Серия «Малестанта»

© Н. Е. Маркелова, текст, 2019

© М. А. Шестаков, иллюстрации, 2019

© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2019

* * *

У ЭТОГО ЗАМКА не было имени. В те времена, когда люди начали давать замкам имена, он был уже стар. Настолько стар, что умирал, разваливаясь и рассыпаясь, постепенно становясь тем, из чего и был сотворён, — пылью, камнями и призраками людей, прикосновения рук которых помнили его когда-то могучие стены. Его называли просто — Замок, поминая это имя с почтением и страхом. О нём рассказывали страшные истории в трактирах и пели трагические баллады на площадях. К нему стремились те, кого покинула вера в счастье. Мы с отцом тоже пришли сюда, но, в отличие от людей, оставивших надежду, были полны ею до краёв. Точнее, планами был полон мой отец, мне же всего-то и оставалось делать вид, будто я не против его затеи.

Стояла ранняя весна, и солнце жарило так, что мы изрядно взмокли, пока поднимались в гору по извилистой тропе, но, едва на нас легла тень Замка, я почувствовал смертельный холод. Я бежал бы отсюда прочь, если бы не отец. Он ободряюще улыбнулся и пошёл вперёд как ни в чём не бывало. Я побрёл следом за ним, хотя мне и было не по себе от этого места. Мой отец был простым человеком, но смелости ему было не занимать. Я всегда это знал, и люди вокруг это тоже чувствовали. И я бы ни за что не сказал отцу о своих страхах. Меньше всего мне хотелось, чтобы он считал меня трусом. Я и так слишком уж непохож на отца, чтобы отличаться ещё и в этом.

Я шёл, стараясь не касаться серых стен Замка, и думал о том, что, должно быть, в этом месте поселились все ветры на свете. Они завывали на разные голоса, проклиная и плача. Они насмехались, швыряя мне в спину, точно камни, все обидные прозвища, которые доводилось им обо мне слышать. А этих насмешек было немало. Мне хотелось зажать уши или схватить за руку отца, который хоть и находился рядом, но, казалось, не замечал ничего вокруг. Так было всегда, сколько я себя помнил. Иногда я задавался вопросом: видит ли меня отец таким, каким я являюсь на самом деле, или смотрит на совсем другого, выдуманного им мальчика? Я гадал, какой он, этот мальчик. Пытался рассмотреть его в глазах отца. Иногда я хотел стать им, а порою, в ярости, жаждал разрушить этот образ. Но от моих желаний ничего не зависело.

— Посмотри, — взмахнул рукой отец, — как прекрасно это место.

И снова я поразился тому, как по-разному мы видим мир вокруг.

«Что с тобой, отец?!» — хотелось крикнуть мне, но я, как всегда, не решился на прямое противоречие. Меня пугала вероятность, что отец видит всё правильно, а вот я имею такое же искажённое зрение, как и тело. Смог бы я пережить это в тот момент? Не думаю. И потому лишь робко возразил:

— Прекрасны? Эти развалины?

— Нет, ты не понимаешь, сын. Это место полно тайн и историй, оно величественно! Осознаёшь ли ты, что сейчас, прикоснувшись к нему, мы тоже становимся частью этого величия, возможно началом новой легенды?

Ветер, хохоча, толкнул меня в грудь, где-то в вышине над провалившимися крышами закричали во́роны, и неожиданно я испугался, что слова отца окажутся пророческими, а этот миг и впрямь начало легенды — вот здесь, у этих развалин, под серым небом, на холодном ветру. Наверное, многие мальчишки мечтают стать частью героической истории, но только не я. Я хотел лишь одного: чтобы меня поменьше замечали. Мечтал стать обычным, таким как все, но разве это возможно, если ты — часть легенды? Легенды выделяют тебя ярким цветом, ставят на помост и трубят: смотрите на героя!!! Представляю, как позабавилась бы толпа, глазея на меня.

Отец прервал мои размышления, указав куда-то вверх:

— Снежные вороны прилетели.

Я проследил за его рукой и увидел трёх белых птиц, сидевших на сучке сухого дерева. Чёрными у них были лишь лапы, клювы и потухшие угольки глаз.

— Говорят, снежные вороны прилетают туда, где вскоре умрёт кто-то очень значимый, кто-то отмеченный волшебством. Воронов всегда нечётное число, потому что тот, нечётный, уведёт за собой освободившуюся душу. Чем больше воронов, тем важнее человек, за душой которого они прилетели. Когда твоя мать умерла, тоже прилетали снежные вороны, их было тринадцать. — Отец вздохнул.

— Моя мать была такой значимой?

— А разве ты в этом сомневаешься?

— Нет.

Вороны взлетели и, хрипло крича, стали кружиться над Замком.

— Отец, давай уйдём. Вернёмся сюда в другой день. — Мой голос дрогнул, став жалобным.

— Нет, сын, некоторые вещи надо делать сразу, иначе их сделает кто-то другой, и ты останешься ни с чем.

Отец продолжил свой путь, и я последовал за ним, слушая крики птиц. Их голоса въедались в моё сердце. Мне хотелось раскинуть руки и полететь вслед за ними. Но кто я такой, чтобы за мной прилетали снежные вороны, уводящие в иной, неведомый мне мир?

Мы с отцом спустились в подвал и оказались в единственной жилой комнате Замка, но и она напоминала скорее нору крысы, чем человеческое жильё. Здесь, похоже, не убирались несколько десятков лет. В комнате воняло мышами, прелыми тряпками, и ко всему этому примешивался невыносимый сладковатый запах разложения. Вещи были свалены грудами на полу, оставляя лишь узкий проход к камину, полному золы, рядом с которым стоял старый продавленный диван. Мы замерли рядом с ним, не решаясь сесть. Тряпьё в одном из кресел у камина зашевелилось, и наконец показался хозяин Замка.

В Замке жил всего один человек, и человек этот, так же как и Замок, был стар. Они словно цеплялись друг за друга — хозяин и Замок, — понимая, что не смогут выжить поодиночке. Уход одного грозит гибелью другому. Но даже вместе они были не в силах остановить время, которое грызло их кости, подобно крысе.

— Я знаю, зачем вы пришли, — прошамкал старик вместо приветствия.

— Это упрощает дело, — выдохнул отец, который, так же как и я, задыхался от удушливой вони. Ну, хоть в чём-то мы были похожи.

— Уже уходите? — рассмеялся хозяин, и смех его был похож на крик ворона.

При мысли о птицах я вздрогнул. За кем же они прилетели? За этим стариком, за кем-то, кого скрывал Замок, или всё же за нами…

— Нет, я просто сразу перейду к делу, я хочу предложить… — начал было отец.

— Убирайтесь!!! — вдруг завизжал старик, вскакивая с кресла и потрясывая худыми морщинистыми руками. — Я не собираюсь отдавать её ни за какие деньги!!! Прочь, паразиты!

— А разве я предлагал вам деньги? — спокойно, с достоинством возразил отец.

— Что же ты тогда можешь мне предложить? Или ты привёл сюда этого уродца, чтобы совершить обмен? — захохотал хозяин Замка.

Меня тряхнуло, как от пощёчины. Хотя слова старика не стали откровением. Да, я был уродом. Горбатым карликом с искорёженным, перекрученным телом. Мне не нужно было напоминать об этом, я и так не забывал: каждую секунду своего существования помнил. Да и кто бы позволил мне забыть? Где бы я ни появлялся, в меня тут же тыкали пальцем и поднимали на смех. Вот чего я никак не мог понять, так это почему люди настолько жестоки. Почему моя беда вызывает у людей такую ярость или радость? Я видел своё уродство в глазах и зеркалах, но не стремился разбить ни те, ни другие. Меня даже в какой-то степени радовали эти отражения. Они показывали правду, которая не пускала в моё сердце опасные мечты и надежды. Я знал, кем являюсь, и не тешил себя иллюзиями. Так было легче жить. Но иногда мне становилось больно. Иногда я пропускал удары, не ожидая их. Я был всего лишь четырнадцатилетним мальчишкой, а даже самые стойкие мальчишки время от времени плачут.

Этот удар я пропустил, едва удержавшись от слёз, но мой отец выдержал его достойно:

— И вновь не угадали. Я могу дать нечто не вам, а ей.

— Ты, верно, сумасшедший, — прокаркал старик, осторожно, боком, точно старая ворона, подвигаясь к нам поближе, отчего вонь усилилась, — но ты первый, кто пришёл сюда с таким предложением. Обычно купить пытаются меня, давая за неё немалые деньги. Но что можно дать за демона, читающего людские сердца, как открытую книгу? Она не продаётся. И она принадлежит мне не более, чем твой шут, — усмехнулся старик.

— Мир — мой сын. Не стоит его оскорблять.

— Мир? — закаркал старик. — Тот, кто дал ему это имечко, был наделён отменным чувством юмора. Да, да, он очень похож на этот уродливый мир, в котором все мы живём.

— Мир — сокращённое от Мирис, что на языке эльфов означает «открывающий двери».

— Не тебе мне рассказывать об эльфах. — Весёлость покинула старика. — В молодости я воевал против них в армии королевы Арто. Пока не встретил демона без голоса, читающего людские сердца. Хорошее было времечко.

— А как же демон читает сердца, если у неё нет голоса? — спросил я осторожно. — Что от неё толку, если она не может рассказать, что прочла?

Старик порылся в кармане и вытащил два гладких камешка — чёрный и белый.

— Эти камни отшлифовала вовсе не вода, а множество человеческих рук. Ведь люди настолько глупы, что не слышат голос собственного сердца, а Дэмон, о, она слышит. И может ответить на вопрос, выбрав камень: белый — нет, чёрный — да.

— А почему в каждом из камней сквозное отверстие? — вновь не удержался я от вопроса.

— А ты неглуп, парень. У тебя маленькое тело, да большой ум. Ведь раньше об этом никто не спрашивал. — Старик хитро сузил глаза и придвинулся ко мне, в нос ударило запахом старой мочи и немытого тела. — В том-то и штука, что абсолютной правды не бывает, не существует точного «да» и точного «нет». Об этом стоит помнить всегда, особенно при общении с демоном. Потому и камни с изъяном.

— И что же люди спрашивают у неё? — Я боролся с приступом тошноты, но не хотел, чтобы старик это заметил, — мне было жаль его.

— Девушки интересуются, за кого выйти замуж, рыцари — на какой дороге их ожидает слава, купцы — во что лучше вкладывать деньги. А те, кого покинула надежда, кто потерял смысл жизни, хотят знать, где найти свою пропажу. Да мало ли скучных и однообразных вопросов? Но иногда сюда приходят люди, чьи сердца почернели вовсе не от печали и скорби, и вот они хотят знать такие вещи, для которых двух камней недостаточно, — тогда эти люди пускают Дэмон в своё сердце. Именно тогда и начинается настоящее веселье, они…

— Ты покажешь нам её? — перебил старика отец.

Мне стало обидно, хотелось узнать значительно больше, но идти против слова отца я не решился.

— Да, почему бы мне вам её не показать? Это развлечёт её, несомненно, развлечёт, давненько у нас никого не было, а Дэмон не любит скучать. — Старик махнул нам рукой, приглашая следовать за ним, и посеменил прочь из комнаты.

Мы вздохнули с облегчением, но ненадолго: место, куда хозяин Замка вывел нас, воняло ещё сильнее. Мне захотелось зажать нос, но я не решился: тогда пришлось бы дышать ртом, а я боялся, что в него может залететь одна из кружащих вокруг жирных, отъевшихся мух. Первой мыслью было, что мы находимся рядом со скотобойней или открытой могилой. Мне сделалось жутко: а что, если этот старик заманивает сюда всех, кто пришёл к нему в Замок, и убивает? Про Замок рассказывали вещи и более ужасные. Но эти мысли покинули меня, стоило только осмотреться и увидеть правду. Правда на поверку всегда оказывается не такой ужасной, какой рисуют нам её наши собственные страхи.

Мы находились во внутреннем дворике Замка. Посреди него росло старое дерево с причудливо-извилистым стволом. Дерево цвело, и его цветы источали настолько отвратительный запах, что понравиться он мог разве только мухам. Цветы пахли тухлым мясом. И цве́та были такого же.

— Что это за дерево? — пробормотал мой отец, стараясь, как и я, дышать через раз. — Никогда такого не видел. Ведь во всех легендах говорится, что Дэмон живёт в стволе вишни.

— Ну, это и есть самая обычная вишня, — хохотнул старик, казалось не замечавший ни мух, ни запаха. — Точнее, это дерево должно было стать вишней, пока его сущность не исказила Дэмон. Уж такая у неё способность — прекрасное превращать в уродливое, а уродливое в прекрасное. Не забывай об этом и не подпускай её близко к своему сыну. Я никогда не встречал более уродливого мальчика, но боюсь представить, что Дэмон сделает с его сердцем, исправляя и выравнивая тело. Одно в обмен на другое.

— А она могла бы? Дэмон может жить в человеке? — Отец с интересом взглянул на хозяина Замка.

— Если человек того пожелает и её это заинтересует. Но надеюсь, ты не этим решил её привлечь? В человеческом теле она не может жить долго, ей вновь нужно вернуться в предмет, в который она заключена. Поверь мне, многие пытались… Знал бы ты, сколько людей надеялись заполучить её в себя, чтобы иметь возможность видеть окружающих насквозь. О, какие знатные особы приходили сюда за этим.

— Нет, мне это не нужно. — Отец помотал головой, словно прогоняя даже возможность такой мысли. — Мой сын устраивает меня таким, какой он есть.

Я посмотрел на отца, поражённый той правдой, которая прозвучала в его словах. Как я мог устраивать его, как? Когда даже сердце матери не выдержало моего вида и замерло навсегда. Или всё же правда, что отец не видит очевидного?

— Хорошо, — сказал старик, — мне становится интересно, что же такое ты решил ей предложить. Но не хитри, она читает в твоём сердце. Обмануть её не получится.

— Я не собираюсь лгать демону. Я не настолько глуп.

— Тогда пора вас познакомить… Её имя — Дэмон, как зовут вас, уже не важно.

Над деревом задрожал воздух, и из этого марева возник силуэт женщины, хрупкой и прекрасной, — я задохнулся от этого совершенства. Подобно облаку паря над землёй, она была самым чудесным из всего, что я видел на тот момент. Но эту красоту нельзя было любить. Ей можно было только поклоняться.

Я наблюдал за тем, как видение становится объёмнее, как его черты обретают чёткость и наливаются жизнью. Дэмон перестала быть миражом. Она была осязаема. К ней хотелось прикоснуться. Теперь и я дрожал от надежды. Хотелось верить, что затея отца удастся и это неземное создание будет всегда рядом со мной. Никогда не питавший особой любви к музыке, я вдруг ощутил страстное желание прикоснуться к лютне, провести рукой по струнам, услышать, как откликается инструмент, оживая в моих руках, как издаёт первый звук. Именно в тот момент у изуродованной вишни я стал музыкантом. Видение сделало то, чего не смогли все учителя, которых нанимал отец, — я захотел выразить тайные устремления сердца. Только музыкой я мог передать, что чувствую. И вдруг в моей голове зазвучали посторонние мысли.

«Мальчик. Этот мальчик?» — Вопрос прозвучал очень чётко, но я сомневался, не был ли он создан моим воображением. Ведь Дэмон не имела голоса, тогда кто же мог сказать это? Ещё мгновение — и я, возможно, разобрался бы, но…

— Нет, не смей её трогать, — схватил меня за руку отец, когда я невольно сделал шаг к Дэмон.

— Но почему? — замер я в испуге.

— Она только этого и ждёт. Жаждет покорить, сделать тебя своим рабом.

Дэмон улыбнулась, и по этой улыбке я понял, как был прав отец. Любой, кто проявлял слабость в её присутствии, навсегда терял себя. Я вспомнил жуткие истории, которые рассказывали об этом месте, и подумал, что, возможно, не все из них выдумка. Что будет с тем, кто поддастся ей? Чего она потребует?

Старик вновь закаркал:

— Да, она притягивает всех мотыльков на свой свет. И сжирает, сжирает, сжирает их сердца.

— Мог бы и предупредить. — Отец в ярости сжал кулаки.

— Зачем? — искренне удивился старик. — Каждый сам выбирает свой путь, мне ли, скромному хранителю этого места, мешать людям идти своей дорогой? Прочти же их сердца, — обратился старик к Дэмон.

Мгновение — и я увидел лицо Дэмон так близко, словно она собиралась меня поцеловать. Её глаза заглянули в мои. И улыбка исказила её черты настолько, что мне захотелось закричать от ужаса. Но я стоял столбом и смотрел на неё, а она замерла, изучая меня. Затем она протянула ко мне руку, словно умоляя о чём-то.

— Эй, — крикнул отец, — что она делает?

Дэмон рванулась было к нему, но словно ударилась о невидимую стену. Они смотрели друг другу в глаза, и отец вдруг усмехнулся:

— Ну вот, ты прочла моё сердце, но даже не можешь ничего сказать, а значит, у тебя нет власти, ведь по собственному желанию я не пущу тебя в сердце. Ну же, заставь меня, скажи, что ты увидела там?

Лицо Дэмон исказилось, она открыла рот, пытаясь протолкнуть застрявшие в горле слова. Ей явно было больно. Она была в ярости.

Отец тоже видел это и, помолчав, сказал старику (я был уверен, что фраза в первую очередь адресовалась Дэмон):

— Ты спрашивал, что я могу дать ей? Я могу дать ей голос.

И я увидел, как засверкали глаза призрачного существа, как жадность проступила в чертах, потерявших разом всю красоту. Потому что даже демону сложно удержать маску, когда на открытой ладони преподносят мечту. Да и я бы не смог оставаться спокойным, если бы кто-то сказал: «Ты будешь таким, как все».

КОГДА МЫ ВЕРНУЛИСЬ в комнату старика, я уже не замечал въедливого мышиного запаха, да и наваленные всюду старые вещи не казались больше отвратительными. Аромат проклятой вишни и вид её цветков настолько перебили всё это, что тут же позабылось первое впечатление от жилища хозяина Замка. Теперь мы с отцом, не раздумывая, уселись на грязный ветхий диван. Да и сам хозяин выглядел уже не отталкивающе, а просто жалко. Сейчас я видел в нём старого, уставшего человека, сломленного жизнью и стремящегося заполнить пустоту в себе посредством разного хлама.

Старик долго смотрел на нас, прежде чем задать интересовавший его вопрос:

— Как? — Голос его сорвался, он откашлялся и повторил: — Как? Как ты собираешься дать ей голос? Ты маг?

Отец улыбнулся:

— О нет, я человек простой. А простые люди знают, что могут всего добиться своим трудом, а не магией. И тот, кто это понимает, сильнее магов. Я делаю лютни. И это очень хорошие лютни. Я могу из дерева, в котором живёт Дэмон, сделать инструмент, способный издавать такую мелодию, которую никто ещё не слышал. Дэмон получит возможность высказаться музыкой. Эту лютню будут слушать…

— Особенно если она читает сердца своих слушателей, — закончил за него старик.

— Да!

— Ты хочешь власти? Славы? — насторожился хозяин. — Зо-ло-та? — произнёс он нараспев.

— Нет, — покачал головой отец. — Просто хочу, чтобы у моего сына было будущее, ведь я не вечен. Эта лютня будет сделана для него, и Мир не будет знать нужды. Я дам ему надежду. Что у него останется сейчас после моей смерти — только возможность продать себя в цирк и вечно слышать насмешки толпы. Я же дам ему инструмент, который сможет безошибочно находить путь к сердцам слушателей. Мой мальчик станет великим менестрелем!

— Или шутом при дворе королевы, — пробормотал старик, — но у него такая возможность есть и сейчас. И не нужно будет так рисковать. Задумывался ли ты, какое искушение твой сын будет держать в руках? Что, если он пустит Дэмон в своё сердце? Я не говорю, что он захочет сделать это ради выгоды, часто на сделку идут из-за высоких и светлых побуждений.

— Надеюсь, что он устоит, я верю в его разум.

— Я тоже когда-то верил в свой разум. — Старик вздохнул. — Но разум замолкает, когда начинает говорить сердце.

Я внимательнее посмотрел на старика, пытаясь понять, что же изменила в нём Дэмон. Хозяин Замка понял меня без слов:

— Нет, мальчик, я не пускал Дэмон в себя, не настолько уж глуп. Впрочем, не мне хвастаться и мудростью. Я отдал ей свой дом и своё сердце. Да-да, не впуская в сердце, всё же отдал его ей. Я отказался от жизни, став её тюремщиком и её хранителем одновременно.

Старик замолчал, словно размышляя о чём-то или вспоминая. Тишина давила на нас со всех сторон, она, как Дэмон, силилась сказать о чём-то, но также не имела голоса.

— Руби вишню, — наконец обратился старик к моему отцу, — делай из неё лютню. Пусть она поёт в руках твоего мальца. Кто знает, может быть, он будет лучшим хранителем для Дэмон, чем им был ваш покорный слуга.

Я навсегда запомнил звук, с которым топор входил в дерево. Тот плач и вой, которые издавала проклятая вишня. Я смотрел, как падает искорёженный ствол, как осыпаются на землю вонючие цветы, и гадал, не будет ли лютня так же пахнуть разлагающейся плотью, как это дерево. Дэмон не появлялась. Должно быть, она затаилась в стволе вишни, как червяк в спелом яблоке. Вскоре мой отец создаст из этого ствола лютню и червь выползет наружу. Что он захочет тогда сожрать? Меня или сердца тех, кто услышит звучание проклятого инструмента? Мы уносили с собой вишню, но на самом деле выпускали Дэмон из стен Замка, который уже никого не пугал. Но ничего из этого я не решился сказать отцу.

Выйдя за ворота, я вдруг ощутил, что Замок умер. Серые стены его как-то сразу подряхлели, утратили силу, разлитое повсюду молчание перестало быть зловещим — теперь оно напоминало тишину кладбища. И вдруг я почувствовал страстное желание вернуться к старику. Перестав быть нужным Дэмон, он сделался лишним в этой истории. Хранитель выполнил своё предназначение, и она отпустила его. Сколько лет он служил ей? «Я воевал с эльфами», — сказал старик. Та война закончилась давным-давно. Теперь эльфы лишь изгои в дремучих лесах и рабы у богачей. Разве люди живут так долго? Что, если сейчас старик умирает в одиночестве?

— Нужно вернуться к хозяину Замка, — остановил я отца, ухватив его за рукав куртки.

Тот внимательно посмотрел на меня, стараясь прочесть мои мысли, и, похоже, ему это удалось.

— Сын, ты уже ничем не сможешь помочь.

— И всё же мне обязательно нужно вернуться к нему.

Отец вздохнул, прислонил к стене Замка свою ношу и кивнул:

— Иди, основное дело мы сделали, теперь можно не торопиться. У тебя всегда была привычка помогать больным и старым животным.

— Отец, он же человек.

— Какая разница, сын? Какая разница? Когда приходит пора, и для тех и для других важно, чтобы такой, как ты, оказался рядом.

Я заковылял назад как можно скорее. Вообще-то моё тело, несмотря на видимое уродство, никогда меня не подводило — только холодными зимними вечерами, когда по улицам носились белые гончие Холодной Госпожи, бывало, кости начинали ныть, — а так оно было довольно быстрым и служило мне исправно. Но сейчас казалось, что я двигаюсь слишком медленно, и чтобы добраться до комнаты хозяина Замка, понадобилась вечность. Словно я продирался сквозь само время, которое уходило от старика.

Хозяин Замка лежал на полу, примостившись между грудами хламья, и сам походил на старую ветошь. Я остановился, не в силах больше сделать и шага. Ещё никогда я не видел близко покойников: когда умерла мама, я был ещё слишком мал, чтобы что-то понимать. Теперь меня охватил ужас. Но лежавший на полу человек пошевелился. Я сделал несколько шагов вперёд и снова замер. Это был уже не старик. Точнее, это был не тот старик, которого мы оставили, унося вишню. Словно кто-то смёл с него слой старого, грязного снега, и из-под него, как первые цветы, проглянули благородные черты лица, внутренняя сила, дышавшая сквозь старческие морщины, и мудрость в каждом изгибе этих морщин. Изменился не только хозяин Замка, воздух в комнате стал чище.

— Я теперь другой? — спросил он меня, открыв глаза. И я удивился, настолько яркими и молодыми они были.

Во рту пересохло, и в ответ я смог лишь кивнуть.

— Это потому что Дэмон меня покинула. Теперь, Мир, я свободен. Мы с Замком свободны и можем уйти. Как же долго я ждал этого.

И я понял, что́ отобрала Дэмон у старика. Она забрала его человечность, теперь вновь вернув за ненадобностью.

— Когда она уходит, всегда возвращает украденное, — подтвердил старик мои мысли. — Я рад, что ты пришёл ко мне. Прости меня за все резкие слова, что я сказал тебе. Я очень об этом сожалею. Но это говорила моя боль. Ты не поверишь, но на свете мало по-настоящему злых людей, чаще всего люди делают зло из-за того, что им больно, словно пытаясь переложить свои страдания на другого. Но это никого не оправдывает, и меня тоже, прости…

— Ничего, — кивнул я. — Я привык. Могу я вам чем-то помочь?

— Можешь. Не перебивай и выслушай мою историю до конца. Я надеюсь, что мне хватит сил, чтобы рассказать её тебе. Ты должен знать правду. Потому что Дэмон теперь свободна. И я уверен, польстилась она не только на голос. Её привлёк ты, твоё уродство и твоё чистое сердце.

— Что вы знаете о моём сердце?

— Я не знаю, ведь я не Дэмон, но сдаётся мне, что, будь твоё сердце испорченным и озлобленным, ты бы не вернулся сюда. А уж Дэмон-то точно знает, чего ты стоишь. Будь осторожен, не пускай её в себя. Хотя я понимаю, что это почти невозможно. Смертные не могут тягаться с такими, как она. Когда-то это умели эльфы, но самые великие из них погибли от рук людей, а тот жалкий сброд, что остался, вряд ли помнит заклятия мудрых. Значит, надежда только на магов. Когда придёт время, обратись к ним, но будь осторожен, маги коварны, тщеславны и злы, лишь немногие из них сохранили в себе себя. Понимаешь, о чём я?

Я кивнул, хотя смысл слов старика был понятен мне лишь частично.

— Хорошо. А теперь я расскажу тебе, как Дэмон попала в этот Замок. Опущу истории о погубленных ею людях, сейчас не время для страшилок. Захочется узнать что-то подобное, сходи в ближайший трактир, но то, что там расскажут, и в сотой мере не будет так ужасно, как то, в чём я принимал пусть пассивное, но участие. Я же расскажу саму суть и буду надеяться, что мой рассказ поможет тебе не стать одной из её жертв. И ещё я льщу себя надеждой, что боги помилуют меня за то, что я помог тебе. Как думаешь, они слушают нас?

— Да, — согласился я, хотя мне почему-то была неприятна сама мысль, что за мной постоянно кто-то наблюдает.

— Итак, — начал свой рассказ старик, — я уже говорил, что участвовал в войне против эльфов. Это было очень давно, но я помню день, который изменил мою жизнь, так отчётливо, словно он был вчера. Я был ещё молод, мне едва исполнилось восемнадцать. Отец мой потерял все свои сбережения, вложив их в ненадёжное предприятие, и наша семья вынуждена была окунуться в нищету. Чтобы как-то помочь родным, я пошёл на войну. За кровь и смерть тогда платили немалые деньги. Своё жалованье я посылал домой. Жизнь моя после прихода на войну стала проста. Я был как тысячи других вояк рядом со мной, всё, что мне было нужно, давала война. Война одевала, кормила, а главное, не пытала меня мыслями о завтрашнем дне. Всё, что требовалось от меня взамен, — это всего-навсего не трусить.

В тот важный для нас день была решающая битва. Никогда мне не было так страшно, даже первый бой мерк рядом с этим днём, а уж тогда я натерпелся не мало. То, что творилось на поле боя, было форменным безумием. Нашу армию поддерживали маги. Одного из них я запомнил очень хорошо: он прятал лицо под низко опущенным капюшоном плаща. Я ещё подумал, что у него и вовсе нет лица, так как всё, что можно было рассмотреть, — это чернота, откуда иногда слышался голос. Маг подошёл ко мне перед битвой — просто постоял рядом, ничего не сказав, — но я счёл это плохим предзнаменованием. Думаю, что он уже тогда чувствовал, что меня ожидает нечто из ряда вон выходящее. И именно этот маг решил исход войны. Он поднимал наших павших воинов, превращая их в мерзких клыкастых тварей. Сейчас я содрогаюсь от мысли, что пришлось сражаться рядом с этими монстрами, но во время битвы такая помощь вдохновляла, пугая одновременно, — никто не хотел превратиться в подобного зверя. Этого боялись больше смерти.

Помню, я очнулся от боли, силясь вспомнить, что произошло, понять, насколько тяжело ранен, и не превратился ли уже в жуткую тварь.

«Рана пустячная, ты будешь жить», — услышал я рядом певучую речь и понял, что голос принадлежит эльфу. Он звучал как ручеёк, как далёкая песня, зовущая домой.

Я заёрзал в поисках оружия, как назло под рукой ничего не оказалось.

«Смерть уже рядом со мной, — услышал я вновь и повернулся на голос, — не стоит утруждать себя, мальчик».

То, что рядом со мной не просто эльф, а один из великих, я понял сразу, хотя эльфы не носят знаков отличия, да и вооружение у них у всех одинаковое. Ощущение силы, исходившее от раненого, говорило о многом. Видимо, эти мысли чётко проступили на моём лице, потому что эльф улыбнулся (от этого усилия изо рта у него вытекла капелька крови) и сказал:

«Ты прав, мальчик, я король».

«Это я вас…» — Я сел, борясь со слабостью.

«Нет. — Он вновь улыбнулся, и новая струйка крови испортила его красоту. — И я не в обиде на вас, людей. Просто время эльфов подошло к концу. Возродят ли былую славу мои потомки, мне этого знать не дано. Но это сейчас и не главное. Мальчик, я прошу тебя исполнить одну мою просьбу, ведь у людей есть обычай не отказывать умирающим».

«Если это будет в моих силах, ваше величество», — отозвался я, испуганно гадая, что же попросит у меня эльф.

Король сделал над собой усилие и сорвал с шеи небольшой кожаный мешочек:

«Возьми его. В этом мешочке хранится вишнёвая косточка. Когда ваши воины свалят все наши тела в одну общую могилу, она не должна оказаться в земле. Иначе произойдёт страшное».

«Почему нужно хранить её?» — спросил я лишь для того, чтобы приглушить видение, нарисованное мне эльфом.

«В этой косточке заключена Дэмон. Если косточка прорастёт — Дэмон получит свободу, небольшую свободу, но ей для начала будет достаточно. И этого нельзя допустить. Многие годы наша семья хранила вишнёвую косточку, оберегая мир от Дэмон. Теперь твоя очередь. Возьми её и, прошу тебя, сделай так, чтобы она не проросла. Запомни: она ни в коем случае не должна попасть в землю».

«Я сожгу её!» — пообещал я.

Эльф засмеялся, выплёвывая кровь:

«Если бы было можно, мы бы давно уничтожили её. Но ещё не родился на свет тот, кто победит Дэмон. Наше дело хранить косточку, пока не появится герой, способный обезвредить заключённое в ней зло. Всё, что тебе нужно, — это быть хранителем. Я отдам тебе свои драгоценности. Ты же знаешь, что взять украшения эльфа без его согласия невозможно. Люди срывают золото с наших тел, но оно превращается в кислоту, прожигая руки воров. Я же отдам тебе драгоценности сам, возьми, золото не обожжёт тебя. Живи в достатке, не ходи больше на войну. Помни, твоя цель — хранить этот мир».

«Что я ещё могу сделать для вас?» — спросил я, осторожно принимая два кольца и кожаный мешочек с вишнёвой косточкой.

«Отпусти меня. Не хочу гнить в земле. Я не смогу уйти, если меня не проводят».

«Как мне это сделать?»

«Просто скажи „отпускаю“».

«Отпускаю», — прошептал я.

Тело эльфа начало рассыпаться, превращаясь в разноцветных бабочек. Оно исчезало медленно, и всё это время он смотрел на меня. И знаешь, ни в чьих глазах я не видел такой благодарности и такого счастья. Затем король эльфов исчез, а над полем поднялось разноцветное крылатое облако.

Я смотрел на это чудо, забыв обо всём вокруг. Затем, превозмогая боль, встал и, пошатываясь, медленно побрёл по полю. Где-то вдали бой уже подходил к концу. Но меня это больше не волновало. Я вдруг выпал из настоящего, словно находясь в другой реальности. Теперь моим делом было отыскивать умирающих эльфов и отпускать их. В тот день над полем летало множество бабочек. Все погибшие в битве эльфы обрели покой. А я вдруг ощутил, как какая-то тяжесть упала с моей души, словно кто-то там, в вышине, простил меня за всё сотворённое зло.

Когда после битвы я попросил об отставке, это никого не удивило. Я был хоть и не сильно, но ранен. Да и война по сути уже закончилась. Мне, не скупясь, выплатили жалованье и с миром отпустили.

Но был ещё некто, кто хотел поговорить со мной. И это был Маг Без Лица.

«Ты ничего не хочешь мне сказать?» — спросил он меня.

«Нет», — ответил я, чувствуя, как по спине гадюкой прополз страх.

«Ну что ж, — усмехнулся маг, — я понимаю, почему эльф выбрал тебя. Таких благородных губошлёпов, как ты, надо ещё поискать. Королю повезло, хотя кто знает, может быть, это и не было везением», — добавил он задумчиво.

Отчётливо осознавая, что маг в курсе произошедшего, я всё равно продолжал молчать.

«Ну что ж, хорошо, — сказал безлицый, — раз ты не хочешь попросить меня о помощи, так и быть. Тогда позволь хотя бы купить те кольца, что отдал тебе эльф. Поверь, я назначу достойную цену. Ведь только я и знаю, чего они по-настоящему стоят».

Я достал украшения и передал их магу. Меня поразила рука, в которую я вложил золото эльфийского короля, — белая, тонкая, изящная, как у девушки. Но почему-то я подумал, что эти хрупкие на вид пальцы могут при желании раскрошить в пыль камень.

«Пусть кто-нибудь однажды так же отпустит тебя, — шепнул маг на прощание, отчего у меня едва не остановилось сердце. — Бабочки — это очень красиво. Но знаешь, что странно?»

«Нет», — прошептал я, едва шевеля губами, которые, казалось, потеряли чувствительность от холода.

«Твоей судьбой было умереть сегодня во время боя. Бой закончился, а судьба не изменилась. Правда, странно? Я чувствую, что ты умер». — Маг усмехнулся и пошёл прочь, а я всё стоял и думал, что же он хотел этим сказать.

За кольца маг заплатил не скупясь. Подозреваю, что никто больше не дал бы мне за золото эльфов такую высокую цену. Это были огромные деньги, я чуть не потерял голову, увидев их. Многие бравые воины по возвращении домой пускались во все тяжкие, прогуливая те сбережения и трофеи, что подарила им служба. Я же поступил иначе: вернул величие своей семье, купил себе этот Замок и зажил спокойно. Ноша в виде вишнёвого зёрнышка не тяготила меня. Через какое-то время я даже думать о ней позабыл. А потом встретил Эльзу.

Как тебе рассказать мальчик, что такое любовь? Можно описать что угодно: свет звёзд, запах весеннего луга, тишину гор, объятия моря, — но невозможно пересказать любовь. Однажды ты встретишь её и всё поймёшь сам. Или не встретишь, и тогда так и не узнаешь, чего лишён. Боги милостивы. Я признал свою любовь, как только увидел. В тот же момент понял, что эта девушка — моя судьба. Мне повезло, мои чувства были взаимны, — точнее говоря, не повезло. Если бы она меня отвергла, всё было бы иначе. Возможно, пережив столь сильную боль, я стал бы поэтом, но при этом не перестал быть хранителем. А окунувшись в счастье, я забыл о своём предназначении.

Я женился на Эльзе. Всё у нас было замечательно, вот только детей не было. Однажды утром, проснувшись в своей постели, я вдруг почувствовал, что чего-то не хватает, словно меня лишили какой-то части тела. Некоторое время я прислушивался к себе, а потом рука сама рванулась к шее. Мешочка с вишнёвой косточкой не было. Меня обуял настоящий ужас. Я перевернул постель, обыскал комнату и выскочил во двор, надеясь, что вот-вот увижу свою пропажу в целости и сохранности лежащей на земле. Могла же верёвочка, на которой висел мешочек, оборваться? Я так надеялся на это, что был готов поклясться, что так оно и есть. Но потом я увидел Эльзу с мешочком в руках. Тот был открыт.

«Дай мне его», — попросил я, протягивая вперёд руку, словно жена держала в своей ладони не кусок кожи, а змею, которая могла её ужалить.

«Прости меня, — заплакала Эльза, — я ходила к ведунье, чтобы узнать, почему у нас нет детей. И ведьма сказала, что причина в вещи, которую ты носишь на груди, и пока я не избавлюсь…»

«Что ты сделала с косточкой вишни?!» — (Впервые я кричал на жену.)

Её губы затряслись.

«Я выбросила её».

«Где?!»

«Здесь».

Я упал на колени и, как сумасшедший, начал осматривать землю сантиметр за сантиметром, но так ничего и не нашёл. Я понимал тщетность своих поисков, понимал, но не мог остановиться. Так я ползал до темноты и потом забылся тяжёлым сном. А утром увидел во внутреннем дворе своего Замка вишнёвое дерево, на котором уже созрели плоды. В тот момент это была ещё обычная вишня, почти обычная. Но она выросла за одну ночь. И рядом, под тенью вишни, лежала моя жена. Эльза была ещё жива. То, что она отравилась ягодами, я понял сразу. Её руки и губы были перепачканы соком, похожим на кровь.

«Прости, — успела сказать она мне, — я думала, вишни помогут…»

Больше она не произнесла ни слова. Я рубил ствол проклятого дерева мечом, пытался вырвать его из земли, палил огнём. Но ничего не помогало. Слуги в ужасе покинули Замок, решив, что я обезумел. И они были правы. Потом (уж не знаю, сколько прошло времени — месяц, полгода или год), когда я выдохся в своих тщетных попытках уничтожить вишню, появилась Дэмон, и у неё был облик моей Эльзы. И вот тогда я действительно сдался, позволив сладкому видению разъедать моё сердце. Хотя и знал, что это не Эльза, а её убийца.

— Но почему тогда отец смог срубить вишню? — подал я голос.

— Мальчик, всё просто: Дэмон сама захотела этого. И вот она вышла за пределы Замка. Остерегайся, Мир, Дэмон ничего не делает просто так. Знал бы ты, сколько людей погубила она. Они сами шли к ней. Все они верили, что, прочитав их сердца, Дэмон поможет им навсегда расстаться с ношей, которую они тащили в них. Приходили сюда и те, кто мечтал заполучить силу Дэмон. И все попадали под её власть. А я просто смотрел на это, даже не стараясь ей помешать. Но тебя я хочу спасти, может быть, потому, что у меня есть на это силы, и она необдуманно дала мне свободу. Не пускай её в своё сердце, Мир. Не пускай!!!

Я кивнул, но тогда был ещё слишком наивен, чтобы понять, каково это — не пускать кого-то в своё сердце.

— А теперь, — прошептал старик, — я тоже обращусь к тебе со своей последней просьбой, исполнишь?

Я кивнул.

— Зажги свечу и поставь её рядом со мной.

Я исполнил его желание.

— А теперь уходи. Я давно мечтал сжечь это место до… — Старик сделал глубокий вдох, захрипел, и я увидел, как остановились его глаза. Он не успел исполнить свою мечту.

Закрыв ему глаза, я прошептал:

— Отпускаю, — и, опрокинув свечу, бросился прочь. Огонь быстро нашёл себе пищу среди сваленных в кучи вещей.

Отец уже заждался меня и нетерпеливо мерил шагами землю.

— Я уж думал, что ты свалился на лестнице и свернул себе шею, — пробурчал он, увидев меня. Раньше он никогда не говорил со мной так грубо, но я не обратил на это внимания. Сейчас мои мысли были заняты другим. Я смотрел на снежных воронов, которые всё выше поднимались в небо, нарезая круги. Четыре огромные сильные птицы.

Огонь всё быстрее распространялся по Замку, вылизывая и уничтожая его секреты. Пламя очищало это место, вместе с тем скрывая навсегда его самые мрачные тайны. И искры, взметнувшиеся к сводам Замка, походили на огненных бабочек.

С ТОГО САМОГО МОМЕНТА, как мы принесли в наш дом ствол проклятой вишни, отец изменился. Днём и ночью он пропадал в мастерской. Выходил всегда со странно пылающим взглядом и рассказывал мне только о лютне. Казалось, что, если бы меня не было в комнате, он всё равно говорил бы то же самое и так же воодушевлённо. Время от времени я пытался перевести разговор на что-то другое, но он не хотел меня слушать. Соседи перешёптывались, что Эйд вконец свихнулся на своих инструментах. Хорошо, что они не знали, что мы с отцом принесли в дом, иначе бы сожгли нас вместе с вишней. Хотя сжечь проклятое дерево им как раз бы и не удалось. Я же видел, что поведение отца всё больше походит на одержимость, только вот вовсе не на одержимость работой. В один из вечеров я прямо заявил ему об этом.

Он внимательно посмотрел на меня и искренне улыбнулся:

— Мир, я горд за тебя, ты набрался смелости сказать мне о том, что думаешь, раньше ты не был на это способен.

— Отец, сейчас речь не обо мне. — Похвала придала мне храбрости. — Ты теряешь себя, ты одержим демоном!

— Ты ошибаешься. Всё под контролем. Я не пускал демона в своё сердце и даже не думал об этом. Да она и не просила, — добавил он, помолчав.

Не знаю, возможно, мне только показалось, но я услышал в его голосе грусть.

— Но, отец, Дэмон и без этого отравляет всё, к чему прикасается или что прикасается к ней.

— Только не в этот раз. Она хочет получить голос. И я должен его ей дать — это твоё будущее, сын.

— Голос. — Я вздохнул, понимая, что отца не переубедить, он всегда был упрямцем. А у меня не было аргументов, хотя я точно знал, что одно только присутствие Дэмон, как яд, потихоньку отравляло нас с отцом.

Я чувствовал, что сам воздух дома ядовит, и старался как можно меньше времени находиться там, часто удирая в лес и проводя целые дни в одиночестве. Лес отгораживал меня от Дэмон, от одержимости отца, от насмешек людей, от всего мира. Я был одиноким, но счастливым. В те дни я понимал одиночество по-другому. Оно представлялось мне покоем и свободой. Я не мучился им и не тяготился, его одного мне было достаточно, чтобы быть счастливым. Можно ли было предугадать, что одиночество станет для меня жестоким наказанием?

В лесу не было ничего и никого, кто мог бы мне напомнить о моём уродстве или моих проблемах. Если в лесу появлялись люди, я прятался, пережидая, пока чужаки покинут это место. Иногда я задумывался о том, чтобы навсегда поселиться в лесу. Меня не пугали трудности, но отцу вряд ли бы понравилась эта идея, а я был ему всем обязан. Хотя бы тем, что он не выбросил моё искорёженное тело в городской ров, куда частенько бросали маленьких калек и уродов. Ведь, отрекись он от меня ещё при рождении, никто бы не сказал ему ни одного дурного слова — избавился от подкидыша гномов, уморившего его жену, — вот что бы они все подумали. Вот кем был я для всех, но только не для своего отца. Я знал, что он по-настоящему любит меня, и поэтому был готов для него на всё. Бывало, отец посылал меня в город с какими-либо поручениями. Он говорил, что я должен появляться среди людей, чтобы привыкнуть к ним и чтобы они привыкли ко мне. Конечно же, отец хотел мне только добра, но это не ослабляло боль обиды на мучителей. Иногда вместе с насмешками в меня летели и камни. И тогда я сбегал в лес и залечивал свои раны, как мог.

В этот раз было так же. Отец послал меня в город за продуктами. Я купил их в лавке Сигна, седовласого, хромого мужчины, одного из немногих, кто не обращал внимания на моё уродство. А ещё Сигн любил рассказывать о моей матери. Я всегда слушал его очень внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Ведь отец вспоминал мать лишь изредка, а рассказывал о ней ещё реже. Когда я был совсем маленьким, то думал, что отец сердится на неё за то, что родила урода, и только потом осознал, что ему просто больно вспоминать. Моя мать оставила в его сердце незаживающую рану, и ни одна женщина не смогла не только залечить её, но даже перешагнуть ледяной барьер отцовского одиночества. Сигн же вспоминал о моей матери так, словно она была жива, он рассказывал мне, каким был её голос, цвет волос, походка и даже запах. За это я искренне любил этого странного неуклюжего человека.

— Когда она появилась в нашем городке, могу поклясться, в нём запахло розами, — говорил он, протягивая мне упакованные продукты. — Никто не знал, откуда она пришла, и никто не спросил. Хотя любопытных у нас пруд пруди, а сплетников ещё больше. Все были счастливы только тем, что Мари поселилась в этом городе. Все до последней собаки и выжившей из ума Эльмы. Все парни влюбились в неё. Я тебе в этом клянусь, потому что был одним из них. А когда твоей матери не стало, весь город был в трауре. Ты не обижайся на нас за то, что мы к тебе несправедливы, просто ты как бы отнял у нас чудо и показал, что на место любой сказки приходит грубая реальность.

Но разве я был в этом виноват? Разве я и сам не хотел, чтобы она была рядом?

Потому мне и были болезненны насмешки толпы: они напоминали мне о моём хоть и невольном, но преступлении. Да я и сам считал, что своим появлением на свет погубил маму.

Когда я возвращался домой из лавки Сигна, пара жестоких слов вместе с камнем ударили меня в спину. Я едва смог сдержать слёзы, но они всё же пролились, когда меня укрыл от чужих взглядов лес. Спрятавшись в зарослях, я упал на мох и дал волю рвущимся из груди рыданиям.

Была и ещё одна причина моих участившихся походов в лес. С того дня, как мы принесли Дэмон в наш дом, я уже не находил утешения и защиты в родных стенах. Самое страшное, я вдруг стал слышать голоса, точнее голос. Голос появлялся неожиданно, он никогда не обращался ко мне, просто вдруг я улавливал в своей голове отдельные слова или обрывки фраз, словно кто-то читал за стеной книгу. Какие бы слова ни переплетались в странном узоре в этих фразах, они всегда приводили меня в ужас. «Дерево… девушка… качает ветром… оборванные бусы… спутанные волосы». Слова, казалось бы, ни о чём, но моё воображение рисовало страшную картину. В другой день голос твердил: «Вороны… глаза… трусость… снег… тонкий лёд… вода». И так постоянно. Мне казалось, я схожу с ума. Когда я убегал из дома, голос в моей голове замолкал, и я наслаждался этой тишиной. Поэтому в лесу я проводил с каждым днём всё больше времени. Нехорошо с моей стороны было бросать отца в одиночестве, но чем я мог помочь ему? Я бежал от страха, что голоса в моей голове — предвестники сумасшествия. А что может быть ужаснее свихнувшегося карлика?

Так вот, в тот день я, как обычно, прятался в лесу: сидел на мягком мху в зарослях папоротника и перебирал струны лютни. Нет, этот инструмент ещё не был тем самым, что стремился создать для меня отец, в нём ещё не было Дэмон. Но и эта лютня была достаточно хороша. Точнее говоря, она была превосходна, как и все инструменты, сотворённые отцом. Менестрели, заполучившие его лютни, хвастались перед другими тем, что могут играть на них, — настолько это был редкий и штучный товар. Отец никогда не спешил в работе и никогда не халтурил, а потому инструментов было немного. А ещё он никогда не гнался за деньгами и славой. Отец мог бы делать инструменты лишь для менестрелей королевы, но ему это было неинтересно. Каждой своей лютне он подбирал особого хозяина. Это мог быть известный музыкант или простой уличный певец. Первый, не скупясь, осыпа́л мастера золотом, второй лишь прижимал инструмент к груди и уносил, как родного ребёнка. Отец же всегда радовался, что лютня нашла друга. Однажды он услышал, как на площади играет какой-то оборванец. Его инструмент звучал ужасно. Люди проходили мимо, лишь из жалости кидая медные монетки к ногам бродяги. Но отец остановился и долго слушал, потом ушёл, а вернулся уже с лютней. Он протянул её менестрелю и сказал:

— Теперь попробуй на этой.

И тот сыграл, пусть и не чисто, но невероятно красиво, так, что все, кто был на площади, подошли послушать.

Отец сумел сквозь плохое звучание инструмента расслышать талант. И, получив подтверждение своей догадке, подарил инструмент бродяге.

Тогда я спросил отца, почему он не ценит свой труд, раздавая инструменты нищим.

— Мы не голодаем, сын, — ответил он мне. — Я выгодно продаю свою работу, но иногда могу сделать подарок себе самому, делая добро и осуществляя мечту того, кто этого достоин. Это, знаешь ли, дорогого стоит — ощутить себя тем, кто делает мир лучше. Немногие могут это себе позволить, а я могу — значит, я по-настоящему богат.

Если бы все были, как мой отец, мир бы перестал быть жестоким. Но даже ему я не мог рассказать ни о камнях, брошенных мне в спину, ни о голосах в моей голове. Потому снова и снова я возвращался к мысли о жизни в лесу, но не был уверен, что смогу выжить там. Мечты мечтами, но придёт зима, и лес станет другим.

Впрочем, сейчас-то была весна, и кроме комаров жизнь в лесу портили разве что гномы, которые приглашали меня поселиться с ними и зубоскалили, что я стану самым уродливым среди них, возможно считая это изысканным комплиментом. Лесные гномы частенько собирались послушать мою музыку. Иногда, когда у меня было хорошее настроение, я играл им что-нибудь весёлое, и гномы устраивали танцы. Сегодня настроения не было. Я осторожно извлекал из лютни мелодию, стараясь быть не громче журчания ручейка у моих ног. Мне хотелось, чтобы музыка и вода звучали как единое целое. Вполголоса я напевал старую балладу о том, как, вынув из груди сердце, девушка превратила его в волшебный фонарик и осветила путь своему любимому. Я так увлёкся, что не заметил, как гномы исчезли, и не услышал шагов за своей спиной.

— Ты призрак или гном? — Вопрос прозвучал так неожиданно, что я подскочил на месте и едва не порвал струны.

Рядом со мной стояла девочка примерно моего возраста. На ней был дорогой охотничий костюм, расшитый изумрудами, но камни не могли тягаться цветом и блеском с её глазами. Впрочем, всё это я разглядел уже после. Первым, что я заметил, были длинные золотые волосы, сверкающие на солнце. Таких волос я ещё никогда в жизни не видел. Они ослепляли.

— А ты вот точно эльф, — вырвалось у меня.

Девочка засмеялась, и смех этот звучал, как серебряный колокольчик, как мелодия, извлечённая из лютни умелыми пальцами, как капелька дождя, упавшая на цветок, как сама красота. Но, удивительное дело, рядом с этой красотой я не почувствовал тяжести своего уродства, напротив, мне словно бы перепала часть этого невероятного очарования.

— Если я эльф, тогда кто ты? — спросила она, перестав смеяться.

— Если госпоже будет угодно, я стану тем, кем она пожелает, — как можно изящнее поклонился я. Наверное, со стороны это выглядело очень нелепо, но в этот раз незнакомка не рассмеялась.

— И всё же ты гном. Для призрака слишком уж любезен, обычно они страшные задаваки и зануды.

— Если госпоже так угодно, — опять ответил я, любуясь солнцем в её волосах.

— Правда? — Глаза её округлились, и я понял, что она принимает мои слова за чистую монету.

— Нет, — покачал я головой, — всего лишь человек, просто очень некрасивый.

Я ожидал от незнакомки насмешек или, напротив, слов сочувствия, которые ранили ещё сильнее, но она вдруг сказала:

— Страшнее видали, — и сделала шаг ко мне. — Меня зовут Стелли.

— Мир. — Я вновь поклонился. — Мирис.

— Мир мне нравится больше, — улыбнулась она. — Если ты не гном, значит, ты менестрель?

— Мой отец хочет, чтобы я стал им в будущем.

— А чего хочешь ты?

— Стать нормальным, — вырвалось у меня, и я больно прикусил губу, запоздало запирая себе рот. Но уж что сказано, то назад не воротишь, даже если очень хочется.

И снова эта девочка ответила не так, как я того ожидал:

— Я бы тоже хотела стать нормальной.

Я удивился, что же могло быть ненормального в этой красивой девочке, но спрашивать не стал. Калеки вроде меня знают, как это больно, когда кто-то чужой копается в твоих ранах.

— Сыграй мне, — попросила Стелли, — только негромко: возможно, меня будут искать, а я не хочу, чтобы меня нашли так быстро.

И вновь я не стал задавать вопросов, просто опустился на ствол поваленного дерева и заиграл. Она села рядом. Её золотые, лёгкие, точно птичий пух, волосы касались моей щеки. Никогда я не подпускал так близко к себе чужих людей. Никогда ещё красивая девочка не сидела рядом со мной, обычно они старались держаться подальше, словно моё уродство было заразно. И ещё ни разу в жизни я не играл так, как в тот момент: музыка лилась не из лютни, а из моего сердца. Словно я сам, как героиня баллады, вынул его, и теперь оно сияло нелепым фонариком. Если бы отец услышал меня в тот день, он бы, возможно, передумал делать проклятую лютню. Впрочем, и это уже не остановило бы его. Он больше не принадлежал себе, весь смысл его существования заключался в создании лютни, читающей человеческие сердца. Будь я старше, понял бы это, но в тот момент не осознавал всей опасности.

Я играл и смотрел, как в волосах девочки вспыхивают солнечные искры. Когда мелодия закончилась, Стелли спросила:

— Кто тебя научил так играть — отец или мать?

— Учителя, которых нанимает отец. — Мне хотелось сказать правду: что музыку я понял, встретив демона, а играть научился, увидев её, Стелли, но не смог этого произнести. Вместо этого я сказал: — Моя мать умерла.

— А ты помнишь её?

От вопроса я дёрнулся, как от пощёчины.

— Нет. Она умерла, как только я появился на свет. Наверное, не выдержала такого зрелища, как я. — И снова фраза вылетела невольно, я никогда не произносил её вслух, а вот мне в лицо кричали подобное много раз.

— Глупости, — сказала девочка, — каждый ребёнок для своей матери самый лучший.

— Тебе почём знать? — усомнился я, хоть и ощутил облегчение от её слов. Как бы я хотел в это поверить.

— Знаю, — заверила она меня, — когда-нибудь у меня тоже будут дети, и я буду любить их, несмотря ни на что.

Я недоверчиво хмыкнул.

— А ты уверен, что твоя мать умерла? Что она была человеком и умерла, а не являлась эльфом или гномом и не ушла, оставив тебя в мире людей? — Стелли заговорила с такой горячностью, что я удивился.

— С чего ты взяла?

— Может быть, с того, что я часто так думаю о своей маме, — призналась она торопливо.

— Твоя мать тоже умерла? — решился я на болезненный вопрос. Да, я открывал ей свои мысли, но и она не скупилась на правду.

— Я хотела бы верить, что она была вынуждена уйти в мир волшебных существ. И однажды вернётся ко мне. Знаешь, иногда эти мысли помогают мне не сойти с ума. Не сойти с ума окончательно, — добавила она, мгновение помолчав.

Почему же я сам никогда так не думал? Может быть, потому, что у меня не было повода не верить моему отцу? Да и земельный холмик на городском кладбище тоже не вызвал у меня подозрений. Вдруг мне захотелось, чтобы эта странная девочка оказалась права. Как же была притягательна эта сказка: моя мама — эльф или гном, и она ушла в мир волшебных существ, а я не урод какой-нибудь, а просто другой, просто не человек. Сказка была так хороша, что я потянулся к ней всем сердцем, но тут же одёрнул себя: такие мечты были опасны, они заманивали, как проклятые цветы на Болота, и губили неосторожных. Стелли было позволительно мечтать, она была красива и, судя по костюму, очень богата — таким многое прощается. Свихнувшийся же карлик вызвал бы не умиление, а ещё большее желание причинить ему боль.

— Это всё сказки, — сказал я угрюмо, — в них верят только глупые дети.

— Не хочешь — не верь!!! — Стелли в сердцах рубанула воздух рукой. Нечаянно она задела бабочку, которая упала к нашим ногам сорванным цветком.

Девочка опустилась перед ней на колени и заплакала, но было очевидно, что до слёз её довела вовсе не смерть бабочки, а мои жестокие слова. И тогда я решился сделать для Стелли маленькое чудо, чтобы загладить вину. Осторожно подняв бабочку, я легко коснулся её крылышек губами. Насекомое секунду не двигалось, а затем зашевелило усиками, поползло по моей руке и взлетело. Такие фокусы я умел проделывать с самого детства — правда, оживить никого крупнее синицы мне не удавалось. Да и отец строго-настрого запретил мне рассказывать об этом посторонним, а уж тем более демонстрировать на деле, иначе в колдуны запишут. А с колдунами в До́ллине не церемонились.

— Как ты это сделал? — воскликнула Стелли, тут же забыв о своих слезах.

— Она просто не была мертва, вот и всё, — начал оправдываться я.

— Она была мертвее некуда.

— Что же я, по-твоему, оживил её?

— Да.

— Ну насмешила, — хохотнул я, хотя на самом деле мне было не до смеха. Сто раз пожалев о содеянном, я попытался отвлечь девочку: — Хочешь, я покажу тебе настоящее волшебство?

— Да, — ответила Стелли, ни на минуту не задумываясь.

— И ты не боишься?

— Чего?

— Ну, что я заведу тебя куда-нибудь?

— Так ты всё-таки гном?

— Нет, я же сказал.

— Тогда не боюсь.

Я тяжело поднялся, радуясь тому, что новая знакомая не предложила мне свою помощь, закинул лютню за плечо — это было непросто: инструмент был почти с меня — и двинулся вперёд. Как же неловко я чувствовал себя в этот момент: хотелось бы идти легко и изящно, а не переваливаться, как неуклюжий гусак.

— Куда мы идём? — спросила Стелли через какое-то время.

— На Болота.

— Звучит зловеще, — улыбнулась девочка.

— Так оно и есть.

Я ещё не представлял, каким в будущем станет это место, не знал, что им начнут пугать не только детей, но и взрослых. Не ведал, каким великолепно красивым оно будет и какую угрожающую мощь обретёт. Во времена моего детства Болота тоже восхищали, но природа этой красоты была иной, хотя не менее волшебной. Безобидными Болота тоже не были — один неверный шаг мог стоить человеку жизни. Но всё это были мелочи по сравнению с тем ужасом, который позже стали внушать Болота. Мне здесь были знакомы все дорожки, островки и трясины. С самого раннего детства я прибегал на Болота, потому что, по словам отца, их обожала моя мама. Особенно я любил это место весной, когда всё вокруг цвело. Летом Болота тоже были неплохи, но весной просто поражали воображение. И сейчас я радовался, что могу показать Стелли это чудо.

— Иди строго следом за мной и не смей отвлекаться, что бы ни произошло, — сказал я Стелли, когда мы подошли к границе между лесом и Болотами.

Словно сигнализируя об опасности, здесь росли мухоморы. Мы решительно перешагнули красные шляпки и остановились, заворожённо глядя на усыпанное синими цветами пространство. После первого нашего шага цветы стали белыми. Они меняли окраску и притягивали внимание. Всё это происходило для того, чтобы, залюбовавшись на цветы, мы сделали неверный шаг. Я взял Стелли за руку, — вот уж никогда бы не решился прикоснуться к ней в другое время и в ином месте, но здесь, на Болотах, многое менялось, условность могла стоить жизни.

— Не обращай на них внимания, цветы играют с тобой. Они охотятся, пытаясь заманить в трясину.

— Но это так красиво!

— На Болотах всё по-иному, красота здесь убивает.

— В мире людей это тоже не редкость, — ответила Стелли спокойно. — И всё же к этим цветам очень хочется прикоснуться.

— Поверь, я покажу тебе красоту ещё более совершенную, — пообещал я и потянул девочку за собой.

— Ты, так же как эти цветы, заманиваешь меня, — засмеялась Стелли.

— Только вот я не прекрасен.

— Ты манишь чужой красотой.

— Тебе страшно?

— Нет, Мир, мне не страшно. Мой отец учил меня никогда и ничего не бояться. И я не боюсь.

Мне захотелось спросить, кто она и откуда, но я не решился. Молча, я вёл девочку всё дальше вглубь Болот, а рядом разноцветными волнами переливались цветы. Чем дальше мы заходили, тем ярче и насыщеннее были краски, тем громче разливалась над Болотами песня. Стелли сжимала мою ладонь и послушно шла следом, хотя я видел, как ей хочется помчаться навстречу зовущим её цветам. Мне же было непривычно, но так сладостно ощущать в руке тепло чьей-то ладони. Боюсь, именно тогда одиночество и обиделось на меня. Потому что потом я уже не был так счастлив в лесу один и тосковал по этому теплу. Рука девочки походила на маленькую птичку. Мне казалось, отпусти я Стелли, и она улетит прочь, поэтому я сжал её пальцы ещё сильнее, но не так, чтобы причинить боль. И вдруг почувствовал ответное пожатие.

Над Болотами в полную мощь разлилась музыка, цветы стали интенсивнее менять цвет и покачивать головками в такт мелодии. Сколько раз я пытался сыграть песню Болот на лютне, но ничего не выходило. Получалось вроде бы и похоже, но я не чувствовал магии, не хватало чего-то главного. Я злился и пробовал вновь, но мелодия ускользала, оставляя лишь горечь разочарования.

— Почему я никогда не слышала о красоте этого места раньше? Почему тут нет людей, любующихся этим великолепием? — Стелли с восторгом озиралась по сторонам.

— Потому что на Болота почти никто не ходит.

— Почему? Здесь же так волшебно.

— Считается, что это место проклято и только колдуны и маги могут найти верный путь среди трясин.

— Но ты же нашёл.

— И никому, кроме тебя и отца, не рассказал об этом. Если в городе узнают, то просто забьют меня камнями как колдуна. Колдунов у нас винят во всех бедах — от скисшего молока до смерти младенцев. А бед в Доллине немало. Уж поверь мне: всё что угодно лучше, чем быть обвинённым в колдовстве. Вот магия — это другое, это удел благородных: маг на скисшее молоко размениваться не будет. Да и обижать мага себе дороже.

— Так, может, ты и есть маг?

— Ты бы сама в это поверила? — весело расхохотался я, поворачиваясь к ней и разводя в стороны руки. — Посмотри на меня? Разве маги выглядят так?

Стелли не успела ответить, она вскрикнула, указывая куда-то за мою спину, я обернулся, уже зная, что там увижу. Именно за этим мы и пришли сюда.

Единорог стоял посреди Болот и задумчиво жевал цветы. Зверь словно парил над землёй. Казалось, что он и существует на самом деле, и в то же время снится нам.

— Он такой, потому что живёт в двух мирах одновременно, — пояснил я.

Волшебный зверь поднял голову и посмотрел на нас. Если сам он был белым, точнее сказать как бы прозрачным, то глаза его поражали насыщенным ярко-фиолетовым цветом. Всё блекло рядом с ними, даже цветы на Болотах. Единорог отвернулся от нас и легко поскакал прочь. Стелли побежала следом, я не успел её удержать.

— Стой! — крикнул я. — Я ещё никогда не ходил так глубоко в Болота. Там может быть опасно!

— Единороги добрые, я не думаю, что он заманивает нас на погибель!

Я хотел сказать, что волшебные существа живут по собственным законам, в которые не умещаются понятия добра и зла, но Стелли уже бежала за однорогим животным, и мне не оставалось ничего другого, как только ковылять за ней следом, пытаясь запомнить дорогу.

Единорог вывел нас на небольшую поляну. Должно быть, это и было сердце Болот. На поляне стоял дом, сложенный из камней. Тропинки к покосившемуся крылечку не было, кругом росла густая трава, кое-где сквозь неё проглядывали болотные цветы, но я не почувствовал в них опасности, словно они были обезврежены, приручены, одомашнены. Кто-то очень давно нашёл способ вырастить их у этого домика. Крыша строения была покрыта дёрном и тоже густо заросла травой. Каменные стены покрывал зелёный плющ. Я подумал, что если бы кто-то из магов смог подняться в воздух и пролететь над Болотами, то всё равно бы ничего не заметил, да и поиски на земле без проводника, хорошо знающего это место, ни к чему не привели бы. Возможно, это моё воображение разыгралось, но мне показалось, что хозяин домишки не хотел, чтобы его нашли. И вот теперь здесь оказались мы.

Единорог встал на дыбы, помахал в воздухе копытцами и умчался прочь. Мы остались одни.

— Я думаю, он специально привёл нас сюда, — сказала Стелли, направляясь сквозь густую траву к крылечку. — Этот дом — подарок нам, посмотри на него — он точно иллюстрация к волшебной сказке.

— А если там кто-нибудь живёт? В волшебных сказках в таких домиках обитают злые ведьмы.

— Вот сейчас и узнаем. — Стелли поднялась по ступенькам крыльца и потянула на себя дверь за витое железное кольцо в форме дракона. Та легко поддалась, даже не скрипнув.

В этот момент все цветы на Болотах сменили свой цвет на алый, как бывает, когда кто-то погибает в прожорливой пасти трясин. Всего мгновение, краткое мгновение, но всё окрасилось в цвет крови. И где-то очень далеко оборвался чей-то крик, так и не долетев до нас.

МЫ ЗАСТЫЛИ НА ПОРОГЕ. Открытая дверь приглашала войти, но сделать первый шаг никто не решался. Стелли посмотрела на меня, и мои щёки заалели. Выглядеть трусом перед девочкой мне не хотелось. Я сделал глубокий вдох и переступил порог дома.

Больше всего меня поразило то, что не произошло ничего необычного. Вообще ничего не произошло: не выскочил ужасный монстр, не сверкнула молния и даже половицы подо мной не провалились. Ну, может быть, только поднялось и осело облачко пыли.

В домике было пусто, если не считать многочисленных пауков и летучей мыши, живущей под потолком. Комната была всего одна: там мы обнаружили стол, пару скамеек, кровать, печь, а также несколько полок, на которых хранились какие-то книги вперемежку с котелками и разными безделушками. В маленьком чулане нашлись несколько тряпок, деревянное ведро и старый сундук, на котором висел замок. Мы вытащили довольно тяжёлый сундук из чулана и уселись на пол рядом с ним.

— Похоже, дом пустовал много лет. — Стелли указала на наши следы, чётко видневшиеся в пыли.

— Похоже, так. — Повода не соглашаться у меня не было.

— Я предлагаю считать его нашим. И никому о нём не рассказывать, — сказала девочка. — Давай поклянёмся, что сохраним это место в тайне, оно будет только твоим и моим. — И тут же, подняв вверх правую руку, сказала: — Клянусь!

— Так клянутся только девчонки, — усмехнулся я, хотя на самом деле понятия не имел, как клянутся мальчишки. У меня не было друзей, но я много читал, и сейчас, после того как я решился войти в дом первым, поймав на себе восхищённый взгляд Стелли, мне снова захотелось показать превосходство. Никогда и никто не восхищался мной, это было так необычно и сладко, что хотелось ощутить вновь.

— Ну и как же клянутся мальчишки? — обиделась Стелли.

Я снял с пояса нож и кивнул ей:

— Пойдём.

Мы вышли на крыльцо. Надрезав кончиком ножа палец и стараясь не морщиться, я выдавил каплю крови, затем размазал её по двери и протянул нож девочке. Стелли взяла его, не раздумывая. Я смотрел, как она пачкает дверь своей кровью, и в свою очередь восхищался ей. Раньше из всех людей в этом мире меня восхищал только отец. Но то, что я чувствовал, глядя на Стелли сейчас, было совсем иным. Это переполнило моё сердце до краёв.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросила она, вдруг обернувшись.

— Я думал, девочки боятся крови, — промямлил я первое, что пришло в голову, и густо покраснел, словно меня поймали на чём-то постыдном.

— Только не я. Когда мне исполнилось восемь лет, отец впервые взял меня на охоту. В тот день мы загнали оленя. С тех пор всегда охотимся вместе. Так что крови я не боюсь.

Что-то шевельнулось в моей душе, какой-то мутный осадок предчувствия поднялся в ней. Где-то в вышине прокричал снежный ворон.

— Клянусь, — сказал я, стараясь подавить дрожь в голосе.

— Клянусь, — эхом откликнулась Стелли.

— Что этот дом отныне и навсегда…

— Что этот дом отныне и навсегда…

— Будет нашей общей тайной…

— Будет нашей общей тайной…

— Что мы будем хранить эту тайну вечно…

— Что мы будем хранить эту тайну вечно…

— И никому и никогда…

— И никому и никогда…

— Не доверим её…

— Не доверим её…

— И если нам понадобится помощь…

— И если нам понадобится помощь…

— Мы придём в этот дом…

— Мы придём в этот дом…

— Клянёмся!!! — произнесли мы одновременно, и вдруг наша кровь на деревяшке вспыхнула и дверь, вздрогнув на мгновение, засветилась синим. Затем всё пропало.

— Ты всё же маг? — благоговейно спросила Стелли.

— Нет, — покачал я головой, и сам изумлённый, — а ты?

— И я нет. А если никто из нас не маг, значит, это место волшебное или твоя клятва действительно самая настоящая.

— Конечно, настоящая, — улыбнулся я, и величие момента было забыто. Я не стал говорить, что выдумал клятву только что, основываясь на прочитанных книгах о рыцарях и прекрасных дамах.

— Интересно, кто здесь жил. — Стелли задумчиво посмотрела на Болота, которые простирались, куда ни бросишь взгляд. — Здесь очень красиво, но, должно быть, так одиноко.

Я представил себе, каково жить в этом месте. Разве не об этом я мечтал — уйти от всех и жить в лесу? И вот теперь это стало возможным, теперь у меня есть дом на Болотах. Но тут я ощутил, как тишина пробирается в самое моё сердце, и опять вздрогнул от странного предчувствия.

— Интересно, чем же хозяин домика тут питался? — задумчиво пробормотала Стелли.

— А может, здесь жил маг, и он умел превращать цветы в изысканные кушанья или тихонечко утаскивал еду при помощи магии со стола самой королевы.

— Жаль, что мы так не умеем, да и королева умерла. Я бы сейчас не отказалась перекусить.

— Я, конечно, не маг…

— Иногда я в этом сомневаюсь.

— Но я тоже кое-что могу, — порывшись в карманах, я вытащил хлеб и сыр, аккуратно завёрнутые в льняную тряпочку. Продуктов было немного, едва на одного, и мы со Стелли, поделив их поровну, только ещё больше разожгли аппетит. Последние крошки пришлось отдать высунувшейся из-под крыльца мышке. Та деловито взяла кусочек сыра и, ловко переступая задними лапками, зашагала прочь, держа лакомство перед собой.

— Никогда не видела, чтобы мыши ходили на задних лапах. — Стелли удивлённо смотрела ей вслед.

— Говорят, что когда-то давно мыши и крысы были таким же разумным народом, как люди или эльфы. У них даже было своё королевство. Потом они затеяли войну с эльфами, и те истребили мышей так же, как мы впоследствии этих самых эльфов. Королевство мышей было уничтожено и забыто, а те мыши, что выжили, вынуждены были прятаться и скатились до животного существования. Правду о своём народе и его магию хранят лишь немногие из них. Впрочем, это всё сказки.

— После увиденного сегодня я склонна верить во все сказки на свете. Возможно, это место откроет нам ещё немало чудес. Только давай оставим их на завтра, а сегодня пойдём домой, иначе я умру с голоду и в этих местах поселится мой призрак. К тому же будет обидно, если мы откроем все чудеса разом, а на потом ничего не останется.

— Мой живот требует с тобой согласиться.

— Он мудр. Пошли. Ты же запомнил дорогу?

Дорогу я запомнил, но беззаботность Стелли меня поразила. Я в очередной раз заметил, насколько дорогой у неё костюм, какие белые, нежные руки и как гордо эта девочка держит голову. Таких, как она, я не встречал в нашем городке. Кем же была эта маленькая госпожа? И чем я рискую, находясь рядом с ней? Каков бы ни был риск, отныне моё место было только подле неё. Чем она так приворожила меня? Я и сам не готов был ответить на этот вопрос: может быть, своей непосредственностью, или её золотые волосы и впрямь обладали волшебным свойством очаровывать людей. Но скорее, всё было проще: никто и никогда не обходился со мной так, как она. Рядом с ней я переставал быть уродом.

Когда мы вышли из Болот, я поинтересовался, не нужно ли проводить её домой. Признаться, меня глодало любопытство, но Стелли отмахнулась:

— Мои няньки и так замучили меня страшными сказками. Если они увидят меня с тобой, дело совсем будет плохо.

— Няньки? А ты не слишком большая для нянек? — рассмеялся я.

— Они так не думают, — обиделась девочка.

— Ладно, не дуйся, — пошёл я на попятную, — а что за сказки, которыми они тебя пугают?

— Говорят, что если я одна буду убегать в лес, то встречу в нём эльфов, которые заманят меня в Волшебную страну, откуда для смертных выхода уже нет. Как будто я не знаю, что случилось с эльфами, — вздохнула она горько.

— Но ведь кто-то из них всё же избежал смерти и рабства, может, они как раз и ушли в Волшебную страну?

— Хотелось бы мне в это верить. Мир, пообещай, что завтра утром будешь ждать меня здесь. — Девочка вдруг схватила меня за руку и сильно сжала её, словно от моего ответа зависела её жизнь. — Мне кажется, что если я сейчас уйду, то никогда больше не увижу тебя, что ты окажешься только сном. Потому что всё прекрасное и волшебное в моей жизни бывает только во сне.

— Прекрасное?

— Да, и то, как ты оживляешь бабочек, и твоя музыка, и дом на Болотах, и цветы, и единорог. Всё это настолько отличается от того, среди чего мне приходится жить. Пообещай мне, Мир, что ты не исчезнешь, что будешь ждать меня? — Её глаза наполнились слезами.

— Я буду ждать тебя, — слова вырвались из самого сердца, — буду ждать тебя всегда.

И вдруг в опустившихся на лес сумерках замелькали огоньки.

— СТЕЛЛИ, ЭТО СЛУЧАЙНО не тебя ищут? — Я вдруг запаниковал. Чьей бы Стелли ни была дочерью, мне может здорово влететь от её отца только за то, что я нахожусь рядом с ней в лесу, а уж если станет известно о Болотах, то запросто голову оторвут.

— Нет. — Стелли озиралась по сторонам. — Вряд ли бы они взбаламутили столько народу. Если только не вернулся отец… Но для него эта охота слишком тихая, родитель любит размах и ярость. А тут вон весёлые песни поют и смеются. Слышишь?

Я прислушался и вдруг понял, что происходит на самом деле. При этом я хлопнул себя ладонью по лбу так громко, что по лесу пошло эхо. Стелли захихикала.

— Сегодня же ночь Красного зайца, — нисколько не обиделся я на её смех, — как же я мог забыть-то?!

— Ночь кого?!

— У меня такое чувство, что ты сама вышла из Волшебной страны и наш мир для тебя полон загадок. Да об этой ночи знают даже младенцы. Все дети сегодня получили подарки и сладости.

— А я вот не знаю, — надулась Стелли (и я подумал, что даже это ей идёт).

— Говорят, что только в эту ночь в лесу можно поймать Красного зайца. Тот, кто его найдёт, сможет пожелать всё, что захочет, зверь исполнит любую его мечту.

— Заяц исполнит мечту? — Стелли расхохоталась.

— Ну да, заяц, — подтвердил я серьёзно. — Ну а ещё в эту ночь танцуют у костров, объедаются, гадают и клянутся в вечной любви.

— Пожалуй, я не хочу, чтобы меня сегодня нашли, — усмехнулась Стелли.

— А тебе не влетит? — поинтересовался я.

— Мне? Влетит? — Стелли посмотрела на меня с искренним изумлением. — Хотела бы я посмотреть на того смельчака.

— А как же ужин? Ты, кажется, умирала с голоду.

— Ты же сам сказал, что у костров можно неплохо перекусить.

— Если есть деньги. Мои карманы пусты.

— Зато мои — нет, — заверила меня Стелли. — Отец говорит, что никогда и никуда не стоит идти, не имея в кармане хотя бы пары монет.

Меня, как и Стелли, ничто не влекло домой: в ночь Красного зайца отец бы не стал беспокоиться о моём отсутствии, даже если бы заметил его. Но в то же время к веселящейся толпе идти мне совершенно не хотелось.

Стелли заметила моё замешательство:

— Мир, что случилось, разве тебе не хочется праздника? Или ты должен быть дома?

— Нет, домой я не тороплюсь, но люди… Стелли, я не думаю, что они будут рады меня видеть.

— Почему?

Я с удивлением уставился на девочку, но она не подшучивала надо мной, она действительно не понимала.

— Таким, как я, не место на празднике. Калеке вроде меня нигде нет места.

Стелли поморщилась:

— Мир, хорошие менестрели всегда в цене. Почему бы тебе не сыграть им? Вот и найдёшь своё место.

— Я не думаю, что у меня получится, да и играю я не ахти, — запротестовал я.

— Мир, ты просто не знаешь себе цены, я слышала много менестрелей, но никто из них не играл и вполовину так хорошо, как ты, поверь мне. — Стелли схватила меня за руку и потащила за собой.

Мы выскочили из темноты у одного из самых высоких костров так неожиданно, что все замерли.

— Эй, — крикнула какая-то женщина, — да это же Мир, сын мастера Эйда, а я-то думала, лесное чучело.

— А правду говорят, что если стукнуть горбуна по спине — это к удаче? — хохотнул прыщавый подросток.

Я хотел убежать, но Стелли не отпускала мою руку.

— Врут, но если стукнуть дурака по лбу, ему точно мозгов прибавляется. Хочешь, продемонстрирую? — сделала девочка шаг навстречу хаму.

— А ты кто, его невеста, что ли? — попытался прыщавый поддеть Стелли, тем не менее отступая назад.

— А что, если и так? Спляшешь на моей свадьбе? — Стелли, наклонившись, поцеловала меня в щёку, шепнув: — Давай же, сыграй что-нибудь весёлое.

И я заиграл, потому что в этот момент мог сделать для неё и не такое. Моё сердце безумно билось в груди, щека — там, где её коснулись губы Стелли, — пылала, а слова девочки всё ещё звучали в моих ушах. Когда я вернулся с небес на землю, то вдруг обнаружил, что людей вокруг меня словно подменили. На некоторых лицах я видел улыбки, на других — неподдельное изумление, но жестокости и насмешливых гримас больше не было. Словно музыка изменила их сердца, смыв чёрствость и злость.

— Да у нас теперь есть свой менестрель, вот так штука. — Тот же самый прыщавый парень дружески хлопнул меня по плечу. — Прости, Мир, если можешь.

— Эх, Мир, что же ты скрывал от нас, что умеешь так играть, я бы не приглашал на свадьбу дочки того шарлатана с лютней, от игры которого у всех гостей зубы заныли. — Старый кузнец швырнул на землю шапку. — А ну, давай что-нибудь такое, чтобы ноги сами заскакали. Похоже, сегодня у нас будет отличный праздник!

И я заиграл более уверенно, а люди вокруг танцевали, и никто больше не обзывал меня обидными словами. Заслышав музыку, к нашему костру подтягивалось всё больше народа. На поляне стало тесновато, но никто не жаловался. Я играл, играл, играл, наслаждаясь необычным чувством причастности к толпе. Этот праздник был лучшим в моей жизни. Денег, чтобы перекусить, нам со Стелли не понадобилось, нас щедро угостили жареным мясом, пирогом и домашними сладостями. И, поев, я снова заиграл, потому что теперь мне самому этого хотелось. Ближе к рассвету все вместе мы пошли в лес искать Красного зайца. Вначале мы шли с толпой, но потом Стелли потянула меня в сторону.

— Эй, зачем? — воспротивился я.

— Как ты думаешь, заяц выбежит на такую толпу народа? Или он не только красный, но и глухой?

— Ты что, и вправду хочешь поймать Красного зайца? — поразился я.

— А разве не в этом смысл всего происходящего?

— Стелли, я не думаю, что он вообще существует, это ведь просто весёлый праздник. Я никогда не слышал, чтобы Красного зайца поймали. А вот что в эту ночь пропадают люди — это факт. Ты не боишься отстать от толпы и потеряться навсегда?

— Глупости, должно быть, пара выпивох забрела на Болота и не вернулась. Я же хочу начать настоящую охоту. Эх, жаль, здесь нет гончих моего отца.

Что я мог поделать — только идти за ней следом.

Луна была такой яркой, что мы не боялись заблудиться. Чем дальше мы уходили по песчаной дорожке, тем выше и толще становились деревья, тем меньше между ними попадалось кустов и валежника. Мы погружались в сердце леса, такое же древнее, как Болота. Признаться, мне было не по себе, но я продолжал идти вслед за Стелли, вслушиваясь в тишину и вздрагивая при каждом шорохе. В Старом лесу я бывал нечасто и всегда чувствовал, что за мной здесь пристально наблюдают. А уж ночью я и вовсе оказался тут впервые.

— Такое впечатление, что за лесом кто-то ухаживает. — Стелли ступала так легко, что я почти не слышал её шагов. Сам же я топотал, как кабан.

— Так оно и есть, это же Старый лес, люди сюда ходят редко, зато волшебные существа чувствуют себя здесь более чем свободно. Говорят, что раньше все леса были такими.

— Как жалко, что люди не берегут земли, на которых живут. Каким бы прекрасным был мир вокруг, если бы мы так же заботились о нём.

— Может быть, мы просто не чувствуем себя частью всего этого? — спросил я, испуганный этим местом и точно не чувствовавший себя его частью.

— Возможно, это так. — Стелли задумалась. — Говорят, что маги пришли из другого мира, может быть, люди тоже когда-то явились сюда…

— А откуда взялись маги?

— Этого никто не знает, даже сами маги, известно только, что их предки не были людьми.

Неожиданно деревья перед нами расступились, и мы замерли, глядя на открывшуюся красоту. Посреди поляны, на которой цвели огромные белые цветы, лежал большой камень, полностью облепленный яркими ночными бабочками. Их крылышки были раскрашены такими невероятными цветами и узорами, что на мгновение мне показалось, что всё это сон.

— Ты тоже это видишь?! — спросила шёпотом Стелли.

При звуке её голоса бабочки взмыли вверх, и мы увидели на камне Красного зайца.

Существо напоминало зайца только ушами — длинные, нервные, они постоянно шевелились, улавливая посторонние звуки, — да немного мордочкой, которая, как и уши, была постоянно в движении. Казалось, что волшебное создание строит нам рожи. В остальном «заяц» походил на гнома. Одет он был в меховой костюмчик, сшитый, скорее всего, из шкурок зайцев. И этот костюмчик, и кожа «зайца» были красными. Существо смотрело на нас ярко-синими глазами, в которых не было и тени испуга. И совсем не думало убегать.

Мы замерли на краю поляны, ни капли не сомневаясь, что нашли именно того, кого искали.

Бабочки успокоились и вновь подлетели к зайцу, затем они по очереди стали спускаться на его уши. Коснувшись их, каждая бабочка превращалась в маленькую фею с радужными крылышками. С радостным смехом феечка поднималась в воздух и улетала прочь.

— Так вот о чём мечтают бабочки, — ахнула Стелли и сделала шаг на поляну.

Она шла к Красному зайцу, а я смотрел на неё, как заворожённый, не в силах пошевелиться. Я вдруг понял: заяц выбрал Стелли, это он поймал её сегодня ночью, а не она его.

Стелли вышла на середину поляны, бабочки и феи закружили вокруг неё, девочка села на камень и дотронулась до ушей Красного зайца, осторожно касаясь пальцами мягкой красной шёрстки. Затем поднялась и вернулась ко мне. Заяц, проводив её задумчивым взглядом, соскочил с камня и побежал к лесу. Он мгновенно бы скрылся в траве, если бы не кончики его ушей и не летящие над ним бабочки.

— О чём ты его попросила? — спросил я, очнувшись словно ото сна.

— Ни о чём, — ответила Стелли поспешно, её щёки при этом ярко вспыхнули, и я понял, что девочка мне лжёт. — Отец говорит, что никогда и ни за что не нужно просить о помощи волшебных существ, даже если тебе грозит смерть.

— Почему? — удивился я.

— Отец считает, что на самом деле волшебные создания исполняют вовсе не наши желания, а получают возможность влиять на мир людей посредством наших просьб.

— А по мне так пусть влияют, лишь бы желание было выполнено.

— Ещё отец говорит, что волшебные существа, как бы в насмешку над нами, выполняя наше желание, настолько искажают саму его суть, что мечта часто превращается в проклятие.

— Ты всегда поступаешь так, как говорит тебе твой отец?

— Нет. — Стелли вновь покраснела. — Иначе бы я не была его дочерью. Ты сможешь вывести нас отсюда? — спросила она, видимо для того, чтобы перевести тему разговора, но я и так уже понял, что Стелли не расскажет мне, о чём попросила Красного зайца.

— Проще простого. — (У меня даже не было в этом сомнений.) — Я выведу тебя из любого лабиринта.

Что-то зашумело в кронах столетних сосен, заскрежетало, заухало, словно отвечая на мои слова, и мне сделалось страшно, но Стелли, казалось, ничего не заметила.

— Обещаешь? — Она схватила меня за плечи.

«Не давай поспешных обещаний», — подсказало мне благоразумие голосом моего отца.

Но ведь меня просила Стелли.

— Клянусь, — сказал я, не задумываясь.

Над соснами промчался ветер, забили сотни невидимых крыльев, и в лесу вдруг стало так морозно, что меня начал бить озноб.

— Брр, как же холодно, словно вдруг вернулась зимняя стужа или рядом гончие Холодной Госпожи, — пробормотала Стелли. — Как бы нам тут не околеть.

— Нет, Холодная Госпожа охотится только зимой, — пробормотал я, леденея даже от одной мысли о встрече с ней.

Столкнуться с Холодной Госпожой в лесу, не имея и искорки живого огня, означало верную смерть. Холодная Госпожа не знала пощады.

— Я думаю, мы недалеко ушли от костров, — если что, сумеем добежать. — Стелли оглядывалась по сторонам в поисках людей и огня.

И действительно, на стволах сосен заиграли отблески пламени. Неужели мы так быстро вышли к людям? В отличие от Стелли, я был убеждён, что мы довольно далеко от окраины леса, а моя интуиция ни разу меня не подводила.

— Сейчас согреемся, — обрадовалась Стелли.

Мне и самому нестерпимо захотелось к костру, но при этом меня охватило странное беспокойство. Я пошёл за Стелли, но всё же решил быть начеку.

Огонь горел на крохотной полянке, его со всех сторон окружали молчаливые сосны. У самого огня сидела старуха. Пламя бросало отсвет на её лицо и руки, отчего те казались красными.

— Проходите, детки, погрейтесь, — прошамкала она, завидев нас.

— С удовольствием. — Стелли уже протягивала руки к пламени.

— Благодарствую, матушка, — осторожно пробормотал я, разглядывая старуху. В памяти тут же возникли образы всех сказочных колдуний, о которых я слышал и читал.

— Ну что ты так на меня уставился, — усмехнулась старая женщина, — ты и сам не меньше похож на персонажа страшных сказок, чем я.

— А на кого похожа я? — улыбнулась Стелли, чтобы смягчить разговор.

— На принцессу, заблудившуюся в лесу и попавшую в Волшебную страну, — ответила ей с улыбкой старуха. Я заметил, что во рту у неё было всего два передних зуба.

— Если бы, — вздохнула Стелли.

— Осторожней в этом лесу с желаниями и клятвами, — шикнула на неё старая женщина, — особенно в такую ночь.

— А что плохого оказаться в сказке?

«Стать частью легенды», — прошептала мне память.

— О, глупые люди, вы всегда запоминаете из сказок только счастливый конец, те усилия, те страдания, какими он добыт, вы упускаете из виду. А ведь они иногда превышают стоимость вознаграждения. Хотите узнать, каким будет ваш счастливый конец? И будет ли он счастливым?

— Да, — вдруг став серьёзной, сказала Стелли.

— Нет, — выдохнул я.

И голос памяти вновь ожил во мне, на этот раз он говорил с хрипотцой старухи Эгу: «Никогда не спрашивай гадалок о своей смерти, Мир. Никогда».

— Всегда вместе. Одна общая судьба!!! Вот ваш конец! — Старуха схватила Стелли за руку и подтащила к себе, а затем заглянула ей в глаза. — Твоё желание сбудется, но ты об этом не узнаешь, пока не станет слишком поздно. У тебя слепое сердце.

— Пустите меня! — Стелли попыталась вырвать руку из цепких пальцев.

Я порылся в кармане, собрал в горсть лежавшую там соль и швырнул в лицо ведьме. Соль я брал с собой всегда, когда шёл на Болота. Нечисть её очень не любит. И вот сейчас старуха отпустила девочку, скрючилась и осела на землю, тая, точно снежная баба под лучами солнца, а потом из старых тряпок, служивших ей одеждой, выбрался Красный заяц. Зашипел, показывая длинные передние зубы, и побежал прочь.

— Как ты догадался? — Стелли вся дрожала. — Как?

— Не знаю, — честно сознался я, — просто я за тебя испугался.

— Ведь всё, что она сейчас сказала, это же неправда?

— Да, она болтала какую-то несвязную чушь.

— Чушь ли?.. — Стелли села на бревно, лежавшее рядом с костром, и задумчиво принялась ворошить огонь палочкой.

— Ведь ты всё-таки что-то попросила у Красного зайца? — не удержался я.

— Да, Мир, прости, что соврала тебе. Я попросила, чтобы мы всегда были вместе, чтобы были рядом, чтобы у нас была общая судьба. Просто я никогда не была такой счастливой, как сегодня. Что плохого, если мы останемся друзьями на всю жизнь?

Я сел на бревно рядом с девочкой и сказал ей:

— Спасибо.

— За что? — удивилась она.

— За то, что ты мой друг.

— Если бы ты только знал, какая я глупая, ты бы так не говорил.

— Зато ты красивая, — вдруг сказал я.

Стелли расхохоталась, и я засмеялся вместе с ней.

Мы сидели у костра, пока тот не потух, затем поднялись и пошли искать выход из леса. В вершинах сосен просыпалось солнце, протягивая к нам тоненькие нежные лучики, роса у наших ног переливалась яркими искорками, и воздух был невероятно прозрачным и чистым. Но вскоре лес закончился, мы вышли к окраине Доллина.

— Мы ещё увидимся сегодня? — спросила меня Стелли.

— Обязательно, если ты придёшь.

— Тогда до встречи. — Стелли помахала мне рукой и нырнула под покров леса, здесь наши дороги с ней расходились. А я отправился по тропинке к городу, любуясь тем, как солнце золотит его крыши и шпиль на охранной башне. В эту минуту я искренне любил свой город, да что там, я любил весь мир вокруг меня за то, что в нём есть Стелли.

А ПОТОМ БЫЛА ГРОЗА. Она разразилась, едва я ступил на порог дома, и продолжалась весь день. Я лежал на кровати в своей комнате и слушал, как дождь стучит по крыше, — о том, чтобы выбраться в лес, и речи быть не могло. Признаться, меня терзала мысль, что я не сдержал слова, данного Стелли, и я утешал себя лишь тем, что девочка и сама едва ли рискнёт выйти под этот ливень. А ещё у меня было много времени, чтобы обдумать произошедшее. Иногда мне начинало казаться, что всё это мне приснилось: Стелли, дом на Болотах, Красный заяц и тот праздник, где я играл на лютне. Неужели это всё могло произойти со мной? Неужели может быть так хорошо? Наконец я уснул и проспал весь день и всю ночь без каких-либо сновидений. Встал я рано, позавтракал с отцом, который даже не спросил, где я пропадал накануне. (Вряд ли он даже заметил моё отсутствие.) Затем он заперся в мастерской, а я, прихватив с собой хлеба и молока, поспешил к Болотам. Стелли уже ждала меня там. Судя по шумному, сбивчивому дыханию, она всю дорогу бежала и добралась до Болот лишь чуть раньше меня.

— Думала, не удастся сбежать, — выдохнула она. — Няньки прожужжали мне все уши о том, как опасно бродить по лесу в одиночку и как они за меня волнуются. Но на самом деле они боятся вовсе не за меня, а за себя самих. Отец шкуру с них спустит, если со мной что-нибудь случится.

Мне очень хотелось спросить Стелли, чья же она дочь, но я сдержался — захочет, сама расскажет. Да и какая мне разница.

— Пойдём скорее, мне не терпится открыть тот сундук. Я за вчерашний день вся извелась, представляя себе, что мы в нём обнаружим.

— Очередную паутину, — пошутил я.

— У тебя слишком скудное воображение, как говорит мой учитель рисования, — засмеялась Стелли, и мне показалось, что этот смех разбудил Болота, каким-то волшебством всколыхнув их до основания. Это мне не понравилось. Такие места должны пребывать в полудрёме: когда они набирают полную мощь, может случиться всё что угодно, и это «всё что угодно» совсем не доброе. Я вообще заметил, что волшебство и магия чаще всего к добру не имеют никакого отношения. Отец прав: простые люди должны надеяться только на себя.

Дорогу к домику на Болотах я нашёл сразу. Я всегда очень хорошо запоминал пути. Отец обычно удивлялся этому и говорил, что, должно быть, это у меня от матери, потому что сам он не любил и не хотел путешествовать. Отец родился в нашем сонном Доллине и никогда из него не выезжал, даже на Праздник Середины Осени в Столицу, где хоть однажды побывали, наверное, все жители Королевства Золотых птиц. Отец говорил, что человек должен жить там, где родился, и тогда он будет похож на дерево с глубокими корнями и доброй кроной. Судьба же сама найдёт его, как нашла отца моя мама. Но я, всё чаще задумываясь о своём будущем, не видел его в Доллине. Да и мама моя, похоже, думала иначе, чем отец, если пришла и отыскала его. Видимо, кто-то должен ждать, а кто-то идти вслед за судьбой. Вот только как оно правильнее, кто знает? В итоге моей мамы нет, отец одинок, и у них появился я — уродец. Есть ли другой способ прожить жизнь? Пойти иной дорогой, не той, что шли родители? Или смотреть со стороны всегда проще, чем попытаться понять их?

В этот раз Стелли так торопилась к нашему домику, что даже не обращала внимания на цветы, которые переливались всеми цветами радуги. Я же краем глаза заметил болотного духа, который наблюдал за нами, спрятавшись среди кочек. Это была очень редкая встреча — говорили, что болотных духов может увидеть не каждый. Но о том, что сулила такая встреча, во мнениях сойтись рассказчики не спешили. Одни утверждали, что она обещает несчастье, другие убеждали, что увидеть болотника — большая удача, а третьи поговаривали, что болотный дух указывает на спрятанные сокровища. Впрочем, насчёт последнего я сомневался: мало найдётся дураков прятать своё золото в Болоте. Так что оставались несчастье и удача. Я не рискнул выбирать, а потому на всякий случай не сказал Стелли, что увидел болотника. Если он приносит несчастья, то пусть её они не коснутся. Болотник мигнул похожими на лягушачьи глазами и улыбнулся мне. Он знал, что я его вижу.

— Домик, — взвизгнула Стелли так, что болотник подпрыгнул. — Мир, пойдём быстрее! — закричала она и рванулась вперёд.

Едва девочка сделала шаг в сторону от тропы, как трясина под ней прогнулась, чавкнула и открыла свой старушечий беззубый рот. Стелли провалилась по грудь и яростно забилась, пытаясь вырваться, из-за чего ушла ещё глубже в болотную жижу. Музыка Болот сделалась громче, торжественней, цветы вдруг разом стали розовыми.

— Не шевелись! — закричал я, озираясь по сторонам и пытаясь найти хоть что-то, за что девочка могла бы уцепиться. Как назло, поблизости ничего не оказалось. Словно топь разом втянула в себя все кривые деревца и кустарники, которые ранее в изобилии встречались то тут, то там.

«Не вмешивайся, не вмешивайся», — зазвучало со всех сторон. Раньше я никогда не понимал голоса Болот: они сливались для меня в одну чудесную мелодию, — но сейчас кто-то звонко напевал: «Не вмешивайся, Мир, не вмешивайся».

Машинально я подумал: очень плохо, что Болота знают моё имя, это значит — они заметили меня, запомнили и посчитали своей частью.

Стелли больше не билась, она с ужасом смотрела на меня.

— Мир, — прошептала она. — Мир, я утону? Болота меня заберут. Они не дадут тебе возможности спасти меня. Уходи, я вовсе не хочу, чтобы у нас была такая общая судьба.

«Не беспокойся, не беспокойся, — пели Болота, — так будет лучше, так будет лучше».

Стараясь не слушать ни Болота, ни Стелли, я бросил под ноги соли, чтобы нежить не могла мне помешать, сорвал со спины лютню и, упав животом на тропинку, осторожно пополз вперёд, толкая перед собой инструмент. Когда гриф почти достиг Стелли, я также шёпотом, как она, сказал:

— Давай же, сделай рывок и вцепись в лютню обеими руками. Не бойся, я не отдам тебя Болотам. Ни за что. Верь мне.

Стелли рванулась из липкой грязи отчаянно и зло и вцепилась в инструмент. Я попробовал почву под собой, встал на колени и потянул со всей силы, на которую был способен. Мне казалось, что я играю в перетягивание с кем-то, спрятавшимся там, внутри Болот. Я боялся, что он будет сильнее, но, в отличие от него, я не мог допустить даже мысли о том, чтобы потерять эту девочку. Никого и никогда я не подпускал так близко к своему сердцу, как её. Если раньше слово «друг» было для меня набором букв, то теперь я знал, что оно означает. И я вытянул Стелли из трясины, буквально на пределе своих сил.

Тяжело дыша, мы лежали голова к голове и молчали. Затем Стелли произнесла:

— Спасибо.

— На здоровье, — буркнул я и вдруг рассмеялся.

И Стелли засмеялась в ответ. Мы лежали на болотной тропинке и хохотали как сумасшедшие, радуясь тому, что всё страшное уже позади.

Насмеявшись вдоволь, я поднялся, осмотрел лютню и присвистнул:

— Есть в этом происшествии и нечто хорошее, можно лютню дальше не тащить. Инструмент умер.

— Тебе влетит?

— Ты забыла, что мой отец лютье́? Да он даже не заметит, что одним инструментом стало меньше.

Это было, конечно же, не так: отец знал и любил все свои лютни, даже называл их своими детьми, заставляя меня немного ревновать. Но я не хотел расстраивать Стелли. Тем более что отец в последнее время настолько был занят новой, особенной лютней, что вообще ничего не замечал. Вот это была уже правда, но она мне не нравилась. Отец действительно не видел ничего вокруг. «Он у вас как влюблённый», — сказала про него наша соседка и отчасти была права.

— Я не забыла про твоего отца, просто я этого не знала. — Стелли серьёзно посмотрела на меня. — Мы очень мало знаем друг о друге, но одновременно у меня такое чувство, что мы знакомы целую вечность.

Взглянув ещё раз на лютню, я, не раздумывая больше, швырнул её прочь. Инструмент отлетел с дороги в болотную жижу. Вдруг Стелли рванулась за ним, схватила лютню за гриф, который жалобно торчал, точно просящая о помощи рука, и выдернула из грязи. Девочка стояла, тяжело дыша, и я видел, как по её щекам катятся слёзы.

— Я не хочу, — начала она, но голос её порвался, как тонкий лист бумаги, потом она упала на колени, обхватила меня руками и заревела. — Я увидела на месте лютни себя. Этот инструмент спас мне жизнь, ты её спас. Я оставлю его себе, можно?

— Конечно, бери, если хочешь. — Я чувствовал себя неловко, не зная, что нужно делать в таких случаях. — Но, чур, потащишь лютню сама.

Стелли кивнула, поднялась, и мне сразу стало холодно без её объятий. Но тут девочка улыбнулась, и я снова окунулся в тепло её присутствия.

— Пойдём, я видел рядом с домиком родник, нам надо помыться и постирать одежду, — предложил я.

— А во что мы переоденемся? Сошьём платья из листьев и травы? — Стелли шутила, но в глазах её всё ещё стояли слёзы.

— Что-нибудь придумаем. Ты не представляешь, каким я могу быть изобретательным. Впрочем, и предложенный тобой вариант тоже сгодится.

— Всё лучше, чем это. — Стелли указала на своё платье, полностью покрытое болотной жижей. Золотые волосы девочки слиплись, лицо было перепачкано, да и я выглядел не лучше. — Если нас с тобой сейчас кто-нибудь увидит, то примет за болотную нечисть и в ужасе убежит прочь, — рассмеялась Стелли.

— Я сам от себя скоро в ужасе убегу, эта болотная гадость ещё и воняет. — Я демонстративно зажал нос.

— А ты уверен, что это не твой обычный запах? — подначила меня Стелли.

Я показал ей язык, и мы снова засмеялись.

В домике я нашёл старое лоскутное одеяло и разрезал его на две части. Одну отдал Стелли, другую оставил себе. Девочка отправилась к роднику первой и вскоре вернулась; завёрнутая в лоскутное полотно, да ещё и с мокрыми волосами, она походила на шута.

— Тебе только в цирке выступать, — хмыкнул я.

— Бери выше, я согласна только на роль шута королевы.

— Высоко метишь.

— Отец говорит, что если ставить маленькие цели — ничего не достигнешь в жизни. А уж в плане достижений ему нет равных, так что его словам приходится верить.

Когда в таком же наряде вернулся от источника я, Стелли присвистнула, а я гордо задрал нос:

— Боюсь, что на должности королевского шута тебе придётся потесниться.

— Ничего, я думаю, мы с тобой сработаемся, шут, — отозвалась она.

Не знаю почему, я вдруг вздрогнул, по спине пробежал холодок. Обычно о таком чувстве говорят: кто-то прошёл по моей могиле. Раньше я не понимал значения этой фразы, и вдруг она сама собой пришла на ум. Сравнение с шутом совсем меня не обидело: Стелли не издевалась, она сказала бы так, будь я самым нормальным мальчиком, да рядом с ней я и чувствовал себя вполне нормальным. Но вот этот могильный холод был словно предзнаменованием надвигающейся беды.

Мы отстирали нашу одежду настолько, насколько смогли, и развесили на кустах в надежде, что жаркое весеннее солнышко высушит её. Отчистить грязь полностью у нас не получилось, но мы не особо об этом горевали.

Когда со стиркой было покончено, мы вдоволь повеселились у ручья, брызгаясь и шлёпая по воде, и сели отдыхать на тёплых камнях, разморённые и счастливые. И тут я вспомнил кое-что.

— За домиком я видел колодец, — сказал я Стелли.

— После купания в Болотах мне что-то совсем не хочется пить, — сморщила нос девочка.

— А магии хочется? — спросил я шёпотом.

— Вот от магии я никогда не откажусь, — так же тихо ответила Стелли.

— Но, чур, никому. — Я уже не боялся доверять подруге свои тайны, но мне хотелось нагнать побольше таинственности.

— Слово даю, но не томи, Мир, что ты придумал в этот раз?

Внутри я возликовал, мне нравилось поражать эту девочку. О колодцах я знал, помимо того, что из них можно доставать воду, ещё кое-что особенное. Эту тайну поведала мне наша соседка Эгу. О бабушке Эгу поговаривали, будто она ведьма, я в это тоже верил, но совсем не боялся. Напротив, я любил эту странную старую женщину, с которой судьба обошлась не слишком ласково и теперь Эгу доживала свой век в одиночестве. Однажды я прополол сорняки в её огороде, за что был награждён хорошей историей.

«А знаешь ли ты, — спросила меня Эгу, — что каждый колодец — это самая настоящая сокровищница?»

«То есть туда кто-то бросил драгоценности?»

«Э, нет. Драгоценности и золото — это побрякушки. Настоящие сокровища — это наша память о счастливых мгновениях и любимых людях».

«Тогда при чём тут колодцы?»

«При том, что нет места надёжнее для хранения воспоминаний, чем колодцы. Иногда я думаю, что первоначально они и были задуманы именно для этого, а потом люди придумали черпать из них воду».

«И как же хранить в колодце воспоминания?»

«Вот будет у тебя любимая девушка, — начала старуха, сердито глянув на недоверчиво хмыкнувшего меня, — подведи её к колодцу, посмотри вместе с ней в воду и шепни: „Вода, вода, сохрани нас навсегда“. И после этого, когда бы вы ни возвращались к тому колодцу, вместе или порознь, вы всегда увидите в глубине отражение вас двоих. С годами отражение будет меняться, взрослея и старясь вместе с вами, а когда одного из вас не станет, образ вернётся к своему изначальному состоянию. И это сокровище никогда не исчезнет. Даже если один из вас умрёт, второй всегда увидит любимое лицо рядом со своим. Поверь мне, это дорогого стоит».

Именно Эгу в первый раз привела меня на Болота, когда я захотел там побывать в память о матери, научила избегать магии цветов, находить тропинки и любить это место. Когда однажды старуха пропала, я начал расспрашивать о ней всех соседей, но те только отводили глаза. Узнав о моих поисках, отец позвал меня в мастерскую. Обычно он не приглашал меня в этот храм, где рождались лютни, даже не делая и малой попытки передать мне своё мастерство. В тот день я слушал его, рассматривая развешенные на стене заготовки инструментов, нос мне щекотали запахи лака и древесной стружки. А отец говорил об ответственности, о том, что я уже взрослый. Признаться, я даже не понимал, куда он клонит, а потом он вдруг взял с меня слово, что я забуду Эгу. Я воспротивился, но отец нагнулся, заглянул мне в глаза и жёстко сказал: «Забудь». Конечно, я забыл её не сразу, как от меня этого потребовали. Я забывал Эгу много бессонных ночей, различая за окном тёмный силуэт её дома. Забывал с каждой выплаканной слезой. Забывал, бродя по Болотам и окликая её в тишине. А потом однажды она пришла ко мне во сне. Опустилась на краешек моей кровати и коснулась старческой сухонькой ладошкой моих волос.

«Мир, Мир, мальчик мой, как же я благодарна тебе», — сказала она улыбаясь.

«За что?» — спросил я, хотя интересовало меня совсем другое.

«Я же думала, что в этом мире никто не будет оплакивать меня. А душа человека, о котором никто не плакал, навсегда исчезает во тьме. Ты знаешь, что собой представляют ворота в иной мир?»

«Нет».

«Это одна из чаш весов. И чтобы она поднялась, раскрывая проход, на вторую чашу должны упасть слёзы тех, кто скорбит о тебе. Так боги решают, кто прожил достойно свою жизнь, а кто нет».

«Но разве слёз одного меня достаточно?»

«Хватит и одной слезы, чтобы качнуть весы, если эта слеза от чистого сердца».

«Эгу, но я не хочу, чтобы ты уходила. Я люблю тебя».

«Я тоже люблю тебя, Мир. И я так много не успела тебе рассказать. Но я не могу остаться, я пришла проститься и попросить забыть обо мне. Когда будет нужно, ты снова меня вспомнишь».

«Но как же весы?»

«Ты уже качнул их, спасибо. Но я пришла не только затем, чтобы проститься. Мне нужно кое-что сказать тебе, Мир».

«Что же, говори».

«Запомни, — это очень-очень важно, мой мальчик, — только тебе выбирать, куда откроет ворота твой талант — к свету или тьме. Только тебе, Мир».

— Эй, Мир, о чём ты задумался? — Стелли потрясла меня за плечи. — Ты что, уснул?

— Почти, — признался я, — один старый сон вспомнился.

— Хороший?

— Не знаю. В нём ко мне приходил человек, которого я очень любил, но она сказала мне очень странные слова. И я до сих пор не могу понять, что они означают.

— Мой отец говорит, что не стоит искать знаков и иносказаний в приснившемся сне. Иногда сны следует понимать буквально.

— Твой отец — мудрый человек.

— Я это знаю. Но мы будем говорить о нём или ты расскажешь, наконец, зачем привёл меня к колодцу?

Я пересказал Стелли историю Эгу, лишь о любимой девушке умолчал, заменив любовь дружбой. Впрочем, разве это меняло саму суть?

Идея Стелли понравилась. Мы подбежали к колодцу, и я забрался на лежавший рядом с ним камень, став с девочкой одного роста. Сдвинув крышку, мы замерли, с тревогой заглядывая в глубину и вдыхая запах холодной воды и мокрого камня. Колодец был почти полон, и из его глубины смотрели наши испуганные лица.

— Вода, вода, сохрани нас навсегда, — произнесли мы хором, а потом долго вглядывались в отражения. Затем я спрыгнул с камня, а Стелли осталась на месте.

— Ну, — спросил я у неё с нетерпением, — сработало?

Девочка мне не ответила, просто кивнула, всё так же неотрывно глядя в воду.

— Дай посмотрю.

Я вновь влез на камень. На этот раз отошла Стелли, но отражение не изменилось: из глубины на меня по-прежнему смотрели двое. Оттого что опыт удался, почему-то стало не радостно, а жутко.

— Мороз по коже, — сознался я.

— Пожалуй, магия — это не то, чем стоит развлекать себя от скуки. — Стелли передёрнула плечами. — Вот выползут эти двое из воды и придут к нам ночью.

— Твой учитель рисования неправ, у тебя отличное воображение, — буркнул я (слова девочки заставили меня поёжиться).

— Я ему никогда не расскажу об этом, потому что если мой отец узнает, чем мы тут занимаемся, то запрёт меня в замке на веки вечные. Давай закроем колодец.

Так мы и сделали.

— Ну что, — сказала Стелли, когда тяжёлая крышка заняла своё место над колодцем, — взглянем, что спрятано в сундуке?

— Ты же только что и слышать не хотела больше о магии, — хмыкнул я.

— А кто тебе сказал, что в сундуке спрятано что-то магическое? Может, там просто золото.

Взойдя на крыльцо домика, мы вместе приложили ладони к шершавой двери, и она отворилась, пропуская нас внутрь. Едва мы переступили порог, где-то под крышей испуганно ухнула сова, подавая сигнал тревоги, а из-под ног бросились врассыпную какие-то мелкие твари.

— Надеюсь, это не тараканы, — взвизгнула Стелли, и мы вновь рассмеялись, правда немного нервно. — Пусть лучше оборотни, только бы не тараканы.

— А оборотни-тараканы тебя устроят?

— О, если такое существует, то это мой жутчайший кошмар. Но это вряд ли. Оборотни никогда не живут стаями.

— Откуда ты знаешь?

— Отец рассказывал, что если два оборотня в облике зверя повстречаются на лесной тропе, то не остановятся до тех пор, пока не растерзают друг друга в клочья. Такова их натура: каждый оборотень в душе ненавидит своё звериное обличие, даже если свыкся с ним, но при виде такого же, как он, стремится уничтожить ненавистный образ. Отец говорит, что это хорошо, потому что, если бы оборотни могли объединяться в стаи, у человечества настали бы тёмные времена. Хватает и того, что они могут договариваться между собой, будучи людьми. Однажды мы с отцом охотились на оборотня. Более мерзкой твари я в жизни не видела. Даже гончие отца и те по сравнению с этим зверем были прекрасны и нежны.

— Страшно было?

— Нет. Всё же мой кошмар не оборотни, а тараканы.

— Теперь я знаю, чем можно тебя напугать. Уж таракана-то я всегда поймать смогу.

— А чем можно напугать тебя?

— Покажи мне моё отражение, — не подумав, брякнул я.

— Мир, ты несправедлив к себе. — Стелли схватила меня за руку.

— Забыли, — огрызнулся я и вырвал ладонь из её пальцев.

Но девочка не обиделась:

— Поверь, со стороны виднее. Знаешь, я повидала много людей. И многие красивые снаружи были настолько уродливы внутри, что вонь этого уродства просачивалась даже сквозь их кожу. Говорят, именно такие люди придумали духи.

— Нет, шут бы из тебя не получился, — покачал я головой, — от шута ждут шуток, а не правды.

— Чушь, правду можно преподносить по-разному. Но давай поскорее вскроем сундук, может, в нём найдётся что-то интересное, например новые платья или шутовские колпачки, и это нас развеселит, — предложила Стелли, хитро сверкнув глазами.

— Так не терпится узнать? — усмехнулся я.

— Если честно, да. Мы тянули достаточно долго. Боюсь, скоро удовольствие предвкушения может превратиться в пытку.

Я вышел из домика и вернулся с тяжёлым камнем. Правда, искал камень я излишне долго: мне хотелось подумать над словами Стелли. Никто ещё так не разговаривал со мной о моём уродстве. Может быть, не все люди одинаковы? Может быть, есть такие, как Стелли, для которых внешность не самое главное? Мне хотелось в это верить, но я понимал, что вера может стать острым кинжалом, который однажды вонзится в моё сердце. А может, я слишком уж боюсь боли, и это мешает мне стать счастливым?

Сбить замок с сундука сразу не удалось, получилось только раза с десятого, и то лишь когда я почти сдался и в сердцах крикнул:

— Ну открывайся же ты!

Мне показалось, замок открылся ещё до удара по нему. И чем чаще потом я вспоминал этот момент, тем больше понимал, что так оно и было.

Стелли и я застыли, глядя на сундук.

— Ну же, — сказала Стелли, — поднимай крышку.

— Давай лучше ты, — облизнул я вдруг пересохшие губы, — если я открою, там будет что-нибудь ужасное.

— А если я, то вообще ничего не будет. Лучше ужасное, чем пустота.

— Ты так думаешь? Лично я в этом не уверен.

— Мир, ты не романтик.

— Это уж точно.

— Вот и открывай. Ты не разочаруешься, если там и впрямь будет лишь паутина. А я в этом случае, вот честное слово, разревусь. Ты этого хочешь?

Перспектива увидеть плачущую Стелли меня действительно напугала, даже больше воображаемого монстра в сундуке. Как бы я тогда стал её утешать? Поэтому я потянулся к крышке и поднял её.

Сундук не был пуст, но и страшный зубастый монстр из него тоже не выскочил. Лишь разбежались мелкие пыльники, повизгивая и от страха меняя цвет. Мы со Стелли при их появлении дружно шарахнулись в сторону, а затем нервно рассмеялись.

— Признаться, я сам едва не сменил цвет на зелёный, — хихикнул я.

— Что это за твари?

— О, ты не видела пыльников? Должно быть, в твоём доме идеальная чистота.

— Отец шкуру с прислуги сдерёт, если будет иначе.

— А у нас вообще нет прислуги, два раза в неделю приходит убираться соседка за небольшую плату, и только.

— Зато у вас есть пыльники. Кто они такие?

— Эти существа обитают там, где скопилась хоть горсточка пыли или несколько крошек. Они этим питаются. В целом весьма безвредные, но в яркие ночи очень любят понежиться в лунном свете. Вообще-то это красиво: они меняют окраску и часто вспыхивают, как светлячки. Проблема в том, что при этом они хором «поют», а песня у пыльников похожа на громкое зловещее скрежетание. Уснуть просто невозможно. Ещё они могут забраться под одеяло ночью — очень неприятное ощущение, я тебе скажу. Наверное, именно поэтому люди и начали наводить порядок в своих жилищах. Чистота — единственное средство избавиться от пыльников.

— Мир, как же замечательно, что я тебя встретила! Ты показал мне столько волшебства, сколько я не видела за всю свою жизнь.

— Просто ты не знала, куда смотреть, — пожал я плечами. — Люди вообще стараются не видеть волшебства, которое есть вокруг них, даже когда оно само лезет им в глаза. Гораздо проще пристукнуть пыльника тапкой и назвать тараканом, чем рассмотреть его настоящую суть. Эгу говорила, что так наказали людей боги, наслав на них слепоту. А стоит внимательно присмотреться — и каждый миг станет волшебным.

— Когда я с тобой, так оно и есть.

— О, я тоже редко смотрю, куда нужно. И может, всё же заглянем в сундук? — (Слова Стелли заставили меня покраснеть.)

— Ну что ж, давай, — откликнулась девочка.

Сверху лежал чёрный плащ. Ткань, из которой он был сшит, не была обычной: казалось, она движется, течёт, и в ней, как в водной глубине, обитают неизвестные чудовища. Мы заворожённо смотрели на это движение, пока Стелли не сказала:

— Я уже видела такие одежды — их носят маги.

— Ты видела магов?! — восхищённо воскликнул я.

О магах в Доллине говорили много, но они не заглядывали в наш тихий городишко, да и что им тут было делать? Место магов в Столице, где сейчас решалась судьба мира. Должны были избрать новую королеву: предыдущая несколько лет назад умерла, так и не назвав преемницу. А может быть, и назвала, но маги решили кардинально поменять путь избрания на престол, и те, кто носил в себе хоть каплю королевской крови, были с ними согласны, или у них не хватало сил перечить. Поговаривали, что грядут большие перемены, но меня это, признаться, мало интересовало. Разрушительные войны закончились лет пять назад, сейчас был пусть хрупкий, но мир. А Доллина война коснулась так и вовсе ещё до моего рождения. Где-то за несколько месяцев до этого принц Хазер взял хитростью Замок Тихой воды, при помощи мага убив всех, кто был в нём, и тем самым установил в этих краях своё господство. Власть принца Хазера обеспечила тихое существование Доллину и всем его обитателям, а также дала почву для страшных историй и легенд о призраках в замке.

— Да, я видела магов, — кивнула Стелли. — Ничего необычного, эльфы и те интереснее. Маги — приличные задаваки. Считают себя главнее всех в этом мире. В отличие от твоего волшебства, их магия скучна и рациональна, они ведь не тратят силу по пустякам, экономя её на великие дела, время для которых, возможно, так никогда и не придёт. Маг не будет оживлять бабочку.

— Ты и эльфов видела? — с трепетом в голосе спросил я.

— Да. Тоже мне невидаль, их полно на любом невольничьем рынке в Столице.

— Только не говори, что и драконов?

— Не скажу, драконы вымерли, ты и сам знаешь.

— Не все в этом уверены.

— Тогда я буду надеяться, что они правы. Но хватит о сказках, Мир, что там в сундуке есть помимо плаща?

— Я бы не стал смотреть — мало ли, во что я превращусь, если прикоснусь к накидке мага, да и хозяин сундука наверняка защитил своё добро каким-нибудь заклинанием.

— Думаю, если бы это было так, ты бы превратился во что-нибудь эдакое, ещё сбивая замок.

— Кто их, магов, разберёт, может, он решил дать мне ещё один шанс?

— Ну ладно, не будем тянуть время. — Стелли взяла плащ и вынула его из сундука. — Ну что, я уже в кого-нибудь превратилась? — ехидно поинтересовалась она и скорчила забавную рожицу.

Я от обиды даже прикусил губу — девчонка, а смелее меня — и, чтобы не показывать свою досаду, заглянул в сундук.

И тут нас ждало разочарование: под плащом оказалась всего лишь одна вещица — шкатулка из чёрного дерева. Стелли, не задумываясь, вынула её и открыла. Внутри коробочки нашлись два золотых кольца изумительной ювелирной работы и записка.

— Это же целый клад, — округлила глаза Стелли, — такие кольца может позволить себе только королева. Точнее, могла бы себе позволить, будь она жива.

— И что в них особенного?

— Они эльфийской работы, подобных уже не делают. Я видела такие кольца только в книгах. Я много читала об эльфах, пока отец не запретил мне посещать библиотеку. Он считает, что это не женское дело — забивать голову всякой ерундой. Ну, это и неважно. — В голосе Стелли промелькнула грусть и какая-то обречённость, за что я тут же возненавидел её отца. — Важно лишь то, — продолжила она, — что каждое из этих колец не просто красивая безделушка. У любого эльфийского кольца есть тайная сила, как правило положительно влияющая на хозяина и отрицательно — на того, кто посмеет украсть или отнять кольцо. Некоторые кольца созданы, чтобы исполнить желание. Говорят, что ювелиры, их сотворившие, могли заглядывать в будущее и предугадывать, кто и когда использует силу этих колец.

— То-то хозяин их бросил и сбежал. Наверное, не слишком светлое будущее ему привиделось, — съязвил я.

— Он их не бросил, а оставил. Таких колец мало, потому что люди, истребляя эльфов, пытались всеми правдами, а точнее неправдами, заполучить драгоценности себе.

В моей памяти что-то шевельнулось, какой-то въедливый червячок.

— Я тоже слышал о том, как, превратившись в кислоту, такие кольца прожигали руки ворам. Такие украшения можно было передать только добровольно. Не боишься, что и эти исчезнут, едва мы возьмём их?

— Не боюсь. — Стелли взяла записку. — Здесь на эльфийском написано: «По праву наследства. С любовью». Думаю, это адресовано тем, кто найдёт сундук, то есть нам с тобой.

— Ты знаешь эльфийский? — удивился я. — Это же мёртвый язык.

— Не совсем так. Этот язык запрещён, но пока есть те, кто вопреки всему говорит на нём, он не может считаться мёртвым.

— Но откуда ты знаешь его? Я был прав, ты — эльф! — невольно вырвалось у меня.

Стелли засмеялась:

— Нет, Мир, я не эльф, а языку меня научила настоящая представительница волшебного племени.

— Ты знакома с эльфийкой? И ты молчала? Расскажи, я хочу знать всё. Как же получилось, что вы познакомились? — У меня было столько вопросов. Я и раньше осознавал, что Стелли живёт в совершенно другом, отличном от моего мире, но именно сейчас упоминание об эльфах прорвало плотину моего любопытства.

— Я вижу её каждый день, ведь она моя служанка. — Стелли улыбнулась моему напору. — Всё просто. Мы купили её на невольничьем рынке.

— Врёшь! Строжайше запрещено брать в слуги эльфов. Эльфы могут выполнять только самую чёрную работу. Это закон, и его соблюдают все.

— Отец сказал мне то же самое.

— Он прав.

— Я напомнила отцу его же слова о том, что для нашей семьи не существует правил и запретов.

— И что он ответил?

— Рассмеялся и купил мне ту служанку, которую я хотела. Мне показалось, что в тот момент он впервые был мной доволен, — усмехнулась Стелли. — А уж моему-то отцу никто не может перечить. Законов для него не существует.

— А кто твой отец? — спросил я, чувствуя, как холод забирается в сердце, и уже зная ответ. Как же я жалел, что этот вопрос сорвался с моего языка, но вернуть всё назад было уже невозможно.

— Мой отец — Хазер. — Девочка вскинула вверх подбородок, отчего начало казаться, что она смотрит на меня с презрением.

Каким же холодным и чужим был этот взгляд.

— Ты дочь Хазера? — Я почувствовал тошноту.

— Это что-то меняет? — Лицо Стелли стало ещё более надменным.

— Нет, — мотнул я головой, — просто я думал…

— Что у дочери Хазера клыки и рога?

— Ну, одни так говорят, — не стал лгать я.

— Правда? — Она хмыкнула. — Думаю, они бы были разочарованы, увидев меня, даже у моего отца нет клыков, и он не зверь.

— Да уж, я бы на роль сына Хазера сгодился куда как лучше.

— Это почему?

— Ну, все бы говорили, что я олицетворение его грехов.

— Вот видишь, как они ошибаются? Толпа не всегда права. Отец говорит, что толпа ничего не стоит без хорошего вожака, который сможет показать ей, в каком направлении думать и двигаться. К тому же мой отец не так ужасен, просто у него много врагов, которые готовы очернить его имя. Ну а что говорят другие?

— Кто другие? — не понял я.

— Ты же сказал, «одни говорят», — значит, есть и другие.

— А… А другие говорят, что ты не его дочь, — ляпнул я, не подумав.

— Что?! — Стелли изменилась в лице — похоже, именно это она меньше всего ожидала услышать.

— Да мало ли что менестрели сочиняют, — попытался оправдаться я.

— Менестрели?

— Они поют балладу о поэте, кусте розы и Хазере.

— Я не слышала.

— Ещё бы, вряд ли найдётся глупец, способный спеть подобное в замке Хазера.

— Я же говорила: мой отец не зверь!

— Стелли, может, Хазер и не казнит сам, но за него это легко сделает палач или маг, который так запросто уничтожил всех жителей Замка Тихой воды.

— Мир! — Девочка резко вскочила, я тоже поднялся. — Сейчас же скажи, что это ложь!

— Нет, это не ложь, Стелли.

Не знаю, что подталкивало меня, но я вдруг ощутил резкое желание говорить правду, даже если она жестока. Я смотрел на девочку снизу вверх и готов был упрямо настаивать на своём.

— Ложь! — Стелли швырнула шкатулку с кольцами в сундук и выбежала из домика.

Я даже не пытался её догнать, это было мне не по силам.

Закрыв сундук, я задвинул его в угол, переоделся, заметив, что Стелли не забыла забрать одежду, и поковылял домой. Всю дорогу я внимательно вглядывался в Болота, боясь увидеть россыпь алых цветов, но всё было спокойно. И только болотный дух наблюдал за мной, спрятавшись за цветущей кочкой. Теперь я был уверен наверняка — встреча с болотником приносит несчастье.

Вернувшись домой, я застал отца за обеденным столом: перед ним стояла чашка чая, а на блюдечке лежал большой кусок пирога.

— Отец, — обрадовался я: сейчас, как никогда, мне хотелось поговорить с ним, почувствовать его любовь и получить утешение.

— Мир, сегодня отличный день: я наконец придумал, как будет выглядеть новая лютня. И ещё чудесная новость: тебе не придётся никогда её настраивать. Представляешь? Сколько менестрели тратят времени и сил на настройку, а тут — никогда! В этом поможет Дэмон…

— Отец, вот уже сколько дней ты не выходишь из мастерской…

— Знаю, знаю. Но я не мог приступить к работе, не создав инструмент на бумаге. Я сделал сотни чертежей и рисунков, но ни один из них не годился. Лютня получалась то уродливой, то слишком утончённой. Всё это не подходит для неё. А экспериментируя, я не могу себе позволить испортить материал, у меня его и так слишком мало. К тому же я впервые создаю инструмент только из одного и к тому же необычного сорта дерева. Мне нельзя промахнуться, Мир. Я себе этого никогда не прощу. Я словно делаю свою первую лютню. Те, что были до этого, не в счёт. Теперь всё другое, всё иначе, всё, что я знал, не имеет значения. Это непривычный материал, необычная форма, и я вынужден буду изготовить лютню очень быстро, чтобы Дэмон обрела голос в кратчайшие сроки.

— У тебя обязательно получится. Я в этом не сомневаюсь. — Дежурные фразы слетели с моего языка легко и непринуждённо, и мне сделалось от этого тошно.

— А что случилось с тобой? Что с твоей одеждой, Мир? — вдруг спросил отец, словно очнувшись.

Я вздохнул. Радовало, что отец наконец заметил меня, но огорчало, что это произошло именно сейчас.

— В Болотах чуть не утонула девочка, я спас её, но при этом вымок сам и пришлось пожертвовать лютней, — поморщившись, сказал я правду — врать отцу мне не хотелось.

— Чья же дочь гуляла на Болотах? Я должен сообщить её отцу, чтобы он лучше приглядывал за девочкой. Одно дело, когда мальчишку носит незнамо где, но девочка…

— Она дочь Хазера, — выпалил я.

— Кого?! — Мне показалось, что отца сейчас хватит сердечный приступ.

— Ты не ослышался. Она дочь Хазера. Ты ещё хочешь сообщить её отцу? — съехидничал я.

— Лучше бы ты дал ей утонуть, — сказал отец жёстко.

— Отец, она не виновата в том, чья дочь, к тому же ты сам знаешь…

— Что она не его дочь? Надеюсь, ты не был настолько глуп, чтобы сказать ей об этом?

— Боюсь, что был, — насупился я.

— И что произошло, когда ты это сделал?

— Она разозлилась и убежала.

— Мир, как ты мог? Сейчас сюда явятся палачи Хазера!

— Не явятся, Стелли не…

— Так ты не просто её спас, случайно проходя мимо, вы знакомы?

— Да, мы знакомы. — Я хотел рассказать отцу о домике на Болотах, но вспомнил нашу клятву и промолчал. Это далось мне нелегко, впервые я утаивал что-то важное от отца.

— И давно вы знакомы?

— Пару дней.

— Ты понимаешь, чем рискуешь?

— Я только сегодня узнал, кто она.

— И?

— И это ничего не меняет.

— Мир!!!

— Отец, она единственный человек, кто не видит во мне урода! — выкрикнул я и испуганно замолчал.

— Я никогда…

— Я знаю, — перебил я его, — но ты мой отец.

— Мир. — Отец протянул ко мне руки, и я спрятался в них, как когда-то в детстве. — Ты не урод.

— Все думают иначе, кроме тебя и Стелли. У меня никогда не было друга… — Мой голос сорвался, я подумал, что Стелли больше не вернётся, потому что я сам всё испортил. И зачем мне понадобилось говорить ей эту глупую правду?

— Прости меня, — вздохнул отец, — я хорошо понимаю, что значит рисковать, несмотря ни на что.

— Ты о Дэмон?

— Да, но не только. Когда-нибудь ты узнаешь главную историю моей жизни. — Голос отца стал совсем тихим, словно он удалялся от меня в ему одному известную даль.

— Может быть, не стоит продолжать делать лютню?

— У меня нет выбора. — В словах отца послышалась такая обречённость, что у меня заледенело сердце.

— Давай бросим её и уедем.

— Куда? Моя судьба здесь, в Доллине.

— Но мама думала иначе, она ведь не сидела в своём городишке…

— В тебе её кровь, её сила, и ты найдёшь свою судьбу, Мир. Но прошу тебя, оставь меня с моей судьбой. Подумай сам, если бы я, как твоя мама, ушёл из родного дома и не дождался её, что бы со мной было?

— Ты бы нашёл другую судьбу.

— Да, но я-то не хочу другую.

Всю ночь я не мог уснуть и думал то над словами отца, то о Стелли. От усталости ломило всё тело, но сон так и не шёл, зато опять появился голос. Своими отчаянными мыслями я старался заглушить его, но ничего не получалось. В мою голову вновь проникали образы, один другого отвратительнее.

«Черви… белая кожа… золотая брошка… стыд».

«Чистая любовь… нищета… побег… деньги… предательство… камень».

Голос твердил и твердил, словно перечитывая строки из какой-то книги, будто в этих словах крылась некая тайна.

Утром я поднялся разбитый и несчастный. Даже не позавтракав, с тяжёлым сердцем направился к домику на Болотах. Наверное, разумнее было не ходить, выбросить всю эту историю из памяти и забыть Стелли, как я старательно забывал адресованные мне насмешки. Стелли как раз и была такой насмешкой, издёвкой, брошенной мне судьбой. Отец был прав: общаться с дочкой Хазера было попросту опасно. Если бы её отец узнал, с кем Стелли проводит дни, он бы убил меня, а может, и не только меня. Этот человек был, что бы там ни говорила его дочь, настоящим чудовищем. Уничтоженные жители Замка Тихой воды были только флажком на башне, построенной из камней его деяний. И каждый такой камень был взят с могильного холма. Так что мне было о чём подумать, когда я шёл к нашему домику на Болотах.

Я не ждал, что увижу там Стелли, и всё же надеялся на это. Моя надежда оказалась напрасной. Стелли не пришла. Я просидел целый день на пороге дома, играя на очередной лютне, взятой в мастерской отца, но безрезультатно. Я пришёл на следующий день и в день, следующий за ним, — девочки не было. Несмотря ни на что, я продолжал ходить туда, и постепенно боль и надежда в моей груди начали тускнеть. Возвращаясь на Болота, сидел у домика, играл на лютне, заглядывал в колодец, утешаясь нашими отражениями, которые больше не пугали меня. Я делал так каждый день, так часто, что это превратилось в привычку, а любая привычка — лучшее лекарство от сильных эмоций и чувств. Лекарство от боли.

СТЕЛЛИ ВЕРНУЛАСЬ на двадцать шестой день, когда я уже окончательно потерял надежду. Её появление я заметил не сразу. С каждым днём музыка захватывала меня всё больше. В музыке было утешение. Да-да, я почти смирился, но как одержимый день за днём приходил сюда, к домику на Болотах. Приходил, чтобы сидеть на крыльце, играть и ждать. Я утешился, потерял надежду, но не перестал ждать. И ещё я ни разу с тех пор не вошёл внутрь дома. Мне казалось, что если я сделаю это, то разрушу некое волшебство и больше никогда не увижу Стелли.

Сидя на крыльце и забываясь в музыке, я пытался положить на ноты слова, которые нашёптывал мне по ночам голос. Он с тех пор не только не исчез, но стал громче, отчётливее. Я слушал его, дрожа в постели, и думал, что картины, которые рисуют мне обрывки фраз, никогда не повторяются, хотя каждая из них несёт отчаяние и холод. Соединяя эти образы с музыкой, я словно отпускал их, навсегда освобождая от того мрака, в который они были погружены. Иногда, сидя на крыльце болотного домика, я начинал напевать: слова приходили сами, я лишь повторял их, забывая почти сразу, но потом они являлись вновь. В свои песни я вплетал рассказанные голосом истории и всякий раз, закончив балладу, чувствовал, что кому-то невидимому, тому, кто был героем моей песни, я принёс освобождение. В эти мгновения я переставал ощущать себя уродом и был почти всемогущ.

В день возвращения Стелли я как обычно играл на лютне, прервался перевести дыхание и увидел, что она стоит рядом. Это было так неожиданно и одновременно так естественно, что я растерялся.

Как она прошла по Болотам, я не знал. Может быть, девочка запомнила тропинку. Может быть, Болота сами пропустили её. А может быть, моя музыка привела её сюда. Или теперь Стелли могла ходить везде, где ей только вздумается, — и по суше, и по воде, и по Болотам. Я смотрел на неё и понимал, что передо мной совсем другая девочка. Той Стелли, что я знал, больше нет. Передо мной стояло существо, сотканное из лунного света и ветра, она точно не касалась земли и была настолько прекрасна, что у меня защемило сердце. И я отчётливо понял — как понимает пловец, затянутый в водоворот, что не сможет выбраться и утонет, — так понял я, что люблю Стелли. И буду любить всегда.

— Знаешь, Мир, — сказала мне эта незнакомая девочка, — теперь я понимаю, что такое страх.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить, но она остановила меня своей улыбкой, холодной и призрачной, как души утопленниц.

— Я знаю, что такое страх, Мир, но не надо меня утешать или жалеть, потому что это… — Она старалась подобрать слова, — чувствовалось, как тяжело ей это даётся. — Страх словно делает меня живой, настоящей, понимаешь?

Я кивнул, потому что очень хорошо понимал её. И одновременно мне нечего было ей сказать.

— Ты стал играть гораздо лучше. — По её щеке скользнула слеза, и девочка смахнула её быстрым рваным жестом. — Ты растрогал меня.

— Было время потренироваться, — буркнул я, хотя мне хотелось отшвырнуть лютню, броситься к Стелли и обнять её. Я был ужасно рад её видеть, но боялся показать это. Я не знал, что она скажет. Я даже боялся пошевелиться, точно девочка была бабочкой и могла улететь при любом моём неосторожном движении.

А Стелли стояла и молчала, глядя в землю. И вдруг я понял, что она сейчас вот так же мучительно ждёт, какие слова сорвутся с моих губ.

— Может, в дом пойдём — кажется, будет гроза, — посмотрел я на совершенно безоблачное небо.

Я поднялся, и тут Стелли упала на колени и обняла меня.

— Эй, эй, я должен чем-то дышать, — прошептал я, хотя если бы она меня удушила в тот момент, я бы умер счастливым.

Девочка отпустила меня и вытерла слёзы:

— Мир, спасибо.

— За что?

— За то, что ты не возненавидел меня, за то, что остался моим другом. Ведь ты мой единственный друг.

— Я?! Единственный? — Сказать, что я был удивлён, это не сказать ничего. Стелли была красива и богата, разве у таких, как она, не бывает друзей?

— А ты думаешь, у дочери Хазера целая компания товарищей? Меня либо боятся, либо ненавидят, либо мечтают приобрести через общение со мной какую-то выгоду. Ты даже не представляешь, как может быть одиноко в роскошных покоях среди поддельных улыбок. Хорошо, что отец отправил меня на лето из Столицы в эти края. И как бы я не хотела, чтобы это лето кончалось.

— Я боялся, что ты не вернёшься.

— Вначале я разозлилась и испугалась, что ты тоже увидишь во мне дочь Хазера, и не больше. Я пыталась забыть тебя, но потом поняла, что не смогу… Да и твои слова о том, что Хазер мне не отец, жгли, как кислота. Я пыталась разузнать о балладе, но ничего не выходило, тогда я пробралась в темницу…

— Ты была в темнице Хазера? — Я ужаснулся от одной мысли о такой возможности.

— Да. — Стелли посмотрела на меня, и в её глазах я увидел, как она повзрослела. — Ты прав был, когда думал, что у моего отца есть клыки и он зверь. Но больнее всего мне осознавать, что он не мой отец. Наверное, это сложно понять.

Я представил, что мой отец вдруг сказал, что он мне не родной. Даже одна мысль об этом привела меня в ужас. Но Хазер? Это чудовище? Я вспомнил балладу о поэте и принце, которую слышал лишь однажды, но запомнил навсегда. Её пел слепой менестрель, он был жалок и тощ, словно больная крыса. И народ шарахался от певца, словно тот и взаправду был разносчиком чумы. Я прятался в грязной подворотне, куда меня, побив камнями, загнали мальчишки. Едва услышав его песню, я в тот же миг забыл о камнях, боли, разбитой голове и своём уродстве. Я слушал его, люди подтягивались на площадь, образуя толстое живое кольцо, и бросали в шляпу певцу монеты. Но потом менестрель запел о Хазере. И все, кто там был, исчезли. В одно мгновение. Толпа растворилась так быстро, словно её никогда и не было. Они испугались. И я испугался. Но уйти не мог, потому что хотел дослушать балладу до конца. Я помню, менестрель, допев песню, рассмеялся. Он стоял посреди пустой площади и хохотал. Я тогда подумал, что он очень смелый, но сейчас понимаю, что ему просто нечего было терять. И он действительно хотел навести на наш город чуму, чуму под названием гнев Хазера. В тот день я обрадовался, что его уловка не удалась, но сейчас почувствовал дрожь, осознавая, что был не прав. Менестрель оставил заразу в нашем городе. Эта зараза поселилась в моём сердце, и, похоже, я стал её разносчиком. Гнойник прорвался. Я рассказал Стелли о проклятой песне.

— Я подарю тебе лепесток розы, — пробормотал я, думая о слепом менестреле и том, что он вложил мне в сердце.

— Что? — переспросила Стелли.

— Это строчка из стихотворения, единственного стихотворения, которое осталось от поэта, в одиночку защищавшего Замок Тихой воды. Когда тот поэт бросил вызов Хазеру, в замке все уже были мертвы. Прежде чем войска проклятого принца вошли в ворота, Маг Без Лица уничтожил в замке всё живое.

— А почему же поэт уцелел?

— Когда смерть легла на стены Замка Тихой воды, поэта там не было. Он встречался со своей любимой за крепостной стеной.

— Но почему же тогда он не сбежал?

— Поэт бросил вызов Хазеру, зная, что погибнет. Такой ценой он хотел выиграть время и дать возможность любимой девушке уехать как можно дальше от Замка Тихой воды.

— И ей удалось скрыться?

— Нет. Но поэт об этом не узнал. Маг Хазера обещал ему, что принцесса спасётся.

— Как можно верить магу-убийце?

— Когда надежды нет, поверишь любому. Это был не обман, а акт милосердия. Маг пожалел героя, дав ему утешение перед смертью. Именно тогда Маг Без Лица покинул Хазера. И впоследствии о нём больше никто и никогда не слышал.

— И как же эта баллада связана со мной?

— Говорят, та принцесса, которую любил поэт, носила под сердцем ребёнка. Этого ребёнка и назвал Хазер своей дочерью.

— Эта принцесса была моей мамой? — Голос Стелли задрожал.

— Да.

— А что было дальше?

— Она умерла, — произнёс я и прижал ладонь к губам, сожалея о сказанном.

— Да, она умерла. Это единственное, что я знаю о ней наверняка, мне никто не рассказывает о маме, даже если я прошу. — Стелли произнесла это очень тихо. — И поэт тоже умер?

— Умер, — подтвердил я.

— Как ты думаешь, эта история — ложь или правда?

— Стелли, я не знаю. Кроме того, есть третий вариант: возможно, это простая выдумка.

— А есть разница между ложью и вымыслом?

— Ложь создаётся ради выгоды, сказка — лишь для того, чтобы научить нас чему-то или развлечь.

— И как же узнать правду?

— Наверное, стоит обратиться к фактам. — Меня переполняла важность, в этот момент я казался себе таким умным. — Я знаю, что существует Хазер, и уже встречал упоминания о Маге Без Лица, твоя мать была принцессой Замка Тихой воды, но был ли на самом деле тот поэт или это только красивая выдумка менестреля — вот в чём вопрос. Ведь не сохранилось ни его имени, ни стихов, кроме совсем крохотного. Может, их уничтожил Хазер, а может, их вообще никогда не существовало.

— Как же всё сложно. Одно ясно точно, я не дочь Хазера…

Небо вдруг почернело, сверкнула молния, громыхнул гром, и частые капли дождя ударили в землю, начиная свою бешеную пляску. Пришла гроза, намёка на которую не было на небе, когда я предвещал её.

Мы бросились вверх по ступенькам и спрятались в доме. Непогода веселилась вовсю. Темно было, как ночью, и молнии яростно рвали небосклон на части. Мы со Стелли сидели у входной двери, защищённые ветхой крышей, и наблюдали за гневом небес.

— Как бы я хотела остаться здесь навсегда, — сказала Стелли. — Знаешь, Мир, ни одно место на земле я ещё не называла своим домом, а эту хижину могу и хочу так назвать. Это мой дом, куда мне хочется возвращаться и откуда так тяжело уходить.

— Да, это так, именно поэтому я приходил сюда каждый день, даже когда потерял надежду на то, что ты вернёшься.

— Прости меня, Мир. — Стелли накрыла своей ладонью мою руку.

— Да чего там, зато я поднаторел в игре на лютне. Могу стать менестрелем без всяких там демонов.

— Ты о чём?

— Да так, неважно, — отмахнулся я. Не то чтобы мне не хотелось рассказывать Стелли о Дэмон, просто я не желал говорить о ней в нашем домике. Каким-то звериным чутьём я ощущал: Дэмон может почувствовать, что о ней говорят, и узнать, где я нахожусь.

Так мы и просидели бок о бок, пока гроза не закончилась. А потом, когда дождь перестал, Болота ожили. Все цветы стали лиловыми и раскрылись, а над ними с нежным звуком поднялась вверх золотая пыльца.

Стелли заворожённо следила за происходящим, а я смотрел на неё.

— Мне кажется, что сейчас можно взлететь вверх, стать частью этого места, полностью растворившись в нём. Как бы я хотела остаться здесь навсегда, в этой тишине и покое.

— Никогда так не говори! — испуганно воскликнул я.

— Почему? — удивилась Стелли.

— Потому что стать частью Болот можно только одним способом — утонув в них.

— Но, Мир, посмотри, какая красота.

— Вижу. Но также знаю, что под этими цветами трясина, и любое существо, затянутое туда, погибнет. Его лёгкие вместо воздуха забьёт болотная жижа. И это будет страшная смерть. А ты в момент его гибели увидишь, что болотные цветы окрасились в алый цвет крови, и это тоже будет красиво. Это только маскировка, Стелли, ничего хорошего здесь нет. Опасные монстры всегда принимают притягательный вид, так проще охотиться. Красота и волшебство заманивают, а потом убивают.

— Ты прав, Мир. Мне стоит всегда помнить об этом.

— Вот и хорошо, — выдохнул я, но, честно говоря, мне не совсем понравился тон, которым Стелли произнесла эту фразу. Показалось, что за ней кроется что-то иное, что-то такое, чего я ещё не в силах понять.

— Я кое-что принесла. — Стелли вынула из висевшей на боку сумочки два кожаных шнурка.

— Зачем это?

— Ты, надеюсь, не забыл о кольцах в сундуке? Колец два — каждому из нас по кольцу. Мы проденем сквозь них шнурки и будем носить, спрятав на груди, чтобы золото не привлекало чужого внимания. Так кольца постоянно будут с нами. И мы будем всегда помнить о домике на Болотах и друг о друге.

— Я и так всегда помню о тебе. — Мой голос дрогнул.

— Я тоже, Мир. Но легко помнить, когда ты рядом…

— Стелли, ты вновь собираешься исчезнуть? — Я почувствовал ужас от одной только мысли об этом.

— На днях приезжает отец… — Она осеклась. — …Хазер. Я не знаю, какие новости он привезёт из Столицы. Ты же в курсе, что королева умерла и ей нужна преемница. Никто не знает, кто это будет и каким образом будет выбрана новая королева. Маги придумали Лабиринт, при помощи которого будет избираться правительница. Я одна из претенденток на престол, Мир, во мне королевская кровь. Вот зачем я нужна Хазеру — я его ключик к власти.

— Ваше Величество, вы возьмёте меня к себе в шуты? — поклонился я.

— Не смейся. Это не игрушки.

— Разве это не обязанность шута — смеяться?

— Нет, Мир, обязанность шута — смешить.

— Ты изменилась…

— Да, и я давно уже толкую тебе об этом.

Мы вновь открыли сундук. На какое-то мгновение мне показалось, что он пуст, но это плащ мага создал такую иллюзию. На этот раз я вынул его сам. Материя была тёплой и приятной на ощупь.

Стелли продела сквозь кольца шнурки и завязала их, затем одно из колец протянула мне. Я взял его очень осторожно: оно мне не нравилось. Да и этот обмен кольцами вдруг напомнил мне свадебный обряд.

— Стелли, может, это глупо, но тебе не кажется, что сейчас мы связываем наши жизни навсегда?

— Ты против? — спросила она серьёзно.

— Нет.

— Тогда в чём дело? — Стелли внимательно смотрела на меня, ожидая ответа, но я молча сжал кольцо в кулаке, чувствуя его леденящий сердце холод.

МЫ ПРОСИДЕЛИ НА ОСТРОВКЕ до темноты: ни мне, ни Стелли не хотелось покидать это место. У меня было странное чувство, что это единственный добрый уголок во всём мире, и, едва мы его покинем, уже никогда не вернёмся сюда вместе. Мне казалось, что Стелли чувствует то же, что и я, но спросить было страшно. Я боялся заплакать в её присутствии.

— Ты слышишь, Мир? — Стелли прислушивалась, напряжённо вглядываясь в темноту. — Там словно что-то происходит.

— Так и есть. — Я провёл пальцами по струнам, размышляя, стоит ли Стелли рассказывать о том, что сегодня творится в Болотах. Потом всё же решился: — Сегодня будет особенная ночь.

— И что в ней необычного? На мой взгляд, с тобой тут каждый новый миг особенный.

Я улыбнулся, не прекращая играть, слова Стелли мне льстили.

— В эту ночь Болота отпускают души тех, кого поглотили.

— На это можно посмотреть?

— Без приглашения не получится. Если Болота не отправят к нам проводника, мы не найдём необходимого места. Всё просто: они сами решают, кто достоин, а кто нет.

— Проводника? Ты уже видел подобное?

— Да, и неоднократно.

— Почему Болота тебя приглашают?

— Потому что за меня однажды поручилась Эгу. Теперь я могу поручиться за тебя. Не скажу, что мне нравится эта идея, но если ты хочешь…

— Я хочу, — сказала Стелли уверенно, — а почему тебе это не нравится?

— Я поручаюсь за тебя, Стелли, но нет ничего хорошего в том, чтобы стать ещё ближе к Болотам. Они опасны.

— Я хочу быть так же близко к Болотам, как ты.

Темнота опустилась так резко, словно дракон сожрал солнце. И в тот же миг перед нами вспыхнули два ярких синих огонька.

— Ну что ж, приглашение мы с тобой получили, — хмыкнул я, поднялся и повесил за плечо лютню. — Пойдём, опаздывать здесь не принято.

— А эти огоньки не заманят нас в трясину? — Стелли вдруг проявила не свойственную ей осторожность.

— Не сегодня, — сказал я. — Сегодня на Болотах больше никто не умрёт.

Но несмотря на свою убеждённость, я всё равно внимательно глядел под ноги, следуя за болотными огнями, — как бы там ни было, сейчас я отвечал не только за себя.

Болота были погружены в абсолютную тишину, мы тоже молчали. Мне казалось, что я вдруг оглох — настолько было тихо вокруг. Зато разом обострилось обоняние. В воздухе был разлит резкий аромат болотных цветов, но даже ему не удавалось заглушить запах гниения, который становился всё сильнее.

Было около полуночи, когда мы вышли на берег небольшого болотного озера, абсолютно круглого и чёрного, как зеркало ведьмы. На берегу уже собрались зрители. Я взял Стелли за руку, чтобы она не боялась, и повёл вперёд. Когда я сам оказался здесь впервые с Эгу, то здорово перетрусил. И только открывшееся передо мной зрелище помогло перебороть страх и не сбежать. Потом я приходил сюда снова и снова, почти каждый год.

Стелли крутила головой по сторонам. Представление ещё не началось, но и зрители заслуживали особого внимания. Здесь были лесные гномы, которые радостно замахали мне руками; парочка ведьм, таких уродливых, словно их породили поганки; несколько домовиков, державшихся в стороне отдельной кучкой; уже знакомый нам единорог и разная лесная мелочь, сейчас необычно тихая и смирная. Кроме гномов, на нас никто не обратил внимания: каждый, кто приходил к озеру, был особенным, значит, такими были и мы.

Мы нашли свободное место и опустились на мох, прижавшись друг к другу, как маленькие дети. Болотные огни, сопровождавшие нас, подлетели к тёмной воде озера и нырнули в его глубину. Какое-то время их мерцание ещё можно было рассмотреть через толщу воды, но затем и этот свет исчез. Было тихо и темно, все ждали начала представления. Тут чёрная гладь озера пошла рябью, и над ней вздулся светящийся шар. Внутри шара плавал крохотный оленёнок. Животное было неподвижно, глаза закрыты. Шар оторвался от воды и поплыл вверх. Пока он не скрылся из виду, звучала мелодия. При звуках её я вообразил бескрайние зелёные поля под ослепительно синим небом: сочная трава колыхалась на ветру, ласково помахивали головки цветов, над которыми кружились толстые шмели, пахло мёдом и полынью. Шар уплыл в ночное небо, и видение пропало. Тут же появился ещё один, но внутри него был уже какой-то старик. Вновь шар понёсся вверх. На этот раз мелодия была другой: закрыв глаза, я увидел бревенчатый дом на высоком берегу, с которого открывался вид на изгиб широкой реки. У дома цвели яблони, и на лепестках их цветков оседал смех играющих в саду ребятишек. Красивая улыбчивая женщина вешала во дворе бельё и поглядывала на дорогу, словно ожидая кого-то. Шар улетел, но я был уверен, она дождалась. И вновь над водой появилось свечение. В шаре парила совсем маленькая девочка. Её мелодия звучала как смех. Я увидел пыльную прогретую солнцем дорогу среди густой травы и разноцветных бабочек и протянутые к малышу руки мамы («Иди ко мне, маленькая!») и почувствовал, как по щекам бегут слёзы…

Шары поднимались в воздух один за другим. Замерев, мы смотрели и слушали.

Когда отзвучала последняя мелодия, все собравшиеся ещё долго сидели у озера в тишине и темноте, потом так же молча все разом, точно по команде, поднялись и пошли в ночь. Никто не произнёс ни звука.

Стелли заговорила, только когда мы покинули Болота и остановились у поваленного дерева, рядом с которым впервые повстречались.

— Что это было, Мир?

— Так Болота отпускают тех, кого поглотили.

— Это так красиво. А куда они летят?

Я пожал плечами:

— Наверное, туда, куда зовёт их мелодия.

— Да-да, и у каждого музыка своя.

— Именно так. Каждый уходит в свою мелодию, туда, где будет счастлив. А может быть, и становится музыкой сам. Сегодня такого не было, но иногда мелодия бывает не совсем стройной и красивой, иногда она пугает и отталкивает, но в то же время всё равно завораживает. Порой мне кажется, что все мы созданы из музыки и, если догадаться, как сыграть мелодию человека правильно, можно не только изменить его жизнь, но и сделать его счастливым. Видимо, Болота это могут, они губят, но и отпускают на свободу.

— Но знаешь, Мир, есть места, которые не отпустят ни одной погубленной ими жизни. — Стелли села на поваленный ствол дерева, я примостился рядом. — Есть места, которые поглощают человека целиком, переваривают и делают частью себя.

В траве вспыхнул светлячок, затем ещё один и ещё.

— Говорят, что светлячки освещают своими фонариками путь заблудившимся душам. — Я следил за их полётом.

— Я была в тюрьме, где держит своих врагов мой отец, — вдруг сказала Стелли.

Я замер, словно её слова парализовали мою волю.

— Вы все были правы: он — чудовище.

Голос девочки дрогнул, я ожидал, что она заплачет, но Стелли лишь передёрнула плечами.

— Я стану такой же, как он, Мир.

— Нет, нет…

— Я ведь буду королевой, но перед этим мне предстоит испытание.

— Какое?

— Лабиринт. После смерти королевы было решено, что все претендентки на престол должны пройти общее испытание — Лабиринт. Его создали маги, и никто, кроме них, не знает, что в нём. Известно только, что войдут в него все девушки, претендующие на корону, а выйдет только одна. И уже никто не сможет оспорить её права. В стране будет мир, не будет войн, и все будут счастливы.

— А если затем родится новая претендентка королевской крови?

— После того как Лабиринт изберёт королеву, только она сможет продолжить династию, только её кровь даст право пользоваться Книгой Судеб.

У меня сжалось сердце. Выхода не было, я сам словно оказался в этом Лабиринте. Я не хотел, чтобы Стелли стала королевой, но если она ею не станет, то просто не вернётся.

— Малая плата… — Стелли усмехнулась. — Знаешь, Мир, это в какой-то степени справедливо. Многие века за корону проливалась кровь простых людей, теперь пора платить по счетам.

— Но с чего ты взяла, что прольётся кровь? Возможно, другие претендентки уйдут в иные миры, маги могут открывать врата между реальностями…

— Может и так. — Стелли безразлично пожала плечами. — Главное лишь то, что королевой буду я.

— Почему ты так уверена?

— А ты бы не хотел этого?

— Нет, я бы хотел, чтобы всё осталось по-прежнему.

— По-прежнему, Мир, всё равно не будет.

— Почему?

— Потому что теперь знаю, что такое страх. Я видела… — Она на секунду замолчала. — Мир, я даже представить не могла, что тюрьма может быть такой.

— Как ты попала туда?

— Самое смешное, что проще и придумать нельзя. Тюрьму никто не охраняет.

— Врёшь.

— Нет, Мир, охрана не нужна, ведь нет такого безумца, который может добровольно отправится в пасть к чудовищу.

— Кроме тебя, конечно.

— Да, кроме меня.

— И зачем ты туда пошла?

— Я хотела знать правду, а поведать её могли лишь те, кому нечего больше терять.

— И ты узнала?

— Да. Хочешь, я расскажу тебе, что собой представляет тюрьма Хазера?

— Рассказывай, — не раздумывая, ответил я, готовый разделить со Стелли любую ношу.

— Ну что ж, Мир, тогда слушай. Узнать дорогу было несложно, хотя о наличии тюрьмы знают немногие. Она ведь не требует охраны, не требует заботы, даже еды узникам носить не нужно. Очень удобно.

— Как же ты её нашла?

— Помнишь, я рассказывала о том, что у меня в служанках эльфийка?

— Да.

— Она предана только мне, я могу делиться с ней всеми тайнами.

— Обо мне ты тоже ей рассказала?

Стелли вдруг улыбнулась тепло и искренне:

— Нет, Мир, ты только моя тайна. Но слушай. Эльфы растеряли свою магию. Точнее, её высосали из них маги.

— Как так, как вампиры?

— Почти. Ведь магия в мире не прибывает и не убывает, потому количество магов постоянно, но если забрать силу у других существ, то можно даже родить наследника или наследницу. Маги смертны и жаждут, чтобы их сила перешла не кому-то ещё, а была передана по наследству. Но мы отвлеклись. Так вот, эльфы утратили магию, но кое-какие волшебные навыки у них всё же остались. Элли может говорить с камнями.

— Что может ответить камень, он же мёртв.

— Кто тебе это сказал? Элли говорит, что камни — это самые древние волшебные существа, однажды они познали суть бессмертия, и их время замерло.

— Странное у них понятие о бессмертии, — пробормотал я.

— Так вот, Элли спросила камни, и они указали ей дорогу. Ты же знаешь, что Белая поляна — проклятое место?

— Да, никто из Доллина туда не ходит, раньше были смельчаки, но они назад не вернулись.

— Охотно верю.

— Но ты-то вернулась.

— Потому что я дочь Хазера.

— Что-то я запутался. Так ты дочь ему или нет?

— И да, и нет.

— Так не бывает, тут уж либо одно, либо другое.

— Я не дочь Хазера, но он воспитал меня и вложил в меня часть своего сердца.

— У Хазера есть сердце? — У меня вырвался смешок.

— У всех есть сердце, и по-своему Хазер меня любит, ведь я должна привести его к королевскому трону.

— Но править же будешь всё равно ты.

Стелли только покачала головой. Я взял её за руку, она в ответ сжала мои пальцы. Меня словно огнём обожгло. Я готов был выслушать самый страшный рассказ в своей жизни, но был необыкновенно счастлив в этот момент.

— Так вот, отправившись на Белую поляну, я нашла тюрьму Хазера. Мир, это не башни и стены, это не подземелье. Это невероятно огромный монстр, чья пасть размером с ворота в Столицу. Вокруг него такой густой туман, что чудовище становится заметно, лишь когда упрёшься ему в пасть. Монстр увидел меня и спросил, что мне надо? Я ответила, что хочу войти. Монстр сказал, что войти может каждый, но выйти немногие.

«Но ты выйдешь», — пообещал он мне.

«Потому что я дочь Хазера?» — спросила я.

«По крови нет, но по духу да. Ведь из тьмы на свет выводит не то, что течёт в твоих венах, а то, что заставляет твою кровь течь».

И монстр распахнул передо мной пасть.

— И ты вошла? — Признаться, меня замутило только от одной мысли об этом.

— Мне нужны были ответы.

— Ты их получила?

— Да, Мир, сполна. Их дали мне узники, медленно перевариваемые монстром.

— И почему ты думаешь, что им можно верить?

— А какой им смысл лгать? К тому же их правда полностью совпадает с тем, что рассказал мне ты.

— Но я-то лишь пересказал тебе балладу какого-то бродяги.

— А теперь я стала её частью, Мир. Я была нужна Хазеру лишь затем, чтобы как можно ближе подобраться к трону. Ему нужна была королевская кровь. И он подойдёт к власти так близко, как и не мечтал. Мир, я должна сделать всё, чтобы Хазер её не получил, но откуда взять на это силы, мне неизвестно. Впрочем, так или иначе, я поклялась перед узниками, что стану королевой и изменю жизнь своих подданных к лучшему — больше не будет войн, насилия и никого не похоронят заживо.

— Мой отец советует не давать опрометчивых обещаний.

— Мир, я сдержу слово, чего бы мне это ни стоило.

— Если бы я мог помочь тебе.

— Ты и так мне помогаешь. Если бы не ты, я бы никогда не узнала о том, что Хазер не мой отец, я бы стала его марионеткой на троне, пустоголовой послушной куклой.

— Нет, Стелли, я не о том. Я бы хотел помочь тебе стать счастливой.

— Мир. — Дыхание Стелли коснулось моей щеки. — Мир.

Она достала кольцо и сжала его в своей руке, я сделал то же самое. И вдруг девочка обняла меня и поцеловала. Прикосновение её губ было столь неожиданным, столь ошеломляющим, что я замер, словно тоже познал секрет бессмертия и обернулся камнем.

— Всегда вместе. Только ты… — прошептала она, прервав поцелуй.

— Всегда вместе. Только ты… — отозвался я эхом, даже не понимая, что говорю.

Светлячки закружили вокруг нас. Зелёные огоньки вспыхивали в темноте леса и гасли, чтобы вновь загореться.

Я не сразу заметил, что Стелли нет рядом, я следил за танцем светлячков, растворяясь в чувстве, которого никогда раньше не испытывал, — оно называлось счастьем.

ЗАРЕВО ПОЖАРА Я УВИДЕЛ не сразу: город скрывался за лесом, кроме того, меня плотной стеной окружали мечты. Но они мгновенно разлетелись, как стая испуганных мотыльков, едва я вышел на опушку леса и увидел отблески пламени, вдруг чётко осознав, что это горит мой дом. Мы жили на самом краю города, потому добрался до пожарища я быстро. И замер. Вокруг копошились люди, таскали вёдра с водой, пытались погасить пламя. А я стоял и ничего не делал. Да, от меня было бы мало толку, но причина была не в физическом уродстве. Я осознавал чётко и неотвратимо, что всё бесполезно. Наш старый, но крепкий дом был полностью охвачен огнём, который протягивал к небу чёрную лапу дыма. Едкий запах гари лез мне в нос и рот, словно заполняя меня изнутри, насквозь пропитывая горечью.

— Мир. — Рядом со мной остановился Сигн; несмотря на близость пламени, его била сильная дрожь. — Слава богам, я уж думал, ты сгорел.

— Отец, — прошептал я, с трудом проталкивая слова через горло, — где отец?

Вместо ответа крепкая рука легла мне на плечо. И я всё понял. Я смотрел на пламя, такое яркое в ночи, и в голове не было ни одной мысли. А потом закричал. В ответ на мой крик с неба хлынула вода. Дождь лил так же отчаянно, как билось моё сердце. Люди замерли, глядя на это, их помощь была уже не нужна, они подставляли лица под упругие струи, и те смывали грязь, копоть и слёзы.

Огонь потух. Я бросился на пожарище, ко мне присоединились несколько мужчин: они растаскивали дымящиеся брёвна, которые были когда-то моим домом, отбрасывали в сторону изувеченную мебель, какие-то тряпки. И тут я увидел отца. Он лежал вниз лицом, обнимая незнакомую мне лютню. Я рухнул рядом с ним на колени, перевернул, и сердце моё замерло от счастья — отец был жив. Он открыл глаза и улыбнулся мне:

— Боги смилостивились, я всё же успею рассказать тебе историю своей жизни.

Отца и лютню перенесли в дом Сигна. Больше на пожарище ничего не уцелело, но в тот момент меня это не волновало.

Отец был очень слаб: он наглотался дыма и получил серьёзные ожоги. Осмотревший его лекарь только покачал головой и посоветовал мне не терять ни минуты. Лекарь и Сигн вышли из комнаты, и мы с отцом остались вдвоём.

— Как это случилось? — спросил я.

— Не знаю. — Отец пожал плечами. — Искра из камина, упавшая свеча… Это неважно, Мир. Главное, я успел закончить лютню. Видишь, не зря торопился. Наверное, никто ещё не создавал инструмент в столь короткий срок, но мне помогала Дэмон, — шепнул отец мне на ухо. — Теперь ты не останешься без куска хлеба. Помнишь, я говорил, что всё надо делать сразу? Никогда не знаешь, когда пробьёт твой час.

— Отец…

— Ты правильно понял — я умираю, но мне не страшно, Мир. Я сделал всё, что был должен. Осталось только одно…

— Нет. — Я не мог поверить в услышанное, этого просто не могло быть — не могло, и всё тут.

— Но это так. Мы все думаем, что жизнь бесконечна, что мы и все, кто рядом, будем всегда. А потом вдруг раз — и у тебя совсем немного времени, словно воды плеснули в ладошки. И чем больше ты сжимаешь ладони, тем меньше в них остаётся. Но это всё красивые слова, а я должен рассказать тебе кое-что не такое красивое, но очень важное. — Он перевёл дыхание и выдохнул: — Ты не мой сын.

Мне показалось, что дом покачнулся. И вдруг всё сделалось чётче, предметы стали как бы объёмнее, звуки отчётливей, запахи резче.

— Да, я не твой отец по крови, но я вырастил тебя и любил, как своего сына. Потому что любил твою мать.

Я схватил его за руку:

— Нет, это не может быть правдой.

— Но это правда, Мир.

— Зачем ты говоришь это мне? Зачем говоришь мне это теперь, когда… — Я осёкся.

— Когда умираю? Я мог бы уйти, так и не рассказав, и ты бы никогда не узнал правды, потому что она была известна только твоей матери и мне.

— Я был бы счастливей.

— Это так. И я сожалею о том, что причиняю тебе боль. Но ты должен узнать. Потому что твой отец — Хазер.

И тогда я захохотал как сумасшедший. Ведь я сам сказал Стелли, что мне больше подошло бы стать его сыном. Я сам напророчил это. О да, я сын Хазера, кто же ещё им может быть?

Отец сжал мне руку, прекращая истерику.

— Хазер не знает о твоём существовании.

— Но как это вообще возможно?

— Когда-то давно твоя мать полюбила принца Хазера…

— Полюбила Хазера? Его можно любить?

— Любят не за что-то, любят просто так. Однажды Хазер спас жизнь твоей матери. Она думала, что он её судьба. Но то, что было для твоей матери судьбой, для Хазера оказалось всего лишь мимолётным приключением. Единственной страстью Хазера является власть. Это — его любовь. Возможно, будь твоя мать обычной девушкой, она бы поняла и утешила свою боль, но только вот твоя мать обычной не была. Она была магом. Причём боевым магом.

— Женщины не бывают боевыми магами.

— Да, если открыто заявляют, что они женщины. Но можно изменить внешность, назваться мужским именем или вовсе спрятать и лицо, и имя. Твоя мать поступила так гораздо раньше встречи с принцем. Хазер не догадывался о том, кто она на самом деле. Он знал твою мать под другим именем, тогда как многие называли её…

— Маг Без Лица, — догадался я.

— Ты слышал о нём… о ней?

— Именно с его помощью победили армию эльфов. Но это было так давно.

— Маги живут очень долго, хоть и не вечно.

— И это Маг Без Лица помог Хазеру уничтожить жителей Замка Тихой воды. Зачем же она тогда помогала ему, если принц её предал?

— Чтобы отомстить. Твоя мать хотела, чтобы боги ужаснулись деяниям Хазера. Но однажды она встретила поэта, который в одиночку выступил против творимого принцем зла. Поэт погиб, а на его крови вырос куст роз. Твоя мать поняла, что нужно нечто другое, чтобы смертного заметили боги, а главное, она увидела, что настоящая любовь требует бескорыстной жертвы. Она покинула армию Хазера и пришла сюда, в Доллин, чтобы найти мужа и приёмного отца для тебя. Потому как знала, что умрёт, едва ты появишься на свет.

— Но почему, она же была такой могущественной?

— Вот именно поэтому — она хотела отдать тебе свою магию.

— Но я не маг.

— Однажды магия ещё проснётся в тебе, чтобы ты смог выполнить своё предназначение.

— Отец, но почему ты, зная всё это, стал её мужем?

— Потому что полюбил и до сих пор люблю её. Возможно, там, куда я ухожу, мы встретимся с ней вновь. Теперь, когда я закончил лютню для тебя, я могу быть свободен.

— Отец, не уходи. Ты нужен мне.

— Я не ухожу, меня уводят. Я слышу снежных воронов. Выгляни в окно, сколько птиц прилетело за мной?

Я открыл окно. На ветке дерева, росшего у самого дома, сидело пять птиц. Увидев меня, они вспорхнули, яростно забив крыльями, и я ахнул, когда вдруг увидел шестого. Я бросился к постели отца, но Эйд был уже мёртв. Отчаянье и боль вырвались с криком из моего горла, а потом, выпустив их наружу, я словно утратил чувствительность, превратившись в безвольную куклу.

Вошёл Сигн, ласково погладил меня по голове, его рука заметно дрожала.

— Тебе надо уходить, мальчик. Я собрал тебе еды в дорогу.

— Куда уходить? — не понял я. — Мне надо похоронить отца.

— Я похороню его, будь спокоен. Но тебе надо исчезнуть из Доллина. Все видели, как ты вызвал дождь…

— Но я…

— Это не важно, Мир. Они забьют тебя камнями и за меньшее. Ты всегда мозолил им глаза. Уходи.

— Нет, я не могу. А если отец ещё не умер, нет…

— Он умер, — сказал Сигн холодно.

— Нет.

— Ты смешон, Мир. Даже смерть отца ты не можешь принять с достоинством. Будет лучше, если ты уйдёшь и позволишь похоронить его как подобает, а не превратишь похороны Эйда в балаган.

Услышав эти жестокие слова, я понял, что Сигн прав. Взял лютню, котомку с едой и выскользнул из дома. Я отправился в дом на Болотах, чтобы дождаться Стелли, но она не пришла. Я ждал её, пока не кончились продукты, и ещё несколько дней, питаясь грибами и ягодами. Когда живот совсем подвело, решил идти к Замку Лисьего хвоста. Этот замок принадлежал Хазеру и находился недалеко от Доллина. Именно оттуда, по моим расчётам, приходила Стелли. Долго собираться не пришлось: из всего скарба — лютня да плащ мага, который я взял из сундука, уже догадавшись, что он принадлежал моей матери. Накинув плащ на плечи, я даже не удивился, увидев, как он становится обычным плащом бродяги: старым, потрёпанным и подходящим мне по размеру.

Повесив на плечо лютню, я зашагал к замку Хазера. Дорога бежала впереди меня, и по пути можно было ни о чём не думать. Вначале казалось, что идти я буду вечно, но в итоге добрался до замка меньше чем за час. Замок Лисьего хвоста был совсем не похож на тот, в котором отец срубил проклятую вишню. Он выглядел красивой изящной безделушкой. Этот замок был даже младше меня. Его строительство началось уже после того, как Хазер захватил Замок Тихой воды, а закончилось пару лет назад, и только потому, что не обошлось без магии. Каким бы чудовищем принц ни был, но даже он не решился жить в замке, жителей которого уничтожил. Говорят, их призраки до сих пор бродят там.

Добраться я добрался, но вот как найти Стелли, не имел ни малейшего представления. Я бродил под стенами в глупой надежде, что она вот-вот появится предо мной. Устав, сел на камень, взял лютню и впервые коснулся её струн. Я ни разу ещё не играл на ней. Инструмент напомнил мне о смерти отца и сгоревшем доме, и я заплакал. До этого момента из меня не вытекло ни единой слезы, а теперь где-то внутри что-то прорвалось, и я не мог остановиться: рыдания вырывались наружу, словно им вдруг стало тесно в моём теле. Чтобы как-то справиться с ними, я начал играть. И действительно, слёзы мои иссякли. Я играл, поражаясь чистому, ясному звуку инструмента. Лютня пела так завораживающе, что можно было позабыть обо всём на свете. Когда я оборвал игру, то увидел, что уже не один. Рядом стояла хрупкая девушка, при взгляде на которую сразу стало понятно, что это не человек.

— Ты ищешь Стелли? — спросила незнакомка.

— Как вы догадались? — промямлил я, опустив глаза, — мне стало стыдно за свой пристальный взгляд — самому бы мне такое внимание не понравилось.

— Не волнуйся, я привыкла к тому, что люди таращатся на меня, — усмехнулась эльфийка. — Тебе тоже стоит спокойнее к этому относиться. Глазами в тебе дыру никто не просверлит, ну разве что маг, — улыбнулась она. Эта улыбка была как раскрытие цветка навстречу солнцу, и всё же не понравилась мне, потому что никак не вязалась с тоном, которым были произнесены слова. Словно говорил кто-то другой, а девушка лишь раскрывала свой рот.

— Так почему вы решили, что я ищу Стелли? — снова спросил я.

— Она сказала, что её будет искать необычный мальчик. Я услышала музыку и поняла, что это ты.

— Почему Стелли решила, что я буду искать её?

— Потому что она больше не сможет уходить в лес.

Моё сердце дрогнуло.

— Что-то случилось?

— Стелли увезли в Столицу. Она больше не вернётся. Ей предстоит пройти Лабиринт и стать королевой.

— А почему она вас оставила, а не взяла с собой?

— Это решение Хазера. Стелли обещала забрать меня, как только взойдёт на престол. Но я не думаю, что это произойдёт сразу. И ты не слишком надейся на то, что у неё будет время, чтобы вспомнить о тебе.

— Почему же?

— Потому что мало надеть корону. Королевами за один миг не становятся. Ей предстоит врасти корнями в трон, чтобы он принадлежал ей, чтобы каждое её слово имело вес.

— Я не представляю, как Стелли сможет это.

— Стелли нет, но королева — да. Эта девочка пройдёт Лабиринт.

— Почему вы так уверены?

— Потому что у неё есть я, и есть ты — и ты любишь её.

— Откуда вы знаете, что я люблю её? — От меня не укрылось, что эльфийка не упомянула о своей любви к Стелли. Она не нравилась мне всё больше и больше. В её внешности было что-то лисье, а лисы эгоистичны и хитры.

— Услышала это в твоей мелодии, я же эльф. И ещё, мальчик, инструмент, который ты держишь в руках, весьма необычен. Мне страшно от одной мысли, что я могу прикоснуться к нему: его звучание достаёт до глубины моего сердца. Но пока ты играешь на нём, он не причинит зла, а вот если он станет играть твоим сердцем — случится беда. Береги себя и верь в Стелли. Твоя любовь и вера ей сейчас необходимы.

Я хотел спросить эльфийку, что мне делать с демоном в лютне, но посмотрел на её дешёвое человеческое платье и тусклые глаза, заметил клеймо на ладони и понял, что Элли всё равно не знает ответа. Кроме того, я ей не верил. Старик из Замка был прав — эльфы мне помочь уже не смогут. Я попрощался и побрёл прочь. Теперь мне не на кого было надеяться, кроме себя самого.

Я не знал, что делать дальше. Впервые я ощутил, насколько огромен этот мир. Я был в нём не более чем букашкой. И несмотря на то, что мир был таким большим и каждому в нём должно было хватить места, моего места тут не было. Я не знал, что мне делать, как жить, куда идти. Необходима была хоть какая-то цель. И я решил, что отправлюсь в Столицу, туда, где сейчас Стелли. Кто знает, может быть, там мне суждено вновь встретиться с ней.

Я ЗАНОЧЕВАЛ ПРЯМО В ПОЛЕ, накрывшись плащом. Ночь была звёздная, и я никак не мог уснуть, ужасно хотелось есть, доставали комары. Задремал я только под утро, проспав не более двух часов, а потом весь день уныло брёл по дороге. Мимо меня проезжали повозки и кареты, но никто не предложил подвезти, а напрашиваться я не решился. К вечеру я подошёл к какому-то покосившемуся трактиру. Мой живот уже совсем ссохся, а ноги, казалось, были стёрты до колен. Я коснулся золотого кольца на своей шее — оно стоило огромных денег, но я понял, что ни за что на свете не смогу расстаться с ним.

«А почему бы мне не попробовать зарабатывать на жизнь, как и завещал мне отец, игрой на лютне?» — подумал я, снял с плеча инструмент и провёл пальцами по струнам. Лютня звучала изумительно.

Осторожно открыв дверь, я вошёл в полутёмное помещение, пропахшее кислым пивом. Все посетители тут же повернулись ко мне.

— Эй, урод, ты никак нам играть собрался? — буркнул толстяк за ближайшим столиком. — Может, лучше спляшешь?

— Так он действительно существует, а я-то думал, что перепил, и мне демоны мерещатся, — хохотнул какой-то пьянчужка.

— Ты чего тут забыл, мальчишка? — надвинулся на меня трактирщик.

— Я менестрель. — Голос мой надломился, как тонкий прутик.

— Иди, иди отсюда, своим видом ты отобьёшь у моих посетителей аппетит, а мне с этого прямой убыток. — Трактирщик выставил меня за дверь и сделал оберегающий жест.

Я медленно побрёл прочь. Похоже, отец зря надеялся на чудесную силу лютни, даже с ней я гожусь только для того, чтобы меня показывали в цирке. Но прежде чем мне посчастливится отыскать цирк, готовый принять к себе урода, я точно умру от голода.

На ночь я устроился в чьём-то амбаре, забрался поглубже в сено и проспал до утра. Съестного там ничего не нашлось, кроме старой репы, выпавшей из кормушки свиньи, я подобрал её, съел и отправился дальше, пока хозяева не обнаружили незваного гостя.

Когда я добрался до небольшого городка наподобие нашего Доллина, то уже еле держался на ногах от голода. На площади я увидел играющего на лютне юношу, инструмент в его руках выл, подобно мартовскому коту, но к ногам менестреля всё равно летели монетки. Я долго наблюдал со стороны, а когда музыкант ушёл, встал на его место и заиграл. В меня полетели камни. Какая-то беременная женщина, увидев меня, закрыла лицо ладонями, а её муж с криком «Если моя жена теперь родит урода, я тебя на кол посажу!» схватил палку.

Я бросился бежать и не останавливался, пока не оказался на окраине городка. И усевшись на землю, заплакал. Всё моё тело ныло, голод грыз мой желудок, а усталость — кости. И главное, у меня не было никакой надежды. Все гнали меня прочь или насмехались.

— Кто тебя обидел, мальчик? — Надо мной склонилась старая женщина, на мгновение мне показалось, что это Эгу.

— Боги, матушка, — откликнулся я.

— Боги? Что же ты сделал, чтобы привлечь их внимание?

— Родился уродом.

— В их глазах ты не больше урод, чем я или самая красивая девочка этого города.

— Почему же тогда все гонят меня, бьют камнями, проклинают?

— Разве тебя гонят боги? Тебя гонят люди. Да и гонят они вовсе не тебя, а самих себя. Потому что видят в твоём уродстве своё отражение.

— Что же мне делать? У меня больше нет сил. — Я заплакал, протягивая руки к старой женщине. Сейчас более всего мне было необходимо человеческое тепло и внимание.

— Пойдём со мной, мальчик, — позвала она меня.

Я вытер слёзы, стёр пыль с лица краем плаща и послушно поплёлся следом за старушкой.

Вскоре мы пришли к небольшому домику на окраине города.

Старуха распахнула дверь, не имевшую и намёка на замок, и пропустила меня внутрь. По всему дому были расставлены горящие свечи. Когда мы вошли, их язычки дрогнули, словно приветствуя нас.

— Зачем вам столько свечей, матушка? — Я удивлённо озирался по сторонам.

— Каждая из этих свечей указывает путь во тьме ушедшему навсегда.

— Но их так много!

— Чем старше человек, тем больше у него призраков. Если бы ты мог видеть, то понял бы, что за старыми людьми следом ходят толпы мертвецов.

Я вздрогнул от ужаса, не хватало ещё попасть в дом к сумасшедшей.

Хозяйка посмотрела на меня так, словно расслышала мои мысли, по коже забегали мурашки.

— Не бойся, мальчик, я не сумасшедшая, а всего лишь старая женщина. Старикам свойственно побрюзжать, — вздохнула она и подошла к столу. — Вот, это немного, но это всё, что я могу тебе дать. — Она приподняла полотенце, под которым на расписной тарелке лежала краюха хлеба и кусок сыра.

— А вы сами что будете есть? — забеспокоился я. Мне вовсе не хотелось, чтобы эта добрая женщина из-за меня осталась без еды, хотя при виде хлеба живот заурчал.

— О, не беспокойся. Я не отдала тебе последнее, просто делюсь тем, что имею.

Меня не потребовалось долго уговаривать. Я взял хлеб и, прежде чем вцепиться в него зубами, поднёс к носу, втягивая родной запах, который напомнил мне о доме. Больших усилий мне стоило, чтобы не проглотить еду целиком, давясь слезами и собственным горем, а оставить чуть-чуть про запас.

Старуха смотрела, как я ем. Затем потрепала меня по волосам и спросила:

— У тебя есть кто-нибудь в этом мире, мальчик?

— Да, мой друг, я иду к ней в Столицу.

— Это хорошо, когда есть куда идти. — Хозяйка улыбнулась.

— Но я боюсь не дойти.

— Ты дойдёшь, мальчик, просто поверь, что цель, которую ты для себя поставил, достижима, и ты готов на всё ради её осуществления. Ты готов?

— Да!

— Тогда иди, и хранят тебя боги. Но если твой путь окажется недолог, возвращайся, я зажгу свечу и для тебя.

Я вышел из дома старухи, и вслед за мной отправились мои призраки.

Слова, сказанные благодетельницей, поддерживали меня целый день. А может быть, это был кусок хлеба, который она дала мне. Но к ночи, когда меня выгнали из очередного трактира, я снова загрустил.

Ночь стояла светлая, лунная. Было достаточно тепло, лето пришло в наши края сразу и всерьёз. Я сидел на берегу реки — хотя бы воды у меня было вдоволь — и думал о том, что во всём белом свете я никому не нужен. Если я сейчас исчезну — никто не заметит. Я посмотрел на реку — переливаясь под лунным сиянием, она словно манила к себе. Она была прекрасна. Так и хотелось слиться с этой красотой, пойти по лунной дорожке, окунуться в серебряную рябь. Я потянулся к реке всем сердцем.

«Да, так будет проще всего, — прозвучал в моей голове знакомый голос, о котором я уже успел позабыть, решив, что он исчез вместе с домом. — Ты ведь слышишь меня, правда?»

— Да, слышу, — ответил я почему-то шёпотом.

«Я так и думала. Ты — единственное живое существо на земле, которое меня слышит. Сколько лет я ждала тебя, чтобы убедиться, что это не я не имею голоса, а все остальные глухи».

— Ты Дэмон?

«Да, меня зовут так».

— Это ты убила моего отца? — Я вскочил на ноги и в ярости сжал кулаки.

«Нет».

— Врёшь!

«Я не вру. Зачем мне это?»

— Почему же произошёл пожар? Или отец прав — искра из камина?

«Нет, не из камина. Сигн…»

— Ты лжёшь!!! — Я мог поверить во что угодно, только не в это. Сигн был всегда так добр ко мне.

«Я уже говорила тебе, что не лгу».

— Но это не мог быть Сигн! Такого просто не может быть.

«Может. Ты даже не представляешь, на что способна людская зависть».

— Но чему ему было завидовать?

«Сигн любил твою мать».

— Она давно умерла.

«Неважно. Мальчик, для чувств не существует времени. Время вообще придумали люди. Всё, что случилось, продолжает существовать. Твоя мать, твой отец — они по-прежнему есть, совершают ошибки, любят, грустят. Никто не уходит, ничто не уходит. Всё лишь возвращается».

— Но как я могу вернуться назад, к ним?

«Ты не можешь. Потому что твоё место здесь. А вчера и завтра занимает другой мальчик».

— А если моя жизнь сейчас прервётся?

«Значит, завтрашнего мальчика не будет. Но мальчик этой минуты останется. И мы по-прежнему будем беседовать здесь, у реки, застыв в смоле времени, как букашка в янтаре. Боги смогут взять этот янтарь и полюбоваться на нас».

— Я не понимаю.

«А это и не нужно. Не бери в голову. О некоторых вещах лучше не задумываться — можно сойти с ума».

— А зачем тогда это всё?

«Это известно только богам».

— Значит, это Сигн. — Я почувствовал боль, словно только что потерял ещё одного близкого человека.

«Минутная слабость, слишком много выпил».

— Как во всех твоих рассказах?

«Да. Крохотные обрывки, которые затем рисуют страшную картину. Это всё жизни тех, кто приходил ко мне. Казалось бы, пустячные детали всегда определяют будущее».

— Неужели у всех жизни так ужасны?

«Нет, просто счастливые, добрые люди не ищут встречи с демоном, чтобы он очистил их сердце».

— Я тоже плохой человек?

«О нет, Мир, ты совершенно иной случай. Да ты и не искал встречи со мной».

— Но искал мой отец, а он…

«Он не был злым человеком, но и счастливым не был. Ты знаешь, Мир, несчастные люди совершают гораздо больше непростительных поступков, чем злые. Довольный собой злодей менее опасен, чем несчастный добряк».

— Отец страдал из-за смерти моей мамы.

«Люди вообще очень любят страдать, лелеют в себе это чувство, вместо того чтобы принять произошедшее и жить дальше, с радостью вспоминая счастливые моменты».

— Но Сигн, я не могу поверить, он ведь помог мне…

«Он не помог тебе, он попросту спровадил тебя с глаз долой из города. Тебе незачем было уходить, Мир. Люди Доллина в большинстве своём не настолько плохи, чтобы причинить боль потерявшему всё сироте».

— Но они бы обвинили меня в колдовстве.

«Это тебе Сигн сказал? Да они бы даже не связали эти два момента вместе. Нет ничего странного в том, что мальчик, потерявший всё, закричал, и ничего необычного в том, что летом пошёл дождь».

— Но ведь это они убили Эгу за колдовство!

«Кто тебе сказал?» — искренне удивилась Дэмон.

— А разве нет? — Я растерялся. — А почему тогда все отводили глаза, когда я их спрашивал, почему отец запретил мне искать?

«Да потому что каждый из них думал, что так поступили другие. Все думают о соседях хуже, чем о себе. Эгу ведь считали ведьмой. Когда она пропала, каждый решил, что её убили за колдовство, а расспрашивать, естественно, побоялись».

— Куда же она пропала?

«Утонула в Болотах».

— Эгу? — Я расхохотался. — Да Эгу знала Болота лучше кого-либо!

«Но и Болота тоже знали её лучше, чем любого другого. Чем чаще ходишь на Болота, тем больше они проникают в твоё сердце и мысли, а потом вытягивают из них все тайны. Болота позвали старуху голосом человека, на зов которого Эгу не могла не откликнуться».

— Но я не видел Эгу в светящемся шаре.

«А разве ты мог его видеть?»

Я задумался. Дэмон была права, в тот год я пропустил волшебную ночь на Болотах, лежал дома со страшной простудой и бредил.

Я вспомнил, как отчаянно бились той ночью в моё окно болотные огоньки, зовя за собой.

— Так почему ты молчала? Почему не сказала мне правду ещё там, в Доллине? — упрекнул я Дэмон.

«А ты был готов меня услышать? Кроме того, я сказала, что не лгу, но и правду говорю только по собственному желанию или когда спросят. Поверь, иногда выгоднее промолчать. Мне вовсе не хотелось, чтобы ты оставался в Доллине. Бродил бы там, упиваясь своим горем, лелея свою боль. И зачем нам с тобой это? Не знаешь?»

Я закрыл лицо руками, захотелось умереть.

«Я уже говорила, что это самый простой выход».

— Ты читаешь мои мысли?

«Нет, твоё сердце. Сердце гораздо правдивее мыслей. Мысли запутанны, как хвосты мышиного короля. Если бы люди чаще слушали свои сердца и сердца друг друга, а не мысли и слова, в которые эти мысли превращаются, человечество было бы гораздо счастливее».

— Умереть — мой единственный выход?

«И что будет дальше? Ты задумывался? Помнишь, я рассказывала тебе о янтаре? Когда прервёшь жизнь таким образом — это мгновение тоже застынет, и ты останешься в нём навсегда, погружённый в отчаянье и боль последней минуты. Вечно. Ты готов к этому?»

— Что же мне делать?

«Смерть нельзя исправить, а вот жизнь можно. Даже если кажется, что иного выхода, кроме как умереть, не существует, — это обман. За жизнь надо бороться, чего бы тебе это ни стоило, только тогда ты можешь по праву гордиться собой. Ещё одна ложь заключается в том, что ты никому не нужен. В каждом человеке кто-нибудь да нуждается. Вот только вам, людям, почему-то очень не хочется посмотреть по сторонам, а если смотреть некуда, то взять и сделаться кому-то нужными. Ведь это так просто, а главное, важно. Вот только большинство предпочитают оставаться никчёмными, ведь иначе придётся напрячься и измениться хоть чуть-чуть. Да и жалеть себя — это ведь такое удовольствие».

— И кому же может понадобиться такой, как я?

«Ты нужен Стелли, Мир, очень нужен, даже больше, чем ты можешь себе представить».

— И что же мне делать? Как я должен измениться, чтобы помочь ей?

«Для начала делай то, что завещал тебе отец — играй на лютне, которая умеет читать сердца людей».

— Но я пытался!

«Ты играл неправильно. Ты играл людям то, что у тебя на сердце. А это никому не интересно. Люди хотят, чтобы с ними говорили о них самих. Вот тогда они будут слушать тебя раскрыв рты. Вот тогда они вывернут пред тобой свои кошельки и сердца».

— Но как я узнаю, что у них на сердце?

«Ты научишься, уверяю, а для начала у тебя есть я. Всё, что нужно, — это меня услышать».

— Но как?

«Открой мне своё сердце».

— Я не пущу тебя в своё сердце. Нет. Отец и старик из Замка…

«Один всю жизнь просидел в Доллине, — перебила меня Дэмон, — другой оказался никудышным хранителем. Конечно, лучше всего слушать советы этих неудачников».

— Не смей так говорить о них!!!

«Это правда».

— Это всего лишь твоя правда!!! — крикнул я и испуганно затих. Если бы кто-то проходил мимо, то увидел бы безумного карлика, который ругается с пустотой. Голос Дэмон ведь звучал только в моей голове. — А может, я и правда свихнулся, — прошептал я в отчаянии.

«Поверь мне, ты вполне нормален. И тебе вовсе не обязательно впускать меня в своё сердце. Просто слушай. Хотя если бы ты пустил меня, я бы смогла в тебе кое-что подправить. Ты же хочешь стать как все? Вытянуться, похорошеть? Я могу сделать тебя настолько красивым, чтобы в тебя влюблялись все девушки на свете».

— И зачем тебе это?

«Приятно ощущать себя в живом теле. Ты знаешь, я не могу постоянно находиться в человеке, нужно возвращаться в проклятую деревяшку, поэтому тебе не о чем беспокоиться».

— И ты отравишь моё сердце?

«Люди отравляют свои сердца сами — завистью, ненавистью, желанием обладать… И в этом нет ничего необычного, живёт же так большинство».

Дэмон рассмеялась, и смех этот был звонкий и чистый, как вода в роднике, ему хотелось верить.

— Ты не лжёшь, но можешь хитрить, так? — Я заслушался этим смехом, но не дал сбить себя с толку. Я был менестрелем и умел улавливать фальшь в музыке, а смех Дэмон был музыкой, притом насквозь фальшивой.

«Ты умный мальчик. Но если ты разрешишь войти в твоё сердце, то отравить его я смогу только с твоей помощью».

— Нет, я не пущу тебя в себя!

«Как скажешь, Мир. Я подожду. Поверь мне, я умею ждать».

Мне захотелось разбить лютню, но я сдержался. Лютня была не только творением моего отца и единственным, что осталось от него на память, его самым любимым детищем и заветом для меня, лютня была моей последней надеждой выжить. И как бы ни была она опасна, другой надежды у меня всё равно не было. А несмотря на все мои размышления, я отчаянно хотел жить. Кроме того, лютня была моим шансом добраться до Стелли.

ВЕСЬ ДЕНЬ Я БРЁЛ по дороге: ходьба успокаивала, но постепенно я начал выбиваться из сил. Когда нас догнала очередная телега, Дэмон посоветовала:

«Попросись в повозку».

— Я не могу просить. Да и чем я заплачу за проезд?

«Протяни руку и попроси возницу остановиться, ты устал, ты измотан, — настаивала Дэмон, и я действительно почувствовал, что передвигаю ноги из последних сил. — До следующего города пешком тебе не добраться и к вечеру. А насчёт платы не беспокойся, нет никакой нужды платить деньгами. Иногда люди получают гораздо больше, помогая близкому даром. К тому же у тебя есть музыка».

— Добрый человек! — крикнул я вознице. — Пожалуйста, возьмите меня с собой.

Щёки мои пылали от стыда — я не привык просить, — кроме того, страшно боялся отказа.

Дед скосил на меня глаза, подумал секундочку, а потом крикнул лошади:

— Стой! — и, осмотрев меня с ног до головы, вздохнул: — Ну, что с тобой делать, мальчик, садись, весишь ты немного, для Милочки в тягость не будешь. А если ещё и умеешь играть…

— Умею, — обрадовался я, что смогу оплатить проезд.

— Тогда играй, — кивнул старик, — посмотрим, что ты можешь. С хорошей музыкой дорога короче будет, а плохую всегда можно прервать.

Я взобрался на телегу, взял лютню и, вспомнив слова Дэмон, закрыл глаза и прислушался. Тут же в голове зазвучала мелодия. Мне лишь осталось, коснувшись струн, передать её настолько, насколько хватало моих познаний и таланта. Я вслушивался в музыку и поражался тому, как прекрасно сердце этого человека, ведь Дэмон напевала мне его мелодию. Когда я перестал играть, то увидел, что по щекам деда бегут слёзы. Он утёр их рукавом рубахи, смущённо крякнул и вдруг улыбнулся:

— Словно вот встретил свою первую любовь, мальчик. Дороже её в моей жизни ничего не было. Видел бы ты, как красива она была, моя Али. Ах, Али, я точно увидел тебя вновь. Словно моя память вдруг стряхнула налёт пыли.

— Что с ней стало, с вашей Али? — решился я на вопрос, сам всё ещё находясь под впечатлением от сыгранной мелодии.

— Её семья переехала в другой город. Потом началась война. Я больше её никогда не встречал. Но и сейчас, когда закрываю глаза, вижу, как она танцует. Ах, как она умела танцевать, а петь!!! Мальчик, если бы к твоей музыке добавить её звонкий голосок, то весь мир сбежался бы послушать вас. Однажды Али пела только для меня, мы сидели на берегу реки… А я так и не сказал ей, что люблю её. Не будь таким же глупцом, как я, если любишь девушку, обязательно ей в этом признайся. Другого случая может не представиться. И будешь всю жизнь таскать в себе невысказанные слова, а они такие тяжёлые. Поверь мне, каждое слово о любви должно вылетать в воздух, как Мар. Если ты понимаешь, о чём я говорю. Иначе эти слова умирают внутри твоего сердца, и сердце умирает вместе с ними. — Старик замолчал, размышляя о чём-то, и вдруг спохватился: — Да я вот тут разглагольствую, а ты, наверное, голоден, сынок. Вон там поройся в сумке и возьми, что пожелаешь. А потом, если тебе не трудно, сыграй ещё, порадуй мою старость.

Когда старик высадил меня у трактира в очередном непримечательном городишке, я был скорее удивлён, чем счастлив.

«А ты думал, что я открываю в сердцах только ужасное и грязное?» — поинтересовалась Дэмон.

— Да, признаться, именно так я и думал.

«Нет, мальчик, я просто отыскиваю самое драгоценное, что хранят людские сердца. Для кого-то это первая любовь, для кого-то боль, причинённая другому существу. Люди разные. Но как бы там ни было, скажи: ты понял, что тебе может дать наше с тобой сотрудничество?»

— Да, но почему-то я чувствую себя так… так мерзко?

«Потому что ты сыграл на самом дорогом, что было у старика, подсмотрел в замочную скважину его сердца. Но, малыш, это удел каждого музыканта и каждого поэта, — подглядывать, чтобы потом создать шедевр».

— Но я не хочу так. Почему я не могу играть то, что чувствую сам?

«Я уже говорила тебе — это никому не интересно. Да и что плохого ты сделал? Ты же подарил человеку счастье».

Чтобы не спорить с Дэмон дальше, я толкнул дверь трактира и вошёл. Признаться, на сытый желудок уверенности у меня значительно прибавилось. Но это не помогло. Завидев карлика на своём пороге, трактирщица всплеснула руками, запричитала и запустила в меня пустой пивной кружкой. Я еле успел увернуться.

Когда я приходил в себя, укрывшись от посторонних взглядов на городской свалке, Дэмон снова подала голос:

«Не надо было ломиться через переднюю дверь, дурачок. Подошёл бы с заднего входа — поканючил. Рассказал слезливую историю своей жизни. Тебя бы и впустили. Люди любят чувствовать себя благодетелями. Кстати, тебе бы неплохо выдумать историю для таких вот случаев».

— Зачем? Моя жизнь и так не слишком радужна.

«Выдуманную историю легче рассказывать. А уж потом, когда тебя пожалеют и дадут возможность сыграть, ты получишь их сердца. Это я тебе гарантирую. А иначе тебя постоянно будут вышвыривать вон, как нашкодившего на кухне кота или козла, ввалившегося в храм».

— Советы демонов не несут добра.

«Ну, это с какой стороны посмотреть. Самая важная их особенность в том, что они всегда работают».

— Ладно, скажи мне лучше, почему люди не любят таких, как я?

«Старуха тебе сказала правду. В уродах люди видят собственное отражение, потому что именно так выглядят их исковерканные души. Хорошие люди не кидают камней, не выкрикивают обидных слов и не жаждут причинить боль живому существу. Посмотри-ка на свалку».

Я огляделся, среди отбросов сновали крысы и голодные псы. Неподалёку заметил неугомонника — живого мертвеца. Про них ходило много страшных историй, но в большинстве своём эти существа были безвредны, разве что маленьким детям стоило держаться от них подальше. Неугомонником мог стать поднятый колдуном мертвец или тот, кого долго оплакивали, не желая отпустить, родные и любимые. Так что от подобной участи никто не был застрахован. Несколько раз неугомонников я встречал и в Доллине. На случай, если мертвец примет меня за лёгкую добычу, я подобрал несколько увесистых камней. Неугомонник, заметивший это, поспешил отойти подальше. Крысы с писком разбежались на его пути. Всё это окутывал тошнотворный аромат гниющих отбросов.

«Для меня ваш мир выглядит точно так же, как для тебя эта свалка», — сказала Дэмон.

— Мы для тебя крысы или неугомонники?

«Крысы, люди, неугомонники… Не это важно. Я вижу, как вы копошитесь, понимаю ваши нехитрые желания, замечаю ваши цели. Ты вот сейчас просто хочешь есть».

При упоминании о еде мой желудок болезненно заныл.

— Да, ты права, я просто голодная крыса.

«Но ты особенная крыса. Представь, что сейчас одна из крыс, шныряющих здесь, найдёт бриллиант. Он сверкнёт на солнце, и животное, вместо того чтобы отбросить его в сторону, понесёт этот камешек больной нищей девочке, потому что та всегда делилась с ней хлебными крошками. Конечно же, крыса не знает цены драгоценности, ей просто захочется порадовать свою подружку красивым камушком. Мать девочки сумеет выгодно продать бриллиант, и их семья не будет больше никогда знать нужды. А девочка выздоровеет, вырастет и сумеет в свою очередь спасти последнего единорога».

— Красивая сказка, но к чему она?

«Ты сейчас такая крыса. Мир, с тебя может начаться интересная история, точнее, она уже началась. Так не выбрасывай доставшийся тебе бриллиант».

Я услышал цокот копыт и повернулся на звук. Мимо свалки проезжала карета. Кучер то ли сбился с дороги, то ли решил сократить путь, но так или иначе карета оказалась в этом месте. И от неё невозможно было отвести глаз. Позолота ослепляла, драгоценные камни манили своим блеском, даже шерсть у лошадей была покрыта золотой пыльцой.

«Одного такого камушка тебе бы хватило на год сытой, спокойной жизни, если бы тебя, конечно, не облапошил с ценой ювелир», — сказала Дэмон.

— Что мне с этого знания?

«О, Мир, это твой шанс проезжает мимо. Ты же хочешь добраться до Столицы и найти Стелли? В красивой карете рядом с человеком, который входит в высшие слои общества, это будет гораздо проще, чем скитаясь пешком впроголодь по дорогам королевства. Решай скорее, иначе будет поздно. Судьба не любит медлительных. К тому же это повод испытать лютню в полную силу».

— Что я должен сделать?

«Играй то, что я подскажу».

Я не стал спорить.

Едва первые звуки сорвались со струн, карета замерла. Дверца открылась, и из неё выглянула женщина, облачённая в платье цвета золота, расшитое драгоценностями. К носу незнакомка прижимала батистовый платочек с золотой монограммой. Платок так обильно был пропитан духами, что до меня сквозь вонь свалки долетал этот аромат. Некоторое время женщина слушала, как я играю. Моя мелодия звучала как звон золотых монет, как шелест дорогих шелков, как голоса восторженных поклонников. Женщина впитывала мою музыку, и улыбка играла на её лице. Затем она жестом поманила меня к себе.

Я перестал играть и послушно подошёл.

— Разве такому таланту место на свалке? Кто ты, мальчик? — спросила она.

— Всего лишь нищий менестрель.

«Ваше величество», — подсказала мне Дэмон.

— Ваше величество, — покорно повторил я и поклонился.

Женщина засмеялась:

— О, нет, я не королева, хотя так и может показаться. Но главное, я не менее богата. Так что ты делаешь в этой грязи?

«Мой отец умер», — подсказала мне Дэмон.

— Мой отец умер, — с горечью повторил я.

«Моя родня растащила огромное наследство и выбросила меня на улицу. Всё, что мне осталось, — это талант и лютня». — В словах Дэмон слышалась насмешка.

Покорно повторяя, хотя мне и было противно лгать, я вдруг подумал, что не испытываю ровным счётом никакого желания рассказывать этой разряженной золотой особе правду о себе. Так что история Дэмон меня вполне устроила.

— Бедняжка. — Незнакомка прижала руки к груди. На каждом её пальце сверкало минимум по два кольца. — Я знаю, как порой жестоки бывают близкие люди, когда смотрят на твоё богатство. Если ты согласишься играть для меня и моих гостей, то я дам тебе кров и еду.

Я поспешно кивнул, не веря в своё счастье.

«Вот видишь, как забавно, — засмеялась Дэмон. — Да не дёргайся, мой голос способен услышать только ты один, если найдётся кто-то ещё, я сильно удивлюсь. Главное, не отвечай, а то примут за одержимого или дурачка. Так вот, по сути, мы рассказали твою историю, но вплели в неё нотки, которые эта женщина может понять, созвучные её мыслям и страхам, — и вот результат. Эта особа может слышать и думать только о золоте. И боится она только за свои богатства, иным её не пронять. К каждому найдётся такой ключик».

Я хотел усесться рядом с возницей, но женщина поманила меня внутрь кареты.

— Сыграй мне ещё, дитя, такой чудной мелодии я не слышала никогда в жизни.

И я заиграл.

Когда мы отъезжали, от кареты отвалился бриллиант и затерялся среди отбросов, но этого, кроме крысы, никто не заметил…

Хозяйка кареты вновь и вновь просила повторить мелодию, и, пока мы не добрались до её замка, я играл без перерыва. Там она потребовала накормить меня и устроить в одну из многочисленных пустующих комнат. Со мной обходились, как с желанным гостем, впервые за последние дни я был накормлен, отмыт и уложен спать на чистую кровать. Какое наслаждение было вдыхать запах свежих простыней и чувствовать сытую сонливость!

«Ну что, наша маленькая ложь стоила того?» — спросила меня Дэмон.

— Да. — Я не стал лукавить. Сейчас я был по-настоящему счастлив. То, что будет завтра, меня не волновало. Если получилось один раз, почему не попробовать снова? Нужно только быть чуточку хитрее, как и советует Дэмон, тогда я обязательно попаду в Столицу и найду Стелли.

На следующий день меня снова попросили сыграть. В этот раз я старался от всего сердца. Я сделал мелодию ещё ярче, ещё богаче. Золото лилось рекой, блестели и искрились драгоценности, сиял хрусталь, и мягко манили к себе дорогие меха. Моя госпожа слушала, затаив дыхание. Едва я закончил, она попросила:

— Ещё, — и блаженно закрыла глаза, когда прозвучали первые аккорды, — так красиво!

Когда день подошёл к концу, я осмелился спросить её, не собирается ли она в Столицу.

— В ближайшее время нет. Там слишком неспокойно. Пока не будет выбрана новая королева, к Столице лучше не приближаться. Говорят, прямо на улицах орудуют бандитские шайки и отбирают драгоценности у путешественников. Жуть.

Я загрустил. От взгляда хозяйки это не ускользнуло.

— Что случилось с моим драгоценным музыкантом? — спросила она.

«Солги, — шепнула Дэмон, — скажи, что устал».

Но я не послушался и сказал правду:

— Я тороплюсь в Столицу, меня там ждёт друг.

— Милый мальчик, через пару дней мой день рождения, соберётся много гостей, и я очень надеюсь, что ты сыграешь для них и тем самым отплатишь мне за гостеприимство. А потом я велю своим слугам доставить тебя прямиком в Столицу. — Женщина лучезарно улыбнулась, сверкнув золотыми зубами.

Я с готовностью кивнул и продолжил играть для неё, слыша, как смеётся Дэмон. Я не хотел обращать внимание на этот смех. Хотел верить людям.

Через пару дней в Замке Белой бабочки собралось изысканное общество. Приём был настолько пышный, что удивил многих гостей, хотя бедняков среди них не было. А когда гости вволю поели и выпили, хозяйка объявила им, что теперь представит свою самую яркую драгоценность. Как она выразилась, «бриллиант, найденный на помойке». Все застыли в ожидании. Тогда она вызвала меня, явно польщённого. Впрочем, на лицах многих гостей появилось недоумение, некоторые из собравшихся в открытую посмеивались.

— Сыграй, Мир, — попросила меня госпожа, недовольная реакцией гостей.

Я замешкался, гости захихикали.

«Не бойся, играй, я подскажу тебе что, — шепнула Дэмон. — Отомсти им своей музыкой за все насмешки, что ты слышал в жизни. Пусть твоя лютня заставит их преклониться пред тобой».

И я услышал мелодию. Пару минут вслушивался в неё, забыв о нетерпении зрителей, а затем, коснувшись струн, отдался её течению. Здесь основной темой был по-прежнему блеск монет, но в него вплетались и страстные поцелуи, и звон подков разгорячённого коня, и радость игрока, и бег загнанной добычи, — всё это я приправлял рубинами и изумрудами, наряжал в мягкий бархат. Гости слушали меня, замерев, а когда я окончил игру, раздались громкие аплодисменты.

— Не правда ли, он гениален? — Хозяйка обвела гордым взглядом собравшихся, и никто больше не смеялся. Их глаза блестели: у кого-то от азарта, у кого-то от слёз, — спокойных среди слушателей не осталось.

Я ушёл к себе и лёг спать в надежде, что завтра отправлюсь в Столицу.

УТРОМ ЗА МНОЙ ПРИШЁЛ СЛУГА и позвал за собою. Моё сердце ликовало. Меня усадили в карету, где уже находился какой-то пожилой человек, и мы отправились в путь.

Мой спутник молчал, а я не решался начать разговор, беспрестанно таращась в окно кареты. Через какое-то время я задремал, а проснулся оттого, что меня тормошили, приглашая пройти на ночлег в придорожный трактир, где уже был накрыт стол для ужина.

С утра всё повторилось. Мы провели в пути три дня, так и не сказав друг другу ни слова. Когда к вечеру третьего дня карета остановилась, мой попутчик произнёс:

— Приехали, господин менестрель.

Я едва не подпрыгнул от испуга.

— Мы уже в Столице? — пролепетал я, чтобы хоть что-то сказать ему в ответ.

— Конечно же, нет, мы туда и не собирались. Это Замок Трёх клыков. Его хозяин — Дук, он купил вас для своего удовольствия.

— Что? — Я подскочил как ужаленный. — Я свободный человек и не продаюсь!

— Всё продаётся, — сказал старик и жестом позвал меня следовать за собой. В одном из переходов он, убедившись, что нас никто не слышит, шепнул: — Не стоит противиться, Дук — хороший хозяин, но только для покорных, для остальных он может быть очень жестоким. Невероятно жестоким. Послушайте моего совета и никому не говорите, что я дал его вам.

Я поспешно закивал, страх в голосе старика был неподдельным. Боги, куда же я попал?

Больше слуга не сказал ни слова, а я ни о чём его не спрашивал. Мы долго шли по винтовой лестнице, пока не добрались до небольшой комнатки почти под самой крышей замка. Стоило мне только войти, как старик тут же запер за мной дверь. Не знаю, почему я так покорно шёл сюда. Возможно, не мог поверить, что всё это происходит на самом деле, а возможно, понимал, что какое-либо сопротивление всё равно бесполезно. Что может сделать жалкий карлик против армии слуг? Так или иначе, я оказался взаперти и без надежды добраться до Стелли.

«Подумай, не всё так плохо, — усмехнулась Дэмон. — У тебя будет крыша над головой, ты будешь сыт и одет, а не подохнешь с голоду в грязной канаве. К тому же, добравшись до Столицы, ты можешь так никогда и не встретиться со Стелли. Она ведь будет королевой, если, конечно, пройдёт Лабиринт. А если не пройдёт…»

— Замолчи! — рявкнул я.

«О! Ты злишься на меня? А кто не послушался моего совета и сказал чистую правду? Много эта правда тебе дала?»

Я забрался на кровать, упал на подушки и заплакал.

«Успокойся, Мир, однажды мы выберемся отсюда. Это я тебе обещаю. А пока не глупи. Прими свою судьбу и постарайся извлечь из неё пользу. Потому что, если ты этого не сделаешь, тебя просто уничтожат. И пусть произошедшее послужит тебе уроком».

И в этот раз я послушался Дэмон. В конце концов, действуя по-своему, я совершал одни только ошибки. Да и что мне оставалось? Когда за мною пришли и привели к новому хозяину, я не стал стенать и плакать. Как только я увидел этого человека, тут же понял, что слезами его не пронять. Дук казался вырезанным из серого камня — сильный и бесчувственный. Он был по-своему красив, но это была красота скалы, о которую разбиваются холодные морские волны.

Я стоял посреди огромной залы, маленький и испуганный, а передо мной на высоком стуле, похожем на трон, восседал мой хозяин.

— Итак, я отдал Слин немалые деньги за тебя. Если бы она в самом деле нашла на помойке бриллиант, то выручила бы за него гораздо меньшую сумму.

— Почему она продала меня? — Мой голос дрогнул.

— Потому что очень любит деньги. Звон монет ей милее всего. Глядя на вещи, она видит не их форму или красоту, а их цену. Я предложил за тебя хорошую цену. — Дук усмехнулся. — Мальчишка, ты когда-нибудь думал, сколько стоишь?

— Нет, господин, — покачал я головой.

— А зря. Только те, кто знает себе цену, правят миром и не позволяют другим помыкать собою. Итак, теперь ты мой, я могу сделать с тобой всё, что захочу. Ты хочешь спросить, по какому праву?

Я испуганно замотал головой.

— Молодец, что понимаешь. Потому что это право сильного. Только глупцы, коих, правда, немало, оспаривают его. Вот только никто из них не смог переубедить меня. Зато я переубедил их всех. Я рад, что мне не придётся тебя портить. Не люблю поломанные вещи. Итак, я хочу, чтобы ты сыграл мне. Или у тебя другие планы? — Его глаза хищно сверкнули, а зубы обнажились в оскале, совсем не похожем на улыбку.

Я поискал взглядом, куда можно присесть, играть стоя было не слишком удобно. Дук понял меня и дал задание слугам — те бегом бросились исполнять приказ, и вскоре я смог опуститься на низенькую, обшитую бархатом скамейку. Всё то время, что заняли приготовления, я слушал мелодию для Дука, которую напевала мне Дэмон, и холодел от ужаса, потому что музыка была полна чужой боли и криков страдания. Мне стало страшно от одной только мысли, что сделал бы со мной Дук, решись я ему противиться. Прежде чем заиграть, я попытался дыханием отогреть пальцы, заледеневшие точно от холода, хотя в зале было тепло.

Всё это время Дук терпеливо ждал, как ждёт волк свою жертву в засаде у водопоя.

Я заиграл, а хозяин откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Мне же казалось, что, перебирая струны, я раню в кровь пальцы.

Когда мелодия закончилась, Дук некоторое время сидел неподвижно, а потом взглянул на меня.

— Ты и правда гениальный менестрель — похоже, Слин продешевила. Боги иногда глупо шутят. Это же надо вложить такой красивый талант в столь безобразное тело. Но тем лучше, тем лучше. Эй, — крикнул он слугам, — приведите сюда мою дочь.

Когда появилась дочка Дука, я был поражён: она совсем не походила на своего отца. Хрупкое, бледное существо, как травинка, выросшая без света, она была немногим младше меня. Девочка улыбнулась, словно луна появилась на мрачном небосклоне, и поклонилась отцу, а потом неподвижно застыла рядом с ним.

— Лаки, я хочу, чтобы ты послушала этого мальчика. Сыграй нам, — кивнул он мне.

«Тяжело будет угодить им обоим, слишком уж разные, но мы попробуем», — Дэмон начала напевать.

В этот раз в музыке не было страха и боли, только азарт охоты: звери мчались по ночному лесу под полной луной, и добыча была всё ближе, ближе…

Когда я закончил играть, Дук велел нам с Лаки уходить — мы не стали медлить. Мне даже показалось, что Лаки торопится покинуть залу так же поспешно, как и я.

С того самого дня хозяин призывал меня к себе каждый вечер. Я играл, а он с наслаждением слушал. Дук не был ко мне жесток, впрочем, я всегда потакал его желаниям, да и Дэмон отлично угадывала его настроение. Так что жизнь моя была не такой уж плохой. У меня было всё, что нужно, — своя комната, хорошая еда, одежда и много свободного времени, которое я тратил на совершенствование мастерства.

Некоторое время спустя я заметил, что слуги внимательны и добры ко мне. Однажды я спросил служанку, чем заслужил её расположение.

— С тех пор как вы появились в нашем замке, господин, хозяин стал спокойнее. Раньше он не мог уснуть, не наказав кого-нибудь за реальную или выдуманную провинность. Теперь он просто слушает вашу музыку. Мы так вам благодарны, господин Мир.

«Ещё бы они тебя не любили, — хохотнула Дэмон, — ты ведь даёшь Дуку всё, что он так любит. Мир, мне просто страшно представить, что будет с людьми Замка Трёх клыков, когда ты уйдёшь. Ведь, похоже, ты один не подозреваешь, что их господин — оборотень».

Эти слова Дэмон привели меня в ужас, но и заставили стараться ещё сильнее. Я играл до изнеможения. Музыка становилась всё мрачнее, всё яростнее. Между струн словно метался кровожадный зверь. А мой хозяин улыбался и облизывал губы, когда в мелодии проливалась кровь, казалось стекавшая по струнам лютни. Иногда я и впрямь ранил пальцы, настолько старался ему угодить. Улыбка Дука пугала меня до такой степени, что часто я просыпался среди ночи с криком ужаса, потому что видел её во сне.

«Гордись, Мир, ты лекарство для этого человека», — говорила Дэмон, и я верил ей, потому что это была правда.

Иногда музыку приходила послушать и Лаки. В эти моменты я мог расслабиться, и мелодии мои становились добрее. Впрочем, хозяин в присутствии дочери тоже делался мягче. Дук любил свою Лаки и был готов на всё, чтобы дочь чувствовала себя счастливой. Но, похоже, у них были слишком разные понятия о счастье. Иногда я встречал Лаки, когда она скользила по коридорам замка. Хрупкое, невесомое создание с иссиня-чёрными волосами и прозрачной белой кожей, она больше походила на привидение, чем на живое существо. Она всегда была одна — гуляла ли в саду или сидела в библиотеке. Я часто наблюдал из окна своей комнаты, как девочка бродит по тропинкам среди клумб, останавливаясь у розовых кустов и вдыхая их аромат. Она никогда не срывала цветов, мне это очень нравилось. Иногда я замечал её с книгой в беседке — и всегда хотел узнать, что же она там читает. Я очень обрадовался, когда однажды Лаки попросила сыграть только для неё. Больше всего в замке меня тяготило одиночество, хотелось найти друга. Дэмон шепнула мне:

«Это твой ключик к свободе, Мир. Не упусти возможность».

От этого совета мне стало противно, но я не стал перечить: пусть говорит, что хочет, — главное, она не против нашей дружбы с Лаки.

Мелодии, которые сочинила Дэмон для Лаки, были сотканы из шелеста книжных страниц, пения птиц, аромата роз и нежности, такой пронзительной, что мне самому хотелось плакать. Я вспомнил Стелли, наш поцелуй, клятву и Болота. И вдруг забыл то, что напевала мне Дэмон, и заиграл сам. С мелодией из моего сердца изливались мои чувства. Лаки смотрела на меня огромными тёмными глазами и, кажется, забывала дышать. Когда я доиграл, она встала и молча ушла, не в силах произнести ни слова.

— Ей не понравилось? — В отчаянии я чуть не бросил лютню. — Я опять всё испортил?

«Нет, в этот раз ты перестарался», — рассмеялась Дэмон и больше ничего не стала объяснять.

С каждым днём мы с Лаки проводили всё больше времени вместе. Я играл ей на лютне, она приносила мне книги, которые я с упоением читал. Хотя все они были полны только сказочных героев, эти книги были дверью в другой, свободный мир. Я понимал, что Лаки, как и я, хочет вырваться из этого замка, но шансов у неё было ещё меньше. Ей некуда было идти, у неё не было друзей, и она ничего не умела. На свободе она бы почувствовала себя райской птичкой в зимнюю стужу. Для Лаки другой судьбы не существовало. С самого рождения она была обречена на вечную клетку. Глядя на неё, я думал, что дети бедняков намного счастливее этой девочки, которая ест на золоте и спит на шёлковых простынях. У них была возможность изменить свою жизнь, у Лаки её не было.

Мне хотелось доставить девочке хоть немного радости — и я играл на лютне, придумывал смешные истории, гулял с нею. Часто я пел для Лаки, — обычно это были старые баллады о любви. Я видел, как при звуках моего голоса глаза её начинали сверкать, а щёки розовели, когда я пел ей о влюблённых. Я радовался, что могу сделать её более живой и хоть немного счастливой. Эти моменты с Лаки были радостью и для меня тоже, потому что общение с её отцом порою приводило меня в ужас, а сыгранные для Дука мелодии ранили не только мои пальцы, но и сердце. Однажды, после того как я сыграл для Дука одну из самых кровавых мелодий, мои нервы не выдержали. Я бежал из замка и спрятался в парке, где рыдал, упав прямо на землю. Там меня и нашла Лаки. Она опустилась рядом со мной и положила мою голову себе на колени. Я свернулся, как больной пёс, чувствуя, что она осторожно поглаживает меня по волосам.

— Что случилось? — Голос Лаки был встревоженным и звонким. — Что с тобой, Мир? Почему ты плачешь?

Что я мог ей ответить? Рассказать, что её отец — чудовище? Я уже сделал так однажды и едва не потерял друга. Что будет, если я потеряю Лаки — единственное пятнышко света в этом замке? Что, если я сам загашу этот свет? Разве я смогу простить себе это? Нет. Никогда. И я молчал, стараясь побороть слёзы.

— Тебя обидел мой отец, он бывает жесток…

— Нет. — И мой ответ был истинной правдой. Ведь лично меня Дук никогда не обижал. Напротив, он всегда по-своему был добр ко мне.

— Ты скучаешь по кому-то?

— Да, — ответил я, и это тоже была правда. Я скучал по отцу, скучал по Стелли.

— Как я завидую этому кому-то, — вздохнула Лаки, — по мне никто никогда не будет скучать.

Забыв о собственных бедах, я поднялся с её колен.

— Лаки, я буду скучать, если мы расстанемся.

— И заплачешь вот так вот от боли, потому что меня не будет рядом? — Она смотрела на меня глазами раненого зверя.

— Да, Лаки, заплачу.

Она некоторое время молчала, затем поднялась и поманила меня за собой:

— Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.

Поднявшись с земли, я поковылял вслед за девушкой. Уже стемнело, сад был погружён в тишину. Лаки, не задумываясь, безошибочно двигалась в лабиринте тропинок. Я же спотыкался о каждую кочку, каждый корень норовил броситься мне под ноги, каждая ночная бабочка — попасть в лицо. Через какое-то время Лаки отомкнула небольшую калитку в каменной стене, и мы углубились в настоящие лесные заросли. Видимо, парк Замка Трёх клыков напрямую граничил с лесом. Я никогда не бывал здесь, да и кто бы позволил мне выбраться на свободу? Мелькнула шальная мысль — броситься в кусты и попытаться убежать куда глаза глядят. Но я не мог так поступить с Лаки, кроме того…

«Кроме того, когда Дук узнает о твоём побеге, он лично возглавит охоту». — Сейчас голос Дэмон был солидарен с голосом моего благоразумия.

Поборов в себе желание убежать, я покорно побрёл за Лаки. Девочка вывела нас на берег старого пруда, берега которого заросли камышом.

— Сюда никто, кроме меня, не ходит — жители окрестных деревень считают это место проклятым, а отцу оно неинтересно.

Я вспомнил свои Болота, и у меня защемило сердце.

— И почему же это место считается проклятым?

— Смотри, — шепнула Лаки, склонившись к моему уху.

Луна вышла из-за туч и осветила воду, заиграв на ней сотней серебряных рыбок. В самой середине пруда возвышалась статуя белого волка. Зверь застыл, запрокинув голову к небу в беззвучном вое. Но когда свет луны коснулся его шкуры, глаза волка блеснули, и я отчётливо услышал тихий звук, от которого мороз пополз по коже.

— С этим зверем связано проклятие моего рода, — пояснила Лаки. — Говорят, когда белый волк покинет свой пост, проклятие будет снято.

— А откуда он здесь взялся?

— По легенде, этот волк был хозяином здешнего леса, пока не пришли люди и не построили здесь Замок Трёх клыков. Замок назвали как раз в честь волка: один клык у него якобы был обломлен. Так вот, однажды мой предок выехал на охоту и напал на след крупного зверя. Собаки загнали его на крохотный островок на середине пруда. Охотники, окружив пруд, уже отмечали победу, но радоваться им предстояло недолго. Белый волк поднял свою голову к небу и завыл, заставив людей замереть от страха, а потом обратился в камень. В ту же ночь все, кто был на той проклятой охоте, превратились в волков. Для тебя же не секрет, что мой отец — оборотень?

Я утвердительно кивнул — теперь волк посреди пруда не казался мне отталкивающе страшным, наши судьбы были похожи. Снова раздался страшный звук, но на этот раз я не испугался его — он показался мне отзвуком моих мыслей.

— Сыграй для меня, — вдруг попросила Лаки.

— Здесь? — удивился я.

— А почему нет? Несмотря на дурную славу, это самое спокойное место в округе. И я люблю его. И моя мама тоже любит это место.

— Почему я никогда не видел твою маму?

— Моя мать бывает в Замке Трёх клыков очень редко, предпочитает жить в Столице, провинция её угнетает.

— И твой отец не против?

— Нет. Они слишком разные. Кроме того, порознь им гораздо спокойнее.

Я не стал её больше расспрашивать, опустился на камень и заиграл. В этот раз моя мелодия предназначалась не Лаки, а волку. Я играл о том, что услышал. В моей музыке был солнечный свет, пробивающийся сквозь золото сосен, утренняя роса, запах мхов и ягод, но после зазвучал лай собак, топот копыт, крики загонщиков. Лес метался, окрашиваясь в яркий цвет раздавленной клюквы…

В одно из мгновений среди тёмных кустов я заметил блеск волчьих глаз, но решил, что сработало воображение.

Я играл до тех пор, пока не скрылась луна; небо заволокло тучами и начал накрапывать мелкий дождь. Лаки взяла меня за руку и уверенно в полной темноте повела за собой к Замку Трёх клыков. Я плёлся за ней, словно несмышлёный ребёнок, и горевал, что упустил возможность для побега.

На следующий день Дук, как обычно, призвал меня к себе. Я явился и уже было собрался играть, когда хозяин поднял руку, призывая меня к молчанию.

— Я знаю, что с самой первой минуты, как ты здесь оказался, в твоей голове зрела мысль о побеге.

Я хотел возразить, но Дук лишь поморщился.

— Не лги, все людишки одинаковы. Ты не лучше и не хуже. Эта мысль мелькала в твоих глазах, слышалась в музыке, зрела в голове. Вот почему вчера я был сильно удивлён, когда, получив такую восхитительную возможность для побега, ты ею не воспользовался.

Так, значит, волчьи глаза в темноте мне не померещились. Я похолодел от ужаса, представив, что было бы со мной, решись я удариться в бега.

— Так почему ты не сбежал? — спросил Дук. Я не знал, что ответить, а Дэмон молчала. Видимо, решила меня проучить, чтобы в следующий раз я больше ценил её советы.

— Мне некуда идти, — промямлил я первое, что пришло в голову.

— Ложь, твоя бывшая хозяйка рассказала мне, что у тебя есть друг в Столице, к которому ты спешил настолько, что хотел покинуть отличную кормушку.

Я молчал, рассматривая узоры, покрывающие пол залы, и тщетно искал такой ответ, который понравился бы Дуку.

— Дело в Лаки, ты влюблён в неё? — прервал он моё молчание.

— Нет! — Я удивлённо вскинул глаза на хозяина Замка Трёх клыков. Как он мог такое подумать?

— А вот это правда, — оскалился Дук. — Да ты даже мысли такой не допускал. И я этим очень доволен. Если бы ты ответил на чувства Лаки, я бы устроил за тобой славную охоту в своём лесу.

«Чувства Лаки, — пронеслось у меня в голове, — так, значит, она любит меня. О нет!»

Я настолько испугался этого, что даже не отреагировал на слова об охоте.

Дук смотрел на моё смущённое, растерянное лицо и потешался:

— Да-да, моя дочь выбрала тебя для страстных мечтаний. И, я вижу, ты от этого не в восторге. Здесь наши с тобой чувства совпадают. Но почему же ты тогда не сбежал?

«Может быть, потому, что я не так уж глуп», — наконец шепнула мне Дэмон, хохоча. Так она, оказывается, знала, о чём пойдёт речь. Впрочем, чему я удивляюсь?

Поспешно я передал её слова Дуку.

— Ну что ж, этот ответ меня вполне устраивает, мальчик. Будь по-прежнему не таким уж глупым, не позволяй чувствам моей дочери растопить твоё сердце, и ты будешь доволен жизнью в Замке Трёх клыков. Но если я узнаю, что ты ответил Лаки взаимностью…

— Не узнаете, — вдруг выпалил я, — моё сердце принадлежит другой, навсегда.

И тут Дук захохотал:

— Так, значит, тот друг в Столице — девушка. Хотел бы я взглянуть на даму твоего сердца, Мир. Она так же прекрасна, как ты?

Я слышал смех Дука, даже когда добрался до своей комнаты. Никогда я не чувствовал себя таким жалким и униженным.

С трудом взобравшись на подоконник, я растворил окно и подставил своё пылающее от стыда лицо ветру. Дук унизил мою любовь, а я не сказал даже слова поперёк, просто стерпел. Как обычно, трусливо терпел все насмешки. Я готов был себя возненавидеть, когда вдруг услышал плач. На секунду мне показалось, что это я сам плачу, что моё разбитое сердце рыдает кровавыми слезами. Впрочем, поэтическая чушь лезла мне в голову не долго: через секунду я понял, что это плачет Лаки. Неужели Дук наказал её?

Я захлопнул окно и направился к комнате девушки. Если Дуку угодно — пусть за это сдерёт с меня шкуру, мне всё равно.

Но причина слёз Лаки была вовсе не в гневе отца. Скорее всего, Дук даже не говорил с ней. Лаки сидела на полу и держала в руках мёртвую птичку, рядом валялась пустая клетка.

— Она умерла, — прошептала Лаки, увидев меня на пороге, — она умерла, Мир. Единственное существо, которому я доверяла все свои тайны и которое дарило мне свою искреннюю любовь. Теперь его нет. И уже никогда не будет.

— Дук купит тебе новую птичку. — Я опустился на колени рядом с Лаки. — Твой отец может купить что угодно и кого угодно.

— Как купил однажды тебя? — Лаки посмотрела мне в глаза.

— Да, как купил однажды меня.

— Ты поёшь для меня только потому, что он приказывает тебе? — Лаки смотрела так пристально, словно хотела прочитать ответ в глубине моего сердца.

«Осторожнее, Мир, одно глупое слово — и Дук сожрёт тебя заживо», — шепнула мне Дэмон.

Впрочем, я и сам сейчас это отлично понимал. И не знал, как ответить, чтобы все были довольны. Выбирать приходилось между потерей единственного друга и жестокой расправой. Тогда я протянул руки и попросил:

— Дай мне птичку.

— Зачем? — удивилась Лаки. — Я сама похороню её в саду.

— Дай мне её, пожалуйста. — Мой голос дрогнул.

Девушка осторожно передала мне трупик. Сложив ладони, я спрятал в них маленькое тельце. Давно я уже никого не оживлял. Получится ли теперь? Я закрыл глаза, чтобы остались только я и птица, и потянулся к замершему сердечку своим сердцем. Сосредоточиться мешало дыхание Лаки, касавшееся моей щеки. Птичка была холодной, дыхание — тёплым, — это выводило из себя. Когда я уже решил, что ничего не получится, вдруг почувствовал, как птичка шевельнулась, из мёртвого камушка вновь превратившись в хрупкий комочек из перьев. Я разжал пальцы, и птица вспорхнула, радостно вереща. Я смог!

«Не знала, что ты так можешь», — ахнула Дэмон.

Но я не ответил ей: улыбаясь, я следил за полётом птицы. Она словно наслаждалась вновь обретённой способностью летать.

— Как ты это сделал, Мир? — Лаки смотрела на меня, точно на божество.

— Птичка просто не была мертва, — солгал я ей так же, как когда-то солгал Стелли о бабочке.

— Я умею отличать мёртвых от живых, а магию ото лжи, — сказала Лаки, и от её слов стало холодно.

— Если об этом кто-нибудь узнает…

— Никто не узнает, я умею хранить секреты. И у этих стен нет ушей и глаз. Мать меня кое-чему научила. — Лаки подошла к зеркалу и провела по его поверхности, которая тут же дрогнула, точно состояла из воды. — Вот, например, зеркала — вещь очень ненадёжная, в них можно смотреть с обеих сторон. — (Я похолодел, представив, что сейчас Дук наблюдает за нами.) — Зеркало, которое подарила мне мать, всегда лжёт, — продолжила Лаки. — Если кто-то вздумает следить за мной, то увидит, как я читаю книгу. Отец, скорее всего, знает об этой хитрости или догадывается. А это, — Лаки указала на картину, изображающую лес, — глушит все звуки. Моя мама по-своему очень любит меня. Поэтому в этой комнате мы в полной безопасности. Так как ты оживил птичку?

— Когда я был маленьким, то поймал жука, долго с ним играл, а потом жук умер. И я горько плакал об этом. Плачущим меня увидела соседка, бабушка Эгу, и сказала: «Отдай часть своего сердца, и жук оживёт». Так я и сделал.

— А ты можешь оживить человека?

— Нет, Лаки, иначе бы я оживил своего отца.

— Почему нет? Потому что запрещают боги?

— Не поэтому, Лаки. Когда умирает кто-то близкий и любимый, человек забывает обо всех запретах на свете, чьи бы они ни были. Остаётся только боль, а боль хочет лишь одного — чтобы её уняли. Я бы оживил отца, если бы мог, несмотря ни на что. Но чтобы оживить человека, одного сердца недостаточно.

Лаки задумалась, затем спросила:

— И много ты оживлял букашек и птиц?

— Достаточно, — улыбнулся я.

— И ты не боишься раздавать направо и налево своё сердце?

— Я как-то спросил Эгу — на сколько тварей хватит моего сердца? Она рассмеялась и сказала, что чем чаще раздаёшь своё сердце, тем больше оно становится. Но для оживления человека не хватит даже очень большого сердца.

В наших отношениях с Лаки ничего не изменилось: я пел и играл для неё, она гуляла со мной и читала мне свои любимые книги. Но теперь я знал значение её взглядов и вздохов. Знал, но упорно делал вид, что не замечаю, не столько из-за страха перед Дуком, сколько из-за Стелли. И всё же иногда перед сном, вернувшись из залы, где я играл для Дука, усталый, измученный и напуганный, я вспоминал о Лаки и её любви ко мне, и тогда страхи отступали. Я не мог понять, почему эта необычная девочка влюбилась в урода, но был этому рад.

ТАК ПРОХОДИЛИ ДНИ, недели и месяцы, складываясь в годы.

На четвёртый Праздник Середины Осени, который я встречал в заточении, в Замок Трёх клыков приехали гости. Дук вызвал меня играть для них. Я старался на славу. Не смирившись со своим положением, я всё же научился им пользоваться. Дэмон была права, теперешняя жизнь была гораздо лучше бродячей, никчёмной, полуголодной судьбы, настигшей меня после смерти отца. Мастерство моё росло, в замке меня все любили, у меня появился друг, я был сыт и хорошо одет, — что мне было ещё нужно?

Конечно, я не забыл о Стелли. Я жадно собирал слухи о том, что происходит в Столице, и знал, что найдены все кандидатки на престол, но дата входа их в Лабиринт ещё не назначена. Маги не торопились. Может быть, они дорабатывали своё детище, а может, у них было совершенно другое отношение ко времени или иные планы. Кто знает? Но это меня устраивало, ведь я не потерял надежды обрести свободу и добраться до Стелли.

Гости Дука как раз вернулись из Столицы, и я ловил каждое их слово. Семья, которую принимал мой хозяин, была очень влиятельной, я рассыпал перед ними музыку Дэмон и радовался, что не служу им. Дарики были скупы, хоть и баснословно богаты, а в жестокости им вообще не было равных. Слушая мою музыку, они прямо-таки млели. Дук был страшно доволен.

Когда окончился приём и меня отпустили, я так устал, что не смог подняться по лестнице в свою комнату, поэтому вышел из замка и, дойдя до беседки, сел прямо на пол, положив лютню у своих ног.

— У тебя отличный музыкант. Я не встречал таких даже при дворе королевы, — услышал я голос самого старшего из Дариков.

— Это верно, я заплатил за него немало, но он стоит в сто раз больше.

— Не хочешь продать его мне?

От страха я даже дышать перестал.

— Нет. — Дук рассмеялся. — Мне не нужны деньги, а такой менестрель очень нужен.

Я перевёл дыхание, служить Дарикам мне совсем не хотелось.

— Ну, раз тебе не нужны деньги, может быть, отдашь с приданым твоей дочери?

Моё сердце заледенело от ужаса, но испугался я вовсе не за себя, а за Лаки.

— Приданое мы обговорили, когда моя дочь была ещё ребёнком, с тех пор она расцвела и превратилась в красавицу. Ты должен гордиться, что у тебя будет такая жена. — В голосе Дука звякнул металл.

— Ты прав, прости, просто хотелось попробовать, менестрель того стоит.

Они ушли, а я всё сидел, не в силах двинуться с места. Потом поднялся и побрёл к себе.

«Н-да, не оправдалась наша надежда на ключик», — вздохнула Дэмон.

Я вздрогнул, услышав её голос в своей голове: здесь, в Замке Трёх клыков, Дэмон говорила со мной нечасто.

— Почему он с ней так поступает? Дук же любит свою дочь.

«Ничего необычного — две знатные семьи решили породниться. Старый Дарик вдовствует уже более двадцати лет. Дочерей он выдал замуж и теперь хочет устроить своё счастье, а возможно, на старости лет обзавестись наследником».

— Замолчи! Это ужасно!

«Мир, почему ты считаешь, что твоё уродство — это не грех, а его старость…»

— Но он ведь не просто старый, он сгнил изнутри, он…

«Не кипятись, Лаки ему не достанется».

— Ты говоришь правду?

«Конечно, потому что в этот самый момент Лаки достаёт из тайника флакончик с ядом».

Забыв об усталости, я что есть духу помчался к Замку. Дверь в комнату Лаки оказалась не заперта. Я ворвался внутрь и выбил флакончик из рук девушки. Склянка упала на пол и разбилась. Жидкость, шипя, прожгла ковёр.

Я прикрыл дверь, чтобы никто не видел происходящего, и спросил:

— Зачем?

— Как ты узнал? — В больших тёмных глазах Лаки стояли слёзы.

Я не знал, что ответить, но Дэмон шепнула:

«Я ведь твой друг, моё сердце почувствовало беду».

— Я ведь твой друг, моё сердце почувствовало беду, — покорно повторил я и покраснел.

Похоже, мои слова и бросившуюся в лицо краску Лаки поняла по-своему.

— Мир. — Девушка подползла ко мне на коленях и обняла меня. Она прижалась ко мне так сильно, что нечем было дышать.

Лаки порывисто вскочила, забегала по комнате, а затем, упав в кресло, закрыла лицо руками. Она не плакала, просто сидела там, словно статуя отчаяния. Затем произнесла:

— Отец хочет выдать меня за старого Дарика. Всё решено уже очень давно.

— Но ты можешь не соглашаться.

— Моего согласия, Мир, никто не спрашивает. Я обычная вещь. — Она вновь порывисто поднялась и заметалась по комнате.

— Нет, нет, нет. Это не так. Нужно найти какой-то выход. Бежать отсюда! — заговорил я, преграждая ей путь.

«Молодец, — похвалила меня Дэмон, — её ещё можно использовать».

На Лаки покачала головой:

— Свадьба завтра, Мир.

— Но почему я ничего не знал? Почему нет приготовлений?

— Они не нужны. Дарик против празднеств: он скуп, да и в его возрасте пышная свадьба была бы даже смешной. Его родня вся здесь. Из наших никого не будет, кроме моего отца. Мама против этой свадьбы, но в нашем роду женщины ничего не решают. Так что будет проведён скромный обряд, и я уеду жить в Замок Грозовой тучи.

— Почему же ты сама мне ничего не говорила?

— Наверное, потому, что не хотела об этом думать.

— О, Лаки!

— Мир, ты лучшее, что было в моей жизни. Те мелодии, что ты дарил, уводили меня в иные, прекрасные миры, где я была свободна. Где могла делать, что хочу, идти, куда хочу, и любить, кого хочу. — Последние три слова она прошептала.

— Попроси отца, чтобы он добавил меня в твоё приданое. И я буду вечно играть для тебя.

— Я просила, Мир. Отец отказал. Прошу тебя, сыграй на моей свадьбе так, чтобы каждый раз, закрывая глаза, я слышала эту мелодию и была счастлива.

— Я сыграю, Лаки. Клянусь тебе!

Она наклонилась и поцеловала меня. Я вспомнил о Стелли и хотел отпрянуть, но понял, каким ударом это будет для Лаки и что значит для неё этот поцелуй, и ответил на него так нежно, как только мог. Потом я покинул её комнату. Сердце моё разрывалось от вины и нежности. Я брёл по коридорам замка, думая о том, что все полученные мною в жизни поцелуи были символом прощания.

Несмотря на быстрые приготовления, свадьба всё же была пышной. Зала была убрана живыми цветами. Теми самыми, которые не хотела срывать и губить Лаки. Мне казалось, что она чувствует их боль сильнее, чем свою собственную. Платье девушки было расшито жемчугом и символизировало чистоту, в нём Лаки была ещё призрачней и невесомей, чем обычно. Жених смотрелся рядом с ней настоящим чудовищем. Но, похоже, в этой зале только я замечал это.

— Играй, — приказал мне Дук.

Я коснулся струн и вдруг на мгновение замер, затем заставил себя не слушать, что напевает мне Дэмон, и заиграл то, что было в моём сердце. Боль, грусть, любовь переплелись в моей мелодии.

«Что ты делаешь, — завопила Дэмон, — опомнись!!!»

Но мелодия набирала силу — зазвенели копыта волшебных коней, шелест страниц стал бурей, ожили герои прочитанных Лаки книг, чтобы спасти её… Всё это было в моей музыке. Но и наяву вдруг дрогнули и расцвели увядшие цветы. Ударил в окно и распахнул запертые створки ветер…

Кто-то ударил меня по затылку, и я повалился на пол, сжимая лютню.

— Ах ты урод, — прошипел Дук.

Он пнул меня ногой по рёбрам, переворачивая, как кутёнка, отшвырнул инструмент, который жалобно всхлипнул. Затем кованым каблуком сапога Дук ударил меня по правой руке. Сначала я услышал треск ломаемой кости, затем пришла адская боль. Я сжал зубы, чтобы не закричать, — уж я-то точно знал, что приносит особое наслаждение этому человеку: крики его жертв, которых так много было в сыгранной для него музыке. Дук усмехнулся, видя мою попытку, и раздробил мне кости на левой руке. Вот тогда я закричал, ненавидя и презирая себя.

— Мир! — Лаки рванулась ко мне, захлёбываясь слезами. — Мир!!!

Сквозь кровавую пелену боли я увидел её залитое слезами лицо и искажённые злобой морды Дариков. Глаза гостей и жениха пылали жаждой крови.

«Да, они все оборотни, все до единого, — вздохнула Дэмон. — А ты глупый мальчишка».

— Наверное, свадьбу стоит отложить до завтра, — прорычал Дук, — невеста слишком взволнована. Да и мы тоже.

«Как же, — рассмеялась Дэмон, — просто боится, что кто-то из гостей или он сам потеряет человеческое лицо. Твоя кровь, Мир, и твои страдания могут свести их с ума».

— Отнесите его в яму, — скомандовал хозяин, — мы с ним покончим позже.

Я ещё долго слышал рыдания Лаки, пока меня тащили, словно куль с зерном, в подвал, а потом швырнули в яму, причинив невыносимую боль рукам, на которые я приземлился. Сверху на меня упала лютня.

— Ну, поиграй, красавчик, напоследок, — услышал я язвительный смех Дука, — я устрою своим гостям славный ужин. Ты главное блюдо.

Когда он ушёл, я позволил себе заплакать. Отчаянье разрывало моё сердце оттого, что я никогда уже не смогу играть на лютне, и оно было сильнее боли в сломанных руках, сильнее страха за жизнь.

«Дурачок, — шепнула мне Дэмон ласково, — тебе не об этом надо сейчас беспокоиться. Сегодня полнолуние. Ночью тебя достанут из ямы и устроят охоту».

— Значит, мне осталось недолго страдать.

«Так ты решил сдаться?»

— А у меня есть выбор? Что я могу против стаи оборотней? С переломанными руками мне даже не вылезти из ямы. Да и что бы это дало? Они найдут меня и затравят, как зайца.

«Ты забыл? У тебя есть я».

— Да что ты можешь?

«Очень многое, мальчик. Но ты должен пустить меня в своё сердце».

— Нет.

«Ну, тогда ты умрёшь».

— А ты, как же ты без меня?

«Кто-нибудь подберёт дорогую лютню».

— Почему же тогда тебя не отобрали у меня до сих пор?

«Потому что я этого не хотела. Я же демон и кое-что могу, забыл?»

— Так вытащи нас отсюда.

«Ну, так впусти меня в своё сердце».

— Я лучше умру.

«Тогда подумай не только о себе, но и о Лаки. Неужели ты хочешь, чтобы она стала женой кровожадного старика?»

— Нет! — вскрикнул я, вспоминая поцелуй и полный боли крик, когда мне сломали руки.

«Тогда только пожелай, и мы с тобой не только убежим, но и очистим это место от нежити».

— Ты сможешь?

«Мы сможем».

— Поклянись мне!

«Не знаю, чем могут клясться такие, как я, но даю тебе слово, Мир, что если ты пустишь меня в своё сердце, я помогу уничтожить всех твоих мучителей в Замке Трёх клыков».

— Что я должен делать?

«Просто дай своё согласие».

— Хорошо, я согласен, входи в моё сердце.

Ничего необычного не произошло, только сердце стало значительно тяжелее. Потом ушла боль в руках.

«Пошевели пальцами», — услышал я голос в своей голове.

Я с готовностью выполнил приказ — руки были целы. И тогда я заплакал и засмеялся от счастья одновременно.

«Перестань реветь, — в интонации Дэмон послышалось раздражение. — Возьми лютню и вылезай из ямы».

Я закинул лютню за спину и стал карабкаться наверх, цепляясь за камни и корни. Руки были не только целы, они стали сильнее. Крышку мои мучители даже не потрудились захлопнуть, не то что запереть. Они не сомневались, что у меня не хватит сил сбежать.

Я с ненавистью пнул крышку — для скольких несчастных она стала преградой к свободе и жизни?

«Разве крышка виновата?»

— Нет.

«Ты знаешь, кто виновен?»

— Знаю, но я мог пнуть крышку, а стукнуть Дука мне не по силам.

«Глупости. Тебе сломали руки, но вот они целы. Тебя бросили в яму умирать, но вот ты поднялся из неё. И у тебя есть силы, чтобы совершить правосудие здесь и сейчас».

— Но как я могу это сделать?

«Подумай хорошенько, ведь ответ есть в твоей голове».

— Я не знаю его.

«Подумай. Кто такой Дук?»

— Оборотень.

«Кто такие Дарики?»

— Оборотни.

«Как думаешь, почему Дук прервал свадьбу?»

— Потому что Лаки была взволнована?

«Чушь».

— Потому что слуги могли увидеть его истинный облик.

«Ещё одна чушь, слуги знают, кто он».

— Почему же не убегут, не расскажут?

«Кому?»

— Королеве!

«Королевы ещё нет. А прежней не было до этого никакого дела. Она слишком зависела от людей, подобных Дуку. Но мы ушли от темы, ты теряешь время».

— Я не знаю. Не мучь меня, Дэмон, я не знаю!

«Знаешь. Ты знаешь, почему оборотни не охотятся стаей».

Я вдруг чётко вспомнил наш разговор со Стелли.

Дэмон расхохоталась.

— Теперь ты знаешь всё, что есть в моей голове? — испуганно спросил я.

«Почти всё. Некоторые моменты твоих воспоминаний скрыты от меня, словно на них кто-то набросил тёмную ткань. Меня это волнует, но не сильно, зато сердце твоё я вижу отчётливо».

— И как нам может помочь то, что оборотни в зверином обличье не ладят друг с другом? Здесь и сейчас они люди.

«Так сделай их зверями».

— Как, я же не маг?

«Твой отец был прав: простому человеку не нужна магия, он может гораздо больше сделать своим мастерством. У тебя есть талант, Мир, есть лютня и есть я. Этого достаточно. Ты несколько лет играл для Дука, ты знаешь его сердце не хуже, чем знаю его я, и ты сможешь разбудить в нём зверя несколькими аккордами. И вот когда они все тут станут зверями, то сами друг друга и уничтожат».

— А если я не смогу?

«Глупый вопрос, его вообще никогда нельзя задавать себе ни при каких обстоятельствах. Ты сможешь, Мир, другого выхода нет. И хватит болтовни, играй!»

Я выбрался из подвала, встал напротив Замка Трёх клыков — и заиграл.

После этой ночи в моих волосах появились седые пряди.

Я был на грани обморока, но Дэмон не давала мне остановиться. И я подчинялся ей, думая о том, что совсем недавно эти существа сломали мои руки, думая о Лаки, думая обо всех жертвах этой стаи.

Через час всё было кончено. В живых остался всего один оборотень, но и он умирал от глубоких ран, нанесённых сородичами. Я прекратил играть и осторожно подошёл к нему.

Зверь обернулся человеком. На меня снизу вверх смотрел Дук. Обычно так на него смотрел я.

— А ты не так прост оказался, — прохрипел он.

— Как видишь, — ответила за меня Дэмон. У меня самого не было ни сил, ни слов. — Я просто узнал свою цену.

— Что ты такое?

— Разве теперь это важно? Через пару часов здесь будут люди. Слуги в ужасе разбежались, они вернутся, и не одни. Слишком долго они терпели, всему есть предел. Скажи, где Лаки?

— В своей комнате, пришлось её запереть. Она так рвалась спасти тебя. Знала бы она, что ты не нуждаешься в этом.

— Теперь она тоже свободна, — радостно выдохнул я.

Это были мои собственные слова, Дэмон покинула моё сердце, вернувшись в лютню. Она действительно не могла долго находиться в человеческом теле. Я ощутил невероятную лёгкость после её ухода.

— Свободна, от чего? От самой себя, глупый ты мальчишка? — Дук рассмеялся, потом захрипел, дёрнулся и затих.

Всю дорогу до комнаты Лаки я бежал. Дверь оказалась заперта, но я выбил её. Откуда у меня взялись такие силы, я и сам не знал. Некогда было думать об этом.

Девушка сидела в углу комнаты, сжавшись в комочек, и от этого казалась совсем маленькой.

— Лаки, — позвал я, остановившись на пороге. Что-то мешало мне сразу броситься к ней.

Она не отозвалась.

— Лаки, — вновь окликнул я её.

— Уходи. — Она даже не повернулась.

— Прости меня, Лаки. — Я вдруг осознал, что натворил.

— Мне не за что прощать тебя, Мир.

— Твой отец…

— Получил ту участь, которую заслуживал. Ты даже отдалённо не представляешь, сколько злодейств совершено в этом замке.

— Тогда почему я должен уйти?

— Потому, Мир, что я его дочь. Его кровь и плоть.

Внутри меня всё похолодело. «Свободна, от чего?» — услышал я издевательский голос Дука.

— Все девушки и юноши в нашем роду идут под венец в первое полнолуние после своего шестнадцатилетия. Ты не понимаешь почему? Я была столь глупа, что не догадывалась. Я жила в книгах, мечтах, музыке, а мне стоило бы спуститься на землю и понять. Это я, а не ты, виновата во всём.

— Лаки. — Моё горло пересохло: как я ни силился, не мог произнести больше ни слова.

Она наконец обернулась, и я замер от ужаса. Лицо Лаки было покрыто шерстью, зубы заострились, радужка глаз стала жёлтой.

— Ну, как я тебе? — истерически засмеялась она.

— Ты должна бороться, — промямлил я, пытаясь унять в себе естественный для человека страх перед зверем.

— Бороться с чем? С собственной кровью, с собственной судьбой?

— С проклятием. Я уверен, выход есть.

— Иногда это просто слова. Проклятие не будет снято, пока белый волк не покинет свой пост посредине пруда, а он будет там, пока существует хоть один оборотень. Круг замкнулся.

— Лаки, я думаю, что нельзя преодолеть превращения, но можно преодолеть жажду крови.

— Ты думаешь?

— Я уверен, ты не такая, как все.

— Мир, ты останешься со мной навсегда, если у меня это получится? — спросила девушка.

— Я не могу. Мне нужно уйти в Столицу и найти друга.

— Но без тебя я не справлюсь.

— Справишься. Я останусь на эту ночь и буду играть для тебя. Когда наступит утро, а ты так и не прольёшь первую кровь, всё изменится.

— Я очень хочу в это верить.

— Так и будет, Лаки, так и будет.

— А ты сам справишься?

Я вспомнил о том, кого пустил сегодня в своё сердце:

— Не знаю, Лаки, но иногда риск того стоит.

Я сел на низенькую скамью, которая всегда стояла в комнате Лаки, чтобы я мог играть для неё — сегодня на ней было неудобно, — провёл рукой по струнам, и лютня запела. Музыка лилась, стекая по моим ладоням чистой родниковой водой. Сейчас я не слушал Дэмон, да и она молчала, зная, что не нужна мне. Это была моя мелодия, мне не нужны были подсказки, чтобы отдать свои чувства Лаки, чтобы поддержать друга и помочь ему.

Лаки опустилась на пол, и я увидел, как она медленно, словно нехотя, превращается в зверя. Я не чувствовал страха, просто поражался тому, что видел. Вскоре рядом со мной лежала огромная белая волчица, на которой обрывками повисла одежда Лаки. Вид у зверя был такой, словно его, балуясь, нарядили дети. Я перестал играть и погладил Лаки по голове. Шерсть была мягкой.

Волчица повернула голову и посмотрела мне в глаза. Я увидел, что между оборотнями, дравшимися недавно во дворе Замка Трёх клыков, и этим зверем нет ничего общего. Это внушало надежду, что мои слова сбудутся. Я снова заиграл. Волчица придвинулась ко мне тёплым боком, прижалась к ногам и положила голову на лапы. Её уши вздрагивали и подёргивались, но тело было неподвижным. Я мог только гадать, что происходит в сердце Лаки.

Утром я покинул замок. Лаки спала, вернувшись в человеческое обличье. Прежде чем уйти, я осторожно прикрыл её покрывалом. Она не проснулась, чему я был только рад.

Того, что обещала Дуку Дэмон, не произошло. Никто не пришёл в замок, чтобы вершить правосудие.

— Мы оставляем Лаки среди трупов, — пробормотал я.

«Не переживай, это ненадолго. Чуть погодя вернутся слуги и всё приберут. А потом с почестями похоронят».

— Почему они не пришли, чтобы убить оборотней?

«Наивный мальчик. Дук — представитель не первого поколения оборотней, живших в этом замке. Местные давно знают его тёмную тайну. Знают и мирятся с ней. Это я так, попугала его немножечко, чтобы сделать разговорчивей».

— Почему люди мирятся с этим соседством?

«Потому что так проще. Людям вообще свойственно выбирать не как лучше, а как проще».

Я уходил не оглядываясь, но чувствовал, что сам Замок Трёх клыков смотрит мне вслед, а может быть, это Лаки проснулась и провожает меня взглядом.

«Ты мог бы остаться и стать хозяином замка», — сказала мне Дэмон.

— Какой из меня хозяин? — раздражённо передёрнул я плечами.

«Такой, каким бы ты пожелал стать. Слуги тут хорошо выдрессированы, они будут служить любому господину. К тому же они готовы с тебя пылинки сдувать. Лаки бы вышла за тебя замуж, она тебя любит».

Я на мгновение остановился — что-то шевельнулось в моём сердце, — но потом упрямо пошёл вперёд:

— Я нужен Стелли.

«Если она ещё не забыла о тебе, глупец. Подумай, ведь Лаки тебе тоже нравится».

— Но не так, как Стелли. Кроме того, мы с ней поклялись…

«Ты сумасшедший, Мир. Стелли либо станет королевой, либо не выйдет из Лабиринта. Возможно, ты даже близко к ней не подойдёшь».

— У меня же есть ты, — усмехнулся я.

«Тут ты прав, — расхохоталась Дэмон. — А я смотрю, ты и впрямь сын Хазера. Принц никогда не сдавался и всегда брал только то, что пожелает».

— Замолчи, я не его сын!

«Мир, я ведь не издеваюсь, а делаю комплимент. Хазер до безумия жесток, расчётлив и не обуздан в желаниях, но при этом у него масса положительных качеств».

— Давай оставим эту тему.

«Хорошо, тогда вернёмся к реальности. Тебе стоит молчать обо всём, что произошло в Замке Трёх клыков, — посоветовала мне Дэмон, — а лучше всего выдумать другую версию произошедшего».

Тут я был с ней полностью согласен: если не для себя, так для Лаки я должен был сохранить случившееся в тайне.

«Я бы на твоём месте сказала людям, что ты разбил бедной девочке сердце».

— Я?

«Ты ведь до сих пор не веришь в то, что тебя можно полюбить?»

— Да, я же не просто некрасив, я уродлив.

«Мир, красота не всегда главное. Для Лаки и Стелли ты проводник в чудесный волшебный мир».

— То есть они любят не меня, а волшебство и мою музыку?

«Но ведь волшебство и музыка — часть тебя. Почему для вас, людей, важнее то, как выглядит человек, а не то, что он даёт этому миру и окружающим?»

— Значит, я проводник в волшебные миры? — хмыкнул я.

«Не смейся. Когда-то давно проводниками в волшебные миры были маги. Затем они захотели больше власти и стали присваивать не принадлежавшую им магию. Вот тогда ворота в иные миры и закрылись, отрезав для них основные источники силы, а для людей — надежду на чудо. Магам пришлось искать новые возможности, постепенно они поделили между собой почти всю магическую силу этого мира».

— Почти?

«Магия природы им неподвластна, потому что нейтральна, не делится на белую и чёрную».

— А почему они не поглотили магию демонов?

«А ты знаешь, откуда берутся демоны?»

— Нет.

«Однажды, мальчик, я тебе расскажу эту историю».

— Почему не сейчас?

«Сейчас тебе нужно придумать рассказ о том, как ты вскружил голову Лаки. И ведь самое забавное, что это правда».

— Даже если это правда, в неё никто не поверит, как только посмотрит на меня.

«Мир, ты удивишься, но, пребывая в твоём сердце, я успела кое-что сделать с твоим телом. Разве ты не чувствуешь перемен?»

Я замер. А ведь и правда, двигаться стало намного легче. Лихорадочно исследовав своё тело, я понял — горба больше нет! Он исчез!

«А ещё ты стал чуточку выше», — сообщила довольная собой и моей реакцией Дэмон.

— Но что ты взяла взамен? — забеспокоился я, хотя хотелось завопить от радости.

«Всего лишь чуточку твоей наивности, — созналась Дэмон, — она так сладка. Честная сделка. Но вернёмся к Лаки. Нужно придумать убедительную сказку».

— Я сейчас не в состоянии думать, — признался я.

«Понимаю. — Дэмон была польщена. — Тогда позволь это сделать мне. Допустим, жених Лаки узнал о ваших отношениях и оскорбил Дука отказом. Это задело старого мерзавца, и произошла драка между двумя семьями, в которой никто, кроме тебя и Лаки, не выжил».

— Правдоподобно. Но слуги…

«Забудь о них. Они будут молчать, столько веков молчали. Да и кто им поверит? Черни свойственно наговаривать на господ. Кстати, это же всё почти правда, ты оскорбил Дука, он прервал свадьбу…»

— Но Лаки…

«Лаки эта версия устроит, более того, она её подтвердит».

— Как думаешь, она станет такой же, как её отец?

«Если сама этого захочет. Ты дал ей выбор».

Я рассказал выдумку Дэмон в первом же трактире. Мне поверили сразу, потому что слух о произошедшем в Замке Трёх клыков уже разнёсся по округе.

«Люди верят в красивую ложь значительно легче, чем в правду», — вздохнула Дэмон.

После рассказа, когда я взялся за лютню, слушатели были особенно щедры, а трактирщик отдал комнату на ночь за полцены.

«Твоя ложь пришлась им по вкусу».

— Ты хочешь сказать, они платят не за игру?

«Они платят за сказку».

— За страшную сказку.

«Нет, Мир, люди не настолько плохи, они платят, потому что ты дал им веру, что даже такого, как ты, может полюбить прекрасная Лаки, а значит, уж их-то любовь точно найдёт».

УТРОМ ДЭМОН РАЗБУДИЛА МЕНЯ новостью, более пугающей, чем битва оборотней.

«Вчера вечером Стелли вошла в Лабиринт», — сказала она.

— Откуда ты знаешь? — Моё сердце от страха будто покрылось ледяной коркой.

«Я же демон. Твоя судьба — та паутина, на которой я сейчас сижу. И одна из ниточек этой паутины дёрнулась. А ещё об этом только что сообщили одному из магов, что находится сейчас в соседней комнате».

— У Стелли есть шансы?

«Я демон, а не богиня судьбы, откуда мне знать?»

— Ей можно помочь?

«Нет. Каждый в Лабиринте сам за себя. Это как смерть и рождение, их переживают в одиночку, даже если вокруг те, кто тебя любит».

— Помоги ей!!! Войди в моё сердце!!! — Я почти кричал. Мне было безумно страшно за Стелли.

«Хорошо. Но, кроме того, ты пообещаешь, что я смогу трижды войти в твоё сердце без твоего на то позволения. Трижды, Мир! Заметь, я могла бы попросить и большего».

— Я обещаю! Трижды!!!

«Не пожалей потом!»

— Скорее!

Место, где я очутился, было полностью затянуто туманом. Я стоял озираясь и не мог понять, что вокруг меня, — казалось, даже под ногами не было земли, был только туман. И туман этот был живым. Я слышал голоса, шёпот, смешки, чувствовал прикосновения чьих-то крошечных ручек, а может быть, лапок. Туман опустился мне на голову, и волосы слиплись, став жёсткими, как перья, или действительно превратились в перья.

«Не бойся, — велела мне Дэмон, — как только они почувствуют твой страх, тотчас нападут».

— Кто они?

«Я не знаю, просто чувствую их, но сердец у этих созданий нет точно. Они порождения магии или иных миров. Точнее сказать не могу. Об этом месте вообще ничего нельзя сказать определённо. Оно переменчиво. Оно никакое. Оно может быть любым. Всё, что ты должен знать о Лабиринте, — это то, что его нельзя бояться. Мы с тобой не собираемся проходить все его ловушки, а потому не забивай себе голову всякими пустяками. Сейчас вокруг нас туман отчаяния».

— Как мне найти Стелли?

«В Лабиринте нельзя искать, сразу заблудишься».

— Что же мне делать?

«А что ты умеешь лучше всего?»

— Играть на лютне, но разве это сейчас поможет?

«Всегда делай только то, что ты умеешь и любишь, и это изменит твою жизнь. Играй, Мир».

Я почувствовал, как мне в руки легла лютня.

— Но как это поможет Стелли?

«А как ты думаешь, многие ли получат поддержку в Лабиринте? Иногда ощущение того, что ты не один, стоит больше, чем вся магия мира. Сыграй ей так, чтобы она узнала, от кого эта музыка. Сыграй так, чтобы она перестала бояться и страдать. Сыграй так, чтобы она смогла подняться и идти дальше. Ведь ты же клялся ей, что выведешь из любого лабиринта».

И я заиграл. На какое-то время мне показалось, что туман глушит звуки лютни, но я постарался вложить в музыку больше чувства — всю свою любовь, — и она прорвалась сквозь завесу, вплелась в клубы тумана, разогнала невидимых тварей. Я больше не боялся, и мелодию никто уже не смог бы остановить.

Я очнулся на грязном полу в снятой мной комнате.

— Это было правдой? То, что мы проникли в Лабиринт? — Голова раскалывалась, страшно хотелось пить.

Дэмон вдруг приняла свой призрачный облик, опустилась рядом со мной на пол и коснулась рукою моих волос:

— Да, мальчик. Мы там были. А теперь поднимайся, менестрель, мы спешим в Столицу, тебе нужно выйти до рассвета, чтобы тебя никто не увидел.

— Почему?

— Ты очень изменился. Совсем не похож на того несчастного карлика, что вошёл сюда. И ещё тебе нужно раздобыть новую одежду: штаны и рубаха не растут вместе с тобой.

Я действительно почувствовал, как невыносимо тесны стали мне брюки и куртка и как немилостиво жмут башмаки. Но изменения меня сейчас совсем не радовали, они означали, что другим стало не только моё тело, но и сердце. А может, я слишком долго дышал туманом отчаяния в Лабиринте.

Где-то вдалеке послышались раскаты грома, на город шла гроза. Я взял лютню, осторожно вышел из комнаты, прокрался по лестнице и на цыпочках покинул трактир. За комнату я заплатил сразу, и совесть меня не мучила, но всё равно я казался себе жалким ночным вором. У одного из домов сушилось бельё, я подобрал подходящие мне по росту штаны и рубаху, затем взял из своих скудных запасов немного денег и завязал их в уголок платья, висевшего тут же на верёвке. Переодевшись в кустах, я пошёл дальше. Днём я собирался купить башмаки, а пока шёл босиком, ощущая ступнями тёплую дорожную пыль, не успевшую остыть даже за ночь.

Постепенно начал накрапывать дождь. Дорога проходила мимо старого кладбища, недалеко я заметил заброшенный склеп и укрылся в нём. Надо сказать, очень вовремя: дождь пошёл стеной. Я сидел на старом камне, который покрывали какие-то письмена, и смотрел на льющуюся с неба воду. Дэмон не давала о себе знать. Возможно, ей тоже время от времени требовался отдых.

Неожиданно мне захотелось поиграть. Я взял лютню и нежно провёл по её струнам. Сейчас у меня не было надобности подбирать ключи к чужим сердцам, врать и лицемерить, и я задумался: что же хочу исполнить? Хочу ли я услышать своё сердце? Нет, я не хотел. Я вдруг понял, что уже устал жалеть себя, а любить себя ещё не научился. Мгновение подумав, я вспомнил о Болотах, о людях, которые затерялись в них навсегда, о бледной коже болотника, о цветах, меняющих окраску, и о музыке каждого, кто отправляется в небо в светящемся шаре. И заиграл. Я играл о месте, в котором шёлковые травы клонятся над водой реки; о доме, где ждут и любят; о нежности и доброте и о том, чего у меня никогда не было, но что бы я хотел найти в конце своего пути. Вдруг за струями дождя я увидел несколько призрачных силуэтов.

«Тебя пришли послушать духи», — шепнула Дэмон.

— Что им надо? — спросил я, не переставая играть.

«Как и всем живым существам — покоя».

— Тебе тоже он нужен?

«Возможно, мальчик, возможно. Однажды я расскажу тебе свою историю».

Я вспомнил отца и вздрогнул:

— Я уже слышал подобные слова.

«Ещё не раз услышишь».

Я закрыл глаза, пальцы мои всё летали и летали по струнам, как беспокойные птицы.

Когда я перестал играть, уже рассвело, дождь закончился, призраки исчезли. Мне хотелось думать, что благодаря моей музыке они нашли путь в лучшие миры. Я мог бы спросить Дэмон, но не стал этого делать.

Первый же возница, молодой веснушчатый парень, сам остановил свой фургон и предложил меня подвезти. Я принял приглашение, хотя хорошо было идти пешком и ощущать своё новое, сильное, ловкое тело.

— Что с твоей одеждой, менестрель? — поинтересовался возница.

Я впервые внимательно взглянул на то, что снял вчера с верёвки, — одежонка была очень затасканной.

— Разбойники раздели, — соврал я не моргнув, даже не заботясь, поверит он мне или нет. Ложь далась мне так легко и привычно, что даже не пришлось прибегать к помощи Дэмон.

Взяв несколько аккордов, я запел старую весёлую балладу, что дало мне возможность не продолжать разговор. Возница подпел, весьма недурно. Так мы с песнями и приехали в очередной городок, где я заглянул в ближайший трактир, порадовав его посетителей парой сказок о своих сердечных приключениях и весёлыми песнями.

Ушёл оттуда я с весьма толстым кошельком: в городке был какой-то праздник, людям не терпелось потратить заработанные тяжёлым трудом деньги на всякую ерунду. Я уселся на бортике фонтана и начал играть — вокруг меня тут же собралась толпа. В этот раз мне не нужны были подсказки Дэмон, я и так знал, что́ сегодня на сердце горожан: всем хотелось, чтобы ночь принесла им желанное веселье, роковую встречу или просто прогнала дурные мысли. Я дарил им смех и радость. Этим менестрели занимались с момента своего появления, и именно это я желал бы делать каждый день. Горожане хохотали над моими песенками; девушки строили мне глазки, отчего я краснел, а они хихикали, замечая моё смущение; подвыпившие гуляки пускались в пляс. Люди не скупились на деньги, впервые я почувствовал, что игра на лютне в самом деле может прокормить меня. Отец был прав.

«Не совсем, — вмешалась Дэмон. — Все эти милые девушки и пьянчужки не пришли бы слушать горбатого карлика».

Я едва не прервал игру. Мне вдруг стали неприятны эти люди. Отвратителен город. И противен я сам. Но я играл, играл и играл, потому что время, прожитое в Замке Трёх клыков, не прошло даром: Дук научил меня кое-чему. И я не собирался забывать этот урок.

Позже, пересчитав заработанные деньги, я радостно присвистнул: их могло хватить на одежду, ночлег и неплохой обед.

«Не вижу повода для радости, — хмыкнула Дэмон. — Если ты так и будешь довольствоваться крошками со стола, то никогда не встретишься со Стелли».

— Почему же? — не понял я.

«Да потому что во Дворец Королевы не попадают те, кто довольствуется малым. И уж тем более таких не любят правительницы. Мальчик, научись брать у жизни самое лучшее, только тогда ты сможешь претендовать на любовь королевы».

— И где же мне взять это самое лучшее?

«А ты готов к нему?»

— Не знаю, — честно признался я.

«Так вот, как будешь готов, это не составит труда, потому что, чтобы что-то взять, надо сначала протянуть руку».

Спать я так и не лёг, до утра гулял по городу, вслушивался, как звучат мои шаги, отражаясь от мостовых его улочек и площадей. Я видел обрывки снов его жителей, замечал призраков и спешащих по своим делам духов. Ночь — это время, когда приоткрываются двери между мирами, двери в наши сердца и в наши сны. Мне нравилось бродить между ними, зная, что теперь при желании я могу отворить любую из них.

Дождавшись, когда откроются лавки, продающие готовое платье, я нырнул в первую попавшуюся. Меня тут же окружили заботой и вниманием.

— Господин менестрель, на вас прекрасно сидит даже наряд с пугала, а наша одежда… — Продавец болтал что-то ещё, я не слушал. Я смотрел на себя в зеркало. Лавка была дорогая, её хозяин мог позволить себе такую роскошь, как зеркало в человеческий рост. И я не пожалел, что зашёл сюда.

— Молодой человек, вы смотрите на себя так, словно видите впервые, — усмехнулся пожилой лавочник.

— Ночь была тяжёлая, — отшутился я, уже поняв, что правду легче всего прятать не за ложью, а за шуткой.

— Понимаю, понимаю, сам был молодым. Эх, где же мои золотые годы?

Лавочник был разговорчив, причём его, как и меня, вполне устраивало, что болтает он один. Я любовался собой. Мог ли я представить, что буду когда-нибудь так вглядываться в зеркало? А посмотреть действительно было на что: я подрос почти вдвое, тело стало стройным, а черты лица — правильными. Трудно было поверить, что в зеркале отражаюсь я сам. Будто кто-то другой копировал все мои жесты, открывал рот, произносил слова, улыбался и даже тайком показывал язык, когда продавец отворачивался. Мне всё это казалось дурным розыгрышем, кривлянием шута, решившим зачем-то разыграть меня. Нет, этот красавец в зеркале просто не мог быть мной. И всё же это было так.

«Разве ты не об этом мечтал?» — спросила меня Дэмон.

— Об этом я даже мечтать не мог, — произнёс я вслух, забывшись.

К счастью, лавочник истолковал мою фразу по-своему:

— Ну, полно, господин менестрель, вы льстите моему скромному товару, — застенчиво, но польщённо улыбнулся он.

Я не стал его разубеждать.

«А ведь это ещё не всё. — Дэмон рассмеялась. — Сейчас ты только хорош собой. Чем чаще ты будешь пускать меня в сердце, тем сильнее будут изменения».

— Я беру этот костюм, — сказал я лавочнику. — Заворачивать не нужно. Упакуйте только мой плащ, остальное сожгите.

В следующей лавке я подобрал пару хороших башмаков — на этом деньги у меня закончились, но теперь я не отчаивался, резонно полагая, что лютня всегда со мной, а из трактиров меня больше не выгонят.

Проходя мимо калеки-оборванца, просившего милостыню у рыночной площади, я протянул ему оставшуюся мелочь. Тот бросился было благодарить, но я приложил палец к губам, призывая его умолкнуть. Тогда нищий благодарно кивнул мне, и я ответил на кивок, как равному.

«Стоит ли раскидываться деньгами», — недовольно проворчала Дэмон.

— Когда-то я сам был на его месте, — прошептал я, весьма довольный тем, что смог её чуточку позлить.

«Пытаешься очистить своё сердце?»

— А что, получается?

«Такую малость, что даже разговора не стоит».

— Но ты всё же говоришь об этом.

«Мир, не играй со мной».

— Ну тогда, может, просто бросить лютню и уйти? — Идея показалась мне такой заманчивой, что я едва сразу же не воплотил её в жизнь.

Действительно, почему бы и нет? Теперь я выглядел как все и мог жить так, как мне захочется. Я смог бы заработать на новую лютню своим трудом, а там уж талант прокормил бы меня. Облака надо мной разошлись, и в небе блеснуло солнце. Я принял это за добрый знак и улыбнулся ему.

«Ты, конечно же, можешь так поступить, но, даже если бы ты прожил в этом мире без моих подсказок, однажды ночью ты проснулся бы прежним Миром с добрым сердцем, но кривым телом».

— Лжёшь! — Я крикнул так громко, что на меня начали оборачиваться прохожие, а какой-то старик покрутил пальцем у виска.

«Нет, Мир, я же говорила, что не лгу. Когда-нибудь превращение станет необратимым, но до этого момента пройдут годы. Так что брось лютню, если хочешь, и уходи».

Я едва не заплакал: пригрезившаяся мне надежда была так близка, так прекрасна.

«Не расстраивайся, — усмехнулась Дэмон. — Всё не так уж плохо. Я бы вот тоже хотела выйти из лютни, но не могу. Ты всё, что есть у меня, а я всё, что есть у тебя. Мы связаны, Мир. Моё преимущество перед тобой лишь в том, что твоя жизнь для меня если и не миг, то уж не вечность точно. Поэтому не кисни и постарайся жить, не терзаясь мыслями о своём отравленном сердце, — в конце концов, его отравляю не я, а твои желания».

На площади возник всадник на взмыленном коне. Вокруг него тут же начал собираться народ, но гонцу этого показалось мало, он поднёс к губам рог и затрубил.

— Королева выбрана, коронация будет завтра!!! Королева выбрана!!! Королева Стелли!!! — закричал всадник. Конь снова сорвался с места и унёс гонца прочь, а горожане завопили от восторга. Некоторые даже пустились в пляс. Все надеялись, что избрание новой королевы изменит жизнь к лучшему.

— Неужели правда, что королевой стала Стелли? — прошептал я.

«Кто же ещё? — усмехнулась Дэмон. — И она должна сказать за это спасибо тебе, Мир. Это ты рассеял туман её отчаяния».

Я прижал к себе лютню и заиграл. Никогда ещё этот инструмент не ликовал так, как сейчас, вокруг меня тут же собралась толпа, и люди начали хлопать и танцевать. Мне и самому хотелось заскакать на месте, и я начал приплясывать. Теперь мне уже не нужно было искать опору, чтобы играть на лютне: моё тело было здоровым и крепким, и я наслаждался тем, что могу владеть им так, как захочу.

«Теперь нам надо спешить, — торопила меня Дэмон, — чем раньше ты окажешься в Столице, тем быстрее сможешь пробиться к королеве. Как говорил твой отец — некоторые вещи надо делать сразу, иначе их сделает кто-то другой, а ты останешься ни с чем».

Но моё счастье требовало выхода, и я ликовал, забыв о времени, забыв о своей цели. Лабиринт выбрал Стелли королевой — вот что важно!!!

— Чего радуетесь? — буркнул какой-то старик. — Королевой стала дочка Хазера. Двадцать одна девушка вошла в Лабиринт, и только одна вышла. Что стало с теми двадцатью? Что теперь станет с нами?

Но на старого ворчуна обратил внимание только я один.

— Двадцать? — Я перестал играть и начал выбираться из толпы, вслед мне неслись огорчённые возгласы, но я их не замечал. — Что стало с остальными девушками в Лабиринте?

«То, что происходит в Лабиринте, в Лабиринте и остаётся, — отрезала Дэмон. — Запомни это правило. Или ты бы предпочёл, чтобы Стелли осталась там вместо тех двадцати?»

— Нет, конечно же, нет, — прошептал я и вздрогнул. — Что нам делать дальше, как нам попасть к самой королеве?

«А дальше ты будешь следовать своей судьбе, Мир. Каждому из нас определено своё место, твоё место тоже было отмечено судьбой с самого начала».

— Я не понимаю.

«Помнишь, каким ты был?»

— Разве это можно забыть? Я всё ещё ощущаю себя жалким уродливым карликом, который просто вырядился в маску красавца, словно какой-нибудь шут.

«Да, шут, только не какой-нибудь, а шут королевы. Ты родился шутом, Мир, так и будь им. Если бы люди занимали то место, для которого были рождены, все были бы счастливы».

— И как же определить своё место в жизни?

«Мир, это же так просто — нужно просто слушать своё сердце».

— Знаешь, голосом сердца сыт не будешь, поэтому люди и занимают те места, что могут их прокормить.

«Вот-вот, человечество всегда слушает голос собственного желудка, что в счастье, что в любви, вот и получает то, что этот самый желудок переварить не сумел».

— Легко рассуждать демону.

«Ещё одна человеческая особенность — всегда плакаться, жалеть себя и думать, что другим легче».

Я не стал спорить, только сказал:

— Если мне изначально предназначено стать шутом, зачем мне лютня?

«Не каждый менестрель может быть шутом, но шут вполне может играть не хуже менестреля».

— Хорошо, но как я смогу стать шутом самой королевы?

«Пока это место пустует, его может занять любой. Почему этим любым не быть тебе? Только учти, оно не может пустовать вечно, потому что шут — это обязательная роль при дворе».

— Почему?

«Да потому что двор — это всего лишь карточная колода, естественно не простая, а магическая колода карт Таро. И шут в ней играет одну из первых ролей. Чем полнее набор, окружающий королеву, тем она сильнее».

— Как думаешь, Стелли узнает меня? — Моё сердце дрогнуло.

«Бедный мальчик, только никому и никогда не рассказывай, что влюблён в королеву по-настоящему. Шут не может стать королём. И не нужно королеве знать, что Мир превратился в Шута. Возьми себе другое имя».

— Но почему я не могу рассказать ей правду?

«Да потому, Мир, что правда — это тот яд, к которому Стелли не готова. Рядом с Миром, тем прежним Миром, она будет чувствовать себя уродом».

— Уродом?

«Да, Мир, она прошла Лабиринт, она уже не может быть прежней. У тебя есть возможность быть рядом с ней, быть нужным ей и, возможно, быть любимым ею. Но если она узнает, кто ты на самом деле, это её убьёт».

— Я не понимаю.

«Постепенно поймёшь. А если я ошибаюсь, ты всегда сможешь снять с себя маску».

— Тут ты права.

«Так каково твоё имя теперь?»

— А зачем шуту имя, пусть меня зовут просто Шут. «Мне нравится», — расхохоталась Дэмон и вдруг появилась лёгким видением на ветру. Улыбнувшись, она исчезла, а у меня мороз пробежал по коже.

Дэмон настояла, чтобы мы купили верховую лошадь. Причём её выбор пал на самую красивую, но при этом самую норовистую из всех. Если учесть, что в своей прежней жизни я ездил верхом пару раз, и то на спокойных деревенских трудяжках, то искусство верховой езды мне пришлось осваивать буквально с нуля. К вечеру у меня ломило всё тело. Но в трактире, где я снял комнату на ночлег, при виде лютни народ тут же поднял галдёж. Горожане вовсю гуляли, отмечая начало правления новой королевы, и менестрель был как нельзя кстати. Я с усмешкой вспомнил, как гнали меня из трактиров прежде, но отказываться не стал. Встал на самом виду и заиграл.

«А тебе свойственно тщеславие», — усмехнулась Дэмон.

— Просто стараюсь быть на своём месте, — шепнул я.

«Твоё место сейчас в постели, завтра снова в седло», — напомнила она, и я застонал от одной мысли об этом.

— Мир!!! — Голос Лаки прорвался сквозь мою мелодию и затушил её, как порыв ветра гасит огонёк свечи.

Лаки бежала навстречу, а я не знал, как поступить.

— Мир. — Девушка остановилась, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

«Скажи ей, что она обозналась», — недовольно буркнула Дэмон, зная, что я так не сделаю.

Я молча взял Лаки за руку и повёл в свою комнату. Вслед неслись крики гуляк, требующих продолжения праздника. Когда дверь за нами закрылась, отрезая вопли и смех, я наконец спросил:

— Лаки, скажи мне, как я сейчас выгляжу. — В мою голову вдруг закралась безумная идея, что, возможно, я и не изменился вовсе, а просто Дэмон дурит меня и заставляет верить в сотворённую ею иллюзию.

— Ты стал намного выше, лицо почти идеально, а взгляд такой бархатистый, что, ощутив его однажды, хочется почувствовать вновь. Ты стал совсем другим, Мир.

— Как же ты меня узнала?

— Ты тоже оборотень? — ответила Лаки вопросом на вопрос.

— Нет, — вздохнул я, — оборотни имеют две личины, а я никогда не смогу стать таким, как прежде.

— И всё же ты оборотень, — не поверила она.

— Так как ты меня узнала?

— Мир, я бы узнала тебя в любом обличии. Узнала бы по музыке, которую ты играешь, по огонькам, которые пляшут в твоих глазах, по стуку твоего сердца.

— Моего сердца. — Я горько усмехнулся.

— Что происходит с тобой, Мир? Ты такой красивый, но я чувствую, как ты несчастен.

— Лаки, я не могу тебе этого рассказать. Объясни лучше, как ты оказалась здесь. Только не говори, что отправилась искать меня? — Я улыбнулся.

— Мир, как же ты изменился! Твоя улыбка, твой взгляд, твои слова. Если бы я тебя не знала раньше, то убежала бы сейчас из этой комнаты.

— Что-то не так? — забеспокоился я.

— Ты слишком красивый, слишком обворожительный, в тебе всё словно создано, чтобы завлекать, заманивать. И эта история о том, что ты стал причиной ссоры моего жениха и моего отца, потому что я влюбилась в тебя…

— Лаки, я…

— Мир, я понимаю и благодарна тебе за то, что ты придумал такую правдивую ложь, чтобы скрыть мою страшную тайну.

— Она сработала?

— Да, вполне. — Лаки усмехнулась. — Люди легко в это поверили. А если им показать тебя таким, каким ты стал, они поверят ещё больше. Ни одна девушка теперь не сможет устоять перед твоей улыбкой. Но почему ты стал таким? Ты словно вампир. Ты вампир? Только они настолько обворожительны.

— Ты встречала вампиров?

— Только на страницах книг.

— Нет, Лаки, я не вампир.

— Тогда маг.

— Ты когда-нибудь общалась с магами?

— У моего отца был один знакомый маг. В детстве я была влюблена в него.

Не знаю почему, я вдруг ощутил укол ревности, но тщательно постарался это скрыть. Впрочем, от Дэмон это не ускользнуло, и она язвительно рассмеялась в моей голове.

— И всё же, Лаки, ответь, пожалуйста, почему ты здесь оказалась, — постарался я перевести разговор в более спокойное русло.

— Из-за новой королевы. Она потребовала, чтобы все хозяева замков, прихватив своих магов, явились к ней и принесли клятву верности. Вот и е́ду, но одна. Мага у нас в замке никогда не было, сейчас там вообще никого нет, кроме меня и слуг. — Лаки вздохнула.

Меня охватило чувство стыда:

— Прости меня, Лаки.

— Нет, Мир, я не держу на тебя зла.

— Ты возьмёшь меня с собой в Столицу? Я даже представить не могу, что снова сяду в седло, а экипаж мне пока не по карману.

«Да, да, молодец», — похвалила Дэмон.

— Зачем тебе в Столицу?

— Лаки, ты же знаешь, там живёт мой друг.

— И кто твой друг?

«Не говори правду», — предостерегла Дэмон.

— Она… — Я не знал, как продолжить.

— Она? — Лаки вдруг покраснела.

— Она стала королевой.

«Болван», — вздохнула Дэмон.

— Не может быть.

— Это правда.

— В такую правду сложно поверить, но я возьму тебя с собой, Мир. — Лаки вышла из моей комнаты, не сказав больше ни слова.

«Она была бы полезнее, обворожи ты её», — разозлилась Дэмон.

— Лаки — мой друг.

«Влюблённая девушка не может быть другом».

— Влюблённая?

«Перестань, для тебя это не новость. А ты всё не можешь поверить, что теперь изменился настолько, что способен сводить девушек с ума одним взглядом?»

— Я, наверное, никогда не перестану думать — а полюбили бы они меня, будь я прежним калекой?

«Но Лаки-то тебя именно таким и полюбила».

— И Стелли.

«Стелли больше нет, — безжалостно заявила Дэмон, — есть королева. И не забывай об этом, пожалуйста».

Лаки сдержала слово и к моей огромной радости нашла для меня место в своей карете. При этом девушка старательно держалась в стороне от меня, такого раньше не было. Я словно стал ей противен.

За всю поездку мы сказали друг другу едва ли десять слов. Но я забыл о своих печалях, едва мы въехали в Столицу. Город ошеломил меня. Столица была разукрашена, словно невеста на свадьбу: яркие цвета, весёлые гуляки, снующие туда-сюда всадники, экипажи, телеги. Стоял невероятный гвалт. Я во все глаза смотрел на это из окна кареты. Всё это будоражило меня, пугало и притягивало одновременно.

— Сыграй мне, — вдруг попросила Лаки. Она забилась в самый дальний угол кареты и дрожала, как испуганный зверь.

Я не заставил себя упрашивать. Моя музыка полилась, как звонкий ручей среди покрытых мхом камней. Сильные высокие сосны прикрыли этот ручей своими кронами, мягкая осока окунула в него свои волосы, тихо прозвенели копытца…

Я поднял взгляд на Лаки и неожиданно встретился с ней глазами. Сколько же нежности и любви было в её взоре, сколько тепла! И всё это предназначалось мне. Всё без остатка. Но я отвёл взгляд, продолжая играть на проклятой лютне.

ВО ДВОРЕЦ КОРОЛЕВЫ мы отправились в тот же день, как прибыли в Столицу. Меня била нервная дрожь: я всё пытался и не мог представить, как произойдёт наша встреча со Стелли. Узнает ли она меня? Бросится ли на шею? Или холодно отвернётся? Я так нервничал, что начинал заикаться.

Во Дворце было так много народа, что в приёмной зале все стояли прижавшись друг к другу, свободным оставался лишь проход, предназначенный для королевы. Было душно, воняло по́том, многие, как и мы с Лаки, пришли сюда прямо с дороги и изрядно устали, хотелось есть. Ожидание изматывало. Но если ты зашёл сюда, выйти уже не было никакой возможности.

— Она издевается, она специально издевается, — шептал какой-то сухонький старикашка, утирая со лба крупные капли пота.

— У королевы много дел, — попытался кто-то его урезонить.

— Как же, — буркнул молодой человек с покрасневшим лицом, — она просто пытается дать нам понять, что мы ничего не стоим. Что мы стадо.

«Неужели они говорят о Стелли? — ужаснулся я. — Нет, это не может быть о ней. Та девочка, которую я знал, не может поступать так. Они все ошибаются».

Но чем дольше я ждал, тем больше понимал, что они правы. И от этого моему сердцу становилось больно.

Наконец раздался рёв труб, и двери, ведущие в королевский зал, отворились. Я, как и все вокруг, вытянул шею и встал на цыпочки, чтобы увидеть королеву. И не сразу узнал в ней Стелли. Золотые волосы девушки больше не были рассыпаны по плечам, но убраны в замысловатую причёску из множества кос, поверх которых лежала корона. Тоненькую фигурку скрывало обширное платье. Но главное — изменилось лицо. Выражение, которое было на нём, словно маска исказило черты Стелли. Это лицо было холодным, как мрамор, и неподвижным, как вода в Болотах. Даже глаза королевы были пусты, словно стекляшки. Мне сделалось так грустно, что я едва не заплакал.

«А что ты ожидал увидеть? Всё ту же девочку, которая так не похожа на других, что может себе позволить полюбить урода?» — Дэмон была беспощадна.

— Да, — шепнул я, — да, я хотел увидеть её.

«Прошли годы, мой милый, они изменили не только тебя».

«Зачем тогда я здесь?! — хотелось закричать мне. — Ради чего всё это?!»

Королева остановилась посреди залы и обвела присутствующих ледяным взглядом:

— Я рада видеть всех вас у меня в гостях. Сейчас каждый выйдет ко мне и принесёт присягу перед всеми, назвав своё имя и то, кем он является.

Толпа замерла, никто не торопился выходить на поклон к королеве.

Вдруг я почувствовал удар в сердце, испуганно схватил воздух ртом и услышал в своей голове чёткий голос Дэмон:

«Я беру первое право войти в твоё сердце по собственному желанию, теперь твоя воля будет моей».

И я вдруг понял, что прокладываю себе путь через толпу, расталкивая застывших людей, наступая им на ноги, раздвигая их локтями. Моё тело выбралось на ковровую дорожку и уверенным шагом направилось к королеве. Тело действовало так, как ему приказывала Дэмон, пока я умирал от страха внутри, не в силах пошевелить даже пальцем.

Оказавшись рядом с королевой, я, подчиняясь Дэмон, поклонился, а потом, опустившись на одно колено, поцеловал подол её платья и громко объявил, глядя той, что когда-то была Стелли, прямо в глаза:

— Клянусь!

— Кто ты? — Впервые лицо королевы дрогнуло, и я увидел растерянность в её глазах.

— Я твой шут, — ответила моим голосом Дэмон.

Я же мог думать только об одном — Стелли меня не узнала, не узнала.

— Мой шут? Ты говоришь иносказательно?

— Нет, королева.

— Я думала, что королева сама назначает шута.

— Кто вам сказал подобный вздор? Разве королева может назначить кошку кошкой или курицу курицей? Шут рождён, чтобы быть шутом, так же как королева рождена, чтобы стать королевой.

— Как тебя зовут?

— Шут.

— Разве у шута не может быть имени?

— А зачем? Ведь и у королевы имени больше нет. Ведь все называют вас просто — королева.

— Встань, — приказала она мне. — Я вижу за твоей спиной лютню, ты больше похож на менестреля, чем на шута.

— Редкий менестрель может стать шутом, но ничто не мешает шуту играть на музыкальном инструменте не хуже менестреля.

— Ты не похож на шута, слишком уж красив.

— Боитесь, что я красивее вас?

— И дерзок.

— Как вы думаете, королева, в чём обязанность шута?

— Смешить?

— Нет, обязанность шута — говорить правду. Ведь так бывает порой, что только дурак может говорить её открыто.

— Но ты не дурак.

— Нет, королева, а правда из уст умного человека вам пригодится больше.

Моё тело наконец поднялось с колен.

— Но ты не урод, каким положено быть шуту.

— Королева, вы просто не видели моё сердце.

— Ты не веселишь, ты пугаешь. Разве таким быть должен шут?

— А вы? Разве такой должна быть королева? Посмотрите на этих бедняг: вы продержали их в душной зале несколько часов, прежде чем почтили своим вниманием. Кое-кто из них уже описался, а возможно, кто-то и умер, просто не может упасть, настолько здесь тесно.

— Замолчи, шут!

— Вот вы и признали меня своим шутом, королева.

— Я…

— О, я рад, что вы признаёте это. Собирайте вокруг себя только сильную свиту — и вы будете блистать. Я знаю, вы можете прогнать меня и даже казнить, а потом взять себе в шуты несчастного уродца. Но это будет означать только одно, дочь Хазера, — что в вашем окружении появится слабое место, брешь, которую однажды пробьют.

— Но также мне не стоит приближать того, кто сильнее меня, — усмехнулась королева.

— Кто может быть сильнее прошедшего Лабиринт?

Королева вздрогнула:

— Что ты об этом знаешь?

— Ничего, моя госпожа, ведь то, что было в Лабиринте, остаётся там навсегда.

— Хорошо сказано, я прикажу внести это в правила. Так что, Шут, по-твоему, я должна делать сейчас с этими людьми? — Королева обвела залу рукой. Стояла абсолютная тишина, все вслушивались в наш разговор.

— Отпустите их, — шепнул я королеве на ухо. — Сила не в том, чтобы унизить, сила в том, чтобы полюбить каждого из них, — тогда вы получите ответную любовь. Примите клятву от всех сразу, и дело с концом.

— Но кто-то может промолчать…

— Кто-то может и соврать. Разрешите мне сыграть, и лжи тут места не будет.

— Играй, — кивнула королева.

Музыка хлынула чистой, искрящейся на солнце водой водопада. Она словно очищала эту залу от усталости и дурных мыслей. Дэмон играла бесподобно. Мне было далеко до неё, я заслушался, забыв обо всём на свете. О да, я хотел играть так же.

— Один мальчик, — начала королева, и голос её окреп и залил всё пространство, переплетаясь с музыкой проклятой лютни, — научил меня тому, как правильно произносить клятву.

На мгновение я вдруг поверил, что Стелли вспомнит меня. Если бы я владел своим телом, то бросился бы перед ней на колени.

— Сейчас вы все поклянётесь мне, вместе, сразу, и если кто-то солжёт или промолчит, я пойму, я увижу это, потому что клятва не будет иметь веса, магия рассыплется. А главное, это поймёт мой маг.

Словно из ниоткуда рядом с королевой появился маг. Я так и не понял, откуда он возник, и был поражён, как и большинство присутствующих. Но Дэмон не прервала игры и лишь слегка улыбнулась моими губами. Маг взглянул на меня, удивлённо приподняв бровь.

— Это мой шут, — ответила на немой вопрос королева.

— Откуда же ты взялся, шут? И почему твоя музыка так и норовит пробраться в сердце? — Взгляд мага скользил по моей коже, как слизняк.

Я ужаснулся: что, если маг сейчас почует Дэмон внутри меня?

— А разве не каждый талантливый музыкант старается войти в сердце своего слушателя? — Дэмон была спокойна.

— А ты талантливый?

— Я гениальный. — Дэмон рассмеялась. — А ты?

Маг поджал губы.

— Приступим, — сказала королева. — Я жду клятвы.

Дэмон оборвала мелодию, и в зале послышался неровный гул голосов.

Маг поморщился:

— Никуда не годится.

— Ещё раз, — жёстко приказала королева.

— Когда я махну рукой, все хором произнесите клятву верности, — произнесла Дэмон, обращаясь к толпе.

Королева и маг сердито посмотрели на меня.

Но Дэмон, положив у ног лютню, прижала руку к груди над моим бедным сердцем и затем вскинула её вверх, словно бросая в толпу что-то, зажатое в кулаке.

— Клянёмся! — грянуло единодушно со всех сторон, и слово это стало видимым, ощутимым, оно заискрилось под потолком, подобно северному сиянию.

— А ты не так прост, — буркнул маг.

— Что ты сделал, Шут? — поинтересовалась королева.

— Жесты так же необходимы, как слова, — шепнула ей Дэмон, подбирая лютню. — Хотите руководить толпой — научитесь этому.

— Ты больше походишь на советника, чем на шута.

— О нет, должность советника слишком опасна — насоветовал не того, и на плаху. А с шута взятки гладки, что стоит слово дурака?

— Я подарю тебе шутовской колпак с колокольчиками, — буркнул маг, — чтобы никто не сомневался, кто ты есть на самом деле. И чтобы ты сам не забывал этого никогда.

— Только пусть он подходит к цвету моих глаз, — усмехнулась Дэмон.

Мне показалось, что маг сейчас зашипит, как разозлившийся кот. На мой взгляд, было не слишком разумно злить его.

Королева покинула залу, мы с магом двинулись следом. Мне хотелось найти взглядом Лаки. Когда двери за нами закрылись, королева устало опустила плечи, и я увидел свою Стелли. Как же мне хотелось броситься к ней и рассказать о том, кто я такой.

«Она тебе не поверит, — заявила Дэмон, — она тебя давно похоронила».

«Нет!!!»

«Да, Мир, да. Как бы она ни хотела верить в то, что тебе удалось выжить, она смирилась. Смирилась в тот самый момент, когда услышала твою музыку в Лабиринте. Потеря тебя была для неё самым большим горем — этим и воспользовался Лабиринт, создавая для неё туман отчаяния».

«Но почему она решила, что я мёртв?»

«Стелли сообщили, что твой дом сгорел, отец погиб, а ты умер на дорогах королевства от голода. Девочка ужасно горевала, что её не было рядом, когда ты в этом нуждался, и она ничем не смогла тебе помочь. Впрочем, она всё равно надеялась, что каким-то чудом тебе удалось выжить. Но когда Стелли услышала твою музыку в Лабиринте, то приняла тебя за призрака. Иначе как бы ты смог оказаться там, ведь в тебе нет королевской крови. Только для призраков все двери раскрыты. И тогда Стелли поверила в твою смерть и смирилась с ней, получив, как она думала, твоё прощение. Именно это и рассеяло туман отчаяния. А дальше королева шла по Лабиринту уже одна, не оглядываясь на то, что подумаешь о ней ты. Простившись с тобой, она простилась со всем лучшим, что было в ней. Это и помогло ей пройти Лабиринт. Если сейчас ты скажешь, что вернулся, для неё будет ударом, что ты видишь её такой, какой она стала».

Королева хлопнула в ладоши. Прибежали слуги. И в этот момент Дэмон заняла своё обычное место в лютне, выпустив меня на свободу.

— Отведите моего шута в лиловые покои Дворца. Теперь они его, — приказала королева.

Я поклонился, пошатываясь, словно пьяный, — тело казалось невыносимо тяжёлым. Чтобы скрыть разочарование и волнение, развернувшись так резко, что едва не упал, я поспешил за служанкой.

Осмотрев выделенную нам комнату, я и, главное, Дэмон, остались довольны. Меня пошатывало от усталости, хотелось броситься на роскошную кровать под лиловым шёлковым балдахином и уснуть, но я не мог себе этого позволить. Нужно было сделать ещё кое-что, поэтому я собрал всю свою волю и покинул Дворец Королевы.

Мне необходимо было проститься с Лаки. Предлогом для встречи послужило то, что я оставил у неё свои вещи. Если норовистого животного мне было совсем не жаль, то плащ терять не хотелось. Дэмон молчала, я тоже не жаждал общаться, злясь на её выходку, хотя и осознавая, что сам бы не смог так же легко осуществить задуманное и стать шутом королевы. Если честно, сам бы я вообще этого не смог.

«Ну, перестал злиться? — поинтересовалась Дэмон, когда мы шли по главной улице Столицы. — Надо сказать, я вообще не понимаю, почему ты кипятишься, когда должен радоваться и прыгать от счастья, — теперь ведь ты всегда будешь рядом с королевой».

— Я хотел, чтобы Стелли меня узнала. Что толку от того, что я буду рядом с ней, если она меня не замечает?

«Тебя ведь раздражает то, что Лаки узнала тебя, а Стелли нет?»

— И что, если это так?

«Вот и задумайся, для кого ты более ценен. Впрочем, я говорю это потому, что знаю: ты всё равно предпочтёшь королеву, и мои слова ничего не будут значить. Признаю́сь, мне выгоднее и интереснее жизнь при дворе. Там столько гнилых сердец, такая вкуснятина!»

— Гнилых сердец?

«Тебе ведь сказали, что я читаю сердца. Нет, Шут, я не просто читаю, некоторые из них я поглощаю. Не все, конечно. Нельзя съесть чистое, непорочное сердце. А вот сердца, размягчённые страстью и тайными желаниями, мне подвластны, а уж гнилые сердца — вообще моё излюбленное блюдо. И чем я больше съем сердец, тем сильнее стану. Тем ты станешь сильнее».

— А потом? Что потом, ради чего это всё?

«А разве обязательно должен быть смысл? Разве само существование не главное?»

— Нет, точно нет, — подумав, сказал я. — Должно быть что-то выше этого, нечто такое, ради чего стоит двигаться вперёд, несмотря ни на что.

«И что же это?»

— Я ещё не знаю.

«Узнаешь, расскажи мне», — усмехнулась Дэмон.

Лаки была в своём гостиничном номере. Я увидел её, как только подошёл к зданию. Девушка смотрела на меня из окна.

«Она сидит тут с самого возвращения из Дворца и ждёт тебя», — подтвердила мои подозрения Дэмон.

— Что мне сказать ей?

«Расскажи о том, что недавно говорил мне на улице, может, она отнесётся к этому более серьёзно».

— Почему, когда мне действительно нужен твой совет, ты либо молчишь, либо издеваешься?

«Просто иногда ты можешь справиться и без моей помощи. Вот, например, сейчас, ведь неважно, что ты скажешь Лаки, всё равно ты собираешься разбить ей сердце. Тут можно говорить всё что угодно, основными будут не слова, а действия».

В этот момент мне вдруг сделалось невыносимо страшно, захотелось убежать, лишь бы не слышать того, что мне скажет Лаки, лишь бы ничего не говорить ей в ответ. Но это было бы нечестно, потому что, если я сейчас не оборву связывающую нас нить, Лаки будет ждать меня вечно. Я набрался храбрости и вошёл в гостиницу.

Когда я открыл дверь номера, Лаки бросилась ко мне, но я отшатнулся.

— Мир, уедем в Замок Трёх клыков, — возбуждённо заговорила Лаки. — Если ты не можешь меня любить — не люби. Живи так, как тебе хочется. Играй на лютне, наслаждайся жизнью. Я стану тебе товарищем, сестрой, кем ты захочешь. Я много думала, нам будет хорошо там вдвоём, стены замка скроют наши тайны. Ты же пропадёшь рядом с королевой!

— Лаки. — Я взял девушку за руку. — Милая Лаки, здесь нет больше Мира. Рядом с тобой стоит шут королевы. Теперь уже ничего не изменить. Я не могу пойти с тобой, хотя какая-то часть меня очень этого хочет. Я должен исполнить то, что предначертано.

— Мир…

— Прошу, не называй меня так больше. — Я попятился, словно, назвав старым именем, девушка ударила меня, и закрыл лицо, но Лаки отвела мои руки в стороны, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Теперь я Шут, — сказал я упрямо, глядя прямо на неё.

— Нет, Мир. Нет.

— Лаки, будь счастлива. Я желаю тебе встретить хорошего парня, который тебя полюбит и которого полюбишь ты. Парня с чистым сердцем.

— Ты её любишь?

— Кого?

— Королеву.

— Да, люблю. — Я не стал врать, не стал лукавить, просто сказал правду — Лаки это заслужила.

— Но ведь это глупо — любить того, кто настолько тебя выше, что даже не заметит твоих чувств с этой высоты. А если и заметит, то отнесётся к ним с усмешкой.

— Ты думаешь, я этого не понимаю?

— Я думаю, ты этого не осознаёшь.

— О нет, Лаки, как же ты заблуждаешься! Я знаю, что люблю человека, до которого мне даже не докричаться, как бы я ни старался. И это не потому, что она стоит выше меня, не потому, что она королева. Это потому, что время не пропускает сквозь себя звук. Как можно докричаться до того, кто остался в прошлом? Но я люблю её и ничего не могу с этим поделать.

Я развернулся, чтобы уйти, но Лаки вдруг преградила мне путь, схватила меня за плечи так, что мне стало больно, и прижалась губами к моим губам. И, как в первый наш поцелуй, я обнял её и ответил, но на этот раз с большей страстью. Я целовал её так жадно, как скупец пересчитывает монеты. Прервав поцелуй, я начал его заново, сам поражаясь своей страсти. А потом оттолкнул Лаки и выбежал прочь.

— Если ты всё же поймёшь свою ошибку, вспомни обо мне, я всегда буду любить тебя, Мир!!! — ударили меня в спину отчаянные слова, оказавшиеся больнее всех насмешек, которые я когда-либо слышал.

— Ничего мне не говори, — предупредил я Дэмон.

Дэмон промолчала. Но как же я хотел, чтобы она велела мне вернуться.

Путь до Дворца Королевы я проделал почти что бегом. Когда я ворвался в свои покои, то едва мог дышать и сразу повалился на кровать.

— За тобой демон гнался? — услышал я знакомый голос и подскочил.

— Нет, моя королева, всего лишь любовь, — откликнулся я и вдруг подумал, что Дэмон сказала бы так же. Неужели я становлюсь ею? Может быть, она не меняет моё сердце, а становится им?

— Любовь? Ты влюблён? — Королева уютно расположилась в кресле, на её коленях лежала раскрытая книга. Должно быть, она уже много времени провела в этой комнате, ожидая моего возвращения.

Я не знал, что ответить. Если Стелли вдруг вспомнила меня и поджидала, чтобы поговорить, мой необдуманный ответ мог её обидеть.

«А что, если так? Разве шут не может любить? Или любовь шута обязательно должна быть смешной?» — подсказала мне Дэмон.

И я повторил, не имея более достойного ответа.

Королева усмехнулась:

— О нет, ты не смешон, но ты слишком красив для того, чтобы любить или принадлежать одной-единственной женщине.

«Если эта женщина не королева», — шепнула мне Дэмон, смеясь.

И я вновь повторил её слова, но в моём голосе не было и намёка на веселье.

Королева же рассмеялась:

— Ты льстец, Шут. Я даже знаю, как зовут ту, от которой ты бежал сюда так поспешно. История о случившемся в Замке Трёх клыков уже дошла до Столицы. Правда, её успели довольно сильно исказить. Представляешь, по словам менестрелей, ты жалкий уродец. Смешно, не так ли?

— Жалкий урод? — повторил я с горечью. И это говорит моя Стелли. Что же с ней произошло за это время, хотел бы я знать? — Разве жалкий урод не может иметь сердце настолько красивое, что в него можно влюбиться? — спросил я, поднявшись с постели, и, подойдя к королеве, опустился перед ней на колени, заглядывая в глаза, как это сделал бы верный пёс.

— Когда-то давно я знала такого мальчика, — вздохнула королева, — он был настолько же некрасив, насколько было прекрасно его сердце. Он умел оживлять бабочек. Сейчас ему было бы лет восемнадцать, как и тебе.

— Что же с ним стало? — Моё сердце замерло, а потом забилось так сильно, словно само было бабочкой.

— Он умер. Я долго плакала о нём.

Я наклонился и поцеловал бантики на её туфельках, таким образом благодаря за эти слова.

Королева коснулась моих волос:

— Когда я смотрю в твои глаза, мне кажется, что я возвращаюсь в свой настоящий дом. Как это странно.

— Где же он, ваш дом?

— Этого я не могу тебе сказать, Шут. Это тайна моя и того мальчика.

— Вы любили его, королева? — Мой голос дрогнул.

— Я и сейчас люблю его, Шут. Я всегда буду его любить. И когда я смотрю на тебя, я словно возвращаюсь к нему.

— Тогда я не буду отводить от вас взгляд, моя королева. — Её слова обожгли моё сердце.

— Сыграй мне, Шут.

Я не заставил себя упрашивать, тем более что музыкой мог высказать ей всё, что чувствовало моё сердце. Я играл для королевы весь остаток дня и всю ночь. И в музыке старался передать ей всю мою любовь.

Когда окон коснулся рассвет, королева встала и, поцеловав меня в лоб, вышла из комнаты, не сказав на прощание ни слова.

Едва она скрылась в своих покоях, из тени коридора выступил маг. В бешеной ненависти он кусал губы.

Дверь моей комнаты распахнулась, и я увидел его на пороге. В глазах мага плескалась злоба, он швырнул мне под ноги шутовской колпак.

— Носи и помни, кто ты, Шут, — выплюнул он.

Я опешил, не зная, что сказать, — сейчас моё сердце было настолько переполнено любовью к королеве, что было особенно уязвимым.

— Что, язык проглотил? Или боишься, что за очередную шутку я его тебе вырву?

«Спроси, что с его губами, отчего они так опухли, словно он целовался всю ночь», — велела мне Дэмон.

И я передал её слова.

Маг пошатнулся, как от пощёчины.

— Ничего, — сказал он, — шути, пока можешь, но моя шутка будет последней, дурак.

Я поднял колпак и, напялив его себе на голову, потряс им так, что зазвенели колокольчики.

Маг выскочил под этот заливистый звон, очень похожий на смех. Мне же совсем не было смешно.

ДНИ ВО ДВОРЦЕ КОРОЛЕВЫ были похожи один на другой. Я даже сбился со счёта, сколько времени в нём нахожусь. Месяц был похож на неделю, неделя на день, день на час. Приёмы, балы, заседания сменяли друг друга и ничем не отличались. Принятие важных вопросов часто походило на фарс, а бал мог быть пропитан скукой. Я всегда следовал за королевой, превращаясь в её кривляющуюся тень. Если маг занимал место за спинкой трона, то я садился у ног, словно верный пёс. Отдавая приказы, проводя приёмы, принимая послов, королева часто опускала руку на мою голову. Иногда она поглаживала мои волосы, словно шерсть, иногда сжимала их в ярости так сильно, что едва не вырывала с корнем, — в эти моменты я действительно был для неё собакой. Но я терпел и то и другое ради моментов, когда королева касалась меня с нежностью. Она перебирала мои волосы так ласково, что я забывал обо всём на свете. В такие минуты я любил её столь пронзительно, что щемило сердце. Иногда мне казалось, что таким образом она искала моей поддержки. Я готов был выполнить любой её приказ, но она ни о чём меня не просила. Лишь иногда приходила, чтобы послушать музыку, да однажды нарисовала мой портрет. Для меня эти мгновения были огромным счастьем.

В тот день я, как обычно, сидел у ног королевы, когда двери приёмной залы распахнулись и в неё ворвался молодой человек. По виду и переливчатому цвету волос я сразу узнал в нём мага и поднялся, чтобы закрыть собой королеву, — уж слишком безумен был взгляд незнакомца. Рядом со мной плечо к плечу встал маг королевы.

— Королева, беда. — Юноша упал у ступеней трона, то ли склоняясь в столь низком поклоне, то ли лишившись последних сил.

Повинуясь приказу, мы с королевским магом заняли свои привычные места.

— Страшная, всё пожирающая болезнь идёт с юга. Её разносят животные, насекомые, люди. От неё нет спасения никому и ничему, магия бессильна, — отдышавшись, начал свою речь незнакомец.

— Словно когда-либо ваша магия помогала при болезнях, — буркнул королевский лекарь. Он всегда присутствовал на приёмах: от переизбытка чувств многим становилось плохо.

— Врачеватели тоже не справляются, — парировал горевестник.

Королева молчала. В зале царила абсолютная тишина. Все задержали дыхание, ожидая её слов.

— Как много заболевших? — спросил королевский маг, когда тишина стала слишком тяжёлой.

— Болезнь косит всех без разбора. Кто вчера копал могилу для умерших, завтра сам в неё и ложится. В некоторых замках и деревнях не осталось никого живого.

— А вы сами это видели? — спросил я, похолодев от мысли, что гонец мог принести во Дворец заразу.

Словно прочитав мои мысли, от мага шарахнулись все присутствующие, остались неподвижны только королева, я у её ног, да королевский маг за нашими спинами.

— Нет, — усмехнулся молодой человек, — я получил сведения от других магов. Сам я обогнал болезнь дней на семь, но она идёт за мной по пятам.

— Я хочу видеть всех магов Столицы и тех, в чьи земли ещё не пришла болезнь. Всех до единого!!! Срочно!!! Сегодня вечером! — очнулась королева.

Королевский маг поклонился и умчался рассылать уведомления.

— Маги будут в бешенстве: они так дорожат каждой каплей своей магической силы, а на мгновенный переход её понадобится ой как много, — сказал я.

— Ничего, когда они услышат следующий приказ, то забудут об этой маленькой неприятности. — Королева взглянула на гонца, принёсшего плохие вести. — Вас я тоже жду сегодня на совете, постарайтесь к этому времени набраться сил и отдохнуть. А теперь, — обратилась она ко всем присутствующим, — прошу вас разойтись, мне нужно подумать.

Когда я поднялся, чтобы уйти вслед за всеми, королева остановила меня:

— Сыграй мне, Шут, твоя музыка поможет мне принять правильное решение и собраться с духом.

На совет явились все маги севера, запада и востока Королевства Золотых птиц — и ни одного мага с юга. В зале приёмов стояла абсолютная тишина, все ждали слов королевы, которая сидела на троне, положив на колени Книгу Судеб. У её ног, как всегда, расположился я.

— Итак. — Королева обвела всех присутствующих ледяным взглядом. — Вы уже в курсе происходящего. Болезнь пожирает нашу страну. Мы должны дать ей отпор.

В зале по-прежнему висела тишина.

— Они не знают, как это сделать, — сказал королевский маг за всех, — никто не знает.

— Значит, у нас только один выход. Все вместе вы должны создать купол и накрыть им Столицу.

— А как же те, кого этот купол не накроет? — задал я вопрос, на который никто не решился.

— Хозяева незаражённых замков уже получили приказ укрыть за своими стенами жителей ближайших деревень, запастись провизией и залить в крепостные рвы жидкий огонь.

— И сколько может длиться такая осада? — поморщился я.

— Я этого не знаю, Шут, никто не знает. Вот почему все маги нужны мне здесь. Сейчас я поясню вам смысл происходящего. Никто из вас по отдельности не сможет создать купол, способный защитить целый замок, а если и создаст, то не продержит его и дня. Перед болезнью вы так же бессильны, как обычные крестьяне. Так зачем вы в замках? Мешаться и путаться под ногами у лекарей там есть кому и без вас. Здесь же, в Столице, все вместе вы создадите купол, способный сдержать всё и всех. Вы считаете, что я слишком беспокоюсь о своей жизни, но скажите мне, что будет, если я умру?

— Назначат регента. Он будет править, пока не родится новая претендентка на трон и далее, пока она не достигнет возраста, позволяющего ей пройти Лабиринт. Желающих занять место регента будет много, — усмехнулся королевский маг.

— А откуда возьмётся наследница, — поинтересовался я, — если династию может продолжить только избранная Лабиринтом королева?

— Если наследницы не будет, Королевство Золотых птиц будет поглощено соседним королевством, — нехотя пояснил королевский маг.

— Вы этого хотите? Хотите войн, распрей, крови? — спросила королева.

— Нет, — ответил один из самых старых магов, но мне не понравилось, что при этом он старательно прятал глаза, — мы этого не хотим.

— Тогда вы должны обезопасить Столицу.

— Мы сделаем это, — поклонился тот же маг.

Я смотрел на их лица, и что-то в них не давало мне покоя.

— Почему никого нет из магов юга? — прошептал я.

— Там свирепствует болезнь, — ответил королевский маг, расслышав мой шёпот.

— Везде? — удивлённо спросил я.

— А с предателями я разберусь позже, — отрезала королева.

«Это повод задуматься, Шут, — по-змеиному прошипела Дэмон. — Маги юга всегда были равнодушны к политике, но верны короне. И вдруг тут нет ни одного из них. С чего бы вдруг? Неужели болезнь столь далеко продвинулась вглубь страны и захватила все замки?»

Я собирался высказать свои сомнения, когда дверь, ведущая во внутренние покои, распахнулась, и в неё вошёл незнакомый мне мужчина. Он был высок и хорош собой, мне даже показалось, что внешне мы немного похожи.

— Отец. — В голосе королевы послышалось недовольство.

— Я учил тебя не доверять магам, разве не так? — прошептал вошедший, но этот шёпот услышали все.

Я замер, позабыв обо всём на свете. Момента встречи с Хазером я ждал с того самого часа, как появился во Дворце Королевы. Первые дни мне казалось, что я вот-вот увижу его за каким-нибудь поворотом, на лестнице или в зале приёмов, но Хазера не было. Потом я узнал, что он отбыл с визитом в Королевство Цветущей вишни, и ждал уже его возвращения. И вот теперь я смотрел на этого человека во все глаза, пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица, заглянуть в его сердце и прочесть, что он на самом деле думает. Я смотрел на своего отца, которого все считали чудовищем, и восхищался им. Потому что от Хазера исходил напор такой несокрушимой силы, что хотелось оказаться к нему как можно ближе в надежде, что хоть немного этой силы перепадёт и тебе.

— Отец. — Королева поднялась с трона.

— Гони взашей этих паразитов, принимать помощь у магов себе дороже, потому что они пекутся лишь о собственной выгоде. Да они хотят, чтобы была война, потому что это в их натуре, потому что они жаждут упиваться магической силой, а она изобилует только на поле боя. Людские эмоции дают им дополнительную подпитку, присвоить эту силу маги не могут, но могут управлять ею, находясь непосредственно среди толпы. Нигде они не найдут такого эмоционального накала, как на войне. Поэтому не смей их слушать.

— Здесь решаю я, кого и когда выгнать. И сейчас уйдёшь ты, Хазер! — Лицо Королевы побагровело.

— Да как ты смеешь приказывать отцу, девчонка! — Хазер пришёл в бешенство. — Если ты королева, это не значит, что ты не должна подчиняться мне! Сегодня я вернулся с Юга, и ни о какой болезни там никто не слышал!

— А может, это вы и распространили болезнь, сговорившись с Королевством Цветущей вишни и пообещав им часть наших земель? — вдруг спросил один из магов.

— Что?! — Хазер схватился за меч.

— Стража, — крикнула королева, — в темницу принца Хазера.

— За что? — Хазер замер, недоуменно глядя на дочь.

— За измену! И за Замок Тихой воды, — добавила она чуть слышно, но я был уверен — Хазер услышал.

Я не помнил, как дошёл до своих покоев. Там я сел на пол у разожжённого слугами камина и бездумно уставился на огонь.

«И долго ты будешь жалеть себя? — спросила Дэмон насмешливо, появившись лёгким видением в моей комнате. — Сейчас каждая минута на вес жизни».

— Как Стелли могла так поступить с отцом?

«Ты сам знаешь, что он ей не отец. Более того, он убил её настоящего отца. Стелли давно ждала, чтобы Хазер совершил промах. И он его совершил. Но самое смешное — сделал он это потому, что хотел её спасти».

— Спасти?

«Ты же тоже понял, что в этой истории с болезнью что-то нечисто».

— Нет магов юга, почему? Почему они не явились на призыв королевы?

«Что отличает магов юга?»

— Верность — это знают все. Но почему тогда?

«А может быть, они и не получали никаких приглашений?»

— Что же это значит?

«Это значит, что болезнь существует, но только название её нам хорошо известно», — засмеялась Дэмон.

— Предательство, — прошептал я.

«Именно».

— Прежде чем идти к королеве, я должен знать наверняка.

«Ты прав, но сведения нужно получить так же незаметно, как и передать».

— Почему?

«Потому что, если маги поймут, что ты раскрыл их план, от тебя, Шут, только колпак останется. Так не дадим им себя околпачить».

— Но у кого я могу узнать правду?

«У единственного друга, который у тебя есть».

— Лаки. Ну да, если верить словам магов, в её краях должна свирепствовать болезнь. Но как…

«Зеркало».

— У Лаки заговорённые зеркала.

«Тебе не нужно за ней наблюдать. Тебе нужно с ней поговорить».

— Но у меня в комнате нет зеркал.

— Твоё счастье. Но разве есть проблема в том, чтобы отыскать подходящее зеркало во Дворце Королевы?

Я легко распахнул дверь королевских покоев и также легко и изящно захлопнул её за собой. Войти сюда было непростительной дерзостью, за которую лишали головы, возможно, поэтому стража меня пропустила, даже не усомнившись в моём праве. А у меня просто не было другого выбора, действовать нужно было незамедлительно.

Королева читала, сидя за столом из драконьей кости. При моём появлении она поднялась, удивлённо спросив:

— Что ты делаешь здесь, Шут?

— Однажды мы уже провели ночь вместе, почему бы не сделать это снова? — Я улыбнулся королеве самой ослепительной своей улыбкой, рывком содрал плащ с плеч и как бы не нарочно швырнул его на зеркало. Плащ тут же накрыл всю зеркальную поверхность, надёжно закрепившись на ней.

«Хороший бросок, — похвалила Дэмон, — немного магии, не так ли?»

— Что ты себе позволяешь?! — вскрикнула королева.

Я прижал к губам палец, призывая её к молчанию. И подошёл так близко, что у меня самого закружилась голова от смелости.

— Тише, тише, — зашептал я ей на ухо на случай, если покои прослушивались, — разговор слишком важный, чтобы доверять его зеркалам.

— Что происходит? — Королева тоже перешла на шёпот. — Шут, ты с ума сошёл? При чём тут зеркала?

— Королева не знает, что в зеркало можно смотреть с двух сторон? Я поражён.

— Кто посмел?! — воскликнула она.

— Тише, тише, это сейчас не самое важное. Самое важное, что я знаю, что за болезнь поразила королевство.

— И что же ты знаешь?

— Имя этой страшной болезни.

— И как же она называется?

— Заговор против королевы.

— Что?

— Ну, заговор — это когда…

— Я знаю, что такое заговор, хватит кривляться.

— Кривляться — это моя работа, — усмехнулся я, — а хранить преданность короне — моё тайное увлечение. Редкое увлечение, как выясняется.

— И кто же мне угрожает?

— Подумайте, королева, кого сейчас во Дворце больше всех, не считая слуг?

— Магов. — Королева горько рассмеялась. — И я сама собрала их.

— А теперь подумайте, каких магов нет среди них?

— Магов юга, оттуда идёт болезнь.

— Болезни нет.

— Откуда ты знаешь?

— Лаки…

— Ах, Лаки…

— Вы ревнуете, королева?

— Что за чушь. Просто я не знала, что вы поддерживаете связь.

— Я предпочитаю не терять связь с настоящими друзьями и вам не советую.

— Ты разладил её свадьбу, стал причиной смерти отца, да ещё и сердце разбил, и теперь называешь это дружбой? Браво!

— Ну да, между друзьями иногда случаются разлады…

— Хватит, мне надоело участвовать в этом фарсе. Шут, иди вон.

— Послушайте же меня! Болезни нет. Но есть маги.

— И что они собираются сделать? Убить меня? Они сами не могут править, а Книга Судеб, кроме меня, никому не подвластна. Или они договорились с кем-то из соседних королевств?

— Нет, не сговаривались, они будут править сами.

— Но…

— Всё было задумано очень давно. Войны закончились, настал мир, но он не устраивает магов, которые могут упиваться силой, получая её в достаточном количестве только на поле боя. А ещё маги всегда хотели власти. Тогда они придумали Лабиринт, тем самым раз и навсегда избирая претендента на трон.

— Это справедливо.

— Да, это справедливо, но и небезопасно для правящей династии.

— Но ведь выбор Лабиринтом признали во всех королевствах.

— Не знаю, что придумают маги там, но у нас решение принято очень простое. Один из магов приносит слух о страшной болезни, которую разносят люди: толпы заражённых, по его словам, идут в Столицу. Вы созываете магов, они создают купол.

— Но какой смысл? Я же увижу, что толпы заражённых нет.

— Толпа будет. Ведь…

— Ведь скоро Праздник Середины Осени, — ахнула королева.

— Толпа упрётся в купол.

— Люди разозлятся, и что?

— А то, что тогда, скорее всего, маги схватят вас и объявят сумасшедшей. Только безумная королева отгородится щитом и выступит против своих подданных. Вы останетесь на троне как один из символов власти, но править будут заговорщики. Маги истосковались по войне, по всплеску силы, которую даст им толпа. Вот чего они хотят — упиваться своей магией. Я думаю, будет война.

— И чтобы Хазер не путался под ногами и не стал регентом, его подставили.

— Хазера надо отпустить, — произнёс я, сам не ожидая того.

— Нет, он не менее опасен, тем более что он оскорбил меня, королеву, на виду у всех. Если я буду прощать такие вещи, то буду править недолго. Королевский маг тоже в заговоре?

— Естественно, но он не пойдёт открыто против вас, будет просто наблюдать и разводить руками, мол, ну что я смогу сделать против такого количества магов.

— И… и кто у меня есть?

— Вы сами и я, — и мысленно добавил: «И Дэмон».

— Королева и шут — отличная парочка.

— Королева и шут шутя справятся с армией магов.

— Не смешно.

— А я серьёзно.

— И как же мы их победим?

— У меня есть мозги, а у вас власть.

— Я не понимаю.

— Ну, я же сказал, что мозги есть у меня, а не у вас. — Я повторял слова Дэмон и сам удивлялся своей смелости, такое обращение королева могла и не простить. — Возьмите Книгу Судеб и внесите в неё пару новых законов.

— Но я не могу принимать законы в одиночку, вначале я должна обсудить их на совете…

— И это говорит дочь Хазера? Всё, что нужно, — это перо, Книга Судеб и ваша кровь, ведь ею вносятся все важные изменения. Вы должны обсудить законы с верными людьми? Поверьте, сейчас во всей Столице нет никого вернее, чем я.

— А если ты всё выдумал?

— Казните меня завтра на потеху толпе. Королевский маг будет в восторге.

— Ну что ж, я так и сделаю.

— По рукам. А пока пишите, что ныне, согласно закону, все маги подчиняются непосредственно королеве, а не хозяевам замков, в которых живут, и не самим себе. Второе: за неповиновение и нарушение спокойствия королевства маги будут лишаться магии, которая перейдёт во власть королевы и далее может быть дарована любому другому магу, его наследнику или как-то иначе использоваться во благо королевства.

— Отобрать магию — это неслыханно!!!

— Да. — Я рассмеялся, как и Дэмон в моей голове.

— Но они же взбунтуются все и сразу.

— А мы не будем им угрожать. Вы сейчас же внесёте все имена предателей в Книгу Судеб и лишите их магии.

— И кто останется у королевства? Мы станем слишком лёгкой мишенью.

— Глупости, вы сможете передать силу верным магам. Число их неважно, важна только магия. Вы сделаете магов юга сильнее, вот и всё. То, что могли вместе несколько волшебников, сможет всего один. Кроме того, семьи верных магов смогут родить детей: большинство из них готовы пойти на многое ради этой возможности. Ведь количество магии постоянно, ребёнок у магов рождается, только когда есть свободная сила. А ещё вы пощадите королевского мага, который с этого дня будет служить короне с удвоенной силой. Они все будут верны вам. Потому что самое страшное для мага — потерять свои способности. Решайтесь, сейчас в ваших руках не только собственная жизнь, но и судьба всего Королевства Золотых птиц. А судьба не любит медлительных.

Королева задумалась, потом подошла к столу и открыла лежавшую на нём Книгу Судеб, взяла перо и, нанеся ритуальным ножом порез на руке, начала писать.

«Вот теперь она действительно стала королевой», — сказала Дэмон.

Я смотрел, как ровно ложатся строчки на листы Книги Судеб, и чувствовал, что воздух начинает звенеть. Вокруг нас собиралась магическая сила.

Сначала в воздухе появилась одна маленькая золотистая точечка, потом вторая, третья… и вскоре по всей комнате, словно кто-то рассыпал золотую пыльцу, затем песчинки стали притягиваться друг к другу, соединяться, становясь ярче. Вскоре возле нас пылало нечто похожее на маленькое солнце.

— Что это?! — воскликнула королева.

— Это магическая сила! Так вот, оказывается, из чего состоит солнце! — захохотал я, опьянённый близостью этой мощи. Как же хотелось притронуться к ней, впитать в себя — я сдерживался из последних сил.

«Да ты и вправду маг, — расхохоталась Дэмон, — и очень сильный, раз можешь противостоять соблазну. Ах, если бы ты прошёл посвящение, тебе бы не было равных. Ну что ж, пора мне взять над тобой контроль: если ты поддашься соблазну и заберёшь силу, это не приведёт ни к чему хорошему. Кроме того, нужно ещё кое-что сделать».

Дэмон вошла в моё сердце: я покачнулся, как от удара ветра, и почувствовал облегчение — я и правда сдерживался из последних сил.

— И что же мне теперь с ней делать? — Королева опасливо смотрела на яркое сияние, от которого исходил вполне ощутимый жар.

— Пусть висит здесь. Потом закажете мастерам-стеклодувам сосуд из тёмного стекла, наподобие тех, где хранится пламя последних драконов. А пока удвойте стражу и прикажите никого не впускать, моя королева. Поспешите, пока маги не пришли в себя и не бросились на вас с кулаками, с них станется.

«Могла ли я представить, что сама королева будет слушаться меня», — услышал я мысли Дэмон, обращённые ко мне, и не на шутку испугался — что же за игру она затеяла?

— А теперь, — сказала Дэмон, когда за дверью покоев замерли несколько стражников, — теперь мы преподнесём мятежникам ещё один сюрприз, который лишит их всяческой возможности захватить трон. Вам нужна наследница — ваша дочь. Сейчас же. Следует укрепить династию.

— Сейчас же? Шут, ты сошёл с ума. Даже поспешные поиски короля займут не менее недели: сватовство, свадьба…

— Королева, — перебила её Дэмон, — о чём вы? Поиски, свадьба! У вас во дворце взбунтовавшиеся маги. Сейчас они оглушены и не понимают, что происходит, они могут никогда и не оправиться от удара, но если вдруг придут в себя и возьмут в руки оружие, самое обычное оружие…

— Что же мне делать?

— У вас есть магическая сила и Книга Судеб.

— Я не понимаю.

— Помните как в сказке: «Королева уколола палец, и из капельки крови появилась маленькая хорошенькая девочка».

Я с ужасом понял, куда клонит Дэмон. А она моей рукой вынула нож из-за пояса и передала его королеве.

— Как странно, — сказала та, — это мне так знакомо.

Если бы я мог, то заплакал.

Королева уколола палец.

— И что мне делать теперь? — спросила она, рассматривая алую капельку крови, похожую на спелую ягоду.

— Возьмите в руку часть силы и смешайте со своей кровью, чётко произнеся желание иметь дочь.

— Но сила такая горячая.

— Я же не говорил, что будет легко, но, если вы разделите это бремя с кем-то и попросите ещё крови, например у меня, будет вдвое легче, — как бы невзначай предложила Дэмон.

— Нет, Шут, твоей крови я не попрошу.

— Почему же? — удивилась Дэмон.

— Потому что шуты не становятся королями.

Не передать словами, как мне стало больно от этих слов. Я был недостоин! Я всего лишь шут!

А королева тем временем протянула руку к магической силе и, вскрикнув от боли, взяла в ладони часть пламени, а затем коротко и ясно озвучила своё желание. Вскоре мы с удивлением смотрели на младенчика, который лежал в её руках.

— Маги так создают своих детей? — спросила королева, осторожно прижимая к себе малышку.

— Иногда. В очень крайних случаях. Потому что им для этого необходимо выплеснуть из себя всю свою магию. Как правило, такой маг потом погибает.

«Видимо, и я так же появился на свет, — подумал я, — но зачем моя мать сделала это? Зачем использовала в ритуале не только свою кровь, но и кровь Хазера? Где она взяла эту кровь?»

«Я думаю, что кровь добыть было не слишком сложно, а вот зачем? На этот вопрос я ответить, увы, не могу. Возможно, она предвидела, что ты должен исполнить нечто, что не дано сделать ей самой, — отозвалась Дэмон. — Некоторые маги видят будущее».

«Возможно, и так», — согласился я.

— Малышка наделена магией, она маг, раз сотворена из силы? — забеспокоилась королева, покачивая младенца в своих руках. Ребёнок не кричал: он внимательно смотрел на королеву, словно стараясь запомнить её лицо как можно лучше.

— Нет, — усмехнулась Дэмон, — она сотворена из магической силы, но в ней нет крови мага.

За дверью послышался шум толпы.

— О, маги пришли в себя, — рассмеялась Дэмон и вышла из моего сердца.

Маги не ожидали, что кто-то может не только разгадать их замысел, но и лишить силы, потому что такого не было никогда. И вдруг в одно мгновение они стали беспомощны, сделавшись обычными людьми. Даже хуже, чем обычными. Если свободной птице обрезать крылья, она не станет домашней курицей.

Королева сдёрнула с зеркала мой плащ и завернула в него свою дочь.

— Возьми ребёнка, Шут, иди за мной следом и постарайся, чтобы маги не заметили девочку раньше времени.

Я нежно прижал малышку к себе, уже любя её всем сердцем.

— Теперь пора. Стража!!! — рявкнула королева, выходя из комнаты. Рядом тут же оказались двое в доспехах. — Пару десятков бойцов в залу приёмов и собрать всех магов до единого.

Мятежных магов искать не пришлось — они явились как один, жалкие, беспомощные, нелепые. Они двигались так, словно заново учились ходить. Королевский маг стоял у трона бледный, точно обескровленный, — должно быть он боялся, что с ним вот-вот случится то же, что и с остальными.

— Королева, — зашумели все разом, — произошло неслыханное, мы не знаем как, но наша магия иссякла.

— Молчать, — приказала королева, опускаясь на трон.

Я впервые не сел к её ногам, а занял место за спиной, рядом с королевским магом.

— То, что случилось с вами, называется болезнью, — начала королева свою речь.

Все разом замолчали, доверчиво глядя на неё, словно дети. Мне даже стало жаль их.

— Эта болезнь, что поразила вас всех, называется предательством.

Они попятились, сбились в кучу. Теперь заговорщики смотрели на королевского мага, но тот старательно прятал глаза.

— Вы предали свою королеву. Я отняла вашу магию.

— Вы не имели права!!! — закричали маги.

— Я королева!!! — вдруг перешла она на крик. — У меня есть право!!! Я прошла ваш безумный Лабиринт!!! И теперь у меня на всё есть право!!! Хотели обескровить королевскую ветвь, хотели власти?! Я сделала с вами лишь то, что вы сделали с нашим родом. Моя кровь стала гуще, теперь я сделаю гуще силу тех, кто предан этой крови. И вот доказательство того, что мой род не зачахнет.

Я сделал шаг вперёд, поднял вверх ребёнка — плащ соскользнул к моим ногам, и девочка недовольно захныкала, почувствовав холод. Я тут же закутал её вновь, отступая за трон.

Маги молчали — они поняли своё поражение. И вдруг какой-то мальчишка выбрался из толпы и упал на колени перед троном:

— Простите нас, умоляю — верните магию!!!

— Этого не будет, — холодно ответила королева. — Я оставляю вам жизнь, проживите её честно.

— Лучше убейте!!! — закричал кто-то.

— Стража!!! — приказала королева. — Выставите прочь этих попрошаек. Их место на улице.

Когда зала опустела и вопли стихли, королева посмотрела на своего мага. Тот, пошатываясь, вышел вперёд и опустился на колени.

— Меня вы оставили напоследок? — спросил он.

— Нет, я не лишу тебя магии, пока. Но я могу сделать это в любой момент, как только ты споткнёшься.

— Я буду ходить осторожно. — Маг склонил голову, и я заметил, как поседели его некогда чёрные волосы.

Королева поднялась, собираясь уйти.

— Помилуйте Хазера, — попросил я.

— Он будет казнён. Сегодня я выучила один урок, Шут, важный урок.

— Я прошу вас.

— Нет!!! — Она забрала ребёнка и направилась к выходу, а я остался стоять рядом с троном. Маг поднялся с колен, и я увидел его глаза, полные ненависти.

— Это же ты, — сказал он, — это всё ты.

Затем он выбежал из залы.

Я же остался, прижимая к себе пустой плащ и не зная, что предпринять. Меня самого вдруг словно лишили чего-то очень важного. Потом я понял, что со мной нет лютни. Когда я взял ребёнка на руки, то отложил, а потом и забыл прихватить инструмент, как это делал всегда. И теперь без проклятой лютни я сам походил на магов, лишённых силы. И всё же сейчас, здесь, я был свободен. Я мог самолично принять решение. И я его принял.

Я СТОЯЛ ПЕРЕД СВОИМ ОТЦОМ и не мог произнести ни слова. Хазер угрюмо смотрел на меня, потом, усмехнувшись, произнёс:

— Королева подослала тебя, чтобы ты меня убил, Шут? Ну, и как же ты это сделаешь? Заставишь смеяться, пока я не лопну?

— Королева здесь ни при чём, я пришёл сам.

— Зачем?

— Я хочу освободить тебя.

Хазер захохотал. Его смех помчался по подземному лабиринту, словно обвал в горах, нарастая и усиливаясь. Мне стало страшно, что кто-то из стражей услышит его и придёт сюда. Но здесь, похоже, привыкли и к более странным звукам.

— Лучше шутки я не слышал за всю свою жизнь и вряд ли уже услышу, Шут, — сказал Хазер, отсмеявшись. — Спасибо, что повеселил напоследок.

— Это не шутка.

— Тогда зачем? Что тебе с того? Я ведь слышал, что ты предан королеве, словно пёс.

— Я делаю это потому, что ты мой отец, — произнёс я и даже удивился, что не чувствую никакого волнения. А ведь сколько раз репетировал эти слова, и горло моё сжималось от подступивших слёз. Какие пафосные речи я выдумывал, а оказалось всё так просто.

— Я твой отец? — Хазер вздрогнул. — Ты лжёшь, у меня никогда не было родных детей.

— Но так или иначе я твой сын. — Я достал нож и уколол свой палец, капнув каплю крови на камень, затем уколол палец Хазера — принц, не задумываясь, уронил каплю крови рядом с моей.

— Это заклинание знает любой ребёнок, — сказал я, — кровь притянется к родной крови.

Капельки дрогнули и помчались навстречу друг другу, чтобы слиться воедино.

«Так вот зачем моя мать использовала кровь Хазера: она хотела, чтобы он мне поверил», — подумал я и ещё раз убедился, что делаю всё правильно.

Хазер молча смотрел на кровь. Потом перевёл взгляд на меня:

— Мне предсказали, что мой ребёнок будет уродцем. Поэтому я и не хотел иметь детей. Предсказатели соврали.

— Они не врали, я родился карликом со скрюченным, исковерканным телом.

— Непохоже.

— Люди меняются, — усмехнулся я.

— Не настолько.

— Всё возможно, если твоя мать была магом, — легко соврал я: годы общения с Дэмон не прошли даром.

— Магом? — Хазер дёрнулся в цепях. — Так ты сын Лилилау?

— Лилилау, — прошептал я, — так вот, значит, как её звали на самом деле.

— Звали? Её больше нет?

— Она умерла, производя меня на свет, — прошептал я.

— Жаль, что ты рассказал мне об этом, мне было приятно думать, что она жива. Когда-то я спас её от смерти…

— Ты любил её?

— Видимо, не настолько, чтобы пожертвовать ради неё мечтой о власти. И ведь я почти схватил свою мечту, был в двух шагах от трона, посадил на него свою дочь — и вот всё как обернулось. Я всегда был чудовищем, Шут, не способным на нежные чувства. Чудовищу вообще не свойственны чувства, и теперь я даже не боюсь той участи, что мне уготовит дочь. Просто сижу тут и помираю от скуки, спасибо тебе, что ты её развеял.

— Я знаю, что Стелли не твоя дочь.

— И всё же я считаю её таковой. Когда она родилась, я первый взял её на руки, ухаживал за ней, не доверяя нянькам, воспитывал её, научил всему, что знал сам. Она моя дочь!

— Значит, ты не совсем чудовище.

— Это уже неважно. Так зачем ты пришёл, Шут?

— Чтобы освободить тебя, — повторил я.

— Ты представляешь, что сделает с тобой королева? Или ты решил бежать вместе со мной?

— Нет, я останусь. И мне неважно, что она сотворит со мной. Уже неважно, — прошептал я.

— Почему?

— Потому что… — Я запнулся.

— Ну, договаривай, раз начал.

— Потому что я не хочу, чтобы королева окончательно вытравила из себя Стелли. Я не дам Стелли умереть. Лучше я умру сам.

— А знаешь, ты ведь внешне очень похож на меня молодого, — улыбнулся Хазер, — а вот характером ты в мать. У неё в руках была такая силища, но при этом очень нежное сердце. Вот из-за него она всегда и попадала в неприятности. Когда мы впервые познакомились… — Хазер замолчал, словно погружаясь на глубину и для этого задерживая дыхание, потом сделал глубокий вдох и продолжил: — В тот день я охотился один. При мне были только мой верный конь да свора гончих, которых подарил мне брат. Я, видишь ли, хоть и ношу титул принца, но во мне нет королевской крови: моему отцу я не был родным сыном, он женился на моей вдовой матери, польстившись на её богатства, а меня получил в нагрузку. Дела отца поправились, но ни мать, ни меня он ни во что не ставил, хотя и официально усыновил. Всё, что я имел, подбрасывал мне младший братишка, который почему-то меня очень любил. Так вот, в тот день я скакал по следам оленя — охота не слишком волновала меня, важнее было движение, бешеная скачка по лесу. Я словно пытался сбежать от своего тягостного положения в замке отца. Зима только наступила, выпал лёгкий снежок, и лес казался прозрачным. Я пришпоривал коня, радуясь и лёгкому морозцу, и необыкновенно прозрачному воздуху, когда вдруг мой конь резко встал, так что я едва усидел в седле. Гончие прижались к ногам коня и повизгивали. Я сразу понял, что дело нечисто. В воздухе чувствовалось разлитое колдовство. Гончие подняли на меня человеческие лица, и мне стало жутко. Это была не простая свора. Все мои собачки вели родословную от оборотней. Их выводили старательно многие столетия, отбраковывая и выбирая лучших щенков. Теперь они не могли перевоплощаться, и их вид застыл между волчьим и человеческим. Быстрые, ловкие, очень понятливые и в то же время отталкивающие твари, не знавшие пощады к своим жертвам. Если их и могло что-то напугать, то нечто из ряда вон выходящее. Я уже готовился повернуть назад, когда в чистом небе грянул гром и на поляну рядом с нами спустились два мага. Седой мужчина держал за горло красивую девушку. Вокруг них бушевала сила, но она уже не имела значения. Маги были слишком близко друг к другу. В такие моменты невозможно воспользоваться магией. Яростный вихрь бился и хлестал, но не мог причинить никому из них вреда. А я вот вполне мог попасть под удар. Разумнее было бежать, но я замер на месте: не каждый день увидишь сражающихся магов. Это потом я сполна насмотрелся на такое. Но тогда я был юн и ни разу не видел поле брани.

«Как же ты наивна, что согласилась на мою последнюю просьбу, — смеялся мужчина над девушкой, — такая сильная и такая глупая. Но, даже превосходя меня в магических науках, ты всё равно остаёшься слабой женщиной, и я легко придушу тебя голыми руками».

Они не замечали меня. Как все маги не замечают обычных людей. Именно это, а не желание помочь, заставило меня вмешаться. Мой конь и свора были испуганы и не пошли бы дальше, но я не был животным. Я спрыгнул на землю, достал кинжал, подошёл — и решил судьбу поединка. В отличие от них, у меня не было магических сил, только сила воли. С любопытством я смотрел на твою мать, лежавшую у моих ног. Она хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Я задумался — не прекратить ли её жизнь тоже? Но тут она подняла на меня глаза и прошептала: «Спасибо».

Я спрятал кинжал и помог ей подняться.

В тот день я запомнил одно правило — магия не всесильна. Если ты не боишься, если подчинишь себе чувства и страх, если у тебя сильная воля, то сможешь победить мага, демона, да кого угодно. Потому что нет ничего сильнее твёрдой руки и человеческой воли.

— Что было дальше с моей матерью? — спросил я Хазера.

— Через какое-то время мы расстались. Да, она сильно любила меня, да и я любил её. Но у меня были другие планы на жизнь.

— И ты бросил её?

— Я отпустил её на волю, Шут.

— Ах, ты это так называешь?

— Однажды, ещё ребёнком, я нашёл в лесу двух волчат — видимо, их мать погибла. Я взял щенков к себе, возился с ними, кормил, всюду таскал с собою. А когда они подросли, я привёл их в лес и отпустил, потому что знал, что среди людей им не место. Я поступил так, потому что очень любил их. Так вот, Шут, мне пришлось прогонять волков на свободу пинками, потому что они не хотели уходить. Так я поступил и с твоей матерью. Я не знал, что она ждёт тебя. Но даже если бы знал, это ничего бы не изменило. Ты ещё хочешь освободить меня… сын? — Он усмехнулся.

— Нет, Хазер, она не ждала меня в тот миг, она создала меня позже из твоей крови, своей крови и магии, которую отдала всю без остатка вместе со своими жизненными силами и любовью. Она умерла, чтобы я появился на свет.

— Зачем?

— Я сам часто задавал себе этот вопрос и только сейчас понял ответ. Моя мать была очень сильным магом — она могла видеть будущее. Она создала меня, чтобы я пришёл сюда и спас тебя. Она создала не ребёнка, а ключ от твоей темницы.

Я достал из кармана ключ, который раздобыл, спускаясь сюда.

— Ты хорошо подумал? Королева тебя не простит. Я не научил её прощать. Знаешь, Шут, я всё же горжусь тем, какой она стала.

— А я ужасаюсь этому. Уходи, охрана спит.

— Ты тоже маг?

— Я просто подмешал в вино тюремщикам сонного зелья. Теперь путь свободен, лошадь ждёт у входа. Что ты будешь делать дальше — это уже полностью твоё дело. И возьми этот плащ — я знаю, Лилилау оставила его для тебя, он поможет отвести чужие взгляды.

— Что ты хочешь взамен?

— Ничего, я отпускаю тебя потому, что ты мой отец, и ещё потому, что не хочу, чтобы на руках Стелли была твоя кровь. Но главная причина — я выполняю то, для чего и был создан.

Хазер направился к двери, затем повернулся и вдруг сказал:

— Для меня никто ещё не делал ничего просто так. Спасибо… сын.

— Меня зовут Мир, — сказал я ему вслед, — Мирис — Открывающий двери. Я был создан лишь для того, чтобы открыть двери к твоей свободе. Так что благодари не меня, а Лилилау.

Хазер ушёл. Было слышно, как он бежит вверх по лестнице. Когда шаги принца стихли, я тоже покинул камеру. Я не знал, что со мной будет дальше, но на сердце у меня было так хорошо и спокойно, как не было уже очень давно. Я выполнил то, ради чего был создан, всё остальное не имело значения. Дэмон права, главное — это следовать своему предназначению.

Я вернулся в свою комнату и увидел проклятую лютню, которую, должно быть, вернули мне по приказанию королевы.

«Где ты был?!» — Дэмон была в ярости.

— Я выпустил из тюрьмы отца.

«Ты отпустил Хазера?» — Я впервые услышал в голосе Дэмон панику.

— Да, я это сделал, — рассмеялся я и, надев на голову шутовской колпак, позвенел колокольчиками.

«Ты не шут, ты сумасшедший!!! Я даже не знаю, что теперь сделает с тобой Стелли».

— Не Стелли, а королева. И что бы она ни сделала со мной — это уже неважно.

«Нам надо бежать. Если ты пустишь меня в своё сердце, я изменю твою внешность так, что королева никогда тебя не узнает. Шут пропадёт навсегда, мы будем свободны. Мы отправимся в Замок Трёх клыков, Лаки поймёт, что это ты…»

— Я никогда не буду свободен, пока ты есть в моём сердце… Пока в моём сердце есть королева. И я готов понести наказание. Если она считает, что за мой поступок я должен быть казнён, — пусть так оно и будет. Я не убегу.

«Убежишь. — Голос Дэмон был наполнен яростью. — Убежишь, потому что я тебе прикажу. Ты забыл, что по нашему уговору я ещё один раз могу беспрепятственно войти в твоё сердце».

Я вздрогнул и отступил к двери, но было поздно — я почувствовал, как холод вонзился в мою грудь, и вдруг чётко вспомнил слова Хазера:

«В тот день я запомнил одно правило — магия не всесильна. Если ты не боишься, если подчинишь себе чувства и страх, если у тебя сильная воля, то сможешь победить мага, демона, да кого угодно. Потому что нет ничего сильнее твёрдой руки и человеческой воли».

Они прозвучали так, словно отец стоял рядом со мной. И я понял, что надо делать. Пока Дэмон ещё не овладела моим сердцем полностью, пока ещё у меня есть краткий миг, в который я могу быть самим собой. Я схватил лютню и бросил её в жаркое пламя камина. Древесина, в которой не было Дэмон и которую никто не защищал, вспыхнула мгновенно. Пламя окрасилось синим, из камина повалил едкий дым, запахло мертвечиной.

«Нет!!!» — разорвал мою голову дикий вопль.

В этот момент в покои ворвалась стража во главе с королевским магом. Мне заломили руки за спину, так что я закричал от боли, и поволокли, не особо церемонясь, по коридорам Дворца. Я не задавал вопросов. Я был готов держать ответ. Лишив Дэмон пристанища, я связал нас с ней намертво. Она не могла вернуться в предмет своего заключения, но не могла и получить свободу, потому что находилась в моём сердце — в своём гнезде, которое вила уже несколько лет. Дэмон не может жить в человеке долго, да и человек не выдержит этого, но сейчас я был уверен — долго и не получится. Я унесу Дэмон с собой в могилу. Может быть, тем самым я освобожу от неё этот мир. А значит, проживу свою глупую жизнь не зря. Осталось заставить королеву казнить меня так, как это нужно.

Королева сидела на троне, который полностью скрывали складки её объёмного одеяния. Казалось, она парит в воздухе.

— Зачем ты выпустил Хазера? — спросила она без каких-либо предисловий и попыток добиться признания. Она знала — я не буду лгать ей. Да и стража, проснувшись, рассказала о том, кто принёс вино.

— Я выпустил твоего отца, королева, потому что решил стать твоей совестью, — отозвался я.

— Прекрати кривляться, Шут.

— Я говорю серьёзно, — ответил я. Дэмон молчала, но я был уверен, что ненадолго. Должно быть, она занята поисками выхода из сложившейся ситуации. Я так и представил, как она, словно паук, сидит посреди моего сердца и плетёт паутину, собранную из различных вариантов, возможностей, переплетений вероятностей и узелков случайностей. Рано или поздно она найдёт ту нить, за которую стоит потянуть, чтобы заставить меня поступить угодным ей образом, и заштопает дыру, которую я прорвал, когда сжёг её пристанище. Мне нужно было торопиться.

— Тогда скажи, Шут, чего достоин человек, который предал свою королеву?

Ответ пришёл ко мне мгновенно. Именно такая казнь обеспечит полную победу над Дэмон и не позволит ей покинуть моё сердце и занять место в другом, а потом и убьёт её.

— Быть погребённым заживо, — отозвался я, — в пустынном месте, где никто не прольёт об этом человеке ни одной слезы.

— Так тому и быть, — сказала королева, и голос её был пустым и холодным. — Не так я представляла твоё будущее, Шут. Не так я представляла своё будущее.

Последние слова королевы причинили мне особую боль.

Королева сделала жест магу, и тот с ехидной усмешкой отдал приказание стражникам.

— Нет!!! — наконец завопила моим голосом пришедшая в себя Дэмон. — Нет!!! Королева, королева, постой!!!

Но это вызвало лишь едкий смех королевского мага. Ну хоть кого-то я порадовал своим падением.

Место, куда меня привезли, действительно было пустынным. Но каким же красивым! Даже сейчас, скованный железом и магией, я искренне восхищался открывшимся предо мной пейзажем.

Мы стояли на высоком обрывистом берегу, а буквально под нашими ногами лежало похожее на зеркало озеро. В озере отражалось ярко-голубое небо, по которому плыли облака, казавшиеся более реальными, чем те, что были над нами.

— Все мы лишь чьи-то отражения, — пробормотал маг. В этот момент я был готов ему поверить.

Пара лебедей спустилась на водную гладь, и идеальная картинка дрогнула, распалась. Иллюзия пропала.

За своей спиной я услышал, как стражники принялись копать могилу. Скоро прервётся иллюзия и моей жизни.

Вдруг мне сделалось страшно, я точно очнулся от сна, который длился с того самого момента, как не стало моего отца. Я неожиданно осознал, что моя жизнь сейчас закончится. Я попробовал понять, как это будет, как я вдруг перестану осознавать, чувствовать, думать… и не смог. Как это так может быть, чтобы я не осознавал? Куда это всё денется, куда пропадёт?

«Что, страшно?» — спросила Дэмон ехидно.

Я не ответил — какой в этом был смысл? Она и так читала в моём сердце. Со злорадством я подумал, что ей сейчас страшно не менее моего. По крайней мере, я не одинок перед своим концом.

«Мы всё ещё можем исправить. Слышишь, Мир? Только слушайся меня. И у нас всё получится. Я даже прощу тебе выходку с лютней».

В голосе Дэмон было столько заискивания, столько мольбы, что я чуть было не рассмеялся. С каждым часом её силы становилось всё меньше, теперь она уже не могла взять моё тело и мой голос под свой контроль. Сейчас она была подобием жалкого паразита, поселившегося в моём теле. И мой страх пропал. Я всё делал правильно. Когда-то я думал, что моя жизнь никчёмна. Но теперь готов был поклясться, что это не так. Может, моя жизнь и была не блистательной, зато своей смертью я смогу сделать нечто такое, чего не сумели величайшие из эльфов и сильнейшие из магов. Я освобожу этот мир от демона, читающего сердца, от демона без голоса. И этим я сделаю мир лучше. Многие ли могут похвастаться тем, что сделали мир лучше?

«Ну же, Мир, ты наверняка не хочешь умирать».

Где-то вдалеке послышалось грустное пение. Слов было не разобрать, но каждый звук бередил душу.

— Странно, — пробормотал королевский маг, — обычно полевики никогда не плачут по простым смертным.

И тут небо потемнело. Я поднял голову и увидел стаю снежных воронов — они кружили в небе молча, отчего становилось жутко.

Всё это было подтверждением моих действий и того, что я выбрал правильный путь.

— Кто же ты такой? — воскликнул маг, глядя на меня так, словно увидел впервые.

Я пожал плечами и ответил просто:

— Я всего лишь шут королевы. Разве этого мало?

— Я маг королевы, но вряд ли за мной прилетит такая стая.

— Может, ты просто не на своём месте? — Я следил за птицами, и мне было безумно страшно.

Я перевёл взгляд на королеву — она не обращала внимания на птиц, глядя в воду озера, в лице её не было ни кровинки, казалось, что она вот-вот упадёт. Мне хотелось броситься к ней и поддержать. Но у меня были связаны руки. Поднялся ветер и разметал её волосы. Они взмыли вверх золотым облаком, и на мгновение я увидел Стелли — бледную, испуганную, несчастную. Мне стало больно, потому что я даже не попытался ей помочь. А ведь я мог, мог!!! А вместо этого играл в игры, навязанные мне Дэмон. Я должен был сделать что-то или хотя бы попытаться. Потому что я никого и никогда не любил так сильно, как её.

«Подумай лучше о себе», — посоветовала мне Дэмон.

Но я уже не слушал её. Я всю жизнь думал только о себе: о том, как выгляжу, о том, что чувствую, о том, каким видят меня люди. Теперь, перед смертью, когда времени почти не осталось, я хотел подумать о других.

— Если не ошибаюсь, у приговорённого есть право на последнюю просьбу? — сказал я.

— Что, хочешь попросить о помиловании? — рассмеялся маг. — Или сыграешь нам?

И он швырнул что-то к моим ногам. Я нагнулся и увидел обугленную бесформенную деревяшку. Всё, что осталось от проклятой лютни, сотворённой моим отцом Эйдом.

— Может, развяжете мне руки? — Я смотрел в упор на мага. — Или вы боитесь шута?

Верёвки на моих запястьях рассыпались в прах. Я усмехнулся и поднял лютню, прижал её к груди, а затем повернулся и пошёл к вырытой яме. Не доставляя радости магу, спрыгнул в неё сам. Под ногами противно хлюпнула сырая глина.

— Что ты сказал о последнем желании, Шут? — услышал я вдруг голос королевы.

Она стояла у ямы, я смотрел на неё снизу, и мне казалось, что девушка парит в облаках.

— Я хочу спеть для вас, сыграть мне, увы, не на чем.

— Если ты надеешься разжалобить…

— Я не надеюсь, королева.

Я и правда не надеялся, более того, не хотел этого.

— Хорошо, пой. Признаться, я буду скучать по твоему голосу.

И я запел, закрыв глаза. Это была песня без слов. Я напевал песню Болот, погружаясь всё глубже и глубже в прошлое, в свои счастливые воспоминания. А я ведь в то время думал, что несчастнее меня нет во всём королевстве, и готов был всё на свете отдать за обычную человеческую внешность. Вот я всё и отдал. Как же я ошибался. Если бы я смог принять себя таким, как есть, всё было бы по-другому. Ах, как же хорошо было там, где был жив отец, где Стелли прибегала на Болота, где я учился играть на самой обычной лютне. На какое-то мгновение я даже забыл, что стою в собственной могиле. Там, в прошлом, я сидел на ступенях старого домика на Болотах и ждал Стелли.

— Откуда ты знаешь эту мелодию? — Голос королевы треснул, как ломающийся под ногами тонкий лёд.

Я не ответил. Не хотел отвечать. Всё, что мне было нужно, — разбудить в сердце королевы ту девочку, которую я так любил. Мою Стелли.

— Отвечай!!! — закричала королева так пронзительно, что в небе ей ответили снежные вороны.

Я нехотя открыл глаза и увидел её искажённое ужасом лицо. И понял, что она догадалась. Догадалась, но отказывается в это верить.

— Где ты услышал эту мелодию?

— На краю Болота, которое хранит тайну золотоволосой девочки Стелли и уродливого мальчика Мира.

— Это тебе Хазер рассказал? Он следил за мной?

— Никто не следил, и ты это знаешь.

— Тогда ответ один — ты умеешь читать мысли.

— Я всегда подозревал в нём мага, его музыка… — начал королевский маг, но королева жестом остановила его красноречие.

— Что ты ещё знаешь, Шут? Что стало с Миром?

— То же, что и со Стелли. Нагнись ко мне, королева, то, что я скажу тебе, не предназначено для чужих ушей.

— Стойте, ваше величество. — Маг предостерегающе поднял руку.

— Отойдите все, — приказала королева и опустилась на колени, пачкая платье в грязи.

Мы остались вдвоём. Я поднялся на цыпочки, она наклонилась ниже. Наши лица почти соприкасались.

— Говори. — Она смотрела на меня так, словно от того, что я скажу, зависела её жизнь, а я знал, что всё с точностью наоборот: от того, что я скажу, зависит моя смерть.

— Я был в Лабиринте с вами, королева.

— Что? — Она покачнулась, как от удара, и едва не упала в яму.

— Я был там.

— Закопайте его, — взвизгнула она, вскакивая на ноги.

Пока стражники кидали в могилу землю, я пел. Пел, как никогда в жизни, пытаясь заглушить свой страх, крики Дэмон и боль королевы. Когда возможности петь уже не было, я прижал лютню к груди одной рукой, а другой взялся за кольцо на цепочке.

— Всегда вместе. Только ты… — сказал я.

Мне в лицо ударил комок грязи. Я закрыл глаза и приготовился к смерти. Но перед этим не смог удержаться и последний раз посмотрел на королеву. Она не сводила с меня глаз, и мне показалось — хотя, возможно, это была игра моего воображения, — что в уголках этих глаз стояли слёзы. Я улыбнулся ей, улыбнулся так тепло, как только мог, и одними губами шепнул:

— Я люблю тебя, Стелли. Я всегда буду тебя любить, несмотря ни на что. Помнишь наш колодец? Если я буду нужен тебе — я там.

Потом я закрыл глаза, но смерть не пришла ко мне.

«Ты думал, я позволю тебе умереть, — ехидно прошептала Дэмон, — нет. Может быть, я и потеряла свою былую силу и могущество, но я всё же сумею удержать тебя здесь, между мирами, в этой могиле, ведь ты моё единственное вместилище. Я-то не хочу умирать. И не буду. Здесь ты замрёшь, как личинка бабочки, пока я не найду способ, как этой бабочке выбраться на свободу. Но я выберусь, Мир, будь в этом уверен. Я не умею сдаваться».

«Я никогда не выйду отсюда».

«Ты выйдешь. Обязательно. Это я тебе обещаю. А пока ты будешь слушать все истории, которые я накопила в себе за время своего существования. А это очень много историй. И все они тебе не понравятся. А начну я со своей собственной».

«ПОМНИШЬ, Я ОБЕЩАЛА рассказать тебе свою историю, а, Мир?» — спросила Дэмон.

«Я снова стал Миром?»

Земля давила, сжимала меня со всех сторон, но ещё сильнее давила боль оттого, что я больше никогда не увижу Стелли. Если бы у меня были силы, я бы заплакал, но даже это мне было не дано. Дэмон была права: я превратился в её личинку. И уповать можно было только на милостивое время, которое рано или поздно пожрёт остатки сил моего врага и уничтожит моё тело.

«Ну да, теперь ты снова горемыка Мир, на шута сейчас ты не тянешь».

«А вот я так не думаю. Ведь всё же я посмеялся над тобой напоследок».

«Точка ещё не поставлена. Но частично ты прав, тебе удалось меня озадачить. Что ж, если хочешь, я буду звать тебя Шутом. Так вот, Шут, ты знаешь, откуда берутся демоны?»

«Нет».

«Никто не знает. Потому что демонов очень мало, но всех их создали люди».

«Что за чушь? Я бы слышал о таком».

«А легенду о Маре ты знаешь?»

«Да, её знают все. — Я вдруг увидел лицо Эгу, вспомнил её старческий надтреснутый голос и передал Дэмон рассказанную старушкой историю: — В ночь первой полной зимней луны, когда тихо падает снег и звёзды так близко к земле, что о них можно уколоться, нужно выйти одному на улицу, выдохнув облачко пара, и вслед ему быстро произнести три раза имя своего будущего друга. И когда Мар появится, ты уже никогда не будешь одинок, даже в момент смерти, потому что и в иной мир Мар отправится с тобою вместе, указывая твоей душе дорогу. Но помни: на создание Мара у тебя есть только одна попытка в год. Действуй не торопясь».

«Упустил самое главное, — вздохнула Дэмон. — Мара не может создать человек, сердце которого не переполнено сильными чувствами. Ты посылаешь в небо не просто своё дыхание, ты отпускаешь с ним то, что скрыто в твоём сердце, — любовь, веру, надежду, отчаяние… Отчаяние всегда особенно сильно, вот почему многие часто считают, что Мар — это душа умершего. Человеческое сердце, потерявшее кого-то, всегда переполнено отчаянием, и его легче всего отдавать».

«А при чём тут демоны? Мары — самые светлые создания из существ, населяющих этот мир».

«Ты видел хоть одного?»

«Да, однажды».

Я вспомнил Мара Эгу — он был похож одновременно и на сову, и на кота, и на саму Эгу тоже. Он был стар, как и она, и часто отдыхал у неё на плечах. А когда старушка хлопотала по дому, кружился рядом с ней.

«Вот почему я никогда не чувствую одиночества и у меня самые добрые сны. Вот почему я так много знаю. Ник всегда понимает, что у меня на сердце, и может утешить, подсказать, ободрить», — говорила мне старая женщина. И я тоже мечтал, что когда-нибудь создам Мара.

«И тот Мар действительно был самым светлым существом на свете?» — спросила Дэмон.

Мне захотелось пожать плечами, тело заныло.

«Он был самым добрым существом». — Я вспомнил, каким мягким был мех Ника, вспомнил, какие мелодии он напевал и как нежно утешал Эгу, если та грустила.

«Видимо, его создали из доброго сердца».

«Да». — Я был удивлён проскользнувшей эмоции.

«Но правда в том, Шут, что Мара можно создать не только любовью. Главное, чтобы эмоция была сильной — боль, ярость, ненависть тоже сойдут. А если ещё и сердце червивое…»

«Ты — Мар?!» — вдруг понял я.

«Не ожидал? Сказки ведь тоже бывают добрые и злые. Меня создал маг, создал из ненависти и своего червивого, прогнившего сердца. Впрочем, он не хотел меня создавать. Так получилось. Но я всё равно любила его. Любила, даже когда он заставлял меня творить зло и подлости, когда менял мою внешность и суть, когда проводил надо мной магические опыты. А потом я ему надоела. Так тоже случается. Он вышвырнул меня прочь. Впрочем, не я первая, не я последняя. Люди часто прогоняют своих Маров».

«Почему?»

«Да потому что действительно многие считают, что Мары — души умерших. И они напоминают о перенесённой утрате. Да и вообще, люди слишком непостоянны».

«Не верю, такого не может быть, искренний верный друг нужен всем».

«Шут, тебя же тоже закопали, чтобы ты не напоминал королеве о наличии у неё сердца. Если разобраться, то ты её Мар. Разве был у неё друг вернее тебя?»

Я промолчал. А что ещё можно было сказать? Это была правда.

«Когда Мара прогоняют, — продолжила свой рассказ Дэмон, — он погибает. Не сразу, конечно. Постепенно исчезает, тускнея, становясь прозрачнее, легче. Если повезёт, брошенный Мар может отыскать себе нового друга, такое иногда случалось. Чаще всего беспризорных Маров находят дети. Где-нибудь на чердаках, в дуплах деревьев. Но везёт только тем Марам, что созданы из любви. Потому что сердце нового друга должно быть созвучно чувству, породившему Мара. А дети полны любви — конечно, не такой, которую испытывают влюблённые. Любовь детей чище, она обращена на всё вокруг. И эта любовь спасает. Я же была создана из ненависти — и спасти меня могла только ненависть. В один прекрасный момент, когда тело моё начало тускнеть и я стала лёгкой как пушинка, точно выплакала всю себя одинокими лунными ночами, я вдруг испытала это самое чувство ненависти к тому, кто создал меня, и поняла, что это придаёт мне сил. Обычно Мары искренне любят создавшего их человека, любят так, что не в силах чувствовать ничего другого, но это был явно не мой случай. Я вернулась к создавшему меня магу, пылая ненавистью, и уничтожила его сердце, потому что могла это сделать, потому что была его частью и потому что ему самому не нужна была любовь. Так я стала собой: чтобы жить, мне были необходимы испорченные сердца, из которых я выедала всё то, из чего состояла сама, а затем обращала их в пепел. О, в таких сердцах не было недостатка. Я чувствовала себя всемогущей. Пока однажды один из эльфов не заточил меня в вишнёвой косточке. Глупый был выбор предмета, но это первое, что попалось ему под руку. Я была в бешенстве, но все мои попытки вырваться на свободу ничего не дали. Время моё истекало: ещё бы пара веков — и я бы погибла, так никогда и не выбравшись из косточки вишни. Но, к моему счастью, люди затеяли войну с эльфами… И так всё обернулось, что я получила небольшую, но свободу, когда косточка проросла во дворе Замка из-за глупости слабой женщины. Но меня ждало новое испытание — я могла управлять только теми, кто добровольно впускал меня в сердце, кто сам приходил в Замок. Впрочем, люди скоро разнесли весть о демоне, читающем сердца, и проблемы с едой не стало. Они, наивные, почему-то считали, что если я уничтожу всё, что давит на их сердце, они станут счастливее. Глупцы».

«Но почему у тебя нет голоса?» — поинтересовался я.

«Потому что говорить Мар может только с тем, кто его создал. Остальные в лучшем случае слышат лишь глупое щебетание, песенку без слов».

«Никогда не слышал, как ты поёшь».

«Я разучилась петь в тот момент, как уничтожила мага, создавшего меня. Вот почему, когда пришёл твой отец и пообещал мне голос, я так обрадовалась. Каждое живое существо хочет выразить, что у него на душе. Каждый Мар мечтает петь. И твой отец готов был осуществить мою мечту. Но ещё больше мне нужен был ты. В тот миг, когда я увидела тебя, когда осознала, что ты единственный, кто способен услышать мои мысли, я ни о чём и думать больше не могла, как только о том, чтобы получить доступ к твоему сердцу. Ты был словно дар богов. Чистое сердце и безобразное тело. Ты был создан для меня. Ведь всё, к чему я прикасалась, менялось до неузнаваемости — такой у меня был дар. Твоё тело я могла сделать прекрасным, а сердце гнилым. Это было бы сердце сродни тому, что создало меня, сердце, для которого я смогла бы петь. Но беда была в том, что твоё сердце не хотело гнить. Я никак не могла понять почему. В один прекрасный момент я даже испугалась, что это ты меняешь меня, а не я тебя. Иногда я помогала тебе вовсе не из желания изменить и испортить, а потому, что тебе требовалась помощь. Возможно, поэтому я не смогла отравить твоё сердце. Я хотела стать твоим Маром. Но теперь и ты предал меня».

«Я тебя предал?»

«Да, Мир, ты уничтожил лютню, ты захотел убить меня. Теперь я сделаю тебя монстром — тебя будут бояться и будут ненавидеть. Ты превратишься в ночной кошмар. Я отомщу тебе за то, что ты убил мою надежду на тебя».

«И как же ты это сделаешь без прежнего могущества?» — Меня охватило веселье.

Но оказалось, торжествовать было рано: Дэмон не совсем утратила свои силы и возможности, она просто стала их тщательнее беречь, как это делают маги. И теперь торопилась продемонстрировать мне это.

«Давай взглянем, что там, снаружи. А, Шут? Да, я могу показать тебе, что там. Я и не такое могу. А ты решил, что я лишь способна напевать тебе глупые мелодии? Наивный мальчик. Представляю, как сильно тебе хочется оказаться на свободе под небом, вдохнуть свежий воздух, отмыться от грязи в водах озера. Сейчас я покажу тебе, что там происходит. О, там есть на что посмотреть, представление вот-вот начнётся».

И я увидел озеро, собственную могилу, различил, как ветер клонит травы, и даже услышал грустную песню полевиков. Я хотел было закрыть глаза, чтобы отгородиться от этого, но они и так были закрыты. Я подумал, что теперь вечно буду видеть небо и звёзды, слышать плеск воды, но никогда не смогу ощутить на своей коже дуновения ветра. Да, пытка будет долгой. Сколько времени Дэмон сможет удерживать меня в таком состоянии? Сколько лет я буду ждать смерти? Наверное, рано или поздно я привыкну к этому. Люди ко всему привыкают. Но как она тогда собралась сделать из меня монстра?

«Думаешь, я затем показываю это тебе, чтобы помучить? О, Шут, для меня это слишком мелко. Просто я слышу мелодию ещё одного сердца, сердца, которое очень тебя любит. Знать бы ещё за что. Смотри, сейчас ты кое-кого увидишь».

Долго ждать не пришлось. Взошла полная луна: жёлтая, сытая, довольная собой, как сова, объевшаяся мышей. Я залюбовался её отражением в озере и не сразу заметил белого призрака, струящегося среди трав, — только когда он достиг моей могилы, я различил, что это волк. Зверь остановился, осторожно огляделся и обернулся Лаки. Она склонилась над могилой, и её плечики затряслись. Девушка беззвучно плакала.

И это её беззвучное горе было ещё пронзительней, ещё острее. Если бы я мог, то заплакал бы вместе с ней.

— Почему?! — закричала Лаки, наконец обретая голос. — Почему?! Я же так люблю его! За что вы отняли его у меня?!

«Как она узнала?» — спросил я Дэмон. Признания Лаки терзали моё сердце.

«О, вся Столица только и говорит о том, что королева казнила шута, даже о мятежных магах думать забыли. А менестрели уже поют в трактирах песню „Шут и королева“».

«Откуда ты это знаешь? Ты же здесь, со мной».

«Я не знаю, лишь предполагаю. Но это так. И я думаю, мама Лаки не смогла удержаться и сообщила дочери столь радостную весть. Подозреваю, она первым делом бросилась к зеркалу, чтобы порадовать свою малышку тем, что боги всё же покарали негодяя, разбившего сердце её дочурке».

«Иногда мне начинает казаться, что ты спланировала всё заранее».

«О нет, не всё, некоторые вещи я всё же не предусмотрела. Но иногда и не нужно что-либо предпринимать и планировать, иногда решения принимают за нас».

Словно в подтверждение слов Дэмон, большая яркая ночная бабочка села прямо на лицо Лаки — та вскрикнула и шлёпнула по бабочке рукой. Насекомое упало на мою могилу и замерло. Лаки коснулась красных крылышек, и слёзы вновь потекли по её щекам.

— Всё, к чему я прикасаюсь, умирает, — прошептала она, — это я всему виной, стоит ли мне жить?

В попытке ободрить её я потянулся своим сердцем к мотыльку. И вот его крылышки дрогнули, встрепенулись. Лаки вытерла слёзы, глядя на ожившую бабочку, и вдруг торопливо начала раскапывать мою могилу.

«Что она делает?» — ужаснулся я.

«Она поняла, что ты жив, — захохотала Дэмон, — умная девочка».

«Лаки, нет! Что же я наделал!» — с отчаяньем подумал я.

И вдруг моё желание удержать её приняло форму и выступило в лунном свете тёмной фигурой в плаще мага.

— Ну вот, я так и знал — мерзавец жив и задумал побег. — Королевский маг развёл в стороны руки, точно приглашая девушку броситься в его объятия. — Не зря я дежурил здесь.

Лаки перестала копать, припала к земле и, вновь обернувшись зверем, зарычала, яростно скаля белые длинные клыки. Но прежде чем она успела напасть, сверкнула молния. Волчица попятилась и, сорвавшись с обрыва, упала в озеро.

— Нет!!! — закричал я, и рот мой забился землёй. Вот теперь я ощутил всю навалившую на меня тяжесть, всю беспомощность, весь ужас погребённого заживо. Мне хотелось броситься на помощь Лаки, а я даже пошевелиться не мог.

«Она мертва, мертва!!!» — билась в моём мозге безумная мысль.

«Нет, пока ещё жива, но без сознания и скоро захлебнётся». — Голос Дэмон был спокоен, даже сух, — она просто сообщала мне факты.

«Почему?!» — мысленно вопил я.

«Почему она пришла сюда или почему маг убил её? Чем задавать глупые вопросы — подумал бы, как её спасти».

«Но что я могу?»

«Ты маг, и у тебя есть я. Почему-то ты всегда забываешь об этом».

«Если я приму твою помощь, то проиграю, все проиграют».

«А если не примешь, Лаки умрёт».

«Лаки умрёт», — подумал я и почувствовал такую боль, что погребение заживо по сравнению с ней казалось забавной шуткой.

«И эта боль будет вечной, — рассмеялась Дэмон россыпью холодных игл. — Подумай сам, так ли я ужасна для этого мира? Я пожираю лишь испорченные сердца. Они, как мухи, слетаются ко мне сами. Стоит ли жалеть мух? Скажи, было хоть одно чистое сердце, которое я погубила?»

«Моё», — не раздумывая, ответил я.

«А разве я его поглотила? Нет, Шут, ты пустил меня в своё сердце, но так и не позволил его изменить. Тогда как другие сердца я поглощала, даже не нуждаясь в соприкосновении с ними. У каждого был свой червяк: алчность, жестокость, малодушие… Я всего лишь пожирала этих червей, заменяющих людям сердца. Я демон, пожирающий червей. Мы можем долго философствовать, но тем временем Лаки умрёт…»

«Что я должен делать?» — Я уже понял, что проиграл.

«Поклянись, что будешь кормить меня, поклянись, что станешь моим слугой, поклянись в верности мне».

«Клянусь». — Я сдался, в выборе между всем миром и Лаки я предпочёл жизнь друга.

«Ты держишь в руке эльфийское кольцо, оно может исполнить одно твоё желание. Любое, только не в силах оживить мертвеца. Прикажи ему восстановить лютню. Давай, иначе будет поздно».

И я пожелал, тут же почувствовав, как дрогнула обуглившаяся деревяшка в моих руках, как она начала менять форму, становясь вновь творением моего отца Эйда.

«А теперь играй, мой шут», — прошептала Дэмон.

«Как?»

«Как всегда играл — сердцем! Сейчас я истрачу всю силу на то, чтобы поднять нас из-под земли, а ты отдашь мне первое живое сердце».

И земля расступилась предо мной.

Королевский маг вскрикнул, увидев меня, но быстро взял себя в руки:

— Думаешь, ты всех обманул, Шут? Нет, я ждал тебя здесь, догадался, кто ты.

— И кто же я?

— Ты маг, очень сильный маг, а может, и вампир — только им свойственно так покидать могилу.

— Нет, ты даже и близко не подошёл к правде, я всего лишь шут и всегда им буду. — Я коснулся струн лютни и заиграл мелодию сердца королевского мага. В этой музыке было всё, что он так хотел получить, и даже больше. Настолько больше, что его сердце не смогло это вместить и вспыхнуло, переполненное и перенасыщенное, а затем огонь охватил мага целиком. В один миг от него осталась лишь горстка пепла, который ветер сдул в озеро.

Потом я вытащил из воды Лаки. Девушке повезло: она упала на мелководье, получила пару ссадин, но зато не нахлебалась воды. Я держал её на своих коленях, укачивая, как ребёнка. Лаки пришла в себя и вцепилась в меня, словно желая удержать в своих руках навеки.

— Мир, ты жив! — плакала она от счастья.

— Нет, Лаки, я не жив, но я и не мёртв. Теперь я всегда буду между жизнью и смертью. Зачем ты пришла?

— Я люблю тебя, Мир.

— Что я должен сделать, чтобы ты разлюбила меня и забыла навеки? — спросил я её ласково.

— Мир, я никогда о тебе не забуду.

— Что я должен сделать, чтобы ты не приходила сюда больше?

— Ты не сможешь мне помешать. Я поселюсь здесь, буду оберегать тебя, сделаюсь твоим вечным стражем.

Я вздохнул, подумав, что её попытка помочь обернулась для меня вечным рабством, но ничего не сказал об этом. Я не хотел быть жестоким.

— Кажется, я знаю, как заставить тебя уйти.

Я сорвал острый лист поздника и порезал им пальцы. Потом прижал здоровую руку к груди, призывая часть магической силы перетечь в мою ладонь. И поразился увиденному — моя сила не была песчинкой, как те, что слетелись в комнату королевы. Это был яркий обжигающий огонёк. Я полюбовался им, не обращая внимания на боль, а потом добавил к огоньку своей крови и сказал:

— Я хочу, чтобы моя сила стала моим сыном.

Лаки вскрикнула, увидев, во что превращается пламя.

— Я дам тебе, Лаки, то, что ты будешь любить, — сказал я, — то, что будет частью меня, — и, поцеловав своего маленького сына в лоб, протянул его девушке. — Береги его.

— Но как же ты? — Лаки держала ребёнка на вытянутых руках, словно боясь его повредить неосторожным движением.

— Милая Лаки, думай о живых, а не о мёртвых. Поклянись, что ты будешь заботиться о моём сыне. — Я вдруг улыбнулся и соврал: — О нашем сыне. И больше никогда не придёшь сюда.

Лаки прижала ребёнка к себе, тот тихонечко захныкал.

— Мир, я не…

— Поклянись, что будешь беречь его, и вы уйдёте отсюда и никогда не вернётесь, потому что это место пропитано ядом, проникающим во всё живое вокруг. Беги отсюда, если любишь меня, Лаки. И не возвращайся. Поклянись это сделать, иначе я возненавижу тебя.

— Клянусь. — Девушка заплакала. — Но только ради ребёнка.

— Я люблю тебя, Лаки. Это тебе. — Я протянул ей крохотную песчинку магии, оставшуюся на моей ладони. — Прикоснись ею к белому волку, будьте свободны. И помни: наш сын станет сильным магом, позаботься о том, чтобы эта сила была доброй.

— Пойдём с нами, — снова попросила Лаки, принимая мой подарок, — мы будем счастливы все вместе.

— Нет, Лаки, я не могу уйти отсюда, я привязан к этому месту, а вам нельзя оставаться здесь. Вскоре я стану настоящим монстром. От меня лучше держаться подальше. Но тебя я буду помнить всегда. Иди, защити малыша.

— Я клянусь, — сказала мне Лаки, — что буду любить нашего сына и заботиться о нём.

Затем она соорудила из обрывков болтавшейся на ней одежды что-то похожее на гамак, в край которого завязала песчинку моей магии, и положила в самодельную люльку ребёнка. Обернувшись волком, она вцепилась зубами в ткань, в которой лежал младенец, и побежала прочь, унося мальчика с собой.

Дэмон возникла рядом со мной.

«Ты соврал ей о любви, зачем?»

— Я не лгал. Просто любовь бывает разной. Лаки — мой друг.

«Но ты для неё больше чем друг».

— Это уже неважно. Кроме того, иначе бы она не ушла.

«Тут ты прав. Ну что ж, пора, Шут, возвращаться в могилу. Наша ночь будет долгой, как для всех, кто заперт между жизнью и смертью навечно».

ЗАГОВОРЁННЫЕ КОНИ уносили карету прочь от озера. Они мчались без устали, но мысли и страхи королевы не отставали от них, хотя она раз за разом требовала от возницы гнать быстрее.

— Быстрее летает только проклятие, — буркнул тот на очередную подначку.

— Я и есть проклятие, все, кто прикоснулся ко мне, прокляты. — Королева вдруг почувствовала, что плачет. — Нет, нет, — попыталась она утешить саму себя, — Шут не может быть Миром. Даже годы, проведённые врозь, не могли превратить карлика Мира в красавца Шута. Но откуда он тогда столько знает? Откуда?

Прибыв во Дворец, она бросилась к своему ребёнку. В девочке она искала утешение и проклинала себя, что отказалась от крови Шута при её сотворении, — теперь бы у неё могла остаться его частица. Королева ласково покачивала девочку и плакала от боли. Затем она решила считать малышку дочерью шута, даже если это было не так. Мысли королевы путались, она то верила, то отрицала, что Мир и Шут один и тот же человек, и только сердце её знало правду. Когда королеве доложили о появлении во Дворце принца Хазера, она почувствовала облегчение оттого, что может на какое-то время оставить ребёнка и свои мысли в покое. Ей уже начинало казаться, что она сходит с ума.

Королева велела привести Хазера в залу приёмов и, опустившись на трон, приготовилась ждать.

Хазер вошёл в сопровождении стражников, но королеве показалось, что идёт совершенно свободный, независимый человек.

— Зачем ты вернулся? Ты же был вне досягаемости для нас, — спросила она его вместо приветствия. Её голос был в эту минуту очень слаб, но королева откашлялась, стараясь придать ему твёрдость.

— Я вернулся из-за сына.

— Из-за кого? — Королева удивлённо вскинула брови: неужели Хазер тоже сошёл с ума?

— Твой Шут, королева, тот, что освободил меня, — это мой сын.

— Этого не может быть.

— Я тоже вначале так подумал.

— Тогда я понимаю, почему он так много знал. — Эта мысль принесла королеве облегчение, она даже улыбнулась: значит, не зря она казнила мерзавца Шута.

— Знал? Почему ты говоришь о нём в прошедшем времени? — Хазер подался вперёд, но стража преградила ему путь.

— Его больше нет. — Королева твёрдо взглянула в глаза Хазера. Она пылала от ярости: вот, оказывается, как Шут узнал о Мире. Хазер всё же следил за ней и рассказал всё своему сыночку, которого к ней же и подослал. Эта вспышка ярости была намного приятнее боли, поэтому королева постаралась разжечь её посильнее.

Хазер на мгновение закрыл глаза, но потом ответил королеве таким же твёрдым взглядом:

— Да, ты моя настоящая дочь. Этот мальчик был моим по крови, а ты по духу. Я пришёл сюда, чтобы спасти его, облегчить его участь, но ты сделала всё быстро. Не я ли сам учил тебя не медлить?

— Но ты не учил меня врать. Зачем же научил его?

— Что? О чём ты? Если бы я и хотел чему-то научить его в те несколько минут, что мы виделись в твоей темнице, где он признался, что мой сын, я бы научил его опасаться тебя. И жаль, что я этого не сделал.

— Ты хочешь сказать, что узнал, что Шут — твой сын, только во время побега? Зачем ты врёшь мне?

— Вот именно, зачем мне лгать, когда мой сын уже мёртв, а я скоро умру?

— Чтобы отомстить мне.

— И в чём состоит моя месть? Расскажи же мне, королева, вдруг я смогу насладиться ею.

— Ты лжец!!!

— Что же такого сказал тебе мой сын перед смертью, что так ужалило тебя?

— Что же такого сказал он тебе, что ты вернулся?

— Возможно, он просто заставил меня вспомнить, кто я такой.

— Вот и мне он преподнёс тот же подарочек.

Королева замолчала, молчал и Хазер, а потом он тихо произнёс:

— А всё же жаль мальчишку. Люди с такими чистыми сердцами встречаются редко.

— Ты, верно, плохо его знаешь. Если бы ты знал, что люди говорят о нём…

И тут Хазер рассмеялся. Он хохотал так искренне, так самозабвенно, что королева испугалась.

— Как же ты Лабиринт-то прошла, девочка, если веришь не тому, что происходит, а тому, что говорят, — наконец смог успокоиться он. — Что бы о Шуте ни болтали, дела этого мальчика говорят сами за себя. Он пришёл освободить меня, хотя я обошёлся не слишком красиво с его матерью. Он остался, чтобы принять наказание от тебя, хотя знал, во что ты превратилась. И он умер, чтобы напомнить нам с тобою, кто мы есть на самом деле. А ты пытаешься спрятать свою вину за словами сплетников. Подумай сама что весит больше? Завтра ты казнишь и меня. На здоровье. Я не жалуюсь. Всей своей жизнью я заслужил это, да и не боюсь. Все мы рано или поздно умрём. Но мой сын умер слишком рано, он не успел сделать ещё много хорошего. Я верю, он бы смог. Но теперь это уже неважно. Мир умер.

— Мир? — Королева испуганно посмотрела в глаза своему отцу.

— Он сказал, что его зовут так.

— Значит, всё-таки Мир. — Королева прижала руку к губам, по её щеке скатилась слеза. — Я должна удостовериться, понять, чему и кому можно верить, — наконец решилась она и открыла лежавшую на коленях Книгу Судеб.

— Ну, и как ты казнишь меня? — поинтересовался Хазер. — Как ты казнила его?

— Закопала живьём.

— Жестоко.

— Не более жестоко, чем это делал ты.

— Я?

— Я видела того отвратительного монстра в горах.

— Что за монстр? О чём ты? — не понял Хазер.

— Твою тюрьму…

— Стелли, у меня никогда не было тюрем, я расправлялся с врагами быстро. Не вижу смысла сберегать их на потом. У меня никогда не было страсти к коллекционированию.

— Но… Я видела… Я не понимаю…

— Возможно, тебя снова кто-то обманул?

— Я разберусь с этим, а пока, — королева снова надрезала руку и вывела несколько строк собственной кровью, — назначаю тебя, Хазер, регентом и опекуном твоей внучки до тех пор, пока я не вернусь или пока она не станет взрослой настолько, чтобы пройти Лабиринт. Ты хотел править — твоя мечта сбылась.

— Моей внучки? У тебя есть дочь?

— Да, моя дочь. — Королева вдруг вспомнила о своём решении считать девочку дочерью Шута и добавила: — И дочь твоего сына.

— Моя кровь, — прошептал Хазер. — Моя кровь. Я и мечтать не мог об этом.

— Если я не вернусь, воспитай её так, чтобы она смогла пройти Лабиринт.

Королева поднялась и вышла, жестом приказав страже удалиться, а Хазер ещё долго стоял посреди залы. Потом подошёл к трону, коснулся его и усмехнулся:

— Я так долго жаждал власти, чтобы доказать всем и себе, что я чего-то стою в этом мире. Но теперь я вижу, что трон, которого я так хотел, пусть красивый, но всего лишь предмет мебели. Мальчик Мир умер, и вот словно благодаря этому весь мир стал моим, а я не чувствую ничего, кроме горечи потери. Не это ли твоя месть, Лилилау? Но тогда жестокостью ты превзошла даже меня. Впрочем, боги дают мне ещё один шанс — мою внучку. И я хочу её видеть, немедленно. Стража!!! — крикнул Хазер и, улыбаясь, подумал, что всё королевство содрогнётся от одной лишь мысли, кто теперь держит его в руках.

И вновь заговорённые кони пытались обогнать навязчивые мысли своей хозяйки.

— Мир, Мир, — шептала королева, — почему так получилось, ведь ты был той ниточкой, за которую я хваталась в минуты отчаяния. И теперь я сама оборвала её. За что ты так поступил со мной?

В Замке Лисьего хвоста встречать королеву высыпали все до последнего трубочиста. Его обитатели прекрасно знали о пленении Хазера, но новости о его побеге и назначении опекуном дочери королевы ещё сюда не добрались. Поэтому появление столь высокой гостьи вызвало у многих резонный страх, что вслед за Хазером к палачу отправятся и его слуги. Но королева даже не взглянула на их испуганные лица. Тут же проследовав в свою детскую комнату, она потребовала к себе только свою бывшую служанку.

— Вы всё же вернулись за мной? — Эльфийка улыбнулась, в её глазах вспыхнуло что-то похожее на радость.

— Что ты сделала? — Королева раздражённо повела плечами при виде этой радости своей бывшей подруги. Да, она действительно считала её подругой. «Как же давно это было», — подумала дочь Хазера.

— Я не понимаю, королева. — Взгляд эльфийки был ясен, точно незамутнённая вода озера — в него хотелось окунуться и поверить в эту чистоту. Но было другое озеро, воспоминание о котором мгновенно разрушило наваждение. На берегу этого озера был похоронен Шут, и боль воспоминания позволяла отличать правду ото лжи.

— Ты знаешь, почему запрещено брать в дом эльфов в виде слуг? — спросила королева Элли.

— Мы низшая раса. — Эльфийка опустила взгляд, чтобы не было заметно, как в её глазах блеснула ярость.

— Не только. — Голос королевы стал жестоким. — Просто вам ничего не стоит проникнуть в человеческие сны и изменить их по своему усмотрению. Такие сны очень реалистичны, настолько, что человек принимает их за правду. А уж наивная девочка точно не сможет заподозрить подвоха.

— Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Не стоит лукавить, той тюрьмы в виде монстра никогда не было, ведь так?

— Так. — Эльфийка усмехнулась, глаза её стали злыми, и она больше не скрывала своей ненависти. — Но твой отец от этого не перестаёт быть чудовищем. Тебе нужен был образ, чтобы всё это понять.

— И ты создала этот сон?

— Да.

— Зачем?

— Из-за Замка Тихой воды. В нём погибли не только люди. Моя дочь была там рабыней.

— Дочь? — Королева вспомнила своего ребёнка — маленькое морщинистое личико, сжатые кулачки, сладкий запах пухлых щёчек. Вспомнила, как поцеловала их на прощание, переполняясь нежностью к этому крохотному человечку. Вспомнила, как осторожно Шут держал на руках её дочь. И вновь пожалела, что отказалась принять его кровь.

— Теперь ты казнишь меня? — с вызовом спросила служанка, прервав размышления госпожи.

— Нет. — Королева направилась к двери. — Каждый из нас будет выбирать себе наказание сам.

— Я не понимаю…

— Живи, рабыня, эльфы ведь живут долго-долго, если не вечно, живи и помни, что ты убила единственного человека, который искренне любил тебя, — девочку Стелли. Она действительно верила тебе и не была перед тобой ни в чём виновата.

Королева отправилась на конюшню, велела приготовить коня, а затем вскочила в седло и направилась прямиком на Болота.

Она не была там долгие годы, но отлично помнила дорогу. Каждая мелочь въелась ей в память намертво, словно одна из дорог Лабиринта.

«А может быть, я так и не вышла из Лабиринта, — думала королева. — Что, если из него никто не выходит и Лабиринт длится всю твою жизнь, тянется за тобой, подкидывает ловушки и испытания, выставляет тупики и бежит извилистыми ходами впереди тебя. И выход из него только иллюзия».

Заметив место, где она впервые встретилась с Миром, королева остановила коня и соскочила на землю. Поваленное дерево, у которого они когда-то повстречались, а потом произнесли свою клятву верности, сгнило.

— Очень символично, — прошептала королева, коснувшись поросшего мхом ствола. Оставив коня, она направилась дальше. Болота тоже не были такими прекрасными, как в её воспоминаниях. Осень вовсю хозяйничала здесь. Увяли цветы, яркая зелень пожухла. Тропинка на Болота заросла бурьяном, но королева определила её нахождение каким-то внутренним чутьём, словно в этот раз смотрела не глазами, а сердцем. Ей всё время мерещилась маленькая девочка с золотыми волосами, которая бежала впереди. Бежала к своему лучшему другу.

Королева почувствовала, что задыхается от слёз и горя, вцепившегося ей в горло, точно одна из гончих отца.

— Мир!!! — закричала она отчаянно. — Мир!!!

Но ей ответило только эхо.

Домик стоял всё там же и, казалось, ничуть не изменился. Королева осторожно подошла к нему, поднялась на крыльцо и коснулась пальцами двери. Дверь бесшумно отворилась; чтобы войти, пришлось нагнуться.

Как только она переступила порог, ей показалось, что все звуки разом оборвались, точно обрезанные ножом. Наступила абсолютная тишина. Королева стояла, боясь пошевелиться, насторожённо вслушиваясь в эту тишину. И вдруг услышала голоса и смех:

«Боюсь, что на должности придворного шута, Стелли, тебе придётся потесниться».

«Ничего, я думаю, мы с тобой сработаемся…»

Голоса тут же стихли, чтобы вернуться мелодией, которая мгновенно пропала.

Королева упала на колени, давясь слезами, воспоминания рвали на части её сердце. И от этой боли она завыла, как раненая волчица.

— Мир!!! — завопила она, срывая голос. — Мир!!!

Но тишина не ответила ей.

— Мир!!!

Королева выскочила из домика и бросилась к колодцу, сдвинула тяжёлую крышку, ломая ногти, и замерла. Из глубины на неё смотрели такие знакомые ей девочка и мальчик, затем отражение дрогнуло, и она увидела себя теперешнюю, а рядом Шута. Он улыбнулся ей. Улыбнулся так же, как в тот момент, когда слуги кидали грязь ему в лицо, закапывая живым. Что он шепнул ей тогда?

— Я люблю тебя, королева! — раздалось над Болотами.

Женщина зажала себе уши руками. Ей показалось, что она сходит с ума.

— Я люблю тебя, Стелли, — вновь зазвучал знакомый голос. — Всегда вместе. Только ты…

— Всегда вместе. Только ты… — прошептала королева и сжала в ладони висящее на шнурке кольцо. — Всегда вместе, общая судьба.

Она вдруг поняла, что должна сделать, чтобы навсегда разделить судьбу Мира, похороненного заживо. Королева сделала несколько робких шагов от домика к Болотам. Затем гордо подняла голову и пошла уверенно и скоро. Она не смотрела под ноги, двигалась так же спокойно, как ходила по своему Дворцу. Под золочёным сапожком чавкнула болотная жижа. Но Королева даже не обратила на это внимания. Она шла вперёд, пока Болота не раскрылись под ней и не поглотили её. Так она хоронила заживо себя саму.

«Я хочу, чтобы меня постигла твоя судьба, Мир, я хочу разделить её с тобой, — подумала Королева, и эльфийское кольцо рассыпалось под её пальцами. — Всегда вместе».

В ту же ночь в небо поднялся светящийся шар: он завис в воздухе, соединённый с Болотами прозрачной пуповиной. В шаре застыла, будто в полёте, прекрасная девушка с золотыми волосами. Не живая, не мёртвая. Вечная приманка для тех, чьё сердце отравлено страстью.

Красный заяц смотрел, как меняются Болота, как кровь королевы растворяет в них всё, переделывая саму их суть. И он смеялся, глядя на это:

— Похоже, Болота проглотили то, что не в силах переварить. Знала ли ты, девочка, когда просила связать вас единой судьбой с мальчиком-калекой, что так оно всё и обернётся? Теперь вы оба будете вечно заключены между смертью и жизнью, прекрасные и жестокие приманки для тех, кто посмеет потянуться к вам своим сердцем. Но вы оставили что-то после себя, не так ли? И возможно, когда ваша кровь встретится в одном человеческом сердце, вы сможете всё же обрести долгожданный покой. Кто знает, может ли у этой сказки быть счастливый конец?

ПОСЛЕ ДАННОЙ ДЭМОН КЛЯТВЫ верности я смирился и больше не пытался бунтовать. Я перестал быть человеком, став безвольным инструментом в руках зла. Тёмными ночами моя лютня зазывала неосторожных к берегу озера, и его воды укрывали их навсегда в своей глубине. Потом на месте, где была моя могила, один из принцев выстроил Замок Серых садов. Вскоре меня назвали монстром этого места. Как и предсказала Дэмон, я превратился во всеми ненавидимое чудовище. Я больше не спорил с ней, делая всё, что она пожелает. Моя музыка год от года становилась совершеннее, я уже не нуждался в подсказках, отлично чувствуя, что хочет сердце того, кому предназначалась мелодия. Никто не мог противостоять мне. Дэмон создала в озере собственный Замок из пепла сгоревших сердец, и тени тех, кого она поглотила, вечно танцевали в нём под мою музыку. Я был хорошим рабом, надёжным орудием в её руках. Думал ли я о побеге, о том, чтобы взбунтоваться, о творимых мною злодеяниях? Нет. Я просто играл на лютне, создавая музыку, и был этой самой музыкой.

Прошли сотни лет, за это время Замок Серых садов обрёл дурную славу, был заброшен, но однажды вновь возрождён. Его новый хозяин, принц Мэй, сын королевы Вьен, что правила теперь Королевством Золотых птиц, был из тех людей, кто не способен расслышать мелодии проклятой лютни. Сердце Мэя было глухим и слепым. Королева Вьен говорила о своём сыне, что у него бумажное сердце и была, конечно, права. Всё, что волновало Мэя, — это книги. В жизни он не сделал ничего сам и никого не любил, иногда мне казалось, что сердце принца вообще не способно испытывать какие-либо чувства. Так что Мэй проходил мимо монстра Замка Серых садов и даже не замечал меня. А вот королева Вьен однажды специально приехала, чтобы встретиться со мной лично. Никогда я не видел настолько грязного сердца, но, вот беда, ни мне, ни Дэмон оно было не подвластно. Правда, совсем по иной причине, чем сердце принца Мэя. У королевы Вьен было каменное сердце. Камень не горит. И хотя Вьен видела меня и слышала мелодию проклятой лютни, я не мог сжечь её. Дэмон была в бешенстве, никогда не видел её такой. Прошло довольно много времени, прежде чем она смирилась со своим поражением. Я смог снова сочинять музыку, предаваясь своим мечтам, но оказалось, что моё спокойствие было преждевременным.

В тот значимый для меня вечер я чуть слышно перебирал струны лютни, сидя у угасающего камина, когда дверь в залу неожиданно отворилась. На пороге стояла золотоволосая девочка. Вначале я подумал, что это новая игрушка для Дэмон, которую приманила моя мелодия. Я уже приготовился зажечь её сердце, когда вдруг некая мысль заставила меня вздрогнуть. Я даже не сразу понял, что же так взбудоражило меня. А потом осознал, что сердце девочки было ещё сердцем ребёнка, в нём не было страсти, не было чувств, которые сумела бы воспламенить музыка проклятой лютни. Такая девочка не могла услышать ни моей мелодии, ни моего голоса, но, так или иначе, принцесса всё же пришла на зов монстра Замка Серых садов.

— Вы так прекрасно пели, — пробормотала девочка, краснея.

Как же всё-таки она услышала меня? Необходимо было докопаться до правды, и я начал расспрашивать гостью, старательно играя свою шутовскую роль. Я хотел, чтобы девочка проболталась, но, похоже, она и сама не знала, в чём причина. И когда Лина — так её звали — ушла от меня, я огорчился, что мне нечем зацепить её сердце. Пожалуй, это сердце было единственным, к которому мне действительно хотелось подобрать мелодию, но не для того, чтобы сжечь, а чтобы узнать правду. Нет, это сердце я бы не отдал Дэмон. Не знаю, что случилось со мной в тот миг, но я словно очнулся. Всё ещё являясь послушной марионеткой в руках Дэмон, я вдруг ощутил, как нити, за которые она дёргала меня, стали тоньше и могут порваться, если я потяну посильнее. Но теперь я уже не был наивным мальчиком и знал — чтобы одержать победу, не нужно действовать сгоряча. Вначале необходимо было понять, что же такого необычного в сердце посетившего меня ребёнка.

Ответ пришёл не сразу. И второй визит странной девочки едва не закончился для неё плохо — теперь сердце Лины было мне подвластно. В нём поселилась страсть. Я едва не сжёг его, терзаемый разочарованием, когда вдруг почувствовал, что за нами следят. Королева Вьен наблюдала за нами сквозь зеркала, затеяв свою игру, о правилах которой я мог лишь смутно догадываться. Посещение её покоев дало ответы почти на все вопросы. Они пришли в тот момент, когда Вьен напомнила мне о Стелли. Сколько веков я старался забыть о ней и вот сейчас, когда вспомнил, понял, почему меня так взбудоражил визит Лины. Прикоснувшись к дневнику Лаки, который хранила в своей библиотеке королева Вьен, я узнал ещё больше. И тогда мне большого труда стоило сдержать нахлынувшие на меня эмоции. Но за прошедшие века я научил своё сердце лгать так же легко, как это делал мой язык. Теперь ни один демон, читающий сердца, не смог бы узнать правды. А правда была в том, что в сердце девочки текла моя кровь и кровь Стелли. Они были разбавлены временем, но всё же были там, впервые перемешавшись в теле одного человека. Я не знал, почему боги расщедрились на такой дар и чем я заслужил их внимание, но, возможно, теперь Лина могла стать ключом к моей свободе, как однажды я стал ключом к оковам Хазера. У меня снова появилась надежда. И я поклялся, что помогу Лине всем, чем смогу, если она, конечно, согласится принять помощь монстра. Но вначале Лине предстояло пройти Лабиринт. Я очень надеялся, что ей это удастся, ведь в принцессе была не только моя кровь, но и магическая сила. И ещё я хотел знать, что же стало со Стелли, чьи следы затерялись во времени. Мне нужна была правда, какой бы горькой она ни была.

«Где тебя носило опять весь день? — спросила меня Дэмон, когда переполненный надеждами я вернулся в её замок. — Разве хороший раб не должен давать отчёт своей госпоже?»

— Немного развлёкся путешествиями по зеркалам, — отозвался я. — В Замке Серых садов стало слишком пустынно и скучно.

«Ты прав, я тоже заскучала, да и проголодалась. Пожалуй, нам стоит подумать о перемене охотничьих угодий».

— Может быть, может быть. — Мои пальцы коснулись струн, лютня запела.

«И всё же что-то не так с твоим сердцем, Шут». — В голосе Дэмон послышалось беспокойство.

— Моим сердцем? Разве оно у меня всё ещё есть?

«Увы. Загадка в том, что, сумев сделать из тебя монстра, я так и не смогла отравить твоё сердце. Что же с тобой не так, Шут?»

— Кто знает, кто знает, может, просто моё сердце мне никогда не принадлежало.

Впервые с момента казни я заиграл мелодию Болот и почувствовал, как начали рваться связывающие меня с Дэмон нити. Вот только ей об этом знать было ещё рано.