на месте. На трофеи и вещи никто из османов даже не взглянул в предвкушении ещё больших богатств, ожидавших их впереди. Армия Кара-Мехмед-паши половину этого добра сожгла, а остальное турки затоптали ногами. Никто даже не подумал, что время изобилия скоро закончиться и в войсках может наступить голод...

Юрек стоял на высоком холме, словно какой-нибудь военачальник, и смотрел, как армия герцога Карла Лотарингского готовится к предстоящему сражению с турецким войском под командованием Хусейн-паши, бейлербея Эгера. Его любопытство было отнюдь не праздным. Он ждал исхода баталии, чтобы вовремя смыться со своим фургоном; в то, что австрийцы одержат победу, он мало верил. Турок и татар было слишком много — примерно вдвое больше, чем солдат Карла Лотарингского, количество которых не превышало тринадцати тысяч. Конечно, дрались мусульмане бестолково, в чём Юрек убедился ещё в молодости, когда ходил в походы на Крым, но они могли просто задавить армию герцога своей массой.

Сражение должно было произойти на холмистой местности, плавно переходящей в равнину, между селениями Аспрен и Эслинг, неподалёку от городка Безамберг, который находился на горе. Местность была лесистой, но равнина представляла собой поля и огороды. Как раз там и были сосредоточены основные силы бейлербея Хусейн-паши.

Обычно армия Священной Римской империи строилась для боя побатальонно в три линии, уступами, чтобы наиболее полно использовать огонь мушкетов. Пехотные батальоны состояли из пятисот пятидесяти человек. Двести пятьдесят пикинёров составляли центр построения, двести сорок мушкетёров, вооружённых фитильными мушкетами, занимали позиции на флангах и шестьдесят — в линии застрельщиков. В случае угрозы со стороны кавалерии мушкетёры укрывались за рядами пикинёров, не нарушая строя. Такое построение не стесняло манёвра отдельных отрядов и позволяло при необходимости оказывать поддержку друг другу.

Конные кирасиры и драгуны армии герцога занимали позиции на флангах. Лёгкая артиллерия была вкраплена равномерно в боевые порядки пехоты для усиления огня, а тяжёлая находилась в центре. Судя по всему, Карл Лотарингский решил не сближаться с противником, так как это трудно было сделать, не сломав и так жидкого строя; он решил предоставить право начать сражение османам. Ведь для того, чтобы преодолеть расстояние до турецких войск, которые находились от австрийцев на расстоянии в милю[89], требовалось около двух часов ходьбы по пересечённой местности, и герцог не хотел, чтобы его солдаты устали прежде времени.

Первые лёгкие успехи вскружили туркам голову. Уверенный в победе, Кара-Мустафа-паша перестал соблюдать осторожность и позволил войскам двигаться отдельными колоннами, как в своей стране, тем более что турки уже взяли сильно укреплённый город Хайнбург на правом берегу Дуная. На этом и строился расчёт Карла Лотарингского, который был превосходным стратегом.

Первой нанесла удар крымская конница. Завывая, как дикие псы, татары налетели на строй австрийских батальонов, где их встретили пикинёры. Для кавалерии они представляли грозную силу, тем более что на головах у них были шлемы, а туловище защищали стальные нагрудники. Так что стрелы, которыми татары густо осыпали австрийцев, причинили им минимальный вред. Зато длинные пики сделали своё дело. Самые горячие татарские аскеры очутились в роли бабочек, наколотых на булавки. А когда татарская конница схлынула, немного отступила, пикинёры вдруг упали на одно колено, и раздался дружный залп мушкетёров, стоявших позади. Пули нанесли татарам страшный урон; в плотной массе конницы образовались узкие улочки и даже широкие коридоры, раненые кони бились в конвульсиях, калеча копытами спешенных аскеров, и после некоторого замешательства оставшиеся в живых татары умчались к основной массе турецких войск.

Начиналось главное — большое сражение. Османы двинулись в наступление. Заговорили пушки с обеих сторон, но огонь австрийских канониров оказался более прицельным, и турки несколько смешались; в некоторых местах строй и вовсе рассыпался, и бейлербеям стоило огромного труда навести порядок. Замешательство в основном возникло в рядах венгерских куруцев, валахов и молдаван; янычары как шли грозной стеной, так и продолжали идти, несмотря на плотный огонь австрийской артиллерии.

Юрек невольно восхитился слаженностью и бесстрашием лучших воинов Османской империи; в Истанбуле он насмотрелся на них, и тогда они показались ему несколько изнеженными и капризными. Возможно потому, что это были личные телохранители султана из гвардейских полков — капыкулу, которые официально считались султанскими рабами, но на самом деле заправляли всеми делами в столице Османской империи.

Османы надвигались на порядки австрийской армии грозовой тучей. Крики «Алла-а!.. Алла-а!!!» накатывались на солдат герцога волнами, и, казалось, ничто не может остановить этот страшный навал, подобный огромной морской волне, сметающей всё на своём пути. Но тут случилось непредвиденное: войска Карла Лотарингского вдруг нарушили строй и быстро поднялись на близлежащие высотки, заранее укреплённые и приготовленные к отражению атак! Нашлись там места и для орудий; артиллерийские позиции на холмах были приготовлены по всем правилам, с необходимым запасом пороха и ядер.

Турки опешили — это что же такое творится?! Они оказались в низинах, где многочисленным отрядам бейлербеев негде развернуться, а орудия австрийской армии с высоток начали разносить боевые порядки османской армии в пух и прах. Юрек оскалился — весёлая картина! Это был излюбленный стиль Карла Лотарингского — манёвр. Особенно герцог стал увлекаться маневренной стратегией, когда потерял обоз, висевший на армии тяжёлым грузом. Со снабжением, конечно, стало хуже, зато армия герцога превратилась в зубастого угря — руками не схватишь, а укусит обязательно.

Юрек перевёл взгляд на небольшой лагерь маркитантов с остатками обоза, спрятавшийся за холмом, где находился и его фургон, и ахнул он неприятной неожиданности. Один из отрядов конных акынджи каким-то образом умудрился обойти войско герцога с фланга (скорее всего, по глубокому яру, заросшему кустарниками) и напал на шатию-братию, состоящую из войсковых прихлебателей и мародёров. Удивительно, но нищие, калеки и уклоняющиеся от службы грабители вдруг проявили незаурядную храбрость. У многих было оружие, большей частью уворованное в арсенале, и они оказали акынджи ожесточённое сопротивление. Дрались с турками даже маркитантки.

Кульчицкий полетел вниз как птица. Любой ценой нужно спасти свой фургон! Он оставил его под присмотром Матушки Вилды, хотя там крутился и Драгош, но мародёру не было никакой веры, тем более что под досками, устилавшими низ фургона, Юрек хранил все свои деньги. Если он их потеряет, то о карьере негоцианта в славной Вене можно будет забыть. Маркитант Ежи Францишек Кульчицкий снова станет нищим, разве что свободным.

Но что такое свобода без денег? Он окажется в положении рыбы, которая сидит на кукане: и воды вдоволь, а значит, не задохнуться, но и радости от этого мало, потому как сорваться с кукана нет никакой возможности. А взаймы вряд ли кто даст, даже Младен Анастасиевич (к тому же серба ещё нужно найти). Время военное, когда жизнь человеческая не имеет никакой цены, и мало того, она может оборваться в любой момент. Вот «радость» будет кредитору...

Он подоспел вовремя. Двое конных турок наседали на Матушку Вилду, которая отмахивалась от них огромной сковородкой на длинной ручке. Наверное, ничего более подходящего она найти не успела, и теперь её жизнь висела на волоске.

С разбегу Юрек взлетел на круп коня турка, как орёл, напавший на куропатку. Полоснув османа ножом по горлу и сбросив тело под копыта, он выхватил из ножен карабелу (трофей от арамбаши гайдуков Ненада) и с диким воплем набросился на второго акынджи. Наверное, тот просто опешил, а может, испугался, увидев, как Юрек разобрался с его товарищем. Он попытался отбить удар Юрека, но как-то неуверенно, и на следующем замахе его голова покатилась к ногам Матушки Вилды. Неизвестно, чем закончилось бы сражение у остатков обоза, но тут на помощь маркитантам подоспел отряд драгун, и с акынджи вскоре было покончено.

Пока Юрек приходил в себя от боевого возбуждения, Матушка Вилда поймала второго коня и деловито сказала:

— Одна лошадь твоя, а другая моя. Это справедливо.

— Кто спорит... — отмахнулся Юрек.

— А ты, оказывается, совсем не трус... — Грубый голос маркитантки вдруг стал бархатным. — Здорово дерёшься. Спасибо, выручил. Я думала, что на этот раз пришла моя кончина. Очень тебе признательна. Теперь ты мой лучший друг.

Сказав это, она словно устыдилась временной слабости, нахмурилась и увела коня к своему фургону. Юрек слабо улыбнулся и позвал:

— Драгош! Где ты, сукин сын?

— Здесь я... — Валах вылез из-под фургона и начал отряхиваться.

— Вот и доверь тебе сторожить фургон. Почему не помог Матушке Вилде?

— Да она так размахалась своей сковородкой, что могла и меня нечаянно зашибить. Вот я и спрятался от греха подальше...

— Понятно. Как грабить крестьян, так ты в первых рядах, а как защитить своих товарищей, так тебя днём с огнём не найдёшь.

— Ну да, как только тебе нужно срочно что-нибудь достать, сразу зовёшь Драгоша, а если он решил спасти свою шкуру, так сразу стал нехорошим человеком, — с обидой ответил валах. — Между прочим, моя жизнь мне дорога, а Матушка Вилда всегда меня шпыняет, обзывает по-всякому. С какой стати я стану на её защиту? Кто она мне? Вот ежели бы ты был в опасности, тогда другое дело.

— И на том спасибо. Ладно, забыли. Готовь фургон. Скоро придётся драпать.

— Что, опять?!

— Ага. Похоже, будем отступать до самой Вены.

— Хорошенькое дельце... Думал поживиться чем-нибудь, когда турок разобьём, да видно не судьба.

— Жди. Всё ещё впереди.

— Хотелось бы верить... Между прочим, пошёл слушок, что император Леопольд готов заключить договор о взаимопомощи с Яном Собеским, королём Речи Посполитой... — Драгош понизил голос, словно рассказывал Юреку большую тайну.

— Так ведь Ян Собеский в обиде на императора Леопольда, который отказал польскому королевичу Якубу в руке своей дочери, — удивился Юрек.

— Эти императоры и короли ссорятся и мирятся по пять раз на дню. Между прочим, поляки замирились с турками по той причине, что Франция обещала им подкинуть деньжат для захвата Силезии, которую наш Леопольд отобрал у Польши. А теперь он набивается к Яну Собескому в союзники. Чудны дела твои, Господи...

— Да ты, я вижу, соображаешь в политике, как Матушка Вилда в маркитантских делах, — с иронией заметил Юрек.

— Народ говорит всякое, вот я и слушаю.

— Народ, это господа офицеры? — догадался Юрек.

— Ну...

— Нехорошо подслушивать. Особенно возле шатра герцога. Профос решит, что ты турецкий шпион, и повесит тебя на первом попавшемся дереве.

— Да я так, вполуха...

— И что там ещё попало в твои шаловливые ушки?

— То, что шляхта мечтает о войне с Турцией, где можно приобрести богатства и почести. А тут ещё масла в огонь подлил папа римский, напомнив полякам о позорных условиях перемирия с турками и о том, что Речь Посполитая — краеугольный камень христианства. Да и сами турки ещё те «союзники». Но главное заключается в другом: когда в Австрии запахло палёным, наш император значительно убавил свою спесь. И теперь готов просить помощи хоть у самого нечистого.

— Лишь бы Ян Собеский согласился...

— Куда он денется, — уверенно ответил Драгош. — Герцог Лотарингский в этом не сомневается. Потому сегодня и устроил битву.

— Лучше бы нам побыстрее убраться за Дунай, — мрачно сказал Юрек.

— Нет, не лучше.

— Почему?

— Так ведь между нами и турками тогда будет лежать широкая река. Уж очень хотелось бы пошарить в турецком обозе...

— У тебя одно на уме — где и что украсть.

— Тебе хорошо так говорить, ты при деле, — с лёгкой обидой ответил Драгош. — Вот накоплю денег, куплю такой фургон, как у тебя, и буду тогда денежку сшибать без всякого риска.

Мысль, которая бродила в голове Юрека в неоформленном виде, вдруг приобрела зримые очертания. Да, именно так!

— Купи у меня, — посмеиваясь, Юрек закинул крючок с наживкой.

— Шутишь? — встрепенулся валах.

— Ни в коем разе. Только не сейчас, а позже, когда мы дойдём до Вены. Надоело мне жить как трава перекати-поле. Тут главное в другом: сколько ты сможешь заплатить?

— Нет, ты меня разыгрываешь...

— Могу перекреститься, что говорю чистую правду! Но задаром фургон я не отдам, хотя и отношусь к тебе по-дружески. Прими это к сведению. В общем, соображай, да побыстрей.

Совсем ошалевший от такого предложения, Драгош отошёл в сторонку — наверное, чтобы собраться с мыслями, а Юрек начал споро запрягать своих арденов. Судя по звукам, сражение было в самом разгаре, но ему уже не хотелось карабкаться на холм, чтобы понаблюдать за перипетиями боя. Что-то его тревожило, и он никак не мог понять, что именно. Драгуны, расправившись с отрядом турок, напавшим на обоз, умчались к своим позициям, и маркитанты снова остались беззащитными...

Кто бы мог подумать?! Юрек долго томился возле своего фургона, время от времени осаживая застоявшихся жеребцов, как вдруг среди маркитантов произошло какое-то шевеление, связанное с радостным оживлением. До этого все готовы были сорваться с места в любой момент и убегать, куда глаза глядят. А теперь раздавались крики: «Победа! Победа! Турки разбиты!»

Драгош, который отирался возле фургона, сначала насторожил уши, а затем рванул на поле сражения со скоростью гончего пса. Если и впрямь победили австрийцы, то там найдётся, чем поживиться. Юрек немедленно последовал за ним, оставив фургон на попечение безногого ветерана бесчисленных войн. Он не имел ни родных, ни семьи, домом ему был армейский обоз, а маркитантки заботились о нём как о самом близком человеке. В еде ветеран был неприхотлив, употреблял, что дадут, иногда и сухариком обходился, главное, чтобы под рукой была неизменная трубка, табакерка и огниво. Что касается кружечки сливовицы, то на неё у него денег хватало — за боевые заслуги он получил скромный пенсион от императора, правда, не Леопольда, отличавшегося примерной скупостью, а его отца, императора Фердинанда.

Юрек подоспел на поле сражения, что называется, к разбору шапок. Там уже вовсю рыскали солдаты, мародёры, маркитанты, нищие, мнимые калеки и прочая обозная сволочь. Оружие, доспехи, порох и свинец никто, кроме армейского каптенармуса, не смел изымать под угрозой расстрела на месте без суда и следствия (с герцогом на сей счёт шутки были плохи), как и казну бейлербея, если её бросили. Остальное — лошади, сёдла, шатры, одежда, обувь, мелочь в кошельках аскеров, разные побрякушки (нередко с дорогими каменьями), продукты — поступало в полное распоряжение мародёров.

Денег Кульчицкому не досталось, зато ему попался хурджин с относительно новой сербской и турецкой одеждой. Наверное, хозяин хурджина был точно такой же мародёр, как и Драгош, и брал всё, что попадалось ему в руки. Юрек не стал выбрасывать турецкое платье, хотя кому оно нужно в Вене, куда он намеревался пробраться и кто его купит?

Но потом, уже возле своего фургона, он вдруг поймал себя на мысли, что в случае поражения австрийцев он запросто сойдёт за турка и сможет бежать. Что касается сербской одежды, то это была отличная находка, потому как он сильно поизносился, и почти каждый день нашивал на штаны или рубаху новую заплатку. Это соображение примирило его даже с Драгошем, который подошёл к нему с таинственным видом и показал несколько кошельков из-под полы.

— Фургон продашь? — спросил он тихо.

— Везучий ты. Вишь, сколько награбил... — Юрек криво ухмыльнулся. — Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Сказано — сделано. Жди. Твоё время придёт скоро...

Это время наступило быстрее, чем он думал. Разгромив бейлербея Хусейн-пашу, Карл Лотарингский решил не ввязываться в бои с превосходящими силами османов. Такие действия были равносильны самоубийству. Он хотел подождать, пока к Вене со своим войском подойдёт «Лев Лехистана», как называли Яна Собеского его восторженные поклонники. По крайней мере, герцог очень надеялся на это.

Но на войне всё меняется так быстро, что за изменением ситуации не поспевают никакие планы, даже самые разумные. Татары двинулись вглубь территории Австрии для грабежей, а остальные войска османов начали окружать позиции Карла Лотарингского с правого фланга и с тыла, преодолевая по дороге, казалось бы, непроходимые топкие места. Под угрозой окружения герцог вынужден был отступить от Рабы, послав пехоту в Яварин для усиления гарнизона крепости. Кавалерию он взял с собой для обороны Вены и противодействия опустошениям, производимым передовыми отрядами противника в Нижней Австрии. Имперский главнокомандующий считал, что турки прежде всего займутся осадой Яварина и лишь потом двинутся на Вену, которая, таким образом, будет иметь необходимое время для подготовки к обороне.

Однако и здесь он ошибся. Кара-Мустафа-паша решил идти прямо на Вену, оставив под Яварином сильный корпус для осады крепости. На совете военачальников великий визирь снова столкнулся с оппозицией со стороны седовласого бейлербея Ибрагим-паши, который с горячностью убеждал его не оставлять в тылах турецкой армии хорошо укреплённые неприятельские крепости и сосредоточить основные усилия на их взятии. Татарскую же орду он предлагал послать для опустошения неприятельской земли. Разъярённый словами паши, Кара-Мустафа-паша воскликнул: «Верно говорят люди, что когда человек перешагнёт семь десятков лет, ума у него уже нет и он глупеет!»

Первым делом великий визирь хотел разгромить войска Карла Лотарингского, из-за которого бейлербей Эгера покрыл армию османов несмываемым пятном позора. Потерпеть поражение, когда у тебя сил вдвое больше! Это неслыханно! Поэтому Хусейн-паша должен быть отомщён.

Но Карл Лотарингский поступил совсем не так, как ожидали от него Кара-Мустафа-паша и император Леопольд. Отступавшие части герцога прошли через столицу Австрии, переправились на правый берег Дуная и разбили лагерь напротив города. Оттуда имперский главнокомандующий собирался оказывать помощь Вене продовольствием, амуницией и подкреплениями, а также взаимодействовать с действовавшими в верховьях Вага корпусами генерала Шульца и Любомирского. Остававшаяся под Яварином пехота Карла Лотарингского без потерь добралась до столицы, значительно усилив её гарнизон.

Вместе с пикинёрами и мушкетёрами в Вену попал и Юрек. Но без маркитантского фургона, который ему уже был без надобности. Конечно же фургон купил Драгош. У этого хитрого жука денег нашлось даже больше, чем нужно, хотя цену за своё имущество Юрек запросил немалую, чтобы немного поторговаться. Но Драгош заплатил, почти не торгуясь. Мародёр знал цену арденам, к тому же он наконец приобрёл себе дом — хоть на колёсах, но добротный и с крышей. А ещё Юрек попросил его присмотреть за пегой кобылкой, дав ему денег на её содержание; в городе ей нечего было делать. К тому же Юрек опасался, что, если осада Вены затянется, лошадь могут отвести на скотобойню. А уж этого ему хотелось меньше всего; как ни странно, но он прикипел к кобылке душой.

При известии о приближении к Вене мощной турецкой армии в городе возникла паника. Первым бежал император Леопольд I, который за семь дней до подхода врага вместе со всем двором оставил Вену и уехал в Линц. Его примеру последовали дворяне и зажиточные горожане. Постепенно большой город с многочисленным населением обезлюдел. В нём остались не более шестидесяти тысяч человек, в том числе одиннадцать тысяч солдат гарнизона и пять тысяч ополченцев, в основном простой люд. Перед отъездом из Вены император назначил комендантом столицы отличного солдата, испытанного в боях со шведами, французами и турками военачальника, графа Эрнста Рюдигера фон Штаремберга.

Блистательная Вена притихла, словно затаилась. Небо над ней, летом всегда голубое и прозрачное, покрылось какой-то серой пеленой, солнце потускнело и, казалось, перестало греть, а шустрые стрижи прекратили устраивать свои весёлые игрища и стали непривычно смирными. Даже природа чувствовала, что приближается большая беда.

Юрек и Младен Анастасиевич сидели в таверне «Под чашей» и в промежутках между ублажением своих желудков вели дружеский разговор. Своё название таверна получила от дома, который, как и все здания австрийской столицы, имел отличительный признак в виде барельефа на фасаде, который изображал даже не совсем чашу, а нечто похожее на рог изобилия, потому как из неё изливался винный поток вперемешку с фруктами и различными сладостями — кнедликами, булочками, рожками, шишками и рулетами. Понятно, что поток был вырезан из камня, но он был ярко раскрашен и выглядел чертовски аппетитно, и серб с Юреком зашли в таверну, долго не раздумывая.

Угощал Младен Анастасиевич. Он просто обалдел, когда на пороге его дома появился худой, как щепка, и загорелый (даже не столько загорелый, сколько прокопчённый дымом костров) до черноты странник с хурджином на плече и саблей у пояса и назвал своё имя. Трудно было узнать в нём Юрия Кульчицкого, разбитного малого, который представлял в Белграде интересы отделения «Восточной Торговой Компании». И всё равно, это был он, собственной персоной.

Первая фраза Младена (после приветствий и дружеских объятий) была следующей:

— Извини, но я уже похоронил тебя... Некоторых наших товарищей турки отпустили (это было сначала), а потом спохватились и начали вешать всех подряд. Ты исчез, и я думал, что тебя зарыли тайно, как и многих других.

— Мне цыганка нагадала, что умру я не от сабли и не от мушкетной пули, а на домашнем ложе, — ответил Юрек. — И представляешь (они как-то незаметно перешли на «ты»), она оказалась права. В каких только мне не приходилось бывать передрягах, и всегда я выходил из них даже без серьёзных ранений. Так что я верю в свою путеводную звезду, и мало чего боюсь.

— Ну, это я уже знаю, — со смехом сказал серб. — Русские все такие. Мне не доводилось встречать среди них ни одного труса.

— Бывают... но редко, — серьёзно ответил Юрек. — Так уж получается, что наша жизнь всегда висит на волоске, и гадать, когда и почему она может оборваться — пустое дело. Поэтому мы относимся к жизни философски: пока живёшь — радуйся и пей вино, а пришла пора умирать — вспомни, что все люди смертны, никто не вечен, и нет никакой разницы, уйдёшь ли ты на небеса сейчас или позже. Тем более что большинство русских не обременено тяжким грузом — богатством, расставание с которым для людей знатных и состоятельных невыносимая горесть.

— Э, да ты, оказывается, философ!

— Это я просто голоден. Вторые сутки во рту у меня не было даже макового зёрнышка. Я добирался в Вену вместе с обозом Карла Лотарингского. А в его войсках дела с провиантом обстояли худо. Иногда бывало густо, но чаще — пусто.

— Понял. Тебя нужно накормить. Это не проблема. В городе с продуктами пока неплохо, есть большие армейские магазины, да и хозяева таверн народ запасливый. Так что бросай свой хурджин и потопали. Извини, что не угощаю тебе домашним обедом — у меня в доме шаром покати. Семью я отправил в Линц, а сам записался в ополчение. Так что теперь я холостяк...

Юрек ел и никак не мог наесться. Всё было чертовски вкусно. Одни лишь незнакомые ему названия блюд вызывали аппетит: «бакхендль» оказался жареным по-особому каплуном, обвалянном в муке, «швайнбратен» с кнедпем и квашеной капустой — это буженина, «бойшель» — рагу из потрохов, «гермкнедль» — мягкая булочка с повидлом, яблочный штрудель... А уж вина и вовсе потрясали своим незнакомым вкусом и крепостью. Юрек даже немного захмелел.

— Не спеши налегать на еду и вино, — сказал, посмеиваясь, Младен. — Скоро к нам присоединится интересная компания. Вот тогда мы и выпьем, как водится среди честных христиан.

— О ком речь?

— Сам увидишь, — загадочно ответил серб.

Юрек заметил, как по дороге он поймал мальчишку из простонародья, сунул ему в руку мелкую монетку и что-то сказал на ухо. Тот весело ухмыльнулся и куда-то умчался.

Загадка разрешилась быстро. Спустя какое-то время после загадочного предупреждения Младена Анастасиевича, к столу, за которым сидели он и Юрек, подошли двое мужчин, обвешанных оружием с головы до ног; судя по одежде, это были сербы.

— Приветствуем честную компанию! — весело улыбаясь, сказал один из них.

Юрек поднял глаза от стола и в изумлении воскликнул:

— Ратко, Мавро! Чтоб я так жил! Хей, камараден!

Они начали обниматься и долго хлопали друг друга по плечам, таким образом выражая свою неподдельную радость.

— Нам сказали, что до тебя добрались палачи Гусейн-паши, — сказал Ратко, когда собравшиеся за столом выпили по полному кубку за встречу. — Признаюсь, я не очень поверил этим слухам. Ты не сдался бы, а принял смерть в бою. Оказывается, я был прав.

— Мне повезло... — И Юрек рассказал, что с ним произошло после побега из Белграда, красочно описывая некоторые моменты своих похождений; наверное, тому причиной было вино, развязавшее ему язык.

Гайдуки и Младен Анастасиевич слушали его повествование словно какую-то занимательную легенду — широко открыв глаза и сопровождая восклицаниями особо интересные моменты рассказа. Когда он закончил, Младен спросил:

— Как дальше думаешь?

— А что тут думать, — ответил Юрек. — Я остаюсь в Вене. Буду помогать защитникам города, чем смогу.

— Верное решение, — одобрительно сказал сербский купец. — Негоже уподобляться крысам, которые бегут с корабля, когда в борту образовалась пробоина. Её и зашить недолго. Многие жители Вены, в основном знать и богатые негоцианты, уже покинули город, опасаясь потерять не только имущество, но и жизнь, но ещё больше осталось — настоящие патриоты, простой трудовой люд. Гарнизон Вены небольшой, с мушкетёрами и гренадерами, которых прислал Карл Лотарингский, солдат стало чуть больше одиннадцати тысяч. Но ещё есть народное ополчение. В нём примерно пять тысяч человек. Им командует капитан Амброзий Франк, опытный воин. Мы должны продержаться, пока подоспеет подмога. Король Речи Посполитой Ян Собеский со своими полками должен прийти к нам на помощь.

— Записывайся к нам, в ополчение, — предложил Ратко.

— А меня примут? — с сомнением спросил Юрек.

По правде говоря, он не горел желанием участвовать в чужой войне. Но куда денешься от судьбы? И потом, он не верил, что османы смогут взять такую неприступную крепость, как Вена, о которую сто пятьдесят лет назад обломал зубы даже турецкий султан Сулейман Кануни, великий полководец, армия которого насчитывала сто двадцать тысяч солдат. Потому Юрек и не пошёл дальше с армией Карла Лотарингского. Ему уже до смерти надоела неустроенная походная жизнь.

Защитные сооружения Вены и впрямь впечатляли. Центр города, расположенный на правом берегу Дуная, окружали мощные фортификационные сооружения, состоявшие из двенадцати бастионов[90] и земляного вала, обнесённого каменной стеной. Шесть бастионов имели кавальеры[91]. Вся система этих укреплений была окружена глубоким, но частично сухим рвом. Между бастионами вперёд выступали дополнительные укрепления — равелины[92], преграждавшие доступ к куртинам, прямолинейным участкам вала. Переднюю линию обороны составляла крытая дорога, идущая параллельно рву. Кроме того, доступ в город перекрывали восемь укреплённых ворот.

— Спрашиваешь... — Младен Анастасиевич улыбнулся. — В городе я не последний человек, ко мне прислушиваются. К тому же, работая вместе со мной в Белграде, ты уже доказал свою верность Австрии. Так что считай, что ты уже ополченец.

Юрек сделал вид, что облегчённо вздохнул, хотя радости от признания его заслуг перед Священной Римской империей не почувствовал. Тем не менее все дружно выпили за его новый статус (предполагавший кормление за счёт казны, что вполне устраивало прагматичного Юрека), а он изобразил воодушевление и готовность сражаться за императора Леопольда до последнего вздоха.

В его решении остаться в Вене была одна очень важная причина — деньги. Он уже накопил изрядную сумму, и перспектива тащиться с кошельками, набитыми золотом и серебром невесть куда, его совсем не устраивала. Тем более что по пути можно было нарваться и на разбойников, и на мародёров (что одно и то же), и даже на солдат, которые с удовольствием покопаются в хурджине и с пребольшим удовольствием приберут все его сбережения к рукам. Это в лучшем случае. А в худшем просто снесут башку. Дороги и в мирное время были небезопасными, а теперь для одинокого путника они и вовсе стали преддверием ада.

Нет, он обязательно должен остаться в Вене! Город поразил его своей ухоженностью и красотой, и Юрек решил связать с ним свою дальнейшую жизнь. Он обязательно останется в живых и станет венским негоциантом. Это решение созрело в нём уже давно, и теперь осталось лишь дождаться своего звёздного час. А Юрек почему-то был уверен, что он обязательно наступит...

Отряды татар появились под австрийской столицей десятого июля. А спустя четыре дня под Веной встали главные силы Кара-Мустафы-паши. В соответствии с обычаем великий визирь предложил императору Леопольду принять ислам или заплатить дань, угрожая полным уничтожением всей страны в случае отказа с его стороны. Также Кара-Мустафа-паша отправил письмо в Вену, которое отвёз придворный чиновник Ахмед-ага. Перед рвом турка задержали защитники города; один из офицеров взял у него письмо и велел ему ожидать у ворот. В письме к жителям осаждённой Вены великий визирь писал:

«Мы пришли к Вене с такими победоносными войсками нашего великого султана, что земля не сможет их вместить, с намерением взять этот город и высоко поднять слово Аллаха. Если вы станете мусульманами, то уцелеете. Если не став ими, сдадите крепость без боя, мы выполним волю Аллаха: ни маленьким людям, ни вельможам, ни богатым, ни бедным не будет причинено ни малейшего зла, всё будете жить в безопасности и мире. Если же будете сопротивляться, тогда по милости Всевышнего Вена будет могущественной силой падишаха завоёвана и взята, и тогда никому не будет пощады и никто не спасётся. Вы будете вырезаны, ваши дома и запасы еды будут разграблены, а ваши дети пойдут в полон...»

Дочитав послание великого визиря, комендант города граф фон Штаремберг швырнул его на пол и сказал:

— Где посланник паши?

— За передней линией, ваше сиятельство, — почтительно ответил офицер.

— Гоните прочь этого нехристя! Письменного ответа не будет. Но прежде скажите ему, чтобы он в точности передал Кара-Мустафе-паше мои следующие слова: «Возьми, если сможешь».

— Будет исполнено!

Офицер убежал, а граф с тяжким сердцем опустился в небольшое креслице возле письменного стола и опёрся подбородком о ладонь.

Старый солдат знал, что прольются реки крови (а какие будут разрушения!) и что исход битвы за Вену известен только самому Господу. Но сдать столицу мусульманам у него даже в мыслях не было. Лучше умереть непокорённым, нежели потом до конца жизни влачить ярмо жалкого труса. Локоны длинного чёрного парика почти скрывали его лицо, и в профиль фон Штаремберг напоминал нахохлившегося грача благодаря своему длинному носу-клюву, под которым темнели небольшие щегольские усики...

Юрек, вооружённый до зубов, стоял на верхней площадке равелина и выбирал цель. В руках он держал длинноствольное ружьё с кремнёвым замком, которое значительно отличалось от фитильных мушкетов. Всё военное оснащение, стоившее немалых денег, ему презентовал Младен Анастасиевич; Юрек прикинулся нищим (и впрямь, откуда у человека, который бежал из Белграда в одной одежде, могут быть средства?). А что касается ружья, то в этом вопросе состоятельный серб уважил просьбу немало повоевавшего Юрека. Ружья были несравнимо легче мушкетов, удобнее в обращении, но дальность выстрела у них была меньше, убойность слабее, а кремнёвый замок иногда капризничал и давал осечки.

Тяжёлая пуля мушкета могла поражать цель на расстоянии до шестисот шагов и наносила чрезвычайно тяжёлые ранения. Но стрельбу нужно было вести только с сошки, а чтобы зарядить мушкет требовалось выполнить до сотни приёмов. Фитильный замок действовал без отказа лишь в сухую погоду, но стрелку всё равно приходилось иметь два зажжённых фитиля (один в руке, другой в курке), поэтому преждевременные выстрелы и несчастные случаи бывали довольно часто. Многие пехотинцы стремились обзаводиться более лёгкими ружьями меньшего калибра с кремниевым замком. Но из-за небольшой дальности стрельбы ружья признавались не боевыми, а охотничьими, и не допускались в войска. А военные инспектора получали указание уничтожать найденные ружья и заставляли капитанов приобретать вместо них мушкеты.

Но ружьё Юрека было особенным. Он долго искал такое по лавкам, продававшим всякую всячину. (Мелкие лавочники, из опыта Юрека, были под стать армейским мародёрам; они подбирали всё, что плохо лежит, и торговали всем на свете.) Искал, пока не наткнулся на бывшего императорского егеря, старика, который продавал оружие, чтобы запастись едой, так как хорошо знал, что такое осада. Ружьё ему изготовили мастера из Вероны по специальному заказу, и било оно, как утверждал егерь, едва не дальше мушкета. Юрек вскоре проверил это утверждение и убедился, что старик не соврал, и серебро Младена Анастасиевича потрачено не зря. Но главное — из-за удлинённого ствола ружьё обладало потрясающей точностью.

Турецкая армия встала лагерем на равнине перед городом между впадающей в Дунай рекой Веной, самим городом и горным массивом Восточных Альп, который назывался Венским Лесом. Кара-Мустафа разбил свои силы на три группы. Сам он вместе с командиром янычарского корпуса Бекри-Мустафа-пашой и бейлербеем Румелии Кючюк-Хасан-пашой с войсками его эйялета, а также двумястами ортами янычар занял место в центре. Почти с самого начала осады для поднятия морального духа войск великий визирь велел музыкантам играть в окопах. Громогласные варварские звуки армейских бубнов, труб, литавр и тарелок, в которые вплетались выстрелы из пушек и мушкетов, буквально сводили с ума жителей Вены, которые привыкли совсем к другой музыке.

Под прикрытием садов и виноградников турки приблизились к укреплениям крепости. Главными силами они атаковали равелин и два бастиона, закрывавшие доступ к юго-западной части города. Хотя эти фортификации относились к самым мощным укреплениям Вены, подход к ним был более лёгким, чем к другим, поэтому турки решили нанести удар именно здесь. Установленные напротив бастионов тяжёлые турецкие батареи открыли огонь по городу, что вызвало многочисленные пожары. Вплотную приблизившись ко рву, окружавшему Вену, османы сумели вырыть ходы под землёй, чтобы проникать под укрепления и подрывать их.

Защитники Вены старались помешать им, однако были оттеснены за валы. Отсутствие воды во рвах с южной и западной сторон города облегчило туркам ведение осадных работ. А многочисленные предместья с их садами и виноградниками позволяли скрытно подойти на близкое расстояние к крепости. То, что сами австрийцы сожгли часть предместий, практически не затруднило туркам подход к укреплениям.

Осаждённые строили контрмины, взрывали вырытые турками подземные ходы, но из-за нехватки пороха и необученности солдат такого рода войне их попытки не имели успеха. Не давали результатов и ночные вылазки, так как янычары бдительно стерегли свои позиции, своевременно обнаруживали и оттесняли противника.

У защитников города было мало орудий, не хватало пороха и ядер. Недостаточными оказались и запасы продовольствия, поэтому в городе вскоре начался голод. Однако дух его защитников оставался высоким, потому что все надеялись на скорую помощь. Поначалу войска герцога Карла Лотарингского доставляли в город всё необходимое с Дуная, где на острове, расположенном напротив города, находились обозы. Оттуда провиант подвозили по мостам, переброшенным через реку. Но турки большими силами атаковали мосты и захватили их. Защитники города оказались окружёнными со всех сторон, так как остров и расположенный на нём пригород Леопольдштадт попали в руки врага.

Продолжительные позиционные бои приобретали всё более ожесточённый характер, и обе стороны несли в них большие потери. Стояла сильная жара, и только редкий дождь приносил воинам облегчение и желанную прохладу. Чтобы отвлечь внимание защитников крепости от атакуемого главными силами участка, турецкие отряды переправились через Дунай и ударили по северным укреплениям города, значительно более слабым, чем южные. Контратака австрийцев не удалась, и турки закрепились на новых позициях перед бастионами крепости. В конце июля нападавшие овладели частью дороги перед фортификационным рвом и несколькими выдвинутыми перед главным укреплением шанцами в юго-западной части города, а также приблизились ко рву по всей его длине, получив более удобное поле обстрела.

Удобней стало и Юреку. Теперь турки находились в пределах досягаемости его ружья, чем он незамедлительно и воспользовался. Кульчицкий старался отстреливать янычар, самых лучших воинов в армии великого визиря. И не простых янычар, а офицеров. Их отличительной особенностью был челенк на чалме — серебряное украшение в виде султана, осыпанного драгоценными камнями. Челенки выдавались отличившимся в боях. А чтобы стать янычарским агой, требовалось совершить хотя бы один подвиг. Поэтому офицеров янычарского корпуса можно было заметить издалека; трусливый ага — совершенно немыслимое словосочетание.

Есть! В турецкой траншее замелькал белый тюрбан с челенком, но янычарский ага был хитёр и передвигался так быстро, что Юрек не успевал прицелиться. Но вот он на миг остановился, видимо, отвечая на вопрос какого-то олуха, и этого оказалось достаточно для прицельного выстрела. Юрек нажал на курок, пружина сработала, как должно, и кремень, прикреплённый к курку, высек из огнива сноп искр, которые зажгли порох на полке. Через затравочное отверстие в стволе пламя достигло основного порохового заряда, и грянул выстрел. Собственно говоря, грянул он только для Юрека и его нового товарища, серба-ополченца Йована Михайловича. Звук выстрела из ружья был гораздо слабее мушкетного. А на фоне артиллерийской канонады он вообще был сравним для защитников равелина с комариным писком.

Но только не для турок. Для них выстрел оказался трагедией, громом с ясного неба. Ружьё в который раз не подвело Юрека, и голова янычарского аги лопнула как перезрелый арбуз.

— Какой отличный выстрел! — восхищался Йован. — Лучшего стрелка, чем ты, Юрек, мне видеть не доводилось!

— Это всё ружьё, — скромно отвечал Кульчицкий. — Бьёт очень точно.

— Но ты ведь всегда целишь в голову! И попадаешь. Как такое возможно?

— Иногда и промахиваюсь, — признался Юрек. — А что целю в голову, так это чтобы наверняка. Ружейная пуля небольшая, не то, что мушкетная, которая делает в теле человека такую дырищу, что на выходе в неё может пролезть кулак. Нужно убить врага, а не ранить. Раненый оклемается быстро и снова встанет в строй. А зачем нам это надо?

— Незачем, — согласился Йован. — Табачком своим угостишь?

— Это можно, — ответил Юрек. — Да, боюсь, покурить нам не придётся. Похоже, я убил какого-то знатного турецкого военачальника. Вишь, как забегали. «Алла!» кричат. Значит, скоро полезут на равелин, чтобы отомстить за его смерть... Турки горячий народ, — добавил он с нервным смешком и начал заряжать ружьё.

— И то верно, — согласился Йован, всматриваясь в турецкие позиции.

Йован Михайлович появился в жизни Юрека совершенно случайно. Младен Анастасиевич был в Вене важной шишкой и занимался какими-то общественными делами, не связанными напрямую с войной, Ратко и Мавро разведывали расположение турецких войск, и Юрек видел их всего два или три раза после памятной встречи в таверне «Под чашей», поэтому он остался без друзей и даже без товарища, с кем можно поговорить по душам, так как попал в отряд ополченцев, где сплошь были австрийцы, жители Вены. А они, при всём их добродушии, относились к иноземцам несколько отчуждено. И лишь Йован, который был не только сербом, но ещё и бывшим невольником, которого выкупили богатые родственники и пристроили в Вене к делу, оказался для Кульчицкого настоящей отдушиной в его воинском бытии, пропахшем пороховым дымом и гарью от сгоревших домов.

Новый товарищ Юрека хорошо знал турецкий язык, так как до выкупа он четыре года провёл в Турции в качестве раба, а затем находился в услужении австрийского посла в Константинополе; да и с виду смуглый Йован был вылитый турок. Михалович много рассказывал о своей подневольной жизни, а Юрек слушал его и мысленно благодарил судьбу за то, что она так милостиво отнеслась к нему даже тогда, когда он попал в ясыр. Йовану Михайловичу пришлось потрудиться и в каменоломне, и на полевых работах, но худшее воспоминание серба было связано с временем, когда за какую-то провинность его отправили на турецкую галеру-каторгу. Йован даже снял рубаху, чтобы продемонстрировать тёмные полосы от плети надсмотрщика над гребцами. На его спине нельзя было найти ни единого светлого места, сплошные рубцы.

Конечно же разъярённые турки пошли на приступ равелина даже без артподготовки. Юрек стрелял, пока была возможность перезарядить ружьё, а затем взялся за саблю, потому что вконец остервеневшие османы лезли на стены, невзирая на большие потери. Его карабела порхала как ласточка, упоение боем достигло запредельных вершин; то же чувствовал и Йован, который при виде турок впадал в неистовство и крушил их налево и направо. Рядом дрались и остальные ополченцы — кто как мог, ведь все они были людьми мирными и с оружием упражнялись нечасто. И лишь двое из них могли считаться настоящими воинами. Они сражались так слажено и мощно, что любо-дорого смотреть.

Один из них носил чёрную одежду и такого же цвета воронёную кирасу, а у второго, ровесника Юрека, из-под короткого синего кафтана выглядывал доспех. Кафтан был явно не европейского покроя, а уж доспех и вовсе выглядел экзотически — несколько рядов небольших металлических пластин, которые перекрывали друг дружку, были соединены узкими вертикальными полосками кольчужного полотна. Это защитное облачение надёжно защищало его обладателя от ударов сабель и стрел, было эластичным и не стесняло бойца в движениях. Юноша был строен, высок, широкоплеч и светловолос.

Это были Алексашка и Федерико. Когда они собрались уезжать из Вены, турецкие войска перекрыли все дороги. Голландский купец Корнелиус ван дер Гатен, примкнув к знакомым венским негоциантам, с которыми вёл дела, сбежал в Линц вслед за императором Леопольдом и его двором. Своих попутчиков до Вены ван дер Гатен не счёл разумным приглашать в эту компанию, ведь она была только для избранных, пользующихся определённой известностью. Алексашка его не винил — своя рубаха ближе к телу. Кто он голландцу? Но на будущее этот урок Ильин-младший хорошо запомнил.

Конечно, можно было сделать попытку убраться из столицы Австрии самостоятельно, однако пойти на эту авантюру даже видавший виды Федерико не рискнул. Уж он-то хорошо знал, какие страсти начинают бушевать на дорогах во время войны. Тут можно потерять не только своё добро, но и собственную голову. Пиратский капитан Чёрный Кастилец просто обязан был сохранить свои сбережения; а иначе, зачем он столько лет рисковал жизнью в бурных водах Атлантики и на Мейне? Что касается Алексашки, то и ему не хотелось терять немалый капитал, вырученный от продажи икры и сёмги, который он хотел вложить в торговлю с Европой. Поэтому оба поступили в ополчение и сражались не столько за Вену, сколько за собственное благополучие.

— Ядрёна корень! — вскричал светловолосый, отбивая натиск особо настырного янычара. — Ах ты ж, мать твою!.. — уклонился он от коварного выпада, и в следующий момент его тяжёлая сабля раскроила голову турка, который исчез с поля зрения Юрека, свалившись с лестницы вниз.

Он говорил и ругался по-русски! Кто эти двое? Неужели казаки? Но как они оказались в Вене? Эти мысли роились в голове Юрека, пока защитники равелина не отбросили турок на исходные позиции. Вытирая пот со лба ширинкой[93], он подошёл к светловолосому и спросил дрогнувшим голосом:

— Ты русский?

У Алексашки глаза полезли от удивления на лоб.

— Федерико! — окликнул он своего товарища. — Ты глянь! У меня объявился земеля! Русский я, конечно, русский! Помор из Архангельска. Зовут Александром. А ты кто?

— Имя моё Юрий, я из Самбора.

Юрек не стал называть родные Кульчицы Шляхотские, потому как даже по сравнению с небольшим Самбором они были совершенно мизерным селением, о котором знали лишь соседи.

— Где это? Извини, Русь большая, и такого места я что-то не припоминаю...

Юрек объяснил.

— Э, вспомнил! — хлопнул себя ладонью по лбу Алексашка. — Вот голова садовая! Дьяк с большим усердием вбивал мне розгами в заднее место науку, да видать плохо старался. В замке королевского старосты Самбора, воеводы Ежи Мнишека, жил Гришка Отрепьев, выдававший себя за Дмитрия, сына царя Ивана Грозного. Воевода, чья дочь стала женой Гришки, помог ему занять московский престол. Но недолго музыка играла... Так вы, значит, под властью Польши?

— Ну да...

— Ничего, это ненадолго. Царь-батюшка скоро соберёт все русские земли вместе, — «утешил» Юрека молодой помор.

Бой закончился вялой перестрелкой, пришла смена, другое подразделение ополченцев, и четверо новых приятелей отправились в близлежащую таверну отметить знакомство, а заодно и перекусить. Еда, которую выдавало казённое ведомство, была относительно съедобной и лишь поддерживала силы, но у Юрека и Алексашки были деньги, так что они могли позволить себе небольшой праздник. Однако праздничный пир как-то не заладился.

— Ты что принёс?! — с возмущение спросил Юрек у служки, который подал им жаркое. — Здесь одни кости!

— Извините, майн херр, но это самое лучшее, что у нас есть... — Юный служка виновато потупился.

— Понятно... — Юрек тяжело вздохнул. — Надеюсь, эти кости не из близлежащего склепа?

— Что вы такое говорите, майн херр?! Это свиные рёбра... отличная еда. — И после небольшой паузы парнишка мрачно добавил: — Скоро и костей не будет...

— Верю. Что ж, придётся немного попоститься. Ладно, коль в вашем заведении нет хорошей еды, так, может, найдётся три-четыре бутылки доброго вина?

— О, это пожалуйста! — просиял служка. — Вам покрепче?

— Спрашиваешь... Конечно!

Спустя короткое время все дружно набросились на жаркое, не забывая прикладываться к кубкам. Вино в таверне и впрямь было отличным, и вскоре завязалась дружеская беседа. Но долго насладиться общением четверым теперь уже приятелям не удалось. В таверну забежал Драгош и, увидев Юрека, облегчённо вздохнул.

— Фух! — сказал он, вытирая пот со лба шапкой. — Ну наконец-то я нашёл тебя. Полгорода оббегал...

— Бедолага, — с иронией сказал Юрек. — Садись и промочи горло, а то каркаешь, как ворона. Потом доложишь, зачем я тебе понадобился. Можешь говорить без опаски; это мои друзья.

Долго упрашивать Драгоша не пришлось. Быстро опрокинув кубок в свою ненасытную утробу, он начал торопливо рассказывать, глотая слова, будто боялся, что его остановят и пошлют куда подальше:

— Есть хороший гешефт! Конечно, он небезопасный, но если дело выгорит, то все мы будем в наваре.

— Какой гешефт? Идёт война.

— На войне-то как раз и делаются большие деньги. Турки предлагают купить у них провиант.

— Турки?! — одновременно воскликнули собравшиеся за столом.

— Да ты, братец, в своём ли уме? — спросил Юрек, глядя на мародёра, как на сбрендившего.

— Очень даже в своём, — ответил Драгош. — Я договорился. Весь вопрос состоит только в деньгах. У меня такой суммы нет. Нужно просить у коменданта.

— И что турки предлагают?

— Сотню свиней и четыре подводы муки. Свиньи мусульманам, сам понимаешь, ни к чему, они ведь не едят свинину, а муку я выторговал в нагрузку — чтобы сделка состоялась.

— Интересно, с кем ты договаривался? — глядя на мародёра с подозрением, спросил Юрек.

— На той стороне, знаешь ли, немало моих соотечественников-валахов... — хитро ухмыляясь, ответил Драгош. — Мой народ беден, турки держат их в чёрном теле, вот они и решили немного подзаработать.

— Понятно... И сколько твои вороватые соплеменники просят за свиней и муку?

— Как по нынешним временам, совсем немного — пять тысяч флоринов.

— Ничего себе! — ужаснулся Юрек. — Это почти в два раза дороже!

— Хех... — хихикнул Драгош. — Да, дороже, кто спорит. Но ведь в этом деле должна быть и наша выгода. Мне нужна ваша поддержка (на всякий случай), вас четверо, и все должны получить свою долю. А в казне денег, как у дурака вшей в рубашке. Но золотом и серебром солдат не накормишь. Мы же выступим перед комендантом как благодетели, и кому какое дело, сколько денежек пойдёт на турецкую сторону и сколько задержится в наших кошельках.

— Где ты отыскал такого шустрилу? — смеясь, спросил Алексашка.

— А его и искать не надо было. Сам к обозу прибился...

После короткого совета единогласно приняли решение ввязаться в авантюру, предложенную Драгошем. Наверное, причиной тому послужило хмельное вино, которое ударило в голову и напрочь отбило у всех инстинкт самосохранения.

Положение осаждённой Вены ухудшалось с каждым днём. Турецкие мины проделывали огромные проломы в фортификациях, а атаки янычар, отражаемые с большим трудом, стоили многих жертв. Несмотря на то, что проломы постоянно засыпали землёй со щебнем и заделывали мешками с песком, неприятель довольно успешно продвигался вперёд. А после того, как турки заняли ров на главном направлении удара, они стали атаковать уже укрепления самого города. В конце августа османы захватили упорно обороняемый равелин напротив императорского дворца (тот, где так успешно сражались Юрек, Алексашка, Федерико и Михайлович), таким образом получив доступ к длинному участку фортификационных валов, слабо защищённых артиллерией двух бастионов.

Ободрённые успехом турки начали с удвоенной энергией штурмовать бастионы и соединяющую их куртину вала. Всё новые взрывы мощных снарядов проделывали проломы в укреплениях, к которым яростно бросались янычары. Численность гарнизона упала до одной трети, несмотря на то, что под ружьё призвали даже чиновников и людей, выполнявших вспомогательные работы в целях обороны. По распоряжению коменданта Вены графа Эрнста Рюдигера фон Штаремберга за валами города начали сооружать укрепления из корзин с землёй, мешков и щебня, баррикадировать улицы, строить укрепления для домов и готовить город к уличным боям. Начали даже разбирать крыши, чтобы добыть дерево для изготовления заграждений.

Особенно донимал защитников Вены голод. Всеобщее истощение вскоре стало таким сильным, что фон Штаремберг приказал казнить любого, кто заснёт или потеряет сознание на боевом посту. Но и такие суровые меры уже не помогали, ведь очень трудно любить родину на пустой желудок.

Однако не только у австрийцев, но и у неприятеля возникли серьёзные трудности с продовольствием. Юрек с помощью Драгоша наладил надёжный канал снабжения провиантом защитников столицы Австрии (в особенности столь ценным мясом и салом, добавлявшим энергии и сил). Они неплохо заработали на торговле с валахами, которые служили в армии Кара-Мустафы-паши (благодарные солдаты даже дали Юреку прозвище Король Маркитантов), но всё имеет свой конец, и последняя вылазка за валы, в турецкий лагерь, едва не закончилась печально. Валахи, которым уже нечего было продавать, решили сдать янычарам за определённую мзду четверых приятелей и Драгоша, хоть тот и был им почти роднёй. Хорошо, что Чёрный Кастилец, наиболее опытный воин из всей четвёрки, отличавшийся повышенной подозрительностью, вовремя заметил засаду.

Долго не раздумывая, он убил ударом ножа проводника-валаха, а затем вчетвером они перерезали десяток янычар, которые поджидали их в развалинах предместья, которое сожгли сами жители Вены. Разозлённые неудачей и подлым предательством, повинуясь командам Федерико, они зашли с тыла и напали настолько внезапно, что боя, как такового, практически не было. Возможно, янычары утратили бдительность, потому что уже делили шкуру неубитого медведя, представляя, какие их ждут почести и какую получат награду за поимку «языков». Даже один «язык» представлял для Кара-Мустафы-паши большую ценность, потому что защитники города, наслушавшись о жестокостях османов, предпочитали живыми в плен не сдаваться. Что тогда говорить о четырёх «языках»...

Спустя месяц после начала осады Вены турки начали пожинать плоды своей глупости и недальновидности, уничтожив и предав огню все населённые пункты в окрестностях города. Сгорело множество амбаров с зерном, а также домашние запасы жителей сел и предместья столицы Австрии.

Несмотря на то, что Кара-Мустафа-паша приказал всем венграм, признающим верховенство султана, привозить в лагерь провиант и продавать его солдатам по умеренным ценам, это распоряжение мало чем помогало. В шатрах не было даже маленького зёрнышка ячменя, поэтому лошади хирели и погибали. Лагерь турецких войск пропитался трупным запахом, смрад заполнил его до краёв, в нём царила атмосфера гниения. К тому же пошли проливные дожди, поэтому распутица, высокая влажность и нехватка провианта привели к смерти несколько тысяч человек. Всё больше становилось и раненых.

Тем временем армия Яна Собеского выступила в поход к осаждённой Вене. До польского королевского двора долетела весть о бегстве Леопольда I и его жены Марии Элеоноры сначала в Линц, а затем ещё дальше — в Пассау, так как императорский кортеж преследовал конный татарский разъезд, проникший глубоко в тылы австрийских войск. Насмерть перепуганный Леопольд послал к Собескому графа Вальдштейна с мольбой о помощи. Вручая Яну Собескому письмо от императора, австрийский посол на коленях просил непобедимого покорителя турок как можно быстрее прийти на помощь столице Австрии.

Почти одновременно с поляками к Вене подтягивались подкрепления из Баварии, Саксонии и Швабии. Общая численность союзной армии составила около восьмидесяти пяти тысяч человек. Объединёнными силами должен был командовать король Речи Посполитой Ян III Собеский. С собой он привёл тридцать семь тысяч солдат, среди которых были не только поляки, но и около тысячи запорожских казаков. Под командованием Карла V Лотарингского находилось свыше восемнадцати тысяч австрийцев, принц Георг-Фридрих Вальдекский выставил двадцать тысяч баварских, франконских и швабских солдат, а курфюрст Саксонии Йоганн-Георг III командовал девятью тысячами саксонцев. А ещё по дороге к австрийской границе находилось литовское войско численностью в десять тысяч.

Переправа войск союзников через Дунай произошла на расстоянии всего в пятнадцать миль от главных турецких сил, штурмовавших австрийскую столицу. Однако союзники не встретили никаких неприятных неожиданностей со стороны турок. Мало того, не было ни малейшей попытки помешать переправе! Неужели турки ничего не знали о приближавшейся к Вене помощи?

В действительности дело обстояло несколько иначе. Кара-Мустафа-паша не доверял своей разведке и свято верил в польско-турецкий мирный договор. Великим визирем овладело столь высокое мнение о собственной персоне и такая беспечность, что он даже ввёл обычай: как только «язык» заговорит о войске Яна Собеского, которое идёт на помощь осаждённой Вене, ему немедленно отрезали голову, чтобы в войсках не начали распространяться панические слухи.

Лишь в начале сентября, когда один из пленников дал показания, что на помощь столице движутся тридцать пять тысяч поляков с королём во главе, а также большое количество немцев и австрийцев, Кара-Мустафа-паша наконец поверил этой информации и начал приготовления для отражения идущих на помощь австрийцам войск. Великий визирь осаждал Вену как-то странно, можно сказать — лениво. Он считал, что город и так будет в его руках из-за отсутствия в нём продовольствия и боеприпасов. Кара-Мустафа-паша не хотел идти на генеральный штурм, так как взятие Вены таким способом сулило добычу не ему и государственной казне, а солдатам, которые ограбят город дочиста.

Третьего сентября в замке Штеттельсдорф под Тульном состоялся большой военный совет. В нём участвовали Ян Собеский, гетманы Яблоновский и Сенявский, генерал Контский, Карл Лотарингский, маркграфы Герман Баденский, саксонский курфюрст Людвиг Баденский, баварский курфюрст Максимилиан Эмануэль, командующие швабскими отрядами, другие имперские и немецкие командиры. Маркграф Баденский вручил королю Речи Посполитой маршальский жезл имперских войск, что символизировало признание его верховным главнокомандующим союзническими войсками...

Но это будет несколько позже. А пока вернёмся на полмесяца назад. Командующий обороной Вены граф Эрнст фон Штаремберг нуждался в постоянной связи с князем Карлом Лотарингским. Это была сверхсложная задача. Турки настолько плотно обложили город, что сквозь их посты и заслоны не могла проскочить даже мышь. В конце второй недели августа в расположении ополчения появился Младен Анастасиевич. Он был мрачнее тёмной ночи. Сербский купец позвал четверых боевых товарищей (Юрека, Алексашку, Йована Михайловича и Федерико), которые теперь держались вместе, и они зашли в один из хойригеров.

Подождав, пока Йован наполнит стаканы, Младен встал и сказал:

— Помянем наших героев Ратко и Мавро...

— Как?! — от неожиданности вскрикнул Юрек; он встречался с гайдуками всего три дня назад. — Не может быть!

— Турки прислали нам их головы в мешке, — скорбно потупившись, ответил Младен Анастасиевич. — Они были курьерами между осаждённой Веной и герцогом Лотарингским. Два раза им удалось обойти турецкие посты и возвратиться, а на третий... Выпьем. Земля им пухом, упокой, Господи, их души...

Все молча выпили, а Юрека даже слеза пробила. Особенно он горевал за Ратко. Бывают такие моменты в жизни каждого человека, когда, встретив незнакомца, мгновенно проникаешься к нему дружескими, даже братскими чувствами. Так случилось и у них с гайдуком Ратко. Они понимали друг друга с полуслова.

— И теперь комендант ищет храбреца, который мог бы передать Карлу Лотарингскому чрезвычайно важное сообщения, — продолжил Младен, при этом выразительно посмотрев на Юрека. — Нужен человек, который хорошо знает турецкий язык и обычаи османов...

Юрек помалкивал. Он понял прозрачный намёк Младена, но сделал вид, что потрясён большим горем. Собственно говоря, так оно и было. Тем не менее мыслил Юрек вполне здраво и ему совсем не хотелось рисковать своей шкурой, чтобы сделать одолжение фон Штарембергу, который готов был сражаться до последнего венца, но не сдать город туркам. Умереть с честью — это, конечно, хорошо, почётно, но лучше быть подальше от опасных авантюр. Он и так сильно рисковал, доставляя в город провиант, который валахи воровали на турецких складах (правда, и ему досталось немало золотых за этот ударный труд). Пусть теперь кто-нибудь другой покажет свою удаль.

Но от Младена Анастасиевича не так легко было отбиться. Этот змей-искуситель повёл свою речь дальше:

— Фон Штаремберг обещал осыпать этого храбреца своими милостями, и не только разными почестями, но и кое-чем посущественней. Это будут большие деньги. Ему нужно узнать, как скоро придёт помощь. Между прочим, комендант всегда держит своё слово.

Услышав про деньги, Йован Михайлович встрепенулся и сказал:

— А, была не была! Я пойду!

— Похвально, — молвил Младен, однако почему-то без особого воодушевления. — Ну, а ты что молчишь? — Он снова уставился на Юрека — уже требовательно.

— Да понял я, понял... — встретив его взгляд, сказал Кульчицкий и тяжело вздохнул. — Без нашего Грица вода не освятится...

— Это ты о чём? — настороженно спросил Младен Анастасиевич.

— Всё о том же, — ответил Юрек. — Как только где-нибудь образуется дырка, так сразу туда ты посылаешь Ежи Кульчицкого, чтобы её заткнуть.

— Кроме тебя, это сделать никто не сможет. — Младен повернулся к Михайловичу: — Уж извини, Йован, но Ежи может просочиться сквозь любую щель. А чтобы не было никаких обид, вы пойдёте вдвоём — для подстраховки. — И добавил — уже жёстко: — Это приказ.

— Когда идти? — обречённо спросил Юрек.

— Как только стемнеет.

— Тогда ещё по стаканчику сливовицы — и на боковую. Нужно хорошо отоспаться. Чутьё мне подсказывает, что ночью это сделать не удастся...

Юрек надел одежду турецкого купца, тем более что долго искать её не пришлось — она находилась в хурджине приснопамятного арамбаши гайдуков, которого он самолично отправил на тот свет. А Йовану пришлось превратиться в его слугу, потому что нашлось лишь какое-то турецкое тряпьё.

Ночь выдалась не только тёмная (что было на руку лазутчикам фон Штаремберга), но ещё и грозовая. С неба лило, как из ведра, громовые раскаты звучали так, словно сотни орудий стреляли одновременно, а молнии били, казалось, совсем рядом. Они вставали огненными столбами, и дикий суеверный ужас охватывал Юрека при виде этой божественной всесокрушающей мощи разбушевавшейся стихии.

Юрек и Йован без особых проблем прошли первую линию укреплений неприятеля, но, пробираясь в полной темноте между холмами, вдруг заметили, что находятся среди турецких шатров. Тьма стояла такая, что на шаг ничего не было видно, и они не знали, куда идти дальше. Пришлось кое-как устроиться на сырой земле под шатром, который помог им защититься от ветра, но только не от дождя. Хорошо, Юрек догадался взять коврики для намаза из тонкой, но плотной шерсти, которыми они и укрылись. Их захватили ополченцы в качестве трофеев, так как коврики были красивыми и яркими. Кульчицкий принял решение дожидаться рассвета, чтобы определиться с направлением.

Конечно же поспать не удалось, потому что коврик не спасал от холода. Когда рассвело, Юрек и Йован увидели, что находятся среди неисчислимого множества шатров. «Как найти дорогу в этом лабиринте?!» — думал потрясённый Юрек. Похоже, они попали в самый центр турецкого военного лагеря. Но на долгие раздумья не было времени, и спасительная мысль, как иногда бывает в моменты высочайшего душевного напряжения, пришла неожиданно, как озарение свыше.

— Ты турецкие песни знаешь? — спросил Юрек, обращаясь к Йовану, который трясся от холода, как юродивый.

— A-а... Ага...

— Тогда пой! И не фальшивь.

Промокшие насквозь, трясущиеся от переохлаждения, они смело пошли вперёд, во всю глотку распевая турецкие песни. Определиться с направлением не составило труда — позади них возвышались всё ещё грозные, хотя и изрядно порушенные турецкой артиллерией, стены столицы Австрии. Турецкие аскеры провожали Юрека и Йована весёлыми и удивлёнными возгласами (это какими же идиотами нужно быть, чтобы с утра пораньше орать песни, когда лагерь утопает в грязи, а желудок прилип к спине?), но не приставали с расспросами. В конце концов их всё-таки задержал у своего шатра офицер-янычар, который строго спросил:

— Кто такие?! Почему орёте как оглашённые?

— Ах, эфенди[94], у нас горе, — сказал Юрек.

— Горе? — удивился ага. — И вы поёте?

— Что нам остаётся делать? Песнями мы поддерживаем в себе бодрый дух и надежду, что всё образуется. Сам я купец из Белграда, а мой товарищ родом из Большого Варадина; он караван-баши. Мы везли провиант армии великого визиря, но по дороге нас ограбили гайдуки — да падёт на их головы праведный гнев Аллаха! — и теперь нам нужна хоть какая-то работа, чтобы выжить. Мы уже два дня голодаем, эфенди...

— Я не эфенди, я баш-чауш ага[95], — резко сказал осман.

— Ах, простите нас, пресветлый господин! — Юрек униженно склонился перед офицером; баш-чауш ага был важной персоной в войске османов. — Мы совсем потеряли голову от холода и голода. Нам пришлось ночевать под открытым небом, а ночью была такая страшная гроза, что в наших головах до сих пор сумятица.

— Заходите в мой шатёр, — неожиданно смилостивился турок. — С едой у нас плохо, но я угощу вас крепким кофе, чтобы вы согрелись.

Кофе у баш-чауш аги оказался просто превосходным. Юреку давно не выпадала возможность выпить чашечку-другую этого бодрящего напитка, и он чувствовал, как с каждым глотком в него вливаются новые силы и появляется уверенность, что пакет фон Штаремберга — большой шёлковый лоскут с письменами, покрытый тонким слоем воска, чтобы вода не смыла написанное, и зашитый в подкладку его кафтана — он обязательно доставит в лагерь Карла Лотарингского.

Йован Михайлович пил кофе с несколько иными мыслями. Он боялся, что турок заметит его отвращение к горькому неаппетитному пойлу.

Несмотря на годы, проведённые в Турции, он так и не воспылал страстью к этому напитку и, посещая кахвехане в столице Османской империи, пил его через силу. Но иного выхода не было — именно в кофейнях творилась настоящая политика за, казалось бы, пустыми разговорами ни о чём.

— У вас потрясающая кахва, господин! — воскликнул Юрек, когда допил первую чашку. — Какой аромат!

Баш-чауш ага мигнул, и его адъютант, прислуживавший за столом, наполнил ему вторую чашку.

— Что да, то да, — ответил янычар достаточно безразлично; а затем продолжил не без лёгкой иронии: — Наш пресветлый господин, великий визирь, для поднятия боевого духа войска приказал взять в поход шестьсот мешков зёрен кахвы. Да вот беда: у нас нет дров, чтобы приготовить солдатам горячую похлёбку, не то что кахву. Все деревянные постройки уже сгорели в кострах или тупые идиоты их просто сожгли. А в леса так просто не сунешься, там хозяйничают гайдуки. Хорошо, у нас есть один чорбаджи[96], который оказался очень запасливым. Благодаря ему, у нас есть древесный уголь и мы можем наслаждаться пусть не похлёбкой, но хотя бы горячей кахвой...

Немного поболтав о том о сём (Юрек в основном рассказывал про Истанбул, который знал как свои пять пальцев, а янычар слушал его речи с большим удовольствием, потому что в столице империи ему приходилось бывать очень редко), они распрощались. Баш-чауш ага предупредил их, чтобы они держались охраняемой дороги, дабы не попасть в руки неверных, и приказал своему адъютанту сопровождать купцов до выхода из лагеря, что тот и исполнил в лучшем виде. Даже стража на воротах лагеря не сказала Юреку и Йовану ни слова, увидев их в сопровождении янычара столь высокого ранга.

Вне себя от счастья, что им удалось так просто вырваться из лагеря неприятеля, Юрек и Йован перевалили через взгорье, и вскоре увидели на берегу Дуная десятка два халуп и несколько лодок. Это было небольшое рыбацкое селение. Оно явно было жилым, потому что из труб шёл дым — время близилось к обеду и люди готовили себе еду. Но узкие улочки между хижинами были пустыми; на них не появилась ни единая живая душа, когда Юрек и Йован вошли в селение. Тем не ме неё за ними наблюдали. Это Юрек чувствовал кожей.

— Нам нужна лодка, чтобы переправиться на другой берег, — и вот она! — радостно указал Йован на одну из рыбацких шаланд, когда они подошли к воде.

— Ты лучше оглянись, — посоветовал ему Юрек, весь напрягшись. — Только не быстро...

Они обернулись и увидели, что на них глядят суровые лица рыбаков. Вид австрийцев не предвещал двум путникам ничего хорошего. Никакого оружия у рыбаков не было, за исключением больших разделочных ножей в примитивных ножнах, но в их ловких руках они могли оказаться страшнее тесаков. Похоже, австрийцы приняли Юрека и Йована за турок. Да и как не принять, если оба были смуглыми, черноволосыми и в турецких одеждах.

— Что вам здесь нужно? — строго спросил самый старый из рыбаков.

— Какая разница! — выкрикнул кто-то из толпы. — Что ты, Густав, завёл тут с ними шарманку! Это турки, наши враги! Ножом их по горлу — и рыбам на корм!

— Верно! — загудела толпа. — Отправим их в ад!

— Эй, люди! — воскликнул Юрек. — Не сходите с ума! Мы курьеры графа Эрнста фон Штаремберга, коменданта Вены. И направляемся в штаб-квартиру герцога Карла Лотарингского. Нам нужно срочно переправиться на другой берег Дуная.

— Чем докажешь? — снова раздался всё тот же противный голос. — Покажи какой-нибудь документ!

— А больше ты ничего не хочешь?! — разозлился Йован. — Или считаешь, что мы должны были идти через турецкий лагерь, держа над собой грамотку как флаг?

— Уймись, Франц, — строго сказал старый Густав. — Он прав. Это точно свои. Небось сербы на императорской службе, если судить по говору?

— Да, — ответил Йован; Юрек промолчал.

Кто знает, как австрийцы относятся к русским...

— Что ж, раз такое дело, курьерам нужно помочь. Все согласны?

— Согласны, согласны! — дружно подтвердили рыбаки.

— Вот и добро... — Густав назвал несколько имён и приказал крепким молодым парням: — Вы сядете на вёсла. Гребите так, словно за вами гонится сам нечистый. По Дунаю ходит небольшой военный корабль, — объяснил он Юреку и Йовану. — Рыбаков османы не трогают, но проверяют, что находится в лодке. Ведь под сетями многое можно провезти... — «Так вы не только рыбаки, господа хорошие, но ещё и контрабандисты!» — догадался Юрек. — Не напороться бы на них...

Но всё прошло на удивление гладко. Лодку им дали узкую, быструю, она буквально летела над мелкой дунайской волной. На противоположном берегу их встретил разъезд драгун. Они отвели курьеров к своему полковнику, и там уже им пришлось показывать послание фон Штаремберга.

— У вас прекрасный комендант! — сказал полковник, прочитав подпись графа. — Эрнст фон Штаремберг великий полководец. Мне пришлось повоевать под его командованием против французов. Мы тогда им здорово всыпали! Ротмистр! Доставить этих людей в штаб герцога Лотарингского. Возьмите сопровождение, отделение драгун. Беречь их, как зеницу ока!

— Слушаюсь, херр оберст!

Карл Лотарингский не впечатлил Юрека. Он видел его только раз, во время сражения, и то издалека, когда поле битвы изрядно заволокло пороховым дымом. Нос у герцога был даже не орлиный, а похож на клюв попугая, лицо испещрили оспины, чёрные брови напоминали крылья чайки, а небольшой круглый подбородок больше приличествовал слабой беззащитной женщине, а не решительному и жёсткому воителю. Платье на главнокомандующем австрийских войск было серым, практически без украшений, которые так любят люди военные, особенно офицеры высокого ранга (лишь недавно пришитые золотые пуговицы отсвечивали ярким блеском), шляпа без перьев, а жёлтые сапоги с пробковыми каблуками явно чинились несколько раз. Что касается длинного белого парика герцога, то создавалось впечатление, что его сняли с огородного пугала, настолько он был неухожен.

Только вороной конь герцога был великолепных статей. Но ходил он под видавшим виды потёртым седлом, узда на коне была простая, а ремни старые и плохие.

Главнокомандующий, сидя в седле (он куда-то собирался ехать), внимательно прочитал послание фон Штаремберга, а затем, выслушав рассказ о приключениях курьеров в изложении бойкого на язык Юрека, который конечно же несколько приукрасил их, герцог осыпал Кульчицкого и Михайловича похвалами. Они и впрямь совершили геройский подвиг. Но впереди их ждало самое сложное задание — передать ответ Карла Лотарингского коменданту города. От этого зависело освобождение Вены, так как силы защитников столицы Австрии быстро таяли, голод становился нестерпимым, и некоторые уже подумывали о сдаче на милость великого визиря.

Этого нельзя было допустить ни в коем случае, потому что потом роли поменяются, и уже не туркам, а союзническим войскам придётся штурмовать Вену. Поэтому было принято решение, чтобы курьеры фон Штаремберга возвратились в Вену как можно быстрее.

Поздно вечером шестнадцатого августа Юрека и Йована перевезли через Дунай, и они направились вдоль реки в сторону города. По правде говоря, им большей частью пришлось не идти, а пахать носами землю. Турки словно почувствовали присутствие вражеских лазутчиков, потому что число конных разъездов значительно увеличилось, и приходилось уповать лишь на счастливую звезду, опыт Юрека, которому в его бытность запорожским казаком не раз приходилось ходить в разведку, и холмистую местность, покрытую низкорослым кустарником.

На их удачу снова, как и прошлой ночью, началась буря с дождём, и это обстоятельство немного облегчило дорогу. В какой-то момент, когда Вена уже была совсем близко, они разделились, чтобы идти разными путями. Так задумали в штабе Карла Лотарингского, дабы хоть один из них сумел доставить послание по назначению.

Кульчицкий ещё никогда так не трусил. Ему казалось, что всё городское предполье забито конными акынджи, которые не боялись мушкетных выстрелов, потому как было слишком темно, и патрулировали передний край турецкой армии с удивительным прилежанием и настырностью, невзирая на совершенно скверную погоду. Неужели янычарский баш-чауш ага сообразил, кого он угощал кофе с утра пораньше? И понял, что вражеские лазутчики должны возвратиться в Вену с донесением. Может быть, может быть...

До пролома в городской оборонительной стене, где его ждали, Юрек полз. Иногда ему приходилось зарываться в грязь почти с головой, когда в нескольких шагах от него проезжали османы. Однажды конь даже наступил на него копытом, но умная животина видимо что-то почуяла и шарахнулась в сторону, едва не выбросив акынджи из седла. Хорошо, тот не догадался о причине необычного поведения лошади, лишь обругал умное животное и поспешил догнать своих товарищей.

Уже начало светать, когда Юрек наконец добрался до заветного пролома, сделанного турецким осадным орудием. Совсем обессилевшего Кульчицкого, у которого потекли слёзы радости и огромного облегчения при виде Федерико и Алексашки, подхватили на руки и почти торжественно внесли в город. Хорошо, всё так же сеялся мелкий противный дождь, и никто не заметил его чисто женской слабости...

Фон Штаремберг на радости опубликовал в городской газете письмо, которое Кульчицкий принёс от Карла Лотарингского. В нём сообщалось, что из Баварии и Саксонии уже идёт помощь. Кроме того, к городу приближается большое войско под командованием Яна III Собеского. Это известие сильно приободрило осаждённых венцев. Кто же не знал короля Речи Посполитой, который в 1673 году одержал победу над турецким войском под Хотином? Это был великий полководец, не знавший поражений.

О счастливом возвращении курьера войску Карла Лотарингского, как и было уговорено, сообщили сигналами в виде густого дыма и сигнальных ракет. А в самом городе началось ликование. Кульчицкий моментально превратился в эпического героя, всем хотелось пожать ему руку или хотя бы увидеть его хоть издалека. Неожиданно обрушившаяся на бедного Юрека слава сильно его смущала, он старался поменьше показываться на людях, но это не помогало. А когда какой-то писака сочинил о похождениях ополченца Ежи Францишека Кульчицкого дурацкий опус, в котором выставил его едва не Гераклом, совершавшим свои подвиги, и опубликовал весь этот бред в газете (кстати, переврав фамилию, назвав Юрека Кольшицким), обожание героя, который спас Вену (да, именно так все и думали, хотя осада ещё не закончилась!), достигло небывалых высот.

Но вернёмся к осаде. Вернее, к решающей битве за Вену. При виде огромного войска союзников татарская орда ретировалась с поля битвы и ушла в сторону Венгрии, оставив турок на произвол судьбы. Татары награбили столько трофеев, — золота, серебра и других ценностей — сколько ещё никогда не брали за всю историю Крыма. Поэтому они не хотели рисковать и думали только о возвращении домой с добычей, а не о сражении с врагом. Это был сильный удар по самолюбию Кара-Мустафы-паши, но он мужественно выдержал его, надеясь на своё испытанное в боях войско.

Однако великий визирь ещё не знал, что такое удар закованных в броню крылатых гусар Речи Посполитой. В воскресный день двенадцатого сентября, когда гусарские полки были готовы к бою, перед ними появился сам Ян Собеский. Взмахнув королевским жезлом, он вскричал: «Вперёд во имя Господа!» — и помчался во главе тяжёлой кавалерии. Король сидел на прекрасном арабском скакуне, но без доспехов, так как избыточная полнота не позволяла ему надеть панцирь. На нём был белый жупан из китайского шёлка и тёмно-голубой кунтуш, а на голове — шапка с пером цапли, приколотым булавкой с большим бриллиантом.

Подведя конницу к турецким позициям, Ян Собеский остановился на возвышенности вместе со своим штабом и стал наблюдать за атакой. Тяжёлая конница постепенно набирала скорость. Приблизившись к неприятелю, гусары перешли в карьер и понеслись в бой как ураган. За ними с горы спустились панцирные хоругви и лёгкая кавалерия австрийцев и немцев. В течение нескольких минут на турецкое войско обрушилась почти двадцатитысячная конница, в том числе две с половиной тысячи крылатых гусар. Такой конной атаки Европа в своей истории ещё не видела!

Огонь турецких орудий и мушкетов оказался бесполезным. Удар был настолько стремительным, что янычары и османские артиллеристы успели сделать только один залп. Спустя минуту конники союзников стремительно ворвались на турецкие позиции. Мчавшиеся впереди гусары схватились с тяжеловооружёнными сипахами насмерть; только у двадцати крылатых польских наездников остались целыми копья. Под натиском внезапной атаки союзников турецкие ряды лопнули как мыльный пузырь, и толпы мусульманских аскеров в панике начали разбегаться в разные стороны.

Несмотря на продолжавшийся бой, слуги великого визиря бросились к сундукам с драгоценностями и начали грабить. К слову, почти всех мародёров потом поймали австрийцы, и каждый из них имел при себе оружие и драгоценности стоимостью в две-три тысячи дукатов.

Охранявшая великого визиря арнаутская пехота была полностью перебита, погибли многие аги, секретарь Кара-Мустафы-паши и его старый верный слуга. Сам великий визирь желал смерти на поле брани, но не находил её. Гвардейцы силой усадили его на коня и заставили покинуть место сражения. Вся турецкая армия в панике убегала с поля битвы и из лагеря, но упорное сопротивление отборных отрядов Кара-Мустафы-паши в центре спасло значительную часть войска, дав ему возможность избежать полного окружения.

В сражении под Веной турки потеряли не менее двадцати тысяч солдат убитыми и ранеными. Свыше пяти тысяч человек попало в плен. При этом союзники захватили все турецкие пушки. Что касается потерь союзников, то они составили чуть более четырёх тысяч человек.

Всю эту великую битву защитники осаждённой Вены наблюдали с городских стен и бастионов. Среди них находились и Юрек со своими товарищами — Алексашкой и Федерико. Только Йована Михайловича в их компании не было. Видать, его перехватили турецкие разъезды...

На следующий день весь город потряс на рассвете страшный грохот. Он поднял на ноги войско, которое отдыхало после победоносного сражения. Оказалось, что какой-то бездельник поджёг турецкие запасы пороха, которые находились в обозе великого визиря. Взрыв послужил для жителей Вены как бы сигналом, и все бросились грабить захваченный лагерь, присоединившись к солдатам. Дисциплина резко упала, и прежние союзники, освободители и освобождённые, затевали между собой драки за трофеи, без колебаний прибегая иногда и к оружию. Самые шустрые из венцев и армейских маркитантов сильно обогатились, но многие солдаты по легкомыслию, а челядь из опасений, что у них могут забрать добычу, распродали за гроши множество ценностей венским купцам.

А лагерь и впрямь напоминал сокровищницу из арабских сказок. Мешки с дукатами лежали прямо на земле большими кучами, ткаными золотыми и серебряными нитками коврами были устелены все шатры высших османских военачальников, а в шатре Кара-Мустафы-паши стояла кровать с постелью ценой в несколько десятков тысяч дукатов.

В шатрах находились ванны и бани со всеми принадлежностями, а при них — срубовые колодцы. На полках лежало ароматное мыло, стояли воды благовонные в стеклянных банках, в драгоценных кувшинах хранились драгоценные бальзамы. Серебряные сосуды для воды, кувшины и тазы для умывания, дорогие кинжалы дамасской стали, кривые арабские ножи-ханджары, ножны которых были украшены рубинами и бриллиантами, часы на золотых цепочках, чётки сапфировые или коралловые, усаженные рубинами или какими другими драгоценными каменьями... Всё это богатство кружило головы мародёрам, и они дрались за них как оголодавшие дикие звери над нечаянной добычей.

Прошлись по лагерю османов и Кульчицкий с товарищами. Увы, они подоспели на разбор шапок; всё самое ценное уже разграбили. Впрочем, никто из них и не стремился принять участие во всеобщем безумии, охватившем жителей Вены и войска. Они были людьми более-менее обеспеченными, поэтому осматривали разворошённый лагерь больше для интереса, нежели со страстным желанием поживиться. Юрека заинтересовала лишь одна большая палатка; она показалась ему нетронутой. С какой стати? Он подошёл к ней, откинул полог, и в нос ему шибанул удивительно острый и приятный аромат кофе.

Палатка почти доверху была забита мешками с зелёными кофейными зёрнами. Конечно же мародёры побывали и здесь, но содержимое мешков их не заинтересовало. Правда, несколько из них были вспороты ножами, и зёрна кучками лежали на земле. Но на этом мародёры и успокоились — никто из них не знал, что это такое и зачем оно нужно. Скорее всего, кофейные зёрна приняли за турецкий горох.

Идея поразила Юрека словно молния. Кофе! В Вене никто и не подозревает, какой это чудный напиток! Нужно любыми путями добиться от фон Штаремберга, чтобы эти мешки с кофе отдали ему! А потом... Потом Юрек знал, что делать. Он едва не бежал обратно в город; удивлённые товарищи едва поспевали за ним.

В ратуше было полно народа. Юрек немного заробел, но тут его заметил Младен Анастасиевич и позвал:

— Иди сюда! Быстрее! Тебя ждут!

— Кто? — спросил запыхавшийся Кульчицкий.

— Сам увидишь.

Юрек вошёл в большой зал ратуши — и остолбенел. На возвышенности в дальнем конце зала стояли четверо: герцог Карл Лотарингский, Эрнст фон Штаремберг, король Ян Собеский и ещё какой-то важный господин, незнакомый Юреку, который смотрел на собравшихся в зале каким-то сонным или осоловелым взглядом. Герцог был одет как обычно — просто, комендант Вены — тем более, к тому же он был ранен в руку, которую держал на перевязи, а что касается короля Речи Посполитой, которого Юрек узнал по устному описанию кого-то из завсегдатаев хойригера, то Ян Собеский поражал величием и своим нарядом.

Одет он был в голубой, вышитый золотом жупан, подпоясанный голубой лентой, на которой с левой стороны переливалась всеми цветами радуги большая алмазная звезда неимоверной цены. На жупан был накинут кунтуш коричневого цвета из превосходного голландского сукна, а на нём, также с левой стороны, находилась изумительная звезда из жемчужин размером с крупную горошину. С правой стороны у короля висела золотая витая цепь с прикреплённой к ней маленькой золотой коробочкой, а на его голове красовалась пурпурная соболья шапка.

Что касается четвёртого вельможного пана, то лицо его было невыразительным, зато в одежде ему удалось перещеголять всех. Он облачился в очень красивый панцирь миланской работы с золотой насечкой (что называется, ни к селу ни к городу), горло было закутано в белый газовый платок с серебряными блестками, на груди висела массивная золотая цепь с очень ценными драгоценными каменьями, серый парик на его голове был просто огромный, а на плечах лежал плащ из золотой ткани с красным подбоем.

«Неужели это Леопольд, император Священной Римской империи?» — успел подумать ошарашенный Юрек перед тем, как его взяли под микитки два штаб-офицера и на негнущихся ногах, едва не силком, повели к четверым вельможным господам.

— Вот этот человек, вот наш спаситель! — торжественным голосом сказал граф фон Штаремберг. — Его зовут Ежи Францишек Кульчицкий!

— Этот храбрый муж достоин самой высокой награды, — раздался несколько томный голос.

Это сказал вельможа в панцире.

— Именно так, Ваше Императорское Величество! — ответил фон Штаремберг и раскрыл папку, где находилось несколько листков плотной бумаги. — По решению городского магистрата он получит в дар прекрасный двухэтажный дом и десять тысяч флоринов. Кроме того, Ежи Кульчицкий будет назначен на должность толмача турецкого языка при комендатуре города.

— Думаю, этого мало, — сказал император Леопольд, потухшие глаза которого вдруг остро сверкнули. — Я назначаю его цесарским придворным курьером, коль он так ловко сумел пройти через все вражеские заслоны. Кстати, кем вы были до службы в ополчении? — вежливо спросил Юрека император.

— Служил полковым маркитантом в армии его светлости герцога Карла Лотарингского.

— Даже так... — Леопольд улыбнулся, и его невыразительное постное лицо вдруг приобрело приятный вид. — Что ж, для вас мы придумали новую должность — «Маркитант Его Величества императора Священной Римской империи». С этого момента вы освобождены от налогов на двадцать лет. Можете торговать где угодно и чем угодно. Приготовьте мне на подпись соответствующие бумаги, — приказал он своему секретарю, который стоял в первых рядах.

Юрек не нашёл нужных слов, чтобы отблагодарить императора за такие милости, лишь что-то пробормотал себе под нос и поклонился ему так низко, как никогда и никому прежде...

В конце декабря, спустя три с половиной месяца после поражения своей армии под Веной, великий визирь велел разложить ковёр для полуденной молитвы. Имам уже начал церемонию, когда на улице послышался топот многочисленных копыт. Кара-Мустафа-паша подошёл к окну и увидел командира корпуса янычар Бекри-Мустафу-пашу вместе с группой сановников, входивших в его дом.

— Прерви молитву, имам-эфенди! — сказал великий визирь. — Дела приняли худой оборот!

Военачальник янычар и сопровождавшие его придворные, бесцеремонно оттеснив телохранителей великого визиря, прошли прямо в его покои без приглашения. Командир янычар, приблизившись к Кара-Мустафе-паше, небрежно поцеловал край его одежды.

— Что нового? — спросил великий визирь; при этом голос Кара-Мустафы-паши предательски дрогнул.

— Наш благословенный падишах желает печать монаршую, святое знамя и ключ от Каабы, которые находятся под твоим попечительством, — отчеканил Бекри-Мустафа-паша.

— Да будет так, как мой падишах повелел! — ответил на это великий визирь.

Отдав перечисленные регалии в руки сановников, он, немного помедлив, спросил:

— Ты привёз мне шёлковый шнур?

— Да! Аллах не допустит, чтобы ты потерял веру! — прозвучал твёрдый ответ.

— На всё воля Аллаха! — сказал великий визирь, который собрал в этот момент всё своё мужество; он не сомневался, что гнев султана за поражение не ограничится словесным выговором.

Отменив начатую незадолго до этого молитву и удалив имама, великий визирь снял с себя шубу, размотал тюрбан на голове и сказал:

— Пусть внесут шнур. Только уберите этот ковёр, чтобы мой зад вывалялся в пыли![97]

Вошли два палача огромного роста, которым отрезали языки, чтобы они не могли проболтаться и выдать недругам тайны зинданов Топкапы. Шёлковые шнуры красного цвета они несли на вышитой серебром сафьяновой подушке. Визирь что-то тихо прошептал, — наверное, обращаясь с последним словом к небесному покровителю, — поднял свою бороду и сказал палачам, бросив им кошелёк с золотыми дукатами:

— Только шнуры наложите правильно!

Просьба была не лишней. Казнь удушения шёлковым шнуром применялась только к лицам благородного происхождения. В Османской империи считалось, что нельзя проливать кровь знатного человека. Однако проблема заключалась в том, что из-за шнура, наложенного на шею небрежно, агония могла длиться очень долго, чего великому визирю очень не хотелось бы. Но палачи, приободрённые кошельком с золотыми, сделали всё в лучшем виде, и Кара-Мустафа-паша умер быстро.

Похоронили великого визиря в Адрианополе, где трое его сыновей установили ему красивое надгробие. У Кара-Мустафы-паши в Истанбуле был великолепный мавзолей, однако жители столицы при известии о поражении армии под Веной разрушили это сооружение до основания. А в феврале следующего года судьбу незадачливого визиря разделил реис-уль-кюттаб Лаз-Мустафа, обвинённый в том, что, добившись влияния на Кара-Мустафу-пашу, способствовал принятию решения о походе на Вену. С той поры ни один турецкий султан или визирь уже не помышляли превратить Рим в скотный двор.

Летом 1707 года по Морскому рынку Петербурга шёл крепкий сухощавый мужчина лет сорока (или несколько старше; по его моложавому лицу истинный возраст трудно было определить) в иноземной одежде. В руках он держал трость, которой энергично отмахивался от попрошаек, так и норовивших схватить его за полы кафтана или за рукав, чтобы их просьбы о милосердии были более доходчивыми.

Одет мужчина был по французской моде, введённой царём Петром Алексеевичем. Его кафтан из тонкого англицкого сукна тёмно-синего цвета был длинный, узкий в талии, с разрезами на боковых швах, что делало одежду удобной в движении, особенно при верховой езде, а широкие обшлага-отвороты на рукавах и фигурные клапаны прорезных карманов были украшены декоративными петлями и позолоченными пуговицами.

Несмотря на то, что на полах было большое количество пуговиц, мужчина носил кафтан нараспашку; наверное, чтобы выгодно смотрелся красивый голубой камзол из дорогой итальянской ткани, вышитой серебряной нитью. Штаны у него были короткие, чуть ниже колен; их дополняли шёлковые чулки и кожаные башмаки с тупыми носками, украшенные серебряными пряжками. Белое кружевное жабо выгодно подчёркивало смуглость его загорелого лица. Сразу было видно, что мужчина не протирает штаны в кабинетах, а стоит, скорее всего, на капитанском мостике какого-нибудь корабля или много путешествует. Что касается его длинных, модно завитых светло-русых волос, казавшихся издали париком, то их прикрывала шляпа-треуголка, украшенная галуном и перьями.

Морской рынок напоминал стойбище варварского племени. На грязной, не мощёной площади расположились в полном беспорядке множество примитивных шалашей и ларей, многочисленные возы и телеги стояли как попало, народ где передвигался бочком, протискиваясь через узкие проходы, а где прыгал заячьим скоком по мосткам, проложенным прямо по грязи, потому что лето не задалось и жителей города замучила хлябь... Потрясающее зрелище! Мужчина в иноземном наряде, который явно привык к европейской ухоженности, только вздохнул тяжко, глядя на весь этот бедлам.

Торговцы сгруппировались для удобства, своего и покупателей, и это соединение нескольких ларей и шалашей получило гордое название «ряд». Так появился «Мясной ряд», «Калашный ряд», «Лоскутный ряд», где торговали старою одеждою, и другие. Ближе к Адмиралтейству стояли возы с сеном и дровами; здесь находились сенной и дровяной ряды. Торговали и «носячим товаром» — с рук. Бойкие лоточники так громко галдели, предлагая и расхваливая свои товары, что уши закладывало. Официально место для рынка не отводилось, оно было захвачено ушлыми торговцами самовольно. Они руководствовались тем, что место это прибыльное, так как лежит возле проезжей дороги, и что недалеко, на берегу Мойки, расположено жильё.

Мужчина направлялся в аустерию[98] «Четыре фрегата». Этот трактир был построен по задумке Петра Алексеевича. В народе он назывался «Главным имперским кабаком». Заведение размещалось в двухэтажном мазанковом доме на первой городской площади — Троицкой, рядом с Петропавловской крепостью. В аустерии подавали вино, водку, пиво, табак и карты, среди посетителей были негоцианты, корабельные мастера, иностранные шкиперы и матросы; иногда захаживал сюда и сам царь.

Но мужчина в иноземном наряде шёл в аустерию не для того, чтобы отобедать или выпить чарку-другую водки. С некоторых пор (опять-таки с подачи Петра Алексеевича) в «Четырёх фрегатах» начали варить кофе. Местный люд и даже иноземцы не очень жаловали этот напиток, а уж старообрядцы, ревнители древнего благочестия, и вовсе его люто ненавидели. Но мужчина на все эти благоглупости не обращал внимания; мало того, он любил кофе, только не всегда мог его отведать.

Это был Алексашка. Вернее, уже Александр Демьянович Ильин, богатый русский негоциант, который большую часть года проводил в поездках по Европе, где у него хорошо сладились торговые связи. Отец ещё здравствовал, но не выезжал из Архангельска, опекал свою любимую жену Иринью, которая потеряла четвёртого ребёнка и с той поры стала болезной. Сестра Ховронья вышла замуж за достойного человека, купца, родила ему двух сыновей и дочь, вторая сестра, Евдошка, и вовсе стала барыней; её обвенчали с княжеским отпрыском, который имел наклонности к дипломатической службе, и теперь она была женой консула. Вот и пригодились ей знания иностранных языков. Что касается самого Александра Демьяновича, то он пока числился в холостяках, хотя, конечно, женщины у него были, да всё не то.

Аустерия «Четыре фрегата» снаружи представляла собой небольшое здание в голландском стиле с дверью посреди фасада и двумя оконцами с левой стороны двери и столько же с правой. Шесть тонких колонн, соединённых низенькими резными перилами, поддерживали приделанный к дому деревянный навес и составляли открытую галерею, которая предназначена была для того, чтобы изяществом своим завлекать прохожих в аустерию. Продажею различных напитков в «Четырёх фрегатах» заведовал бургомистр и несколько купцов, избранных в Купеческом собрании.

Обычно в праздники, отслушав обедню в Троицкой церкви (а в будни после присутствия в Сенате), Пётр Алексеевич заходил в аустерию со своими приближёнными, чтобы выпить чарку водки. Это был своего рода ритуал: порядочно одетые люди имели право входа в аустерии, как и право на «царскую порцию», — чарку водки и кусочек ржаного хлеба с солью, которые выдавались за счёт государства. За прочие заказы они платили по ценам, назначенным самим царём. Также перед аустерией «Четыре фрегата» по случаю побед или других радостных событий справлялись разные торжества и запускались в небо красочные фейерверки.

Из трубы аустерии курился лёгкий дымок и чем-то очень вкусно пахло. Александр Демьянович присмотрелся и увидел сквозь мутные оконные стёклышки оловянную посуду и висящие колбасы. Он довольно ухмыльнулся; колбасу в аустерии делал пленный швед, который решил остаться в России, и она получалась у него удивительно вкусной. «Закажу себе, кроме кофе, ещё и кольцо колбасы», — решил Александр Демьянович, у которого даже слюнки потекли. Над входной дверью была прибита вывеска, изображавшая морскую баталию, в которой трудно было понять, кто с кем сражается и что там происходит. В общем, как говорили в народе, «бой в Крыму, всё в дыму, и ни хрена не видно».

Едва Ильин оказался внутри аустерии, как к нему подскочил ловкий малый — трактирный служка (с некоторых пор их начали пышно именовать гарсонами — на французский манер); в руках он держал поднос, на котором стояла рюмка зелёного стекла с водкой и лежал на тарелочке ломтик черняшки, густо посыпанный солью.

— Извольте, господин, выпить во здравие нашего государя, Петра Алексеевича, — торжественно сказал малый.

— Всенепременно, гарсон, — со смешком ответил Александр Демьянович, чем поверг служку в изумление; он думал, что перед ним иноземец.

Выпив рюмку и закусив ржаным ломтиком, он поблагодарил парнишку и дал ему алтын, хотя это и было не положено. Но закон на то и даден, чтобы его обходить. В особенности на Руси. Мальчишка просиял, и монетка, казалось, испарилась с его ладони, так быстро и ловко он её спрятал.

И вовремя — к Ильину спешил кабатчик Никифор, тучный мужчина с небольшой бородкой на шкиперский манер.

Раньше у него была бородища едва не по пояс, но однажды царь без лишних разговоров приказал положить кабатчика на стол и держать покрепче, а затем махнул саблей и от гордости Никифора остались лишь жалкие клочки. Но это его не сильно опечалило; он уже думал, что пришёл ему конец за какие-то прегрешения и мысленно попрощался со своими родными и близкими. После этой экзекуции Никифор вообще сбрил всю поросль на лице, но затем со временем завёл небольшую бородку с бакенбардами и стал похож на старого морского волка.

— Александр Демьянович, какая радость! — вскричал он, кланяясь. — Милости прошу! Антипка, мигом освободи стол для нашего дорогого гостя! — приказал кабатчик давешнему служке.

— Здравствуй, Никифор Михайлович. Рад тебя видеть во здравии. Вино и водку я пить не буду, мне сегодня идти к государю на приём, а подай-ка мне своей знаменитой колбаски (только подкопчённой и поджарь её как следует!) и, главное, — полный кофейник крепкого кофию.

— Будет исполнено!

Ильин пил кофе за столом петербургской аустерии (напиток ему и впрямь подали такой крепости, что он мог лошадь с ног свалить), а мыслями был далеко — в Вене. Ему довелось там побывать только раз после поражения турок, о чём он сильно сожалел. Юрек встретил его как лучшего друга, познакомил с женой Леопольдиной. Показал он и свою кофейню «У синей бутылки», которой заправляла супруга. У Александра Демьяновича возникло ощущение, что посетители навещали это заведение не столько ради кофе и даже не для того, чтобы лицезреть Ежи Кульчицкого, героя облоги Вены, а чтобы пообщаться с красавицей Леопольдиной, которая была сама приветливость и обходительность.

Прощаясь, он обещал чете Кульчицких приехать в Вену через год, но с поездками в Австрию как-то не сложилось, а в мае 1894 года, будучи в Амстердаме, он получил известие от Федерико де Агилара, что Юрек скончался от какой-то тяжёлой болезни два месяца назад. Его похоронили с большими почестями на центральном кладбище столицы Австрии возле собора Святого Стефана, как венскую знаменитость.

Собственно говоря, так оно и было, ведь в честь Ежи Францишека Кульчицкого даже была отчеканена серебряная медаль с его изображением, а сам он написал и издал мемуары о своих похождениях, которые пользовались большим спросом. Ко всему прочему, известный художник по заказу городского магистрата написал большой портрет Юрека во весь рост в турецком одеянии, но не с кофейником в руках, как можно было ждать, а вооружённого — с ружьём и саблей. Портрет в торжественной обстановке повесили в главном зале ратуши и спустя какое-то время его именем назвали одну из улиц Вены.

Что касается Чёрного Кастильца, то он стал вполне респектабельным подданным короля Испании. Правда, для того, чтобы общество забыло его прежние прегрешения, ему пришлось жениться на вдовствующей графине, но она оказалась женщиной пробивной и, подняв свои связи при дворе, выбила для любимого муженька индульгенцию. Федерико занялся коммерцией и стал торговым партнёром Александра Демьяновича, так что жизнь отставного пирата сложилась наилучшим образом...

Задумавшись, Ильин не заметил суеты, которая вдруг возникла в благостном течение застолья в аустерии. От мыслей его оторвал до боли знакомый голос:

— Александр Демьянович! Дорогой мой человек! А поди-ка сюда, дай я тебя облобызаю!

Ильин не успел опомниться, как очутился в медвежьих объятиях царя Петра Алексеевича, который, поцеловав его троекратно, по русскому обычаю, сказал:

— С приездом на родину!

— Благодарствую, государь... — Александр Демьянович низко поклонился.

— Брось! — поморщился царь. — Это мы все должны тебе кланяться!

Иностранцы перестали с нами медью торговать, а ты пригнал три судна. Да, да, мне уже об этом доложили. Теперь будет с чего пушки лить, чтобы королю швенскому Карлуше дать по мусалам. А то он прыгает на своих камнях, как задиристый петушок. Верные люди доносят, что он в поход на нас собрался, дабы земли русские завоевать. Что ж, коли так, накормим его нашей землицей. Досыта! Вот и выходит, что твоя медь подоспела в самый раз.

— Стараюсь, Пётр Алексеевич...

— Хорошо стараешься! Будешь награждён! Таких бы людей, как ты, побольше. Мы тогда горы свернём! Присаживайся к нашему столу, выпьем во здравие и за твоё возвращение.

Александр Демьянович сидел за столом в обществе Петра Алексеевича и придворных, и в голове у него вертелась одна мысль: думал ли когда помор Алексашка, сын купца, коих на Руси не счесть, что его будет привечать сам государь? И чувство радостного воодушевления поднимало негоцианта Ильина над Петербургом, а внизу ему виделся совсем другой город, — не утопающий в грязи, а светлый и чистый, с красивыми домами и мощёными камнем улицами.

Для этого нужно совсем немного — работать не токмо ради своекорыстия, но ещё и во благо Отчизны.