Моему учителю Велло Сааге

В МАЛЕНЬКОМ ПОСЕЛКЕ НАСТУПАЛА ОСЕНЬ. Ветер приносил из-за дальних холмов песню молотилок. Последний летний день медленно угасал.

В углу стоял тяжелый, видавший виды чемодан. Аарне сел на скрипучий стул, не зная, что еще сделать. Все казалось лишним и ненужным. Прикасаться к чему-нибудь, оставлять еще какие-то следы после себя — зачем?

Вдали гудели молотилки. И этот звук был полон человеческой грусти. В комнате тепло и душно, на окне жужжат мухи. Аарне набросил на плечи пиджак и вышел.

Единственная асфальтированная улица поселка дремала в безлюдной вечерней тишине. Сразу же за маленьким садом начинались поля. Стога сена бросали на них длинные влажные тени.

Аарне никуда не спешил. Шоссе уходило вдаль. Солнце спускалось к горизонту, ветер утих. Страстно, из последних сил, стрекотали кузнечики.

В этот вечер Аарне собирался подвести итог своей жизни и наметить планы на будущее. Просто подумать. И ничего не получалось. Вечер был слишком красив.

В восемнадцать лет так трудно размышлять трезво. И вообще все это немного странно.

Завтра утром автобус повезет его в Тарту. Пройдет всего лишь несколько часов, и Аарне постучится в дверь желтого дома на окраине города, где много маленьких неасфальтированных переулков. На каждой двери красуется большая медная кнопка звонка, если нажать на нее, то можно услышать неожиданно мелодичный звон. Кто-то приблизится к двери — по гладкому линолеуму зашаркают туфли, боязливо щелкнет французский замок. Дверь, однако, откроется не сразу, сначала строгий женский голос спросит: «Кто там?» Аарне назовет себя, замок щелкнет еще раз, и в дверях появится… тетя Ида.

У тети Иды классические черты лица: высокий лоб, прямой нос и так далее… Дама, как говорится, в возрасте… В тридцатые годы нашего века многие с уверенностью отмечали разительное сходство барышни Иды Виксон с Полой Негри. И все же тетя Ида осталась старой девой и таким образом уберегла себя на этом свете от многих неприятностей. Она исключительно порядочный человек, ее черные с проседью волосы старательно собраны на затылке, у нее развито чувство долга и чести, и по вечерам она слушает передачи всех радиостанций подряд.

Итак, тетя Ида откроет дверь.

Аарне уже знает, что условия домашнего распорядка будут предъявлены ему сразу же, как только он войдет в комнату. В десять часов спать, порядочное общество, не набивать рот во время еды, чувство национальной гордости, не врать и не воровать, скромные галстуки, хорошо учиться, не мучить рыжего кота. И тому подобное. Только в этом случае юноша может стать настоящим джентльменом, достойным вновь поднять поверженный флаг эстонского народа.

Если едешь учиться в Тарту, то не стоит надеяться на большой выбор в отношении квартиры и комфорта. Для Аарне, например, единственным прибежищем был желтый дом тети Иды. Между прочим, прошлой весной он чуть было и его не лишился…

Тетя Ида посоветовала Аарне больше не возвращаться к ней, если он не хочет, чтобы она умерла в сумасшедшем доме… Ведь эта нынешняя молодежь… и так далее. Но прошло лето. И все-таки трудно пойти на компромисс.

…Выслушав условия тети Иды, Аарне, разумеется, ответит: «Да». Затем еще несколько раз повторит: «Да». В глазах тети Иды появятся слезы, крупные слезы, ведь она любит Аарне, как родного сына. Она хочет оставить Аарне свой желтый дом, свою библиотеку, свою герань, свои мягкие ковры. И все это потому, что любит его. Настоящего материнского счастья ей не довелось испытать, потому что ее любовь была слишком прекрасна, а любовь земная так безобразна.

Но, быть может, это лишь жестокая насмешка над старой женщиной, у которой время отняло ее идеалы? В наши дни смешно ложиться спать в десять часов вечера. Ведь ни один прожитый день не вернется назад, как можно спать? Все неповторимо: и тени фонарей на сырой земле, и споры юных первооткрывателей, и ветер, завихряющий легкую пыль, и запах влажных волос. Когда-нибудь в будущем мы снова вернемся в страну юности; мы будем гораздо опытнее, мы будем слишком взрослыми, чтобы замечать столь незначительные вещи.

…И общество, в котором вращается Аарне, безусловно, никуда не годится. Ведь именно они — комсомольцы, похитили идеалы тети Иды и развесили их, как мокрое белье, по чужим дворам. Этим растрепанным девчонкам и грубым мальчишкам незнакомо чувство национальной гордости, и во время еды они всегда так плотно набивают рот и так спешат, спешат неизвестно куда, их волнуют какие-то непонятные для тети Иды страсти и идеалы.

И снова тетя Ида будет плакать, впустив в свой дом троянского коня нового времени.

ВСТРЕЧА С ТЕТЕЙ ИДОЙ БЫЛА ИМЕННО ТАКОЙ, как ее представлял себе Аарне.

Пили кофе, ели пирожные.

На столе красовалась чистая скатерть, над тремя чашками с ароматным кофе поднимался пар, на тарелке лежали бутерброды и нарезанный кекс. За столом сидели тетя Ида, ее почти слепая сестра Амалия и Аарне.

— Как там мама, здорова? — спросила тетя Амалия.

— Да, — ответил Аарне.

Тетя Ида очистила яйцо, аккуратно собрала скорлупу и заметила:

— Завтра и Линда должна приехать… Девочка так привязана к своему дому, что не торопится уезжать оттуда.

Аарне уловил в этих словах какой-то упрек. Он приехал в город за два дня до начала занятий, а Линда… Так же как и Аарне, она снимала комнату у тети Иды, была его соседкой и одноклассницей.

Тетя очень любила Линду.

— Она будет хорошей матерью, — говорила тетя часто. И это было все, что она могла сказать. Аарне иногда думал, что, может быть, этого и достаточно… Может быть.

После кофе тетя Ида собрала посуду, сложила и убрала в шкаф белую скатерть. И они перешли в другую комнату.

За два года здесь все стало привычным: старая мягкая мебель, на окнах занавески, большой, закрывающий всю стену ковер, на подоконнике — герань и алоэ. Сонно тикающие часы со светящимся в темноте циферблатом. Ничего не изменилось… Весна и лето не заглянули в эту комнату. Тишина… На полке мирно ужились «Земля и народ» Сирге, «Земля отцов» Гайлита, «Промышленность ЭССР на подъеме» и «Прости, Лоори» Куртс-Малера. Чувствовался едва заметный специфический запах пыли, пожелтевших книг и пустого флакончика из-под парижских духов.

— Ты будешь спать здесь, — сказала тетя. — Раскладушка в соседней комнате за шкафом. Полку я тебе освободила. Можешь ставить свои книги. Несколько вешалок я для тебя найду.

Немного помолчав, она добавила:

— Аарне, я надеюсь, в этом году у нас не будет недоразумений, не правда ли?

Аарне вынимал из чемодана книги. Тетя Ида продолжала:

— Мы ведь старые друзья… Ты к тому же, наверное, повзрослел за лето… Ну иди сюда… Подойди к своей старой тете!

Тетя Ида села на диван и улыбнулась.

Аарне подошел к ней и сел рядом.

Скрипнули пружины. Отложив вязанье, тетя осторожно погладила Аарне по голове.

— У тебя, дружок, такие жесткие волосы, — сказала она и посмотрела на юношу. — Ты не забыл еще, как я показывала тебе ночью луну, когда ты был маленьким? Да… Хочется верить, что в этом году наша жизнь будет спокойнее. Не так ли?

На мгновение их взгляды встретились; нежность в глазах тети почему-то исчезла. Аарне вернулся к чемодану. Тетя, печально вздохнув, взялась за спицы. В комнате установилась тягостная тишина. Жестяная крышка от коробки с рукоделием хлопнула неожиданно громко.

Аарне подошел к окну и отвел в сторону пожелтевшую кружевную занавеску. Ветер гнал серые тучи. С листьев скатывались крупные дождевые капли. Какой-то мужчина вез на тележке кресло, прикрытое бумагой. Прошла старушка с мальчиком. У него была красная шапка с помпоном. Ничего не изменилось: деревья были те же, люди были те же, небо было то же. Жизнь на окраине тянулась по-прежнему медленно и лениво. Только виднелись леса нового трехэтажного дома.

— Аарне, ты, конечно, хочешь прогуляться?

— Не знаю. Скоро, наверное, пойду…

— Только учти, в пол-одиннадцатого мы уберем ключ.

Аарне посмотрел на тетю, что-то вязавшую из серой шерсти. Красивая, тонкая и мягкая шерсть. Тетя Ида опять получила посылку из Швеции. Заграница все-таки…

К черту! В этом доме невозможно бездельничать, здесь сойдешь с ума, если тебе нечем заняться, такой уж это дом. Аарне временами казалось, что он здесь задохнется, поэтому при первой же возможности он старался уйти куда-нибудь.

Но после десяти вечера запрещалось и это. Тогда он просто открывал окно. Ветер шевелил занавески, на улице слышались шаги запоздалых прохожих. Но входила тетя Ида, говорила, что это вульгарно и приказывала закрыть окно. Оставалось только сходить с ума.

Было пять часов. Аарне быстро оделся и вышел.

В ЭТОТ ДЕНЬ ШКОЛА ПАХНЕТ ИЗВЕСТЬЮ И КРАСКОЙ, кругом загорелые лица и необыкновенно ясные глаза.

Все собрались в актовом зале. Учителя говорили напутственные слова, разъясняли задачи, стоящие перед выпускниками. А на улице было почти лето; солнце, пробиваясь сквозь окна в зал, грело ласково и усыпляюще. Трудно было сосредоточиться. Выступал Корнель, классный руководитель Аарне.

Каждое новое поколение приносит с собою что-то новое, и каждое умирающее поколение уносит в могилу что-то старое. И никогда мир не станет настолько совершенным, что нечего будет убавить или прибавить. Каждый должен знать свое место в жизни, приносить людям добро, только тогда он будет человеком.

Он произнес еще много хороших и красивых слов.

Аарне смотрел на своих друзей.

Волнистые волосы Андо были растрепаны, слишком большой рот придавал его лицу упрямое и злое выражение. Андо был скептик и математик.

Индрек легкомысленно улыбался. У него очень часто бывало хорошее настроение. Он был одним из тех ярких личностей, которыми природа нередко осчастливливает человечество, и которых ты замечаешь уже издали.

Кроме этих верных друзей, в зале сидело еще много замечательных ребят. Иво, Харри, Виктор, Тийт.

Были здесь и чудесные девушки. Карин, Лийви, Хельви, Айно, Анне. И впереди перед Аарне сидела Эда. Аарне смотрел на ее светлые волосы и загорелую шею, исчезавшую под строгим воротничком черного платья.

Эда… Все, что произошло минувшей весною, сейчас уже кануло в прошлое.

ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ОНИ ПОЕХАЛИ В КОЛХОЗ убирать картофель.

Рассвет был ясным и прозрачным. На обочинах канав белел иней. Воздух был полон осенними запахами: пахло мокрой землей, яблоками, навозом. В садах кричали отъевшиеся дрозды.

Машина, покачиваясь, ехала по грязной дороге. Всходило солнце. Ребята запели. К ним присоединились девушки.

Разные были песни: веселые и озорные, грустные и сентиментальные, были и такие, от которых девушки краснели, но все же пели и притом очень звонко… Пели и те, кто не умел петь. Впрочем, нет песни прекраснее и искреннее той, которую поют даже те, кто петь не умеет.

Аарне не сводил глаз с Эды. Девушка не обращала на него внимания, а возможно, и притворялась. Машина ехала на запад, солнце освещало лицо Эды, делало его чужим и интересным. Наверное, поэтому Аарне не мог отвести от него взгляд.

Больше всего нас захватывает то, что нам непонятно и незнакомо.

По обе стороны дороги тянулись багровые и желтые леса. Наконец, машина остановилась, слегка дернулась. С грохотом откинулся задний борт.

…В первый день пришлось выдергивать полегшую кукурузу. Ее мясистые и тяжелые стебли образовывали почти непроходимые заросли. Вначале работа шла весело и легко. За воротник попадала холодная вода, заставляя вскрикивать. Борозды вели под гору.

К обеду стебли стали казаться скользкими и крепкими, земля упорно держала широкие корни… В красные натертые ладони въедался сок. Теперь все работали молча, с каким-то остервенением. Но когда бригадир пришел звать на обед, никто не хотел сознаться в усталости.

В ожидании машины все уселись на кучку кукурузных стеблей, сваленных у дороги.

Аарне спросил у Эды:

— Ты не устала?

— Нет, что ты… — Эда громко засмеялась и растянулась на прохладных зеленых стеблях. Ее было трудно понять. Иногда она могла без конца хохотать, часто без видимой причины, а иногда целыми часами сидела молча и задумавшись. Вот и сейчас Аарне не понимал, о чем думала девушка. Сам он должен был сознаться, что изрядно устал. Провинциал!.. Непонятно, но тартусцы работали заметно лучше… Но в конце концов, так ли уж это важно.

Все молчали, Карин грызла какой-то стебелек, Анне закрыла глаза и подставила свое лицо солнцу. Харри насвистывал что-то меланхоличное, Тийт сосредоточенно анатомировал кукурузный початок.

— У меня на ладони уже мозоль, — вдруг сказала Хельви.

Тийт сердито отбросил початок.

— Дура. Привыкай… Их будет много.

И снова все замолчали.

— Интересно, что мы завтра будем делать? — спросил Харри.

— Сперва нужно кончить это поле…

— Машина! Ребята, подъем! — закричала Эда так неожиданно, что все вздрогнули, и швырнула в Тийта большой початок.

Действительно, пришла машина. Когда они ехали к правлению, Аарне все еще думал об Эде.

К вечеру на руках выступила кровь.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ КОНЧИЛИ КУКУРУЗУ и отправились копать картошку. Шел дождь. Однажды вечером Андо и Аарне возвращались домой по берегу озера. Грязь приставала к обуви, и ноги приклеивались к земле.

С одной стороны — серая вода, с другой — лес, а под ногами желтый песок.

— Чертовски хорошо, — сказал Андо.

— Что именно?

— Все. Жить хорошо. — Андо набрал горсть камней и кинул их в воду. — Все хорошо.

— Ты открыл это только сейчас?

— Нет, это бывает у меня часто.

— Неужели… — усмехнулся Аарне.

— Для меня жизнь всегда хороша.

— Всегда?

— Почти… правда, иногда я сам могу все испортить, но тогда и виноват я сам.

— А мне портят жизнь другие, — сказал Аарне.

Начало темнеть. В камышах шуршал ветер.

— Кто портит?

— Многие. Их очень много.

— Например?

Аарне пнул ногой подвернувшийся камень.

— Например? Пожалуйста, самый простой случай. Как тебе нравится, когда в кино твой сосед без конца смеется в самых неподходящих местах?

— Я думаю, что бог создал много дураков и терплю.

— А я нет.

— Интересно. — На лице Андо показалась усмешка. — А что же ты сделаешь? Запретишь ему смеяться или займешься его эстетическим воспитанием?

Некоторое время они шли молча.

— Ты, конечно, обиделся? — спросил Андо безразлично.

— Нет…

Озеро тихо плескалось о камни, деревья казались большими черными силуэтами. Аарне сказал:

— Я и не думаю обижаться. Этот пример — самый маленький, самый невинный. Я никогда ничего не делаю, я только думаю. И я не уверен, правильно ли я думаю.

— Думай лучше о чем-нибудь умном, — посоветовал Андо.

— Дурак. Ты миришься с пошлостью?

— Не спеши… Предположим, что ты не хочешь с нею мириться. Станешь ли ты умнее от этого и какая тебе от этого польза? Никто тебя не слушает. Ты просто смешон.

Аарне не считал себя смешным.

— Польза! — закричал он. — Какая польза от того, что ты работаешь в колхозе? Думаешь, колхоз станет богаче? Ты только съешь двойную порцию супа — и все. И все-таки ты здесь. Почему?

Андо обиженно улыбнулся, точно разъясняя ребенку самую простую истину:

— Нужно.

— Что нужно?

— Работать нужно. Так принято.

Аарне торжествовал.

— Работать! Убирать картошку нужно, это ясно! А посмотри вокруг… Господи, сколько еще глупости и тупости вокруг! Разве это не поле деятельности?

И Аарне тут же решил, что ему все ясно: цель, идеалы, может быть, даже средства.

— Это твое призвание?

— Да.

Андо очень удивился. Такого ответа он, кажется, не ожидал, но слова друга звучали так значительно, что невольно вызывали уважение. Через некоторое время он с опаской спросил:

— Ты хочешь… бороться? Но с кем? Где фронт?

— Фронт в этих низеньких домах.

— Дома не виноваты. И в этих домах живут хорошие люди. Не спеши. Что тебе нужно?

— Чтобы люди стали лучше. Смейся, смейся!

— Дурак!

— Ты не веришь в человека?

— Нет. Человек от природы подлый. Ему не нужна твоя борьба. Человек попал в тупик, и вся эта так называемая эволюция кончится десятком больших бомб…

— Ты ждешь этого?

— Нет, я боюсь…

Какая-то птица с пронзительным криком поднялась из-под ног Аарне. Только сейчас он заметил, что уже почти стемнело.

— Пойдем быстрее.

Вскоре они дошли до дома, в окне которого еще горел свет. У дверей Аарне остановился.

— Подожди, я хочу у тебя что-то спросить.

— Ну?

— Андо! У Эды… есть кто-нибудь?

— Что?

— Дурак. Не понимаешь, что ли? В общем, есть у нее какой-нибудь парень?

— Есть. Отчего бы и не быть?

Аарне сделал равнодушное лицо.

— Вот как… А кто?

— Тийт.

— Какой Тийт?

— Наш Тийт. Что ты удивляешься?

Аарне был потрясен. Он ожидал всего, но только не этого. Что нашла Эда в Тийте? Это казалось абсурдом. Тийт — пройдоха, такие, конечно, нравятся, особенно сумасбродным девчонкам…

…Но ведь Эда умная. Неужели она не понимает, что Тийт может отбросить девушку, как старый башмак? А может быть, именно это и важно?

— Откуда ты знаешь?

— Я видел их вместе. Однажды в августе они ходили в Летний сад.

…Да, но что Андо до этого? Андо уверен в себе, все его жизненные проблемы разрешаются счастливо. Его любовь прочна. Инга красивая девушка, блондинка, хрупкая. У нее приятное лицо, правда, немного бесцветное, но не глупое. Она будет красивой женщиной, так говорят все. Аарне подумал, что ему такая красота скоро приелась бы. Но зачем копаться в чужих делах? Андо уверен в Инге и в ее любви, он стоит сейчас рядом с Аарне, и его не волнует ни одна серьезная проблема. Впрочем, Аарне, огорченный неожиданной новостью, был уверен, что проблемы у его товарища будут. Они возникнут, когда будут исчерпаны нежные слова. Как часто двое близких людей обнаруживают, что находятся на пороге пустоты. Они прижимаются друг к другу и беспомощно улыбаются.

Аарне считал, что так будет и с его другом Андо, который настолько уверен в себе, что может спокойно предсказывать конец света.

А что же Аарне? Он волнуется из-за случайной встречи в чужом малиннике. Он громко спросил:

— И что Эда нашла в Тийте?

— Наверное, что-то нашла, — ответил Андо очень спокойно.

— Скажи, а ты знаешь, что ты находишь в Инге?

Вопрос вырвался ненароком. Об этом не нужно было спрашивать. Андо ответил только:

— Спасибо.

Молча поднялись они по лестнице и вошли в комнату. Никто еще не спал, завтра предпоследний день работы в колхозе.

— НУ, ГЕРОИ ТРУДА, КАК ДЕЛА? Живы еще? — спросила, лукаво улыбаясь, тетя Ида.

— Как видишь, — ответил Аарне.

— Чудесно. Значит, наша Родина еще процветает.

Тетя любила юмор. Она подчеркивала, что это — добрый старый эстонский юмор.

На столе была новая белая скатерть. В вазе стояли увядшие астры, рядом лежала обернутая в бумагу книга. Аарне раскрыл ее: Альберт Кивикас «Имена, на мраморной плите».

Тетя Ида заметила это и посоветовала:

— Почитай, хорошая книга.

— Спасибо, я уже читал.

— Знаешь, Аарне, тебе надо больше интересоваться историей нашего народа. Как-то я посмотрела ваш учебник истории. Что он может вам дать? Что? Боже мой — как говорят русские — какие лица! И о чем там можно прочитать? Финские мясники… Ах, молодежь, молодежь, и что вы знаете… А сами еще эстонцы…

Тетя Ида позвала:

— Линдочка, идите сюда!

Линда тотчас же вышла.

— Вы знаете, когда годовщина Эстонской республики?

— Я точно не помню…

— Вот видите! Видите, дорогие дети! — торжествовала тетя Ида. Затем она стала серьезной, чуть ли не грустной.

— А это нужно знать, это нужно помнить. Иначе какая может быть надежда на то, что в вас пробудится национальное чувство.

— Мне не нужно никакого национального чувства, — произнес Аарне, стоя у окна.

Линда испуганно взглянула на тетю, но та не рассердилась, только тихо сказала:

— Аарне, если бы это слышал твой отец…

— Ну и что?

— Аарне, твой отец погиб за свободу Эстонии…

— Мой отец служил в немецкой армии, но туда его забрали насильно.

— Твой отец, Аарне, был убит в Чека. Ты ничего не знаешь. Твой отец отдал жизнь за свободу Эстонии, слышишь! А ты…

— Тогда был Сталин, — крикнул Аарне.

— Ты сущий ребенок. И меня допрашивали. А в чем была моя вина? Этого никто у меня не спросил, понимаешь? Я осталась верна Эстонии, это и была моя вина, Аарне… Ты не пережил того, что пережил твой отец, ты не поймешь…

Аарне почувствовал, что задыхается. Это ужасно! Он знал только то, что его отец умер, больше ничего. Смерть отца — это прежде всего смерть отца. Наверное, было надо, чтобы он умер… Но кому? Я хочу жить. И жить правильно… Так думал Аарне, стараясь взять себя в руки.

Резким рывком он распахнул окно. Ветер ворвался в комнату, заколыхались занавески, на потолке ожил пожелтевший клочок обоев. Он повернулся к Линде:

— Почему ты не была в колхозе?

— Линда помогала дома убирать картошку, Линда любит свой дом, — ответила за Линду тетя Ида. — Но почему ты не ответил на мой вопрос? Как у тебя может не быть национального чувства, если твой отец погиб за народ? Разве у тебя нет ничего святого?

— Замолчи! — вдруг грубо оборвал ее Аарне. — Хватит об этом, слышишь?

Тетя Ида от неожиданности оцепенела. Затем ее губы задрожали. Ужасно, когда плачет старая женщина. Размазывая руками слезы, она повторяла:

— Как ты со мной разговариваешь! Как ты со мной… разговариваешь…

Аарне уже и сам раскаивался в том, что обидел старого человека. Если бы тетя Ида хоть что-нибудь еще сказала или подняла бы глаза… Аарне попросил бы прощения… Но тетя все плакала, опустив голову, и Аарне потихоньку вышел.

Тетя услышала, как скрипнула дверь, и подняла голову. Она вытерла слезы, водворила на нос очки и снова принялась за вязанье. Она думала о том, что молодежь крайне деградирует. И ей было очень жаль, что Аарне, которому она хотела бы стать матерью, попал под влияние каких-то темных сил. Ей хотелось бороться, но она еще не видела конкретного противника. Она не могла примириться с поражением, она верила, что судьба подбросила ей кусок глины, из которого ей нужно что-то вылепить.

Аарне пошел в школу на комсомольское собрание.

НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ СОЛНЦЕ ПОДНЯЛОСЬ ПОЗДНЕЕ, чем Аарне.

Противно, когда в темную, наполненную сновидениями комнату врывается бледно-желтый свет лампочки под потолком. Остывшая за ночь комната кажется еще холоднее, теплое одеяло становится еще милее, и еще отвратительнее кажется дождь, шумящий за окном, задернутым шторой.

Аарне умывался и медленно одевался. Затем выходил на улицу, гудевшую от шагов просыпающегося города. Восток алел, до зари оставалось не больше четверти часа. Покрытые льдом лужи хрустели под ногами. Теплые окна школы светлели на фоне морозного неба. К ней, как к муравейнику, со всех сторон стекались черные фигуры.

На первом уроке хотелось спать, на втором — уже меньше, на третьем — сон исчезал, на четвертом — хотелось домой, на пятом — тебя охватывало безразличие, а на шестом — сон. Скоро придет зима.

…На следующий день Андо спросил:

— Ну, как? Проводил?

— А ты откуда знаешь?

— Я же был там… Ну?

— Что, ну?

— Я спрашиваю, ты проводил?

— Нет!

— Почему? Решил вести тихий и культурный образ жизни?

— Просто так.

Андо понял, что другу не хочется говорить на эту тему, и перевел разговор:

— Ты немецкий сделал?

— Разве на сегодня задавали?

— Конечно. Где ты витал?

Аарне махнул рукой и сказал:

— Я сейчас сделаю. А ты-то сделал?

— Нет.

— Н-да, тогда придется что-нибудь придумать…

И они получили по двойке.

Черная осень…

После уроков Аарне сказал:

— Я никогда не чувствовал такой лени и усталости, как в этом году… Хоть реви.

— Давай выйдем из этого дома, а тогда реви, сколько хочешь, — сказал Андо мрачно. — А здесь не ревут.

Да, казалось, что вся школа улыбается. Такое впечатление создавалось у постороннего, один раз прошедшего по коридору во время перемены. Здесь был смех во всех вариациях, от едва заметной улыбки до громкого хохота. Никто не плакал, слез не было видно. Школа не терпела чувствительности. Кто хотел поплакать, тот забирался в угол под лестницей, оставался в классе или исчезал в уборной. Только так плакали в этом доме.

Но в общем слез было не так уж много; больше смеялись, так как смеясь легче было переносить горести.

А горести случались часто. Труднее всего было в одиннадцатом классе. Раньше можно было ехать, не оглядываясь: путь вел далеко за горизонт, теперь же зоркий глаз различал приближение какого-то финиша. Трудно предсказать, каким будет этот финиш: возможно, там ждет пропасть.

К сожалению, человек — оптимист даже тогда, когда этого не нужно. Эх, поехали!

Дни проходили однообразно. Самые незначительные события обретали значимость, если только давали повод отклониться от монотонного ритма повседневной жизни. К примеру, школьный вечер, который состоится в субботу.

СЕГОДНЯ ШКОЛЬНЫЙ ВЕЧЕР.

Аарне быстро оделся и посмотрел на часы. До начала оставалось больше часа. Спешить некуда, но и в комнате сидеть тяжело.

По радио женственный тенор исполнял медленную сентиментальную мелодию. На улице уже стемнело. Громко тикали часы.

Тетя Ида вязала на своем диване и время от времени бросала на Аарне поверх очков понимающие взгляды. Затем она подтолкнула свою сестру Амалию, сидевшую на краю дивана:

— Аарне сегодня так взволнован, даже приятно смотреть…

Тетя Амалия понимающе улыбнулась.

— Куда же он собирается?

— На вечер, — сказала тетя Ида.

Аарне поднялся и вышел в соседнюю комнату, но голос тети Иды преследовал его и там:

— Аарне, даже по твоей походке можно догадаться, что ты влюблен…

А через некоторое время добавила:

— И я была молодой. И я разбираюсь в этих делах, так-то…

У тети сегодня было хорошее настроение. Она гордилась открывшимися в ней способностями психолога.

Аарне надел пальто и вышел на улицу.

Было темно, и он сразу же у дверей споткнулся. Сердито сплюнув, он выбежал из ворот.

А в комнате тетя Ида сказала сестре:

— Вот, уже и дверьми начинает хлопать.

ПРОСНУВШИСЬ, Аарне увидел, что солнце давно уже встало. Стрелки показывали десять. За окном, на фоне бледного неба, раскачивались голые ветви. В комнате было тихо. Тети Иды, наверное, не было дома, и Аарне долго смотрел на качающиеся ветви. Постепенно в памяти всплыли вчерашний вечер и Майя.

Пройдет ночь, и наступающее утро уже не вспомнит ушедшего вечера. Аарне помнил лишь несвязные звуки, лица без выражений и руки Майи. Он почувствовал легкое волнение. Такое волнение бывает перед дальней дорогой, когда по холодным рельсам к перрону подкатывает поезд, когда стоят, до последней секунды прижавшись друг к другу. Ожидание перед дальней дорогой…

В начале одиннадцатого в комнату вошла тетя Ида.

— Вставай сейчас же. Молодому человеку не годится так долго валяться в постели, это приводит к плохим привычкам.

Она стала поливать цветы. Аарне медленно сложил простыни, одеяло и раскладушку, схватил все в охапку и потащил в соседнюю комнату за шкаф.

Когда во втором часу ночи Аарне вернулся домой, тетя Ида спокойно спала. Конечно, она могла и притворяться, но как-то она призналась, что спит спокойно, когда Аарне уходит на вечер. Было воскресенье. На улице дул холодный ветер. Аарне провел пальцем по запыленным корешкам книг. И чего только здесь не было!

Киплинг «Dschungelbuch»…

«Zimmerblumen».

«Inseln der Zukunft».

«Константин Пятс. Биография».

К черту!

И рядом с ними совсем особенная книга. Аарне взял серебристый том из серии Нобелевских лауреатов и посмотрел на мудрое лицо старика. Тагор…

ВЫПАЛ СНЕГ. Ветер гонял снежную пыль взад-вперед по растрескавшейся земле. Так продолжалось несколько дней. Однажды утром земля вновь почернела, оттаяла, и в темноте зажурчала вода.

Аарне и Майя ходили в кино, на танцы. Юноша глядел на спокойный, самоуверенный профиль девушки и думал: «Кто она? Откуда она пришла?» Они говорили мало, только смотрели друг на друга. Аарне спросил:

— Как тебе понравился фильм?

— Так себе, — ответила она равнодушно.

Они пристально поглядели друг на друга. Майя и впрямь была красива.

— Что тебе не понравилось?

Вопрос остался без ответа. Иногда Аарне спрашивал себя: неужели у них действительно разные интересы? Конечно, глупо было делать такие выводы. Чувствовалось, что Майе доставляет радость болтать на повседневные, шутливые темы. Аарне пытался смириться с этим. Может, так и надо? Не мог же он заставить эту милую девушку умничать, как его друзья или он сам. Ведь так хорошо смеяться от души, смеяться без всяких проблем…

— Ты знаешь, что у тебя красивые глаза?

— Знаю.

Майя шутливо вскинула голову.

— Тебе об этом часто говорили?

— О да, конечно…

— А кто-нибудь целовал твои глаза?

Аарне почувствовал, что его голос странно дрожит.

— Кажется, нет, — прошептала Майя.

— Тогда это сделаю я.

— Сумасшедший! Прошу тебя, не надо.

Они прислонились к каменной стене старого дома, дышавшей холодной сыростью. Таяло, вокруг фонарей дрожали желтые круги.

Аарне почувствовал под губами вздрагивающие веки и слегка щекочущие ресницы, а потом — ее губы… Странные мгновения. Губы девушки ответили очень робко и нерешительно…

Когда он отпустил Майю, она уже не отстранилась. Она улыбнулась как-то грустно и лениво и вздохнула:

— Зачем ты это сделал? Глупый, глупый мальчик…

Потом провела рукой по его застывшему лицу и потянула за руку.

Они зашагали в туман. Сырость охлаждала горячие щеки и врывалась в легкие. Неба не было видно, ноги ступали по снежной слякоти. Аарне заговорил. Он говорил много, как будто наверстывал упущенное. Чувствовалось, что он счастлив. Майя слушала его, тихо улыбаясь.

— Знаешь, Достоевский любил такие ночи… Он любил туман, в котором лица людей кажутся зелеными и больными…

— Брр. Мне холодно…

Майя подняла воротник и спрятала в нем лицо.

— Ты любишь Достоевского?

— Не знаю, я его не читала…

— Не читала? Хочешь, я принесу тебе?

Майя погладила его руку.

— Мне сейчас некогда читать. У меня вообще мало времени…

— Чем ты занимаешься?

— Откровенно говоря, ничем. — Майя немного смутилась. — Дни такие короткие, рано темнеет. Отец не выпускает меня поздно из дому. В Таллине всегда пускал, а здесь нет, говорит, что посмотрим…

— Я не понимаю.

— Я тоже, дорогой. Отец говорит, что сперва нужно завести хорошее знакомство, чтоб было спокойнее. А то появятся сомнительные друзья и тогда…

— Сомнительные? Это кто же? Я сомнительный? — заинтересовался Аарне.

Майя засмеялась:

— Может быть… У нас очень порядочная семья, как говорит папа.

— Кто твой отец?

— Как это — кто?

— Ну, кем он работает? — пояснил Аарне.

— Главным бухгалтером. Какое-то учреждение с длинным названием, какое-то «Вторпромглавсырье»… А твой отец?

— Умер.

— Гм… А мама?

— Колхозница. Примитивно, не так ли?

Аарне сжал кулаки.

Майя молча покачала головой и вдруг сказала:

— Вот мы и дома.

— Уже?

Аарне огляделся и только теперь заметил, что они стоят перед ее домом. Густой туман изменял все силуэты, и белые дома с мансардами казались совершенно одинаковыми.

— У вас красивый дом, Майя… Ты любишь его?

— Конечно, — удивилась девушка. — Зачем ты спрашиваешь об этом?

— Просто так… Если бы мне предложили индивидуальный дом и коммунальный, я бы выбрал последнее.

— А я первое, — сказала девушка. — Чем тебе не нравится такой красивый маленький домик?

Аарне не смог объяснить. Вместо ответа он спросил:

— Майя, а ты можешь сказать, почему тебе нравятся эти маленькие дома?

Девушка вертела перчатку.

— Могу. Вернее, здесь и объяснять-то нечего… Знаешь, когда приходишь сюда вечером, или ночью, или утром, все равно когда, то чувствуешь, что приходишь домой. А эти большие дома, там… там хлопают входными дверьми, кто-то шумит над головой, соседи варят щи… Когда выйдешь из дверей, на лестнице глазеют на тебя всякие типы… Ну, может, хватит?

— Откуда ты это знаешь?

— Представляю. Или ты не согласен?

Аарне молчал. Кругом было тихо, с деревьев падали на дорогу капли. Вдали блестел темный асфальт.

— Почему ты не отвечаешь? — не унималась Майя.

— Почему! — взорвался Аарне. — Иногда по вечерам я иду на окраину. В центре горят огни, а там — тишина. Темнота. А времени всего лишь половина десятого. Заборы, таблички: «Осторожно, злая собака». Пустые улицы… Иногда завоет на луну собака, и это все.

Майя слушала его, широко раскрыв глаза.

Аарне смутился:

— Ты обиделась, дорогая?

— Нет, только мне кажется, что ты не имеешь права ругать этих людей. Разве они виноваты в том, что любят тишину? Откуда ты знаешь, что они плохие? У тебя ведь нет такого дома.

В ее голосе прозвучали чуждые нотки.

— У меня его нет. Ты права.

— Ты мстишь тем, у кого есть дома?

— Да.

— За что, Аарне?

Опять ему не хватило слов.

— Когда мы увидимся?

— Когда хочешь.

— Завтра?

— Хорошо.

Аарне хотел обнять Майю, но она отстранилась, прошептав:

— Т-с-с… Могут из окна увидеть…

Затем стукнула калитка, залаяла сонная собака, щелкнул замок. Аарне постоял немного, как бы сожалея о чем-то. О чем? И пошел домой.

У ворот тети Иды он по привычке посмотрел на часы.

Половина первого.

Неужели этот туманный вечер продолжался так долго?

Аарне колебался. Несколько раз он протягивал руку, чтобы взять ключ, и тотчас отдергивал ее, опасаясь найти пустое место. Наконец он все-таки решился.

Ключ был на месте.

Аарне открыл дверь, вошел в переднюю… и столкнулся лицом к лицу с тетей Идой. Она стояла в ночной рубашке и тяжело дышала. Она была очень взволнована. В комнате за ее спиной жужжала по-английски какая-то коротковолновая станция.

— Проходи, — сказала тетя Ида. — У нас будет длинный и невеселый разговор.

ЭТА НОЧЬ БЫЛА ПОХОЖА НА СОН СКВОЗЬ СЛЕЗЫ. Тетя устроилась на диване, закутала ноги одеялом и вытерла глаза. Ее лицо застыло, как бы говоря: «нам, кажется, больше не о чем разговаривать», и тем не менее оно светилось надеждой. Наконец она заговорила. Слова, очевидно, были продуманы заранее.

— Аарне, я не хочу винить во всем тебя. В конце концов, ты не виноват, что тебя не приучили к порядку… Мать тебя избаловала своей любовью. Ты не умеешь ценить это. Да… — она перешла на несколько официальный тон. — Я не говорю, что я сама ни в чем не виновата. Я должна была бы больше требовать. Пока еще было не поздно. Ладно. Все проходит. Я знаю, и я была молодой. Так-то. Если бы ты относился ко мне иначе, я, пожалуй, поняла бы тебя. Не всегда же мне было шестьдесят один…

О своей молодости тетя Ида всегда говорила с грустным сожалением. Казалось, она и сама не верит сказанному и только пытается заставить себя в это поверить. Она выпрямилась и улыбнулась. Аарне почувствовал, что первое сражение позади. Воспоминания обезоруживали тетю. Она расчувствовалась. И это было ее самой большой ошибкой.

— Иди сюда, поговорим…

Аарне сел в кресло. Тетя Ида надеялась, что он сядет рядом с нею, и поэтому дистанция несколько смутила ее. Но она взяла себя в руки и устремилась в страну своей юности, как пчела устремляется к цветку.

— Помнится, я ходила в последний класс гимназии. На улице Широкой, теперь это, кажется, улица Мичурина, мне всегда попадался навстречу молодой человек. И вдруг он стал смотреть на меня. Каждое утро смотрел. И еще как. Я была хорошенькой, Аарне, да и сейчас я еще ничего, у меня высокие скулы — признак чистокровных эстонцев. Да, тот молодой человек смотрел на меня… И я стала ходить в школу по другой улице.

— Это ты и хотела рассказать мне? — спросил Аарне.

— Да.

— Зачем?

Тетя улыбнулась.

— Я хотела рассказать тебе о любви…

— Непонятно, зачем сейчас, ночью, рассказывать мне о любви? К тому же…

Тетя Ида постепенно приходила в себя.

— У тебя еще хватает наглости…

Аарне встал.

— Скажи, пожалуйста, что я сделал, что? К чему весь этот разговор?

— К чему? Тысячу раз тебе говорила, что во всем должен быть порядок. Но говорить тебе — все равно что говорить стенке. Да-да… Твоя мать доверила мне тебя, я отвечаю за тебя. Не дай бог что-нибудь случится — кто будет отвечать? Ты сам-то хоть понимаешь, что делаешь?

— Нет.

— Ночи напролет ты где-то шатаешься. Позавчера тебя видели в кино… с девицей. Не собираешься ли ты жениться?

— Пожалуйста…

— Ах, не нравится? Кто же она тогда тебе? Распутная девка?

Тетя заговорила другим тоном. Казалось, это уже совершенно другой человек. Перед Аарне стояла женщина, полная ненависти и ревности.

Аарне подошел к ней. Во всей комнате он видел только одно — лицо тети Иды. Тетя, ничего не замечая, продолжала:

— Чего тебе не хватает? — В ее словах слышалась боль. — Разве о тебе не заботятся, не любят? Ты ищешь нежности и любви неизвестно у кого!

Аарне не слушал ее. Он закричал, с ужасом сознавая свою внутреннюю несдержанность:

— Кто — девка? Кто?

Тетя пыталась взять себя в руки. Она должна победить. Аарне стоял перед ней и судорожно сжимал массивную спинку стула.

— Что ты в этом понимаешь? Что? И ты, ты говоришь — девка? Как ты смеешь…

И вдруг тетя Ида обрела силу. Она сжала губы в бледно-розовую полоску — это было похоже на улыбку — и сказала:

— Детям море всегда по колено. В твои годы это естественно. Я это знаю… Ты не первый. И нет ничего удивительного в этой твоей страсти, Аарнеке!

— Нет, тетя. Тебе море никогда не было по колено! Ведь не было? Чего ж ты говоришь? Чего?

Тетя Ида почувствовала слабость. Продолжать игру не хватало сил. Аарне отвернулся. Ему захотелось распахнуть окно. Окна были заклеены…

В углу, на диване, старая женщина плакала, как ребенок. Аарне стоял и удивлялся, что не испытывает к ней никакой жалости. Какой гнетущей была вся эта история в старом доме среди ночи… «Как мелодрама, — подумал Аарне и чуть не усмехнулся, но тут же испугался. — Неужели я такой бессердечный?» Ему стало неловко. Все происшедшее показалось ему слишком безобразным. Он подошел к тете.

— Ладно, я прошу прощения…

На цветастом ковре смешно и жалко валялось вязание. Руки у тети дрожали.

— Ну, я больше не буду. Сам не понимаю, как все получилось. Я просто не владел собою…

Тетя плакала.

Аарне почувствовал, что эта старая женщина чем-то близка ему; многое из его детства было связано с ней. Она еще близка ему… Надолго ли?

Наконец тетя повернула к Аарне свое мокрое лицо:

— Если бы я знала это, когда мы играли вместе… Если бы… я это… знала, когда показывала тебе луну… Если бы я это знала…

«Ну и что же? — подумал Аарне. — Если бы мы знали, мы перестали бы играть… Если бы мы знали, мы были бы сейчас спокойны…»

У Аарне не было никакого желания понять тетю. «Если бы я знала…» Вот как… Если бы я знала, что будет трудно. Он думал совсем о другом, когда сказал:

— Ну, пожалуйста, прости меня, поверь мне…

Он повторил это несколько раз. Стрелки показывали половину второго.

Наконец тетя согласилась помириться. Она еще долго говорила. Что именно, Аарне так и не смог потом припомнить. Он пожал ее тонкие, шершавые пальцы, еще раз пообещав, что он «больше не будет» и забрался в постель, совершенно не представляя, чего он больше не будет.

Было уже три часа, когда тетя Ида потушила свет. В темноте она долго сморкалась и беспокойно ворочалась.

Не шел сон и к Аарне. Вечер был слишком наполнен переживаниями. Он был длинным, как год. Последние впечатления набегали на предыдущие и заслоняли их. Но поцелуй не забывался.

В голове все перепуталось: радость и стыд, счастье и обида. Аарне думал о том, что он вел себя, как истерик. Шестидесятилетней женщине не изменить своих взглядов и понятий даже тогда, когда восемнадцатилетний мальчишка будет ей доказывать свои принципы, крича и брызгая в лицо слюной.

Трудно мириться с этим. Говорят, нужно научиться терпеть. Но во имя чего? Только для того, чтобы не быть выброшенным на улицу? Или он еще не сумел уяснить себе, во имя чего нужно страдать?

И еще он знал, что этот вечер — начало бесконечного ряда скандалов.

Что делать?

По потолку скользили тени от огней проезжавших машин. Тикали часы.

Уйти некуда. Помощи ждать тоже неоткуда. Значит, остается надеяться на себя!..

Тетя Ида бормотала что-то во сне. Аарне подумал: «Она сделает меня эгоистом».

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПЕРВЫМ УРОКОМ была химия. Аарне шел в школу, ощущая какой-то холодок в животе. Предчувствие не обмануло его: учительница Вернер, очень корректная молодая женщина, безразлично улыбаясь, поставила ему двойку.

Аарне был не единственным, кому в последнее время не везло. Когда директор встретил в коридоре учителя Корнеля, он без вступления спросил:

— Что с вашим классом?

Корнель решил провести классное собрание.

ААРНЕ СТОЯЛ УЖЕ БОЛЬШЕ МИНУТЫ у двери светлого индивидуального дома. Он сам не знал, чего боялся. Такой страх охватывал его всегда перед тем, как он входил в чужой дом.

Это был дом Майи. Девушка пригласила его сегодня в гости.

Аарне нажал на синюю кнопку. Звонок был где-то далеко, а возможно, дверь была такой толстой, что звонка не было слышно. Аарне уже снова потянулся к звонку, когда внутри послышались шаги, щелкнул ключ и дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла высокая женщина неопределенного возраста. На ней были светло-коричневая юбка, лиловый джемпер. Улыбалась она как-то по-деловому.

— Что вам угодно?

— Извините, Майя дома?

— Да. Пожалуйста?

Аарне подумал, что его приглашают в дом, но женщина загораживала вход.

— Я не знаю… — начал юноша.

Женщина заметила его беспомощность.

— Хорошо, — миролюбиво сказала она, отошла от двери и позвала: — Майя!

На лестнице послышались легкие шаги.

— Майя, к тебе гость.

Рядом с матерью появилось лицо Майи. Девушка немного смутилась, но тотчас же произнесла:

— Заходи, пожалуйста!

Аарне прошел мимо подозрительно глядевшей на него женщины. Ему казалось, что на линолеуме остаются большие безобразные следы, но он боялся смотреть под ноги.

— Майя, подай гостю вешалку!

Гость взял вешалку и хотел повесить пальто в нишу около двери. Но, видимо, не рассчитал, и пальто вместе с вешалкой упало на пол.

Юноша чуть не заскрипел зубами, понимая, что вконец опозорился. Надо же было ему сюда прийти!..

Женщина улыбнулась тонкими чувственными губами:

— Майя, гостю нужна щетка!

Аарне взял щетку и провел несколько раз по пальто. Он ненавидел себя, все время чувствуя спиной насмешливый взгляд женщины… Майя куда-то исчезла.

Он протянул женщине щетку:

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Наконец Майя пришла.

— Пригласи гостя в салон. И чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, — сказал Аарне.

В комнате было одно большое окно. Кругом чисто и светло, все блестело. На полу лежала медвежья шкура. На одной стене висел модный ковер, а напротив — акварель. Мебель начала пятидесятых годов: диван, два кресла, круглый стол. На столе книги: «Иван Грозный», «Развеянные мифы», «Тарантул». У окна фикус, рядом торшер.

— Присаживайся!

Как только мать вышла, Майя стала вести себя непринужденно. Она улыбнулась, прыгнула в кресло и подвернула под себя край платья.

— Вот так я и живу…

Аарне кивнул. Они сидели и молча смотрели друг на друга. Где-то гремели посудой. В батареях центрального отопления журчала вода.

Майя спрыгнула с кресла, подошла к окну и задернула шторы.

— Я зажгу свет. А то мама еще подумает…

— Что она подумает?

— Да ничего, глупенький, — сказала Майя и зажгла красно-желтую лампу. Стало уютнее. Аарне почувствовал себя лучше.

Неожиданно в коридоре послышался шум. Кто-то вытирал линолеум. Аарне вздрогнул. Наверное, его следы…

Майя, ничего не замечая, весело болтала. Аарне напряженно прислушивался, но в прихожей уже никого не было. В соседней комнате включили радио.

Аарне рассеянно отвечал на вопросы. Через четверть часа он прошептал:

— Пойдем. Проводи меня немного.

Майя удивилась, улыбка исчезла с ее лица. Она спросила:

— Так скоро? Ты куда-нибудь спешишь?

— Нет… ну, конечно… я должен идти, понимаешь? Пожалуйста, пойдем. Погуляем немного…

— Тебе здесь не нравится?

Майя пыталась заглянуть ему в глаза. Аарне повторил еще настойчивее:

— Пойдем, прошу тебя.

— Куда? Так поздно мне нельзя, мне не разрешают так поздно. Хотя, наверное, я пошла бы.

— Как же поздно? Ведь только восемь часов.

— Нет, мне нельзя. Не сегодня, пойми меня.

Майя вдруг повернулась к двери и прошептала:

— Тише, отец идет.

Шаги приближались, открылась дверь, и на пороге появился полный лысый мужчина в шелковой рубашке, в светло-коричневых брюках.

Аарне встал и поздоровался.

Мужчина поглядел на него сонными глазами, кивнул головой и пробормотал: «Здрасьте, здрасьте…»

— Майя, помоги, пожалуйста, маме накрыть на стол, к нам придет сегодня Рооп с супругой.

Майя встала. Аарне понял, что он лишний, и беспомощно взглянул на Майю. Она быстро сказала:

— Подожди, я сейчас вернусь и провожу тебя. — И исчезла за дверью.

Аарне стоял посреди комнаты. По радио передавали какой-то оперный хор. Комната неподвижно дремала в ожидании господина Роопа и его супруги.

«Теперь я могу уйти», — подумал Аарне.

Майя вернулась.

Они вышли в переднюю. Аарне надел пальто и посмотрел на девушку, Майя глотнула. Ее глаза были широко раскрыты и неподвижны. Аарне прижал ее к себе и скользнул губами по волосам. Этот запах…

…Вдруг на них упал яркий свет, возвращая к действительности. Мгновенно они отпрянули друг от друга. Аарне почувствовал под руками холодную шершавую штукатурку, он не мог ни о чем думать. В раскрытой двери появилось лицо матери Майи.

Она немного помолчала, затем вежливо улыбнулась и отчетливо произнесла:

— Майя, ты скоро? Иди помоги же мне!

— До свиданья, — выдавил Аарне.

— До свиданья, — ответила женщина. — Приходите к нам еще.

Дверь захлопнулась.

Был обычный зимний вечер.

— Я ОЧЕНЬ РАДА, — СКАЗАЛА ТЕТЯ ИДА.

— Да? Чему?

— Я рада, что уже почти неделю ты не огорчаешь меня. Оказывается, иногда ты можешь быть хорошим.

Аарне не ответил.

— Можешь ведь, да?

— Кажется…

Аарне встал и потянулся.

— Ты так вырос, — сказала тетя. — И силы у тебя должно хватать… Попробуй-ка, сможешь ли взять меня на руки?

— Что?

— В твоем возрасте надо и это уметь… Вдруг тебе придется взять на руки девушку, может и такое случиться… Попробуй.

Аарне медленно подошел к ней и поднял ее. Но тут же опустил на пол и вернулся к окну.

Тетя надолго замолчала, а затем тихо произнесла:

— Похоже, что твой пыл начинает спадать. Сегодня твой шаг был радостным и легким. Я так хорошо изучила твои шаги. Когда-то я говорила твоей матери: «Время все исцелит…»

— Что — все?

— Ну, эта девчонка.

— Какая девчонка?

— Аарне, ты хочешь опять огорчить меня? — обиделась тетя и с надеждой продолжала: — Ты сам понимаешь, как все это глупо. Ни один джентльмен не поступает так… Это не идет тебе, Аарне…

— Тетя, о чем ты говоришь все время?

— Аарне, зачем нам играть в прятки? Не думай, что я ничего не знаю. Ведь этот город так мал, что в нем ничего не скроешь. Я знаю больше, чем ты думаешь. Мадам Лийм видела, как ты целовался с этой девчонкой в Тяхтверском парке…

Раздался звон. На полу лежали осколки «Мальчика, вынимающего занозу». Из-за неосторожного движения Аарне античная фигурка потеряла голову и руку. Тетя замолчала на полуслове.

— Извини, — сказал Аарне и стал подбирать осколки. Тетя села. — Их еще можно склеить, — быстро добавил Аарне.

Тетя раскрыла рот, но тут раздался звонок. Тетя с достоинством поднялась и пошла открывать, не взглянув на Аарне. Он запихал осколки статуэтки в какую-то коробку.

Пришел Индрек. Тетя взялась за вязанье. Юноши разговаривали шепотом. Минуты через две тетя спросила:

— Индрек, вы комсомолец?

— Да.

— Так. Тогда скажите мне, каким должен быть настоящий комсомолец? Вы должны это знать.

Индрек был явно смущен, он не успел и рта раскрыть, как тетя встала и, подойдя к столу, сказала:

— Так. Вы не знаете? Какой же вы комсомолец? Хотя, конечно, тут нет ничего удивительного. Ваш секретарь встретилась мне на улице и… ее обнимал за плечи парень! Я… Я не могу больше… ничего сказать! Если уж у вас такой руководитель, то неужели вы сами можете быть лучше. Так… А ответьте мне хотя бы на такой вопрос: может ли Аарне называть себя комсомольцем?

Индрек, заикаясь, ответил:

— Я думаю, что может…

Тетя вскинула голову.

— Да-а… А знаете ли вы, что он из себя представляет?

— Простите…

Но тетя не дала вставить ни слова и заговорила, все более возбуждаясь:

— Взгляните на книжную полку Аарне. Пожалуйста. Вы видите, какой там беспорядок? Так. А знаете ли вы, что Аарне врет? Не знаете? Да. Он врет, он негодяй. Позавчера он сказал мне, что пойдет на собрание литературного кружка. А в этот вечер он целовался на бульваре Таара. — Тетя ударила по столу. — Я спрашиваю, где же ваши глаза, комсомольцы?

Индрек устало пожал плечами.

— Комсомол ведь не сыщик, как…

Тетя рассеянно вертела в руке какой-то клубок.

— Да, — сказала она, не замечая слов Индрека. — Да! Такая история. И они будут у нас управлять государством. Узкие брюки еще не делают вас мужчинами, — вдруг добавила она без всякой связи и положила клубок на стол.

Молчание.

— Хватит, — сказал Аарне. — Давай выйдем.

Тетя моментально повернулась к нему.

— Ага-а, — воскликнула она, — теперь тебе жарко оттого, что я все рассказала твоему другу! Вот вы, — сказала она Индреку, — вам я верю. Да. Но Аарне… Вчера я нашла под диваном его грязные носки. Пусть все знают, какой он. И в дневнике у него одни двойки… — Она перевела дух. — Индрек, вы хорошо знаете эту девицу?

— Нет… извините, о ком вы говорите?

— Вы знаете, от меня нельзя увернуться. Во всяком случае, я этого так не оставлю. Девушку нужно уберечь, и я напишу об этом матери Аарне.

Наконец они вышли. Аарне потащил за собою друга, тот пробурчал что-то похожее на «дсвнья» и скрылся за дверью.

— Как я ненавижу слово «девица»! — возмущался Аарне на улице. Задумавшись, он продолжал: — Знаешь, мне кажется, что за мной по пятам ходят сыщики.

— Почему?

— Каждый мой шаг, каждое мое слово ей известны. Откуда она все знает? Я ненавижу слежку. Мне ведь нечего скрывать…

Индрек улыбнулся как-то очень сочувственно:

— Не обращай внимания!

— Как же не обращать внимания? А если она напишет матери? Или пойдет завтра в школу?

— Нельзя же, Аарне, считаться со словами каждого… Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Аарне. — Но у нее власть надо мной. Я обязан ее слушаться.

— Слушайся тех, кто говорит тебе правду.

— Кому же я должен верить?

— Не знаю. У тебя есть нравственное чувство. Оно должно быть чистым, и тогда ты сам поймешь что к чему.

— Кому ты веришь?

— Я? — Индрек посмотрел на него очень серьезно. — Их около десяти.

— Кто они?

— Считай по пальцам… — Индрек засунул руки глубоко в карманы. Некоторое время они шли молча. Смеркалось.

— Ленин. Раз. Гениальная дальновидность, и если бы… Да ладно. Эйнштейн. Два. Согласен? Ингрид…

— Кто?

— Неважно. Три. Корнель. Четыре.

— Он тоже?

— Да. Иногда он ведет себя непонятно, но все-таки он мой наставник. Моцарт. Пять. Видишь ли, радость такую… или что-то подобное вызывает он. Ты. Шесть. Да, ты в какой-то степени неудачник, но ты очень честный. Хемингуэй. Семь. Он был таким мрачным стариком. Андо. Восемь. Он имеет собственное мнение. Эдит Пиаф. Девять. Рей Чарли. Десять.

Аарне долго думал. Индрек его удивил.

— Ну как? — спросил Индрек. — Я смешон?

— Нет, ты великолепен.

— Почему?

— Ты принципиален. Мой единственный друг, который может перечислить свои идеалы.

— Ну, а Андо?

— Что? — не понял Аарне.

— Андо был твоим лучшим другом. Куда он делся?

Аарне грустно улыбнулся.

— Он и сейчас мой друг. Но он ни во что не верит, ни во что. Он даже гордится своим пессимизмом. Ведь это неправильно…

Индрек кивнул.

— На что он надеется?

— На будущее.

— Ерунда. Надеяться ни на что не стоит. Надо работать — и сегодня, и каждый день.

— Ладно, оставим это, — сказал вдруг Аарне. — Знаешь, я сегодня был у Майи.

— У Майи?

Аарне рассказал почти обо всем, умолчал только о том, как в прихожей вытирали его следы. Когда он кончил, Индрек свистнул и промычал:

— Н-да…

— Что?

Индрек молчал, и было трудно понять, что он хотел сказать этим «н-да…»

ДЕКАБРЬ ТОЛЬКО НАЧАЛСЯ. Дни становились все короче, а ночи — все длиннее.

Сегодня был классный час. Минут десять Корнель говорил на общие темы, а затем неожиданно сказал:

— Аарне Вээнпере, у меня к вам вопрос. Думаю, что это заинтересует всех…

Аарне встал, предполагая недоброе. Вдруг он почувствовал себя страшно одиноким.

— Я задам вам очень простой вопрос. По какому предмету вы не получали за последнюю неделю двойку?

Молчание. Аарне показалось, что в большом гулком классе их только двое.

— Я жду…

Молчание.

Такого нападения, да еще перед всем классом, Аарне не ожидал. Взглянув на учителя, он понял, что первый вопрос — только вступление.

— Далее. Ваша мать написала мне и попросила узнать, почему вы не поехали домой на День Конституции. Вместе с воскресеньем было два выходных дня. Вы остались в Тарту? Вы знали, что вас ждут дома…

Аарне сразу понял все. День Конституции… да, пятое и шестое декабря… Шестого вечером они с Майей обошли почти весь город. Слякотный и счастливый день.

— Скажите, пожалуйста, что вы делали в городе?

В классе стояла мертвая тишина.

Откуда Корнель узнал об этом? Откуда? Как будто в ответ на свои мысли он услышал голос учителя:

— Впрочем, я знаю все. Тем не менее я хотел бы услышать это от вас.

Корнель постучал по стеклу на столе.

— Это хочет услышать весь класс.

— Я не хочу, — сказал кто-то неожиданно. Это был Андо. Спасибо тебе, Андо.

— Тише, прошу. — Корнель почти кричал. — Я жду. Вы, Андо, и так все знаете… конечно, вы не хотите…

— Я не могу ответить на этот вопрос, — произнес Аарне.

Он стоял очень прямо.

— Тогда отвечу я. Все эти дни вы гуляли с девушкой. Вы запустили занятия. Конечно, это ваше дело, я не знаю, хотите вы окончить школу или нет, но я вынужден вмешаться. А теперь скажите: когда это кончится? Что я должен ответить на такое письмо?

Опять молчание.

— Я жду.

— На этот вопрос так невозможно ответить.

— Как?

— На этот вопрос нельзя ответить «да» или «нет».

Все думали, что Аарне лезет на рожон. Неизвестно, чем могла кончиться эта история. На всякий случай все притихли. Аарне повторил:

— Я не могу ответить на этот вопрос.

Впрочем, Корнель знал это и сам.

Он вдруг как-то обмяк, стал усталым и старым.

— Хорошо, я приму меры. Можете идти, — сказал он и вышел из класса.

Этот день стал для Аарне днем порки. Положение казалось столь трагичным, что было не до выяснения причин.

Он презирал весь мир. Мир был сер. Он ненавидел Корнеля за это непонятное и бессмысленное нападение.

Они с Андо вышли из школы. Поземка вилась по улице и по площади, как белая марлевая повязка.

— Зачем он все-таки сделал это?

Андо был таким же серьезным. То, что произошло в классе, он переживал больше, чем кто-либо другой. Дело было не только в том, что пострадал его друг. Андо знал, что подобное может случиться и с ним. Он бы не стал спорить, он бы молчал до конца.

— Конечно, у него была своя цель.

— У тебя потрясающая логика.

— Может быть, он хочет перевоспитать тебя?

— Как? — спросил Аарне.

— Он хочет сделать из тебя человека.

— Разве я не человек?

— Может, и человек. Посмотри в зеркало.

Аарне покачал головой.

— Я не сдамся, — сказал он.

Андо махнул рукой:

— В жизни мы всегда должны подчиняться.

— Только не я. Я сделаю так, чтобы никто не смог мне ничего сказать. Я буду учиться. Еще посмотрим.

Андо хотел сказать: «Вот и победил тебя Корнель, именно этого он и добивался». Но почему-то он промолчал, только улыбнулся про себя.

В центре города дымили трубы. Ветер расстилал дым по сугробам. Улицы были пустынны.

Они распрощались. Андо вошел в подъезд пятиэтажного дома. Большая стеклянная дверь захлопнулась за ним. Аарне остался один. Надвигались сумерки. Он не мог ничего придумать. В правом ботинке противно хлюпал растаявший снег. Стало холодно.

«Почему мать написала Корнелю? Она должна была что-то предчувствовать. Тетя Ида? Все как-то неясно…

Что будет с мамой, когда ей распишут всю эту историю? И как распишут? Она, наверное, расплачется».

Зажглись фонари. Все было таким гнетущим. Он вошел в свой желтый дом.

Тетя Ида не сказала ни слова. Подала с плиты тарелку, налила чаю и вышла из кухни. Тишина…

Тетя, конечно, отправилась вязать, а ее сестра давно уже спит. Линды, наверное, нет. Дом поскрипывал от ветра. Интересно, Майя уже знает? О чем она думает? Аарне отодвинул тарелку. Ему вдруг захотелось услышать голос Индрека. Кто же прав? Разве любовь — преступление? Ах, ребячество!.. Стрелки приближались к десяти. Корнель всегда был для Аарне вроде отца. А теперь? «Как я его ненавижу! — подумал он. — Однако, с другой стороны… Мое себялюбие не знает границ». — Он встал и пошел спать. Ему хотелось плакать, но не было слез. Впереди столько неприятностей. Но, говорят, утро вечера мудренее.

«…ПОВЕРЬ, на свете много девушек, которые намного лучше меня. Аарне, все твои неприятности в последнее время из-за меня. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я боюсь. Я не заслуживаю того, чтобы ты мучился. Такой заботы достоин человек намного красивее и умнее меня. Поверь мне, дорогой!.. Я не хочу быть несчастной. Майя».

Девушка сидела, склонив голову на руки. Аарне опустил письмо на колени и ждал, когда Майя поднимет глаза.

— Послушай…

Майя закрыла лицо руками. Аарне видел только ее глаза, испуганные и ничего не говорящие.

— Зачем ты написала мне такое письмо! Прошу тебя, скажи.

Наконец девушка отвела руки от лица. На щеке остался красный след от ладони. Ее голос немного дрожал:

— Скажи, разве ты не боишься? Разве ты не боишься, что когда-нибудь будешь жалеть?

— О чем я должен жалеть?

— Ты просто будешь жалеть, что встретился, что познакомился со мной. Ты умный, хороший… А я…

— Ты говоришь это только затем, чтобы я возразил тебе. Ты и сама не веришь в то, что говоришь.

Майя молчала. Наконец она прошептала:

— Нет, я говорю правду.

Аарне поднялся и тотчас же сел.

— Нет, это неправда. Где вообще правда? И ведь, собственно, ничего не произошло. Ерунда! Я не боюсь! — Он лгал. Сегодня он боялся больше, чем когда-либо раньше.

— Я боюсь, — сказала Майя.

— Чего?

Девушка как будто была где-то далеко, отвечала она рассеянно и печально. Аарне хотелось объяснить ей что-то, хотелось заставить ее улыбнуться. Но и ему не все было ясно и смеяться совсем не хотелось.

Майя спросила:

— Ты любишь меня?

— Да.

Ответ нисколько не утешил ее. Девушки всегда умнее парней. Майя уже знала, что мужчины на такой вопрос почти всегда отвечают утвердительно. Даже тогда, когда уже не любят. Почему? Иногда для того, чтобы заставить себя поверить в это, иногда по привычке, иногда — из жалости, иногда — из-за одиночества.

— Скажи, я такая девушка, которую ты искал? Которая нужна тебе?

Ответа пришлось ждать долго. У всех нас есть свой женский идеал, своя мечта бессонных ночей. На самом деле ее нет. Иногда мы встречаем ее на улице. Но, познакомившись с ней ближе, видим, что она лишь тень нашего идеала. Может быть, у них одинаковый взгляд, рот, голос, фигура или походка. Мы примиряемся с земной любовью. Но зачем быть таким скептиком; на земле мы любим по-земному. А идеал не исчезает. Он приходит к нам по вечерам или тогда, когда выясняется, что наша любимая не имеет представления о теории относительности или у нее не вычищены зубы. Мужчины придирчивы и чутки, как ватерпас.

— Нет.

— Что?

— Нет. Ты не такая. Я буду честным.

— Значит…

— Ты должна стать такой!

— Какой?

— Как мой идеал, — сказал Аарне и тут же подумал: «Какой же я эгоист!..»

— А какой он?

Аарне беспомощно улыбнулся:

— Я не могу тебе это объяснить…

Он листал какую-то книгу. Вдруг из нее выпал листок. Аарне поднял его. Это был рисунок карандашом — вечернее небо над темным лесом. Майя тут же выхватила листок и сунула его на полку.

— Скажи, кто это рисовал?

Майя возилась у полки.

— Кто?

То, с какой деловитостью она прибирала полку, навело его на неожиданную мысль:

— Ты, что ли?

Майя безразлично кивнула головою.

— Ты рисовала?

— Когда-то давно… надо было в стенгазету.

— А теперь?

— Лень.

— Почему?

— Просто так. Неинтересно.

На улице стемнело, но они не зажигали огня. Родители Майи уехали в Ленинград продавать ревень.

— Чем ты обычно занимаешься?

— Что? — не поняла девушка.

— Что ты делаешь в свободное время?

— Ничего.

— И тебе не скучно?

— Нет, отчего же?

Они опять замолчали. На улице таяло; время от времени за окном хлюпали шаги прохожих. В доме напротив зажгли свет. Окно было не занавешено, и Аарне видел, как перед трюмо причесывалась женщина. Ей было за тридцать. Она раскрыла шкаф и перебирала висевшие там платья, вынимала их одно за другим и прикладывала к себе перед зеркалом. Наконец она выбрала: улыбнулась, бросила на стул серое платье и задернула шторы.

…Аарне посмотрел на Майю. Он увидел ее неподвижный силуэт. Лицо белело в падавшем из окна свете. Ему вдруг стало жаль девушку. Он встал, обошел стол и опустился на колени у ее кресла.

— Я обидел тебя?

— Нет, но… Я сейчас подумала, что мы все-таки слишком разные люди. Ты совсем из другого мира.

Аарне усмехнулся.

— Нет у меня вообще никакого мира. Но я его найду. Кто ищет, тот найдет. Может быть, завтра, может быть, через двадцать лет.

Майя протянула руку к его лицу. Аарне закрыл глаза и почувствовал на веках и губах прикосновение тонких пальцев.

— И что же ты ищешь?

— А?

— Что ты ищешь?

Аарне не ответил. Что сказать? О поисках говорилось так много. Все чего-то искали: смысл жизни, свое место в ней, свою точку… Нет, это так истрепанно, что ничего не говорит… В последние годы искания вошли в моду. Все мучились, писали романы о молодежи, которая ищет, по сцене бегали ищущие герои. Это была насущная проблема, дававшая возможность умничать, плакаться и острословить. Со стороны могло показаться, что это молодое поколение и само не знает, чего оно хочет. Напрасно спекулировали параллелями, приводимыми ко всяким «рассерженным молодым людям». Но проблема затрагивала только одну часть молодежи. Большая же часть училась или пахала землю, не думая ни о каких поисках…

«Да, но ведь обо всем этом нельзя говорить Майе».

— Чего я ищу? — Я хочу найти путь, который ведет… к полноценному человеку. Я хочу найти человека, который был бы лучше меня, мог бы меня чему-то научить.

— Аарне, если ты так говоришь, то, значит, ты уже нашел смысл жизни.

— О нет… Но жить все-таки очень трудно, — сказал он не совсем понятно. Ему хотелось сказать еще о многом, но он просто положил голову на колени Майи и закрыл глаза. Так было тихо и спокойно.

— ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, что мы ищем в жизни. Наше место уже заранее определено, никто еще не оставался без места. Ты спрашиваешь, что мы ищем еще… А слышал ли ты: «Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше», — говорил Андо.

— Я не рыба.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что я не согласен с тобой.

— Да?

— Не ехидничай. У тебя нет ничего святого.

— А у тебя есть?

Аарне хотел что-то ответить, но не успел, услышав голос Корнеля:

— Вээнпере, идите отвечать. Расскажите о творчестве Сяргава.

Аарне медленно встал. Он не имел никакого представления об этом. Восемь шагов к столу были довольно долгими. Собственно, все было не так-то страшно. На тройку по литературе всегда можно ответить, даже тогда, когда не прикасался к книге. Но у Аарне по литературе всегда были только пятерки, да и Корнель спрашивал его очень редко. Но сегодня Аарне не рассказывал и минуты, как Корнель прервал его:

— Эти общие слова ничего не говорят. Пожалуйста, конкретней. Расскажите о проблематике рассказа «Помогите!».

Аарне вдруг замолчал. Он знал, что не скажет ни слова. К черту эту проблематику. Он капризно улыбнулся. Корнель сказал:

— Два. Садитесь!

И нет радости победы. Только вдруг возникла безнадежность, ее принесла серо-синяя птица усталости.

Когда Аарне шел на свое место, все смотрели на него с удивлением. Это были чудесные ребята, но в целом плохой класс. Может быть, у каждого из них и была своя точка зрения, но они забывали ее через четверть часа.

Это была маленькая трагедия. Не смейтесь; маленькая трагедия так же страшна, как и большая. Большая трагедия охватывает толпы людей, и еще через сто лет ее смотрят в кино и на сцене за цену входного билета. Маленькая трагедия умирает вместе с каким-нибудь человеком, иногда просто с угасающим днем. Андо спросил осторожно:

— Ну?

— Что?

— Ничего. Можно ли спросить еще раз: ты еще веришь во что-нибудь?

— Иди к черту! — прошептал Аарне и смутился. С Андо он еще никогда не разговаривал так грубо. К нему он всегда чувствовал какое-то почтение. Но друг не обиделся.

Около часа дня ко всем бедам прибавилась еще одна. Аарне увидел, как в учительскую входит… тетя Ида, держа под мышкой какую-то красную папку. Аарне узнал ее. В ней был старый, трехлетней давности, походный дневник, по которому он сделал как-то новый. Старый экземпляр еще вчера лежал в чемодане. На полке ему не хватило места: у альбома был очень неудобный формат. Что означает этот визит? Дверь учительской закрылась, но Аарне нужно было о многом подумать, и он забыл об этом происшествии.

Выяснилось все после обеда. Когда Аарне вошел в комнату, он увидел на лице тети суровое спокойствие.

— Так, Аарне… Завтра ты сам отнесешь этот дневник в школу и попросишь у класса извинения за свой поступок. Понятно?

Аарне ничего не понимал.

— О чем ты?

— Мы с Корнелем уже обо всем договорились. Да. Школьные вещи не годится воровать и тащить домой. Особенно, если они нужны другим…

— О чем ты говоришь?

— Аарне, не притворяйся. Ты хорошо умеешь изворачиваться, когда нужно. Это лицемерие отвратительно! — Тетины глаза стали влажными. Она нервно ударяла кулаком по коленке. — Как это все-таки гадко, вся эта ложь ужасна! Да, я написала и твоей матери, что если мои требования слишком суровы, то пусть через две недели она забирает тебя отсюда.

— Тетя, я в последний раз спрашиваю: что я сделал?

— Что? Линда, идите, пожалуйста, сюда!

— Да?

— Линда, скажите, пожалуйста: это правда, что когда в школе у Аарне попросили этот дневник, он сказал, что у него нет?

— Да, так было.

Линда глядела осуждающе.

— Вот видишь! — сказала тетя.

Аарне все понял. Эта история походила на скверный анекдот. В классе действительно говорили о походном дневнике. Но совсем не об этом, который тетя с триумфом отнесла в школу, а о другом, весеннем дневнике. (Его Аарне делал шесть месяцев назад на берегу Выртсъярв. Это было чудесное время. С вечерами у костра, с горячими пыльными дорогами, с едой из жестяных мисок, со смехом и со слезами. Дневник забрало с собой жюри, и Аарне его больше не видел. Об этом он и сказал секретарю, пришедшему искать дневник). К несчастью, поблизости стояла Линда. Круг замкнулся.

— Тетя, где ты нашла этот дневник?

— Это неважно, но я могу сказать. А то ты еще решишь, что я роюсь в твоих вещах. Но ты знаешь, что я этого не делаю. Я вытирала с полки пыль, она опрокинулась и выпал дневник.

Аарне промолчал. Да… Дневник был на дне чемодана. Что там было еще? Несколько писем, черновики…

— И ты написала маме?

— Да, я больше не хочу этого терпеть! Я говорила и с твоим классным руководителем… очень долго. Мы обсудили все и… в конце концов и медведя можно заставить танцевать, а тут — не справиться с каким-то мальчишкой!

В ГОРОДЕ ЕЛКИ — ЭТО КАКАЯ-ТО ПАРОДИЯ НА ЛЕСНЫХ КРАСАВИЦ.

Тетя Ида поставила на стол елку. Набросала на нее ваты, развесила стеклянные украшения. Вместо западной пропаганды по радио слышалась тихая рождественская музыка.

— Послушай, неужели ты собираешься куда-то идти? — спросила тетя Ида, увидев, что Аарне чистит ботинки.

— Да, — ответил он, не поднимая головы.

— Ты нисколько не уважаешь чувства других?

— Пойми, я должен идти… — Аарне принялся за второй ботинок.

Тетя не ответила. Помолчав, она продолжала:

— Разве у тебя нет никакого предпраздничного настроения? Я не очень верующая, но и я плачу в сочельник. Эта тишина, эта торжественность… У человека должен быть бог, да… должен быть кто-то, кого бы мы боялись, кому бы мы поклонялись, в кого бы верили. Кто-то указующий нам место в жизни.

Место в жизни! Аарне швырнул на пол ботинки. Тетя вздрогнула. Из кухни шел запах жареных колбас: тетя Ида придерживалась традиций… Что может знать о боге тетя Ида?!

Аарне поднялся. Радио доносило звуки тихого хорала.

— Уходишь все-таки?

— Да. Я обещал.

Они стояли друг против друга, а за спиною каждого стояло их поколение. Вдруг комната наполнилась раскатами грома. Звуки закружились в тесноте, поднялись ввысь.

Бах. Раздались стены, комната превратилась в огромный орган, певший о человеческой душе и ее самых сокровенных тайниках. Дрожащие звуки сталкивались с белыми тучами, мчавшимися над простором.

Тетя испугалась. Она быстро приглушила радио. Все опять встало на свое место. Рыжий кот успокоился, опустил уши и, сладко зевнув, заснул.

Аарне вышел.

«ДОРОГАЯ МАЙЯ…»

На скатерть капнула свеча. Ларне был дома. Темные окна залепил снег. Маленький поселок замела метель…

«Майя, я сейчас так одинок. В соседней комнате спит мама. Зачем-то я зажег свечу. Наверное, для того, чтобы порисоваться перед самим собой. Может быть, это театр с типичными декорациями для мелодрамы. Да, мама спит. А полчаса тому назад она плакала. Я не знаю, что делать. Она плакала. Пожалуйста, не волнуйся ни о чем».

Обо всем этом бессмысленно писать Майе.

— Сын, я посылала тебя в Тарту не для этого, — сказала мама.

— А для чего?

— Как — для чего? Я хотела, чтобы ты учился, чтобы ты стал человеком. А ты ухаживаешь за женщинами…

— Мама!

— Да, теперь мама… Знаешь ли ты, как много добра сделала для нас тетя Ида? Знаешь ли ты, как она заботилась о тебе? И чем же ты ей платишь?

Аарне старался говорить тихо:

— Мама, ведь ты ничего не знаешь.

— Я знаю все.

— Откуда?

— Мать всегда все знает.

— Откуда? Тетя Ида, да?

— Аарне, это не важно… Ну пусть — от нее.

— И ты веришь ей?

— Верю.

— Больше, чем своему сыну?

— Может быть, — медленно протянула мать.

— Почему?

Мать как будто не заметила этого вопроса. Вместо ответа она спросила:

— И ты не можешь порвать с этой девчонкой?

— Мама!

— Ты еще мальчик, Аарне. Ты не понимаешь, чем все это может кончиться. Может получиться так, что ты будешь жалеть всю свою жизнь. Да еще такие девушки…

«…Еще раз повторяю, не волнуйся. О тебе вообще не было речи. Говорили обо мне, об учебе и так далее. Она меня совсем не понимает. Но ее слезы огорчили меня. Страшно, когда ночью кто-то плачет…»

Аарне посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

Мать спала, из ее комнаты шел запах паленых еловых веток и свечей. Нет, не всегда проходили так грустно предновогодние вечера в этом доме…

Довольно воспоминаний. И от хороших и от плохих воспоминаний одинаково грустно. Они приходят вечером, когда ты один, и вызывают их альбом с фотокарточками, коробок спичек, туфли, цветочный горшок… и всегда кажется, что напрасно потеряно время, бессмысленно растрачен год… А, к черту!..

«Майя, мне хорошо, я люблю тебя. Позавчера мы были у Лийгер. Ты не жалеешь об этом, дорогая моя? Мне кажется, что все хорошо, я знаю, что ты молодец. Ведь твои рисунки понравились Лийгер…»

…На самом деле это не совсем так. Аарне боялся. Поступил ли он правильно? Какие можно строить надежды, увидев один случайный рисунок? «Но я люблю ее», — подумал он.

В ШКОЛЕ ВСЕ БЫЛО ПО-СТАРОМУ.

Аарне чувствовал, что не может следить за ходом урока, и со страхом замечал, что глядит в окно. Шли дни. Тетя Ида старалась не встречаться с Аарне: увидев его из окна, она исчезала в соседней комнате и там вязала до вечера. Часов в восемь она с ледяным лицом появлялась в комнате и до одиннадцати слушала заграничные передачи. В доме царила затаенная тревога. Одна лишь тетя Амалия тихо бродила по комнатам, ощупывая знакомые предметы и стены, садилась, вставала, бормоча что-то про себя, чистила ногти. Иногда подсаживалась к Аарне на диван.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивала она.

— Ничего, — отвечал он.

Старушка, помолчав немного, наклонялась к Аарне и шамкала беззубым ртом:

— Ида очень любит тебя.

— Да.

— Ну, будь же хорошим мальчиком, Аарне…

— Да, — отвечал Аарне и гадал, видит ли его полуслепая тетя Амалия.

— Что же ты все-таки делаешь здесь? — спрашивала она опять.

— Ничего, — сердился Аарне сам на себя, вставал, закрывал книгу и выходил. Он привык часами со странным безразличием слоняться по улицам. Домой он возвращался вечером. В комнате, перебивая друг друга, болтали прогрессивные и реакционные радиокомментаторы. Аарне ел в кухне остывший суп и ни о чем не думал. Так было проще.

Когда он, наконец, входил в комнату, там было уже темно. Аарне включал свет. Тетя Ида отворачивалась к стене и натягивала одеяло на голову. Аарне приносил из соседней комнаты раскладушку, стелил постель и гасил свет.

Примерно полчаса они лежали в темноте с открытыми глазами. Тикали часы. Около полуночи тетя Ида поднималась с постели и выходила из комнаты. Она еще раз проверяла, закрыта ли входная дверь, и пила в кухне холодную воду. Около половины первого они засыпали.

Утром Аарне слышал лишь одно слово: «Вставай!»

В еще закрытые глаза ударял яркий свет. Лампа под розовым абажуром висела прямо над раскладушкой. Аарне убирал постель и относил ее за шкаф. В комнате было холодно. Потом, стоя за дверью кухни, ожидал, когда Линда кончит умываться. Аарне брал портфель.

— До свиданья!

— До свиданья! — отвечала тетя.

Аарне возился в прихожей до тех пор, пока не выходила Линда, затем выходил сам. Холодный ветер продувал насквозь…

Тетя Ида вновь засыпала. Стояли долгие зимние ночи.

В школе Аарне пытался избегать взгляда Корнеля. Да и сам Корнель как будто не замечал его. Он стал совсем другим человеком. Это был Корнель без улыбки. За две недели Аарне ни разу с ним не разговаривал. Не было никакой ясности и с походным дневником.

Целый день у Аарне было ощущение невыученных уроков. К этому прибавлялся естественный голод. Тетя Ида стала распределять продукты строго по порциям.

Он привык к тройкам, четверка — это уже хорошо. Тройка. Не больше и не меньше. Легкое удовлетворение и спокойствие на ближайшие дни. Тянутся уроки. Особенно последние. Появляется привычка все время смотреть на часы. Январь — темный месяц. Аарне стал замечать, что жизнь проходит стороной. И теперь все шло по-прежнему. Только без него. Как выяснилось, он был заменим. Он удивлялся, что еще не потерял самоуверенности, она существовала по-прежнему.

На переменах он гулял с Индреком. Индрек в основном молчал, а если говорил, то избегал серьезных тем. Казалось, что особенно неприятно ему говорить о Корнеле. Аарне думал, что Индрека просто не интересуют его заботы и он готов заключить их в кавычки. Иногда к ним подходил Андо.

— Ну, как?

— Что, «ну как»?

— О чем вы здесь болтаете?

— Просто так… Что у вас будет?

— Алгебра. А у вас что?

— Немецкий.

— А-а… У нас был первым эстонский. Корнель здорово насмешил нас. И вообще, большой шутник.

— Вот как…

Они прошлись еще немного. Все трое были лучшими учениками Корнеля и почти друзьями. Теперь же Аарне чувствовал, что отдаляется от них и особенно от Андо. Андо любил порядочных людей. Он всегда носил белую рубашку и часто причесывался. Сейчас он неопределенно сказал:

— Я пойду посмотрю…

Он отошел к Иво и Харри и стал им что-то оживленно рассказывать.

— Видал? — спросил Аарне.

Индрек пожал плечами и презрительно усмехнулся.

Школа кружила по коридору. Интересно, сколько можно пройти за одну перемену?

— Как долго это будет продолжаться? — спросил Аарне.

В его сторону глядела Майя. Дорогие глаза…

— Что?

— Я спросил, как долго это будет продолжаться?

— Ты должен подчиниться, — сказал Индрек.

— Кому? Тете Иде?

— Нет. Корнелю. Ты должен пойти к нему.

— Я? Зачем? Нет.

— Неужели ты еще не понял? Я вчера с ним разговаривал.

— Ну и что?

— Пойди сам и тогда узнаешь!

— Не пойду.

— Твое дело, как хочешь…

Аарне больше ничего не сказал.

ПО ВЕЧЕРАМ В ЖЕЛТОМ ДОМЕ горела свеча. Радио молчало, и тетя Ида ложилась спать очень рано. Заниматься было негде. Когда по алгебре появилась еще одна двойка, Корнель сказал:

— Мне кажется, что я должен вызвать в школу вашу мать… — Затем повернулся и ушел.

В тот же вечер Аарне пошел к нему домой.

СВЕЧА КУДА-ТО ИСЧЕЗЛА, спички тоже. И в этот вечер Аарне опять ничего не выучил.

— У меня такое чувство, будто моя душа стала материальной, — сказал он утром Андо. За окном, покрытым ледяными цветами, загоралась заря. Дни постепенно удлинялись.

Друг за другом в дверь входили мальчики и девочки. Андо старательно причесался и отложил папку.

— Ты сегодня ужасно лиричен…

— Здесь нет никакой лирики, скорее — это… не знаю… Ты когда-нибудь чувствовал, что твоя душа, как теннисный мяч?

— Конечно, нет. С какой стати мне это чувствовать.

— А я — да. Вчера в первый раз.

— Да? Может, я не понимаю…

Равнодушие друга рассердило Аарне.

— Скажи, можно с живым человеком разговаривать о его характере или духовной жизни? Слушай, я не знаю… В какой степени такой разговор вообще объективен?

— В той степени, в какой мы можем взглянуть на себя со стороны.

— Значит, в той степени, насколько мы можем сами перед собой кокетничать?

Аарне усмехнулся. Потом он подумал, что впервые смеется над собою.

— Легче всего кокетничать в серьезных вещах.

— Может быть, только таким, как ты, — улыбнулся Андо, выпятил нижнюю губу и пожал плечами. В последнее время он всегда так делал.

Холодный розовый рассвет скользнул по потолку. Аарне подошел к окну. От радиатора шло тепло.

— Почему ты заговорил об этом? — спросил Андо. Он раскрыл окно и высунулся наружу.

— Просто так.

Аарне пристроился рядом.

В ворота лился нескончаемый поток школьников.

— Хэлло! — крикнул Иво и помахал папкой. — Форменные фуражки внизу проверяют?

Андо отрицательно помахал рукой. И тут же заметил, что в ворота входит Вернер. Они отошли от окна.

— Ты был у Корнеля? — спросил Андо.

— Да.

— Не мог иначе?

— Что? — не понял Аарне.

— Пришлось идти просить, да?

— Я ничего не понимаю.

— Понимаешь… У тебя совсем нет характера.

— Ты не первый мне это говоришь.

— И ты еще не понял.

— Понял. Именно поэтому понял.

— Если бы у тебя был характер, ты бы не пошел унижаться.

— Что я должен был делать?

— Откуда я знаю!

— Тогда лучше и не говори, — рассердился Аарне. Андо просто повернулся спиною, и, разглядывая его широкие плечи, Аарне убедился, что его друг действительно силен.

— Ребята, идите сюда, — послышался за их спиной резкий голос. Оглянувшись, Аарне увидел Вернер.

— Вы опять кричали из окна?

— Кричали, — с улыбкой согласился Андо.

Вернер опешила.

— Что?

Парни ничего не ответили. Появление Вернер их тотчас же примирило.

— Разве вы не знаете, что нельзя кричать из окна?

— Не знаем.

Это сказал Андо. Сегодня он вел себя гениально.

— Ну что ж, — протянула Вернер и ушла.

— Ябедничать отправилась, — сказал Андо. — Посмотри-ка.

Думать так были все основания. Именно Вернер организовала в школе неделю безопасности движения и по ее инициативе коридор был расчерчен белыми линиями. Ходить по коридору можно было только парами — дорожки между линиями были узкими. На первом этаже лежал журнал движения. Андо как-то случайно заглянул в него и прочитал. «Мандре и Вески гуляли втроем». Тогда он взял ручку и написал на полях: «А врачом это подтверждено?» Получился хорошенький скандал, но виновника так и не нашли.

…Однако Вернер прошла мимо стоявшего в коридоре Корнеля, не сказав ему ни слова, и скрылась в учительской.

— Они в ссоре, — деловито заметил Андо. — Мы спасены.

— НА САМОМ ДЕЛЕ Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ О ВОЙНЕ.

Аарне сел в кресло. Свеча горела уже четвертый вечер. На потолке дрожали расплывчатые тени.

Индрек сидел напротив. На нем была ярко-зеленая рубашка, делавшая его загорелое лицо еще темнее. В комнате было тепло.

— У тебя здесь как в мистерии, — улыбнулся Индрек. — Нечто очень романтичное… Совсем как…

— Т-с-с… Тетя на кухне. Романтика? Нет, пусть уж лучше мистерия. Почему ты не отвечаешь?

— Ты же ничего не спрашиваешь.

— Нет, я спросил. Например, могу ли я говорить о войне? У меня о войне нет никакого понятия.

— Ты об этом литературном суде?

— Да.

— Учти, что никто из нас не знает о ней больше, чем из книг… А их сколько хочешь… Барбюс, Бек, Ремарк, Хемингуэй, Симонов, Шолохов. Больше не помню сейчас…

— Все из книг, все… А теперь еще по приказу коллектива я должен сам стать писателем! Я только слышал… — Аарне закинул ногу на ногу и опустил голову на спинку кресла. — В ту ночь, когда я родился, кругом были пожары. Этого я, конечно, не помню, и это чисто для иллюстрации. Мой отец погиб на войне. Я не знаю о нем ничего. Мать об этом никогда не говорит. Только тетя Ида говорит, что он был в эстонском легионе… Тетя Ида, кажется, любила его больше всех… Я знаю лишь то, что он мой отец и что он испортил мою чистую анкету…

Индрек махнул рукой.

— Ерунда!

— Конечно, ерунда… Для меня война всегда останется абстрактным понятием… И этот наш вечер тоже ничем не сможет помочь…

Друг покачал головой.

— Знаешь, твой разговор тоже ерунда. Мы ведь играли деревянными ружьями и танками…

— Да. Но мы начинаем забывать. Даже те, кто был на войне, и они… Мы уже не понимаем размеров бедствия, мы уверены, что войны не будет… Слишком уверены.

— Может быть, — ответил Индрек, — но разве из-за этого нужно сидеть в подвалах и дрожать?

Аарне подумал, что все это ужасное умничанье. Зачем об этом говорить? Война? Что же делать? «Бороться», — говорят все. Так говорят газеты. Все. «Внесите свой вклад в дело защиты мира».

— Что это значит: внести свой вклад в дело защиты мира?

— Это? Это значит, что нужно бороться.

— Час от часу не легче!

Индрек уже не улыбался.

— Наше государство борется за нас. Мы только принимаем то, что нам дают, и еще ворчим. В школе я два раза голосовал за мир. Поднимал руку, и все. Что это за борьба, черт возьми!

— У тебя есть лучшее решение? — спросил Аарне. Индрек закрыл глаза и потянулся. Затем сел как раньше, пощипывая порвавшуюся обивку дивана.

— Ты сам только что высказал красивую газетную фразу. Но точнее было бы: своим трудом внести вклад в дело защиты мира. Не усмехайся…

— Я не усмехаюсь, — ответил Аарне. — Только мне эта фраза ничего не говорит.

Индрек взял подвернувшийся под руку карандаш, провел на листе бумаги жирную линию, затем вторую и стал рассеянно штриховать лист. Наконец он поднял голову.

— Труд… об этом всегда говорят! Запомни: труд!

Аарне ждал.

— Что дает труд?

— Человек трудится, и он счастлив. Он не хочет убивать.

— Перестань, я не ребенок. Но все-таки? Ведь все решает сила. Если ты сильнее, я пытаюсь тебя обогнать, и наоборот, не так ли? Вот тебе и борьба за мир.

— Ты иронизируешь?

— Нет.

Молчание.

Вдруг Аарне спросил:

— Скажи честно, ты веришь, что будет война? Только честно.

— Нет.

На улице поднялся ветер.

Вы правы. Я иногда боюсь. Особенно по ночам, когда метель и над дальними просторами мчатся огромные снеговые тучи. В лесах растут сугробы; чудится, будто кто-то плачет между старыми деревьями, плачет и не может найти дороги к солнцу. И это правда: я боюсь тогда, и ты боишься, но не стоит говорить об этом. Зачем об этом говорить? Не надо, правда, не надо. Мы и сами это знаем.

— Как ты можешь быть в этом уверен? Ты можешь?

— Да.

— Как?

— Войны, во всяком случае, кончились, — сказал, наконец, Индрек. — Технический прогресс достиг такого уровня, что может быть еще только одна война. Коллективное самоубийство, при котором прогресс уничтожит своих создателей.

— И ты уверен, что этого не произойдет?

— Уверен.

— Почему? Как ты можешь быть уверен?

Индрек улыбнулся:

— Я верю совершенно естественно.

Аарне неожиданно ударил кулаком по столу и вскочил.

— Черт побери!

— Что с тобой?

— Этот дом сведет нас с ума. Неужели ты не понимаешь? О чем мы болтаем?

— Который час? — спросил Индрек.

— Полдевятого.

Аарне распахнул одну дверь, затем вторую, третью. Метель ворвалась в коридор. Входная дверь ударилась о стену. На столе дрожали листы бумаги, колебались тени. Индрек посмотрел на Аарне, не понимая, что с ним. Аарне улыбался. Его волосы были растрепанны.

— Что с тобой?

— Давай впустим немного свежего воздуха…

Дверь, ведущая из коридора в кухню, открылась, и тетя Ида поспешила закрыть ее. Снег кружился по двору. Дверь вырвалась из рук тети и еще раз ударилась о стену. Дом вздрогнул.

— Метет, — сказал Аарне. — Будет оттепель. Я пойду помогу…

Но вот дверь закрыта, и мокрая, растрепанная тетя вошла в комнату.

— Аарне, неужели тебе еще мало того, что ты на меня донес! Теперь ты будешь ломать мой дом! Ты…

Аарне повернулся к ней.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я спрашиваю, тебе еще мало было доноса?

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты слышал.

— Я спрашиваю: что ты хочешь этим сказать?

— Некрасиво и нечестно выдавать тайны дома, — сказала тетя. — Если хочешь знать, то это подло!

— Да что же я выболтал? Объясни мне, пожалуйста.

— У каждого дома есть свои тайны.

Тетя Ида как будто не замечала вопроса.

Аарне не выдержал и закричал:

— Я в последний раз спрашиваю: что я тебе сделал? Слышишь?!

Тетя окинула его долгим взглядом и покачала головой.

— Вот как далеко мы уже зашли. Так-так. Ты уже угрожаешь мне? Ты уже угрожаешь мне?

Тетин голос вознесся до крещендо и оборвался. Это был почти истерический визг. Индрек все еще стоял у двери.

— Сопляк! Ты… Ты… смеешь мне так говорить? Ты…

Аарне на мгновение закрыл глаза, открыл их и прошел мимо тети, слегка задев ее плечом, сказал «извините» и подошел к Индреку.

— Я провожу тебя.

Он подтолкнул Индрека вперед, вышел сам и закрыл дверь. Тетя Ида осталась в комнате одна.

— Видел?

— Видел.

— Извини, ты не обиделся?

— Нет, отчего?

— Дурацкое положение.

— Интересно.

— Да, но не сейчас. А сейчас мне хочется плакать. Пожалуйста, уходи.

За дверью выл ветер. Индрек протянул руку.

— Если выгонит, приходи ко мне.

— Пока.

— Пока. Но знаешь, этот дом не для тебя. Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Аарне вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Ему стало страшно, но он все-таки вошел в комнату. Тетя Ида была уже в постели.

В эту ночь спали лишь тетя Амалия и Линда. Это была шестая ночь без электричества. Тетя Ида не спала из-за глупого мальчишки, которого она ненавидела и любила, как сына. Ей казалось унизительным то, что не шел сон. И она вдруг подумала, что скоро наступит смерть. Она испугалась. Надо спешить. Ей хотелось дожить до лета.

И Аарне считал дни, ожидая лета. Он не думал о смерти. Просто у него ныло сердце.

На улице в самом деле наступила оттепель. Эта зима была очень капризной.

ШЛИ ДНИ.

Жизнь тети Иды текла по-прежнему.

Время проходило где-то вдали от тети Амалии. Иногда она подсаживалась к радио, включала его на полную мощь и слушала последние известия. Она не отрываясь глядела вдаль, и никто не мог понять ее дум.

В эти дни Андо впервые поцеловал Ингу.

Индрек притворялся, что у него все в порядке.

Корнель здоровался с Аарне равнодушным кивком. Он ждал, когда начнут действовать его слова.

ВЕСНА УЛЫБНУЛАСЬ НЕНАДОЛГО. На следующий день пошел снег.

Аарне заметил это, когда стоял у доски. Он с отвращением вертел в руках кусок мела и не мог ни о чем думать. Бежали секунды. Снег скользил мимо окон.

— Ну? Что же дальше?

Доказательство теоремы было на половине, и, кажется, на этом должно было остановиться. Аарне пристально смотрел на дебри белых линий, смотрел и думал, что на сегодня все кончено. Оценки по стереометрии были следующие: 2–2-3-4–3. А теперь? Все идет насмарку. Он следил за своими мыслями, совсем как посторонний.

«Я не могу думать, в голове нет ни одной мысли. Мысли, почему вы не приходите? Я должен думать. Я не понимаю. Я устал. Я должен думать. Я опять получу двойку. Я должен собраться с мыслями и понять…»

За окном дрожали снежные пунктиры. Постепенно окна становились мокрыми.

— Вы учили?

— Учил, — кивнул Аарне.

— Пожалуйста.

Он постоял еще немного. Нет, делать нечего. Он положил мучнистый мелок и выпрямился.

— Так вы не знаете?

— Нет.

— Гм… Ну что ж… Садитесь.

В уравнение вписали еще один минус, и равновесие исчезло.

Урок продолжался.

Оценки были таковы: Рийна — пять, Криста — четыре, Анне — три, Эда и Аарне — по двойке. Как видите, представлены были все варианты. Но двух последних из этого ряда попросили после уроков зайти в учительскую. Этот неудачный день еще продолжался.

В ОДИН ИЗ ТАКИХ ДНЕЙ тетя Ида удивила племянника неожиданно агрессивной улыбкой:

— Ты знаешь, Аарне, что у меня все-таки осталась и навсегда останется надежда? Слышишь?

— Да, слышу.

— У меня все еще есть надежда, эта упрямая надежда. Я все еще верю…

Тетя расчувствовалась.

— Это старая эстонская вера, всегда помогающая нашему народу. Почему-то я верю, что ты когда-нибудь поймешь. Также я верю, что наша земля еще будет свободной…

— Да?

— Аарне, я знаю, сейчас ты насмехаешься надо мной. Неужели ты действительно не понимаешь, что такое свобода?

— Что же?

Казалось, тете хочется поговорить. Все объяснялось очень просто. Настроения последнего месяца коснулись и ее, кроме того, она хорошо видела, что игнорирование и жестокость как воспитательные методы не принесли успеха. Она замечала, как парень с каждым днем все больше ускользает из рук. Кроме того, ей было необходимо с кем-то поделиться своими мыслями. Тетя Ида все еще любила Аарне, и во имя любви она была готова на все. Из альтернативы — голод или джентльмен — мальчик должен был выбрать последнее. Потому что…

— Свобода? Свобода означает то, что ты мог бы сейчас быть самостоятельным человеком.

— Что?

— Ну, если не им, то другим кем-нибудь. Какое это имеет значение? Главное — ты был бы кем-то. А сейчас ты ничто…

— Да?

— Конечно. Свобода еще не означает, что ты можешь приходить домой, когда тебе заблагорассудится. Это ничего не значит. — Тетя помолчала и кивнула в сторону окна.

— Ну, да разве в наши дни будешь сыт, если не станешь врать… — Затем она ударила себя кулаком по колену и неожиданно воскликнула:

— А я все-таки верю!

— Чему?

— Верю, что победит правда!

— Несомненно, — согласился Аарне. — В любом случае победит.

— Да… Аарне, я все еще верю. У меня осталась надежда. Если бы ты знал, Аарне, как я смотрела на тебя утром… Ты спал с открытым ротиком…

На лице тети появилась открытая, детская улыбка. Аарне почему-то стало неловко. Слишком поздно было отвечать тем же на эту неожиданную ласку.

— Аарне, может быть, мы еще поймем друг друга… Мы же старые друзья… А? Неужели мы не разберемся? Ведь нет ничего непреодолимого, да?

— Да… — пробурчал Аарне.

— Вот видишь! Я верю, что ты станешь джентльменом. Как ты сам думаешь?

Аарне пожал плечами.

— Я не знаю…

— Не знаешь?

Тетя почувствовала, что едва налаженная связь начинает распадаться. Если бы у нее хватило смелости посмотреть правде в лицо, она бы давно поняла, что никакой связи уже не существует. Вместо этого она сказала:

— Ты, конечно, хочешь есть?

Она верила в будущее народа и хотела сделать из этого мальчика настоящего джентльмена. И поэтому она принесла на стол два вареных яйца, бутерброды, холодное мясо и кофе. Идейная проблема превращалась в коммерческую. Два вареных яйца и холодное мясо, с одной стороны, и народ — с другой…

Тетя, заметив в глазах Аарне радость, подумала: «Я победила!»

И медведя можно заставить плясать из-за куска сахара! Теперь этот мальчик ест, и в его глазах благодарность… Он полон нежности и любви к своей тете Иде.

О тетя, тетя, мне хочется мчаться на белом коне, размахивая сверкающим мечом. Я ем и обретаю в этом любовь, а в любви я обретаю силу. Такой вот я, Аарне. Эгей!

Аарне видел в глазах тети покорное ожидание и думал: «Я победил!»

По-видимому, тетя Ида не выдержала поединка и сдалась:

О Аарне, Аарне, как это я сразу не поняла, что новое поколение более жизнеспособно, что у него есть могучее духовное оружие, и нам, старикам, приходится считаться с этим новым поколением. Прости свою старую тетю Иду, которая не сумела идти в ногу с прогрессом.

Приятно было есть, есть даже тогда, когда кто-то наблюдает за тобой, думая о своем. Аарне хорошо знал, что то, что он делает, эгоистично и бессердечно. Делать было нечего, так как любовь прошла.

Аарне убирал посуду. Тетя взяла бумагу, чтобы написать матери Аарне:

«В нашем доме наступили чудесные дни. Я никогда не забуду благодарный взгляд Аарне, увидевшего накрытый стол. Он, бедняжка, все время голодал, ведь на девчонок уходит столько денег. Их нужно водить в кино… Молю бога, чтобы эти дни продолжались.

Верю, что все плохое пройдет. Аарне, конечно, неаккуратен. Я не виню вас за его плохое воспитание. Всему виной государственный строй, при котором нет разницы между чужим и своим.

Это был прекрасный вечер. Тете Иде так хотелось отдать Аарне всю свою нежность.

Но он был безразличен.

Аарне сидел в углу, и перед ним так же лежал лист бумаги. Что ему нужно? Лишь позавчера тетя Ида с ужасом обнаружила среди бумаг Аарне листок со стихами Пушкина:

Тетя Ида чувствовала, как дрожат ее колени. Эти стихи опьяняли, это были очень опасные стихи. Ведь Пушкин был закоренелым охотником за юбками, достаточно вспомнить лишь некоторые анекдоты!..

Тетю Иду так давно никто не целовал. Да, в порыве какой-то нежности или радости ее раз поцеловал Аарне. Это случилось в первый год его жизни здесь. Но тот поцелуй относился скорее к разряду «чмоканий». Тете Иде тогда хотелось, чтобы Аарне целовал ее немного дольше. Ох, нет, не думайте ни о чем неприличном!.. У тети не было к Аарне никаких женских чувств, это было бы несолидно. Тетя просто хотела знать, что это такое… Человек жив не хлебом единым.

Хорошо, что Аарне ничего не знал об этих мыслях. Возможно, он испугался бы…

Аарне все еще видел перед собою удалявшуюся Эду. Девушка шла и боялась упасть… Аарне иногда казалось, что он знает женщин, но увидев Эду, он понял, что это не так.

Майя простая и хорошая. Эда вносит в сердце тоску, Майя уносит ее. Кого же ты выберешь?

«Я люблю Майю», — подумал Аарне и испугался того, что может думать об этом совсем равнодушно. Он испугался и стал повторять бесчисленное количество раз, что любит Майю. Но все же…

«Что произошло между Эдой и Тийтом?»

Человек, ты стараешься все усложнить!..

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ 11-Й «Б» КЛАСС ПРОВЕЛ литературный суд на тему «Я хочу жить». Накануне вечера Индрек сказал Аарне:

— Я верю, что все будет хорошо, но я боюсь одного: выйдет ли это у вас серьезно, так, чтобы подействовало…

Андо, стоявший рядом, презрительно пожал плечами. Этой весною он был скептиком больше, чем когда-либо. Впрочем, никто не сердился на него за то, что он не принимал в этом мероприятии никакого участия. Андо был хороший парень и признанный молодой спортсмен. Он мало говорил, и его считали сильным. Поэтому его никто не беспокоил.

— Ты думаешь, что в зале будут смеяться? — спросил Аарне у Индрека.

— Нет, этого я не боюсь, но… Знаешь, по-моему, нельзя шутить такими вещами!

— Понимаю. Но в любом случае «суд» не произведет такого впечатления, какого хотелось бы. Люди отошли от войны, люди хотят танцевать!

Индрек странно усмехнулся.

— Значит, воздействие может оказать лишь сама война?

— Да. Но какая польза мертвым от урока?

Аарне сильно ударил друга по плечу.

— Пусть смотрят и слышат живые. Ты не веришь, Андо?

— Нет.

— Почему? Чему ты, собственно, не веришь?

— Я не верю, что этот цирк может спасти мир. Если война будет, то будет независимо от того, читаем мы свои стишки или нет.

Индрек нахмурился.

— Ты ждешь войны?

— Оставь… В конце концов, это не важно. Она начнется, если в этом есть необходимость…

— Как ты это объяснишь?

— А с какой стати я должен объяснять? Почитай лучше сонник. В общем-то я считаю, что ты и я, да и та девушка, идущая по коридору, и все мы — кто? — многозначительно заключил он.

— Ну? — спросил Индрек, не вынимая из карманов рук.

— Вот — ты, я и та девушка. А кто мы все вместе? Этого никто не знает. Человека понять можно, а людей — никогда.

— И охота тебе так говорить и людей пугать?

— Может, люди должны жить иллюзиями?

— Иллюзии никуда не денутся, — махнул рукой Индрек, — стоит ли их разбивать?

Андо усмехнулся горько и высокомерно. На улице стемнело. Зажглись огни.

Литературный суд прошел удачно. К концу выяснилось, что в подготовке к вечеру участвовал почти весь класс. Для постановки потребовались техника, освещение, звуковое оформление и еще многое другое.

Потом были танцы. Иво под аккомпанемент оркестра исполнял в духе джаза «Не могу молчать», притворяясь, что поет на иностранном языке. На каком именно — не разобрать. Да это и не интересовало танцующих, занятых друг другом. «Цветет, как в детстве, мой вишневый сад…» Наступала весна. Учительница Вернер отмечала про себя, кто с кем танцует. Небо было пугающе, опасно чистое.

После этого вечера в учительской стали говорить, что из выпускников еще может что-нибудь выйти.

Было пятое апреля.

В ЛУЖАХ ОТРАЖАЛОСЬ СОЛНЦЕ, между лужами чернела грязь. В черном пальто было жарко. Аарне поднялся по лестнице и привычным движением открыл дверь. На лестнице лежал свернувшись рыжий кот. И ему было тоже тепло.

Окна комнаты выходили на север. Было прохладно и тихо. Аарне швырнул папку на диван и сел.

Вошла тетя Ида.

Посмотрев на нее, Аарне почувствовал, что не все в порядке. Она никак не могла начать. Пройдя по комнате, она подошла к столу, взяла оттуда спицу, повертела ее в руках, постучала ею по столу и, наконец, положила обратно в ящик. Затем поглядела в окно и вздохнула. Аарне, не поднимая головы, раскрыл первую попавшуюся книгу. Он чувствовал, что тетин взгляд обращен на него. Это продолжалось секунд двадцать. Наконец Аарне поднял голову. Тетя ждала именно этого момента.

— Где третий том моей энциклопедии?

— Что?

— Я спрашиваю, куда ты дел третий том моей энциклопедии?

— Почему именно я его куда-то дел?

Тетя криво усмехнулась:

— Будь честным, Аарне, и все будет хорошо. Ну, я понимаю…

— У меня его нет.

— Ну, я понимаю, тебе были нужны деньги, что же делать, и ты его продал… да?

— Я уже два раза сказал, что у меня нет никакой энциклопедии.

Тетя выпрямилась, повернулась и села на диван. Поправив занавеску, она произнесла слегка изменившимся голосом:

— Старая дура… Я действительно была дурой… Я все еще надеялась и верила. Я надеялась до этой минуты. — Тетя приняла несколько театральную позу. — Теперь моя надежда угасла. Я надеялась три года. Я верила, что ты вырастешь настоящим мужчиной, настоящим мужчиной. Я бы все тебе отдала, всему бы научила…

Тетя закрыла лицо руками. Видны были только глаза — мокрые, остекленевшие. Молчание. На улице какая-то девчушка прыгала по лужам.

Неожиданно тетя вытерла глаза и засмеялась. Смех прозвучал фальшиво и неуместно. Даже жутковато. Она заговорила совсем другим тоном — легко и весело.

— Да, вот так-то. Мне Итти вчера рассказывала: был хороший мальчик, сын доктора Ральфберга, да, действительно, хороший. И одет хорошо, интеллигентный. Друг у него был, тоже очень симпатичный… — Время от времени она смотрела в окно. — Именно сейчас я об этом вспомнила… Смешно, да, ха-ха? Да, и он убил своего друга, кажется ножом, и запихал его в сточный колодец. Да вот так она, эта жизнь, и идет… Конечно, ночи напролет он где-то шлялся, где уж его папочке было смотреть… Папаша думал, что его сын будет писателем, ха-ха-ха…

Аарне почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Тетя опять стала удивительно серьезной.

— Для чего нам разговаривать, Аарне… Говорить тебе или стене — это одно и то же… Забери все, что у меня есть, но только не ври. Слышишь!

Ее голос стал громче, глаза засверкали.

— Слышишь! Забери все мое добро, унеси все, продай, но только не ври. Ты слышишь?

Тетя подошла к Аарне. Он встал. Тетя показалась ему совсем чужой.

— Я ничего не брал.

— Ты врешь, щенок!

Аарне не двигался.

Тетя сжала зубы, побледнела. Сделав шаг к Аарне, она с бессознательной настойчивостью повторила:

— Ты врешь, щенок!

Ее рука поднялась для удара. Аарне схватил ее руку — она была холодной, дрожащей и бессильной. Тетя отвернулась и прошептала:

— Иди!

И еще раз:

— Иди!

Аарне не мог сделать ни шагу.

— Куда?

— Иди!

Тетя будто впала в транс. Она подошла к полке, вытащила целую кучу старых книг и нашла большую картонную коробку с надписью «Сигулда». На синей крышке красовалась несколько неуклюжая танцующая пара в красных с золотом костюмах. В коробке лежали конверты и бумага для писем. Тетя вынула один конверт и лист бумаги и, аккуратно положив коробку на место, села на диван.

— Я буду писать. Я буду писать твоей матери.

Это было сказано с гордой безнадежностью. Заскрипело перо. Всего лишь несколько строк — небрежно, дико.

Через минуту заклеенный и надписанный конверт опустился на стол перед Аарне.

— Пожалуйста, отнеси на почту.

Аарне встал и, не глядя на конверт, вышел из комнаты.

ВЕСНА БЫЛА У ЛЮДЕЙ В ГЛАЗАХ, на устах, в крови. По вечерам матери стояли у освещенных окон и ждали своих дочерей, приходивших из синей ночи со странной умиротворенностью на лицах. Весною трудно быть одному. Кровавый закат окрашивает тонкий вечерний ледок, и еще голые деревья отбрасывают едва заметные тени.

Мать приехала после обеда. Она позвонила, ей открыли. Когда она снимала пальто, тетя Ида спросила:

— Ну, какая у вас там погода?

Мать что-то ответила, но Аарне этого не слышал. Он сидел в комнате на диване. Ручка повернулась, и мать вошла в комнату.

— Здравствуй, Аарне!

— Здравствуй.

В продолжение этого диалога тетя Ида поправляла диванное покрывало. Мать села в кресло и положила на колени сумочку. Весна уже успела покрыть ее худощавое лицо коричневым загаром. Волосы с проседью спадали на воротник платья кирпичного цвета.

— Ну, как вы живете? — спросила она.

— Да уж как-нибудь, — ответила тетя Ида, поправляя в вазе цветы. — В деревне уже пашут?

— Еще нет.

— Ну да… Да, конечно…

Мать сидела между Аарне и тетей Идой, спиною к тете. Подняв глаза, чтобы посмотреть на мать, Аарне встретился взглядом с тетей Идой, сидевшей у противоположной стены.

— Что нового слышно в городе? — спросила мать лишь для того, чтобы что-нибудь сказать.

— Ну, что тут услышишь… «Голос Америки» больше не поймать… Ничего сейчас не известно… Уж, наверное, к войне идет…

— Только бы не это, — сказала мать.

Тетя Ида сложила руки и, перебирая пальцами, сказала:

— Никому не известно, что хорошо и что плохо. Мир нужно немного почистить… — закончила она шепотом.

— Может быть, — пробормотала мать. — Кто знает, что кому нужно…

— Нужна борьба, — заключила тетя. Спустя некоторое время она фальшиво улыбнулась. Это была та самая улыбка, от которой Аарне становилось не по себе.

— Видишь, и мы с Аарне здесь воюем, ха-ха-ха! — Смех перешел в плач.

— Что?! — спросила мать испуганно. — Ради бога, расскажите, что у вас случилось! Я получила письмо… Всю ночь не спала…

— Ох, да чего тебе-то расстраиваться, — тетя Ида вытерла глаза. — Хватит того, что я расстраиваюсь… хватит… Скоро меня похоронят…

Аарне увидел, что мать сейчас заплачет, заплачет раньше, чем поймет причину.

— Иди сюда, — сказала вдруг тетя Ида. — Иди, иди ко мне.

— Я? — Мать встала и села рядом с тетей Идой. Тетя обняла ее и запричитала:

— Поплачем вместе, две старухи, пусть старухи поплачут вместе…

Мать тоже заплакала. Комната наполнилась рыданиями.

— Аарне, посмотри на свою мать… Посмотри на свою плачущую мать… Посмотри на свою старую мать, — повторяла тетя, сама явно растроганная этой сценой.

Аарне встал и подошел к матери.

— Мама, давай уйдем!

Он взял ее за руку.

— Мама, слышишь! Пожалуйста, прекрати сейчас же!

— Видишь, как он с тобой разговаривает, — прошептала тетя.

— Мама, неужели у тебя нет ни капли гордости, зачем ты здесь плачешь? Ты же моя мама.

Мать подняла голову.

Тетя Ида не хотела сдаваться. Она поспешно заговорила:

— Где была твоя гордость, когда ты накинулся на меня, а? Где она была, когда ты относил в антиквариат мои книги? Есть ли в твоем дневнике что-нибудь, кроме двоек? Где ты пропадаешь каждую ночь, у какой девки ты бываешь? Говори, у какой?

Аарне хотелось закрыть тете рот. Но он только сжал кулаки и вышел в кухню. Он пил воду из ведра. Вода была теплой, и в ведре плавала муха. «Наверное, первая муха», — подумал Аарне. Его чуть не стошнило. Из комнаты доносились громкие голоса. Он пошел туда.

На диване сидели две женщины и плакали. Мать плакала сильнее, и тетя Ида заботливо ее обнимала. Аарне подошел к окну.

В комнату вошла сестра тети Иды. Ощупывая руками стены, она дошла до дивана и, проведя рукою по лицу матери, весело спросила:

— А это кто такая? Мать Аарне, что ли?

— Да…

— Смотри-ка, какой гость у нас… Ну, как вы там живете?

— Спасибо, хорошо…

— Ну, тогда все в порядке. Я кормила цыплят… У вас уже есть цыплята?

— Амалия, выйди, — сказала вдруг тетя Ида.

— Что?

— Я сказала, уходи!

— Почему?

— Сколько раз мне повторять? Уйди в другую комнату!

— Но почему? Я хочу поговорить с гостьей…

— Не твое дело… Уходи!

— Ты как базарная торговка… — сказала обиженно тетя Амалия и, хлопнув дверью, вышла.

— Да, — сказала через некоторое время тетя Ида уже спокойнее. — Аарне совсем бессовестный. Как он со мной разговаривает! Так со мной не говорили даже эти грубые русские политические агенты!..

— Аарне, Аарне… — вздохнула мать.

— И что у него за связи! Знаешь ли ты, что он связался с девчонкой, которая несколько раз пыталась покончить с собой?

В тот день тетя Ида превзошла самое себя. Она боролась, боролась так, как никогда раньше.

— Мама, мы сейчас же уйдем. То, что ты делаешь, противно! Как ты можешь здесь плакать?

Мать покачала головою и медленно поднялась.

— Подождите, я сейчас принесу кофе… Куда же вы пойдете… у меня и печенье есть, — улыбалась тетя.

— Нет, спасибо, — сказала мать, — мы пойдем.

— Хорошо, — сказала тетя Ида. — Идите и разберитесь сами. Мои условия: испытательный срок — две недели. Если случится еще что-нибудь, ты, Аарне, собираешь свои вещи. Вот так… Вы все же могли бы выпить кофе…

Она проводила их до дверей и нежно сказала:

— Глядите-ка, уже и подснежники показались. Очень милые цветы… Ну, передавайте привет всем домашним… и разберитесь в этих делах. Аарне, когда вернется, расскажет мне.

Как-то вечером Майя и Аарне снова пошли к Эсте Лийгер. Майя сказала, что у нее в папке масса рисунков.

Эста Лийгер сняла измазанный красками фартук. Она немного похудела, может быть, из-за весны… Она сразу же обратилась к Майе:

— Ну, показывайте!

Снова они разложили на полу рисунки и наклонились над ними. Лийгер говорила Майе о чем-то очень профессиональном. Аарне заглянул через плечо девушки и почувствовал острое разочарование. Нет, нет, все было в порядке, нельзя было сказать ничего плохого, и это было страшнее всего… Аккуратно, старательно, корректно… Аарне на мгновение закрыл глаза и отошел в сторону. Он очень ждал этого момента. И что же? Еще в прошлый раз мелькнула эта мысль, а теперь она нахлынула, как тяжелая волна. Майя, кивая, слушала Лийгер. Внезапно Аарне все стало неприятно: эта комната, мазня на полу, Майя. Это чувство было таким ясным и неожиданным, что он даже испугался. Когда Лийгер спросила у Майи, пойдет ли она в художественное училище, девушка ответила: «Да»… На второй вопрос — для чего — Майя ничего не сумела ответить. «Она пойдет, пойдет для того, чтобы не потерять меня», — думал Аарне. «Перестань, ты сам все время хотел этого», — ответила совесть. «Как ты можешь так резко менять свои чувства?» — «Перестань, еще ничего не изменилось… Я совсем не этого хотел! Откуда я знал, что так получится?» — «Ты только сейчас это понял? — спросила совесть. — Теперь поздно» — «Замолчи», — прошептал Аарне совести. И громко попросил:

— Пожалуйста, покажите что-нибудь.

— Что?

— Просто покажите свои работы.

Аарне и Эста Лийгер были хорошими друзьями еще с той поры, когда Аарне ходил в начальную школу. Всеобщего признания Эста Лийгер не получила, но она была самым честным художником из всех, кого Аарне знал. В чем здесь кроется противоречие? Аарне часто задумывался над этим. Если человек не понимает другого человека, то он не поймет и его абсолютного отражения. Как же рождается понятное для всего искусства? Может, искусство станет понятным всем, если собирать правду, как пчела собирает нектар? А беда Лийгер в том именно и состояла, что на ее полотнах отражалась она сама: ищущая, честная, грустная одинокая женщина…

Она нерешительно ответила:

— Хорошо, я покажу…

Аарне очень хотелось, чтобы Майя вела себя тактично. Он хорошо знал Лийгер и ее излишнюю чувствительность.

— Я назвала это — «Музыка Баха», — сказала Лийгер об одной из картин.

Фигуры стремились вверх, дрожали, сверкали тонкими черными линиями. Бах. Культ, трепет, стремление. Взлет, громы в облаках.

— Я люблю Баха, — сказала Эста Лийгер. — Вы меня понимаете?

— Да, понимаю, — медленно проговорил Аарне. — Пожалуйста, верьте мне, хорошо?

Взглянув на Майю, он заметил, что девушка равнодушно листает какой-то журнал. «Конечно, о чем может сказать эта картина человеку, не любящему музыку?» — подумал он. Когда-то Майя равнодушно пожимала плечами и у картин Чюрлениса. «А если я мелочен?» Он улыбнулся.

В соседней квартире гремел джаз. А в темной комнате сидели трое и разговаривали почти шепотом. Певица пела:

— Да, — вздохнул Аарне. — Вы верите в нас?

— Да, пожалуй, но… Боже мой, ведь дети всегда были. Почему же теперь дети стремятся стать общественной силой?

— Да, это так! — Аарне ударил рукой по столу. — Мне нравится Осборн, да, нравится! Я хотел бы протестовать так же, как он!

— И я бы протестовала, — улыбнулась Лийгер. — Но против чего? Протест проходит вместе с молодостью…

Аарне разгорячился.

— Вы спрашиваете, против чего! Вы думаете, что против жизни или государственного строя? Ерунда! Нет! Я протестовал бы против сонливости. Я стучал и кричал бы, как Джимми Портер: «Эй! Давайте представим на мгновенье, что мы люди!» Я сказал бы: «Давайте бороться с кретинами!» Но… я заметил, что с тех пор, как это слово вошло в моду, больше всего его употребляют сами кретины! Да! Быть человеком!.. Разве художник не обязан показывать людям их жизнь?

— Может быть… — задумчиво произнесла Эста Лийгер. — О чем вы только не думаете… Мы были гораздо старше, и то не ломали голову над такими проблемами.

— Нам слишком легко все достается, — ответил Аарне.

Лийгер встала и зажгла свет.

— Ой, Майечка, вам, конечно, скучно… Мы болтали глупости и, кажется, увлеклись…

— Мне не было скучно…

— Который час? — спросил Аарне.

— Посидите еще. Только половина десятого.

— Нет, мы должны идти.

Остановившись у дверей, Аарне сказал:

— Мне нравится спорить с вами.

— Мне тоже, — ответила Эста Лийгер. — Заходите же ко мне, а то вдруг я состарюсь.

ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО АПРЕЛЯ БЫЛ КЛАССНЫЙ ВЕЧЕР. Корнель не возражал против этого — отчего бы выпускникам в предпоследний раз не посидеть вместе за столом, не потанцевать?

Сидеть за столом и пить… морс? Кое-кто из ребят, в том числе и Тийт, решили иначе. Об этом говорил крепкий запах коньяка. Определенно, Тийт собирался что-то предпринять, а то к чему же этот коньяк? Но что?

Вначале было тихо, лишь стучали ножи и вилки. Разрядка произошла тогда, когда Харри нечаянно задел локтем стакан с морсом и тот, зазвенев, слетел на пол. От этого даже настроение поднялось; кто-то запел, Тыну включил магнитофон. Танцевали, шутили, смеялись.

Аарне не мог вспомнить, как он очутился около Эды и пригласил ее танцевать. Эда встала, и в тот же момент Тийт с треском бросил на тарелку нож. Играли старый сентиментальный вальс — медленный, грустный, тоскливый. Такой вальс может вывернуть человека наизнанку. Танцуя, Аарне заметил, что Тийт пристально смотрит на них. Волосы у Тийта были растрепанны, а глаза сверкали от злости.

Аарне танцевал с Эдой впервые. Эда танцевала хорошо, только вначале ее шаги были непривычны. Вскоре они станцевались. Аарне понимал, что ведет глупую и ненужную игру. Он пытался побороть себя, но напрасно, ведь рядом была Эда.

— Эда, я не хочу, чтобы он смотрел на тебя. Я не разрешаю.

— Пусть смотрит. Какое мне дело?

— Ну, что же, пусть смотрит…

Они больше не разговаривали… Им, собственно, и не о чем было говорить. Аарне ничего не знал про Эду. И это было хорошо. Для одного вечера лучше всего. Они танцевали и молчали, просто ощущая существование друг друга и думая каждый о своем…

Танец кончился. По чьей-то инициативе возник хоровод. Аарне не любил глупо топтаться, взявшись за руки. Он подсел к Корнелю и к Андо. Корнель сидел спокойно с немного усталой улыбкой на лице.

— Ну как, ребята?

— А я получил сегодня по алгебре пять, — в шутку похвастался Аарне.

— Вот так чудо! Я не верю…

— А вы поверьте, я теперь занимаюсь!

— Не верю, — засмеялся Корнель.

— Когда вы поверите?

— Тогда, когда вы окончите школу.

— Ах так… — Аарне подцепил вилкой кубик маринованной тыквы. — Так вы не верите, что я окончу?

— Не совсем…

— Заключим пари!

— Ладно, ладно, — отмахнулся Корнель. — Нашли о чем спорить… Каждый ученик должен закончить школу без всяких пари. Что вы собираетесь делать дальше?

— Еще точно не знаю.

— А вы, Андо?

— И я не знаю…

— Литература, разумеется?

— Нет, если вообще буду учиться дальше, то только химия.

— Химия?

— Да, органическая.

Корнель не мог этого понять:

— Вы и химия? Откуда это у вас?

— Химия — наука будущего.

— Только поэтому?

Аарне не слышал продолжения разговора. Он увидел, что Эда танцует с Тийтом. У Тийта была великолепная осанка, и он был уверен в себе. Он что-то говорил. В какой-то момент Аарне поймал взгляд Эды, но только на мгновение. Этот взгляд не успел ничего сказать. Аарне старался не глядеть в ту сторону.

— Как вы думаете, какими будут они, скажем… через десять лет? — спросил он, повернувшись к Корнелю.

— Я думаю, что они будут хорошими людьми, — сказал Корнель и хлебнул бледного морса.

— А у кого из них будет свой дом?

— Думаю, что и у тебя он будет, — уколол его Андо.

— Нет, я не умею беречь деньги… А у тебя зато будет машина.

— Не знаю… Впрочем, я не имею ничего против… Ты, разумеется, видишь в этом лишь клеймо обывателя? Не так ли?

Аарне немного помолчал.

— Я хотел бы машину только для того, чтоб… уехать. Иногда так хочется уехать. Только на один день… А ты, Андо, хочешь стать материально обеспеченным сверхчеловеком…

«Еще в детстве я мечтал перенестись куда-то далеко», — так, кажется, сказано у «Швейка», — уколол его Андо, встал и вышел из зала. Корнель, глядя ему вслед, спросил:

— Обиделся? Надо же было вам так сказать…

— Я не терплю…

— Чего?

— Эх! — Аарне махнул рукой. — Я не могу объяснить… Понимаете, так вот и рождается это «розовое мещанство»!..

Корнель усмехнулся.

— Отчего вы сегодня такой сердитый?

Аарне встал, допил морс и пригласил Эду.

— … Что Тийт говорил?

— Ах, глупости…

— Что?

— Он… сердится на тебя.

Аарне захотелось драться. Все равно с кем. Бежала лента магнитофона:

Он сжал руку Эды.

— Давай уйдем.

— Аарне…

— Пожалуйста, или я сойду с ума.

Они пошли к двери. В коридоре стоял Тийт. Когда они проходили мимо него, он проворчал:

— Счастливого пути вам…

— Тебе также, — ответила Эда.

Улица была пустынна. Теплый ветер раскачивал ветви деревьев. На каком-то углу Аарне остановился. Он старался не думать. Эда. Все вернулось, все, все.

— Я люблю тебя, Эда.

Сказав это, он почувствовал, что внутри у него похолодело.

— Я это знаю, Аарне. Все время.

— Я тебя всегда любил, Эда.

Девушка долго молчала. Слабый ветерок шелестел листьями.

— Нет, Аарне. Меня нельзя любить. Тебе нельзя, — сказала Эда.

— Эда…

— Добрый вечер, — сказал кто-то, и у самого тротуара остановился велосипед.

— Андо. Ты откуда?

— Просто так. Мне там все опротивело. Взял дома велосипед, чтобы проветриться…

«Он сделал это специально», — подумал Аарне.

— Идем назад, Аарне, — прошептала Эда.

Андо вскочил на велосипед.

— Я еще съезжу к школе. Пока!

Он исчез в темноте. Аарне задумался: уж не показалось ли ему все? Или это был какой-то deus ex machina?

— Пойдем обратно.

— Почему?

Аарне остановился перед Эдой, загораживая дорогу.

— Скажи. Почему?

Эда тяжело дышала.

— Почему? Знаешь почему? Потому что ты… меня любишь. Ты так сказал…

Они стояли и глядели друг на друга. Где-то во дворе замяукали и завыли коты. Отвратительные голоса заполнили всю улицу; казалось, что в городе живут одни коты.

— Ладно, пошли… — сказал Аарне.

Всю дорогу они молчали. Наконец показались огни школы. Еще немного, и они дошли до старой липы, стоявшей у ограды.

Внезапно Аарне сказал:

— Эда, извини меня, я глуп… У меня все пошло не так, как надо… Ведь я глупый?

— Я тоже.

— Позволь, я поцелую тебя…

— Нет, Аарне…

— Эда, слышишь…

Он схватил ее за плечи. Эда почти не сопротивлялась. Ее губы коснулись щеки, затем Аарне ощутил их у своих губ. Губы у Эды потрескались, должно быть от весеннего ветра и солнца, и Аарне боялся сделать ей больно. Потому этот поцелуй был очень осторожным и нежным.

Эда пошла наверх. Аарне остался в вестибюле. Кто-то вышел из раздевалки. Тийт. Аарне, чувствуя какое-то смущение, не решился взглянуть на него. Они были вдвоем в вестибюле. Тийт подошел ближе.

— Ну? — спросил он.

— Что, ну?

— Как было?

— Не твое дело.

Тийт засунул руки в карманы и отвернулся. Пройдясь из угла в угол, он вплотную подошел к Аарне.

— Знаешь, ты эти штуки оставь…

— Ты тоже…

— Что?

— И тебе, милый друг, пора бы прекратить…

Тийт подошел еще ближе.

— Ну?

Аарне с силой толкнул его в грудь. Тийт покачнулся.

— Хватит… Слышишь… донжуан… — сказал Аарне.

Тийт сжал кулаки. Но на втором этаже послышались голоса, и Тийт отступил. Он молча пошел вверх по лестнице. Помедлив, Аарне пошел за ним.

У других настроение достигло высшей точки. Аарне заметил, что Эда уже танцует с Тийтом. Ему хотелось плюнуть. Все казалось бессмысленным. Он готов был расхохотаться. Некоторые проблемы были решены — по крайней мере, на ближайшие недели. Аарне сделал себе большой бутерброд и съел его…

Откуда-то появился Андо. Со скучающим видом он топтался около стола.

— Иди сюда…

Андо подчеркнуто медленно обошел вокруг стола.

— Спасибо!

— За что?

— Сам знаешь…

— Пожалуй. И все-таки ты — «рассерженный» молодой человек, — улыбнулся Андо и положил себе винегрета.

— Пошли играть, — сказал Аарне.

— Неохота…

— Идем…

Они пошли. Они пели и смеялись. Вместе было хорошо. Когда он встретился с Эдой, его опять охватило какое-то непонятное чувство. Это не вызвало отчаяния, а только тихую грусть. Со временем все пройдет! Отчего бы и не пройти! Аарне, ведь ты не станешь разыгрывать из себя мученика, ты отличный малый, слышишь!

И СНОВА ПОТЕКЛИ ДНИ.

К Аарне вернулась уверенность. Он занимался, отношения с Корнелем наладились, в школьной газете он опубликовал статью о Рабиндранате Тагоре. Он знал, что больше не любит Майю.

А Майя любила по-прежнему и из-за этого собиралась поступать в художественное училище.

Корнеля тревожили предстоящие экзамены, но он не показывал этого.

Аарне и сам не понимал, что или кто изменил так резко их отношения с Майей. Он не решался сказать об этом девушке ни слова. Жестоко сказать такое.

Странно, что любовь может пройти так скоро. Почти полгода ты был уверен, что у нее не будет конца, не может быть конца…

Самое главное — вовремя признаться себе в этом. Вовремя! Хватило ли у тебя смелости, Аарне?

— ВОТ ВИДИТЕ, — сказал Аарне Корнелю, — вот так все и получилось, и я теперь здесь…

Он грустно улыбнулся. Корнель потушил сигарету и сказал:

— Да, что же еще делать… Где вы провели ночь?

— У Индрека.

— А что будет дальше? Мать знает?

— Мать? Нет. Я сегодня напишу ей.

— У вас есть куда идти?

— Может быть, к Индреку…

— Он согласен?

— Да. У него почти свободная комната…

— Ну, тогда хорошо…

Корнель подошел к окну и раскрыл его. Было теплое солнечное утро.

— Вы осуждаете меня? — спросил Аарне.

— Как педагог… я должен был бы… Но я не делаю этого, потому что… я поступил бы так же. Конечно, следовало бы… Но это не имеет значения.

— Спасибо, — сказал Аарне.

Теперь перед ним стояла еще одна трудная задача: забрать свои вещи из старого желтого дома. Ночью он лишь надел пальто и, выбежав, позвонил у двери Индрека. Индрек еще не спал. Выслушав друга, он извлек откуда-то раскладушку… Так прошла эта ночь.

ААРНЕ ЕЩЕ РАЗ ПЕРЕЧИТАЛ второй пункт двадцать третьего билета. Завтра первый экзамен — физика. Дни пролетели быстро, как во сне. Месяц, целый месяц. Сейчас уже конец мая, за окном шумит молодая листва, и вечером долго светло.

Аарне думал об экзаменах без особого страха. Почти каждый день они с Индреком занимались… и все было не так уж страшно!

Вчера на консультации к Аарне подошла Линда и сказала:

— Аарне, тетя Ида вернулась из больницы и хочет тебя видеть.

Аарне ничего не ответил. Он не мог ничего ответить. Был ли он виноват в том, что тетя Ида получила инфаркт? Конечно, был. Может быть, нужно было иначе вести себя? Но как… В восемнадцать лет так трудно решить, что именно следовало делать, чтобы тетя Ида не получила инфаркта. Да, Аарне вел себя, как умел.

Он сложил книги. К физике он больше не притронется. Завтрашний день покажет…

ВЕЧЕРОМ ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ я сидел у раскрытого окна, смотрел в сумерки, где цвели желтыми цветами какие-то кусты, прислушивался к шагам, и думал:

МЕНЯ РАЗБУДИЛА СИРЕНА. Я открыл глаза и увидел красный свет, который дрожал на стене против окна. Кроме сирены, с улицы доносились крики, рев машин, топот бегущих.

Я вскочил с постели и подошел к окну. Распахнул его. В комнату ворвались шум и завывания.

Я увидел, что улица полна народу, у соседнего дома на машину грузили мебель. Красный свет, падавший на стену, шел с моря. Только сейчас я вспомнил, что нахожусь в Пярну.

Я понял, что произошло или происходит что-то опасное. Я быстро оделся и вышел на улицу. Мимо с криком бежали люди — одетые и голые.

Я попытался остановить кого-нибудь из бегущих, но из этого ничего не вышло. Казалось, все сошли с ума. Рев сирены приближался. По улице промчалась большая черная машина, и дребезжащий голос прокричал: «Эвакуация с автобусной станции!»

Без долгих раздумий я бросился в темноту парка. Здесь было потише, только ветки трещали под ногами. Вдруг послышалось сопение, и мимо пронесся какой-то человек.

Я едва успел отскочить, и фигура исчезла в темноте. Я побежал в ту сторону, откуда она появилась. Наконец, деревья стали редеть. Еще несколько шагов, и я оказался на берегу возле ресторана.

Море светилось красным светом, и на всем пространстве, насколько хватал глаз, было покрыто круглыми черными предметами. Их было бесконечно много. На горизонте они сливались в сплошную черную массу. Первые находились в метрах трехстах от берега, можно было предположить, что они величиной с двухэтажный дом.

Эта лавина приближалась медленно и уверенно. Мой взгляд скользнул по пустынному берегу, и тут я увидел солдат. Они стояли у пулеметов и ждали. Я побежал к ним. Офицер заметил меня. «Здесь запрещено находиться! Вон отсюда!» — заорал он.

— Что это? — закричал я в ответ. Офицер не слышал. Он приложил ладони ко рту и крикнул: «Огонь!». Затрещали пулеметы. Только сейчас я заметил, что они расставлены по всему пляжу.

Они стреляли, и казалось, что берег прошит огненными нитями. Пули разрывали воду, но гигантские шары были невредимы. Они все приближались. Наконец, один шар разлетелся на куски. Второй. Но подплывали новые. Стучали пулеметы. Чувствовалось странное зловоние. Впереди упал солдат. «Газ!» — закричал кто-то. На море разорвалось несколько шаров. На нас шло серебристо-серое облако. Упали два солдата. Офицер схватился за пулемет и взглянул на меня. Я понял. Всю жизнь я ждал этого мгновения. Я схватил пулемет, и мы побежали назад к деревьям.

Под деревьями офицер снова открыл стрельбу. Я подавал ленту. Теперь шары находились примерно в пятидесяти метрах от берега. Затем офицер упал на ствол пулемета. Не знаю, что случилось. Я схватил рукоятки. Они были мягкими, как пластилин.

Пулемет дрожал. Я описал широкую дугу вдоль берега. Разорвался один шар. Браво! Еще один! «Лаури!» — позвал вдруг кто-то звонким голосом, и я увидел Малле, бежавшую к воде. На ней было светло-желтое платье, в руке — дорожная сумка.

Над морем вспыхнул яркий свет — ракеты — и фигура Малле оказалась в ореоле лучей. Потом на нее наплыла черная масса, я стрелял, стрелял, как безумный, стрелял, но она пропала.

Я ОТКРЫЛ ГЛАЗА и увидел яркий солнечный свет.

Я немного полежал с открытыми глазами и вдруг почувствовал странное беспокойство. Некоторое время я смотрел в потолок. Потом повернулся на бок и увидел часы. Стрелки показывали четверть седьмого. Прошла еще масса времени, прежде чем я сообразил, что это значит.

Как сумасшедший, я вскочил с кровати и натянул на себя брюки и рубашку. К счастью, некоторые вещи были собраны с вечера. Я взял из ящика стола двадцать пять рублей и сунул их в задний карман брюк. Я не понимал, что случилось. Ведь я завел будильник на без четверти пять.

Я выбежал из дома. День был в полном разгаре. Сбежал с горки. Пять раз по семь ступенек. Метнулся к автобусной остановке. И тут же вспомнил, что сегодня воскресенье и автобусы еще не ходят.

Я уже готов был отчаяться, как вдруг из-за угла показалось такси, еще раз доказав, что я родился под счастливой звездой. Я поднял руку и сел в машину.

«На автобусную станцию!»

ВЫЙДЯ С АВТОБУСНОЙ СТАНЦИИ на улицу, мы пошли рядом. Я, кажется, вовсе не думал о том, что у нас могут быть разные дороги. Я ведь не знал, куда мне идти. К Энно я собирался зайти вечером, а про Малле, я почему-то не вспомнил.

Мы перешли главную улицу и оказались в тени деревьев.

Рэзи остановилась.

— Ты куда идешь? Ты приехал… отдыхать?

Зачем я приехал? Зачем же я все-таки приехал? Ах да, черт возьми. Я, не отрываясь, глядел на удалявшуюся голубую детскую коляску.

— Пожалуй, да.

— Пожалуй? Какой же ты рассеянный.

— Пожалуй, да. А ты куда идешь?

— К тете.

— Где она живет?

— А зачем тебе это знать?

— Да, вроде незачем. Но… я еще увижу тебя?

— Меня? Зачем? — удивилась она.

— Просто хочу тебя видеть, и все.

Она испытывающе посмотрела на меня, и я снова испугался, что зашел слишком далеко. Но она улыбнулась и сказала:

— Хорошо, я приду… к половине первого на пляж.

— Скажем, на углу возле курзала? — предложил я. — Ладно?

Она кивнула. Затем повернулась и ушла по какой-то зеленой улице.

Я смотрел ей вслед, на ее длинные загорелые ноги, синее платье, темные волосы и вдруг поймал себя на мысли, что все это — чертовски глупая история.

РЭЗИ ЖДАЛА НАС. На ней было простенькое светлое платье, на ногах белые туфли. Я познакомил ее с Энно. Затем мы пошли в ресторан. Небо было ясным, солнце опускалось к горизонту.

Вопреки всем обычаям, ресторан оказался сравнительно пуст. Мы нашли место как раз у окна. Отсюда хорошо было видно море.

В зале сидела самая разношерстная публика. Здесь были отдыхающие, от толстых теток до сверхэлегантных пижонов; местная молодежь, также самых разных категорий. На подмостки вышли оркестранты и стали настраивать инструменты. Море было очень спокойным. Мы заказали бутылку сухого вина и какое-то жаркое. Рэзи вначале молчала, но потом освоилась. Она рассказала нам о своем родном поселке. Я смотрел на нее, когда она рассказывала, и вдруг очень ясно представил себе, как там живут.

ПРОСНИСЬ, НЕСЧАСТНЫЙ, — сказал Энно, глядя мне в лицо. Он уже был одет.

— Который час?

— Больше пол-одиннадцатого.

Я потянулся и посмотрел в окно. Дождь лил по-прежнему. Небо было затянуто тучами. Я встал, оделся, затем нехотя умылся, и мы сели завтракать. На столе были помидоры и творог. Я лениво напрягал память, пытаясь что-то припомнить. Что-то такое, что я должен был сегодня помнить, но…

У Энно настроение тоже было не лучше. Во время завтрака он уставился в окно и очнулся лишь тогда, когда моя вилка застучала громче.

— Что я должен был сделать? — спросил я у Энно.

— Найти Малле.

— Ах да, ты считаешь, что я должен?

— Конечно, если ты… ну да, так будь хотя бы честным малым.

— Почему?

— Сказать тебе это, что ли?

— Нет, — махнул я рукой. — Ладно. Я пойду. Только я не понимаю, черт возьми, почему я должен это делать?

— Я тоже не знаю, — ответил он. — Вероятно, у людей так принято.

— А если я не пойду?

— Твое дело.

Я, конечно, пошел. Сначала мы вымыли посуду, затем я надел плащ.

Посвящается Керсти Мерилаас

Я еще пожимал руки друзьям, ветер шумел надо мной в ночных липах: мы распили на троих четыре бутылки сухого вина, когда засвистел поезд. Я побежал и успел вовремя. Двери захлопнулись, поезд стал набирать скорость, мимо окон медленно поплыли огни небольшого дачного городка. Над перроном висели фонари. От одного фонаря ко второму, от второго к третьему и больше ничего, только темнота. Стоял август. В открытое окно влетала грустная прохлада и запахи позднего лета.

Я сел.

Вытянул ноги. Голова была ясной и легкой. Я обернулся, поглядел в окно и увидел себя на фоне ночного неба. Глупая физиономия со встрепанными волосами двигалась по едва заметному в темноте пейзажу. Конечно, многие напасти начинаются с этого. Я усмехнулся, чтобы обидеть эту физиономию. Не помогло.

Юрка, который остался в Эльве, говорил, что подобный мне начинающий физик приведет к гибели мир именно тем, что при виде всевозможных формул и кнопок моментально лишится способности трезво мыслить. Что перед этими кнопками мы забываем все то, что свято для человека. Ерунда. Юрка, филолог, ошибается. Не кнопки тебе милее всего, а твоя собственная физиономия. Зеркала показывают нам исключительные человеческие характеры и нераскрытые таланты. Наслаждайтесь и благоговейте…

Из-за леса показалась большая бледная луна. Она равнодушно поплыла вместе с поездом. Я состроил ей гримасу. Ничто человеческое нам не чуждо.

В стороне дремала женщина, еще дальше — мужчина. Два молокососа глядели из открытого окна в ночь. Я немного пьян. Юрка и Вяйно затащили меня с собой. Оркестр играл танго. Танго олицетворяет наши тайные мечты. Ветер раздувал гардины. Это так красиво. Раньше обо всем этом сказали бы: как в кино. Теперь не говорят, теперь фильмы стали строгими. Чистыми. Никто больше не льет глицериновых слез, никто не танцует танго, гардины не развеваются на ветру. Современный человек как будто пытается скрыть свои чувства, и разобраться в них можно лишь с помощью разума. И я сомневаюсь, есть ли, в чем разбираться, есть ли, что скрывать. Нищему довольно трудно притворяться богатым. Разумеется, и богатый может притвориться нищим, но тогда его совесть явно не чиста, а мысли не честны.

Засвистел поезд, гудок рассеялся в белом тумане. Река. Грохот колес на мосту. Снова привычный стук. Не слышно коростели. Мне двадцать три года, я прохожу практику в обсерватории, я студент. «Посмотри-ка, звезды и сейчас сияют там, наверху. Интерес к ним приобретает материальную основу и окупается», — сказал доцент Шеффер. Старик любит иронию. А я? Белые цветы на железнодорожной насыпи…

— Ваш билет?

Я поднял голову и увидел девушку с компостером в руке. «Пробейте мой нос», — хотел я сказать, но тут же вспомнил, что билета я не купил. Конечно, едва успел на поезд.

— Нет билета.

Сказал, не думая.

— Нет?

— Нет.

Я кивнул. В ее взгляде было явное сочувствие. Мне стало жаль себя. Ведь нам, бедняжкам, так приятно, когда нас понимают, когда нам сочувствуют. Нам хочется, чтобы нас жалели, и мы смеемся над своей слабостью, до конца уверенные в том, что на сочувствие не стоит рассчитывать…

Мне показалось, что ее зовут Мээли.

— Неужели нет? Поищите.

Я встал.

— Нет. Честное слово.

Поезд замедлил ход. На горе появились огни обсерватории. А я проезжаю мимо, я еду в город, домой.

— Что же с вами делать?

— Не знаю. Делайте что угодно.

Женщина, дремавшая до этого в стороне, проснулась и с нескрываемым интересом разглядывала нас. Ну что же, гляди, гляди…

— Пройдемте.

— Я?

— А кто же еще?

Мой дух протеста исчез бесследно. Я пошел за нею. Вагон качнуло на повороте, она ухватилась за скамью, и я понял, что она такая же девушка, как и все остальные. Голубое платье, черные волосы.

Она распахнула дверь. Мы вышли в тамбур и я увидел: входные двери не закрыты, свет от окон вагона ложится на траву, на листья подорожника, на кусты ольхи. Громко стучали колеса.

Я покачнулся. Пожалуй, нарочно.

Она ухватилась за меня.

— Ой, — прошептала она.

Запах ее волос…

— Милая контролерша, — заговорил я вдруг как ненормальный ей в ухо, — милая контролерша, не веди меня к проводнику. — Я подождал. Колеса стучали. Медленно, но решительно она оттолкнула меня.

— Так почему же у вас нет билета?

— Не успел.

— Конечно, по запаху чувствуется.

— Друзья.

— Пускай тогда друзья и штраф платят.

— Они остались там.

— Ну и что?

— Будьте человеком.

— Я не могу быть доброй со всеми.

Что-то в поведении девушки или в выражении ее лица заставило меня продолжать комедию. Я прислонился спиною к двери, увидел стоп-кран, его красный рычаг засиял перед моими глазами. Если дернуть? Вот был бы удар по мещанству, подумал я, никакой езды, нарушение графика, новые ситуации, замешательство…

Поезд замедлил ход.

Остановился.

Тишина. Сошел какой-то старик в очках.

Свисток. Сдвинулся с места пейзаж — настолько, насколько свет поезда выхватил его из темноты. Снова застучали колеса, этот стук усугублял банальность моего положения.

— Меня зовут Энн.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она, и до сих пор сдерживаемая улыбка невольно появилась на ее лице.

— То, что я не всякий. Я большой и умный. Я знаю много интересных вещей.

— А именно?

— Вот встретимся в другой раз — расскажу.

Я поднял глаза.

Казалось, мне сейчас станет плохо. Вагон мотало. Мимо заманчиво проплывал освещенный лес. На траве сверкала роса, не было видно ни одного зверя. Наверное, они укрылись в темноте. Ноги мои потели, я не знал, о чем говорить. Все-таки мы мужчина и женщина.

— Не обращайте внимания, — сказал я. — Это чепуха.

Я снова посмотрел в ночь.

Прямо напротив меня, низко над лугом вместе с нами двигалось созвездие Цефея. Альфа Сер — изменчивая звезда, под названием цефеида с долгим периодом. Большая ель заслонила ее на мгновение. Взлетела ворона.

(Эта изменчивая звезда напомнила мне почему-то одну мою фантазию школьной поры. Я представлял себе нашу землю заселенной только головами. Примерно так, как в новелле Тугласа «Воздух полон страстей». Головы размножаются путем деления. Все это — результат сотен миллионов лет развития, или прогресса, человечества. Затем одна голова во время космического полета получит какое-то облучение и вернется на землю. Ученые установят, что если эта облученная испорченная голова встретится на земле с какой-то другой головой, имеющей точно соответствующую ей критическую массу, то начнется своего рода цепная реакция, и все живущие на земле головы с ужасным грохотом рассыпятся на составные части. И ведь найдется голова с соответствующей критической массой и — о несчастье! — она почувствует необъяснимое притяжение к своему опасному партнеру. Она придет, откроет дверь и скажет в освещенную солнцем комнату: «Я люблю тебя, Би». А конец будет таким: некий астроном (где-то?) увидит этот взрыв и назовет новую супернову в честь своей возлюбленной Лилия Кентавра (земля покажется «им» расположенной в этом направлении).

— Почему вы…

— Что?

— Почему вы пошли в контролеры?

Она смущенно улыбнулась.

— Чтобы меньше воровали государственные деньги?

— Да я не настоящий контролер, — ответила она. — Я общественный… В свободное время. Я живу в Тарту. А так можно летом бесплатно съездить в Эльву искупаться.

— Купаться так поздно? И одна?

— Случается.

— Значит, вы ездите без билета, чтобы кто-нибудь другой не мог так ездить?

— Моя тетя работает на вокзале. Просто поэтому.

Она говорила отрывисто, а я ее разглядывал. У нее был волевой подбородок, но он переходил в очень мягкие губы, она напоминала мне одну девицу из магазина радиотоваров, с которой мы на какой-то вечеринке целовались в прихожей

— Так вы и ездите в Эльву?

— Мхм.

— И вам нравится придираться к пассажирам?

— Перестаньте.

— Почему?

Почему, почему. На горизонте обозначилась тартуская телевышка, затем город под нею. Я уже совсем протрезвел: я слушал ее. Она говорила. Я не знаю, зачем она говорила. Я не просил ее говорить. Я узнал о ней многое. Но она сама отвечает за свою откровенность, решил я. Я не просил доверия, я просил лишь снисхождения. Она рассказала, что два года работала чертежницей, теперь готовится к вступительным экзаменам в университет. Собирается на юридический.

— Значит, вы не добрый человек? — ляпнул я наобум. Промелькнули первые огни Тарту.

— Почему?

— Хотите изучать юридические науки?

— Да, хотелось бы.

— Ищете правду?

— Пожалуй.

— Но правда горька, — произнес я избитую фразу.

— Не знаю.

— А билеты вы так и не проверили.

— Мхм.

Знакомства завязываются так быстро. От нас, эстонцев, этого трудно ожидать. Но это хорошо, мне всегда хотелось, чтобы на этом небольшом клочке земли, в этом маленьком городе мы отказались бы от самовлюбленности. Почему мы боимся улыбнуться? Известен ли кому-нибудь лучший выход, знает ли кто иной путь? Это же такой простой сигнал: уголки рта поднимаются, в глазах появляется огонек. И по ночам в окнах совсем другой свет и смысл, совсем другое выражение под нашим однообразно серым небом.

— Моя вина.

— В чем?

— В том, что билеты остались непроверенными.

Она пожала плечами.

Мимо проплыла женщина с желтым флажком в руке. Над вокзалом поднимался белый дымок. Я хотел продолжить знакомство с этой девушкой, даже, может, хотел и большего. Этим летом я был так одинок. Не «безумно одинок», нет, просто одинок. Доцент Шеффер счел бы это второй мировой скорбью (возраст 22–25 лет) и велел бы просто работать, работать и еще раз работать…

— Тарту, — сказала девушка.

— Неужели?

— Да.

— Я хотел бы познакомиться с вами.

— Душа болит? — спросила она. — Может, хотите исповедоваться?

Мужчины, вы сделали себя достойными осмеяния. Против вас имеется достаточно боеприпасов. Но вы сами виноваты. Кто заставляет вас так много болтать? Сколько отчаявшихся мужчин в мировой литературе, сколько их в фильмах? Вы говорите мне о «Мыслителе» Родена и «Дискоболе» Мирона. Знаете, пусть лучше Вертер взойдет на пьедестал и возьмет за руку колхозницу.

— Душа болит, — ответил я. — Но исповедоваться не хочу.

— А чего же вы хотите?

— Всего. Хочу быть с вами.

— Вы одурели. — Она шагнула к двери. — Выходите, поезд идет в депо.

Мы вышли на перрон. Пустой и просторный. Над асфальтом гулял ветер. В стороне светился буфет. Слышалась песня «Для песни нужна тишина!»

— Ну?

Я пожал плечами. Часы показывали без четверти час.

— Я провожу вас.

— Пожалуйста, если хотите.

— Мне все равно нечего делать.

— Ничего себе комплимент.

— Я и не собираюсь делать комплименты.

— Вы любите искренность? — спросила она и помахала сумкой.

— Я астроном. Вернее, астрофизик. На пятом курсе.

Иногда приятно это сказать. Но она поняла и ответила:

— Желаю удачи.

— Спасибо.

Она рассмеялась.

— Вы хотите быть интересным?

— Нет, — ответил я. — Не хочу.

— Этим вы и делаете себя интересным.

— Нет. — Я обиделся. — Не надо меня анализировать. Я не хочу знать, какой я.

— Вы сами знаете это лучше.

Эта словесная перестрелка вызвала у меня раздражение. Я спросил:

— Где вы живете?

— Отсюда направо, через парк.

Был сильный ветер. Тени от деревьев то летели прямо на нас, то убегали далеко вперед. В вершинах деревьев шумело.

— Что вы все-таки думаете обо мне? — спросил я.

— Вот видите, вы не можете успокоиться. Вам не все равно.

— Нет, я подумал, не сердитесь ли вы на меня за назойливость.

— Нет.

Это было именно то, что я хотел услышать. Теперь я мог идти спокойно и думать о разном. Например:

Моруа (и, вероятно, многие до него и после) как-то сказал, что настоящий человек состоит из двух половин: мужчины и женщины. Это так и есть. А как же со мной? Контролершу под ручку — и готов человек? А может, и не стоит анализировать и умничать? Пять дней тому назад у меня еще был отпуск, я в деревне у матери косил сено, плавал, по вечерам ходил в кино. Нормальный образ жизни, физический труд, никаких проблем. Но это не помогает. Может быть, молодых поэтов следует посылать возить навоз, может, это окажется для них стимулом, — не знаю. Но есть вещи, от которых уже никуда не убежишь, которые вечно будут выпирать наружу.

Моруа…

Нет, не это; милая девушка, ты не подходишь к этому сверхутонченному обществу. Я же знаю. Одиннадцатый класс, первый курс; мы с друзьями переделывали мир. Разговоры долгими зимними вечерами, споры до ссор, сухое вино — с бутылки каждому доставалось лишь по рюмке — затем все стало меняться; нам сказали, что молодежь сознает свое место во времени и пространстве, молодежь умеет ценить любовь и заботу старших; когда-то я писал стихи о сиамских женщинах, эти стихи давно уже брошены в печку. Да, было время… и моя любимая сказала: «Уходи к своим мальчишкам, я нужна тебе только для того, чтобы целоваться». В моду вошла поэзия, соблазнительного вида барышни писали в кафе стихи на бумажных салфетках, юноши с трубками рисовали черепа и надгробия, эротическая земная скорбь струилась вместе с табачным дымом над столами. Был экономический подъем. Виллем Гросс написал в то время роман «Продается недостроенный индивидуальный дом». Многие удивились, что я решил изучать астрономию, удивлялся и я сам, да иногда и сейчас удивляюсь…

— Теперь вы совсем загрустили.

Она остановилась и посмотрела на меня. Глаза женщины. Я хотел быть очень честным, но ничего не приходило на память. Я спросил:

— Как тебя зовут?

— К чему это?

— Скажи все-таки.

— Эстер.

— Это значит «звезда». На каком языке?

— Не знаю.

— Древне-еврейский. А…

— Что?

Я смутился. Конечно, нам известно, как кушать, спать, как ходить, как говорить. Это так прекрасно. Так эстетично. Кто поступает иначе, тот идет на распятие, на костер, в новейшее время — в крематорий.

Знакомая штука. Теперь она мне снова вспомнилась.

— Есть ли все-таки у каждого человека своя звезда? — мило спросила она, чтобы переменить тему.

— Не думаю. Но мы можем так думать.

— Давайте так думать.

И мы принялись думать. Посмотрели вверх. Август вполне подходящий период для наблюдений. Падали звезды. Эстер вскрикнула от восторга. Она уже не считала меня чужим. Я объяснил ей, что в августе часто бывают метеорные дожди, оттого и эти падающие звезды (50 шт. в час на га). Мне казалось, что она слушает меня с большим интересом, как и следует слушать молодого ученого.

— Теперь вы довольны? Я имею в виду сегодняшний вечер, — спросила вдруг Эстер.

Энн уставился на меня с глупым видом, похоже, он не совсем понял, что я хотела сказать. Мы уже подошли к моему дому; я подумала, не пойти ли вкруговую через какой-нибудь двор, мне не хотелось, чтобы он что-нибудь узнал обо мне. Да, в поезде он мне по-своему даже понравился, я позволила ему проводить меня, ночь была такая красивая и теплая, вот и все. Все они одинаковые, может, один с более тонким обхождением, другой немного грубее — но как ему все это сказать? Как ему сказать, что наверху, в комнате меня ждет Велло? Темно, листва закрывает окна — может, Велло нас не заметит? Вероятнее всего, он спит. А этот парень… Не знаю — как будто хочется еще увидеть его, когда-нибудь потом, если…

— Мне пора идти, — сказала я.

— Да?

Недолгое молчание. Я поглядела в сторону. В каком-то окне погас свет. Затем он положил мне на плечи руки. Мне не хотелось целоваться, я оттолкнула его. К чему поцелуй? Он может показаться разрешением, сговором, обязательством, особенно в такую августовскую ночь, которая не допускает шуток, потому что в воздухе уже пахнет осенью, в садах светятся яблоки и душистый горошек, а на пляже скоро вытащат из воды на песок деревянных слонов.

— А я теперь знаю, где ты живешь, — усмехнулся он, не убирая рук.

— Ну и знай себе.

— Я приду и разыщу тебя.

— Не приходи. Мне надо заниматься.

Мой ответ был далеко не категоричен и не убедителен. Но я не стала вдаваться в подробности.

— Уходи, — сказала я довольно беспомощно.

Он долго глядел на меня. Потом вынул из-за пазухи записную книжку и карандаш и отошел к фонарю. Нацарапал там что-то и сунул бумажку мне в руку.

— Мой телефон.

— Оставь его себе.

— Ты понимаешь, что у меня есть телефон?

— Хватит шутить.

— Бери.

И он запихал бумажку мне в сумку. Какой самоуверенный жест! Или он думал, что я в бессонные ночи стану орошать этот листок слезами? Мы стояли почти вплотную друг к другу, и я поняла, что он, как капризный ребенок, не хочет уйти без поцелуя. Все его поведение говорило об этом.

— Иди, — повторила я. — Будь умницей.

Он не ответил.

— Пойми, мне нехорошо… Извини. — Такие слова иногда действуют, и я надеялась, что он достаточно умен, чтобы понять это. Ведь обычно они замечают только себя.

— До свидания, — прошептала я быстро и хотела уйти. Но его поцелуй все-таки попал мне в щеку. Это было бессмысленно. Обнимая меня, он спросил:

— У тебя есть… кто-нибудь?

Я не ответила.

Он убрал руки. Затем дверь с грохотом захлопнулась, и я оказалась на темной лестнице среди привычного запаха краски и затхлости.

Я включила свет. В списке жильцов нашла фамилию тети. На стенах были старые обои в голубых цветочках. Я почувствовала под рукой скользкие перила. Слева висел плакат: «Храните деньги в сберегательной кассе. На сбереженную сумму вы сможете приобрести ценные вещи!» Румяная блондинка смотрит в мою сторону и указывает на комнату, битком набитую роялями, телевизорами, фикусами и прочим барахлом. Я стала подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели…

осенним вечером в прибрежных водах стоят проволочные клетки для птиц холодное серое небо я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая летит на море

…уже несколько месяцев я не могу избавиться от этого сна. Он вспоминается в самых разных местах. Вдруг. И тут же исчезает.

Я подошла к дверям своей квартиры, нашла в сумке ключ и тихо открыла замок. Велло был в постели, но не спал. Мне вдруг не понравилось, что он здесь живет, как будто мой муж. Но так оно было. Тетя ведь знала, что всегда, когда она уходит на работу, Велло остается. Но она ничего не говорила. Наверное, не придавала этому особого значения. Она уже старый человек и многое повидала. Да мы никогда и не были особенно близки. После маминой смерти она взяла меня к себе. Мне было тогда шестнадцать, и тетя не стала разыгрывать мачеху.

Я зажгла на кухне свет.

— Я ждал тебя. Даже хотел идти встречать, — улыбнулся Велло, приподнимаясь.

Я посмотрела на него, улыбавшегося мне в зеленоватом свете настольной лампы, и вдруг что-то закружилось у меня в голове. Это неопределенное чувство возникло уже внизу, на улице. Теперь я поняла, в чем дело. Меня раздражало внешнее сходство Велло и того другого парня. Оба брюнеты, крупные носы, карие глаза. И что-то общее в выражении лица.

Только… не этот Велло, нет, ни в коем случае, совсем другой, там, в Летнем саду…

От этого и закружилась голова.

Велло заметил это.

— Тебе нехорошо?

— Нет, что ты, — поспешно улыбнулась я.

— Уж не беременна ли ты?

— Нет-нет, не бойся.

Не хотелось больше говорить об этом. И я чувствовала, что если и случится что-нибудь такое, я не посмею сказать Велло. Как ты расскажешь про это чужому парню?

Велло, с которым я живу уже четыре месяца, все еще кажется мне именно чужим…

я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая и летит на море

— Пожалуйста, не входи, я помоюсь, — с этими словами я закрылась на кухне.

Я действительно устала. Впечатления действуют на меня ужасно быстро. И всякие впечатления. Ощущения утомляют меня. В саду шумели деревья. И в стороне на какой-то белой стене металась беззвучно тень от ветки, похожая на руку великана, на сачок для бабочек, на лешего. День идет за днем, и жизнь можно укоротить или продлить, если надо, но только, кажется, с этого конца, так как о другом конце ничего не известно. На станции загудел паровоз. Еще раз. Из крана с журчаньем текла вода. В соседней комнате был Велло, но я чувствовала себя совершенно одинокой. Скоро экзамен по истории.

— Эстер!

— Иду, иду.

Я закрыла кран. Ветер шумел еще сильнее. Вдруг начнется ураган? Что тогда изменится? А может, изменится?..

Я поступлю на юридический. А кому это нужно? Я, Эстер Тарьюс, никогда не поднимусь до кресла адвоката или прокурора, мне в руки не дадут меча правосудия и весов; мои глаза не завяжут, да я и не хочу. Но если так случится, то пусть прежде всего завяжут мне глаза, вот именно. Завяжут глаза и уши, чтобы я ничего не чувствовала и не знала. Только тогда это имело бы смысл, ведь предубеждения во мне заложены с самого рождения. К чему мне наука и закон?

Мне хотелось, чтобы Велло позвал меня.

— Эстер!

Позвал-таки.

Я не ответила.

Я стояла у окна. В стороне на стене металась большая тень. Хлопнула дверь, вошел Велло, обнял меня. Вообще-то он добрый и отзывчивый человек. Теперь мы стояли у окна вместе. Глядите на нас, вы, ни разу не рискнувшие шагнуть в сторону, глядите, пока глаза у вас не вылезут на лоб! Здесь стою я. Но подумав об этом, я вдруг заплакала. Я была сама себе противна: неврастеничка, плаксивая девчонка, у которой квартира на втором этаже, водопровод, книги на полке, цветы в вазе, аспирант-философ в постели — чего же ты, старая дура, ревешь? Неужели из-за этой тени там на белой стене, среди черной и ветреной ночи?

Велло отвел меня в постель и раздел. Дурь прошла, меня вдруг охватила усталость, я уже ни о чем не думала и заснула как убитая.

Сегодня в столовой доцент Шеффер говорил с нами о так называемой научной фантастике (science fiction), он считает, что эта литература портит молодежь и ее почитателям никогда не стать настоящими учеными. Они с головой зарываются в книги и уже видят себя летящими на Венеру или к туманности Андромеды. А в вузе выясняется, что полеты к дальним мирам еще так далеки, что вряд ли вообще осуществимы, а если они и состоятся, то всех сразу не возьмут, так что бедный юноша должен пока удовлетворяться вычислением спектров и самодвижений.

Ах, если бы на самом деле все было так просто!

Недавно в газетах снова писали о парадоксе Штёрмера. Начиная с 1927 года, регистрируется слабое эхо сигналов коротковолнового радиопередатчика. В 1960 году была выдвинута гипотеза о том, что мы имеем дело не с обычным эхом, а с сигналами межпланетной автоматической станции.

Доцент Шеффер посмеивается над такими гипотезами и считает, что это не наука, а поэзия, причем последнее сказано с ругательным оттенком. По-своему, он, конечно, прав, ведь он ученый. Но мне кажется, что эта поэзия вводила в искушение и меня, дразнила в те вечера, когда я днем перед этим решал стать настоящим ученым.

Летом, после окончания средней школы, мы с другом путешествовали, ночевали на сеновалах, на свежем сене и слушали, как наверху под крышу задувает ветер и шумит в травинках.

Мы говорили о мифических аэродромах Африки и о черепе мамонта, в котором обнаружено якобы пулевое отверстие; о путешествии Адамского на Венеру, о летающих тарелках и изображениях космических кораблей в росписях древних пещер; о том, что по последним данным Тунгусский метеорит опять оказался полым телом, о том, что один из спутников Марса также, вероятно, пустотел. В то время еще не знали, что мозг дельфина весит больше, чем мозг человека. И потому, что мы этого не знали, мы и сумели каким-то образом вынести груз окружающей нас таинственности. На улице посвистывали ночные птицы. Взгляд был прикован к тусклому клочку, видневшемуся в проеме над головой, а небо поднималось все выше и выше, как холодный купол. Я понимаю, как далеко все это от серьезной науки доцента Шеффера. Да и вовсе не жажда знаний заставляет нас думать о таких вещах. Именно от избытка знаний приходят ненужные мысли и желания, так думаю иногда я, простой человек, который часто ощущает прекрасное и великое желание идти, идти куда-нибудь далеко, куда-нибудь высоко, идти, делать, быть, убивать львов, открывать новый элемент и так далее.

Что мне делать, уважаемый доцент Шеффер? Может, вы одолжите мне свою маску умного человека? Не отправиться ли нам на карнавал умных людей танцевать полонез и мазурку? А затем мы стали бы лить свинец на счастье…

В доме тихо. Читать не хочется. Закрываю книгу наивыдающегося философа. Великая интеллектуальная конструкция нагоняет зевоту. Я распахиваю окно. Город укладывается спать. Что делают они там, за окнами? Спрашивать, не надеясь на ответ, напрасная трата сил. Лучше просто воображать.

Но перед моими глазами почему-то возникает картинка из учебника для начальной школы, на которой отец читает газету, мать книгу, дедушка слушает радио, бабушка (не обращая внимания на средства массовой коммуникации) вяжет чулок, а дети играют. Я представляю себе тысячи подобных квартир в этом ночном городе, причем деятельность всех семейств синхронна. Все бабушки вяжут в одном и том же ритме, все отцы читают статью «Во французском парламенте», все матери держат в руках «Жизнь и любовь» Таммсааре, все дедушки слушают песню про черного кота, все дети крутят красно-синий полосатый волчок. Затем один из читающих чего-то пугается, бежит к окну и распахивает его; он понимает, что жить осталось, возможно, совсем немного, надо бы что-то сделать, может, надо крикнуть другим читающим, слушающим, вяжущим, играющим: распахните все окна, давайте познакомимся, скоро наступит ночь! Почему он не кричит? Тихо вокруг.

Ложусь спать, пытаюсь заснуть, но ничего не получается — надо вставать — надо идти — вот я добрался до места — стоим с Эстер в темном парке — слышатся людские голоса и лошадиное фырканье — небо в тучах — что же будет, спрашивает Эстер — сейчас начнется игрище — Эстер никогда не видела этого — я рассказываю — лет двадцать назад самолеты разбомбили здесь несколько обозов с беженцами — в память об этом печальном событии ежегодно устраиваются игрища — суть их состоит в умеренном повторении катастрофы — играющие отправляются в путь, из-за леса появляются самолеты и сбрасывают на них бомбы — я бывал здесь и раньше — в первый раз с мамой — во второй раз с мальчишками — Эстер поражена тем, что бомбы настоящие — я подтверждаю: конечно, настоящие — зачем это, спрашивает Эстер — не знаю, отвечаю я, в этой области я профан — просто местная трагедия — к чему искать сущности вещей — в это время взлетает ракета, игрище началось — мы идем по темному морю папоротников — внизу в долине движется шествие — горят факелы — поют — я хотел бы дома оказаться, там, где рожь зеленая цветет — затем собачье рычание самолетов — первый взрыв — в его зареве белые, как мел, лица — медленно кружась, падает горящая сосновая ветка — мы бежим — старый пустой дом — на нем мемориальная доска — ЗДЕСЬ ЖИЛ ВЕЛИКИЙ УЧЕНЫЙ ЛАВУАЗЬЕ — когда мы входим, дверь скрипит — Эстер начинает жарить картошку, я иду за дровами — солнце бьет в лицо — но это же ночь? — пальцы ломит от жара, как у костра — к солнцу поднимаются столбы дыма — масса людей в черных брюках и белых рубашках весело бежит на холм — атомная бомба, атомная бомба, кричат они — возвращаюсь в комнату — окончился наш летний отпуск, нежно шепчу я в теплое милое ухо Эстер, ветер сотрясает стены нашего последнего убежища — затем грохот…

Было тихо и темно. Стрелки показывали половину четвертого. Наконец я нашел нужную дверь. От кафеля шел холод, в трубах журчало. Я увидел в зеркале свои мутные глаза и опустившиеся уголки рта. Ополоснул холодной водой лицо. Мне захотелось кого-то любить. Или уехать. Но для этого надо было дождаться утра.

В коридоре я услышал храп хозяев, и это вернуло мне веру в реальность и в людей.

Теперь я должен рассказать о том самом Велло, который ждал Эстер. Я не могу дать слово ему самому, потому что теперь он не может нам ничего рассказать.

Каждое утро Велло поднимал гантели, после этого обливался холодной водой, растирался суровым полотенцем и пил кофе. Затем садился за книги. Перед ним лежали всевозможные тома: Ленин, Энгельс, Плеханов, Кант, Шопенгауэр, Тейяр де Шарден. Он углублялся в эту сокровищницу человеческого разума с таким спокойствием, будто все в его жизни шло наилучшим образом. Я пишу об этом с легкой завистью, но ведь нам всегда не очень приятно, если у других все идет хорошо. Грязный презирает чистого, низкорослый высокого, несчастный счастливого, глупый умного. Конечно, в извинение можно было бы сказать, что, возможно, этот тезис — выдумка высоких, чистых, счастливых, умных, чтобы оправдать себя перед грустным взглядом низкорослых, грязных, несчастных, глупых.

Велло прорабатывал литературу с девяти до двенадцати, затем ел, до двух часов гулял. С двух до семи снова работал, в восемь ел, спать он ложился обычно в двенадцать часов.

В мыслях Эстер однажды промелькнуло далекое воспоминание о другом Велло — люди, вероятно, никогда не думают так логично, как пишется в книгах, их воспоминаниям не свойственны законченность и конкретность кинокартины; точная передача подобной неразберихи не была бы под силу даже, наверное, Джойсу. Поэтому разрешите мне просто вкратце изложить все предыдущее.

В то лето, накануне одиннадцатого класса, Эстер была с подругами в Летнем саду. Велло, тогда уже студент, пришел туда со своими друзьями. Представьте себе белую ночь, шелест листвы в полумраке, музыку. Каждый, конечно, может найти в глубинах памяти что-нибудь подобное; если же нет, то вспомнить какой-нибудь фильм. Велло днем сильно загорел, и его юное лицо как будто было озарено внутренним пламенем. Эстер и Велло танцевали все танцы вместе. Велло читал стихи, но совсем не потому, что считал себя хорошим декламатором, вероятно, это было вызвано шумной музыкой в скоротечном полумраке, запахом травы и всем тем, о чем можно кратко и трезво сказать: «никогда не вернется».

Для юноши Велло был слишком нервным. Он часто хватал Эстер за руку и сжимал ее. Иногда спрашивал: «Веришь?» и при этом весь сиял. Позднее Эстер узнала, что он уже на четвертом курсе, одновременно ухаживает за несколькими девушками и слишком много пьет, вместо того, чтобы как следует учиться. Словом, Эстер узнала о таких вещах, про которые мы говорим, что вначале они, конечно, могут быть, но далеко на этом не уедешь — рано или поздно, человек одумается и пойдет по пути всего преходящего. В то время Эстер еще не знала этих фактов, и они просто шли по пустому городу, где эхом отдавались шаги и путались мысли и мешали думать. Солнце, которое, как известно, в это время вообще не ложится спать, а подкрадывается откуда-то из-за края земли, уже окрасило небо в розовый цвет.

Велло говорил сразу обо всем. Затем они перешли мост и начали смотреть на туман, и это тоже было слишком красиво.

Теперь следовало бы сказать: «Прошло некоторое время и…» Время, действительно, бежит незаметно и попробуй уловить, где связь вещей и в чем их основа. Свидание сегодня, свидание завтра. Меняется пейзаж, краски, освещение, жесты. Про лето мы не станем говорить, так как летом Эстер и Велло встречались редко. Зато осенью! Велло любил петь. В студенческом кафе, когда были вечера при свечах, ребята пели вполголоса:

Динь-дон, динь-дон… Слышен звон кандальный… Нашего товарища на каторгу ведут…

Совершенно ясно, что подобные песни не подходят для такого банального места, и поэтому в кафе, на всякий случай, запретили пение. Ребятам, конечно, было наплевать на это, и они замолкали лишь тогда, когда в дверях появлялся угрожающий блеск очков заведующей. А когда заведующая (заметим, что она честно исполняла свой долг) уходила, пение возобновлялось. Мы еще не сказали, что абитуриентка Эстер пела вместе со всеми. Ее уже признали своей, и друзья Велло радовались, видя ее. (Отметим в порядке констатации фактов, что Энн тоже был в это время студентом, а именно второкурсником, но у Эстер тогда не было никаких оснований замечать его, и то же самое с другой стороны. Так что Энн был сам по себе, и мы можем считать, что его как будто и не было).

Наконец, в кафе запретили и курение. Здесь стало тихо, чисто и пусто.

Эстер окончила школу (капли дождя на розах, поцелуи, ряды мисок с винегретом) и поступила на работу в проектное бюро чертежницей.

Случилось так, что они долго не виделись. Эстер и Велло поссорились из-за попавшей в беду подруги Эстер. Впрочем, Эстер перестала дружить с ней гораздо раньше, чем наши герои опять помирились. Поэтому подробно рассказывать об этой подруге мы не станем. Эстер в то время считала, что подруга действительно находится в трагическом положении и никто этого не понимает. Как-то они втроем стояли на углу. Эстер казалось, что она видит в глазах подруги едва сдерживаемые слезы. А Велло дошел до того, что высмеял несчастного человека. Подруга убежала. Эстер бросилась догонять ее, Велло же ни шагу не сделал за ними. Здесь возникает несколько вопросов. Так как Эстер в один прекрасный день полностью разочаровалась в своей подруге, она засомневалась, действительно ли ее подруга страдала в тот раз искренне. Установить это мы никогда не сможем, и справедливость не скажет своего последнего решающего слова. Но то, что Велло позволил Эстер убежать и не пошел за ней ни в ту минуту, ни в последующие месяцы, заставляет задуматься гораздо серьезнее. Это вызывает любопытство и вынуждает нас исследовать те крючки и зацепки, при помощи которых один человек цепляется к другому. Но, пожалуй, лучше всего эту историю опишут те знакомые, которые, собравшись вечером в кафе, сказали о наших героях: «Надо же, так хорошо у них все было, и вдруг расстроилось». Я постараюсь рассказать прежде всего о том, что происходит сейчас, нынешним летом. Оценивая прошлое, я едва ли смогу сказать больше, чем сказали эти знакомые. Откуда мне знать, отчего сперва у людей все идет так хорошо, а потом все расстраивается. Такое бывало, наверное, со всеми. И попробуй-ка это объяснить!

Но я полагаю, что Эстер запомнила Велло именно таким: ворот рубашки расстегнут и он говорит: «Мы всегда перелезаем через забор. Пускай платят те, у кого есть деньги. Я пришел к этому сознательно, когда поступил в университет. Чем больше учишься, тем меньше имеешь денег. Дайте мне взамен хоть какие-нибудь романтические привилегии». В темноте слонялась молодежь, певец орал на весь город: «Тот, кто хоть однажды видел могиканца, гордого и смелого, с топориком в руках». Там не было паркета, и Эстер все время спотыкалась. Велло поддерживал ее. Это походило на большой и веселый карнавал, где все друзья и где никто не вспоминает о мирских заботах.

Здесь в наши воспоминания врывается чуждая нота. Велло заявил, что у него нет времени заниматься пустяками. Он перестал ходить в кафе и пить вино. Он не ухаживал за девушками, так как в наши дни человек должен беречь свои чувства для свободного времени. Единственный выход для современного человека — работать и развивать себя, хотя бы стиснув зубы, — так сказал Велло. Он поступил в аспирантуру по истории философии, хотя до этого занимался просто историей. Таким его и встретила Эстер как-то весенним вечером. Эстер, конечно, знала, что Велло уже не тот, а какой-то другой Велло. Те же знакомые, которым мы выше дали возможность оценить события, сказали так: «Всерьез ушел в науку. Да, надолго ли это мальчишество». Итак, они встретились. Что же произошло? Чем вызвано то, что они уже не расставались? Может, перерыв был чем-то вроде летаргии? Или снова оказалось подходящее освещение, подходящее время?

Эстер смотрела в глаза, которые теперь улыбались по-другому, на волосы, теперь гладко зачесанные назад, смотрела на самые настоящие морщинки в уголках рта. Почему мы вообще узнаем человека? Да, когда-то Велло был похож на озорного щенка, теперь он превратился в мужчину. Эстер и Велло стояли на улице друг против друга, и прохожие толкали их. Они разговаривали. Велло поинтересовался, чем Эстер теперь занимается. Сам он почти не говорил. Он стал спокойнее, глаза смотрели ясно и пытливо.

Как-то апрельским вечером он сказал мне:

— Знаешь, я хочу быть с тобой. Веришь?

Это последнее слово мне было знакомо. Как будто стрелки часов пошли в обратную сторону. Я так легко сдалась. Не могу объяснить, почему. Это не ваше дело. Домой идти он уже не хочет. Читает запоем.

Опускаю голову к нему на колени.

— А любовь? — спрашиваю я намеренно.

Уже в который раз.

— Любовь может быть, — говорит Велло запальчиво, — но мы должны помнить о жизни. Любовь похожа на сон. Влюбленный не может достигнуть чего-нибудь серьезного. — Велло медленно раскачивается из стороны в сторону. — Эстер, мы не должны забывать, что люди рассуждают как в старое время, черт побери, — говорит он, обнимая меня. Я знаю, что сейчас он думает не обо мне. — Любовь может быть, а идея, идеал — должны быть. Веришь, Эстер?

Вечно он умоляет верить.

Я не могу ему запретить этого.

Не заплакать. Сдержаться…

Но все-таки спрашиваю:

— А на третьем курсе, помнишь, ты бы сказал: любовь должна быть. Почему ты теперь говоришь иначе?

Велло отпускает меня и встает. Перед ним на стене пейзаж.

Красные скалы над фьордами.

Он говорит:

— Я не знаю.

— Нет, ты скажи.

Велло качает головой. У меня нет волшебных очков, у меня нет волшебной шляпы, я не могу забраться в его душу. Передо мною холодное стекло. И я чувствую, что сама себе противна. Я не хочу, чтобы меня терпели из жалости.

Однажды я его ударила.

Сцена как при вспышке молнии: его лицо в полумраке комнаты, бессмысленная музыка по радио, ярко-желтые цветы в вазе, раздавленное стекло на полу…

Он не взорвался, не ударил, он подошел ко мне и начал успокаивать, обнадеживать. Он не принимал меня всерьез. Он считал себя выше. Он гладил мои волосы и говорил красиво и логично. Я смотрела на его густые брови, и на сердце становилось теплее.

Всегда ли он такой? Даже тогда, когда его губы прижаты к моим, когда пальцы впиваются в меня? Не нарушает ли он своих принципов, не мучает ли его потом сожаление? Я не могу радоваться, когда он со мною, и иногда меня терзает страх, смогу ли я вообще еще с кем-нибудь чувствовать радость, найдется ли кто-нибудь, кто не будет все время думать? Но мне не остается ничего другого, как помогать ему. В конце концов, мои заботы с точки зрения всего мира ничтожны, и я, наверное, многое просто выдумываю.

Мы не муж и жена в общепринятом значении этого слова. Тетя знает об этом. Но молчит с тех пор, как у нас произошел долгий и серьезный разговор. Только однажды она спросила: «До каких пор это будет продолжаться?»

Я не знаю. Слушаю песню Сольвейг и вдруг начинаю верить, что есть другой, лучший мир. Туда не поедешь. Но его существование позволяет верить, что как-то ты все же помогаешь жить другому человеку, которого ты любишь хотя бы потому, что однажды так решила, хотя сама и не хотела так решать.

Мне известно следующее: его мать пережила столько интриг, что расстроила нервы. Сначала она была скрипачкой в театре, вмешивалась во все, искала справедливости. К сожалению, она была честной и боролась слишком прямо. Вскоре ее уволили. Затем она работала на кожевенном комбинате. И снова во все вмешивалась. Заставила созвать цеховое собрание. Рассорилась со всеми. Постепенно начала пить. Ее лечили, но безрезультатно.

— Когда с мамой стало совсем плохо, я начал все понимать, — сказал мне Велло. — Старая интеллигенция бесхребетна. А если и встречаются исключения, то они ничего не могут поделать. Ничего.

— Но ведь и ты… интеллигенция, — возразила я. Велло разгорячился.

— Да, тем более. Тем более. Я знаю. Но…

Он не кончил.

Я взяла его за руку.

— Дорогой, успокойся.

— Я сегодня, — в самом деле, слишком много говорю, — улыбнулся он. — И слишком красиво. Но надо хотя бы желать. Потому что… ведь никто не может сказать, когда истечет наш срок. И тогда вдруг окажется, что мы ничего не сделали, мы только готовились что-то сделать. Мы растранжирили наше время. Вот что может случиться.

Он гладил мои волосы. Ласково и без страсти. Как ребенка. Затем посмотрел на часы.

— Мне надо работать.

И вдруг усмехнулся. Честное слово, усмехнулся.

Я встала, пошла на кухню. Я обиделась.

— Не принимай этого всерьез, — засмеялся он мне вслед. Я не остановилась.

Неужели жизнь действительно такая трудная?

И это только начало…

Мать Велло сейчас в клинике для нервнобольных. Плата за справедливость? Велло хочет отомстить? И мне следовало бы прочитать много толстых книг, чтобы иметь представление о лучшем мире. Но кому от этого польза? Тех, кто имеет представление об этом лучшем мире, и без того много, а большинство из них очень важные и заслуженные люди. Может, моя задача — рожать для них детей, чтобы такие люди никогда не исчезали с земли.

Итак, я знаю парня, из-за которого Эстер так деликатно и поспешно распрощалась со мной вечером. Думаю, я не ошибся. До сих пор интуиция меня не подводила.

Когда я сегодня под вечер нахально прогуливался по аллее, он вышел из дверей того дома.

Я сразу понял, что это он.

Подошел к нему и попросил прикурить. Он извинился и сказал, что не курит. Я, в свою очередь, тоже извинился. Он взглянул на меня лишь один раз: спокойно, внимательно, дружелюбно. Я кивнул и пошел дальше. Что-то знакомое было в его лице. Я не мог решить, что за ассоциации вызвали во мне эти карие глаза и крупный нос. Черный костюм, серая рубашка, немного выше меня, немного старше… Не знаю. Только я сразу почувствовал, что он идет от Эстер.

Я присел на скамью.

В пыли играли дети. Ветер затих.

В мире царило кажущееся спокойствие.

Мне хотелось домой, в деревню.

Я думал о высокой березе перед домом, о запахе картофельной ботвы, о белой свинье, о журавлиной стае и далеком гуле молотилок. Все это уже никогда не вернется. Я думал о флоксах, черной собаке и черной машине. Думал о туманном утре и о камне с дыркой посередине. Я вспомнил зиму, новогоднюю ночь, мы сидели на подоконнике и прислушивались, не донесутся ли из города звуки салюта. Они до нас никогда не доносились. Но иногда казалось, что по снежным просторам под серым небом прокатывается глухой рокот — может быть, это все-таки салют?

Недавно один ученый писал, что мы должны заранее подумать о создании всекосмической культуры, что каждая цивилизация умирая должна внести свой вклад во всеобщую сокровищницу культуры. И так как мы не можем быть уверены в своем вечном существовании, нам следовало бы спроектировать прочный луноид, который вращался бы вокруг вымершей Земли и передавал всем интересующимся наше духовное наследие (Аве Мария, акваланг, альбом, артишок, атом). Они-то уж расшифруют и от радости подпрыгнут до потолка…

— Здравствуй, — сказал вдруг кто-то.

Передо мной стояла Эстер.

Теперь я увидел ее при дневном свете. На ней было простое светлое платье. Я знал, что надо освободиться от иллюзий, знал, что от сомнений не избавиться, если присмотреться и вникнуть в то, что происходит вокруг нас в мире. Ты молода, твои глаза сияют, ты создана для материнства. Ты прекрасна, и я хочу любить тебя. На твоей шее бьется жилка. Но я думаю о том, что я ходил по земле Освенцима, где не растет трава, потому что это не земля, а пепел сожженных и, наклонившись, можно найти в нем крохотные осколки костей. Возвращаясь из трех взорванных крематориев Биркенау, я четко осознал, что человек — действительно мудрое и остроумное существо. Да, политическая авантюра, небывалая, кошмарная и, тем не менее, все-таки человеческая авантюра. Да, я читал книги, в которых говорится, что все это так, как есть, я читал книги, в которых говорится, что все это вовсе не так, и я читал книги, в которых говорится, что все так, как тебе самому хочется. Я выписывал оттиски из Маунт-Паломара, Женевы, я сидел в научной библиотеке, уносил и приносил в антиквариат книги, но какое все это имеет значение, когда ты стоишь передо мной? Все слова сливаются и прилипают к моим потным пальцам. Кожа у тебя гладкая и сухая, глаза ясные; и я ничего не могу поделать.

— Ты свободна? — вырвалось у меня.

— Нет, — ответила она.

— Почему?

— Не все такие, как ты.

(Когда я пятилетним ребенком приехал однажды из деревни в город, тетя Элла послала меня за два квартала принести котенка. С котенком в корзинке, я уже почти достиг своего дома, как вдруг дорогу мне преградили двое городских мальчишек, чуть постарше меня. Старший гаркнул: «Куда это ты несешь мою кошку?» Я рос в деревне, был единственным ребенком в семье. Мы жили на краю леса. Я позволил отнять кошку. Если бы они ударили меня, это было бы еще понятно. Но нет. Мальчишки рассмеялись, увидев мою растерянность. Это было уж слишком. Я капитулировал и с позором пустился наутек. Мальчишки не отставали, предлагали мне котенка. Я же домчался до дома тети Эллы не оглядываясь. Мальчишки швырнули котенка мне вслед. Я впервые получил по носу).

Я нахмурился.

Эстер разглядывала меня.

Потом улыбнулась.

— Ты же ничего не знаешь обо мне.

Улыбка, постепенно исчезнувшая из ее глаз, осталась на губах и превратилась в бессмысленную гримасу.

Все это оказалось серьезнее, чем я думал. Так смотрят лишь тогда, когда в игре замешано что-то серьезное. Это подсказывает интуиция. Я не хотел ничему противиться.

— Я видел его.

— Кого?

— Его.

Она не спросила, откуда я знаю «его».

— Может быть, — сказала она безразлично. Я понял, что моя догадка оказалась верной.

— Я… отобью тебя, — выпалил я.

Эстер подняла голову.

— Так он же не единственный.

Конечно, единственный. Иначе я не хочу. Но я должна была так ответить ему. По моему, он был слишком высокого мнения о себе. Мне захотелось его помучить.

— Честно, — добавила я.

Единственный?

Мы ходили с Велло на лыжах по последнему снегу. С непривычки он часто падал. Но весело смеялся. Склоны холмов уже стали зеленовато-бурыми. Это был чудесный день…

— Ну и что же, что не единственный, — сказал Энн.

Да, он тоже человеколюб. Ему было далеко не все равно.

— Благородство? — спросила я. — Тебя задевают такие вещи?

Так и я мог бы иногда заявить.

Неожиданная духовная близость и сочувствие взбесили меня. Я сжал кулаки. Мимо проехал велосипедист. Под шинами скрипел песок. Он принес успокоение, как будто прихватил с собой на багажнике частичку нашей размолвки.

Я поднял руку, чтобы погладить Эстер по щеке.

— Поступаешь в университет? — спросил я и опустил руку, не коснувшись Эстер.

— Ты же знаешь.

— Экзамен скоро?

— Мхм.

— Почему у тебя шрамик у носа?

— Петух клюнул.

— Что?

— Когда я была маленькой и ездила к бабушке в деревню, там был петух, злой-презлой. Он меня и клюнул, — объяснила Эстер.

Она засмеялась.

— Не смейся, — сказал я. — Будь этот петух половчее, не бывать бы тебе ни студенткой, ни кем другим.

— А в университете трудно?

— Трудно?

Неужели это было действительно так давно: в кафе вошла высокая девица (Иви), осклабилась, засмеялась и продекламировала: «Ты в Париже. Совсем одинок, ты в толпе, и бредешь сам не зная куда. / Тут же рядом с тобой мычащих автобусов мчатся стада… Аполлинер», — объявила она затем. Наверное, дальше не помнила. Мы сидели, Рудольф сочинял (Ты кто, человек / ты как дорога / как жизнь / как солнечная улыбка), Ферди сочинял (Этим летом солнце грело / грело целый день, громыхали грозы и цвела сирень), иногда сочиняла и Иви (муха на окне / солнца смерть), затем Иви становилась невменяемой (Монмартр, Монпарнас, Модильяни), и скомкав две свежие газеты, говорила, словно дитя природы, презирающее розовые абажуры и прочую чепуху: «Ребята, у меня идея. Давайте смоемся, пошли есть суп!» И мы шли есть суп, оставив на столике записку для какого-нибудь Макса: «Жди, мы скоро вернемся». Официантка, решив, что это письмо адресовано ей, унесла нашу посуду на кухню. Вернувшись, мы устроили скандал; Ферди требовал жалобную книгу, но ему не дали ее и велели немедленно покинуть кафе; мы ушли все вместе.

Стоял жаркий день; Ферди сказал, что изучение внеструктурных связей эстонской поэзии может дать богатейшую информацию; Рудольф попросил меня пожать ему руку; поскольку пожатие сконцентрировалось на пальцах, а не на ладони, он и во мне обнаружил родственную душу и спросил, почему я не подаюсь в филологи. Так мы выражали свой протест окружающей ограниченности. На другой день нас вызвал к себе продекан, между прочим, вы напрасно сдаете экзамены, ибо… Ну, раз уж вы начали их сдавать, то продолжайте, на всякий случай…

— Почему ты молчишь? — спросила Эстер.

— А?

— Ты что-то вспомнил?

— Так, ничего существенного.

— Расскажи.

— Не умею.

— Расскажи.

— Не могу и не смогу.

«Миленький ты мой» — на улице густой туман и слякоть, серый мартовский вечер, лыжный лагерь в Веллавере, а в соседней комнате пели наши девушки: «миленький ты мой».

— Почему не можешь?

…Старая снежная баба и фиктивная свадьба Хелины, и та старая кровать, и могила Пушкина, и знакомый огнетушитель Юлева…

— Это неинтересно.

— Почему?

— Это ничего тебе не скажет. Это слишком лично, слишком пресно.

— Ты мне не доверяешь? — спросила Эстер.

— Доверяю, — попытался я объяснить. — Но в этом не было ничего интересного. Просто были мы. Однако парня с нашего курса посадили…

— За что?

— Дурака валял. Семерых забрали в армию, двое перешли на заочное. Осталось трое.

— Я тебя спрашиваю, а ты ничего не говоришь, — огорчилась Эстер.

Говорить тебе?

Проще простого. Слова? Что-то другое? На чужих языках? На диалектах?

Я брошу к твоим ногам все библиотеки.

Пожалуйста. Полки вокруг.

К твоим красивым ногам…

— О, если б нам открылись все солнечные земли… Для тебя все стихи, вся проза, вся драма. Моя нерешительность прошла. Я уже не боюсь тебя, и не боюсь того, что должно произойти. Я этого даже хочу.

— Какой из меня рассказчик, — сказал я. — Давай еще походим.

— У тебя только одно на уме.

— Да.

Мы бродили по улицам, нам встречались разные люди. Не хватало слов. Он взял мою руку и пожал ее. Мне было приятно, но я не ответила на пожатие. Потом я пошла домой.

Велло вернулся вечером вскоре после меня. Я стирала на кухне и не услышала, когда хлопнула дверь. Войдя в комнату, я увидела, что он уже переоделся и сидит за столом. Я не видела его лица, но его понурая фигура, его молчание заставили меня подойти к нему и взяться за спинку стула.

— Где ты был? — спросила я.

Он вздрогнул, но не обернулся.

— Ну? — спросила я снова, так как молчание затянулось.

— Гулял, — ответил он наконец и откинул голову. Его волосы коснулись моей руки. Его волосы были всегда такими жесткими. Я запомнила их с того лета, с того вечера, вернее, с Ивановой ночи. На землю уже пала роса, и место от костра выглядело в этом сиянии безобразным сухим и серым пятном. Качели были брошены и пусты, мы шли сюда через поля, и вдруг на меня нашло такое чувство, будто впереди больше ничего нет. Я шла, охваченная этим чувством, по мокрой траве, но Велло ничего не говорила. Когда Велло наконец заметил, что я повесила нос и спросил, в чем дело, я не сумела ему ничего ответить.

— Может, ты боишься? — спросил он.

Я кивнула.

— Не бойся, — сказал он, и в этой фразе мне послышался пустой звон. Бывает же так, что когда людям больше нечего говорить или нечего делать, это сразу выплывает наружу, и ты тотчас понимаешь, что все кончено. Но если это касается других, ты уверен, что не все еще потеряно, это просто скрывают, хотя и не понять, зачем. Та Иванова ночь на этом не кончилась, не потонула в предрассветной грусти. Мы не нашли цветка папортника, у нас не было своего костра, мы не были подготовлены к этой ночи. За каким-то кустом в полумраке нам открылась мерзкая картина. Лежали мужчина и женщина, оба были пьяны и грязны, мужчина выл, как животное, мне казалось, что я в жизни не видела ничего отвратительнее, женщина была прижата к мокрой траве, и я физически ощутила, как прилипает ее платье к спине. Именно тогда я решила поступить в университет. Они не заметили нас, солнце уже окрасило в ярко-алый цвет восточную стену дома, стоявшего на горизонте. Мы отпрянули и направились к реке. Последний пароход еще не отчалил. Когда мы ехали назад, ветер дул навстречу, и металлические поручни на палубе были холодными, с них капало. Велло ничего не говорил, в городе мы сошли на причал. Солнце стояло высоко. Не было как будто ничего особенного, не было ореола. Мы отправились домой по пустынному городу.

Теперь я гладила его волосы, как тогда на пароходе, робко, испытующе; мне хотелось узнать, что было, что есть, что будет.

— Ты устал? — спросила я.

— Ничего.

— Как — ничего?

— Просто, ничего.

— Тебе все-таки надо отдохнуть.

— Надо, — улыбнулся он. — Да, надо.

— Ну?

— Завтра поеду кататься на велосипеде.

— А книги оставишь дома?

— Одну возьму с собой.

Спорить не имело смысла. Хорошо, что он вообще решил прокатиться. Весной он ездил несколько раз и всегда возвращался бодрым. Ведь такой сидячей жизнью можно угробить себя. Пусть едет. Он всегда ездил один, и я боялась ему сказать, что иногда и я бы с радостью поехала с ним. Я думала, пусть хотя бы там, на природе он побудет один. Но когда он вечером накачивал шины, я почувствовала даже своего рода радость, что завтра и я смогу делать, что захочу, что завтра у меня не будет никаких обязанностей, хотя эти обязанности я придумала себе сама. Но странно, сейчас все это интересовало меня как будто меньше, чем весной.

Я вспомнила Энна и нашу прогулку. Энн сказал, что и он, по-видимому, поступит в аспирантуру, в институт, разумеется, если найдется свободное место.

— Ты беспокоишься обо мне? — посмотрел на меня Велло. У него было хорошее настроение. Или мне так показалось? Я кивнула. Он внимательно смотрел мне в глаза. Когда-то он сказал, что так расплавляется мир. У него были большие и ясные глаза. Но я не спросила, расплавляется ли мир. Он ведь твердый, как же он может расплавляться? Стол не дрожал, лампа не раскачивалась, потолок не растрескивался, книги не воспламенялись. Так проходит мгновение, затем второе, третье и четвертое, но ничего не поделаешь. Бывают такие странные вечера: на столе последний блик солнечного луча, муха на голубой бумаге, остановившиеся часы, ручка, которая в данный момент не пишет. И снова думаешь, что же будет дальше, ведь впереди еще столько лет. Когда я работала в бюро, заместитель заведующего сказал мне: «У вас такая надменная улыбка». Как надменная? — не поняла я. — «Вы что, не видели себя в зеркале?» — спросил он опять. «Конечно, надменная улыбка». Что мне оставалось делать. Бывает же что-то такое, против чего ты бессильна, что причиняет тебе боль. Я знаю человека, который сказал про умирающего: «Ничего не поделаешь, приходится сказать, что будет немного жаль, если он умрет». Мужчина смущенно улыбнулся, наверное, он стеснялся своей доброты. Иногда по ночам я вспоминаю это. Например, когда прямо в лицо светит луна: холодная, тихая, ослепляющая. Тогда в голову лезут всякие мысли. Иные и живут только головой. Например, Велло. Я рассказала Энну, как надоела мне эта философия в нашем доме. Все только думают о жизни, а сами жить не хотят. Энн заявил, что его по-прежнему интересует, есть ли жизнь в космосе. Оттого, есть ли в мировом пространстве другие цивилизации, зависит многое. Одно, мол, дело, если мы одни, единственные исключительные явления, другое — если существуют нам подобные. Энн сказал, что в первом случае возможность конца человеческого рода его не особенно волнует. Пусть они конструируют себе бомбы, изобретают новые яды и марки автомашин, пусть смотрят телевизор; одному случайному явлению в развитии материи это дозволено — случайно возникло, так же случайно исчезнет, и никто не будет его оплакивать. Но если имеются и другие цивилизации (имеются ли? — сказал Энн, — если у нас есть жизнь, то считать, что она везде должна быть — чересчур самонадеянно), если они имеются, если мы — закономерное и нормальное явление, то будет просто стыдно перед сородичами с других планет, что мы не выдержали. Совсем не безразлично, погибнет какой-нибудь выродок или член большой семьи. Так говорил Энн. Но мне все это казалось слишком отвлеченным. Ведь мы все делаем во имя чего-то. Для кого-то, во имя будущего. Ничего для себя. Какое мы имеем право в таком случае делать что-то во имя других, если мы не сделали ничего для себя? Энн беспокоится о человечестве, но я еще и в глаза не видела этого человечества. Мне попадались только люди. Энн, ведь десяток дураков еще не означают одного умного?

— Ты же взрослый мужчина, зачем мне за тебя волноваться? — ответила я Велло.

Он поцеловал мне пальцы.

— Верно.

Я…

Велло встал и пошел на кухню. Я услышала, как из крана побежала вода. Он вернулся в комнату.

В это время позвонили.

Я хотела пойти открыть.

— Я сам, — остановил меня Велло и вышел в переднюю.

Мой взгляд упал на стеклянную трубочку, лежавшую на краю диванного столика. Я взяла ее и прочитана: анальгин. Тут я услышала шаги Велло и быстро положила лекарство на прежнее место.

— Я получил телеграмму от руководителя, — помахал Велло бумажкой. — Он зовет меня ознакомиться с материалами.

Велло подошел ко мне, наклонился и погладил меня по голове. Когда он снова уселся за письменный стол, стеклянной трубочки уже не было на столике.

Я стояла у окна. Зачем ему анальгин? Болела у него голова? Но я не решилась спросить. И к чему придавать вещам большее значение, чем они имеют? Я не спросила. Наступал вечер, на западе была большая туча, похожая на сидящего старика. Я знала, что предзакатные тучи, которые напоминают людей, считаются предвестниками дождя. Тетя мне говорила…

В детстве у меня было двое друзей: Хейно и Мати. Мы играли в войну, ходили воровать яблоки. Я принимала участие во всех проделках мальчишек. Больше всего мне нравилось ползти в высокой темной траве. Там пахло как в джунглях, и мне очень хотелось стать букашкой — вот было бы тогда здорово жить. Я училась в третьем классе, когда Хейно переехал в Вильянди. Мати становился все более важным, он узнал много глупых слов и, наконец, стал звать меня девчонкой. Мы отдалились друг от друга, хотя и жили в одном доме. В первый раз меня поцеловали во сне. Это был один известный певец. Потом у меня появились подруги. Нам все еще нравилось искать приключения. Мы слонялись вечерами по улицам, лазили по заборам и кричали под окнами своих одноклассников, чем очень раздражали бедных мамаш. Бегать в тренировочных брюках тогда еще не считалось неприличным. Однажды вечером ко мне в комнату зашел Мати и стал включать и выключать свет. Затем он подошел ко мне, и мне пришлось защищаться. Он ушел с окровавленной щекой.

Предвестник дождя превратился в тело, мучающееся в агонии. Лиловым, как чернила, краем он слился с неподвижным желтым фоном. Темнело, пейзаж приобретал таинственный вид. Внизу, через улицу, сады, там застыли кусты крыжовника, улыбается в ожидании вечно зеленая туя. Гроздьями, прижавшись друг к другу, среди альпийских растений затаив дыхание лежали камни.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала я уже не знаю в который раз.

— Зачем?

— Все люди отдыхают.

— Пусть себе отдыхают.

Он хотел подойти ко мне, но остановился на полдороге.

— О чем ты думаешь? — спросил он. Но я не различала его лица, я видела лишь силуэт на сумеречном фоне окна.

— Думаю, что иногда тебе надо подумать и о себе. Что ты капризничаешь, словно ребенок…

— Вернее… о тебе?

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я больше думал о тебе. Чего же ты говоришь от моего имени?

— Заткнись!

Я крикнула так глупо, зажегся свет — он стоял у выключателя. И когда мои глаза привыкли к свету, я увидела его, мне показалось, что он похож на святого, честное слово. Он был прекрасен, в его глазах был такой же блеск, как прежде, и я почувствовала, что люблю его, и я его ненавидела, потому что он был прав. Я снова почувствовала себя перед ним пустым, нечистоплотным и никчемным человеком, для которого нет ничего святого на свете, который думает только о своем личном благополучии, и поразилась, как тонко он умеет меня унизить, и я поняла, что уже не люблю его. Но я знала, что мы все равно будем вместе, и отвела взгляд.

— Ты настоящий человек, — сказала я не думая. Он сжал кулаки.

Помолчав, он быстро сказал:

— А ты чего хочешь?

— Я?

— Да, ты.

— Я хочу хотя бы изредка быть счастливой.

Его тонкие чувствительные пальцы судорожно впились в спинку стула. И я снова поняла, что есть нечто такое, чему ты не можешь противостоять, от чего тебя не спасет никакое бегство, никакой сон, никакое одиночество. И я поразилась, что это чувство нашло именно на меня.

А он продолжал:

— Сидеть на диване? Кто тогда, по-твоему, будет вести мир вперед? Кто-то ведь должен! Кроме хнычущих и восторгающихся интеллигентов должен быть кто-то, кто в состоянии что-то сделать! Можно малевать красные квадраты, можно копаться в любом движении души, все можно! А работать будут другие?

Он тяжело дышал.

— Не считай меня дураком, — продолжал он. — Но я спрашиваю, кто будет вести мир вперед?

— Куда?

Он замолчал, глядя на меня как будто с удивлением. По дому ходили люди, внизу кто-то разговаривал, в соседней квартире играло радио. На ковре был большой красный круг. Велло стоял на одной стороне этого круга, я на другой. Между нами лежал пылающий круг, мягкий, как трясина, освещенный теплым светом абажура.

— Как — куда?

Я не сумела ответить.

— Исторический процесс имеет свое определение. Есть то, что должно быть. И то, что будет. А как могло бы быть, говорить об этом бессмысленно. — Он вернулся к столу. — И в какой-то мере мы должны жертвовать собой.

— Я хочу ребенка… в какой-то мере, — сказала я неожиданно.

Он молчал, как будто и не слышал.

Мне стало неловко.

— Если мы махнем на себя рукой, — снова услышала я его голос, — то мы пропадем.

— Что?

— Нас засосет мещанство. И сделает это так, что мы сами этого не заметим.

— И что же ты собираешься делать?

— Я?

— Ты.

— Я должен думать только об одном.

Я включила радио. Его радио. Медленно загорался зеленый глазок. Я повернула ручку. В мире болтали, танцевали, ссорились. Где-то маршировали. Я прислушалась. Поставила громче. Комната наполнилась маршем. Когда-то такая музыка мне нравилась. Я любила смотреть парады. В кино я даже плакала иногда…

я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая и летит на море

Я увидела низкое в тучах небо, темное море и различила в надвигавшейся темноте детей, которые скользили с деревянного слона в году. Большие волны ударялись о его фанерные бока. Ярко-желтое платьице мелькало в наступающей ночи…

— Я поставлю кофе, — сказала я. — Ты будешь пить?

Он кивнул и улыбнулся.

Когда я утром ехал из обсерватории в Тарту, Юрка пытался растолковать мне свою точку зрения на бесконечно протяженное пространство. Юрка — филолог, но он испытывает живой интерес к моей специальности. Это, конечно, вполне закономерно и понятно. Филолог знает лишь филологию. То есть во время работы он занимается примерно тем, чем мы в свободное время, чтением. Разумеется, он читает не как простой смертный, а одновременно и исследует, почему писатель написал именно так, действительно ли он так написал, не мог ли он написать иначе и как, по мнению филолога, он должен был бы написать. Затем он складывает все существительные и все глаголы, умножает, делит, применяет математический анализ (с чьей-нибудь помощью) и находит индекс писателя. Иногда он пишет в газету: видите ли, я не понял этой книги. Отсюда следует, что литература — штука запутанная: я бы ни за что не решился поместить в газете, в порядке реплики, что я не понял теории (того или иного ученого). И в свободное от работы время филолог говорит о литературе. Поэтому однажды ему это надоест и он ощутит острый интерес к физике. Эти рассуждения, конечно, несправедливы, потому что Юрка мой друг.

Итак, мы рассуждаем о бесконечно протяженном пространстве.

Мы в состоянии воспринимать только три пространственных измерения и одно временное (хотя существуют многочисленные гипотезы о нескольких совершенно разных временных измерениях: например, некоторые считают, что имеется два времени, текущих друг другу навстречу).

Сейчас Юрка фантазирует, будто у пространства может быть бесконечное число измерений. Поэтому, например, на том месте, где мы сейчас находимся, может якобы ехать другой поезд, хотя мы этого и не воспринимаем. И в этом другом поезде также могут сидеть два парня и говорить о том же самом. Предположим, что между ними и нами возникнет некий подсознательный контакт, и поэтому нам в голову неожиданно придет такая, может быть, странная мысль о чужих протяженностях.

— Этим объясняется все в этом мире, — заключает Юрка.

— Как — все? — спрашиваю я.

— Понимаешь, эмпирически это пока не доказано, ну… теоретически тоже, только, очевидно, это так и есть. Когда-нибудь докажут. Именно так. Этим объясняется все: искусство, мораль, любовь, политика, эстетика… Все. Мне нравится такое объяснение.

— Гм, — только и могу я ответить на это. Юрка считает, что ученый-естествовед — циник, и старается быть солидарным со мною. Но цинизм меня не интересует и проблемы других миров тоже не увлекают. Между прочим, я верю в бессмертие души, но меня не интересует, где и как оно совершается.

— Послушай, приходи сегодня в Дом писателей, — неожиданно предлагает Юрка. — Там будет диспут о взаимоотношении науки и литературы.

Этого еще не хватало.

— Я подумаю, — отвечаю я вежливо, чтобы не обидеть Юрку.

Но тут мне вспоминается вчерашняя беседа с доцентом Шеффером. Мы стояли у новой башни обсерватории, и доцент неожиданно спросил:

— Думаете стать ученым?

— Нет, — ответил я.

— Замечательно, — сказал доцент. — Замечательно. Мне нравятся дальновидные люди.

Я удивленно взглянул на него. Он сунул в рот сигарету (мне, разумеется, не предложил) и объявил:

— Конечно, вы дальновидны. Даже очень. Знаете, что сказал мне в кафе Пелак?

— Вы были в городе в кафе?

Доцент, не обратив внимания на мою шпильку, продолжал:

— Пелак сказал, что, по его мнению, примерно через двадцать лет наука остановится в своем развитии. Почему? — спросил я, подумав, что он найдет какой-нибудь стоящий любопытный аспект… Поэты как раз и находят порой такие аспекты. А он ответил, что просто хватит этого прогресса науки, хватит! Ну как?

Я видел, что доцент Шеффер сильно задет, и состроил чинную мину. Мой учитель подошел поближе, ухватил меня за отвороты пиджака и раздраженно повторил:

— Представьте! Просто так! Хватит! Шутить изволят…

Затем с подчеркнутым спокойствием широким шагом он направился к главному зданию.

Это небольшое происшествие я и вспомнил, когда мы с Юркой ехали в Тарту и уже закончили рассуждения о бесконечных мирах, где все возможно, где все объяснимо чем-то необъяснимым и так далее.

Семь часов. Не знаю, что делать. Дом пуст. Слоняюсь из комнаты в комнату. Внезапно меня осеняет идея. Ищу в сумке измятый клочок бумаги, на котором записан телефон Энна. Телефон? 44–48.

Только я собрался пойти погулять, как внизу зазвонил телефон. «Энн, это вас», — крикнула хозяйка.

Я спустился. Хозяйка деликатно скрылась в соседней комнате. Я взял трубку.

— Энн, извини, — услышал я женский голос. Я не сразу узнал, чей.

— Да… но…

— Это Эстер.

— Ты?

— Я!

— Что случилось? — по-глупому спросил я.

— Ничего особенного. Просто мне захотелось поговорить с тобой. У тебя есть время?

— Конечно, — обрадовался я и тут же мне стало стыдно, потому что в голосе Эстер было что-то такое, что мешало радоваться. — Ты где?

— Я говорю из дому. Давай сделаем так: я начну медленно спускаться с горы и буду ждать тебя на углу.

— Иду! — крикнул я и бросил трубку.

…Автобусом я доехал до центра. Лица прохожих казались ужасно сонными и усталыми. Разве они знали, куда я еду? Автобус останавливался очень часто, почти у каждого столба.

…Эстер уже ждала. Я подошел к ней. Был душный вечер. Сердце мое бешено колотилось.

— Что случилось? — спросил я теперь уже, кажется, кстати.

— Знаешь, Велло пропал.

— Велло?

— Ну, тот парень, с которым я…

— Куда же он пропал?

— Не знаю. Вчера днем поехал кататься на велосипеде, обещал вернуться к шести. Вчера не вернулся, сегодня тоже.

— Может, смотал удочки? — пошутил я.

— Нет.

Я опустил голову.

— Он всегда такой точный, — добавила Эстер.

— Надо узнать, не…

— Я уже все обзвонила.

— Никто ничего не знает?

— Нет.

— Может, он в самом деле смылся? — попытался я еще раз пошутить. Но именно теперь я действительно ощутил тревогу. Я понял, что Эстер ждет от меня помощи, и это сейчас самое главное. Иначе она не позвонила бы. Прежде всего я решил сам во всем разобраться.

— Куда он поехал?

— Сказал, за город. Он ездил иногда проветриться. Куда — не знаю.

— А раньше… он пропадал так?

— Нет. Мне жарко. Давай, перейдем на ту сторону.

Я купил Эстер эскимо. Она сосала его, вытянув губы трубочкой. Из открытого окна доносились звуки гармошки. Машины вздымали пыль. Эстер вдруг показалась мне маленькой-маленькой девочкой, хотя ростом была почти с меня. На небе не было ни облачка.

— Был у него отец? Или мать?

— Отец развелся, мать… больна.

— Больна?

— Да, в клинике для нервнобольных.

— Давно?

— Года два-три.

По городу шли такие будничные люди. Три девушки возвращались, наверно, с пляжа. Старуха тащила сетку с луком. Мать бранила детей. Легкий ветер шевелил волосы и юбку Эстер. Все казалось таким нереальным.

Наши взгляды встретились. Чужая судьба. Секунда — как тупой удар. У меня запершило в горле. Никогда нам этого не понять. Это слишком велико. По крайней мере, для нас. В любую минуту что-нибудь может случиться, и мы исчезнем из этого мира, так ничего и не поняв.

— Знаешь, мне страшно, — сказала Эстер. — Давай-ка лучше сходим в кино. Я не хочу ждать просто так. Понимаешь?

Не знаю, понимаю ли.

Но мы идем.

Молча шагаем в кино и не думаем о том, что мы случайно созданы для продолжения и сохранения своего рода; покупаем билеты, входим в зал.

К счастью, фильм захватывающий. Мне нравятся такие фильмы: следователь поправляет очки в роговой оправе, за ними умные усталые глаза. Бандит спортивного вида совершает головокружительные прыжки, публика вскрикивает от восторга. Его сообщник молод и плаксив. Ясно, что из него еще выйдет толк. Пританцовывая проходит девушка. Певичка из кабаре поет про ночь. В конце — погоня по крышам на фоне вечерней зари, выстрелы. Затем: следователь звонит домой, разговаривает с дочуркой. Завтра воскресенье.

Так прошли два часа. Было уже десять, когда мы вышли в сухой и пыльный воздух. На улице совсем стемнело.

Мы шли через парк, снова вокруг нас качались тени, моя рука нечаянно коснулась твоей, в Летнем саду все еще молотили по роялю и барабаны выбивали все ту же мелодию: ничего не понять никогда не понять ничего не понять никогда не понять… Я спросил Эстер, готовилась ли она в эти дни к экзаменам. Она покачала головой. Мы опять все вспомнили. Парк обрел новое значение, лист падал с дерева со смыслом, стая птиц взлетала в воздух с какой-то целью. И когда самолет преодолел звуковой барьер, заставив нас вздрогнуть, то это была не только звуковая волна, а содрогнулось небо. Затем из темноты вышел какой-то незнакомый мужчина. Подойдя ко мне, он что-то спросил. Я не понял.

— Что? — переспросил я его.

Мужчина сжал губы и откинул назад голову.

— Может быть, вам это неудобно? — пробормотал он со злостью.

— Что такое? Я не расслышал.

— Ладно, ладно, не нужно. Будьте счастливы. — Он еще раз ухмыльнулся и исчез в темноте. Я в растерянности поглядел ему вслед. Затем увидел, что мы уже подошли к дому Эстер.

Там наверху в окне горел свет.

Я притворился, что не замечаю этого: пусть увидит сама, меня это не касается…

Эстер ускорила шаг. Наша общая мысль…

— Вернулся, — прошептала она нечаянно и пошла еще быстрее. Я отстал. Если так, то мои функции самаритянина выполнены.

Эстер, не обращая на меня внимания, вошла в дом. Я ждал.

Из садов поднимались теплые запахи.

Я закурил. Под фонарем мелькнула бабочка. Я пошел по улице. В стороне разворачивалось такси. Прошла мимо пожилая пара. Теперь я лишний? Снова первая мысль о себе, не так ли?

Затем свет в окне погас.

Хлопнула дверь. Эстер.

Я ничего не спросил.

Она смотрела в сторону, в темноту. Листва качалась по ветру, роняя на ее лицо то свет, то тень.

— Я сама включила свет. Днем…

Зачем ты это говоришь? Или моя ранимая душа не вынесет этого? Может, все-таки лучше задумчиво помолчать?

— Пойдем.

— Ты должна быть дома. Может…

— Ты думаешь?

— Да.

— Пойдем со мной.

— Зачем?

— Пойдем.

Мы поднялись по лестнице. Запах старого дома, голубые обои…

— Ключ не поворачивается.

— Давай, я попробую.

— Почему ты говоришь шепотом?

Дверь открылась. Мы вошли в темноту.

Мне было бы легко обнять ее здесь, на пороге, где нас окружала неизвестность. Я споткнулся. «Тсс..», — услышал я шепот Эстер и смешался еще больше. Прошел дальше. Затем почувствовал ее. Мы задержали дыхание. Я посмотрел через ее плечо на тусклый квадрат окна, который уже стал видимым, так как глаза привыкли к темноте. Опустил руку на ее лицо. Незнакомый пейзаж, живые горы и долины, влажность глаз. Коснулся губами ее губ. Они были шершавыми, не ответили мне, и я был рад, что не ответили. Затем моя смелость пропала. Я отступил. Зажегся свет.

Я сел на диван и стал перелистывать журналы. «Когда он кончил, раздались громкие аплодисменты. Может, не такие громкие, как в начале. Вахтанг не поклонился, не улыбнулся, лицо его было белым, как бумага. И прежде чем дамы в вечерних туалетах успели схватить цветы и устремиться на сцену, он исчез». Эстер беспокойно ходила по комнате. В этой комнате мы не обменялись еще ни одним словом. Комната была уютной. Письменный стол, диванный столик, телевизор, радио. Я бы все равно не смог ничего сказать. Да моих слов и не требовалось. Я оказался здесь случайно. Любой на моем месте был бы сейчас необходим Эстер. Главное, чтобы он дышал и говорил. Неважно, какое у него лицо, неважно, какие мысли в голове. Около дома остановилась машина. Я притворился, что ничего не слышу. В комнате стояла мертвая тишина. Минута, вторая, третья, четвертая, пятая…

Ничего.

— Я, пожалуй, сварю кофе, — сказала Эстер нерешительно.

— Спасибо, не стоит возиться.

— Да тут нет никакой возни. Ладно?

— Ну, если ты сама тоже хочешь…

Она пошла на кухню.

В это время зазвонил телефон.

Эстер остановилась.

Я сидел. Это меня не касалось.

Эстер взяла трубку.

Короче говоря, последовал разговор с официальным лицом. Слышимость была плохой, и Эстер попросила повторить. Хриплый голос известил, что вещи Велло найдены на берегу Эмайыги, в двадцати пяти километрах от города вверх по течению. Обещали тотчас же прислать машину. Эстер спросила еще что-то, но трубку уже положили на рычаг, и она услышала лишь знакомые далекие гудки. Ошеломленная, она смотрела на трубку, как будто это был какой-то незнакомый предмет. И только потом обернулась к Энну, который стоял с раскрытым журналом в руках.

— Ну что? — спросил Энн.

И сделал шаг вперед. А Эстер отвернулась и сказала совсем тихо:

— Его вещи нашли у реки.

— Где? Когда?

(Как будто эти факты еще имели какое-то значение? Но мы уж таковы, что даже в подобных случаях ведем себя как специалисты, которым необходимы точные данные, чтобы составить себе ясную картину о деле, а затем поставить диагноз и назначить лечение. Даже в смерти мы специалисты, мы все. Мы очень любим своих ближних, не так ли? Но Эстер рассказала Энну все, что она узнала по телефону, и Энн принялся тщательно анализировать положение).

— Он умел плавать?

— Умел?

— Я хотел сказать — умеет?

— Нет.

— Совсем?

— Не знаю. Я знаю, что он один никогда не купался. Только с ребятами.

— А с тобой?

— Нет.

До меня наконец дошло, что я действительно не знаю, умеет он плавать или нет. Я как будто впервые узнала, что мы ни разу не ходили купаться вместе. «Я никогда не ходила с тобой купаться», — стучало в голове, я с трудом сдерживала слезы. Распахнула окно и увидела светлую и ясную Большую Медведицу, мерцавшую сквозь городское марево. Неужели в жизни все так просто? В кинофильмах перед этим обычно звучат грустные голоса скрипок, небо заволакивают тучи, женщины надевают траур, ветер гнет деревья. И все встают. Все встают. Начинает играть джаз. Женщины плачут. Мужчины помогают им надеть пальто. Пойдем на улицу, прочь отсюда, под небо, под небо, под небо…

— Эстер…

— Эстер, машина пришла.

— Эстер, машина на месте.

— Уже?

Я как будто очнулась. Где я была? Почему не слышала шума машины? Смотрю вниз. Под деревьями мелькает стоп-сигнал, я различаю лицо, оно смотрит вверх и словно ждет чего-то. Что тебе надо, лицо?

— Эстер Тарьюс?

— Да, да.

Я все еще видела это белое лицо и вокруг него орнамент из листвы. Меня охватило странное чувство, как будто мое тело на колесах и оно медленно отделяется от головы, отъезжает, а голова повисает над окном, как на веревке. Я схватилась за подоконник, чтобы мое туловище не уехало…

— Мы ждем, — сказало белое лицо.

Теперь я поняла.

— Можно, со мной поедет мой… и его друг?

Мне очень не хотелось ехать без него.

— Пожалуйста.

…Мы садимся в машину рядом с какими-то мужчинами. Я не вижу их лиц. Вспыхивают кончики сигарет, в воздухе разливается густой сладкий аромат. Загораются фары, они разрывают темноту улицы и бульвара. Машина с ревом трогается с места. Из темноты выскакивают деревья, дома, случайные прохожие. Все молчат. Энн кладет мне на плечо руку, гладит его, пожимает мне пальцы, будто хочет помочь. Напрасно. Мне хочется быть одной в этой ночи, думаю я, когда мы выезжаем в поля и телефонные провода серебряными нитями теряются впереди. Лежать одной на мягкой земле, уткнувшись лицом в белый клевер…

Все по-прежнему молчат. Милиционер за рулем включает радио, звучит танцевальная музыка. Он тут же выключает приемник. И здесь чуткие люди! Все готовы заботиться обо мне, оберегать меня, поддерживать меня.

Мы сворачиваем на проселочную дорогу. На краю обочины светятся кошачьи глаза, перед домами цветут черно-лиловые георгины. Все, все идет так, как должно идти. Не видно ни огонька. Сквозь лес, сквозь еловые стены, сквозь редкий туман. Снова поля. Впереди заросли ольхи. Машина рычит и подпрыгивает на ухабистой дороге. И останавливается раньше, чем я ожидала. Это возвращает меня в реальность…

Трава в росе, ноги сразу промокают. Милиционер включает карманный фонарик. В пучке света скользят комары. Энн дотрагивается до меня и говорит:

— Поднимай ноги повыше, как журавль. Тогда не промочишь их.

Он показывает, как надо идти.

Мне обидно, что он хочет меня хоть как-то развеселить, и я притворяюсь, что не слышу.

Коростель скрипит не переставая. Изредка попискивает еще какая-то птица. Затем деревья расступаются. Впереди река, окутанная туманом. Фонарик освещает прибрежные кусты. Энн берет меня под руку.

Неожиданно у самых моих ног — река. Черная вода бежит не останавливаясь. Я покачнулась, Энн теперь действительно должен поддержать меня. Я ищу глазами на этом ускользающем берегу какую-нибудь неподвижную точку и нахожу ее: лист кувшинки, дрожащий, но все-таки обещающий опору.

— Товарищ Тарьюс!

Я знаю, что мне покажут. Да, да, все. Да, его. Здесь все, кроме плавок, все лежит в этой росистой траве. Раскрытый Плеханов, бутерброды — моя, теперь ненужная, работа. Точно. Все. Да, да. Подписать? Пожалуйста. Крепитесь, говорит мне кто-то.

Энн показывает на реку.

— Смотри, здесь у берега, по крайней мере, два с половиной метра.

Может быть, двести пятьдесят, может быть, две тысячи пятьсот. Я не хочу ничего видеть. Милиционеры собирают вещи. Один из них берет на плечо велосипед. Оглядываюсь. Как тихо здесь под лесом. Где-то плещет рыба. Милиционер еще раз подходит к воде и направляет вниз луч света. Я отхожу в сторону. Они тихо совещаются. Предполагают, что команду можно будет вызвать лишь завтра утром. Чего вы крутите, какая еще команда…

Кто-то говорит мне, что найденные вещи еще ничего не значат, это еще не доказательство того, что он утонул. Бывали случаи, когда человек сам объявлялся через несколько дней. — Кроме того, следует прочесать близлежащий кустарник, — добавляет он. Меня охватывает ужас. Уйти бы отсюда…

Вот и все.

Снова мокрые кусты. Машина. Едем назад. В окно дует ветер, свистит в ушах.

Мы останавливаемся, вокруг непривычно тихо и тепло.

Тихо, тепло, но все-таки нереально.

Окно раскрыто, в комнате свет. Милиционер (или кто он?) пожимает мне руку, как будто поздравляет, как будто вручает свидетельство об окончании — какое слово! — Мы известим вас, — говорит он на прощанье. Машина умчалась, на улице остался запах бензина.

Мы с Энном поднимаемся по лестнице, входим в комнату.

Мне совсем не хочется спать.

— Отдохни немного, — говорит Энн.

— Отдыхай сам, я не хочу.

— Я тоже не хочу.

— Ты, наверно, не думал, что тебе придется заниматься такими делами, когда ты заигрывал со мною в поезде? — спросила Эстер, лежа в кресле. Мой взгляд скользнул по ее оголенным коленям. Она заметила это. В комнате установилась странная атмосфера, совершенно недопустимая атмосфера.

— Не думал же, правда? — повторила Эстер.

— А что? — спросил я.

— Ничего. В шкафу, кажется, есть коньяк. Налей мне.

Как послушный ребенок, я подошел к шкафу, достал две рюмки и початую бутылку. Мне вспомнился Осборн: кто не видел умирающего, тот страдает злокачественной невинностью. Я наполнил рюмки. Выпили. Коньяк казался разбавленным и напоминал горькую воду. Но я снова наполнил рюмки, чтобы довести обряд до конца.

Над городом медленно прокатился угрожающий рокот.

Гроза.

Оттого днем и было так душно.

— Он никогда не стал бы там купаться, — сказала Эстер. — Я знаю.

— Но все вещи лежат на берегу, как будто…

— Не говори, я знаю.

Поднялся ветер. Заколыхались занавески. Я налил еще. Эта ситуация мне не нравилась, хотя несколько лет назад я и играл в университетском драмкружке. Кто знает, где проходит предел человеческих возможностей? Спортивные рекорды все улучшаются. Может, и здесь научатся переносить все больше? Ведь и в этих вещах должен быть прогресс. Стальное сердце уже изобрели…

Никакой мистики, никаких сантиментов.

Снова громыхнуло. Эстер допила свой коньяк. Ее лицо было теперь совсем неподвижно.

— Я слыхала, что в грозу утопленники синеют, — сказала она.

Кажется, в уголках ее рта промелькнула усмешка? Не знаю. Она зарылась лицом в подушку. Шли минуты. Я подошел к ней, поднял на руки это живое красивое тело, отнес на диван, одернул платье. Она почему-то не открыла глаз, это было странно, и я почувствовал недоверие к самому себе. Я тоже допил свой коньяк, поставил бутылку обратно в шкаф и сполоснул рюмки. Обычно я рюмок не мою. В раковину текла тоненькая волнистая струйка, над моей головой жужжала осенняя муха.

Я потушил свет и сел в кресло. Гроза стихла, но в листве шелестел слабый ветерок. Наш дом был в темноте. Она дышала тихо и равномерно. Мне следовало бы подойти к ней, мне следовало бы поцеловать ее, мне следовало бы вместе с ней зачать новую жизнь вместо того, который покинул нас, но необъяснимое сознание, что за всем этим кроется что-то неэтичное, что-то некрасивое, даже бестактное, остановило меня. Кто придумал правила, которые обязывают нас перед лицом смерти забиться в свою нору, отмежеваться от всех? Не лучше ли смеяться? Не лучше ли сопротивляться, пока достанет сил и даже больше? Вот именно, больше. До изнеможения. Но вот я продолжаю сидеть в кресле, астрофизик по специальности, по крайней мере, в будущем; на диване спит девушка; только что утонул парень, которого она любила. Мы оба оказались побежденными, кровь в наших жилах течет медленно. Как все это выглядит со стороны? В детстве я тыкал пальцем в карту и мечтал оказаться в таких местах, где мне никогда не бывать. На берегах Мраморного моря. В Патагонии. Где нет поэзии. Где нет coitus interruptus, где нет теории вероятности. На Фарерских островах. И вот теперь я ощущаю то же самое. Твой дом окутан темнотой, ты выходишь в темноту и река уносит тебя.

Я вскочил, отдернул занавеску и вдохнул свежий воздух. Грозовая туча все еще стояла над городом, и на улицах царила зловещая тишина.

Затем над домами вырос лиловый куст молнии. Удар грома раздался через шесть секунд. Вдали послышался шум, он все приближался и наконец на землю обрушился дождь. С карниза ударили в лицо мелкие брызги.

Не знаю, почему, я подошел к Эстер, как будто во мне сработал какой-то защитный рефлекс.

Я сел на диван.

Девушка спала. Это было самое правильное, что она могла делать. Я погладил ее волосы, посмотрел на лицо, белевшее в полумраке комнаты. И вдруг я увидел ее в ярком свете. Откуда солнце? На улице лил дождь, шумел по крыше. Ее рот, слегка приоткрытый во сне…

Трепет ресниц выдавал тайный, недоступный мне мир.

Улыбайся, улыбайся. Но как сберечь эту маленькую улыбку, которую не заметят лучшие телескопы Марса, которая так мимолетна. Любой ветерок может ее унести, и никто не вернет ее. Как сохранить твою улыбку, прекрасную, как цветок, как котенок, как музыка, как небо, прекрасную как то, что мы бережем только для себя? Смотри, уже вечереет. Ты выходишь из моря и по твоей гладкой смуглой коже скатываются соленые слезы. Смотри, уже давно наступила ночь, тучи движутся слева направо, отправляется в плаванье корабль. Ты сидишь на борту моего светло-желтого корабля, опустив в теплую воду ноги. Только ты имеешь на это право, ты, искупившая все за долгий путь по многим горам. Спи. Перед первой мировой войной моя бабушка видела, как из-за леса в небо поднялся столб огня. Он горит все время, тот огонь, но мы его не замечаем. Видишь ли, дорогая, я спрашиваю, откуда берутся дети? И отвечаю: твоя улыбка делится и размножается. Так они рождаются.

В Освенциме погибло четыре миллиона. Теперь в реке утонул один. Связано ли это? Или это эклектика? На улице светает. Дождь слабеет. Ветер сбивает с деревьев крупные капли. Серое утро. Осторожно, чтобы не разбудить Эстер, я ложусь рядом с нею. И тут все теряет свой смысл, путается. Я вспоминаю вечер, пятно света на черной воде, я вдыхаю запах духов Эстер, чувствую ее теплую спину, из окна тянет утренней прохладой. Я засыпаю.

Я бегу босиком к берегу приближается шторм поднимается вверх птичья стая летит на море клетки пустеют мои руки опускаются

Я проснулась.

Он спал спиной ко мне, и я не сразу решилась подумать, кто это. Затем я припомнила все. Я тихо поднялась, подошла к окну, посмотрела на умытый мир. Вспомнила, как однажды:

Велло сказал:

— Мысли и чувства — это мерцание. Надо невероятно держать себя в руках, тогда они забудутся.

— А потом? — спросила я.

Тогда мы были в ссоре, и как раз перед этим я спросила, почему он живет со мной и неужели он действительно не понимает, что такая женщина, как я, ему не подходит.

— А потом? — спросила я снова.

— Потом я стану хорошим специалистом.

— А потом?

— Что «а потом»? Так всегда было. Подумай о великих ученых, подумай…

— А потом?

Он рассердился.

— Черт побери, тогда я буду полезен.

— А счастлив?

— Разве мне нельзя быть несчастным?

— Дурак!

— К черту это счастье. Обойдемся и без него.

Этот разговор происходил вечером, здесь, у окна. Я оглянулась и вздрогнула, увидев на столе цветы. Их принес Велло, когда вернулся с прогулки. Единственный случай… Бледно-желтые цветы. Энн тихо похрапывал. Теперь уже совсем рассвело. Я подумала, что мне делать с вещами Велло. Отдать его матери? Наверное, нет. Велло никогда не ходил купаться один. Он боялся. А там у берега два с половиной метра. Может, поскользнулся и упал…

Но, может, он еще жив, и войдет в дверь. А я уже всякое передумала… Это будет тяжело исправить.

На столе лежала фотография Велло еще с первого курса: борода и усы, он изображал Стеньку Разина на ночном карнавале целинников.

А собственно говоря, что между нами было?

Подошла к зеркалу. Мое платье было помято, пуговицы расстегнуты, волосы в беспорядке, пригладила их обеими руками.

Может, когда-нибудь ему воздвигли бы памятник.

Я поступлю в университет, а дальше что? Получится из меня прокурор или адвокат? Когда-то я хотела вершить правосудие. Это было давно. Я вершила бы правосудие. Так, как требовала бы справедливость. Кого бы я обвинила теперь? Смерть? Велло? Или саму себя?

— Разве это так уж важно, — закончил он в тот раз наш спор. — Конец у всех один! — И хлопнул дверью.

Я тихо закрыла окно и пошла на кухню.

Включила плитку, хотя и не собиралась ничего готовить.

В комнате зазвонил телефон.

Я выключила плитку и вернулась в комнату.

Энн уже стоял у телефона.

— Когда? — спросил он.

Затем долго слушал.

— Хорошо. Спасибо. До свидания.

Он положил трубку.

— Нашли. Час назад.

Мужчины гораздо слабее, чем женщины. Мне пришлось выкурить сигарету, прежде чем я вошел туда. Прямо напротив лежала, кажется, девушка, ее длинные черные волосы свешивались со стола. А рядом Велло. Я приподнял простыню, зная, что мне надолго запомнится то, что я увижу в этом помещении с блестящим от сырости цементным полом, и что я долго еще буду видеть это искаженное лицо. Я воспитан в сознании того, что жизнь — это большая ценность, что ценность жизни все возрастает, что мы начинаем все сильнее любить друг друга. Эти изнеженные единственные дети в семье…

Я не хочу описывать, как шли приготовления к похоронам. Конечно, даже при одевании мертвого у людей могут возникать довольно любопытные мысли и отношения, но это не моя специальность. Скажу только, что все было сделано, как полагается.

Похороны состоялись через два дня. Присутствовала и мать Велло, мне казалось, что она держит себя в руках с завидной силой. Но, возможно, ей сделали успокоительную инъекцию. Строгая, гордая, прямая, стояла она у могилы в толпе любопытных, ожидавших открытия гроба и весьма разочаровавшихся, когда выяснилось, что из-за состояния покойного этого не будет. Взяла слово и мать. — Мой юный товарищ, — начала она. — Мой юный друг. — Она говорила долго. Могила находилась в конце кладбища, рядом проходила железная дорога и шум большого товарного состава дважды заглушал ее голос. — Я верю то, за что мы когда-то боролись… друзья моего сына доведут до конца, они поднимут флаг еще выше… Мой сын передает вам свою эстафету! — И она протянула руку в ту сторону, где стояли Эстер, Энн и другие молодые люди. Они не посмели отвести взгляды. Черные горящие глаза сверлили их, и они освободились от их гнета, лишь когда мать Велло кончила и опустила в могилу белые цветы и томик стихов Эдуарда Багрицкого. Все зашевелились: захотели увидеть, что произошло.

Любопытные стали напирать сзади, и передним пришлось их с силой удерживать. Казалось, всем захотелось как можно быстрее попасть в могилу. Затем могилу засыпали, и народ стал неторопливо расходиться. Эстер подошла к матери Велло, которая стояла между могил, опираясь на руку какой-то родственницы. — Здравствуйте, — сказала маленькая женщина в черном. Эстер крепко пожала ее влажную холодную ладонь. Энн тоже подошел поближе. Заметив его, мать Велло дружелюбно улыбнулась и спросила: — Вы все-таки успели, вы получили телеграмму? — Энн кивнул и пожал ее руку. Мать сказала: — Он был очень честным. Будьте такими же, как он! — Она не плакала. Эстер не выдержала и отошла в сторону. Энн посмотрел на нее и увидел глаза, молящие о помощи. Это была, конечно, не мольба, а просто слезы. Подходили люди, выражали соболезнование. Некоторым просто хотелось поговорить, другие хотели узнать правду. Затем стало тише. Кладбище опустело.

Может, я думала:

Каравеллы давно отправились в путь, мы целовались. Сколько времени прошло? Теперь мы стоим на опустевшей площади, мои руки обнимают тебя, твои руки обвивают мою шею, ветер кружит пыль и клочки бумаги по бетону у наших ног. Все сухо.

Кто-то прикоснулся к моей руке.

— Побудь здесь, — сказал Энн. — Я отвезу ее.

Он посадил мать Велло в машину, и они уехали. Я села на скамейку у ворот. На воротах золотыми буквами было написано: «Возвращайтесь, чада Господни!» Странно, сколько лет уже кладбище принадлежит комбинату бытового обслуживания «Прогресс», а такая антиатеистическая пропаганда все еще не замазана известкой.

Вернулся Энн.

— Тебе очень грустно? — спросил он.

На любого другого я бы рассердилась, а на него не смогла.

— Знаешь, очень странное чувство, — ответила я честно. — Наверно, я все-таки не любила его.

— Ты сожалеешь только о тех, кого любила?

Это прозвучало как шутка.

— Не болтай глупостей.

— Извини.

— Мертвых не любят, — сказал он тоном умудренного жизнью человека.

— Давай прекратим.

Мимо проезжало такси. Энн побежал ему навстречу и поднял руку.

— Иди! — позвал он.

Ничего не понимая, я подошла.

— Садись!

Я подчинилась его приказанию, как слепая.

— Эльва, — сказал Энн шоферу.

Машина тронулась с места.

— Ты сошел с ума.

— Нет.

Мы проезжали город.

Энн рылся в своем кошельке.

— Послушай, у тебя не найдется тридцати копеек?

— А что?

— У меня не хватает.

— Найдется, — успокоила я его.

По радио тарабанили на рояле.

В Эльве мы играли в бадминтон. Это было красиво.

Мы играли у самой воды.

В сумерки пошли на станцию. Я не ощущала ничего, кроме усталости. У Энна было ночное дежурство в обсерватории. Он сказал, что должен сфотографировать свои двойные звезды. Только теперь я вспомнила об экзамене. Надо решать, надо решать.

Как всегда, вечером поднялся ветер. На перрон падали первые желтые листья. Мы вошли в вагон, сели у окна. Когда дежурный по станции подал сигнал, закрылись двери, светло-зеленый вагон вздрогнул и поехал, я вдруг почувствовала страх перед близким одиночеством. До обсерватории ехать всего четверть часа, и я поняла, что тогда кончится мое забытье, и мне придется снова думать об этом, думать обо всем, о чем я пыталась целый день не думать. Главное, выдержать. Энн загорел, ворот его рубашки был распахнут. Все, что случилось со мной, его не касалось. И было хорошо, что он не додумался меня утешать. В этом отношении с эгоистами легче. С ними чувствуешь себя независимой.

Мы ехали вместе последние минуты и я думала: не хочу сказать тебе ни слова. А хочу, чтобы ты держал меня за руку. Все так чисто: твое загорелое лицо, никелированные детали вагона и летний ночной пейзаж. Чистоты, тишины…

Так вот и прошел этот день.

Но готовиться к экзамену я не стала.

Я родился в деревне. Мне кажется, что людей формирует пейзаж — одного лес, другого поле, третьего море. Я верю в это, наверно, потому, что в городе вещи устают от своего существования, начинают бушевать и метаться. С деревьями этого не случается. Они остаются. И, глядя на них, я начинаю иногда сомневаться в людях, которые улыбаются мне, которые говорят, что рады меня видеть. Я устал притворяться, слышите? Я устал от этого. Пять лет назад мне как-то захотелось, чтобы кто-нибудь разрезал ножницами это синее летнее небо. Теперь я уже не думаю так. К чему эксцессы? Но я устал притворяться…

Автобус останавливается у вокзала. Ясное утро. У стоянки такси очередь. Приходят и уходят люди с чемоданами.

Вместе с другими спускаюсь по лестнице, прохожу по туннелю, снова поднимаюсь по лестнице. Девушка провожает парня. Они глядят друг на друга, как будто подтверждая, что счастье возможно только сейчас, в тот момент, когда стучит мое сердце, именно в этот удар, а не в следующий.

Я еду измерять фотопластинки. И, может быть, однажды вечером пойду к Эстер. Так как я не знаю ни одного другого места, куда бы я мог пойти…

Гаснут титры «Спокойной ночи» — экран вздрагивает, меняет цвет. Голубая пустота дрожит, уже за полночь, но я не выключаю телевизора. Еще девчонкой я вот так же сидела у телевизора и думала: замерли на посту антенны на крыше. И кто знает, может, какой-нибудь зов далекого мира пройдет сквозь все облака, сквозь грозу и ветер, сквозь тьму и дождь, один-единственный сигнал залетит в этот город, на эту улицу, в этот дом, может, вспыхнет он на минуту или на полминуты, на две секунды, на одно мгновение на этом пустом ожидающем экране, может, это будет что-то другое, что-то новое, незнакомое, что поможет нам. И я боялась выключать телевизор, ведь если и я лягу спать, то кто поймает этот сигнал, который посылают лишь один раз в несколько столетий, в несколько миллионов лет?

Вот и сейчас магический квадрат удерживает меня на месте. Уже без четверти час, а я боюсь шевельнуться.

Потом раздается звонок. Я встаю и иду в коридор, а в пустой комнате продолжает тихо и одиноко гудеть телевизор.