Северный рассвет прорывает пелену тумана, и усталый молодой рулевой может рассмотреть очертания нагорья, смутно различимые справа прямо по курсу. Если бы только это был Йелл, так приятно бывает осознать, что ты справился с заданием, что ты можешь быть доволен собой, ибо отнюдь нелегко строго держаться курса, когда даже звезды попрятались, а ветер и бег морских волн — вот и все, что может указать тебе дорогу.

Из тесной каюты, расположенной на носу «Фарфарера», выныривает взъерошенный, заросший бородой человек. Ухватившись за поручни, он выволакивает свое грузное тело на палубу и, став на какое-то время глазами этого маленького корабля, удерживает в зрачках и старательно изучает светящуюся линию горизонта. Искоса поглядывая на расплывчатые очертания крупного массива суши справа по борту, он что-то ворчит себе под нос от удовольствия, как это бывает при встрече со старым знакомым. Он быстро поднимает глаза и пристально смотрит на широкое пузо большого квадратного паруса. Тот туго напряжен и едва не трещит по швам на могучей груди западного ветра — веста. Пристальный взгляд человека падает на корму, где, широко расставив ноги, стоит его сын, опершись одной рукой о румпель — для большей устойчивости, а другой — указывая на землю.

«Да, мальчуган, это Йелл!» — кричит шкипер, с облегчением вглядываясь в зеленые воды, пенящиеся под нижней частью форштевня. — Уж позволим нашей красавице полежать на борту и отдохнуть немножко… вон там. Дела идут на славу. Если бриз еще продержится, завтра поутру мы выберемся на берег острова Фетлар».

Он проходит по палубе, перегибается через борт и спускается в маленькую каюту, где мирно дремлет часть экипажа, состоящая из его родственников-мужчин. Он нащупывает мешок с сушеной треской, вынимает две тушки, балансируя мимо покачивающегося планшира, пробирается на корму и отдает одну сыну. Двое мужчин грызут отвердевшую на солнце рыбу, смакуя ее и наслаждаясь ни с чем не сравнимым вкусом, затем смачивают глотку глотком воды из фляжки с плотно притертой пробкой.

«Ну а завтра у нас будет свежая баранина и ячменный хлеб — с пылу с жару, — пообещал шкипер, — да, а впереди — длинная зима, чтобы вы могли построить если не рай в шалаше, то хотя бы обустроить логово, будь оно неладно, и наделать там детей, если вам посчастливится подцепить девчонку. Вы этого заслужили — мы все этого заслужили. — Он пожевал машинально еще с минуту. — Впрочем, не все ли равно, ведь к весне следующего года вы должны подготовиться к новой битве с морем, нам предстоит вернуться на запад, к Тили, к моржам-секачам и бьющим ключом источникам. Ну а теперь я сам возьмусь за штурвал. Ступай и поспи маленько.

Вот уже в двадцатый раз я проделал этот путь, — размышлял шкипер, взяв в руки румпель. — Двадцать весен тому назад я впервые увидел на горизонте большой, выступающий из воды белый череп острова Тили. Хотя я был уже довольно наслышан об этих местах, я никак не мог поверить, что и впрямь добрался сюда. Снежные вершины гор, вздымающие головы в облака, зловонные источники с кипящей водой, бьющие из подземных озер… и моржи, такие жирные, что у меня до сих пор слюнки текут, когда я с замиранием сердца вспоминаю, как я впервые греб на лодке между ними».

Первое свое плавание в открытом море он совершил вскоре после Рождества Христова. Ему было без малого тринадцать лет. Это был старинный обычай идти в море на судне, построенном его родственниками, которые заодно выполняли роль и команды, и владельца судна.

Еще раньше, в возрасте десяти лет, он наблюдал за тем, как «Фарфарер» восстанавливали и отстраивали заново на берегу песчаной косы Фетлар на глазах у всего семейства, обосновавшегося на острове Фетлар. Более того, он даже мог весьма живо вспомнить о том, как корабль постепенно воскресал, словно скелет, из длинного киля и древесины своей прежней инкарнации.

Корабль имел в длину пятьдесят футов, в ширину — почти пятнадцать; его новый шпангоут, планшир и банка были вырублены из дуба и ясеня, а его балки-стрингеры — из сосновых брусьев. Всю эту древесину привезли на острова, начисто лишенные леса, торговцы с острова Фетлар. Чтобы обтянуть его легкий каркас, потребовалось пятнадцать крепких тюленьих шкур, сшитых друг с другом с помощью сухожилий. Затем женщины сшили большой, почти квадратный корабельный парус из тщательно выделанной и смазанной маслом кожи.

На судне появилось много нового, но основное ядро его было весьма старым, поскольку киль, словно позвоночный столб, был унаследован им от нескольких предшественников, носивших то же самое имя. Его мачта и реи прослужили почти целый век с тех пор, как прапрадед теперешнего шкипера подобрал их в числе прочих бревен и леса, выброшенного прибоем на берег Тили. Никто не мог сказать, из какого дерева они были сделаны и из какого неведомого мира оказались здесь, но древесина оказалась прочной, как железо, и упругой, как китовый ус.

И вот теперь тот же самый рангоут нес нынешний «Фарфарер» обратно к родным берегам. Шкипер тщательно осмотрел его, его жена была непоколебимо уверена в том, что в этих брусьях и балках обитали духи, обладающие огромной силой. При мысли о жене шкипер улыбнулся: да, она постарела, но ее объятия по возвращении будут столь же жаркими, как и прежде.

ДО НАС НЕ ДОШЛО НИ ОДНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ РОДА «Фарфарера», ибо они были построены из недолговечных материалов, которые не могли прослужить хоть сколько-нибудь долго, если не попадали в умелые руки. Происхождение корабля затеряно в глубине времен, однако мы все же можем составить некоторые представления о нем.

Первопроходцы, прибывшие на северное побережье вскоре после отступления ледниковых плит, оставили здесь следы своего присутствия. Местные жители называли их «скачущими по песку», то есть бродягами, скитавшимися по прибрежной полосе. Зимние шторма порой смывают песок с отмелей и дюн, открывая на дне под ними древние очаги и груды домашнего мусора.

Частицы древесного угля и обломки раковин моллюсков мало что скажут случайному прохожему, разве что ему повезет прогуляться вдоль побережья северной Шотландии в обществе одного из тех немногих людей, кои столь же умны и эрудированны, как Вальтер Моуэт, тогда все эти обломки и частички окажутся красноречивыми свидетелями древности.

Опустившись на колени возле самой отметки, зафиксировавшей уровень максимального прилива, который видели в обозримом прошлом пески длинной косы Дуннет Бэй, Вальтер приступил к кропотливому просеиванию и просмотру скопившихся здесь частиц древесного угля и окаменевших раковин и внимательно изучал их, пока ему не попались обработанные человеком кварцевые обломки, которые он поднес мне на вытянутой ладони, чтобы дать возможность поближе рассмотреть их.

«Последним, кто сжимал в ладонях эти крошечные кусочки, оставшиеся от каменного ножа, возможно, был парень из «скачущих по песку», живший за дюжину веков до нас. — Он замолчал и задумчиво поглядел на остатки сломанного орудия. — Поэтому я не могу отделаться от ощущения, что сам сейчас чувствую тепло ладони того малого, что жил в незапамятные времена, чувствую прикосновение его руки».

Однажды древние люди разбили здесь лагерь, протянувшийся вдоль отлогого северного взморья и песчаных кос, — лагерь, который, возможно, переместился сквозь пески и эпохи, словно задумал соприкоснуться с настоящим, воскреснуть средь бела дня в современности. Вне всякого сомнения, люди минувших времен вовсе не так далеко отстоят от нас, как это пытается внушить нам наука с ее блистательными изысканиями и технологиями. Первопроходцы просто незаметны среди нас, но им так много нужно сказать.

Груды мусора, оставшиеся от более древних эпох, преимущественно состоят из моллюсков, называемых также «блюдечко», устриц (Ostrea) и раковин моллюсков; однако от более поздних времен дошли груды костей рыб, морских птиц и животных. Из этого можно сделать вывод, что первоначально «скачущие по песку» добывали себе пропитание на узкой полосе между морем и сушей, со временем они отважились выйти в беспокойные воды океана, чтобы ловить рыбу, бить тюленей и морских свиней, повидать далекие рифы и скалы, поохотиться там на морских птиц и полакомиться яйцами. И вот наконец они превратились в столь искусных и опытных мореходов, что смогли доплыть до наиболее заброшенных и удаленных от материка островов, берега которых были исхлестаны штормами и ветром.

Чтобы совершить все эти столь рискованные вылазки в открытое море, они должны были изобрести суда, способные выдержать натиск океана, и стать первоклассными кораблестроителями.

Британский археолог Томас Летбридж доказал, что первоначально «скачущие по песку» ютились под куполообразными палатками, сделанными из шкур, натянутых на специальные каркасы, которые были сплетены из ветвей северной березы или ивы, поскольку в тех краях лесов вообще нет, да и на севере Шотландии очень мало, если не сказать — почти нет настоящих больших деревьев. Эти шкуры были выделаны или выскоблены, а затем пропитаны салом животных для лучшей сохранности и водонепроницаемости. Сделанные таким образом легкие и прочные каркасы, по всей видимости, были похожи на большую опрокинутую вверх дном чашу или челн — обтянутую шкурами небольшую лодку почти овальной формы, которой пользовались древнейшие жители юга Британии.

Летбридж рисовал в своем воображении открытое море и внезапно налетевший шквальный порыв ветра, который и теперь дует ему в спину, проносится вдоль берега моря и легко парит, как чайка. А может быть, он представлял, как один из мыслителей, живших на заре европейской истории, или чудаков, у которых все валится из рук, лежит в своей застланной шкурами кровати и в раздумье смотрит на изогнутые балки, идущие по обеим сторонам крыши дома, и вдруг он чувствует восторг — его осенило, ведь этот объект, который он так долго созерцал, может быть приспособлен для скольжения по морской глади. Нужно, конечно, приложить некоторые усилия, чтобы придать большую устойчивость и крепость дому, который теперь мог бы послужить и в качестве лодки. Более того, все морские приспособления могут быть легко сняты.

Вынесенная на берег и перевернутая днищем вверх кожаная лодка вполне готова вновь стать кровом.

Не остается сомнений в том, что жизнь почти всех народов каменного века, заселявших земли приполярного региона, зависела от кожаных лодок. Каяк — наиболее известный пример узкоспециализированной лодки, отвечающей своеобразию местности. Если вы выедете за пределы Аляски, то значительно реже встретите человека, знающего, как выглядит умиак, или лодка инуитских женщин, тем не менее она более многофункциональна и даже более распространена здесь. Еще в 1970-х годах эскимосы Аляски продолжали изготавливать умиаки, обтянутые шкурами моржей. С экипажем от тридцати до сорока человек на борту эти лодки могли благополучно пересечь бурный Берингов пролив. Если плохая погода (или удачная охота) вынудила бы путешественников пристать к неизвестному берегу, то стоило бы им перевернуть свои умиаки днищем вверх, как вот уже кров и готов. А если перевернуть большую лодку и установить ее на основании, или фундаменте, выполненном из камня и торфа, то получится удобное жилище, в котором может разместиться и даже перезимовать в случае необходимости большая семья.

Обтянутые кожами дома… станут лодками… станут домами. Они достигали в длину шестидесяти и более футов, и могли принимать на борт до сорока человек со всем их багажом, и совершать плавания через Берингов пролив. И у нас есть все основания предполагать, что обтянутые шкурами суда аборигенов древней Северной Европы обладали ничуть не худшими мореходными качествами. В Национальном музее Ирландии хранится крошечная модель куррага, с гребными веслами и кормовым веслом, мачтой и рангоутом, все детали которой выкованы из золота. Эта модель, найденная в графстве Дерри, предположительно датируется I в. н. э. Она представляет собой лодку-ладью беспалубного типа с острыми носом и кормой и плавными обводами бортов. Она предназначалась в первую очередь для плавания под парусом, но имела места для восемнадцати гребцов, и, кроме того, в ней еще оставалось около половины свободного места для перевозки пассажиров или грузов.

_{Перед вами — представленное в разрезе изображение пятидесятифутового, обтянутого кожей судна альбанского типа, дающее представление о его конструкции и мореходных качествах. Этот рисунок ирландской лодки из ивняка (кбррех), обтянутой бычьей кожей, по всей вероятности, вышел из-под пера английского капитана XVIII в. Длина такой лодки, по-видимому, достигала примерно 36 футов.}

Длина такого судна составляла никак не меньше пятидесяти футов. Модели ладьи альбанов, жителей Северных архипелагов, пока не найдены, но на северном Шетланде вплоть до начала XX в. сохранились обтянутые тюленьими шкурами рыбачьи лодки длиной тридцать и более футов. В 1810 году жители изолированного островка Сент-Килда поддерживали контакты с островом Британия посредством чурайха, легкого каркасного судна, обтянутого шкурами серых тюленей-тевяков[4] и способного принимать на борт двадцать пассажиров, несколько голов крупного рогатого скота или значительное количество грузов. Уцелевшие фундаменты длинных домов, крытых ладьями, найденные в Северной Америке, благодаря своим очертаниям позволяют судить о кораблях, служивших им крышами. Эти фундаменты делятся на два типа. Двадцать пять из них сохранились достаточно хорошо, что позволяет весьма точно измерить общую длину кораблей, колебавшуюся от сорока до сорока пяти футов. Длина шести других варьируется от семидесяти до восьмидесяти футов. Первая из этих цифр соответствует наиболее распространенным пропорциям кораблей океанского класса. А последние явно представляли собой трансатлантические торговые суда. Суда обоих классов имели отношение длины к ширине, варьировавшееся от 3,1:1 до 3,5:1. Все они были достаточно широкими, имели округлые обводы носа и кормы, по всей видимости, относительно мелкую осадку и небольшую или умеренную кривизну борта. Хотя борта кнорров норвежских викингов X и XI веков были обшиты досками, а не шкурами, их общие обводы и контуры были, по всей видимости, скопированы с кораблей альбанов, и их внешний облик мало чем отличался от судов норвежцев Исландии.

Уже к пятому тысячелетию до Рождества Христова — согласитесь, очень давно, — овладев искусством строить лодки и выходить на них в море, первопроходцы стали не просто долгожданными гостями этих мест, первыми, кто переступил порог дома (или границу между землей и сушей), как в Новый год — в день рождения новой эпохи, они стали законными жителями этих островов, людьми, навеки повенчавшимися с морем.

Однако, даже находясь под защитой его соленых вод и волн, они не захотели пустить корни в эти земли и, отрешившись от внешнего мира, обжить их как свой единственный дом. Опыт мореходов, плавучесть и добротность их судов наделили их способностью выйти в открытое море и избороздить безбрежные просторы океана.

Таков уж характер был у многих древних народов. Островитяне южных морей, ценящие заведенный порядок и привычный ритм жизни, а также изумляющие своей беззаботностью, на ненадежных каноэ-аутригерах (шлюпках с выносными уключинами) уходили под парусом за тысячи миль от земли. Уверенные в своей власти над морем, островитяне севера не моргнув глазом отправлялись навстречу опасности в дальние земли к неведомым племенам.

Примерно шесть тысяч лет тому назад климатические условия Северных островов Британии — Оркнейских и Шетландских — были значительно лучше.

Не изменившись по существу и оставаясь все тем же лишенным лесов и отдельных деревьев простором, пейзаж островов обрел и другие черты, его уже трудно было признать исключительно арктическим. Тундра постепенно уступила место травам и кустарникам, все активнее разрабатывались удобные для земледелия территории, что приводило к расширению площади пахотных земель. В наше время важное значение для жизни на Северных островах имеет поголовье крупного рогатого скота, который был некогда выведен на основе одомашненных диких быков, также здесь разводят овец с грубой шерстью и коз. Чем теплее становился климат, тем активнее пополнялись амбары зерном некоторых морозоустойчивых злаков, таких, как ячмень и предок овса.

Хотя плоды земли составляли значительную долю продуктов питания островитян, море требовало от них вассальной повинности и продолжало вознаграждать их своими дарами. Казалось, само их сердце билось в ритме морского прибоя, и ему подчинялся весь быт и темп жизни островитян. Власть моря осталась неизменной и доныне. И до сего дня жители Оркни являются фермерами-животноводами, которые обычно ловят рыбу, в то время как почти все жители Шетланда — рыбаки, которые также держат скот.

Стоя во время шторма, сопровождающегося порывами восточного ветра, на северной оконечности Шотландии — на остром и мощном клюве напоминающего голову Данкансби Хед, я слышал эхо голосов, произносивших обет верности морю и заключавших с ним союз от лица всех жителей этих островов. Об этом союзном договоре я слышал еще от отца Уолтера, Александра Моуэта, который провел большую часть своей жизни, ловя рыбу в диких водах Пентленд-Фирт — пролива, расположенного между островами Кейтнесс и Оркни.

Чтобы увереннее чувствовать себя, мы стояли, плотно прижавшись друг к другу под натиском нагруженных морской пеной порывов и завываний ветра, обрушивающегося со стороны Северного моря. Вдруг Сэнди указал в сторону острова Строма Айленд, неясно просматривающегося посреди водоворота. К своему ужасу, я увидел силуэт лодки для ловли омаров, которая в замешательстве носилась по волнам, словно обезумев среди сбившегося со счета моря, посылающего один за другим девятые валы, называемые здесь «боровами».

По всей видимости, она пыталась найти спасение, причалив к ветхому пирсу, который протянул ей Джон О'Гротс. Черная фигура рулевого — румпель уверенно сжат в руках, — казалось, пустила корни в лодку, вытянулась и застыла на посту материализацией чувства долга. Как сказочный Тяни-Толкай или бешеная лошадь, стремящаяся сбросить седока, взбрыкивала под ним маленькая лодка, имеющая с каждого конца и нос, и корму. Но было вполне очевидно — добиться своего ей не удастся.

«Боже всемогущий! — взмолился я и прокричал Сэнди прямо в ухо: — Они скоро скроются под водой! Не вызвать ли нам спасательную шлюпку «Хуна». Может быть, помощь еще вовремя подоспеет».

Ответ Сэнди утонул в раскатах хохота, которые заглушили даже штормящее море:

«Нет, парень! Робби решит, что мы рехнулись. Он не из этих неумех, знаю — он коренной островитянин. Само море обтесало его, и лодка слушается его. Сегодня же вечером мы будем потягивать с ним виски в ближайшем пабе, расскажи ему тогда, как ты хотел послать за ним спасательную шлюпку!»

Море обтесало Северные острова и обточило каждую линию контура кораблей, что веками строились и совершенствовались на этих островах. Маленькое суденышко, вполне подходившее для каботажного плавания, рыбной ловли и путешествий от острова к острову, вряд ли было пригодно для перевозки грузов и не обладало такими мореходными качествами, которые позволяли бы отправиться на нем в дальние странствия.

Для решения этой проблемы отрабатывалась техника постройки кораблей с широким корпусом и острыми носом и кормой, способных причалить любым концом, ибо каждый из них мог служить и носом, и кормой. Грузоподъемность этих суден составляла несколько тонн, и при этом они могли с легкостью птицы бороздить волнистые пряди пенящейся сединой бороды открытого океана. И, пожалуй, самым удивительным для современного человека является тот факт, что, сколь бы габаритными ни были эти суда, их продолжали обтягивать кожей животных.

И, даже занявшись торговыми плаваниями и достигнув берегов, на которых не было недостатка в лесоматериалах для кораблестроения, жители Северных островов остались верны традиции одевать суда в кожи. И дело тут вовсе не во врожденном консерватизме, просто эта корабельная конструкция оставалась непревзойденной и служила верой и правдой лучше любых заморских новшеств.

Обтянутые кожей суда были легче тех, что обшиты деревом, дешевле; их было проще построить и починить. До сих пор, из чего бы ни был сделан корпус корабля — из дерева, стали или пластмассы, — корабль, кажется, дышит им, как собственной кожей.

Хотя корабль, как линяющий змей, мог сбросить старые и одеться в новые кожи, каркас должен был служить ему долгие годы, деревянный остов способен пережить многие поколения. Эластичные свойства кожи позволяли ее растянуть на раме, имеющей не более восьми футов в длину, но эта же эластичность и гибкость кожи придавала исключительные мореходные качества кораблю, который мог себе позволить на славу потрудиться в море.

Пригодные для небольших суденышек байдарочные и корабельные весла, заставляющие судно рывками идти вперед по водам моря, застрахованным близостью берега от сильных штормов, — эти весла, что и говорить, нелепо бы смотрелись на корабле, вышедшем в открытое море. Вопросом жизни и смерти для мореходов стала проблема, как же запрячь ветер в упряжь паруса. Парусное вооружение было заимствовано островитянами и использовалось для оснащения ирландских лодок из ивняка (кбррех) еще в XVIII веке, его несущим элементом служил большой квадратный парус, который можно было взять в рифы таким образом, что, идя с подветренной стороны, судно способно бежать впереди ветра, как его гонец. Не стоит недооценивать эффективность квадратного паруса. Наилучшими мореходными качествами обладали те парусные судна из числа построенных на исходе девятнадцатого и в самом начале двадцатого века, которые были оснащены огромными квадратными парусами. Во время длительных рейсов, совершаемых между Британией и Австралией, некоторые из этих парусников регулярно обгоняли пароходы.

Мы не знаем, насколько далеко островитяне севера отваживались уплыть от родных берегов и как давно они вышли в открытое море, но примерно к 3000 году до Рождества Христова они, а также народы Средиземноморья обладали некоторыми общими, но весьма своеобразными особенностями материальной культуры, например, им всем были свойственны святилища в виде кругов, выложенных из каменных глыб (хенджи), разделенные на камеры могилы и вертикально поставленные камни.

Принято считать, что эти традиции мегалитической культуры зародились в Средиземноморье, возможно — среди жителей Древних Микен, но в наши дни появились ученые, подозревающие, что родиной этих традиций может быть север, с него все началось, и с севера на юг впоследствии распространялись традиции древней культуры.

Памятники, оставшиеся от противоречивой мегалитической культуры, которая достигла своего апогея между 3000-м и 2700 годом до Рождества Христова, и до сего дня поражают своей значительностью любого посетителя Северных островов. Лишь на Оркнейских островах расположены два огромных каменных круга, выложенные из массивных монолитов, напоминающих Стоунхендж, множество независимо высящихся камней, а также одно из наиболее впечатляющих мегалитических сооружений — огромная, разделенная на камеры могила, известная под именем Мээшоу.

Эти и подобные им сооружения свидетельствуют, что, как это ни удивительно, но еще в древности островитяне севера сумели добиться того, что их жизнь протекала в достатке, в каком-то смысле острова можно было даже назвать процветающими, а островитяне располагали досугом — источником потакания различным человеческим страстям, в частности — склонности воздвигать монументы на величественных скалах. По оценкам ученых, только на сооружение комплекса Мээшоу потребовалось не менее четверти миллиона человеко-часов.

Еще на заре цивилизации жители Северных островов наладили контакты с представителями культур, процветающих в невероятном удалении от их родных мест. В результате на севере появились орудия из бронзы; превосходная керамика, которую не изготовишь из местной глины; экзотические ювелирные изделия: сделанные из золота солнечные диски, гагат (или черный янтарь), зеленый жадеит из Альп, янтарь.

При этом возникают два вопроса. Какие же из производимых северянами товаров обладали ценностью, вполне достаточной для того, чтобы их можно было обменять на изделия, подобные перечисленным выше? Каким образом жители севера могли себе позволить заняться возведением монументов, требующих столь грандиозных затрат труда?

Земли Северных островов не таят в своих недрах никаких богатств: здесь нет сколько-нибудь значительных запасов руды, драгоценных металлов и камней. Кроме того, если предположить, что благополучие местных жителей зиждилось на продаже излишков сельскохозяйственной продукции, то откуда же брались эти излишки и чем питались люди, приручившие эти неплодородные острова с их суровым климатом, в котором мог родиться лишь самый скудный урожай?

А как же моря, лежащие в округе? Увы, они не манили сказочными богатствами, которые привлекали искателей драгоценностей в более теплых водах, здесь не найдешь ни жемчуга, ни улиток murex, из которых получают пурпур, столь высоко ценящийся в странах Средиземноморья.

И тем не менее жизнь в северных водах протекала под знаком богатства и благополучия. Жители островов очень рано осознали, какой добычей они могут заменить урожай и как ей достойно распорядиться.

На календаре — вновь тот самый год, исчисливший свои дни пять тысячелетий тому назад. В этот июньский день небо над Оркни покрыто тончайшими росчерками перистых облаков, перемежающихся голубизной. Западному бризу, кажется, не хватает дыхания, и он, захлебываясь в собственных порывах, продолжает повторять: «Дюны волн, пустыня моря, непогоды ждите вскоре», — хотя солнце все еще брызжет искрами огня, словно занято диковинной сваркой.

На острове Санди Айленд (или острове Воскресения, в корнесловии которого спрятано английское слово ««солнце», ведь ему и был некогда посвящен этот день недели), итак, на острове Санди Айленд темно-оранжевое — цвета шафрана — песчаное побережье, протянувшееся на многие мили. Обрушивая тяжелые валы, океан оттачивает береговую линию пляжа, чтобы она стала острой, как лезвие. И кажется, что это кривая турецкая сабля поблескивает на солнце. Местами она поблекла, словно ее небрежно починили, набив грубые шершавые наклепки размером в несколько акров. Издали кажется, что каждая такая заплатка соткана из сотен созданий, приблизившись к которым вы сможете оценить из размер — они просто необъятны, а их форма напоминает цилиндр. Эти божьи творения тесно жмутся друг к другу, словно они и впрямь хотят стать единым существом. Большинство их, развалившись на спине, погрузилось в блаженную летаргию, подставляя солнцу собственное брюхо и ничуть не беспокоясь из-за того, что оно, брюхо, так и сияло жаром, обжигая скользившую по нему тень приморской жимолости.

Пучеглазые физиономии, острые, торчащие в разные стороны усы, глубокие борозды морщин на щеках и подбородке делают все это множество существ как две капли воды похожими на твердолобого полковника Блимпа — крайнего консерватора, ставшего притчей во языцех. Отличие лишь в том, что каждый — не учитывая разницы в возрасте и поле — волочит пару изогнутых книзу и блестящих на солнце бивней. Бивни у самых крупных секачей — длиной и толщиной с руку мужчины. Они так и блестят, залитые слепящим солнцем, разливая вокруг своих грузных хозяев сияние сакральной ауры первобытной мощи.

Устрашающие, как может показаться с первого взгляда, эти бродяги, заполонившие (подобно нынешним отпускникам средних лет) изогнувшийся берег, все же имеют в своей внешности нечто, внушающее симпатию. Возможно, потому, что они, кажется, поняли, в чем же заключается смысл жизни. Вот они сидят вразвалочку на песке, но не все. Поодаль собрались небольшими партиями нарушители закона — это самки моржей полощут в волнах прекрасно загоревшие спины и бдительно следят за своими детенышами, резвящимися в волнах прибоя.

В воде эти могучие создания преображаются; их шкура, приглаженная струями, лоснится, а сами они искусно ныряют, властвуя над этой стихией, которую — не будь потребности в родах, любовных играх и загаре — у них не было бы никогда и никаких причин покидать. Вода была и остается истинной и неизменной средой обитания моржей с тех самых пор, когда предки современных секачей не пожелали более жить на земле. А случилось это многие миллионы лет назад.

ДОСТИГАЮЩЕМУ ЧЕТЫРНАДЦАТИ ФУТОВ В ДЛИНУ, чрезвычайно мускулистому, облаченному в прочную, как броня, кожу взрослому секачу в океане не страшен никто. Общительные и любезные, конечно, когда им не приходится вставать на защиту своего рода-племени, эти животные живут стадами. Их огромные, пребывающие вдали от цивилизаций сообщества расселились по всем северным океанам.

В культурах мира они известны под самыми различными именами. Завидев секача, эскимосы скажут айвалик, русские — морж, скандинавы — гвалросс, англоязычные народы — си-кау (морская корова) и си-хорс (морской конь).

Но как бы этих животных ни называли, моржи оставались основным источником благополучия людей даже в сумерках незапамятных времен, на заре человечества.

Однажды в музее Института Арктики и Антарктики в Ленинграде ко мне подошел один сибирский археолог, указал рукой на вырезанный из желтой кости предмет замысловатой формы и осведомился, знаю ли я о том, что же за вещь выставлена здесь.

— Поделка из кости, — был мой ответ, но, решившись выдвинуть дерзкую гипотезу, я тут же добавил: — Из кости слона. Или, может быть, мамонта.

— Поделка из кости, да. Это рукоять меча, найденная во время археологических раскопок в Астрахани, лежавшей некогда на древнем торговом пути в Персию. Но эта кость не принадлежала ни слону, ни мамонту. Это — морж. Вы, должно быть, знаете, что на севере Азии и Европы был очень длительный период, когда основным поставщиком поделочной кости оставался морж, точнее, его превосходные бивни. Были времена, когда бивень можно было обменять на золото, весящее больше бивня.

Сибиряк-археолог продолжил свою повесть и рассказал мне об одном из московских князей, захваченном татарами в плен; в качестве выкупа за него попросили 114 фунтов золота — или бивней моржа. И это не единичный пример. С глубокой древности до семнадцатого века, то есть уже нового времени, изделия из моржовой кости были наиболее престижными и высоко ценящимися предметами роскоши, какие только могла себе позволить цивилизация севера. Компактные и легко переносимые зубы моржа — в той форме, какую придала этим «слиткам» из кости сама природа, — служили валютой, кроме того, из них вырезали различные, весьма ценные предметы — одни из них были чисто декоративными украшениями, покрытыми орнаментом; другие имели относительное практическое значение, например, украшали рукоятку меча или кинжала; наконец, третьи использовались в языческих обрядах, в частности, служили фаллическим символом в культах плодородия.

— Зубы моржа, — продолжил свой рассказ археолог, — с незапамятных времен служили в качестве «белого золота». Здесь, на севере, не было ничего: ни драгоценных камней или металлов, ни пряностей — словом, ничего, что могло бы быть столь же желанной валютой[5].

_{Именно моржовая кость использовалась в качестве материала для самых дорогостоящих и изысканных резных поделок, например, этих шахматных фигур, являющихся частью набора, найденного на Внешних Гебридских островах}

Как странно, что этим неприглядным гигантам судьба уготовила стать кладезем столь удивительного богатства и благополучия.

Костью вовсе не ограничивались материальные блага, которые можно было извлечь из туши моржа. Выделанная из шкур старых секачей кожа — толщиной в целый дюйм — могла остановить круглую пулю, выпущенную из мушкета, и не хуже доспехов из бронзы защищала от рубящего и колющего оружия. Любой специализирующийся на изготовлении щитов оружейных дел мастер и воины-покупатели добрый десяток веков отдавали явное предпочтение коже моржа, когда речь заходила о выборе материала для щита.

Для удовлетворения других нужд шкуры использовались с не меньшим успехом. Стоило расслоить кожу надвое или даже натрое, как получался превосходный материал, которым можно было обтянуть корпус корабля. Узкая бечева из разрезанной по спирали цельной шкуры могла пригодиться для изготовления ремня, весьма «протягновенного» — длиной в двести футов (60,96 м.). Из ремня, в свою очередь, можно было свить канат, столь же гибкий и прочный, как если бы он был изготовлен из лучших растительных волокон, впрочем, даже значительно крепче. Фактически вплоть до шестнадцатого века излюбленным видом оснастки и такелажа на некоторых видах судов северной Европы и Азии оставался канат из шкуры моржа.

Хотя в наши дни моржи обитают почти исключительно в арктических водах, прежде они встречались на юге Европы, в Бискайском заливе, на западе Атлантики и даже на полуострове Кейп-Код, лежащем далеко на юге. Однако по мере того как возрастала численность населения и человеческая алчность, а ценность моржовой кости все более увеличивалась, более южные стада были истреблены — одно за одним.

День уже перевалил далеко за середину, когда шкипер направил возвращающийся на родину «Фарфарер» в бурное приливное течение, вырывающееся из узкого пролива между островами Унст и Йелл. Готовые закружить в собственном водовороте, потоки воды толкали корабль почти так же грубо, как работают локтями члены корабельного экипажа, стремящиеся занять самое лучшее местечко, чтобы бросить долгий и жадный взгляд на родные берега. Над крышами разбросанных вдоль зеленых склонов усадеб из камня и дерна курятся тонкие кольца едкого торфяного дыма. Здесь и там крошечные фигурки машут проплывающему кораблю.

Вот один из членов экипажа взглянул случайно на воды, простирающиеся перед носом корабля.

Взглянул, да так и вскрикнул от удивления: «Секач!»

Все вытянули шеи, чтобы увидеть животное, которое на Тили вряд ли бы привлекло хоть чье-либо внимание и взгляд. Но здесь — здесь это было в диковинку. Люди стали громко приветствовать моржа, махать руками, особенно когда взрослый секач вынырнул наполовину из воды, чтобы пристально посмотреть вслед экипажу. Шкипер — как всегда у штурвала — успел лишь мельком заметить огромный купол головы, глаза секача и солнечные блики на бивнях перед тем, как животное погрузилось. Он громко рассмеялся в ответ на приветствие, полученное у родных берегов от столь редкого в здешних водах создания, ведь уже не менее десятка лет минуло с тех самых пор, когда в последний раз довелось видеть это дивное творение среди Северных островов.

Старики помнят, что моря вокруг островов некогда кишели секачами. Весной они целыми тысячами выбирались на ластах из воды и заполняли все доступные им взморья и побережья. Будучи очевидцем подобных представлений на брегах далекого Тили, шкипер не сомневался, что когда-то они разыгрывались на родных островах с банальной регулярностью смен времен года.

Перед его глазами оживала запечатленная в преданиях память родного народа.

На заре времен люди обычно не трогали секачей. Рыбаки в своих утлых суденышках оставляли за моржами право пользоваться просторными лежбищами, поскольку считалось, что животные, если человек только посмеет вмешаться в их жизнь, окажутся смертельно опасными. Но случилось непредвиденное: должно быть, какой-то жадный до риска юнец — бесшабашный сорвиголова — убил детеныша моржа, который прилег понежиться вдали от стаи моржей, загоравшей на отлогом морском берегу. Рискованность подобного «подвига» была явно чрезмерной, ибо у людей было более чем достаточно другой пищи, которую обычно поставляло море, изобилующее тюленями и кишащее рыбой. Более того, эти создания, исчислившие, сколько нужно движений ластами и нырков, чтобы из конца в конец измерить пустыню, простершуюся от суши и до моря, — эти величественные творения не только соединяли два края мирозданья, но и видимый мир с сакральным. Для людей, издревле населявших Северные острова, они были тотемными животными и считались поэтому поистине священными и неприкосновенными.

Люди и моржи разделили общую судьбу северян, без ссор и распрей они обживали острова и окружающие воды. Но вот летом безымянного года, примерно за тысячу лет до нас, дружина островитян совершила рискованное плавание на юг.

Путешественники надеялись раздобыть слитки тяжелого желтого металла, рождающегося от союза олова с медью. В те времена на севере бронза была в диковинку, так что воочию убедиться в ее существовании могли лишь немногие, хотя о ее изумительных свойствах были наслышаны все.

Мореплаватели из числа жителей самых крупных островов смогли приобрести лишь какие-то крупицы бронзы, так что делиться им было нечем. Однако они поведали односельчанам, что земли дальнего юга таят, по всей видимости, несметные богатства — залежи металлов. Островитяне расправили паруса и двинулись в путь. Долго ли, коротко ли они плыли вдоль неведомых берегов, но вот однажды им встретилось столь огромное поселение, что страх сковал душу и пришлось отогнать самую мысль о том, что можно приблизиться к этим землям.

Мазанки пестрыми соцветьями усеяли луг, плавно переходивший в дно песчаного залива, на пологом берегу которого, задрав нос, стояло множество деревянных лодок. Пока островитяне испуганно притаились, склонившись над веслами, люди, что-то крича и жестикулируя, извилистыми потоками устремились из домов на побережье. Язык их был незнаком, но не было видно, чтобы они потрясали оружием, напротив, казалось, что чужеземцев приглашают сойти на берег.

Сомнительно, чтобы островитяне вытащили на берег свою большую кожаную лодку. Хотя было радостно осознавать, что им оказали поистине дружеский прием, но, когда они увидели, что поверх одежды многих местных жителей красовались ножи или орнаментальные украшения, выполненные из желтого металла, у них от радости дыханье сперло. Но каково же было разочарование, когда выяснилось, что за все эти привезенные с родины товары столь тонкой работы, сделанные с редким мастерством: и за орудия из кремня, и горшки из мыльного камня (стеатита), и за кожаные мешки, до отказа набитые одеялами из гагачьего пуха и шерстяной пряжей, — за все эти богатства им удастся выручить слиток бронзы, который вряд ли будет длинней пальца на руке взрослого мужчины.

Надежды рухнули, но так казалось лишь до тех пор, пока вождь местного племени не указал на великолепный бивень моржа, привязанный островитянами к носу их судна, и не предложил обменять его на бронзовый нож. После некоторых колебаний — бивень как-никак был талисманом корабля — островитяне согласились. Когда сделка была заключена, вождь дал ясно понять, что если сей неведомый корабль продолжит свое плавание на юг, то и там он встретит народы, не имеющие недостатка в бронзе, которую они с радостью бы обменяли на некоторые редкие и красивые вещи… Но может ли быть хоть что-то реже и краше моржовой кости типа той, что островитяне привезли с собой.

На этот раз путешественники вернулись домой почти пустопорожними, но они привезли с собой известие о тех странах и народах, где бивни моржа можно обменять на изделия из бронзы.

Сперва, одержимые жаждой наживы и страстью добыть бивни этих давно вымерших животных, островитяне довольствовались тем, что наперебой истребляли их, перелопачивая родные побережья и дюны. Добычу везли на юг — к далеким побережьям Ирландского моря, где кость можно было обменять на орудия и украшения. Людей обуяло безумное желание получить как можно больше бронзы, и по мере того, как росли их аппетиты, «слитки» драгоценной кости все реже можно было найти в живой природе. И неизбежно настал день, когда островитяне в корне изменили свое остаточно религиозное отношение к живым носителям своего талисмана, они ополчились против моржей и с невиданной ранее жестокостью приступили к неистовому их истреблению — земли севера стали красными от крови. Кровь сочилась повсеместно, с ней вместе утекали века — столетие за столетием.

Не осталось никаких документальных свидетельств, которые могли бы донести до нас сведения о том, как островитяне вели свою кровавую бойню, но должны же мы знать — и не смеем закрыть глаза на то, — как в более поздние времена охотники на моржей почитали кровопролития, во время которых им сопутствовала удача, за успех в своем «славном» бизнесе.

В 1603 году английский корабль, принадлежащий промысловой артели или, говоря современным языком, компании, учрежденной Московским государством, волею судеб оказался на крошечном Медвежьем острове, затерянном в Северном Ледовитом океане между Шпицбергеном и Норвегией. Один из членов экипажа, Джонас Пул, вел судовой журнал, в котором записывал все увиденное:

«Мы заметили песчаный залив, в водах которого встали на якорь. Парусов не убрали, но видели: множество моржей купаются у самого корабля, к тому же был слышен оглушительный шум, производимый раскатистым ревом животных, казалось, что где-то поблизости — целая сотня львов. Не странно ли видеть этакое множество морских чудовищ, разлегшихся целыми стадами, подобно боровам, на взморье».

Одно дело — просто смотреть на них. Напасть на них — совсем иное дело. Знания этих людей о моржах можно было оценить весьма своеобразным баллом — ноль без палочки, потому-то страх и трепет проникли им в душу.

«Напоследок мы открыли по ним стрельбу, не зная еще толком, умеют ли они быстро передвигаться при помощи ласт и посмеют ли наброситься на нас или нет».

Оказалось, гладкоствольные ружья совершенно бессильны против массивных черепов моржей и их брони из кожи.

«Некоторые из них, получив пулевое ранение в тело, лишь поглядывали вверх и вновь возвращались в обычное лежачее положение. А некоторые уходили в море, унося с собой пять или шесть пуль, это были существа неправдоподобной силы. Когда крупные заряды кончились, мы дунули им в глаза мелким каменным щебнем, рассчитанным на птиц, затем подкрались со стороны ослепшего глаза с топором нашего плотника в руках и пробили им голову. Только благодаря этому нам удалось-таки уйти с добычей, но убили мы лишь пятнадцать».

Моржовая кость и жир, вытопленный из подкожного слоя сала этих пятнадцати, возбудили аппетит промысловой артели из Московского государства. Следующим летом корабль к Медвежьему острову был снаряжен уже специально. Команда судна на этот раз была уже кратко проинструктирована относительно того, как эта работа ведется в других местах.

«Годом раньше мы били их из ружей, не подозревая еще о том, что только гарпун мог бы пробить их кожи, которые теперь вызывают у нас совсем иные чувства; если бы раньше знать, как приняться за дело; в противном случае человек может нанести колющий удар, размахнувшись что есть мочи, — и не вонзить оружия; если же вонзит, то может повредить свой гарпун о кость скелета, или же они могут ударить передними ластами и погнуть копье и даже сломать его».

Войдя во вкус этой работы, команда судна, на котором был Пул, убила около четырех сотен моржей и, расправив парус, двинулась к родным берегам, имея на борту одиннадцать бочек, вмещающих по 252 галлона (по 1145,596 литра) топленого жира и несколько небольших бочонков с бивнями. Вернувшись к Медвежьему острову в следующем году, они были уже профессионалами. Вот описание типичного дня Джонаса Пула, стоявшего во главе артели из одиннадцати человек: он шел вдоль самой кромки воды по берегу, на котором устроили лежбище моржи, и расставлял людей на расстоянии двадцати ярдов, или около того, друг от друга. Но вот он встретил вождя такой же группы храбрецов, но пришедших сюда из иных земель, и вместе они «перегородили моржам путь так, чтобы ни один из них не добрался до моря».

Выстроенная в ряд артель охотников двинулась в середину острова, нанося всем находящимся в пределах досягаемости моржам колющий удар, кому — в горло, кому — в брюхо. В результате возникшей паники массивные животные, собрав последние силы, неистово шарахались прочь от своей единственной надежды на спасение — прочь от моря. Обессиленных, их приканчивали пронзительным ударом гарпуна или топором — со всего размаха.

«Еще и шести часов не прошло, как мы уже отправили на тот свет шесть или восемь сотен животных. Десять дней, не щадя живота своего, мы занимались своим промыслом и наполнили топленым моржовым жиром двадцать больших бочек в 252 галлона (1145,596 литра) и еще две бочки, а зубами — три бочки, вмещающие хогсхед (около 238 литров)».

Со времени первого плавания Пула к Медвежьему острову было забито от тридцати до сорока тысяч моржей. Их оставалось так мало, что не было смысла продолжать охоту в этих местах.

В результате еще более жестоких расправ воды Нового Света смешались с кровью моржей, особенно кровопролитными были побоища в заливе Святого Лаврентия, там, где на берега одного только острова Магдалены ежегодно выбиралось более 100 000 морских коров. В 1765 году офицер военно-морского флота Великобритании докладывал о разыгравшейся здесь кровавой бойне:

«Когда на приливной полосе берега собиралось великое множество морских коров, а за ними следовали другие, все новые и новые особи, которым также хотелось выбраться из воды, то, чтобы протиснуться и завоевать себе место среди плотных рядов сородичей, вновь пришедшие понуждали оказавшихся впереди пробираться в глубь острова, подталкивая их сзади бивнями. Пришедших последними толкали те, что добрались до берега еще позже них, и это продолжалось до тех пор, пока морские коровы, оказавшиеся дальше всех от воды, не заходили так далеко в глубь острова, что даже пришедшие самыми последними находили себе место для отдыха.

Лежбища, или эшори, как на французский манер назывались эти отлогие побережья, были так переполнены, что охотники могли отсечь путь к морю трем или четырем сотням, это было под силу сделать группе из десяти-двенадцати человек, вооруженной баграми длиной приблизительно в 12 футов. Атака предпринималась ночью, и весьма важно было учесть направление ветра — с подветренной (то есть откуда дует ветер) стороны должны были находиться животные, а охотники — с наветренной, только так люди могли остаться до времени незамеченными.

Подойдя к лежбищу на расстояние приблизительно в триста-четыреста ярдов, пятеро из мужчин отправлялись вперед. Они ползком подкрадывались к самому стаду. Дело в том, что при малейшей опасности морские коровы устремляются вспять — к воде. В таком случае вряд ли кому бы то ни было удастся их остановить — и людям придется почитать за величайшее счастье уже то, что удалось избежать верной смерти, что животные не раздавили и не утопили их.

Когда все уже готово к нападению, первым приступает к делу человек, который по возможности имитирует багром тот мягкий удар бивнями, которым животные подталкивают друг друга вперед, охотник таким образом легонько дает багром под зад находящейся перед ним корове. То же самое он проделывает и со следующей коровой, заставляя ее подвинуться вверх по набережной, в противоположную от моря сторону, в это время один из его товарищей оберегает своего приятеля от коров, которые остались у него за спиной.

То же самое охотники проделывают, отойдя несколько в сторону к другой части эшори. Подталкивая коров, охотники движутся вдоль линии гона, которую они называют сечением. Все это время охотники хранят строжайшую тишину, но вот они начинают криком привлекать к себе внимание и поднимают неимоверный шум, чтобы до полусмерти напугать морских коров и посеять панику. Затем люди занимают положенные места вдоль всего сечения, при помощи ударов они понуждают коров идти вперед и пресекают всякое их намерение повернуть вспять. Отсеченные от воды и зашедшие далее других в глубь острова коровы и хотели бы развернуться и уйти в море, но со стороны воды на них напирают собратья, которых бьют и гонят им навстречу люди. В результате две группы коров наталкиваются друг на друга и образуют кучу-малу — груду тел высотой в двенадцать футов и более.

Люди орудуют баграми до тех пор, пока животные вконец не обессилеют и не утратят надежду избежать смерти. После чего коров, вынужденных уйти на целую милю в глубь острова, разделяют на группы по тридцать-сорок особей и убивают».

В 1700-е годы на берегах острова Магдалены ежегодно убивали до 25 000 моржей. В 1798 году, когда другой офицер британского флота был послан выяснить, насколько эти места благоприятны для промысла, в верхние инстанции был отправлен следующий рапорт: «С величайшим прискорбием сообщаю вам, что промысел морских коров в этих землях полностью прекращен».

По всей видимости, островитяне севера следовали тем же принципам охоты. Возможно, совершаемые ими убийства животных не носили столь массового характера, как это случалось в новое время, тем не менее каждую весну Оркадские (Оркнейские), Шетландские и Гебридские побережья и пляжи пропитывались кровью. Все меньшее количество секачей вытаскивало свое грузное тело на берег. Здесь, как впоследствии в водах залива Святого Лаврентия, неумолимо сокращалось поголовье племени моржей: с сотен тысяч до десятков тысяч; затем — до десятков сотен, и, наконец, не осталось ни одного моржа, совсем ни одного.

Поголовье моржей, таким образом, таяло на глазах, а численность коренного населения островов неуклонно возрастала, но главное — возрастала жадность людей, их страсть к привозным товарам: к украшениям из золота и серебра, поделочным камням, керамике, шерсти, железу и янтарю. Потребность в моржовой кости росла час от часу, люди утратили всякую жалость к твари божьей. К середине первого тысячелетия до Рождества Христова на островах, лежащих к северу и западу от Британии, сумели выжить лишь жалкие остатки популяции моржей. Но, кроме памяти об их существовании, уцелело и еще что-то. Когда в IV в. до Рождества Христова Северные острова впервые были упомянуты на страницах исторической хроники, они фигурировали под именем Оркади — или островов Орка: этим греческим словом обозначали морских чудовищ. Едва ли есть основания сомневаться в том, что эти острова были названы в честь моржей, ибо вряд ли в окружающих водах водились какие-нибудь иные, более впечатляющие чудища.

В каких-нибудь двухстах милях к северо-западу от Внешних Гебридских островов и почти на таком же расстоянии от Оркни и Шетланда высунул свой рог из глубин океана еще один архипелаг. В былые времена эти острова называли Птичьими, теперь — Фарерскими. Прилив взбивает волны, как сливки, в пену и устремляет кипящие брызгами потоки в бездонные расщелины между горными массивами, воинственно вознесшими свои пики к небу — вот это и есть Фарерские острова.

Хотя эти участки суши и крупнее Оркнейских или Шетландских островов, вряд ли что-нибудь могло побудить людей поселиться на подобных каменных массивах, поскольку большинство островов почти вертикально взметнули над уровнем моря прибрежные скалы. Однако миллионы морских птиц из поколения в поколение откладывают на многочисленных утесах яйца и выводят птенцов. В прошлом в окрестных водах водилось несметное количество китов, тюленей и моржей.

Коренные жители Северных островов, по всей вероятности, еще в глубокой древности узнали о существовании Фарер. Их горные пики, достигающие трех тысяч футов в высоту, можно приметить в хорошую погоду за шестьдесят морских миль. Как кучевые, которые каждое лето пышным покровом устилают вершины, так народные краснобаи потчуют притчами о неведомых землях, их сказочная повесть может быть воспринята с вдвое большего расстояния. Даже если представить, что ни одного моряка никогда не уносило по воле ветра на достаточно большое расстояние в море, прочь от родных берегов — туда, откуда видны Фареры, даже тогда представить себе, что коренные жители Северных островов не знали о землях, расположенных где-то там, вот именно в этом направлении, — нет, представить себе это совершенно невозможно, ибо видели же местные жители и не могли не видеть собравшиеся в крупные стаи полчища птиц: и уток, и гусей, и лебедей, и многих других, а не только их — все эти стаи регулярно, каждую весну, устремлялись с Шетландских островов на северо-восток и каждую осень возвращались в обратном направлении.

За два или три дня[6] можно было доплыть до Фарерских островов с любого из трех расположенных в округе архипелагов. Нет оснований сомневаться в том, что по мере оскудения прибрежных вод моржами жители Северных островов отправлялись на поиски наживы и удачи в сторону Фарер.

Охота на Фарерских островах, возможно, была сопряжена с трудностями несоизмеримо большими по сравнению с теми, что приходилось преодолевать в родных водах. Как-то один капитан, занимавшийся промыслом в районе Фарерских островов, а в юности ходивший бить моржа на Свалбард (Шпицберген), объяснял мне:

«Как же, в свое время и на наших островах водились моржи — какие тут могут быть сомнения. Хотя теперь на здешних побережьях вам едва ли будет чем поживиться, да и лежбищ, удобных для моржей, не так уж много. А то вы могли бы бить их совсем так же, как мы на Свалбарде. Стоит только подыскать семейство секачей, выбравшееся на голые скалы, и зайти зверю в тыл со стороны моря. Солнце должно бить у вас из-за спины, чтобы вас не сразу приметили. Когда подойдете ближе, стреляйте в голову; надо быть метким стрелком — голова у моржа маленькая, попасть трудно, и крепкая, как железо. Мы также добывали их с помощью гарпунов и добротной, прочной лески. Когда морж уставал, можно было направить лодку прямо на него и размозжить ему голову топором или кувалдой. Бывали случаи, когда морж забирался в лодку, появляясь прямо перед носом охотников! Мне доводилось видеть, как секачи пробивали трехдюймовый дубовый килевой брус и проходили сквозь сосновые доски обшивки, как сквозь масло. Признаться, не хотел бы я охотиться на них подобным образом на утлых лодчонках, обтянутых шкурами!»

Островитянам такая охота тоже не доставляла особой радости. И хотя на их гарпунах и копьях были кварцевые наконечники, куда более острые, чем лучшая сталь, охота на моржей с лодок всегда считалась делом опасным и сравнительно малодобычливым.

Однако, несмотря на все трудности, активный промысел моржей на Фарерах привел к вполне предсказуемым результатам. Популяция моржей здесь со временем сократилась настолько, что охота на них практически потеряла смысл[7].

Наступала ранняя осень. Длинные караваны лебедей и гусей уже потянулись на юг по северо-западной окраине горизонта, и одни из них, описывая широкие виражи, плавно опускались на Птичьи острова, чтобы немного отдохнуть, а другие, обгоняя их, продолжали свой долгий путь на юг.

Двое мужчин из команды «Фетлара» стояли на берегу острова Санди Айленд (Песчаный), названного так потому, что на нем есть одна из немногих на Фарерах песчаных отмелей. Мужнины слушали крики птиц и молча наблюдали за тем, как у них над головой проплывали бесконечные стаи лебедей-кликунов, диких гусей и короткоклювых гуменников, оглашая розовое вечернее небо гортанными кликами.

— Когда-нибудь, — вздохнул младший из собеседников, — найдется человек, который захочет проплыть по Лебединому пути и отправится в те земли, откуда летят эти птицы. Боже, да как их много! В тех краях наверняка есть большая земля!

Более пожилой вздохнул, поглядел на запад, окинув взором необъятную ширь океана, и кивнул:

— Может быть. Кто знает? До сих пор никто еще не отваживался плавать в такую даль…

— До сих пор в этом и не было надобности, — запальчиво возразил юноша. — Все привыкли, что моржей в этих местах, и даже на Птичьих островах, сколько угодно, бей — не хочу. А теперь их здесь почти не осталось, и что нам остается делать, как не отправиться на запад? Нам просто придется последовать за ними.

Тут до их ноздрей донесся тяжелый запах горящих морских водорослей и тюленьего жира. Мужчины обернулись и зашагали в сторону поросшего травой шельфа, лежавшего в сотне ярдов от воды, где их корабль, опрокинутый вверх дном, лежал на «фундаменте», сложенном из камней и дерна, образуя летний дом. Несколько парней из их экипажа копошились вокруг него, готовя скудный завтрак на чадящем от жира пламени костра.

Настроение у всех было мрачное. Этот сезон охоты оказался самым неудачным на их памяти. В последние несколько лет к берегам Птичьих островов по весне причаливало не меньше дюжины кораблей из дальних краев, которые осенью возвращались домой, тяжело нагруженные нефтью, шкурами и моржовой костью. В этом же году пришло на Фареры всего два корабля: один из Шетландии, а другой — с Внешних Гебридских островов. Их команды нашли здесь лишь считаные единицы моржей, уныло завывавших на пустынных берегах. Да те оказались по большей части самками или молодняком, так что бивни у них были совсем небольшие. Более того, они оказались на редкость пугливыми, так что приблизиться к ним было почти невозможно. Обоим экипажам удалось добыть на берегу меньше двух десятков моржей. Подвергая себя огромному риску, охотники забили копьями в прибрежных водах еще полдюжины зверей, но в целом охота обернулась полным крахом. А команда с Гебридских островов в полном разочаровании вернулась восвояси, не дожидаясь окончания сезона.

Вечером того же дня, за ужином, состоявшим из вареного моржового мяса, юноша опять завел разговор о плавании далеко на запад. Другие члены команды с интересом прислушивались. Но один из старших высказал мнение, что земля, откуда летят эти гуси и лебеди, возможно, расположена недостижимо далеко.

— Если добраться туда по силам таким слабым тварям, то мужчинам — тем более! — стоял на своем заносчивый юноша. — К тому же моржей в этих водах больше не осталось. Куда же они могли уйти, как не на запад, и где их надо искать, как не там? Наша ладья — лучшая на островах! Что нас держит здесь?

Спор затянулся далеко за полночь. Наконец все согласились, что, если погода позволит, завтра можно будет совершить разведку, отплыв на расстояние дня пути от самого высокого пика на Птичьих островах. И если им удастся заметить на западе признаки неведомой земли, они продолжат путь. А если нет — повернут обратно.

И вот наступил рассвет. Небо было ясным; дул свежий юго-западный бриз. Наспех подкрепившись остатками ужина, команда осторожно перевернула свою ладью и, поставив ее на киль, полупонесла-полуповолокла к воде. Непогашенный костер еще дымился, когда охотники столкнули ладью на воду и поспешно уселись в нее. Подняв широкий парус, они взяли курс на северо-запад. Водорез ладьи оставлял за собой курчавые завитки белой пены.

День стоял на удивление, ветер крепчал, и ладья быстро неслась все дальше и дальше, оставляя длинную вспененную борозду. И когда солнце на закате медленно опустилось в пучину для краткого отдыха перед новым восходом, верхушка самого высокого пика Фарер с трудом угадывалась вдалеке.

А впереди не было видно ничего, кроме необозримой шири океана. Капитан следовал выбранным курсом, и среди команды не было слышно ропота. Никому не хотелось прослыть трусом.

Когда же спустя три часа взошло солнце, оказалось, что суша скрылась из виду. Но погода стояла как нельзя лучше. Свежий южный бриз быстро мчал их вперед. На закате корабельщики увидели караваны лебедей и гусей, тянущиеся на юго-запад, и это укрепило мореходов в мысли, что ладья идет верным курсом.

Но на следующий день началось легкое волнение. Высоко на небе появились белые барашки облаков, предвещавших перемену погоды. Воды здесь буквально изобиловали китами; их было так много, что рулевому нередко приходилось менять курс, чтобы избежать столкновения с великанами. Но впереди по-прежнему не было никаких признаков земли.

День перевалил за полдень, когда капитан наконец принял решение:

— Сегодня к вечеру ветер переменится на западный и усилится. А скоро он и вовсе начнет дуть нам прямо в лицо… Мы будем идти этим курсом до заката, а затем, если не увидим земли, повернем обратно.

Часа за два до заката мореходам встретилось стадо могучих моржей-секачей, которые, казалось, намеревались преградить им путь. Огромные звери почти выпрыгивали из воды, загадочно глядя на непрошеных гостей.

А вскоре впередсмотрящий заорал во все горло:

— Земля! Впереди земля! Хотя нет, это не совсем похоже на землю! Но что-то такое там есть!

Члены команды, напрягая зрение, пристально вглядывались вперед, пытаясь понять, что же там такое медленно поднимается из воды у самого горизонта. Но вместо темных очертаний, вырисовывавшихся на фоне неба, огромный массив, видневшийся впереди, был призрачно-белесого цвета.

В сердцах многих проснулся страх, но никто не решился обнаружить своих чувств. Бриз сделался еще более свежим и поменялся на юго-западный, и ладья заплясала на волнах. Тем временем солнце, казалось, опускалось в самой середине этой таинственной белизны, и предзакатное сияние оказалось настолько ослепительно ярким, что моряки не могли смотреть на него и зажмурили глаза.

Неожиданно капитан круто повернул штурвал, и парус ладьи, потеряв ветер, обвис. Казалось, корабль сбился с курса, и за спиной капитана послышались недовольные голоса. Тот жестом приказал команде замолчать и проговорил:

— Давайте решим так! К утру ветер станет совсем неистовым. Если мы повернем и пойдем под ним, нам, может быть, удастся найти укрытие у Птичьих островов. Если же мы будем продолжать идти к той белой массе, одним только богам известно, что нас ожидает. Это все, что я могу сказать вам!

Это был поистине критический момент. Тот самый юноша, который предложил плыть на запад, поднялся на корму за спиной капитана:

— Да вы же видели там, в море, моржей! Это же знак для нас! Там, впереди, их полным-полно… Надо идти вперед.

В сумеречном сиянии заходящего солнца ладья, шедшая от Северных островов, осторожно приблизилась к новой земле. А утром, когда наступил рассвет, команда увидела, что их ладья подошла к берегам земли, окруженной цепью темных гор, у подножия которых высилось нечто вроде громадных белых куполов. Берега этого странного и сказочного мира представляли собой бесконечные косы черных песчаных отмелей, мимо которых ладья шла добрых полдня, укрывшись за полосой суши от бурного волнения, превратившегося в настоящий шторм.

Ближе к полудню впередсмотрящий заметил разрыв в береговой линии. Направившись туда, мореходы обнаружили канал, или пролив, ведущий в широкую лагуну. Бросив якорь, мореходы оказались в поистине идеальном укрытии. Затем они спустили на воду лодку, и капитан с пятью другими членами команды направились на веслах к берегу, намереваясь высадиться на одном из больших северных островов, лежащих посреди океана, том самом, который островитяне с тех пор называют Тили.

Что касается судна, на котором они прибыли туда, то оно стало первым из кораблей, носивших название «Фарфарер» — название, словно эхо, передававшееся из поколения в поколение на протяжении более тысячи лет.

ПОЧТИ ВСЕ НАШИ ЗНАНИЯ о жизни и быте древнейших обитателей Британских островов восходят к описанию замечательного плавания, предпринятого ок. 330 г. до н э. греком-странником по имени Пифей.

Пифей впервые привлек мое внимание в 1938 году, когда я, еще будучи школьником в Саскачеване, побывал на лекции, с которой выступал канадский исследователь Арктики Вилхьялмур Стефанссон. Стефанссон считал Пифея одним из величайших мореплавателей всех времен и народов, и после этой лекции я начал фантазировать о том, как я, сделавшись спутником замечательного грека — искателя приключений, сопровождаю его в плавании в загадочный мир Арктики, совершенном им более двух тысяч лет тому назад.

Хотя Пифей написал о своем путешествии целую книгу, от нее сохранились лишь немногочисленные фрагменты, по большей части — в виде кратких комментариев в составе сочинений позднейших античных авторов. На протяжении всего XIX века в трудах многих, в основном — скандинавских, ученых считалось хорошим тоном объявлять Пифея и его книги явлением чисто мифологического порядка. Однако в XX веке большинство историков склонялись к тому, чтобы признать реальность существования этого человека и его писаний. Это стало его вторым рождением.

В этой главе я хотел бы изложить свою реконструкцию эпического путешествия Пифея.

В шестом веке до Рождества Христова мореходы из Фокеи, маленького, но богатого и процветающего греческого города в Малой Азии, избороздили просторы чуть ли не всего Средиземноморья и в конце концов выбрали место для поселения в устье реки Роны. Они назвали его Массилия. Со временем на этом месте возник Марсель.

Фокейцы выделялись среди своих собратьев-греков коммерческой жилкой. Они были беспощадными соперниками финикийцев — семитского народа с побережья Ливана, которые еще в 800 г. до н. э. отправились в плавание на запад, где и основали на побережье Северо-Западной Африки знаменитый город древности Карфаген, откуда они впоследствии держали под своим контролем всю торговлю через Геркулесовы столбы (Гибралтарский пролив), соединяющий Средиземное море с Атлантическим океаном.

Фокейцы основали Массилию именно для того, чтобы помешать карфагенянам взять под контроль торговые пути, связывавшие Средиземноморье с землями, лежавшими к северу от Геркулесовых столбов и граничившими с Атлантикой. Удобное положение Массилии позволяло фокейцам доминировать на речных системах Сены, Луары и Роны и, следовательно, вести активную торговлю с отдаленными районами, лежавшими у западной и северной окраин известного древним мира.

Ко времени закладки Массилии обмен товарами между варварами, обитавшими на северо-западных окраинах мира, и египтянами, а также представителями Крито-Микенской культуры происходил на протяжении по меньшей мере двух тысячелетий. Изделия из фаянса, бронзовые орудия и оружие, керамика, изысканные ткани и даже вина доставлялись из Средиземноморья на Британские острова и далее в порты по берегам Северного моря и Балтики на кораблях, отправлявшихся из Бискайского залива, или на речных судах, поднимавшихся вверх по течению Роны, а затем спускавшихся обратно по рекам, несущим свои воды на запад, в сторону Атлантики. Возвращаясь домой, купцы привозили с собой золото из Ирландии, янтарь с Балтики, олово из Британии и, разумеется, моржовую кость.

Когда Карфаген укрепил свое доминирующее положение на берегах Гибралтарского пролива, значение речных торговых путей через Галлию постоянно возрастало, до тех пор, пока, примерно ок. 400 г. до н э., Массилия не стала одним из крупнейших торговых центров во всем Средиземноморье.

Помимо своих богатств, город в устье Роны получил известность и благодаря своим философам и ученым, в числе которых был и Пифей. Будучи незаурядным математиком, он первым из греков заметил и доказал, что приливы зависят от фаз Луны, и первым предложил достаточно точный метод определения относительной широты.

Я представляю его себе человеком приятной наружности, полным (горожане Массилии, принадлежавшие к высшему классу, питались отменно), среднего роста и средних лет, темноглазым и решительным по натуре.

Надо полагать, Пифей обладал ненасытным любопытством. Всю жизнь он видел всевозможные экзотические суда из дальних краев, приплывавшие в его родной порт, и у него, видимо, не раз возникали вопросы о том, а каковы же эти загадочные северные страны и каковы нравы обитающих там людей. Купцы-заправилы Массилии, вероятно, разделяли подобный интерес, правда, из чисто практических соображений. И когда Пифей решил, что должен отправиться в гиперборейские страны и увидеть все собственными глазами, он без промедления получил и корабль, и команду спутников, и запас провизии для длительного плавания.

_{Кнорр викингов. Длина — 50 футов. «Фарфарер». Длина — 50 футов. Греческий голкас. Длина — 50 футов. Торговый корабль арморикан. Длина — 70 футов. Римская галера. Длина — 80 футов.}

Но зачем же для речного плавания ему понадобился корабль?

Оказывается, за несколько десятилетий до конца IV в. до н э. карфагеняне несколько ослабили блокаду Геркулесовых столбов, и Пифей воспользовался удачной возможностью отправиться на север морским путем.

Его корабль представлял собой так называемый голкас — стандартное греческое торговое судно тех времен. Длина его достигала семидесяти футов, оно имело глубокую осадку и тупой нос. Строили голкас из дуба и сосны. Хотя на корабле имелись длинные весла, которыми можно было грести (что не слишком увеличивало скорость хода), главным «двигателем» судна был большой квадратный парус, позволявший ему при хорошем попутном ветре делать четыре и даже пять узлов.

Путешествие Пифея началось весенним днем где-то в самом конце IV в. до н э. Пока голкас шел на юго-запад вдоль Средиземноморского побережья Испании, его команда тревожно озиралась по сторонам, опасаясь появления карфагенских военных галер. Но на этот раз фортуна была на стороне массилиотов. Они преспокойно миновали пролив, скорее всего, ночью, а на рассвете уже неслись по волнам океана, держа курс на северо-запад, к широким причалам Гадеса (в наши дни — Кадис), самого северного карфагенского порта-крепости на побережье Атлантики.

Одно из немногих дошедших до нас счислений широты, выполненных Пифеем, показывает, что он побывал в окрестностях современного Оронто. Держа курс на север, голкас обогнул мыс Финистерре, повернул на восток и оказался в Бискайском заливе, направляясь к одному из торговых фортов, заложенных массилиотами в устье какой — то реки на побережье Атлантики. Здесь корабль бросил якорь на пару дней, а Пифей тем временем попытался собрать у своих земляков, обосновавшихся здесь, кое-какие сведения о том, что его ждет впереди.

Земляки рассказали ему, что набеги воинственных племен с северо-востока, которых греки называют кельтами, стали в последнее время более частыми и разорительными для жителей внутренних районов. Однако туземные жители прибрежной полосы, известные как арморикане, с успехом отстаивали свои владения. Арморикане почитались в этих местах первоклассными мореходами, у них были превосходные корабли, хорошо защищенные порты и грозное вооружение.

Пифей продолжил путь на север. Неподалеку от восточной оконечности нынешней Франции он высадился на берег, чтобы осмотреть земли острова под названием Уксисама (современный Ушант), находившегося на территории владений арморикан. Счисляя широту этого острова, Пифей ошибся совсем ненамного — менее чем на тридцать миль.

Уксисама служил традиционным перевалочным пунктом, из которого торговцы отправлялись в плавание через пролив (Ла-Манш. — Прим. перев.) шириной добрых сто миль к берегам огромного острова, который греки и финикийцы называли одинаково — Альба[8].

Капитан голкаса направил свой корабль прямо на север, и судно покинуло берега континента.

Спустя примерно сутки пути массилиоты увидели холмистые очертания полуострова Корнуолл. Они вошли в одну из удобных бухт где-то у южного побережья, быть может, в Маунтс Бэй, возле современного Пинзанса, или чуть дальше к востоку, в Фэлмут Бэй. Оба эти пункта представляли собой порты, из которых корнуолльское олово вот уже более тысячи лет доставлялось в Средиземноморье тамошним мастерам, выплавлявшим бронзу.

Высадившись на берег, Пифей направился в глубь территории, намереваясь заглянуть в один из оловянных рудников и удовлетворить свое любопытство, познакомившись с образом жизни местных жителей, которых он называл автохтонами, то есть аборигенами, туземцами.

До сих пор ему еще не встречалось новых, незнакомых земель, но теперь перед ним расстилалась огромная территория, лежавшая к северу от моря. Люди Гипербореи (то есть земли, лежавшей по ту сторону северного ветра) всегда привозили на юг свои товары, чтобы обменять их на товары купцов Средиземноморья на Эстримнидах — островах, лежащих у юго-западной оконечности Британии. Римский поэт Авьенус, приводя фрагмент из карфагенского периплуса (свода наставлений для мореходов), датируемого VI в. до н. э., так описывает свое путешествие в эти края:

«На Эстримниды приплывает немало предприимчивых людей, которые занимаются коммерцией и смело бороздят кишащий чудищами океан на своих маленьких суденышках. Они не умеют строить деревянные суда обыкновенным образом. Можно этому верить или нет, но говорят, будто они сшивают свои лодки из шкур и совершают на них дальние морские плавания. В двух днях пути к северу (от Эстримнид) лежит огромный остров, называемый Святым островом (Ирландия), где живет народ гиерн, соседствующий с островом Альба (нынешний остров Британия)».

Итак, именно на Эстримниды отправился Пифей после своего плавания вдоль побережья Корнуолла. Там он встретился с местными торговцами из Гипербореи, которые прибыли сюда, на юг, на своих больших, обтянутых сшитыми шкурами судах. Они радушно приветствовали его, ибо греческие купцы не только составляли рынок сбыта для северных товаров, таких, как моржовая кость, но и служили основными поставщиками массы столь желанных на севере южных товаров, включая вино.

Пифей легко сошелся с северянами, поскольку на островах Силли кипела оживленная торговля. И когда он намекнул, что был бы весьма рад посетить их родные края, некоторые из северян с острова Альба пригласили его отплыть на север вместе с ними.

И вот в один из летних дней целая эскадра кораблей, обтянутых шкурами, отправилась в Ирландское море. В центре этой эскадры находился и массилиотский голкас с Пифеем на борту.

Однако вскоре возникла серьезная проблема. Несмотря на все старания своей команды, голкас не мог поспеть за судами северян. Как только тянул свежий бриз, греческий корабль безнадежно отставал от легких, обтянутых шкурами судов туземцев. Тогда моряки с Альбы деликатно спустили паруса.

Следующим пунктом на пути легендарного плавания Пифея стал остров Мэн. Миновав его, корабли вышли из Ирландского моря в Минч. Здесь им стали то и дело встречаться рыбаки и охотники на морского зверя с островов, название которых, согласно записи Пифея, звучит как Эбуды — Эбудские острова. В наши дни они носят название Гебридских островов.

И вот наконец все известные острова и земля остались за кормой, и массилиоты почувствовали, что попали в некий неведомый мир. От пустынных берегов в глубь территории тянулись безжизненные топи, болота и низины, поросшие густыми зарослями вереска, а в отдалении темнели голые скалы. Но хотя земли казались лишенными всяких признаков жизни, воды здесь изобиловали рыбой, моржами и китами. Более того, в Северном Минче Пифею посчастливилось даже собственными глазами увидеть огромных морских чудищ — секачей со страшными клыками, о которых он столько слышал.

Следующая его запись была сделана на широте Лох Брума, где корабли были вынуждены укрыться от шторма. Их появление привлекло к берегу жителей окрестных пастушеских и рыбачьих деревень. И когда мореходы продолжили свой путь, к ним присоединилась целая флотилия маленьких местных суденышек, у которых вызвал восхищение и сам голкас, и его экипаж, ибо массилиоты по-прежнему плыли с ними.

И хотя и одежды, и орудия, и многие черты бытового уклада двух этих народов разнились достаточно сильно, сами люди были весьма похожи друг на друга. И те и другие были не слишком крепкого телосложения, но отличались силой и выносливостью. Оба народа были темноволосыми, темноглазыми и имели смуглый, оливковый цвет кожи. Нрав у обоих отличался живостью и жизнелюбием. По правде говоря, Пифею показалось даже, что жители Альбы — дальние родственники их, греков, если бы только не их странный язык, который был грекам совершенно непонятен и все переговоры приходилось вести через переводчиков.

И вот наконец корабли обогнули мыс Гнева (Рот) и продолжили плавание в бурных водах Пентленд Фирт. Остров Альба остался к югу отсюда. А на севере раскинулись два архипелага, один из которых Пифей назвал Оркады — острова Орки. Согласно Диодору Сицилийскому, греческому писателю и географу I в. до н э., Пифей назвал северо-восточную оконечность острова Британия (сегодня именуемую Кейтнесс) Оркадским полуостровом[9].

Наконец корабли жителей Альбы один за другим начали отделяться от эскадры, возвращаясь в свои родные порты. Однако голкас в сопровождении сильно поредевшего эскорта продолжал идти все дельте и дальше на север, минуя проливы и узкие проходы между бесчисленными островами Гипербореи.

И вот путешественники оставили за кормой громоздящиеся прибрежные утесы острова Хой и очутились в Хой Саунде. На поделенных на небольшие наделы низменных землях вокруг Лох Стеннесса возвышался целый ряд странных монументальных сооружений, которые произвели сильное впечатление даже на массилитов, повидавших на свете немало диковин. Наиболее грандиозным из них был Мээшоу, величественный холм, возвышающийся над огромным сводом, размеры и уровень исполнения которого остаются непревзойденными среди всех мегалитических сооружений подобного рода. На расстоянии мили с небольшим от Мээшоу находились загадочные церемониальные круги, состоящие из каменных столбов-колонн, некоторые из которых достигали в высоту восемнадцати футов и весили несколько тонн. Знаменитый Бродгатский круг, построенный как минимум за две тысячи лет до эпохи Пифея, а также расположенные неподалеку Буканский круг и Стеннесские Стоячие Камни по-прежнему представляли собой памятники, ради которых стоило побывать на Оркадах.

Пока голкас неторопливо проплывал мимо этих островов, массилиоты не уставали восхищаться тем, с каким искусством островитяне научились использовать слоистый красный песчаник, на долю которого приходилась большая часть их земель. Леса и древесины здесь почти не было, и песчаник с успехом заменял их. Он служил не только строительным материалом, из которого были возведены практически все дома; из тесаных плит песчаника были сделаны и столы, и полки, и шкафы, и скамьи, и рамы-ящики для постелей. Стены, выложенные из сухих плит песчаника, пригнанных одна к другой настолько плотно, что казалось, будто они сварены или сплавлены, тянулись во всех направлениях по голым склонам и вересковым пустошам. Причалы в гавани, молы и стены в порту, загоны для овец — список этот можно продолжать до бесконечности — были искусно сложены из песчаниковых плит. Даже на борту кораблей и лодок, сделанных из плотно сшитых шкур животных, было немало плит из красного песчаника, выполнявших роль балласта. Кладка во всех сооружениях была настолько аккуратной, что строительный раствор применялся очень редко. Небольшие количества извести изготавливались из пережженных раковин морских моллюсков. Жители Северных островов были главным образом искусными каменщиками и хранили верность камню.

Городов у них не было; вместо этого они жили небольшими общинами или кланами. Поселения их состояли из дюжины-другой построек, сложенных из каменных плит и обложенных дерном. А их низкорослые коровы, лошади, овцы и даже гуси почти круглый год жили под открытым небом.

Студеные зимы и прохладные, сырые лета, преобладавшие на островах, вызывали постоянные неурожаи и падеж скота, что влекло за собой массовые переселения жителей на континент; однако для обитателей Северных островов это не представляло особых проблем. Если их домашние животные давали малый приплод и не могли прокормить хозяев, те выходили на лодках в море — этот неиссякаемый источник пищи. Таким образом, жители не имели фатальной зависимости ни от плодов земли, ни от даров моря. Грузы товаров — ту самую «валюту», которую они каждый год отправляли в южные порты, — можно было обменять и на зерно, и на муку, и на любые прочие продукты.

Гости из стран Средиземноморья считали эти острова холодными, сырыми и продутыми всеми ветрами, однако отмечали, что люди, обитающие на здешних землях, живут не только в мире и довольстве, но и — по меркам того времени — даже зажиточно.

На массилиотов произвел сильное, правда не совсем положительное, впечатление и другой аспект жизни островитян, а именно тот факт, что у них не было крепостей, дворцов и замков. Не было на островах и всемогущих владык и землевладельцев; более того, между жителями не наблюдалось сколько-нибудь заметного социального неравенства. Это было эгалитарное общество, основанное на началах равенства.

Продолжив каботажное плавание на север и совершая частые высадки на берег, команда голкаса достигла крайней северной оконечности двух архипелагов — крошечного островка, который в наши дни называется Макл Флагга и который Пифей очень точно поместил на широту, по счислению массилиотов эквивалентную нашим 60°52′ северной широты.

Итак, он достиг пункта, расположенного куда дальше к северу, чем любые средиземноморские мореходы до него; однако на этом он не успокоился. Хотя местные жители не раз говорили ему, что в прежние времена в этих водах во множестве водились орки — фантастические существа, которых ему более всего хотелось увидеть, — однако теперь они все куда-то исчезли. И теперь о кораблях, груженных моржовой костью, которые некогда загружались именно в этих местах, напоминали разве что выбеленные дождями кости, полуприкрытые чахлой травой.

И все же моржовая кость плыла на юг, и притом — во множестве.

Отвечая на расспросы Пифея, островитяне поведали ему об острове Тили. Это огромная земля, говорили они, лежащая посреди седых просторов океана в пяти или шести днях плавания к северо-западу отсюда[10].

Тимей, историк куда более ранней эпохи, труды которого до нас не дошли, ссылался на остров, называемый Миктис, который «лежал посреди моря (т. е. в открытом море) в шести днях пути от Британии; на том острове добывалось олово, и бритоны плавают туда на лодках, сплетенных из ивняка и обтянутых сшитыми шкурами». Разумеется, можно спорить о том, вправе ли мы отождествить Миктис с Тили, но эта ссылка в любом случае отмечает тот факт, что аборигены Британии уже в те времена могли совершать океанские плавания продолжительностью шесть дней пути на лодках, обтянутых шкурами.

Земля эта не только служит лежбищем для многих, но и домом для других экзотических тварей. В их числе — нарвалы, один-единственный витой бивень которых ценился куда дороже, чем клыки моржей-секачей, и белые медведи, и черно-бурые лисицы, и голубые песцы, и величественные кречеты, и нелетающие чистики величиной с гуся, и утки, и прочая водоплавающая дичь без числа и счета.

Тили — земля скалистая, рассказывали жители Альбы; часть ее территории покрыта заснеженными горами, среди которых время от времени просыпаются и напоминают о себе грохочущие вулканы. Каждую весну к ее берегам приходят корабли с Северных островов. А некоторые из этих судов остаются там на зимовку. И когда они возвращаются обратно, они уже являют собой не игрушки для волн, а глубоко сидящие в воде корабли, тяжело нагруженные все той же «валютой», предназначающейся для оживленных торгов на Эстримнидах.

Пифей твердо решил увидеть Тили собственными глазами. Островитяне подумали, что у него еще вполне достаточно времени на плавание туда и обратно, когда осенние шторма сделают плавания в тех широтах весьма опасными. Однако они решительно воспротивились попыткам массилиотов отправиться в путь на своем голкасе. Это, по мнению островитян, не питавших особого доверия к тяжелым деревянным судам, было бы чистым безумием. Вместо этого они предложили Пифею отправиться на Тили на одном из своих собственных суденышек.

Сначала они отплыли к Птичьим островам, которые в наши дни именуются Фарерскими. Три для спустя, когда позади осталась масса препятствий, впередсмотрящий заметил вдалеке смутные очертания заснеженных вершин острова Тили. Подойдя к острову, мореплаватели высадились на его южном берегу, и массилиоты невольно залюбовались величавой красотой заснеженных горных вершин, черными утесами и песчаными отмелями и, самое главное, целыми полчищами секачей в прибрежных водах и на бесконечных лежбищах.

_{Карта Исландии. Этот остров, который жители Альбы называли Тили, расположен к северо-западу от современных Британских островов.}

Не исключено, что они высадились на островке, называемом сегодня Уэстмэн Айленд, специально ради того, чтобы Пифей мог полюбоваться вблизи зрелищем дымящегося кратера. А затем мореходы с Альбы направили свои суда обратно к основному массиву Тили, чтобы показать своим гостям необозримые просторы пастбищных луговин и березовые рощи в речных долинах южного побережья.

В своей утраченной книге Пифей писал и о том, как он в течение нескольких дней совершил плавание далее Тили, где ему встретилось «ленивое замерзшее море», которое ему не удалось преодолеть ни по воде, ни посуху. Моряки с Альбы проводили ненасытно любопытного грека далеко к северу и западу от Тили, чтобы показать ему целые ледяные поля (называемые «ломом» теми, кто понимает в этом толк), дрейфующие к югу отсюда по водам Южно-Гренландского течения. Вполне возможно, что они показали ему и еще более дальние и обширные земли, увенчанные шапкой вечных снегов Гренландии…

На обратном пути их корабль обогнул Тили с северо-запада и взял курс вдоль его северного побережья, описав полный круг вокруг Исландии перед возвращением на Оркадские (Оркнейские) острова.

Вернувшись на эти острова и на свой голкас, Пифей с глубокой благодарностью попрощался со своими хозяевами и проводниками с острова Альба, а затем вышел в Северное море и, переправившись через него, вернулся домой, в Массилию. Он оказался первым, кто плавал в Балтийское море, чтобы удовлетворить обуревавшее его любопытство: ему хотелось выяснить источники поставок янтаря.

Но на этот раз нам с ним не по пути, ибо на этом, как любят говорить исполнители старинных морских песен, его история кончается.

ХОТЯ В ДРЕВНОСТИ БРИТАНИЯ НАЗЫВАЛАСЬ ОСТРОВОМ АЛЬБА, она была далеко не единственным объектом, носившим это имя. Многие десятки географических мест с названиями, производными от альб (лат. «белый»), были разбросаны по всему свету — от Гиндукуша в Афганистане до Атлантического океана. До наших дней сохранилось на удивление много подобных названий. Мне не составит особого труда насчитать две или даже три сотни современных пунктов, в названиях которых так или иначе присутствуют компоненты корня альб, причем многие из подобных объектов находятся в Малой Азии и Северной Африке.

Особенно много таких названий встречается на западе, в районе Каспийского моря. Наиболее высокая «концентрация» подобных названий имеет место в горных районах Кавказа, нагорьях северо-западного Ирана и северо-восточной Турции, на Балканах, в горных массивах Альп (первоначально именовавшихся Альбы), на Апеннинах (Альпес Пениннаэ), в Карпатах, в так называемом Массиф Сентраль во Франции, в горных районах Иберийского полуострова, в Кембрийском горном массиве в Уэльсе, в Английских Пениннах и, наконец, в горах северной Шотландии.

Это название упоминалось еще в эпоху античности, когда целый ряд вполне самостоятельных стран носили различные его варианты. Помимо Альбы-Британии, существовала еще страна альбиев в горном массиве Альборз на северо-востоке Ирана, так называемые Албания Супериор и Албания Инфериор на Кавказе и в Армении, Ольвия на северо-восточном побережье Черного моря, Альба на территории современной Румынии, Эльбистан в Турции, страна Альбиччи в Лигурии, Альба-Лонга в Италии, Альба и Альбисет в Испании и, разумеется, Албания, находящаяся в наши дни на Балканах.

Буквальное значение и происхождение корня альб остается не вполне ясным, однако на основании аргументов, на которых мы остановимся ниже, я пришел к выводу, что оно имеет непосредственное отношение к расовому имени подавляющего большинства народов, населявших в древности земли Европы, Малой Азии и, по всей вероятности, Северной Африки, до тех пор, пока они не были вытеснены со своих исконных территорий в результате вторжения индоевропейских народов. В последующие века и эпохи оно продолжало использоваться теми, кто селился в горных и прочих труднодоступных районах, где они могли выдержать натиск интервентов с Востока[11].

Но кто же были эти народы, которые оставили свое имя объектам на большинстве земель Европы и даже за ее пределами, а сами по большей части бесследно исчезли из нашей памяти?

В те отдаленные времена, когда большая часть территории Европы была покрыта густыми, непроходимыми лесами и заселена немногочисленными племенами охотников и собирателей, некий народ, являвшийся наследником мегалитической традиции, уже начал активно одомашнивать диких животных.

В его среде были люди, занимавшиеся охотой на овец и коз и, естественно, знакомые с условиями естественного ареала обитания этих животных: горными склонами и плато, где лесов практически не было, зато процветали обширные альпийские луга.

Итак, переход от охоты к скотоводству оказался для них делом сравнительно легким. Примерно около десяти тысяч лет тому назад люди начали следовать за стадами этих животных, но уже не в качестве охотников, а в качестве сторожей. Подобные отношения симбиоза сложились там, где небольшие группы людей приняли на себя миссию охраны стад диких животных от нападений волков, медведей и прочих хищников. В качестве вознаграждения охранники получали свою долю мяса и шкур.

С наступлением весны эти самозваные пастухи следовали за отступающей кромкой снегов и перегоняли стада своих подопечных повыше в горы, на сочные цветочные луга. Зимой они терпели холод и субарктическую стужу, а нередко и голод, неся свою долю бремени существования в здешних краях. Отношения между ними и их подопечными стадами вполне можно сравнить с симбиозом современных саами и северных оленей.

В 1991 году альпинисты, совершавшие восхождение в Высоких Альпах на границе Италии и Австрии, обнаружили в толще глетчерных льдов тело древнего человека. Находка этого Ледяного человека, как его мигом окрестили журналисты, стала настоящей сенсацией.

Но началась эта сенсация пять тысяч лет назад, когда однажды осенним днем ок. 3000 г. до н э. пастух-горец решил подняться на межгорную седловину, чтобы взглянуть оттуда на широкую панораму Альп, открывавшуюся перед ним. Это было идеальное место, откуда было очень удобно наблюдать за стадами овец своего клана, следить, не подкрадываются ли к овцам хищники, а если особенно повезет — то и подстрелить каменного козла, этого царя среди диких коз.

Пастух, которому было около тридцати лет, был ростом около пяти футов, сухощавым, но крепким и мускулистым. На ногах у него кожаная обувь наподобие мокасин. У него длинные, вьющиеся черные волосы, курчавая борода, темные глаза и смуглая кожа. Он одет в длинную, до колен, куртку из оленьих шкур, такие же штаны, а поверх них — толстая накидка из грубой травянистой ткани типа дерюги, которая одинаково хорошо защищала и от снега, и от дождя. На голове у него красовалась небольшая коническая шапка из медвежьей шкуры.

Отправляясь в засаду, он захватил с собой все необходимое. В мешочке на поясе у него лежали кремень и кресало из железистого пирита, с помощью которых он мог высечь искры и развести огонь. У него была при себе и рыбачья сетка для ловли форели в горных речках, и сухожилия, и сучок-развилка — рогатка, из которой можно было подстрелить небольших птиц и мелких млекопитающих, и даже туесок из бересты для молока — на случай, если ему удастся встретить овцу, у которой есть молоко.

Кроме того, у него был топор с медным лезвием, и кремневый нож, и кремневые скребки, и сверла. Главным его оружием были лук и колчан, полный стрел. Большой, шестифутовый лук, сделанный из горного тиса, был еще не закончен. Для окончательной отделки над ним надо было поработать еще немало времени, когда у пастуха не было других забот, кроме как спокойно наблюдать за овцами.

Увы, этот лук так и остался незаконченным. Как-то ночью пастух улегся спать, укрывшись своей накидкой, и уже больше не проснулся. Не вполне ясно, что с ним случилось, или, точнее, как это случилось. Быть может, в ту ночь внезапно повалил необычный для этого времени года снегопад, и, прежде чем пастух почувствовал это, он оказался под таким мощным слоем снега, что задохнулся. Затем над ним образовалась корка льда, а новый снегопад окончательно укрыл его и сохранил его тело на пять тысячелетий.

Жизнь пастухов-горцев была необычайно суровой. Большинство горных племен, доживших до нашего времени, яркими представителями которых служат курды, а также горцы Ирана и Афганистана, — это люди очень крепкие, мускулистые, выносливые, по большей части небольшого и среднего роста, с острыми чертами лица, темными волосами и глазами и смуглой кожей. Для них характерны поразительные отвага и мужество, редкая верность и преданность своему клану и стране. Они-то почти наверняка и были предками альбанов.

Они никогда не смирялись перед иноземными владыками. Жители равнин всегда клеймили их как закоснелых варваров, диких обитателей гор и холмов, ютящихся на окраине цивилизованного мира. Но поскольку они — настоящие дети природы, живущие посреди природы, они не в восторге от всего того, что мы называем цивилизацией. Однако их собственная система клановой иерархии и исконные, глубинные контакты с некоторыми видами животных породили своеобразную культуру, которая пережила века и эпохи и видела крахи и гибель многих и многих равнинных цивилизаций.

Поздней осенью 1966 года я решил отправиться в Грузию, входившую тогда в состав СССР, чтобы немного согреться после шестинедельных странствий по ледяным просторам Сибири. В Тбилиси, столице Грузии, меня радушно встретил Гиви Чхелидзе. Смуглый, сухощавый мужчина моих лет с ястребиным профилем, Гиви служил в пехоте и был участником Великой Отечественной войны против немецких нацистов. Он считался авторитетным лидером ряда древних горских племен в этом регионе и сам был выходцем одного из них.

Гиви уже успел прочесть несколько моих книг, в частности, о моем собственном военном прошлом в Италии в годы войны, а также о моих долгих скитаниях по северным районам Канады. Между нами завязались дружеские отношения, и мы скрепили их свежими винами, которые только что созрели в громадных, вкопанных в землю глиняных чанах одного из местных хозяйств.

А через несколько дней мы отправились в горы Кавказа. «Волга» Гиви не слишком расторопно, но все же довезла нас в деревню Белоканы, расположенную на склонах горы Дьюлты-даг. Вершина горы, вздымающаяся на высоту тринадцать тысяч футов, была окутана клочьями грозовых облаков, сквозь разрывы в которых мы увидели контуры необозримых заснеженных просторов. Солнце садилось, и весь этот мир титанов был залит пурпуром и золотом. Присев на один из валунов, мы глядели на быстро темнеющую межгорную долину, потягивая молодое вино из кожаной фляги, и Гиви рассказывал мне предания о горцах — жителях здешних мест. Вот одно из таких преданий.

Летом 1942 года, когда немецкие армии стояли у северозападных ворот Кавказа, Гиви получил задание провести разведку и выяснить, насколько соответствуют действительности слухи о том, что отряд дезертиров отступает по лабиринту колоссальных ущелий, расположенных вокруг Эльбруса (Гиви неизменно произносил это название как Альбрус), этой высочайшей (высота его достигает 18 500 футов) горной вершины Европы.

Разведчикам потребовалось несколько дней, чтобы проникнуть в это ущелье, петляя между горными ручьями по козьим тропам и крутым склонам. И вот однажды вечером бойцы почувствовали ни с чем не сравнимый запах, точнее — вонь от костров, в которых вместо дров горел козий помет. Крадучись пробираясь на этот запах, разведчики обнаружили межгорное ущелье, на дне которого виднелось несколько небольших старинных домов, сложенных из камня. Спустившись вниз с автоматами на изготовку, бойцы действительно обнаружили людей — но только не отряд дезертиров, а пять семейств местных горцев.

— Это были альбхазастани, — пояснил Гиви, — представители одного из древнейших народов Кавказа. Они не говорят ни по-грузински, ни по-русски, а объясняются на своем собственном языке. Вскоре я понял, что они почти ничего не знали об этой чудовищной войне, за исключением того, что там, на севере, начались какие-то «неприятности».

Разумеется, я рассказал им о миллионах немецких солдат, танках и самолетах, приближающихся к ним как раз в эти минуты. Но это не произвело на них особого впечатления. Зато они мигом приготовили для нас щедрое угощение, изжарив целиком двух барашков на огромных железных вертелах. Единственное, о чем они хотели и могли разговаривать, это об овцах и козах.

Мы переночевали у них, а когда наутро нам пора было возвращаться в свою часть, один из стариков решил немного проводить нас. Он указал на север и заверил меня:

«Ничего не бойся, сынок. Если эти люди, о которых ты говорил, пришли к нам как враги, мы и наши горы сумеем дать им отпор. Мы всегда поступали так с теми, кто приходил к нам со злом».

Да! — заключил Гиви, отхлебнув глоток вина из фляжки. — Они действительно всегда так и делали[12]!

В те времена, когда сельскохозяйственная революция начала постепенно превращать охотников и собирателей, обитавших в равнинных лесах, в оседлых земледельцев, жители гор на протяжении десятков поколений занимались исключительно скотоводством. У них развились особые навыки и познания. Быть может, именно потому, что пастухи умели так точно угадывать погоду или способны были стойко переносить невзгоды и лишения, они всегда оставались лучшими мореплавателями. И вот однажды по неким причинам, о которых нам теперь трудно судить, альбаны предприняли несколько дальних заморских плаваний. Среди тех, кто отправился в эти походы, были баски, аквитанцы и арморикане, обосновавшиеся на северо-западе Испании и в районе Бискайского залива. К числу этих народов следует отнести и альпуанов с юго-западных отрогов итальянских Альп и Лигурии, которые тоже отправились в море и поселились на островах Корсика, Сардиния и Эльба (Альба). А целый ряд горских племен, тоже не чуждых мореплавания, расселились из Шотландии по всем северным и западным островам вокруг главного острова Альба, который впоследствии получил известность как остров Британия.

Альбаны много веков жили по своим древним обычаям, как вдруг, ок. 1500 г. до н э., на земли Европы хлынули полчища мигрантов с востока и юго-востока. Это были те самые индоевропейские племена, от которых произошло подавляющее большинство народов, населяющих современную Европу.

К 1200 году большинство туземных жителей предгорных равнин к западу от Альп были либо оттеснены, либо уничтожены. Интервенты разрушили саму вековую структуру туземных сообществ, свели на нет индивидуальные различия их культур и, наконец, заменили древние местные языки своим собственным. И впоследствии на протяжении многих столетий единственными языками, которые можно было услышать на равнинах Европы, были диалекты праиндоевропейского.

Однако в горных районах и наиболее удаленных и труднодоступных островах все обстояло иначе. Жители тех мест сохранили свои языки, а также свободу. Разумеется, были и исключения. Одним из них стало племя, жившее в местности, именуемой в наши дни Колли Альбани (Альбанские холмы) — изолированных от внешнего мира вулканических отрогах на западе Апеннин. Оказавшись окруженными со всех сторон племенами индоевропейских интервентов, эти люди были вынуждены капитулировать. Выжившие были угнаны в новый город, основанный захватчиками, и работали там на правах рабов. Река, которая несла свои воды среди его холмов, вытекала откуда-то с голубых заснеженных вершин Апеннин и именовалась Альбула, поскольку считалась обиталищем речной нимфы и пророчицы Альбунеи. И вот теперь она стала Тибром, а местные пастухи, веками жившие в горах у ее верховий, канули во тьме истории.

Другим посчастливилось больше. В VII в. до н э. жители Британии представляли собой общество, живущее по законам бронзового века и еще только вступавшее в век железа, общество, состоявшее в основном из равнинных пахарей и горных пастухов, а также немногочисленных групп рудокопов, добывавших кремень и олово, рыбаков, селившихся на побережье и небольших островках, и отважных мореплавателей. По-видимому, это были люди достаточно мирные, ибо не сохранилось никаких свидетельств того, что междоусобные войны играли в их жизни хоть сколько-нибудь заметную роль. И хотя мы не знаем, как называли эти люди свой родной остров, нам известно, что карфагеняне и греки именовали его Альба.

Пока альбаны Британии предавались своим исконным мирным трудам, на западе Европы появились новые воинственные племена индоевропейского происхождения. Густоволосые, смуглокожие и нередко голубоглазые, эти люди несли в своих жилах кровь арьев (арийцев). Греки называли их кельтои.

Этих кельтои боялись все племена на их пути — и, надо признать, не без основания. Эти люди, во главе которых стояла каста потомственных воинов, были жестокими охотниками за рабами, а нередко и головами. Они увеличили поголовье скота (или это сделали их рабы), но в основном главным источником средств к существованию для кельтов-мужчин, а нередко и женщин, служили военные походы. Они буквально жили войной и были непревзойденными мастерами владения всеми видами оружия, особенно — боевыми колесницами. Будучи последователями религии друидов, которая обещала славу героев и вечную жизнь всем воинам, павшим в бою, кельтои, или кельты, как мы обычно их называем, были невероятно смелыми и агрессивными хищниками из породы людей.

К началу VII в. до н э. боевые дружины кельтов приблизились к западному побережью Европы. Они не испытывали особых трудностей, когда речь шла о разгроме и покорении туземных обитателей равнин, но в горных прибрежных районах кельты встретили непреодолимое сопротивление. И хотя одному из их племен, а именно белгам, удалось пробиться к морю, местные жители, обитавшие к югу от Сены (которых греки и римляне называли армориканами), сумели постоять за себя и дать отпор чужакам.

Этот народ, давно освоивший искусство мореплавания, селился в основном в хорошо укрепленных анклавах на прибрежных холмах и островах или в крепостях в дельтах рек. Имея сильные боевые суда, арморикане могли с успехом оборонять свои прибрежные бастионы от интервентов, которые, будучи жителями равнин, воевать на воде не умели.

Защищая самих себя, арморикане отстаивали и Альбу-Британию. Однако белги, захватившие Низменные Земли (территорию будущих Бельгии и Нидерландов), лежавшие к северу от Сены, через узкий Дуврский пролив вполне могли увидеть Альбу. И вскоре они. уже начали совершать набеги на земли по другую строну пролива Ла-Манш, вне всякого сомнения, захватив для этой цели суда местных рыбаков. И к IV в. до н э. белги уже имели ряд опорных пунктов на юго-восточном побережье острова Британия.

Первым делом захватывая мысы и острова, интервенты постепенно образовали широкие плацдармы, с которых они стали проникать в глубь острова. Они имели явное превосходство в вооружении. Помимо грозной кельтской боевой колесницы, наводившей ужас на туземцев, белги были вооружены железными мечами, топорами и копьями с железными наконечниками, против которых плохо вооруженные альбаны могли выставить только бронзовое, каменное да деревянное оружие.

Пленников, захваченных в бою и не принесенных в жертву, кельты чаще всего обращали в рабство. Шотландский историк Ян Гримбл, ссылаясь на античных авторов, пишет, что кельты охотно обменивали раба на кувшин или даже большую кружку вина, поскольку считалось, что рабов у них слишком много и особой ценности они не представляют. Гримбл отмечает также, что в ходе раскопок в ряде кельтских стоянок в Британии были найдены типичные кельтские железные цепи для рабов, которыми жертвы приковывали друг к другу[13].

Что касается вопроса о масштабах, характере и времени вторжения кельтов на остров Британия, то тут у ученых нет единого мнения. Ниже я предлагаю свою собственную реконструкцию этого процесса.

Там, где рельеф местности благоприятствовал применению их излюбленного оружия (колесница) и тактики, кельты неудержимо продвигались вперед. И лишь тем туземцам, которые исконно жили на болотных трясинах, в непроходимых лесах и нагорьях или были оттеснены на эти земли, удалось избежать резни и плена.

По всей видимости, первыми плацдармами белгов на побережье Британии стали нынешние графства Сассекс, Кент и Эссекс. Однако примерно к середине III в. до н э. белги вместе с другими кельтскими племенами-интервентами заняли большую часть южных равнин Альбы-Британии, расположенных к югу от залива Моркамб Бэй на западном побережье и Тайнмута — на восточном.

Еще раз подчеркнем — южных равнин. Что же касается горных районов Уэльса, Камберленда и Пеннин, а также большей части гористого полуострова Корнуолл, то они оставались бастионами сопротивления. Автохтоны (туземцы) — как называли их те же греки — Уэльса, Пеннин и Камберленда так никогда и не были окончательно покорены, хотя в гораздо более поздние времена, когда кельты сами были изгнаны с обжитых мест новыми интервентами, их язык наконец проник и в горные районы.

Корнуолл, который, по всей видимости, во времена плавания Пифея был свободен от кельтского владычества, вероятно, продержался дольше всех, вплоть до конца I в. до н э. Дело здесь, видимо, было не только в сложном характере местности, но и в той поддержке, которую оказывали местным жителям племена арморикан Бретани, морскую мощь которых кельтам так и не удалось сокрушить.

А вот Ирландии избежать захвата не удалось. К концу IV или началу III в. до н э. кельты, покорив южные равнины центральной Британии, достигли берегов пролива Сент-Джорджес. А вскоре они уже начали совершать разбойничьи рейды к берегам Ирландии. Затем последовала высадка крупных отрядов, и спустя какое-то время большая часть Ирландии была оккупирована кельтами.

Продвижение кельтов на север острова Британия было замедлено гористым характером рельефа здешних мест. Внутренние районы Британии более гористые, чем прибрежные земли великого острова. Продвижение кельтов в глубь Альбы-Британии происходило на землях по линии между Моркамб Бэй — Тайнмут по все более и более узким прибрежным «коридорам», пролегающим между побережьем и горами. А в горах безраздельно господствовали альбаны.

Горы Камберленда расположены настолько близко к западному (Атлантическому) океану, что интервенты, пытавшиеся прорваться на север, подвергались постоянному риску быть атакованными с фланга и оказаться сброшенными в море. Немногочисленные шайки кельтских пиратов время от времени миновали Камберлендский горный массив морским путем, стремясь создать плацдарм у берегов Солвэй Фирт, но эти пункты так и остались крайними точками их продвижения на север.

Восточный маршрут кельтской экспансии оказался несколько менее трудным, по крайней мере, в южной его части. В этих местах прибрежные равнины были более широкими, что оставляло боевым колесницам свободу для маневра. Однако горы постоянно грозили интервентам своей пугающей близостью, и к тому же там жили отважные воины, которые вполне могли заставить врага дорого поплатиться за попытки проникновения на север.

Примерно в середине И в. до н э. кельтская экспансия приостановилась чуть южнее гряды холмов Чевиот-Хиллз, между Солвэй Фирт на побережье Атлантики и устьем реки Твид на берегу Северного моря.

Теперь большая часть Альбы перестала принадлежать самим альбанам. Кельтская агрессия повлекла за собой покорение большинства автохтонов, упоминаемых Пифеем, за исключением тех, кто бежал в горы, ища укрытия от врагов. И, разумеется, за исключением тех, кто жил к северу от гряды Чевиот-Хиллз.

На севере Альбы-Британии все шло как и в добрые старые времена. Население центральных районов Шотландии хранило тот же патриархальный уклад, что и в предшествующие тысячелетия. В западных и центральных областях жили пастухи-горцы, а на востоке трудились земледельцы, но скотоводами были и те и другие, ибо стада длинноногих овец и волосатых коров оставались едва ли не главным источником питания.

Жизнь на Северных и Западных островах текла размеренным порядком, как и прежде. И хотя климат в те времена стал слишком холодным и влажным, что не позволяло выращивать стабильные урожаи, воды вокруг островов изобиловали рыбой и морским зверем: моржами, тюленями и китами. В летнее время на скалах кишмя кишели нелетающие чистики, а чуть повыше устраивали шумные гнездовья кайры, олуши, чайки и глупышейки. А весной и осенью на скалах отдыхали стаи перелетных чаек, диких гусей и лебедей, резвившихся в прибрежных водах.

_{Карта Шотландии}

Островитяне продолжали плавать на Тили. Торговцы с Оркни привозили свою «валюту» на Силли и получали взамен ее диковинные иноземные товары. Из плавания на юг они иногда возвращались в сопровождении судов арморикан, селившихся на французском (в те времена — галльском) побережье Франции. Жители этих мест приветствовали появление кораблей арморикан как дополнительную защиту от кельтских пиратов, свирепствовавших в Ирландском море.

К I в. до н э. ситуация в Британии более или менее стабилизировалась. Но в этот момент по обеим сторонам пролива Ла-Манш возникла новая угроза. Тот же самый народ, который потеснил туземные племена, обитавшие на Альбан-Хиллз, двинулся дальше, на запад.

Римские легионы уже двигались походным маршем…

КАК-ТО РАЗ ДЕКАБРЬСКОЙ НОЧЬЮ 1942 года МНЕ ДОВЕЛОСЬ командовать взводом изнемогавших от усталости пехотинцев, которые принимали участие в боевых учениях в окрестностях Обана, что в западной Шотландии. Нагруженные, как вьючный скот, всяким снаряжением, мы битых шесть часов пробирались сквозь заросли болотной травы, карабкались по крутым склонам, рискуя на каждом шагу вывихнуть лодыжку, плюхались по пояс в ледяные ручьи и протоки, и все это под непрерывным холодным дождем, то и дело перемежавшимся мокрым и липким снегом.

Вскоре после полуночи мы наконец добрались до какого-то хребта, который мог оказаться целью нашего назначения, а может, и нет. Я, по крайней мере, был далеко не уверен в этом. Ясно было одно: мы продвинулись настолько далеко, насколько смогли. Затем мы заняли позицию и залегли, и я доложил по рации, что мы вышли к намеченной цели.

— Да где же вы, черт вас побери, находитесь? Вас так давно не было слышно! — раздался из динамика хриплый, искаженный помехами голос моего командира.

— В двух квадратах впереди от хребта, сэр, — устало отвечал я. — Штаб-квартира взвода находится в… — Тут я поспешно направил тусклый луч карманного фонарика на промокшую карту. — В старом пиктском доме возле перевала.

В наушниках у меня раздался неистовый вопль:

— Боже всемогущий, Моуэт! Какого черта?! Я надеялся, что вы догадаетесь получить разрешение, прежде чем забираться туда! Мне и без того осточертели вечные жалобы этих гражданских на причиненный ущерб. Можно подумать, эти рохли-шотландцы и знать не знают, что идет война!

— Не беспокойтесь, сэр. Я полагаю, никаких жалоб не будет.

В чем, в чем, а в этом я был абсолютно уверен. Дело в том, что «пиктский дом», помеченный на моей карте, представлял собой не более чем глубокую яму посреди моря валунов, на которую с незапамятных времен никто не претендовал, за исключением овец, мирно жующих сено.

Что действительно не знал мой командир — так это то, что любая сколько-нибудь подробная карта Шотландии буквально кишит такими «пиктскими домами». Этим названием принято обозначать многие сотни и тысячи древних развалин, пещер и впадин, не поддающихся идентификации, но, как считается, созданных руками человека, — тогда следует принять всерьез версию о существовании шотландских карликов, которых трудно причислить к людям.

Само имя пиктов на протяжении бесчисленных поколений звучало синонимом тайны, причем не только среди простых, малообразованных шотландцев, но и серьезных ученых. Реальность присутствия пиктов в Шотландии в начале I тысячелетия новой эры подтверждается римскими и другими источниками; однако до сих пор невозможно сказать ничего определенного о происхождении этого странного народа, который не говорил и не писал ни на одном из известных языков и оставил после себя лишь камни, испещренные сложной и не поддающейся расшифровке резьбой, камни-символы, которые встречаются по всей Шотландии, и в наши дни повергая в смущение историков.

Кто же были эти загадочные пикты? Откуда они пришли в эти края? Вопросы, вопросы, остающиеся без ответа…

Тот рейд во владения пиктов, совершенный промозглой декабрьской ночью, на протяжении нескольких десятилетий был погребен в глубинах моей памяти. Однако как только я занялся поиском тех загадочных теневых первопроходцев, которые явились предшественниками норвежских викингов в дальних плаваниях по Северной Атлантике, в моей памяти тотчас возникли образы пиктов. Не исключено, что именно с ними связана хотя бы часть ответов на мои бесчисленные вопросы.

Земли Арморики в античную эпоху включали в себя приморские округа западной и центральной Галлии, в особенности — Нормандию, Бретань и Пуату. Во II в. до н э. эти земли, включавшие в себя и горные районы Коллин де Норманди и полуострова Бретон, служили родным домом для доброй дюжины племен, деливших их с аквитанами и басками на юго-западе, а также с альбанами Британии, обосновавшимися по другую сторону пролива Ла-Манш. Их культурные связи, имевшие место еще в глубокой древности, увековечены множеством грандиозных и загадочных мегалитических сооружений, включая десятки тысяч отдельно стоящих каменных монолитов (менгиров) в Карнаке на южном побережье Бретани, фантастические скопления дольменов, погребальных камер и тумули в Галисии, что на западе Пиренеев в Испании, поистине титанические развалины Стоунхенджа и массивные каменные сооружения в западной части острова Мэн в Оркни.

Арморикане античной эпохи были преуспевающими торговцами и искусными мореплавателями, корабли которых господствовали в Бискайском заливе, проливе Ла-Манш и некоторых районах Северного моря. На своих больших морских судах арморикане доставляли массу всевозможных грузов из Средиземноморья в Северо-Западную Европу и обратно. Эти корабли, а также практически неприступные крепости на прибрежных землях делали арморикан почти неуязвимыми для врагов. Почти неуязвимыми. На протяжении нескольких поколений или даже веков они с успехом противостояли натиску кельтов; так продолжалось до тех самых пор, когда в 57 г. до н. э. на исторической сцене появился Гай Юлий Цезарь, вознамерившийся покорить всю Западную Европу, и в частности Галлию.

Поначалу арморикане приветствовали римлян как союзников в борьбе против общего врага — кельтов. Когда Марк Красс, один из полководцев Цезаря, ввел возглавляемый им 7-й легион на земли арморикан якобы с дружеской миссией, они встречали римлян как лучших друзей. И даже когда Красс, в качестве подтверждения дружеских отношений, потребовал дать ему несколько знатных воинов в заложники, арморикане согласились.

Пока Красс размещал свои войска на землях арморикан, легионы Цезаря неутомимо предавали огню и мечу все на своем пути, разгромив белгов на землях к северу от Сены и вытеснив германо-кельтские племена из северо-восточной Галлии. К концу 57 г. до н э. Цезарь разгромил большинство кельтских племен в центральной и юго-восточной Франции.

Красс тоже не терял времени даром. Применяя на практике принцип «разделяй и покоряй»[14], он завязал добрые дружеские отношения с армориканами, жившими к северу от Луары (особенно с могущественным племенем венетов), и вел беспощадную борьбу с теми, кто обитал к югу от Луары, в том числе — с большим и богатым племенем пиктов (пиктонов, как называет их Цезарь в своих «Записках о галльской войне»). История ничего не говорит нам о том, как ему удалось достичь своей цели; известно лишь, что он преуспел в «умиротворении» пиктов. Дальнейшие события показали, что он добился этого, коварно захватив порты и корабли пиктов, которые считали Красса и его легионы своими союзниками.

Теперь оставалось расправиться с армориканами, жившими к северу от Луары. При виде того, как римляне расправились с их родичами, жившими в южных районах, уцелевшие арморикане не пожелали пасть жертвами подобного же коварства. И тогда Красс решил прибегнуть к другой ловушке.

В течение зимы 57–56 гг. до н э. он посылал ряд военных миссий в города-государства северных арморикан с требованием уплаты дани. Арморикане были возмущены. В самом деле, с союзниками так не поступают! Они не только отвергли его требования, но и, как и рассчитывал Красс, захватили римских эмиссаров в плен, угрожая удерживать их до тех пор, пока их собственные заложники не будут отпущены.

Теперь у Цезаря появился повод или, лучше сказать, законный предлог для нападения на арморикан.

Для этого он построил в устье Луары целый флот боевых кораблей, а затем, поручив Крассу держать пиктонов в повиновении и не позволять аквитанам направить войско для оказания помощи своим северным соседям, высадился со своей армией в Британии.

Поначалу кампания развивалась неудачно. При попытке захватить прибрежные форты арморикан римляне столкнулись с непредвиденными трудностями. Когда они угрожали захватить очередную крепость, ее защитники просто-напросто грузили свое имущество, сокровища и припасы на корабли, спешно садились в них и уплывали к другой крепости.

Цезарю не оставалось ничего другого, как попытаться ловить удачу на море. Суда, построенные им в устье Луары, по большей части были галеры — легкие и быстроходные корабли на веслах с малой осадкой, имевшие тараны, абордажные крючья и мостики. Что же касается кораблей арморикан, то они в основном представляли собой торговые суда. Как говорится в «Записках» Цезаря, суда эти были большими, сделанными из дуба, тяжелыми, прочными и высокими, как пловучие крепости. Скреплены они были железными гвоздями в палец толщиной и имели прочные кожаные паруса, способные выдержать самые неистовые шторма, бушующие в Атлантике. Подобные суда могли плавать практически всюду, и действительно они совершали регулярные плавания на Британию, в порты южной Испании и далеко на север, в Балтийское море.

В открытом море и при хорошем попутном ветре эти корабли могли не опасаться римских галер. Но Цезарь поверг арморикан в изумление, подкараулив их флот в бурных и тесных водах залива Морбиган Бэй, расположенного во владениях венетов. В довершение прочих бед ветер почти утих, так что тяжелые корабли арморикан лишились свободы маневра и оказались практически беззащитными. Римляне воспользовались этим и, подплыв на своих быстроходных галерах, взяли их на абордаж. И хотя сражение продолжалось целых восемь часов, оно завершилось захватом большинства кораблей арморикан. «После этой победы, — говорится в тех же «Записках», — война с венетами и вообще на море была окончена».

Окончена, но не совсем. Чтобы преподать наглядный урок побежденным, Цезарю пришлось предать смерти всю знать венетов. Были казнены и захваченные в плен матросы и солдаты; пощадили римляне лишь наиболее молодых и крепких, которых продали в рабство.

Таким образом, Цезарь, успешно завершив завоевание Галлии, приступил к созданию так называемого pax Romana[15]… однако далеко не все его жертвы были готовы смириться с поражением и сделаться рабами.

В 52 г. до н э. кельтский военачальник по имени Верцингеторикс, вождь племени арвенов, поднял восстание против римлян, вскоре охватившее всю страну. Наученные на собственном горьком опыте, что римлянам доверять нельзя, отряды арморикан предпочли выступить заодно со своими недавними врагами-кельтами в войне за освобождение от римского владычества.

Поначалу восставшие добились целого ряда успехов, но затем стали терпеть одно поражение за другим. Верцингеторикс был захвачен в плен и отправлен в цепях в Рим. После этого легионы Цезаря довершили разгром разрозненных кельтских отрядов.

К 51 г. до н э. римляне почти не встречали сопротивления в Британии, за исключением страны пиктов, где была сконцентрирована большая часть уцелевших сил арморикан. И хотя их дело было заведомо обречено на поражение, они предпочли не сдаваться — быть может, потому, что слишком хорошо понимали, какая участь ожидает их, если они сложат оружие. И даже когда римляне окружили их со всех сторон, они продолжали стойко сражаться. В конце лета 51 г. до н э., когда остатки армии арморикан предприняли попытку переправиться через Луару и укрыться в горных районах Бретани, римские легионы были удивлены, как мало арморикан уцелело. По свидетельству «Записок», римляне «убивали их до тех пор, пока кони были в силах скакать, а руки — держать меч. Всего было предано смерти более двенадцати тысяч воинов с оружием в руках и тех, которые бросили оружие».

После этого Галлия подверглась тотальному разгрому и грабежам, прошла через массовые кровопролития, пережила опустошительные набеги, и многие уцелевшие жители покинули страну. Рим захватил и разорил страну во имя цивилизации; Цезарь мог торжествовать, празднуя свой триумф.

Что же касается арморикан, то им был предоставлен свободный выбор: погибнуть от римских мечей, быть проданными в рабство или сделаться бесправными слугами отставных римских легионеров и переселенцев из других подвластных Риму земель.

Впоследствии в письменных исторических источниках почти не встречается упоминаний об армориканах. Создается впечатление, что они попросту исчезли с лица земли. Однако история, как мы не раз могли в этом убедиться, обычно пишется победителями и потому нередко вводит в заблуждение, а то и сообщает заведомую ложь. В случае с армориканами истина, на мой взгляд, все же дошла до нас, по крайней мере — отчасти. Ниже я излагаю свою собственную реконструкцию недостающих страниц истории.

В конце лета — начале осени того поистине рокового 51 г. до н э. от широкой полосы побережья, лежащей между Сеной и Гаронной, отплывали многие десятки или даже сотни судов самых разных размеров. Они были доверху заполнены всевозможными припасами, имуществом и, естественно, людьми, стремившимися спастись в море от неминуемой гибели, грозившей им на суше.

Арморикане по-прежнему сохраняли контроль над прибрежными островами. В их числе были острова в проливе Ла-Манш (Джерси, Гернси, Олдерни и Сарк), а также Ушант у оконечности полуострова Бретон и многие другие пункты вдоль побережья Бискайского залива. К сожалению, ни один из них не был ни достаточно крупным по площади, ни достаточно удаленным от римских владений, чтобы послужить надежным убежищем на длительное время.

Тем не менее острова могли стать — и действительно были — неплохими временными пристанищами. Их порты вскоре были заполнены кораблями, на скудных лугах и пастбищах теснились коровы беженцев, дома туземцев были битком забиты приезжими, а на склонах холмов тут и там пестрели палаточные городки. Короче, острова эти превратились в перевалочные пункты на пути исхода к дальним берегам.

Но какие же именно берега могли стать для беженцев новой родиной? На юге безраздельно властвовали легионы Рима. Земли к северу и востоку от оккупированной римлянами Галлии принадлежали воинственным племенам кельтов и германцев, которые, мягко говоря, не были друзьями арморикан.

Итак, единственная надежда беженцев на спасение была связана с землями по ту сторону пролива Ла-Манш.

В прежние времена арморикане могли перебраться на юг Британии и поселиться там бок о бок с туземными жителями, с которыми они нередко общались и вели торговлю вот уже на протяжении нескольких веков. Но теперь значительная часть Британии к югу от Чевиот-Хиллз, а также вся Ирландия или, по крайней мере, большая ее часть находились в руках кельтов. А непродолжительный брак по расчету между кельтами и армориканами закончился сразу же после покорения Цезарем Галлии.

Более того, новый массовый исход кельтов во главе с особенно свирепым племенем атребатов, родственников белгов, мощным потоком хлынул через узкий Дуврский пролив прямо в Южную Англию. Кельты сами спешили спастись от римских мечей. Вторжение атребатов в Британию повлекло за собой свирепые стычки с более ранними переселенцами — кельтами. Поэтому, вздумай арморикане в поисках спасения ринуться на юг Британии, они оказались бы между двух огней.

И все же оставалось одно укромное местечко, пока что лежавшее вне досягаемости для римлян и кельтов, где арморикане могли рассчитывать встретить если не радушный прием, то, во всяком случае, не вооруженный отпор. Это был еще уцелевший бастион старой Альбы, расположенный на крайнем севере острова Британия. Жители этих мест и в этническом, и в языковом отношении принадлежали к той же древнейшей группе, что и арморикане. Более того, у них были не только общие культурные традиции, но общий враг — кельты.

Так север Альбы стал прибежищем для изгнанников-арморикан. Чтобы добраться в те края, им пришлось совершить длительное плавание на тяжело нагруженных судах вдоль прибрежных земель, жители которых были настроены к ним враждебно. Благоприятная погода имела для подобного плавания решающее значение, а лучшая погода, естественно, бывает летом. К тому же переселенцам надо было прибыть на новые земли как можно раньше, чтобы успеть хоть немного обустроиться до наступления холодной северной зимы. А поскольку лето 51 г. до н э. было практически на исходе, беженцам пришлось отложить свое отплытие с островов до следующей весны.

Месяцы, оставшиеся до весны, было решено потратить на починку кораблей, создание запасов продовольствия и фуража для скота. Осенью того же 51 г. до н э. корабли-разведчики совершали частые плавания к берегам Британии, чтобы определить места будущей высадки, где можно будет пополнить запасы пищи и воды. Небольшие суда с вождями из нескольких армориканских племен на борту нередко наведывались в гости к северянам Альбы, чтобы заручиться их расположением и заранее завязать дружественные отношения.

Сам же исход начался в конце весны 50 г. до н э. Далеко не все беженцы вышли в море из одних и тех же портов и взяли одинаковый курс на север. Большинство тех, кто отправился от южного побережья, в том числе и пикты, вышли в море из гавани в Ушанте. Большими и малыми эскадрами, поднимая паруса при попутном ветре и пребывая в состоянии постоянной готовности, они переправились через пролив Ла-Манш и направились к островам Силли, которые на протяжении тысячи с лишним лет служили излюбленным местом контактов с купцами и мореходами из Средиземноморья, западной части Иберийского полуострова и портов на побережье Бискайского залива, которые вели торговлю с Британскими островами. Все эти флотилии беженцев, по всей вероятности, обогнули остров Британия с запада, через пролив Сент-Джорджес проникли в Ирландское море и оттуда, через Северный пролив, — мимо западного побережья южной Шотландии. Оказавшись в Северном проливе, корабли могли рассчитывать на радушный или по крайней мере нейтральный прием со стороны местных жителей. Однако побережье Ирландии давно держали в своих руках кельты, как в этом смогла убедиться небольшая флотилия пиктских судов.

«Бритонцы (кельты)… которые, как говорят, сами прибыли в Британию из Арморики, владели участками земель в южной ее части. Когда (некоторое время спустя) они сделались хозяевами на большей части острова, начиная с южных земель, пикты из Скифии (Силли), как рассказывают, вышли в море на нескольких больших кораблях, которые несло попутным ветром вдоль берегов Британии, и причалили к северо-восточному берегу Ирландии, где, встретив народ скоттов (ирландских кельтов), они попросили позволения поселиться на берегу рядом с ними, но не преуспели в получении просимого[16]. Скотты отвечали, что на острове не найдется места для них обоих, но добавили: «Мы можем дать вам добрый совет, как вам быть дальше: нам известно, что там, чуть дальше, есть другой остров, расположенный на востоке, недалеко от нашего. Мы часто видим его вдали в ясную, безоблачную погоду. Если вы отправитесь туда, вы наверняка найдете пристанище…» Пикты, последовав их совету, отплыли к берегам Британии и начали заселять северную часть этого острова».

Так писал Беда Достопочтенный. В этом рассказе есть неточности и двусмысленности, но этому вряд ли стоит удивляться, если принять во внимание, что Беда жил и писал спустя много веков после описываемых событий. Что действительно заслуживает удивления, так это то, что столь ясное и обстоятельное описание этого судьбоносного события в истории Британии, написанное к тому же человеком такого ранга и положения, как Беда, постоянно игнорировалось или недооценивалось большинством профессиональных историков. Быть может, именно потому, что эти сведения не отвечали сложившимся ортодоксальным взглядам на историю, ученые предпочитали относить их к области мифологии, превращая единственное сохранившееся свидетельство о прибытии арморикан на север Британии в очередной образчик ирландских мифов. Но Беде Достопочтенному было известно куда лучше, как обстояло дело, и, следовательно, пикты — выходцы из Галлии — это тот самый народ, который стал пиктами Шотландии[17].

Изгнанники из северных районов Арморики (прибрежные племена, обитавшие на землях между Бретанью и устьем Сены, в том числе — куриозолиты, редоны и унеллы) собрались на островах в проливе Ла-Манш, всегда считавшихся оплотом арморикан.

Затем эти беженцы отправились на восток, намереваясь высадиться где-нибудь на побережье Британии. И хотя этот маршрут оказался несколько длиннее, он давал ряд преимуществ, заключавшихся в том, что таким путем можно было попасть прямо на просторные и плодородные равнинные земли между Фирт оф Форт и Морэй Фирт.

Изгнанники, решившие обогнуть Британию с востока, тоже плыли на нескольких флотилиях, в каждой из которых насчитывалось по нескольку кораблей, способных выдержать удары непогоды. Не спуская парусов днем и ночью и используя попутный ветер, эти мореходы вскоре оказались в Северном море. Более того, они избегали приближаться к побережью, ибо широкая прибрежная полоса в Норфолке и Суффолке не могла служить надежным убежищем, поскольку давно находилась в руках кельтов.

Вероятно, беженцы взяли курс на острова Фарн, лежащие примерно в двадцати милях от устья реки Твид. Здесь могла состояться их последняя встреча перед долгим плаванием.

Решение о том, как быть с невесть откуда взявшимися иммигрантами-армориканами, представляло серьезную дилемму для северян-альбанов. Если они откажутся позволить беженцам высадиться на берег, им предстоит вооруженное столкновение с несколькими тысячами изгнанников, отчаявшихся и готовых на все. Но что их ждет, если они дадут согласие? Как им ассимилировать массовый приток пришельцев на землях, ресурсы которых и без того почти исчерпаны в результате переселения из южных районов Британии альбанов, которых еще раньше изгнали оттуда кельты, вторгшиеся с континента?

Я предполагаю, что альбаны-северяне были вынуждены поневоле проявить доброжелательность. У арморикан был сильный флот и немало воинов. Если они высадятся на пограничных землях между альбанами и кельтами, они смогут послужить альбанам своеобразным буфером и защитить их интересы как на суше, так и на море.

Эти пограничные земли постоянно служили своего рода яблоком раздора. Натиск кельтских переселенцев, стремившихся проникнуть в глубинные области южной Британии, ощущался теперь на всех землях Альбы. Отряды кельтских разбойников уже успели превратить плодородные земли равнины Мерс в зеленой долине реки Твид в безлюдные, заброшенные места. Более того, кельтские рейнджеры пытались даже перебраться через защитную гряду холмов, разделявших долину Твида и гористые земли графства Форт. Я думаю, что перед лицом реальной угрозы потерять долину Твида альбаны «отдали» ее армориканским иммигрантам, позволив им владеть ею и удерживать ее… если им это окажется по силам.

Аналогичная ситуация сложилась и на западе. Там кельты, контролировавшие южное побережье Солвэй Фирт, угрожали вторгнуться в плодородные равнинные районы, расположенные вдоль северного побережья. И если арморикане высадятся здесь, они смогут помочь задержать кельтов на побережье залива.

Конец истории иммигрантов канул в неизвестность. «Записки» Цезаря сообщают нам, что число мятежников-арморикан, принявших участие в восстании Верцингеторикса, достигало 30 тысяч воинов (правда, примерно четверть из них составляли пиктоны). Это показывает, что общая численность арморикан могла достигать по меньшей мере 150 тысяч человек. Принимая во внимание потери, нанесенные армориканам римлянами, и учитывая, что далеко не все уцелевшие хотели покинуть родину, можно предположить, что общее число переселенцев, добравшихся до севера Альбы-Британии, не превышало нескольких тысяч.

БУДУЧИ ПО ПРЕИМУЩЕСТВУ СКОТОВОДАМИ и проводя большую часть жизни на пастбищах среди стад, альбаны не испытывали особого уважения к жителям городов. Зато арморикане как раз были горожанами. И когда эти строители городков начали обживаться на новом месте, они смотрели на местных жителей, казавшихся им неотесанной деревенщиной, с высокомерием, а то и с презрением. И неизбежные трения между народами, придерживающимися столь разных укладов, рано или поздно могли привести к серьезным конфликтам.

Вероятно, арморикане уже достаточно скоро, либо не довольствуясь ролью только защитников пограничных территорий, либо просто потому, что их не устраивали скудные клочки самых неудобных земель Альбы, начали все чаще бросать жадные взоры на север, особенно в сторону обширных равнин, лежащих к востоку от Грэмпианского горного массива. Альбаны, со своей стороны, оказались в ситуации, напоминающей ту, в которой очутился араб из старинных сказок, который позволил верблюду сунуть голову в свой шатер[18].

К началу 40-х гг. до н э. напряженность между двумя народами уже успела вылиться в открытую вражду.

Нет сомнения, что арморикане имели очевидное преимущество, поскольку они давно привыкли жить в походных условиях и были искусными воинами. Что касается северян Альбы, то они практически не имели боевого опыта вплоть до появления кельтских захватчиков на их границах, а это произошло всего за несколько поколений до прихода напористых арморикан. Угроза со стороны кельтов сохранялась, став не столь острой, но не потому, что альбаны проявили какую-то особую воинскую доблесть, а потому, что натиск кельтов заметно ослабел. Тем не менее альбаны показали себя талантливыми новаторами в деле организации обороны.

Альбаны укрепили свои южные границы, и единственная сколько-нибудь серьезная угроза, которую продолжали представлять для них кельты, заключалась в многочисленных набегах с моря, совершаемых кельтскими рейнджерами для захвата рабов, скота и прочего имущества. Дюжина-другая кельтов в открытой лодке, а иногда и несколько таких лодок, действовавших заодно, наводили ужас на прибрежные земли, выискивая беззащитные, оторванные друг от друга поселения альбанов. Кельты уводили в плен или убивали жителей, резали скот, грабили дома, унося с собой все, что имело хоть какую-то ценность, а затем предавали огню дома и постройки и спешно уплывали, прежде чем соседи могли прийти на помощь жертвам.

Люди, жившие на побережье под постоянной угрозой нападения врагов, начали строить кольцевые или D-образные укрепления и крепостцы (которые сегодня принято называть дунами, от гэльского дун — форт) из камней, не скрепленных строительным раствором. Эти постройки, возведенные потомками великих зодчих эпохи мегалита, оказались настолько прочными, что разрушение их потребовало бы столь громадных затрат, которые не окупились бы скудным скарбом и пожитками, хранившимися в них.

На восточном побережье, где кельтские морские рейнджеры никогда не встречали отпора, было построено очень мало таких дунов. Зато на западе альбаны, обосновавшиеся там, возвели множество этих «домашних фортов». Со временем, когда разбойники стали более агрессивными и решительными, строители этих крепостей тоже проявили большую изобретательность, возводя так называемые дуны галерейного типа, которые стали предшественниками одного из самых оригинальных и эффективных оборонительных сооружений древности — броча[19].

_{Развалины Карлоуэйского Броча, который до сих пор высится, как страж, на западном побережье острова Льюис (Гебридский архипелаг).}

Как — то раз в июне мы с женой побывали у Карлоуэйского Броча, находящегося на северо-западном побережье острова Льюис. Сильный ветер, дувший с Атлантического океана, разогнал облака, и небо стало ослепительно голубым, словно глаз какого-нибудь древнего кельтского бога. Это око взирало своей нестерпимой синью на бушующее море, накатывавшееся на прибрежные глыбы Внешних Гебридов, разбивая о них свои валы и отступая пеной от подножия косы, на которой высилась круглая, сложенная из валунов башня.

Башня эта, частично разрушенная временем, возвышается над морем на целых сорок футов, так что высота ее почти равна диаметру. Она по-прежнему выглядит такой же несокрушимой твердыней, какой она казалась воинам, подступившим к ее гранитным стенам более двух тысячелетий назад.

Мы поднялись к ней, петляя по узкой овечьей тропе по склону. Овцы оказались единственными живыми существами вокруг. На берегу небольшой укромной бухты, открывшейся перед нами, теснились старинные, почерневшие от времени дома жителей Гебридов; их соломенные крыши давно сгнили, а низкие, вросшие в землю каменные стены почти сровнялись с сочно-зеленым торфом, свидетельствуя о том, что здесь некогда жили люди, искавшие спасения за стенами этой башни.

Мы немного пригнулись, входя внутрь через единственный портал, дверью которого некогда служила каменная глыба весом по меньшей мере в тонну. Вход напоминал коридор дунга, или загона для овец; на мощном кольцевом фундаменте толщиной добрых десять футов покоились двойные стены броча, из которых проход вел во внутреннюю камеру диаметром около двадцати метров, так что все сооружение представляло собой нечто вроде гигантской мортиры, обращенной в небо.

Еще более низкий внутренний вход вел в темный и узкий проход между стенами, по которому некогда вилась винтовая лестница, которая вела на вершину башни. Уцелевшие ступени этой каменной спирали были скользкими от мха, но я упорно поднимался все выше и выше до тех пор, пока сердитая галка, которую я, вероятно, согнал с гнезда, не вспорхнула, хлестнув меня по лицу своими черными крыльями. Я попятился, и камень, сорвавшийся у меня из-под ног, с предостерегающим грохотом покатился куда-то вниз, в темноту.

Прежде чем спускаться вниз, я поглядел в широкую щель в наружной стене и с удивлением обнаружил, что отсюда хорошо просматривается широкое устье Лох Рог, а за ним — скопление островков, мимо которых проходили лодки морских рейнджеров, приплывавшие с юга.

Когда я спустился на пол центральной камеры, моя жена Клэр обратила мое внимание на остатки сгнивших деревянных балок, кое-где выступавших из массивных каменных глыб. Я понимал, что любое дерево, использовавшееся первыми строителями броча, должно было давным-давно бесследно истлеть, и чуть позже, вечером того же дня, встретив местного историка, я поспешил спросить его, чем объясняется подобная аномалия. Он объяснил, что мы видели остатки кровли, сделанной из деревянных стропил и крытых соломой.

— Видите ли, это было нечто вроде дома, построенного фермером для своего семейства. Люди они, как видно, были бедные. Они еще во времена моего деда устраивали здесь скотные дворы для своих овец. Дело в том, что на их участок постоянно совершали набеги люди местного лэрда[20], так что беднягам приходилось искать спасения в этой древней башне.

Он сделал паузу и поглядел на темное вечернее небо за моей спиной.

— Сами понимаете, они были здесь не первыми обитателями. Хотя, возможно, последними…

Брочи очень напоминают башни для охлаждения реакторов атомных электростанций, однако они сложены из камней «сухим» способом, без цемента или глины. При их возведении не применялось никакого строительного раствора, и тем не менее некоторые из них достигали в высоту пятидесяти футов. Во внешнем кольце двойных стен броча не было ни единого окна. Проникнуть внутрь можно было лишь через небольшой портал-проем, расположенный почти на уровне земли. Проем закрывала массивная деревянная дверь, за которой находились узкие внутренние оборонительные камеры, устроенные в стенах прохода.

_{Моуса Броч в Шотландии — образец наиболее хорошо сохранившегося броча. Аэрофотоснимок.}

Зажигательные стрелы не могли устроить пожар в броче, а стены его были слишком высоки, чтобы на них можно было взобраться по приставным лестницам. До изобретения осадных машин и боевых орудий, способных стрелять тяжелыми и взрывчатыми снарядами, брочи оставались практически неуязвимыми для прямого штурма.

Разумеется, их можно было захватить в результате длительной осады. Однако у людей, толпившихся на деревянных галереях, окружавших внутреннее кольцо стен, имелся либо источник, либо огромный резервуар с водой, а также изрядный запас сушеной провизии и корма для людей и животных. Чтобы вызвать среди них голод, требовалось куда больше времени на осаду, чем могли себе позволить налетчики-рейнджеры.

Некоторые ученые полагают, что броч явился, так сказать, конечным результатом длительного и постепенного процесса эволюции зодчества. Однако между наиболее совершенным дуном и самым ранним брочем существует загадочная пропасть, так что возникает впечатление, что последний возник на землях севера Британии уже в готовом виде, во всей своей изысканности и совершенстве. Друзья рассказывали мне, что им доводилось встречать башни с двумя кольцами стен весьма похожей архитектуры в гористых внутренних районах Корсики, которая в сравнительно более близкие к нам времена служила несокрушимой твердыней альбанов.

Самые ранние образцы брочей на землях Британии можно встретить в Риннс оф Галлоуэй — узком и похожем на остров полуострове к западу от Солвэй Фирт. Риннс оф Галлоуэй расположен параллельно северо-восточному побережью Ирландии, в каких-нибудь двадцати милях от него; его протяженность не превышает тридцати миль.

Это зеленые, доброжелательные земли, где люди начали селиться еще со времен мезолита. В эпоху альбанов тучные здешние коровы и жирные овцы всегда были желанной добычей для кельтов Ирландии, которые в ясную погоду (как свидетельствует Беда Достопочтенный) могли видеть этот полуостров через воды Северного пролива. У меня есть подозрение, что у скоттов и их соседей вошло в обычай совершать частые набеги на Риннс, пока на полуострове не появились знаменитые брочи, заметно поубавившие разбойничий азарт рейнджеров.

Право, не надо обладать слишком богатым воображением, чтобы вложить в уста разбитых кельтов на побережье Антрима в Ирландии совет, обращенный к изгнанникам-пиктам, — тот самый, о котором упоминает Беда Достопочтенный, — направиться на Риннс, отделенный узким проливом. Кельты рассчитывали убить двух птиц одним ударом или, по крайней мере, хотели увидеть, как одна из них убивает другую.

На Риннс сохранились три броча, возведенные специально для защиты богатых здешних угодий, расположенных вдоль берегов залива Люси Бэй. Все три настолько похожи по архитектурному решению, словно их возводили одни и те же зодчие. Не здесь ли возникла идея и модель броча?

Лишь немногие из известных на сегодняшний день пяти с лишним сотен брочей расположены к югу от мощного разлома, называемого Грейт Мор, Грейт Глен или, как указано на некоторых старинных картах, Глен Альбин, поделившего северную Шотландию на два совершенно разных района.

Собственно, в западной Шотландии к югу от Глен Альбин обнаружено всего пять брочей, да еще восемь — к юго-востоку от него. Три из числа последних высятся в обращенных к югу долинах горной гряды Ламмермур-Морфут, отделяющих долину Твида от низменных земель Форта. Два других стоят у подножия самого Форта, а еще два — к северу от Фирт оф Тэй и на нем самом. Все они принадлежат к тому же типу брочей, что и брочи на полуострове Риннс, причем, судя по конструкциям некоторых из них, нетрудно заметить, что их строили наспех.

Это восточное сооружение, по всей видимости, было возведено с целью воспрепятствовать вторжению врагов с юга, но дело в том, что броч не приспособлен для подобной роли. Гарнизон оборонительного форта обязательно должен иметь возможность совершать вылазки, чтобы помешать продвижению противника в глубь территории. Однако в стенах брочей нет ворот, а есть лишь низкий и узкий портал, через который с трудом может выбраться только один человек, чтобы помешать врагу. Более того, эти древние брочи не имеют никаких специальных элементов, которые совершенно необходимы для эффективных действий блокирующего форта.

И хотя альбаны возвели немало брочей на юге, чтобы воспрепятствовать продвижению кельтских рейнджеров через межгорные перевалы, не исключено, что эти брочи с таким же успехом могли предназначаться и для защиты от вторжений своих «гостей»-арморикан с севера, из долины Твида. Но если бы это и впрямь было так, это был бы напрасный труд, ибо арморикане легко могли обойти эти укрепления не по суше, а морским путем.

На мой взгляд, конфликт протекал примерно так.

На востоке непрошеные гости воспользовались своими кораблями, чтобы обойти Ламмермурско-Морфутскую гряду с востока и, высадившись на севере, зайти в тыл к хозяевам. Успешная высадка возле Норт-Бервика и на полуострове Файф позволила им взять под свой контроль земли Фирт оф Форт. Обойдя два броча, которые стояли на их пути, они двинулись на запад, поперек узкого перешейка, чтобы воссоединиться с отрядами своих соплеменников, подплывших сюда со стороны Атлантики.

Те арморикане, которые обосновались на северном побережье Солвэй Фирт, обошли крепостцы — брочи на полуострове Риннс морским путем, чтобы высадиться где-нибудь на берегу Фирт оф Клайд и занять низменные земли между Эйром и Ардроссаном. Затем они направились в долину Фирт, чтобы встретить своих соплеменников, двигавшихся с востока.

После этого два потока изгнанников объединили свои отряды, чтобы, продвинувшись дальше, достичь восточного побережья, а затем, захватив северные земли, взять под свой контроль все восточные низменные земли вплоть до Морэй Фирт. По всей видимости, они не делали попыток завладеть землями к северо-востоку от Клайда, быть может, потому, что эти суровые места не представляли особой ценности для сельского хозяйства.

Альбаны были не в силах воспрепятствовать оккупации большинства их земель. Некоторые из них, будучи оттеснены на нездоровые и неплодородные низменности, погрузились на лодки и уплыли на север, другие отправились туда же пешком. Иные решили искать укрытия на холмах к югу от долины Клайд-Форт или, перебравшись через Грэмпианский массив, найти прибежище к северу от него, где и зажили жизнью горцев — практически такой же, какую большинство альбан вольно или невольно вынуждены были вести в прошлые века.

К концу I в. до н э. ситуация стала более или менее стабильной. Арморикане взяли под свой контроль большую часть пахотных земель к югу от Глен Альбин. Свободная Альба, как шагреневая кожа, уменьшилась до части Шотландии к северу от Глен Альбин да нескольких архипелагов, еще сохранявших независимость.

Какое-то время альбаны не предпринимали попыток продвинуться дальше, за Глен, не только потому, что климат на землях к северу от разлома отличался крайней суровостью, но и потому, что у них было вполне достаточно земель для удовлетворения своих повседневных нужд. Однако в конце концов настал день, когда они все же решили двинуться на север. Но когда они начали поход, натолкнулись на почти непреодолимое сопротивление альбанов.

Захватить низменные земли альбанов — это одно. А вот жить на них — нечто совершенно иное.

Благодаря помощи своих собратьев, живших к северу от Глена, альбаны, отступившие в глубь южных и центральных районов, начали партизанскую войну против своих недавних гостей, подвергая постоянным набегам селения арморикан на равнинах.

Не в силах достичь примирения с хозяевами, арморикане попытались запереть их во внутренних районах, окружив последние кольцом фортов, достаточно крупных, чтобы они могли служить укрытием для населения и в то же время базой, из которых гарнизон мог бы совершать вылазки, чтобы воспрепятствовать набегам врагов.

Арморикане построили множество таких фортов, фактически окружив ими горные массивы центральных и южных областей и образовав настоящую оборонительную линию для защиты от вторжений из-за Глен Альбин. Большинство из этих укреплений относилось к типу, традиционному для Центральной и Западной Европы. Стены, облицованные камнем, были наполнены внутри плотно утрамбованной землей, щебнем и мелким камнем, а в качестве стабилизирующих распорок служили поперечные деревянные балки.

Эти сооружения, известные археологам как «форты, прошитые деревом», строились довольно быстро, но они имели один серьезный недостаток. Когда массивные деревянные балки, стягивавшие их конструкцию, высыхали, они становились чрезвычайно уязвимыми для огня. Стоило нападавшим развести костер под стенами (или забросать осажденных зажигательными стрелами), деревянные элементы конструкции с легкостью вспыхивали, а все сооружение превращалось в пылающий факел. Жар от подобных пожарищ порой бывал настолько сильным, что облицовочные камни иногда даже плавились, а все сооружение превращалось в кучи характерно оплавленных глыб, известные как «остекленевшие форты». Весьма показательно, что большая часть руин «фортов, прошитых деревом» в Шотландии является именно «остекленевшими»[21].

Альбаны, обитавшие в горных районах, нападая на арморикан, заселивших равнинные области, вне всякого сомнения, получали подкрепления от обитателей свободной Альбы, которые проникали через границы Глен Альбин в самое сердце Грэмпианской гряды. Пограничная зона простиралась примерно от острова Малл, шла на северо-восток вдоль Грейт Глен до Глен Уркухарт, где поворачивала на север, следуя вдоль горных складок, и наконец выходила к морю у Дорнох Фирт.

Однако, несмотря на все свои форты, лишь немногие арморикане могли чувствовать себя в безопасности. Постоянная угроза нападения горцев до такой степени омрачала жизнь жителей равнин, что стала неотъемлемой частью традиций Шотландии.

Будучи не в силах выбить горцев из их обиталищ, арморикане обрушили свой гнев на свободную Альбу. А поскольку внутренние горные районы к северу от Глен Альбин были практически неуязвимыми (они до сих пор называются «Раф Баундз» — «Суровые границы»), арморикане нападали на оконечности Глена, обращенные к морю.

На западе, при поддержке своего флота, им удалось пробить коридор от Саунд оф Эрисэйг через Лох Эйл до Глен Альбин. На востоке они захватили остров Блэк Айленд и большую часть полуострова Тарбат. Обилие «остекленевших фортов» в этих местах свидетельствует об особом напряжении борьбы.

Однако, как они ни пытались, арморикане не смогли воспользоваться плодами своих первоначальных успехов, потому что альбане достаточно быстро научились использовать свое оружие с большей эффективностью.

Некоему безвестному гению однажды пришла в голову блестящая идея воздвигнуть несколько брочей в непосредственной близости один от другого, чтобы они при необходимости могли оказывать поддержку друг другу. Такие брочи, находившиеся в пределах прямой видимости, могли обмениваться сигналами, в том числе — дымовыми сигналами днем и сигналами костров — ночью. Теперь у них появились внешние укрепления, из которых можно было совершать вылазки. И если какой — то из брочей попадал в тяжелую осаду, воины из соседних могли организовать контратаку в тыл осаждавшим, чтобы отрезать последних от моря — средство особенно эффективное против морских разбойников, ибо подобный удар грозил им потерей собственных судов.

В первые век-полтора новой эры на прибрежных землях свободной Альбы и в некоторых стратегически важных внутренних районах вырос настоящий каменный лес брочей. И брочи эти оказались настолько эффективным средством против вторжений врагов, что Альба уже больше не теряла свои территории.

Выразительным примером этой новой оборонительной стратегии служит небольшой островок Тайри, находящийся в южной части Гебридского моря[22]. Покрытый превосходными пастбищными землями, Тайри был и остается одним из наиболее привлекательных в сельскохозяйственном отношении островов в водах Шотландии, практически обязательной мишенью нападений рейнджеров и захватчиков всякого сорта. Его защитники воздвигли восемь башен — брочей в пределах прямой видимости друг от друга. И, находясь под их защитой, Тайри так и не попал в руки арморикан или кельтов, хотя, как нам известно, ирландские кельты предприняли как минимум одну серьезную попытку овладеть им.

На всей свободной Альбе и особенно в Кейтнессе, Оркни. Шетланде и на Гебридах брочи успешно противодействовали попыткам чужеземцев захватить земли, которые эти брочи защищали. Брочи образовывали нечто вроде частокола из драконьих зубов.

И если врагам альбанов так и не удалось создать постоянные опорные пункты на суше к северу от Грейт Глен, морские рейнджеры по-прежнему совершали набеги на прибрежные земли. Их нападения затрагивали все побережье от Дорнах Фирт до Пентленд Фирт, а иногда и до Шетланда. Кроме того, они нередко проникали в речные долины Сатерленда и Кейтнесса. Однако, хотя они периодически захватывали немало пленных, скота и всякого имущества, им тем не менее не удалось вытеснить альбанов с их земель. Выбравшись целыми и невредимыми из своих неприступных башен, местные жители восстанавливали все разрушенное и возвращались к прежнему образу жизни.

Арморикане по большей части совершали грабительские набеги на северо-восточные земли Альбы, а ирландские кельты — на западные районы. Старинные ирландские анналы донесли до нас краткое упоминание об одном из таких рейдов, который возглавлял полулегендарный витязь Лабрэйд Лойнсех:

«Он разрушил восемь башен на Тайри и восемь укреплений с людьми на Скай… Он прошелся по многим из Оркнейских островов».

Показательно, что этот хвалебный гимн в честь гэльских доблестей отнюдь не утверждает, что могучий Лойнсех захватил хотя бы один из брочей, которые якобы «разрушил». Раскопки броча возле Гернесса в Оркни показали, сколь громадную цену были вынуждены заплатить агрессоры. В своей известной книге «Люди гор» Ян Гримбл рассказывает, что во время археологических раскопок груды мусора возле броча в Гернессе

«были обнаружены жестокие следы прошлого: пара отрубленных кистей рук, выброшенных в мусорную кучу, причем с пальцев не были даже сняты пять колец.

Кольца были превосходной работы, в традиционным стиле кельтских мастеров на континенте, и относились к более ранней эпохе; мы можем представить себе человека, которому они принадлежали. Он, видимо, был строен, высок, светловолос и носил широкие золотые наручи и ток (небольшую шапочку без полей), а погиб от рук защитников броча во время одного из набегов на их земли».

КОГДА НАСТУПИЛ I в. н э., АЛЬБАНЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ продолжали вести партизанскую войну, совершая набеги из горных районов. Однако свободная Альба к северу от Грейт Глен сохраняла свою независимость. На западе ирландские кельты проявляли все большую агрессивность, устремляя жадные взоры на богатые равнинные земли Галлоуэя и Аргилла. Кельты Британии, воспользовавшись этим конфликтом, начали продвигаться дальше на север — в направлении Солвэй Фирт на западном побережье и на восток — к долине Твида.

Но худшее было еще впереди.

В 43 г. н э. началось вторжение армии императора Клавдия в Британию. На протяжении тридцати лет римские легионы огнем и мечом прокладывали себе путь через владения кельтского племени бригантов, державших под контролем земли по обеим сторонам Пеннин. И к 71 г. н э. земли вдоль линии Солвэй — Тайн фактически стали границей между новой римской провинцией Британия и землями «северных варваров».

Нашими знаниями о событиях, происходивших в эту эпоху на севере Британии, мы по большей части обязаны трудам знаменитого римского историка Публия Корнелия Тацита, которому покровительствовал влиятельный римский политик Гней Юлий Агрикола[24].

Вот что рассказывает Тацит:

Тацит сполна отплатил Агриколе за его милости, скрупулезно, но не всегда объективно фиксируя все деяния своего патрона.

В конце лета 78 г. Агрикола, переправившись через пролив Ла-Манш, обнаружил, что его новая провинция объята волнениями. Новый правитель двинулся на север, с кровавой беспощадностью подавляя по пути восстания мятежных кельтских племен. К осени 79 г. он сумел восстановить римский контроль над всеми территориями вплоть до линии Солвэй — Тайн.

Из текста Тацита не вполне ясно, что же случилось далее. Многие историки не раз выдвигали свои версии и реконструкции дальнейших событий. Предлагаемая мною версия представляет собой синтез мнений историков в свете выводов моих собственных исследований.

Если Агрикола действительно хотел сохранить восстановленный им порядок, ему не оставалось ничего другого, как изолировать эти холмистые, поросшие густыми лесами, почти непроходимые пограничные земли Стретчклайда. И вот в начале весны 80 г. Агрикола приступил к решению этой задачи, отгородив опасные районы двумя рядами ограждений, один фланг которых простирался на северо-восток, к Солвэй Фирт, и даже дальше его, а второй шел на север вдоль восточного побережья и затем круто сворачивал на запад, где и смыкался с первым.

Прежние попытки кельтов прорваться по восточному коридору заканчивались провалом, поскольку кельтские линии коммуникаций и подвоза провианта были практически беззащитны против рейдов разбойников-альбанов, совершавших частые вылазки с гористого левого фланга коридора. Агрикола сумел найти веский контраргумент. Он создал целый флот морских и транспортных судов для переброски своих войск морским путем, чтобы не подвергать их опасностям пешего пути по коридору. И когда авангард римской армии на востоке высадился к северу от базового лагеря, легионеры быстро возвели целую цепь фортов с боеспособными гарнизонами, получавшими провиант и подкрепления с моря.

Кампания на восточном побережье завершилась в некоем пункте под названием Таус, который пока что не удается идентифицировать. Возможно, это была лагуна, лежащая возле Святого острова, или Линдисфэрна, как это место называется в наши дни. На западном побережье римляне достигли Солвэй Фирт возле Карлайла.

Кампания следующего года была направлена по большей части против народа, который римляне прежде называли каледонцами. По всей видимости, Тацит считал, что это одно из племен бриттов (кельтов), но впоследствии римляне стали именовать их иначе, а именно — пиктами[25].

Хотя Агриколе не удалось выяснить, кто были эти люди, они, в свою очередь, прекрасно понимали, кто он и зачем пришел сюда. Не больше века назад его предки сумели выбить их прадедов из Галлии. Нетрудно представить, с какой яростью и ненавистью поджидали арморикане приближения этих, не столь уж давних, врагов.

Тацит не приводит никаких подробностей этого ожесточенного конфликта. Он сообщает лишь, что летом 81 г. войска Агриколы заняли узкий перешеек между Фирт оф Форд и Фирт оф Клайд.

Утверждение, что «юг теперь был в наших руках», оказалось слишком поспешным. Большая часть земель на западной границе к югу от Клайда по-прежнему оставалась в руках пиктов.

Весной 82 г. Агрикола вновь перешел в наступление, но, вместо того чтобы двинуться через перешеек прямиком на север, его войска были вынуждены переправиться через Клайд примерно где-то возле его устья, с боями пробиваясь на юго-запад, чтобы завершить окружение южной Шотландии. На это ушла большая часть лета 82 г., на протяжении которого Агрикола не слишком преуспел в продвижении на запад.

И хотя Агрикола горел желанием приступить к завоеванию Ирландии, необходимость сокрушить варваров в северной Шотландии по-прежнему оставалась делом более неотложным. «Он опасался всеобщей мобилизации этих пограничных племен», — сообщает Тацит. И не без основания. Дело в том, что «зимой 82/83 г. племена каледонцев взялись за оружие и атаковали наши форты (на перешейке, где римская армия расположилась на зимних квартирах), и подобная дерзость вызвала у нас тревогу».

Агрикола в ответ поспешил перехватить инициативу. В самом начале весны 83 г. он предпринял новую широкомасштабную операцию, преследовавшую две цели: изолировать полуостров Файф (обезопасив тем самым свой правый фланг), а затем, переправившись через реку Тэй, перегруппировать войска и приготовиться к броску, цель которого — прорваться на широкие равнины северо-восточного побережья Британии.

Пикты, по всей видимости, поначалу держали себя как-то странно, и это на первых порах было на руку римлянам. «Враг, как мы узнали от пленных, пребывал в замешательстве».

Однако пикты на самом деле не «пребывали в замешательстве», а просто не практиковали контратак. Однажды глухой летней ночью боевой отряд пиктов напал на хорошо укрепленный и обнесенный частоколом и рвом лагерь 9-го легиона, расположенный где-то в зеленой долине Стретч Эрн.

Тацит, неизменно изображавший своего зятя только в самом выгодном свете, явно необъективен в оценке итогов этой кампании. При внимательном чтении заметно, что он объявляет римлян носителями высокой морали и начисто отказывает в ней варварам. На самом же деле этот поход стал серьезной неудачей Агриколы, положив конец его походам в этом году и вынудив перейти к оборонительной тактике вплоть до следующей зимы.

Однако летом следующего года Агрикола опять двинулся на северо-восток, будучи преисполнен решимости положить конец затянувшейся кампании.

Предводителем восставших был вождь, которого римляне называли Калгак. Он, согласно Тациту, угрожал своими войсками новым владениям Рима и, более того, всем империям той эпохи, включая и его, Тацита, собственную. По утверждению Тацита, Калгак обратился к толпе восставших с такими словами:

Место, где расположились лагерем силы пиктов, по всей вероятности, находилось где-то в холмистой местности между Хоу оф Мернс и Стоунхейвеном, за которой открывается прибрежный коридор, ведущий на просторные и практически беззащитные равнины Бачана.

Битва при Монс Граупиусе, как называет ее Тацит, наверняка происходила на равнинной местности, поскольку ни пикты, ни римляне не любили сражаться в горах. Вполне возможно, что за ней наблюдали с вершин Маунта альбанские горцы, которым очень хотелось увидеть арморикан изрубленными в куски.

Арморикане сражались стойко, но их неопытные новобранцы не смогли противостоять натиску дисциплинированных и прекрасно обученных пеших мечников и всадников Агриколы, и после долгой и упорной битвы они были наголову разгромлены.

По мнению Тацита, пикты потеряли в этом сражении около десяти тысяч бойцов — цифра, прямо скажем, преувеличенная. Однако, несмотря на эту победу и триумф Агриколы, она отнюдь не означала окончания войны в Британии. Римляне не смогли продвинуться дальше на север ни в том году, ни в последующие годы.

Пикты, как стали называть с тех пор арморикан Шотландии, были обескровлены, но не уничтожены. Они продолжали доставлять постоянное беспокойство войскам Агриколы, так что он вынужден был отвести войска на земли племени борестов (предположительно — район вокруг Перта), где его армии пришлось перезимовать в хорошо укрепленном лагере, возведенном на территории противника.

Горькая правда здесь заключалась в том, что этот выдающийся полководец, образно говоря, отхватил кусок куда больший, чем мог проглотить. Пикты вели партизанскую войну на истощение с таким ожесточением и упорством, что в последующее десятилетие вынудили римлян покинуть все земли, захваченные их легионами к северу от Чевиот-Хиллз. Вплоть до конца I в. они постоянно нападали на римские пограничные посты вдоль линии Солвэй — Тайн, где впоследствии и был возведен вал Адриана — трудоемкая и не слишком удачная попытка отгородить пиктов от римских владений в Британии.

Тем не менее, несмотря ни на что, пикты продолжали сражаться до тех пор, пока спустя несколько веков последний легион римлян не покинул земли Британии. Величайшая военная машина своего времени так и не смогла сокрушить пиктов.

В ходе этой новой войны на севере Северная Альба просто не могла оставаться нейтральной. Вскоре после вторжения легионов императора Клавдия в Британию на юг отправилось целое посольство из Оркни, считавшееся центром свободной Альбы. Оно прибыло с предложением заключить мир или хотя бы союз с Римом.

Подобный альянс сулил обеим сторонам немало перспектив. Альба рассчитывала получить со стороны Рима поддержку в борьбе против кельтов и пиктов, а Рим хотел иметь союзника, территория которого была весьма удобным плацдармом для вторжений на север Британии. Мореходы-альбаны надеялись, что римский флот послужит им защитой, а Рим заботился о том, чтобы в столицу не прекращался поток «валюты» — пушнины и моржовой кости, — пользовавшейся большим спросом у элиты империи.

Никаких сведений об этом альянсе до нас не дошло, но мы можем предполагать, что альбаны предоставляли римлянам разведывательную информацию, проводников, лоцманов и, возможно, базы для римских судов. Альбанские горцы, жившие в тылу у арморикан, были для римлян поистине бесценным источником информации. Тацит не упоминает о военной поддержке Риму со стороны альбанов, но это объясняется тем, что он редко питал доверие к союзникам вообще.

Тем не менее он все же сообщает, что после битвы при Монс Граупиусе Агрикола отправил часть своего флота в плавание вокруг Британии.

По возвращении участники этого плавания рассказали о том, что вдали, на самом горизонте, видели Туле (Тили).

Употребленная Тацитом фраза «открыты и покорены» отражает его стремление постоянно прославлять победы Агриколы, однако находки римских монет того времени на Шетландских и Оркнейских островах указывают скорее на мирный характер визита римской флотилии в это независимое государство.

Такого мнения придерживался и Т. Летбридж. В своей книге «Пастухи и отшельники» он писал:

Хотя Риму не удалось сломить и подчинить пиктов, он преуспел в другом, а именно — отвлек их внимание от свободной Альбы. После этого пикты обратили всю свою воинскую энергию против Рима и его союзников в Британии — кельтов и бриттов. Давняя кровная вражда между альбанами и изгнанниками из Арморики практически окончилась. И хотя враждебность между этими народами сохранялась еще достаточно длительное время, в дальнейшем она выражалась по большей части в редких набегах да эпизодических нападениях пиратов.

К концу I в. н э. знаменитые брочи уже не имели жизненно важного значения для самого существования альбанов. Тем не менее брочи, возведенные на северо-западных землях, продолжали выполнять весьма полезные функции. Число рейдов со стороны пиктов уменьшилось, зато резко участились случаи нападений ирландских кельтов. В целом подобные набеги вызывали не более чем раздражение, но некоторые из них оказывались слишком жестокими и кровавыми, чтобы местные общины могли оставить их без внимания. Иметь под рукой вместительный броч, в котором можно было надежно укрыться при появлении ирландских головорезов, на долгое время оставалось важным фактором выживания для многих альбанов — жителей прибрежных земель и островов.

Ветреным сентябрьским днем в самом начале II в. от Рождества Христова судно, гордо носившее славное имя «Фарфарер», описав своим тупым носом длинную дугу вокруг Шип Хеда (Овечьей головы), вошло в родные воды.

Теперь перед ней открылась широкая акватория залива Треста Бэй на южном побережье острова Фетлар — одного из Шетландских островов. Как только корабль повернул в залив, его истрепанный штормами парус заметили с берега два юноши, бродившие по холмам в поисках заблудившихся овец. Громко крича от возбуждения, люди бегом ринулись по направлению к скоплению низеньких, крытых позеленевшим дерном домиков, теснившихся возле внутренней дуги бухты Треста.

Судно ушло в плавание целых полтора года назад. Оно взяло курс к Тили, загадочному острову, лежащему где-то в водах Западного океана (Атлантики). В отсутствие мужчин женщины, дети и старики местного клана не покладая рук трудились над обработкой земель, которые становились все более и более скудными. За последние несколько веков погода на холмистых землях острова стала совсем промозглой и холодной, так что посевы и травы на полях и пастбищах часто вымерзали. Выносливые овцы и обилие рыбы, в окрестных морях позволяли сделать жизнь человека сносной, но ведь здесь жили фарфареры — смелые мореходыь, и валюта, которую они добывали, давала возможность жить не просто сносно, а иметь хороший достаток.

Сорок с лишним мужчин из клана «Фарфарера» жили в пяти домах, возведенных на косе против устья небольшой речки, текущей из долины, — речки, которая несла свои воды в родную бухту, минуя песчаные отмели.

Домики были низенькими, потому что их полы, земляные или выложенные плитняком, на добрых два фута уходили вглубь, в песок или дерн. Их стены, сложенные из торфа и обложенные камнями и плитами, были достаточно толстыми, так что в них можно было устроить ниши, служившие и постелями, и небольшими кладовками. Подобная сотовая конструкция обладала существенным преимуществом, поскольку позволяла сократить размах сводов потолка, чтобы его могли поддерживать совсем короткие балки перекрытий, а это имело особую важность для земель, где практически нет дерева.

Крыши были приподнятые, имели высокие стропила и были обложены слоями дерна, а поверх него — крупной галькой. Они могли защищать дом от долгих зимних дождей, хлеставших почти горизонтально. Травы на крышах росли так буйно, что дом издали можно было принять за естественный холмик, если бы над ним не поднимались струйки сизого торфяного дыма.

В центре каждого из домов, прямо под отверстием для вытяжки дыма находился большой, обложенный камнем очаг, дававший и свет, и тепло. Дополнительным источником света служили и плошки из мыльного камня, в которых горело топленое сало морских млекопитающих или жир водоплавающих птиц. «Мебель» состояла из скамеек и «шкафов», сделанных из плоских песчаниковых плит и древесины, выброшенной штормами на берег. По стенам и на потолочных балках были развешаны одежды, предметы домашнего обихода, рыболовные сети и охотничьи снасти.

Домики, ютившиеся почти у берега, обещали самый теплый и радушный прием команде «Фарфарера», которая не была дома целых восемнадцать месяцев. Все это время смелые мореходы по большей части ночевали и, можно сказать, жили под своей ладьей, опрокинутой кверху дном на берегах Тили.

Когда судно приблизилось к берегу почти вплотную, команда спустила парус, хлопнувший на ветру. Черные собаки, одинаково уверенно чувствовавшие себя и на суше, и на воде, оказались первыми островитянами, бросившимися в пену прибоя, чтобы встретить долгожданных хозяев. За ними последовала целая толпа домочадцев, которые по пояс в воде брели к ладье, спеша обнять вернувшихся мореходов.

В числе прочих грузов на борту ладьи было немало мотков прочного каната из моржовых шкур, которых хватило бы на снасти для многих и многих кораблей. Были там и целые шкуры для обшивки бортов и починки лодок и ладей. Виднелись на палубе и многие дюжины бурдюков из тюленьих шкур, наполненных топленым тюленьим салом для смазки и осмоления швов. Другие кожаные мешки были набиты гагачьим пухом. Были тут и кипы шкур северных песцов, и четыре густые шкуры тихоходок (водяных медведей), которыми так любят украшать стены своих домов богатые люди в заморских землях.

Но самым ценным грузом были несколько деревянных бочек с моржовыми бивнями, настолько тяжелых, что каждую из них могли поднять лишь двое крепких мужчин. Да, моржовой кости здесь было достаточно, чтобы в обмен на нее клан смог получить запас зерна, меда и даже изюма, которого должно было хватить на целый год, а то и больше.

Да еще останется немало, так что можно будет выменять за них керамику из южных стран, льняные ткани, дерево, медь, железо и массу прочих необходимых товаров, не говоря уж об изысканных украшениях для северных красавиц.

Когда вся добыча была выгружена с ладьи на берег, мужчины один за другим стали прыгать в пенные волны, обнимая радостно кричавших женщин и девушек или затевая шуточную борьбу с подросшими юнцами, так что капитану в конце концов пришлось даже строго прикрикнуть на них:

— Да погодите вы, олухи безмозглые! Давайте поскорее вытащим ладью на берег! Только будьте осторожны, прах вас подери! Если вы прорвете обшивку, я с вас шкуру спущу!

Впрочем, его строгость была явно показной, ибо он прекрасно понимал, что «Фарфарер» никогда еще не был в более надежных и осторожных руках.

Моряки праздновали возвращение добрых две недели. Мужчины веселились, пили, шумели и наведывались в гости не только к соседям-односельчанам, но и к жителям других поселений на острове. А затем, когда подул свежий норд-вест, «Фарфарер» вновь соскользнул в волны, вернувшись в свою родную стихию. На «Фарфарере», нагруженном по большей части грузами, добытыми в ходе плавания на Тили, плыли островитяне обоего пола и едва ли не всех возрастов. Настроение у всех было праздничное, и корабль взял курс на юг, к берегам острова Мэн — одного из Оркнейских островов, с незапамятных времен выполнявшего роль торгового, общественного и религиозного центра обоих архипелагов.

А поскольку приближался конец года, время гулять и веселиться, путешествие обещало быть приятным. В дневное время «Фарфарер» рассекал волны, оставляя позади белый шлейф пены, а ночью утыкался носом в песок на каком-нибудь знакомом берегу или бросал якорь неподалеку от небольшого прибрежного селения на одном из островов, встречавшихся на его пути. И всюду команда «Фарфарера» находила самый теплый прием, ибо все островитяне были близкими братьями по крови.

На третий день плавания «Фарфарер» увидел корабль с одного из островов, возвращавшийся из плавания в страну норманнов, где его команда продавала канаты из моржовых шкур и тюленье сало (ворвань) в обмен на древесину. В ту ночь оба судна встретились в гавани, и их команды обменялись последними морскими слухами и сплетнями из дальних краев.

Никто из моряков с острова Фетлар никогда еще не плавал в Норвегию. Хотя добраться туда при хорошей погоде и попутном ветре можно было всего за два-три дня, серьезные опасения вызывало то, какой прием может ожидать гостей в тех краях. Норманны славились тем, что при малейшем поводе хватались за меч и боевой топор, и стычка с ними могла окончиться для чужеземцев смертью. Команда корабля гостей чувствовала себя в безопасности, встав на якорь в устье фьорда. Норманны были вынуждены подплывать к ним на своих узких деревянных ладьях, быстроходных и похожих скорее на каноэ, чем на корабли.

«Они подогнали плоты к нашему кораблю, но тут же обозвали нас трусливыми червяками за то, что мы не захотели высадиться на берег. А еще они издевались над нашим судном, угрожая содрать с него шкуру, как с жирной коровы, если мы не заплатим им за древесину вдвое дороже того, что она стоит. Пускай уж они лучше торчат на своем побережье. Не хотел бы я увидеть их у наших берегов».

Третью ночь «Фарфарер» провел, уткнувшись носом в берег возле Сандвика под защитой стен Моусского Броча. Жители Сандвика радушно приветствовали гостей и досыта накормили их жирной бараниной. Возле едких торфяниковых костров было спето немало песен и рассказано немало историй. Гостям пришлось уже не в первый раз выслушать легенду о набеге пиктов на Моусу, который произошел лет пятьдесят назад. Пикты попытались было разрушить броч, а когда это не удалось, решили взять его в кольцо осады. Однако они забыли об осторожности и оставили свои ладьи без присмотра.

— Однажды темной ночью наши воины с Сандвика переправились через Саунд на лодке, обмотав весла шкурами. Бесшумно, как выдры, высадившись на берег, они захватили ладьи пиратов, и, когда пикты поспешили к берегу, они встретили их градом стрел и камней из пращи. А когда между ними завязалась схватка, наши воины выбрались из броча и ударили пиктам в спину копьями и топорами…

На пятый день пути «Фарфарер» вышел в открытое море и, миновав огромный скальный утес, направился к южной оконечности Шетланда. На закате впередсмотрящий увидел остров Фэйр-Айль, лежащий на полпути между Шетландом и Оркни. Здесь корабль попал в ловушку, на целых два дня оказавшись прижатым к берегу штормом и свирепым северо-восточным ветром. Люди с «Фарфарера» ели и спали в низеньких домиках маленького клана, обитавшего на острове. Это были старые друзья, каждый год посылавшие своих промысловиков на Тили.

После дня пути от острова Фэйр-Айль «Фарфарер» достиг берегов Сандэя, низменного зеленого островка, окаймленного со всех сторон песчаными отмелями шафранно-желтого цвета. Это было поистине легендарное место, где в давние времена отдыхали и набирались сил целые полчища моржей, выбиравшихся на берег, чтобы понежиться на солнышке на широких песчаных косах. Волны штормов иной раз вымывали из песчаных дюн их побелевшие кости или перекатывали их по морскому дну.

Люди с острова Фетлар побывали в гостях у своих родственников, живших на Стай Бэй, и те показали им гигантский бивень моржа, всего пару дней назад выброшенный на берег сильным северо-восточным ветром. Пожелтевший от времени и отполированный песками, он достигал более ярда в длину. И гости, и хозяева единодушно сочли эту находку добрым предзнаменованием, обещавшим удачу в будущем.

Отплыв от Сандэя и взяв курс на юго-запад, корабль продолжил свое мирное плавание мимо низменных, плодородных и людных Оркнейских островов. И почти везде мореходыь видели брочи, а то и два или даже три. И хотя эти башни были давно заброшены и начали разрушаться, они по-прежнему представляли собой удобное укрытие.

Продолжив свое плавание, «Фарфарер» прибыл в залив Уайт Бэй, который, словно нож, врезается в северную часть острова Мэн. Остров Мэн — это не просто самый крупный из группы Оркнейских островов; он всегда был и самым процветающим. Не случайно именно на нем древние соорудили свои наиболее крупные каменные круги, воздвигли самые массивные камни-менгиры и, наконец, возвели величественный монумент Мээшоу.

На протяжении жизни бесчисленного множества поколений большая часть всей северной «валюты», независимо от того, доставлялась ли она с Шетландских островов, Фарер или острова Тили, неизменно попадала в Уайт Бэй, где ее выгружали на узкий перешеек в бухте Скапа Саунд. Там ее уже ждали корабли с Оркнейских островов, которые вели торговлю к югу от Силли. Этот узкий перешеек между двумя гаванями давным-давно стал и долгие века оставался центром огромных ежегодных торговых ярмарок, неизменно устраивавшихся в конце лета.

На перешейке из поколения в поколение собирались отважные фарфареры — добытчики морской валюты, рыбаки с дальних островов и мореходы из соседних гаваней Оркнейского архипелага. Те, кто жил на самом острове Мэн, приходили пешком или приезжали на маленьких косматых пони; что касается большинства других, то они прибывали на обтянутых шкурами судах, размеры которых варьировались от небольших четырехвесельных лодок до внушительного вида океанских кораблей. Постоянные, сложенные из дерна жилища на перешейке имели лишь представители нескольких местных кланов, а большинство прибывших на ярмарку гостей ютились под своими собственными, опрокинутыми кверху дном судами, которые обычно покоились на низеньких грунтовых или каменных фундаментах в местах, куда никогда не доходила вода при приливе. Издали эти жилища походили на удлиненные панцири огромных морских черепах, побелевшие от времени и по цвету напоминавшие старую кость.

В тот день, когда «Фарфарер» уткнулся носом в отмель бухты Уайт Бэй, два больших торговых корабля типично оркнейского вида, незадолго перед тем прибывшие с Силли, встали на якорь в заливе Скапа Бэй. Грузы с них были спешно выгружены на берег. Затем товары были выставлены в ларьках с навесами, которые занимали едва ли не всю площадь перешейка, разделяющего два залива.

Пока капитан «Фарфарера» и старейшины местного клана вели переговоры об обмене товарами, остальные члены команды, пользуясь свободным временем, заглядывали в гости к здешним жителям, угощались, занимались любовью с местными женщинами, рассказывали хозяевам морские истории, пели, пили, а иной раз, когда пива было выпито слишком много, пускали в ход кулаки.

Здешние ярмарки представляли собой нечто куда большее, чем просто торговлю. Это был традиционный форум [28]для обмена всевозможными вестями и новостями со всего света с жителями других островов. Дни здесь казались слишком короткими, а времени вечно не хватало, чтобы успеть уладить дела и вдоволь наговориться и наслушаться.

Парней с Фетлара особенно интересовали торговцы с Оркни и их корабли. Хотя они имели такую же двоякоострую конструкцию, что и «Фарфарер», суда, приплывавшие с юга, были более длинными, имели большую ширину и просто громадную грузоподъемность. Более того, они имели на борту и огромную по тем временам команду, необходимую не столько для управления судном, сколько для его охраны. Воды между Литтл Минч в Гебридском море и Солвэй Фирт буквально кишели быстроходными ладьями пиктских пиратов. И торговый корабль оркнейских купцов мог рассчитывать отразить нападение пиратов только в том случае, если на его борту было немало опытных воинов, хорошо владевших луками, длинными копьями и пиками и способных не дать разбойникам захватить судно на абордаж.

«Да, конечно, ваши мореходы-северяне привыкли преодолевать ледяные ветры и волны высотой с гору, встречаться с ужасными морскими бестиями и даже пловучими ледяными горами, — вздыхал матрос с одного из оркнейских судов, разговорившийся с парнями с острова Фетлар. — Все это так, но нам приходится иметь дело с двуногими зверями — людьми, а это будет похуже всех ваших ужасов, вместе взятых. Взять хотя бы пиктов. Говорят, будто они — наши родичи, но никогда нельзя знать заранее, не захотят ли «братья» взять ваш корабль на абордаж, а вас самих отправить на съедение рыбам. Люди с побережья Ирландии на море не так опасны, но в кровожадности едва ли уступят им. Если вас захватят они, то им ничего не стоит вспороть вам брюхо и сделать из ваших кишок канат».

Всех собравшихся ужасно заинтересовало известие о том, что римляне, военные корабли которых патрулировали в британских водах к югу от Солвэй Фирт, вознамерились обосноваться во владениях альбанов, высадив отряд на острове Малл. Эту весть принес капитан одного из оркнейских судов, совершавшего плавание к югу от Солвэй под конвоем римской галеры.

С юга поступали и другие важные вести. Вновь прибывшие римские легионы и вспомогательные отряды кельтов оттеснили пиктов назад, к линии Клайд — Форт, где, по слухам, римляне задумали возвести новую стену (вал Адриана), чтобы отгородиться от пиктов. А при подобном раскладе силу пиктов теперь просто не останется времени и энергии на то, чтобы совершать набеги на Альбу.

У гостей с севера тоже было что порассказать, и капитан «Фарфарера» привлек всеобщее внимание, живо описывая плавание, которое он совершил прошлым летом в водах к северо-западу от Тили.

Лето в том году выдалось необычайно теплым, и полоса паковых льдов, которые обычно отделяли Тили от редко видимого невооруженным глазом, но всегда ощутимого присутствия Кроны, огромного массива земли далеко на западе, стала заметно уже и тоньше [29].

Как рассказал капитан: «Мы шли с большим грузом, и некоторые перелетные птицы улетели домой гораздо раньше обычного времени возвращения. Мне никогда не доводилось видеть, чтобы западные воды настолько очистились от льда. Поэтому я попросил парней помоложе, глаза у которых еще зорки, оглядеть Крону. Ее было видно даже лучше, чем с вершин самых высоких гор на Тили».

«Фарфарер» продолжал идти на запад; прошел еще день, миновала ночь. На второй день утром, когда полоса пакового льда преградила ему путь, корабль оказался в виду некой громадной земли. Земля эта, рассказывал капитан своим слушателям, была окаймлена горными вершинами, столь огромными, каких ему еще не доводилось видывать. А над ними высился самый грандиозный во всем свете ледяной массив.

Команде «Фарфарера» удивительно, прямо-таки сказочно повезло. «Окно», через которое они увидели эту величественную и вместе с тем загадочную страну, вскоре опять закрылось, и дыхание океана принесло в северные широты сырую, промозглую штормовую погоду, а паковый лед восстановил свое господство в море Кроны.

Обратное плавание «Фарфарера» со знаменитой торговой ярмарки к берегам Фетлара оказалось куда более скорым. Когда все приобретенные там товары были благополучно выгружены на берег, команда первым делом оттащила судно подальше от берега, вне досягаемости для высоких приливных волн, и опрокинула его кверху дном, превратив в импровизированный дом. И ладья, укрепленная на канатах из прочных моржовых шкур, спокойно противостояла напору ветров и бурь, налетавших с северо-востока, и поскрипывала, как раскудахтавшаяся наседка, над «выводком», приютившимся под ее хорошо просмоленным днищем.

Люди клана тоже готовились к зимовке. Торф, нарезанный кусками и на протяжении всего лета сушившийся на склонах окрестных холмов, хозяева собирали и укладывали штабелями возле стен своих жилищ, где он создавал дополнительную защиту от ветра и по мере надобности отправлялся в дымные очаги. Связки провяленной на солнце рыбы и тонко нарезанной баранины укладывались под навесы из каменных плит, хорошо защищавшие от дождя и снега, но не препятствовавшие доступу ветра, который выполнял роль естественного антисептика. Кладовые-ниши, устроенные в стенах домов, были доверху заполнены мешками с привозным зерном и бурдюками, испускавшими тяжелый запах топленого сала морского зверя и овечьего жира.

Как только на обширных морских просторах между Фетларом и Норвегией начинались первые «настоящие» зимние шторма, остров впадал в спячку. Полудикие местные овцы уходили подальше от побережья, исхлестанного всеми ветрами и волнами, ища укрытия в долинах глубинных районов острова. Пригревшись у очагов в своих темных и наполненных едким торфяным дымом жилищах, мужчины и женщины занимались будничными делами, ремесленничали, шили, а дети тем временем играли, загадывали друг другу загадки и слушали бесконечные истории и предания о далеком прошлом.

А глубоко за полночь, когда от торфяного брикета в очаге оставалась лишь белесая кучка золы, а масляные плошки переставали даже чадить, людям снились сны о прекрасных весенних днях. А капитан «Фарфарера» видел во сне Тили… а иногда — огромную, пустынную и покрытую льдами землю, которую люди называли Крона.

_{Остров Шетланд . Моуса Броч стоит на этой земле не менее восемнадцати веков.}

НА ПРОТЯЖЕНИИ БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ III в. н э. НА СЕВЕРО-ВОСТОКЕ АТЛАНТИКИ царила холодная, промозглая штормовая погода, что делало жизнь скотоводов и мореходов-альбан еще более трудной и суровой. Но зато их жизнь в эту эпоху была более или менее мирной.

Пикты были слишком поглощены конфликтом с римлянами, чтобы позволить себе тратить время и силы на походы против Альбы. Кельты Британии не представляли больше серьезной угрозы, поскольку они в большей или меньшей степени были вынуждены подчиниться Риму. Ирландцы представляли опасность для мореходов, прибывавших на торговые базы в южной части Оркнейских островов, лишь тогда, когда те проходили в непосредственной близости от берегов Ирландии, однако Рим, стремившийся во что бы то ни стало не допустить прекращения притока «валюты» с севера и потому ревниво охранявший берега своей провинции Британии, сумел стать владыкой здешних морей и положить конец морским рейдам ирландских и пиктских рейнджеров.

Однако примерно в конце III в. подобное положение дел начало меняться. Оказавшись на суше загнанными в тупик в результате совместных действий римских легионов и кельтских боевых дружин, опиравшихся на форты и мощные стены, пикты попытались перехватить инициативу на море. Будучи издревле искусными мореходами, они решили посвятить все свои дарования созданию небольших военных кораблей, оказавшихся в бою настолько эффективными, что римляне отплатили им своеобразным «комплиментом», начав… копировать суда пиктов.

Римляне называли такой корабль пикта. Он имел узкий деревянный корпус и передвигался с помощью десяти пар гребных весел, а при попутном ветре — паруса. Корпус, парус и даже одежда гребцов были камуфляжного сине-зеленого колера, издали практически сливавшегося с цветом моря. Корабли эти или, лучше сказать, ладьи имели низкую осадку и были практически незаметны издали. Целые тучи этих быстроходных и очень маневренных суденышек, нападая всегда из засады, атаковали большие, но тяжелые и неповоротливые корабли римлян, приближаясь к ним вплотную, прежде чем римские матросы успевали схватиться за мечи. Вероятно, пикты обладали тем преимуществом, что поневоле извлекли все, что только можно, из кровавых уроков, преподанных флотом Цезаря их предкам в сражении при Морбиган Бэй еще на их прежней родине — Арморике.

Хотя маневренность пикты была не единственным фактором успеха, владычество римского флота в водах Британии было поколеблено. К началу IV в. Римская империя утратила контроль над морскими путями. Отряды пиктов совершали дерзкие рейды далеко на юг, вплоть до берегов Бристольского пролива, а на севере, по всей видимости, до побережья Тили. Кельты из Ирландии, плававшие как на обтянутых шкурами судах альбанского типа, так и на деревянных ладьях, опять начали тревожить своими набегами не только общины альбан на берегах Гебридского моря, но и романо-британских кельтов, живших на западном побережье острова Британия.

Нашлись и другие хищники, готовые воспользоваться упадком римского могущества. У юго-восточных берегов Британии появились ладьи саксов, обосновавшихся на всем восточном побережье острова. А вскоре саксы достигли берегов Альбы и Северных островов. Существует как минимум один броч, сохранивший следы захвата его в IV в. Люди, искавшие укрытия за его стенами, по всей видимости, чувствовали постоянную угрозу со стороны пиктских, ирландских или сакских мародеров. Вероятно, в Британии в те времена назревали весьма неприятные события.

Ок. 363 г. н э. выдающийся римский полководец по имени Феодосий предпринял крупную морскую экспедицию на север. Большинство сведений о нем, которыми мы располагаем, изложены в колоритных стихах Клавдия Клавдиана, римского поэта-классика, жившего в конце IV в. Клавдиан, не скрывая шовинистического высокомерия, писал:

Далее поэт в том же тоне рассказывает, что

Остров Фэйр расположен на расстоянии половины дня пути к югу от Шетландских островов и примерно на таком же удалении к северу от Оркнейских. Это небольшой и уединенный островок, северная часть которого выглядит бесприютной, а южная более пригодна для жизни. В начале VII в. на острове проживало от сорока до пятидесяти жителей, усадьбы и наделы которых были сосредоточены вокруг современного Саут Харбор. Хотя основным источником средств существования для них служило море, они разводили овец и коров, а также охотились на птиц и собирали яйца на скалах. Жители острова были прекрасными мореходами, которым не составляло труда найти удобное место для стоянки своих судов, будь то океанские просторы к северо-западу от Тили или моря к югу от Силли.

Как-то раз ясным летним днем два островитянина средних лет ловили рыбу в своей сшитой из шкур лодке в миле-другой от побережья. Вдруг они заметили корабль, приближавшийся к острову с севера. Поначалу они подумали, что это судно кого-то из их земляков-островитян, хотя форма его большого буро-коричневого паруса показалась им довольно странной. Когда корабль подошел поближе, рыбаки смогли разглядеть его корпус, который, как оказалось, был обшит досками. Видимо, это был один из кораблей норманнов, которые в последние годы стали нередко появляться в водах западных морей с грузом чугунных чушек и древесины на продажу.

Торговцам полагалось оказывать теплый прием. Когда корабль чужеземцев оказался прямо на траверзе, рыбаки как нельзя дружелюбнее приветствовали гостей. На борту судна находилось много сильных, прекрасноволосых мужчин, по виду — воинов, говоривших на каком-то странном, непонятном языке. Рыбаки и гости так и не смогли понять друг друга, однако жители острова жестами показали чужакам, что они с радостью готовы проводить их корабль в гавань. Те приняли это предложение и позволили рыбакам подняться к ним на борт.

А спустя три дня на берегу острова Фетлар нашли парня, выброшенного волнами на песок. Он едва не захлебнулся, а в спине у него зияла глубокая рана. Увы, рассказ его оказался печальным.

— Норманны встали на якорь в Саут Харбор, — заговорил он. — Затем они спустили на воду лодку, несколько мужчин уселись в нее и, взявшись за весла, двинулись к берегу. Мы приветливо встретили их. Вид у них был вполне дружелюбный, и они даже раздавали подарки: железные гвозди — мужчинам, горсть каких-то лакомств — женщинам. Мы в ответ пригласили их в дом, накормили и предложили переночевать, но они не пожелали спать на берегу. Все они были мужчины рослые, как на подбор, и некоторым из стариков очень не понравился их вид и особенно то, что они не захотели ночевать в наших домах.

Прежде чем вернуться на корабль, они попросили показать, что мы можем предложить им на продажу. У нас почти ничего не было. Большую часть товаров, которую наши добытчики привезли с Тили, мы уже успели продать торговцам, прибывшим на корабле откуда-то с юга. Норманны не проявили особого интереса к нашим мешкам с шерстью и пухом морских птиц и еще меньше — к связкам вяленой рыбы, однако дали понять, что утром опять приплывут на берег и будут торговать с нами.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, большинство наших людей собрались на берегу в ожидании высадки норманнов, потому что такого наплыва гостей мы никогда еще не видели. Норманны несколько раз плавали к берегу и обратно на своей большой шестивесельной лодке, пока вся их команда не высадилась на берег. Всего их оказалось двадцать три человека. У большинства были при себе большие двуручные мечи. Некоторые прихватили с собой копья, другие — боевые топоры. Это насторожило нас, потому что такого оружия у нас просто не было. Но затем они выгрузили на берег несколько больших мешков с зерном и еще какие-то товары, так что мы скоро забыли о своих страхах, и торговля началась.

Неожиданно один из них затрубил в бараний рог. Звук был настолько резким, что мы все вздрогнули и замерли. В тот миг торговля кончилась и началась самая настоящая бойня. Прежде чем мы успели сообразить, что к чему, норманны перебили большинство наших мужчин, способных держать оружие, так что в море с берега хлынули целые ручьи горячей, дымящейся крови. Крики умирающих были просто ужасны, но это было ничто по сравнению с дикими воплями и звериным воем этих нелюдей, которым мы доверились и которые теперь носились посреди нас, как кровожадные чудовища.

Я попытался спастись бегством, но был ранен копьем в спину. Большинство из тех, кто остался в живых, оказались согнанными в кучу, как овцы, не успев толком понять, что же происходит. Хохоча во все горло и распевая песни, норманны согнали нас в круг, нанося нам удары мечами плашмя и древками своих окровавленных копий. Затем они вытолкали из круга одного за другим стариков и больных. Одним тут же вспороли животы, так что кишки несчастных вывалились на песок. Других разрубили напополам от плеча до пояса страшным ударом меча. Малых детей вырывали из рук матерей и разбивали им головы, а других насаживали на копья.

Затем эти звери начали насиловать женщин. Моя сестра, которой только что исполнилось пятнадцать, ударила одного из них, но тот отшвырнул ее, бросил на землю и, с размаха вонзив ей копье между ног, изо всех сил навалился на него и держал, пока ее крики не смолкли…

После этого они дочиста ограбили наши дома и подожгли их, так что языки пламени метались, словно волны зимнего шторма, пока не пожрали все. Затем норманны перебили всех коров и овец, которых только могли поймать. Казалось, им было совершенно безразлично, кого убивать — людей или животных.

Оставшимся в живых — а это были женщины, девушки и подростки — норманны связали руки, загнали нас, как скот, в лодку и отвезли на свой корабль. Некоторые были закованы в шейные цепи, но цепей на всех не хватило, и остальные были связаны толстенными канатами из шкур. Весь тот проклятый день мы пролежали на палубе под солнцем без глотка воды, а норманны тем временем охотились на острове, добивая тех, кто пытался было спастись бегством. А ночью эти изверги устроили пир, изжарив на вертелах целые туши наших коров. Топливом им служили наши лодки и все, что только могло гореть.

На следующий день их корабль поднял парус и взял курс на северо-восток.

Однако вечером, недалеко от Фунци Хед, кормщик изменил курс и направился на восток. Я понял, что нас увозят на чужбину. Наступила непроглядная ночь, и между норманнами вспыхнула жестокая ссора из-за женщины. Воспользовавшись замешательством, я нагнулся и опустил руки в лужу воды на днище, чтобы веревки немного размокли и я смог развязать их. Освободив руки, я сбросил с шеи ярмо. Крадучись я пробрался к борту и прыгнул в воду, оставшись незамеченным. Я не надеялся увидеть рассвет, но мне казалось, что лучше умереть, чем оставаться в руках этих сынов погибели.

ПИСЬМЕННЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ ПОЧТИ НИЧЕГО НЕ СООБЩАЮТ о том, что же происходило в VII–VIII вв. на островах обоих Северных архипелагов. Это весьма странно, поскольку именно в этот период происходили события первостепенной важности.

Еще в VI в. эти острова был заселены исключительно туземными жителями, жившими здесь на протяжении нескольких тысячелетий. А каких-нибудь сто лет спустя они были вытеснены отсюда норвежцами.

Некоторые ученые утверждают, что иммигранты из Норвегии якобы устремились в вакуум, возникший после того, как аборигены этих мест по собственной воле покинули свои исконные земли и перебрались в соседнюю Британию. По утверждению норвежского историка А. В. Бреггера, норвежские «переселенцы» прибыли в безлюдную глушь, которая буквально взывала о помощи, призывая стойких нордических мужей, искусных в деле строительства и управления. Острова, сообщает нам Бреггер, представляли собой «настоящий музей-заповедник заброшенных брочей, крестьянских жилищ и прочих пожитков»[36].

Что ж, возможно, однако я склонен полагать, что замена основного населения островов Северных архипелагов происходила совсем иначе.

В самом начале VII в. обитатели фьордов Норвегии уже достаточно освоили мореходное искусство, чтобы совершать дальние плавания в открытом море. Ближайшими заморскими землями от Норвегии были острова Шетландского архипелага, и поэтому их участь была предрешена заранее.

На мой взгляд, события разворачивались следующим образом.

Как мы уже знаем, первый кнорр прибыл к этим берегам в качестве мирного торгового судна с грузом древесины, железа, меда, муки и хмельных напитков с рынков Балтики и Дании. Его экипаж нашел радушный прием, обычно ожидавший купеческие суда. Гости, в свою очередь, тоже держались как нельзя любезнее, ибо их было мало, и к тому же они находились в чужих краях. И островитяне сочли, что недобрая слава о жителях фьордов, которую они приобрели жестокими расправами над кораблями альбанов у своего побережья, была сильно преувеличенной.

Но, вероятно, так могло показаться лишь в первый раз. Когда число кнорров, то и дело появлявшихся в водах Шетландских островов, резко увеличилось, поведение их экипажей резко изменилось к худшему. Хотя норманны, когда ситуация вынуждала их к этому, продолжали, как обычно, вести торговлю, некоторые «гости» из фьордов уже в открытую приступили к грабежам. Это приводило к свирепым и кровавым стычкам. А вскоре ситуация изменилась настолько, что при появлении кнорра местные жители сразу же брались за оружие.

Некоторые норвежцы по-прежнему зарабатывали себе на жизнь честной торговлей, но таких в западных водах становилось все меньше и меньше. Большинство же викингов считало более прибыльным и достойным занятием сочетать вновь приобретенные мореходные навыки со своей исконной страстью к битвам и разбою. В конце концов, они ведь были поклонниками Тора[37].

Хотя легкие, сделанные из тонких досок ладьи жителей Шетландских островов превосходили в быстроте и маневренности более массивные и прочные кнорры викингов, они не могли противостоять им в прямом бою. Вследствие этого кнорры заняли доминирующее положение в водах окрестных морей. Однако постоянно находиться в море они не могли. Их команды были вынуждены время от времени высаживаться на берег, чтобы пополнить запасы провизии, воды и топлива, произвести мелкий ремонт и просто переждать на суше непогоду и шторма, которые на Северных архипелагах были достаточно частым явлением. И если норвежские рейнджеры оказывались настолько недалекими, что отваживались совершить высадку на обитаемых участках побережья Шетландских островов, более чем вероятно, что их ожидал там самый яростный отпор. Поэтому они предпочитали устраивать свои разбойничьи гнезда и пиратские базы на отдаленных и пустынных скалах и крошечных островках подальше от берега.

Но когда численность викингов у берегов Британии резко возросла, они начали совершать нападения даже на такие густонаселенные острова, как Аут Скерриз и Фула, а также Папа Стур и Уэлсей. Опираясь на базы на этих островах, они получили возможность держать под контролем весь архипелаг.

К середине VII в. походы к берегам Шетланда регулярно совершали целые флотилии кнорров, и вскоре начался третий этап экспансионистской триады норвежцев: торговля — разбой — вторжение.

Для захвата земель на чужих берегах норвежцы использовали тактику, именуемую несом — то есть захват мысов, которую Ф. Т. Уэйнрайт в своей книге «Северные острова» характеризует следующим образом. Интервенты

К началу VIII в. викинги уже держали под своим контролем весь Шетландский архипелаг, но оккупировали, видимо, лишь наиболее важные порты и гавани. Что касается самих земель, то они, представляя собой бесплодные торфяные холмы да узкие полоски пахотных земель, не слишком привлекали норвежских пиратов. Действительно, такая ситуация сохранялась вплоть до самого конца VIII в., когда, после того как все лучшие земли на Оркнейских островах оказались заняты, на Шетландский архипелаг хлынули сотни и тысячи норвежских крестьян-переселенцев.

Первыми норвежскими поселенцами на Шетландских островах были все те же викинги, которым архипелаг служил в первую очередь передовой базой для новых рейдов на юг. Помимо того, что эти базы давали викингам, обосновавшимся там, серьезное преимущество по сравнению с сородичами-конкурентами, жившими в Норвегии, они были и весьма удобным местом, где можно было отдохнуть после далеких морских рейдов и где товары и партии рабов перегружались на корабли, идущие в Норвегию.

Сам по себе Шетландский архипелаг никогда не был сколько-нибудь существенным источником достатка. Его бедные святилища вскоре запустели, а немногие зажиточные жители были ограблены до нитки. Местные хозяйства располагали плохими землями, с трудом поддающимися обработке и служившими по большей части пастбищами для немногочисленных овец и коров. Северная «валюта», доставлявшаяся с Тили (Исландии), естественно, представляла интерес для викингов, но с тех пор, как норвежские рейнджеры закрепились на этих землях, мореходы-промысловики, не желавшие рисковать товарами, стали обходить Шетланд стороной.

Местное население Шетландских островов тоже было слишком немногочисленным, чтобы служить существенным источником невольников для продажи в заморские страны. Кроме того, их было куда целесообразнее обратить в сервов[38] и использовать на месте для производства сельскохозяйственных продуктов, починки обветшавших кораблей или в качестве проводников в плаваниях в южные страны. Очевидно, что такие названия островов, как Фетлар, Унст и Йелл, не являются норвежскими и не восходят ни к какому известному науке языку. По-видимому, они имеют туземное происхождение, и их удивительная стойкость в море норвежских названий, буквально затопивших острова Шетландского и Оркнейского архипелагов, свидетельствует, что там, несмотря ни на что, уцелели древние аборигены.

Предания, сохранившиеся на Шетланде, упоминают о народе по имени финны, который населял остров Фетлар и северо-запад острова Унст некоторое время спустя после захвата Шетландского архипелага норвежцами. Это название идентично этнониму, под которым норвежцам был известен один из туземных народов, издревле живших на севере Скандинавии. Так жители Шетландских островов (ведущие свой род от норвежских переселенцев) называли немногочисленный народ инуитов, который, отважно выходя в море на утлых каяках, вновь появился в водах Северных островов в XVIII в.

Возможно, это несчастные, захваченные в плен европейскими китобоями, которые промышляли в водах вокруг Гренландии, и либо сумевшие бежать, либо отпущенные на свободу, когда корабли подошли к британским водам. Как бы то ни было, жители Шетланда используют применительно к низкорослым смуглокожим иноземцам тот же самый этноним, которым их предки называли народ, живший на Шетландском архипелаге задолго до прихода норвежцев.

Викинги могли пощадить какую-то часть аборигенов Шетланда, но столь счастливая участь ожидала далеко не всех. В ходе археологических раскопок разрушенной часовни, относящейся к эпохе до прихода норвежцев, проводившиеся в 1958 г. на острове Сент-Ниниан, был обнаружен деревянный ларец, спрятанный под каменными плитами пола. В нем, помимо прочих предметов, хранилось несколько серебряных чаш, ложечка (лжица)[39] для причастия и целый ряд брошей и прочих украшений, датируемых примерно VII в. Все эти сокровища, по-видимому, были спрятаны из страха перед набегом пиратов. И тот факт, что его владельцы так и не сумели им воспользоваться, вероятно, объясняется тем, что во время очередного набега они были убиты или угнаны в рабство.

На Шетландских островах лишь очень немногое могло привлечь хищный интерес викингов. Совсем другое дело — Оркни. Первые норвежские торговцы, побывавшие на низменных и плодородных землях этого сравнительно густонаселенного архипелага, привезли домой восторженные рассказы о сказочно богатых землях, где пасутся несметные стада коров и живут люди, внушительные постройки которых красноречиво говорят об их богатстве. Торговцы наверняка заметили и много храмов и часовен, посвященных Белому Христу, а также целые общины христиан, в состав которых входили мужчины, женщины и дети, ибо в те времена целибат[40] еще не был обязательным для всех клириков.

Соблазны и искушения, которыми изобиловал Оркнейский архипелаг, оказались непреодолимыми. Однако, когда рейнджеры-викинги двинулись к югу от острова Фэйр, жители Оркадских островов были начеку и встретили их с оружием в руках. Они спешно отремонтировали много обветшавших брочей, построили на побережье дозорные вышки, держали наготове корабли и вооруженных воинов, словом — приготовились дать отпор врагу. Вне всякого сомнения, они направили гонцов на Альбу-Британию, чтобы предупредить короля обо всем, что может вскоре произойти, и, вероятно, обратились к нему с просьбой выслать боевые галеры, чтобы дать отпор кноррам викингов.

С помощью короля или собственными силами, но жители Оркни выстояли. Легенда, бытующая на острове, рассказывает о рейде викингов, который был успешно отражен фалангой местных копьеносцев. Эта история может носить апокрифический характер, однако латинский компендиум XII в., озаглавленный «Historia Norwegiae»[41], сохранил до наших дней крупицы истины. Составленный норвежскими авторами, не сочувствовавшими жертвам викингов, и содержащий немало искажений, он тем не менее является единственным источником сведений об островитянах в тот ужасный момент, когда на них обрушились банды норвежцев. Ниже представлен фрагмент этого текста (полностью он приведен в примечаниях); я сопроводил его своими комментариями[42].

Разумеется, городов у островитян не было, зато были брочи. Приведенный выше фрагмент — это описание жизни людей, работавших до изнеможения, стремясь возвести укрепления и укрыться в них от неотвратимой и скорой угрозы.

Фрагмент завершается жуткой по своей жестокости фразой: «полностью уничтожили их».

К 681 г. викинги уже могли использовать Оркнейские острова в качестве опорной базы для нападений на Альбу-Британию. И хотя, как мы знаем, король Брудей со своими силами переправился через Пентленд Фирт и провел экспедицию, повлекшую за собой «многие разорения», этот успех оказался очень непродолжительным. После кончины Брудея в 693 г. и последовавших за ней внутренних междоусобиц в королевстве Альба путь к возвращению норманнов на эти острова был открыт. И они вскоре вернулись, жестоко отомстив альбанам. Оркнейские острова оказались всецело в их власти и могли рассчитывать только на милость победителей… но милость была неведома викингам.

Распри и междоусобицы продолжались на Альбе на протяжении первых двадцати лет VIII в. В конце концов мятежников усмирил некий вождь, имя которого авторы Ирландских хроник передают по-гэльски (кельтски) как Оэнгус Мак-Фергус. Кто были его предки, неизвестно, но это, вне всякого сомнения, был твердый и даже суровый военный диктатор и беспощадный политик.

Он решил во что бы то ни стало спасти королевство.

Прежде всего он поднял восстание против тогдашнего короля Нехтана. Им руководило стремление заставить этого слабого и нерешительного монарха сплотить Альбу перед лицом многочисленных врагов. Первое восстание обернулось неудачей, но к 729 г. Оэнгус установил свой контроль над остатками королевства. Следующие тридцать с лишним лет он провел в постоянных войнах за выживание Альбы и благодаря этому стал одним из немногих альбанов, оставивших яркий след на скрижалях истории.

Первым шагом Оэнгуса, по всей видимости, была неудачная попытка восстановить контроль альбанов над Северными островами. В Ирландских хрониках сохранилась краткая запись о трагических событиях 729 г., когда флот пиктов, насчитывавший 150 кораблей, погиб у мыса Росс Куизини.

Росс Куизини — это ирландское название мыса Пиктов, который представляет собой один из самых заметных мысов Британии, обращенных на запад. Вполне реальным кандидатом на эту роль может считаться мыс Росс, расположенный на северо-западной оконечности Шотландии.

Я пришел к выводу, что эти громадные по тем временам военно-морские силы, о судьбе которых более ничего не известно, были собраны в водах к северу от Альбы для совместной атаки на викингов, обосновавшихся на архипелагах. И случилась катастрофа. Может быть, флот был уничтожен в бою, но не исключено, что он был рассеян и потоплен одним из тех свирепых штормов, которыми славится Пентленд Фирт. Но какова бы ни была причина его гибели, последствия ее оказались поистине катастрофическими.

Арчибальд Льюис в своей книге «Северные моря»[43] пишет:

Потеря флота означала утрату последней надежды сдержать лавину врагов, которая вскоре обрушилась на Ирландию и большую часть Британии. Она символизировала также полный отказ Альбы от притязаний на Северные острова. После этого острова обоих архипелагов на долгих пять веков стали феодальным владением Норвегии.

Характер захвата норвежцами южного из двух этих архипелагов (Оркни), по-видимому, существенно отличался от событий, разыгравшихся на Шетландских островах. Оркнейские острова не были априорно обречены на гибель, а просто оказались буквально затоплены лавиной переселенцев и кораблей, хлынувшей туда с севера. И хотя впереди, как обычно, шли рейнджеры, большинство вновь прибывших сосредоточилось на захвате земель, и при полном отсутствии сопротивления их вторжениям они буквально наводнили острова.

К середине VIII в. на землях Оркнейских островов практически не осталось туземных жителей, и лишь немногие из уцелевших сумели сохранить свободу. Их не спасали даже неуязвимые некогда брочи. Во время раскопок Бургарского броча был обнаружен огромный клад украшений и предметов женского обихода эпохи вторжения норвежцев, в том числе — множество красивых брошей и гребней, которые их хозяйки так тщательно спрятали, но так больше и не смогли ими воспользоваться.

Оэнгусу больше не удалось собрать воедино оставшиеся силы для эффективного противодействия беспощадным врагам на севере. До самого конца своего правления, которое окончилось в 761 г., он вел отчаянную и безнадежную борьбу со скоттами на западе и бриттами на юге. В 741 г. ему удалось уничтожить вторгшееся войско ирландских интервентов, однако в 750 г. скотты вернулись и на этот раз разгромили его самого. Хотя он поначалу одержал ряд побед над бриттами, они впоследствии тоже предприняли новый рейд и в 756 г. рассеяли силы альбанов.

После потери своего флота у Росс Куизини земли Альбы к северу от Грейт Глен лишились всякой возможности защищаться. Вскоре прибрежные области Кейтнесса, Сатерленда и Росса, как и большая часть внутренних островов в Гебридском море, были захвачены сынами погибели. Затем под натиском викингов пали острова Льюис, Харрис и Барра.

До конца того же, VIII в. викинги, не встречая сопротивления, свирепствовали на всем западе. В 793 г. произошел знаменитый рейд на «Божью церковь» на острове Линдисфарн. Ирландские хроники в записи под следующим годом сетуют на «опустошения и разорения всех Британских островов язычниками».

В 798 г. Ирландия сама подверглась нападению викингов, и «Анналы Ольстера» сообщают о «громадных опустошениях между Эрином и Альбой». Норманны совершали также далекие разбойничьи рейды на юг. В 789 г., по свидетельству «Англо-сакской хроники»,

Более поздние записи в той же «Хронике» указывают, что местом высадки был Дорчестер, а сами рейнджеры — норвежцами из Хорталанда.

В 802 г., согласно «Анналам Ольстера», язычниками был разграблен и сожжен монастырь Св. Колумбы на острове Айона, несколько раз подвергавшемся разбойным набегам рейнджеров. А в 836 г. норманны сделали Дублин одной из своих главных баз на западе.

Распавшееся королевство Альба в последний раз фигурирует в записи под 838 г., когда

В «Хрониках Хантингдона» сказано, что Альба уже никогда не смогла возродиться.

Даже если Кеннет и его скотты и не заключали формального альянса с сынами погибели, они наверняка нашли с ними общий язык. Как иначе можно объяснить тот странный факт, что Далриада, которая к тому времени включала в себя большую часть земель западной Шотландии к югу от Глен Альбин, чудесным образом избежала разорения и разбойничьих рейдов, которые обрушились на все без исключения соседние земли?

Свидетельства независимых источников указывают, что такой бесчестный союз между ирландцами и норвежцами действительно существовал. Так, исландская хроника повествует, что

В «Анналах Иннисфаллена» в записи под 798 г. говорится, что «Гебриды и Ольстер были разграблены лохланнами», которые практически наверняка были не кем иным, как далриадскими скоттами[44]. Кроме того, до нас дошел и рассказ о возвращении Олафа в Дублин после разбойничьих рейдов по землям западной Альбы. Он, Олаф, привел с собой в гавань двести кораблей, нагруженных «множеством пленников — англов, бриттов и пиктов». Обратите внимание: скотты среди них не названы.

К началу IX в. на всем побережье Британских островов и даже в богатых внутренних районах не оставалось практически ни единого клочка земли, жители которого могли бы чувствовать себя в безопасности от свирепств норманнов.

Правда, одна такая гавань все же существовала… она находилась далеко на северо-западе, на краю океана.

«Фарфарер» уходил все дальше на запад. Его парус наполнял свежий попутный бриз. За кормой постепенно уходили все глубже в морскую пучину высокие пики Птичьих островов, и зеленоватые просторы Западного океана со всех четырех сторон простирались до самого горизонта.

Впереди буквально кишели глупыши и косяки сельди. Олуши мелькали в воде, словно серебристый дождь дротиков и стрел. Огромные чистики садились на поверхность воды на расстоянии весла такими густыми стаями, что рулевому приходилось сдерживаться, чтобы не поддаться соблазну изменить курс.

Однако он был вынужден изменить курс, чтобы избежать столкновения с огромным стадом сонных китов, и корабль очутился посреди них в такой опасной близости, что их огромные фонтаны время от времени закрывали горизонт [45].

Почти всегда, даже во время штормов, сопровождали целые стаи бурых дельфинов — морских свиней, которые, вероятно, глядели на корабль как на незадачливого члена своего семейства, которого надо было если не развлечь, то хотя бы поддержать.

Что касается подводного мира, то буйство жизни там было еще более пышным. Стоило только забросить в воду крючок — пустой, без наживки, — как на нем через миг-другой уже билась рыба, нередко настолько огромная, что втащить ее на борт одному человеку было просто не по силам. Экземпляры трески весом в добрую сотню фунтов или палтусы в целых пятьсот фунтов были не слишком приятной добычей для рыбаков, вооруженных всего-навсего легкой ручной острогой.

Таков был этот мир водной стихии, по которой скользил нос-водорез «Фарфарера». Это вполне могло быть десятое, а то и двадцатое судно, носившее это название, но по сути и конструктивным особенностям оно мало чем отличалось от всех своих предшественников.

В тот осенний день в самом начале VIII в. наш корабль возвращался в свой новый родной порт — Сван Фьорд (Лебединый фьорд) на восточном побережье Тили после плавания на Оркнейские острова, где его команде удалось обменять северную «валюту» на товары из дальних южных стран. Тили пока что был скрыт линией горизонта, но он, несомненно, лежал где-то там — этот огромный остров, на который представители клана «Фарфареров» переселились поколением раньше с острова Фетлар. Бесконечные вереницы диких уток, гусей и лебедей направлялись с него на юго-восток, следуя своим невидимым путем, который был знаком многим поколениям жителей Северных островов под названием Лебединого пути.

Бриз стал совсем резким, и вскоре впередсмотрящий заметил впереди сияющий отсвет Уайтскалла (Белого Черепа) на низком небе именно в том месте, где он и должен был находиться, сверкая, как крошечная точка на фоне небосвода. Не успел этот сияющий абрис огромного ледника подняться над горизонтом, как на пути «Фарфарера» возникли целые стада древних обитателей Тили. Огромные тяжелые головы со сверкающими глазами, отвислыми усами и изогнутыми, как сабли, бивнями дружно повернулись в сторону корабля. Два зеленых юнца с Оркни, впервые в жизни вышедшие в плавание, были поражены этой встречей с легендарными орками, сама жизнь которых еще с незапамятных времен тесно переплеталась с жизнью островитян.

«Фарфарер» приблизился к берегу неподалеку от мыса, исстари называемого мыс Горн, на юго-восточном побережье острова. Уже смеркалось, когда капитан, не выпуская румпеля из рук, направил судно в узкий вход, который вел в просторную лагуну Истхейвен-андер-Горн, неофициальную столицу Тили.

Для кораблей, приходящих с запада, давно стало привычной практикой причаливать у мыса Горн, а для судов с востока — отправляться от него в обратный путь. Находясь в просторной лагуне Истхейвен, корабли могли преспокойно стоять на якоре при любой погоде, а в случае необходимости их легко можно было вытащить на сухие песчаные берега.

Истхейвен издавна был местом встречи всех, прибывающих на Тили. Из поколения в поколение добытчики «валюты» наведывались сюда, чтобы обменяться свежими новостями и угоститься на славу свежими продуктами крестьянских усадеб, предки хозяев которых поселились на этих землях еще в IV в. Приезжие и хозяева помолились в капелле, в которой служил священник из миссии Ниниана, живший вместе с женой и детьми в небольшой усадьбе поблизости от капеллы.

«Фарфарер» встал на якорь, и его команда поспешно высыпала на берег, чтобы поразмять ноги и прогуляться вдоль «ларьков» из камней и дерна, построенных много лет назад у самой кромки воды. От костров, на которых на открытом огне жарились целые туши баранов, исходил головокружительно-соблазнительный запах жареного мяса. Матросы с разных кораблей переходили от хижины к хижине, разнося новости и слухи и возобновляя старые знакомства.

Этим вечером в центре всеобщего внимания были две темы.

Одна из них — резкое сокращение числа секачей на побережье Тили и в водах вокруг этого огромного острова. Вообще, поголовье моржей из поколения в поколение упорно сокращалось, и вот теперь секачей стало так мало и встречались они настолько редко, что торговля моржовой костью пришла в полный упадок.

— Они просто уходят из этих мест; верно говорю, — пробурчал видавший виды старик. — Как знать, может, они устали здесь, на Тили, вот и вздумали все вместе уйти на Крону или еще дальше. А ты что думаешь, капитан?

Вопрос этот был адресован капитану «Фарфарера», коренастому мужчине средних лет с солидной округлой бородой. Тот задумался и ответил не сразу.

— Да, правда, орки иногда встречаются на восточном побережье Кроны, — осторожным тоном проговорил он. — А вот насчет западного побережья… Туда никто еще не плавал дальше четырех-пяти дней пути от мыса Саут Кейп (Южный). Никто не знает, как далеко эти земли тянутся на север. Вполне может быть, что, если кто-нибудь отважится зайти достаточно далеко, он найдет там вдоволь моржовой кости…

Другая тема, волновавшая всех мужчин, касалась судьбы их родных островов. Дело в том, что люди с «Фарфарера» привезли плохие новости.

Меньше чем за неделю до отплытия с Оркнейских островов они слышали об ужасном событии. Крошечный островок Ниниан Айл был захвачен; церковь и большинство других построек разграблены и разрушены, люди, по большей части старики и малые дети, перебиты, а женщины и девушки угнаны в плен.

— Кровавые норвежцы! — воскликнул добытчик «валюты» с острова Брессэй, откуда он прибыл сюда вот уже больше года назад. — Они твердят, что пришли с миром, чтобы торговать, как все, а ведут себя, как сущие дьяволы! С каждым годом их на наших островах становится все больше и больше… и бед и напастей тоже. Человеку стало опасно уходить в дальнее плавание, когда у него под боком ютятся такие разбойники!

— Тебе еще только предстоит испытать то, что мы уже пережили, — проговорил один из членов команды «Фарфарера». — Перебирайся-ка сюда со всеми своими пожитками. Сам видишь, земли в здешних краях хорошие. К тому же отсюда рукой подать до Кроны. Да, жить у этих чертовых льдов куда безопаснее, чем оставаться там и каждый день ждать, что твой дом сожгут дотла!

Прошло не более двух десятков лет с тех пор, как клан «Фарфарера» покинул свою прежнюю родину на острове Фетлар, решив перебраться на берега лагуны на восточном побережье, именуемой Лебединым фьордом, который находится в полудне пути к северу от мыса Горн. И хотя старики сильно тосковали по своим привычным холмам, для добытчиков «валюты» переселение оказалось делом куда более легким и приятным, поскольку они теперь могли добираться до мест промысла вдвое быстрее, чем прежде.

Человек с Брессэя в раздумье кивнул, грустно жуя дымящийся кусок тюленьего мяса. Теперь Тили казался все более и более привлекательным для тысяч обитателей Северных архипелагов.

ИСЛАНДИЯ — ЭТО ОГРОМНЫЙ КУПОЛ МОРСКОГО ДНА, взметнувшийся посреди вод Северной Атлантики примерно на полпути между Шотландией и Гренландией. Она имеет большую протяженность, чем Ирландия (по площади она сравнима с Ньюфаундлендом или штатом Кентукки), а ее северное побережье граничит с Полярным кругом, но, поскольку ее почти отовсюду окружают теплые подводные реки течения Гольфстрим, на этой благословенной земле установился умеренно-мягкий океанский климат.

Однако так было далеко не всегда, свидетельство чему — четыре огромных и добрая дюжина малых ледников, занимающих господствующее положение в центральных районах. Знаменитый глетчер Ватнайокулл, Уайтскалл альбанов, имеет более ста миль в длину, пятьдесят — в ширину и более мили в толщину; поистине чудовищный монстр последнего Ледникового периода.

Но Исландия — это еще и страна клокочущей лавы. На ней продолжают рождаться все новые и новые вулканы. В 1963 г. в результате подводного извержения, происшедшего неподалеку от островов Уэстмен Айлендс, со дна морского поднялся новый остров, получивший название Сэртси. А десять лет спустя новое мощное землетрясение оказалось настолько опасным, что пришлось в спешном порядке эвакуировать все население крупнейшего поселка на островах Уэстмен.

Однако эти извержения не идут ни в какое сравнение с катастрофическим извержением 1783 г., когда к югу от Ватнайокулла разверзлась трещина Лаки, из которой хлынул самый грандиозный в новейшие времена на Земле поток лавы. Целые ливни золы и лавы, сопровождавшиеся ядовитыми газами, погубили такое множество овец и крупного скота, что в результате пятая часть населения острова умерла от голода, вызванного массовым падежом скота.

Пылающие угли в заснеженной утробе Исландии постоянно напоминают о себе бесчисленными горячими ключами и гейзерами.

Внутренние территории этой страны огня и льда по большей части состоят из необитаемых пустынь, опаленных лавой, но во многих районах практически по всему побережью и в некоторых внутренних областях есть зеленые низменные земли, на которых земледельцы и скотоводы в благоприятные климатические периоды с успехом выращивают некоторые культуры и разводят скот. И в любое время года берега острова изобиловали всевозможными формами морской живности, благодаря которой охотники и рыбаки могли кормиться круглый год.

Хотя островитяне Северных архипелагов знали о существовании Тили задолго до легендарного плавания Пифея, они были далеко не первыми людьми, ступившими на его берег.

Британский археолог Том Летбридж, опровергающий устаревшие научные представления, убежден, что люди появились на берегах Тили в гораздо более раннюю историческую эпоху. Действительно, жители Северной Америки могли без особых проблем попасть на Исландию через Гренландию во время так называемого климатического оптимума, имевшего место между 1800 и 1500 гг. до н э. Это потепление вызвало массовое сокращение ледяного панциря, сковывавшего воды Северного Ледовитого океана, вследствие чего в южных районах между Исландией и Гренландией осталось очень мало паковых льдов. Кроме того, в этот период, когда ледяной барьер между двумя этими огромными островами фактически перестал существовать, люди могли спокойно плавать вдоль восточного побережья Гренландии.

Примерно с 2000 г. до н. э. северо-восточная Гренландия стала домом для обитателей тундры, для которых источником средств к существованию служили по большей части мускусный бык (овцебык) и карибу. Эти люди были хорошими охотниками — даже слишком хорошими, что впоследствии обернулось бедой — и к концу последней фазы периода потепления практически истребили мускусного быка в высоких широтах. Затем они двинулись к югу вдоль восточного и западного побережья в поисках новых источников питания.

Те из них, кто двинулся в сторону восточного побережья, не смогли найти ни мускусного быка, ни других ценных наземных млекопитающих к югу от Скорсби Саунд. Но величественное сияние ледниковых вершин, красочные миражи, характерные для высоких арктических широт, стаи перелетных водоплавающих птиц, а также облака вулканического дыма днем или пламя и зарево извержений ночью со всей определенностью показали им, что не так далеко, на востоке, есть большая земля. Действительно, вершины и горные пики Исландии и Гренландии в ясную погоду хорошо видны невооруженным глазом всякому, кто поднимется на них на любой из сторон разделяющего их пролива.

Переправиться через этот пролив не представляло особых трудностей для людей, если у них, конечно, были достаточно прочные лодки или ладьи для плавания в бурных водах у восточного побережья Гренландии. Минимальное расстояние, разделяющее острова, составляет всего 175 миль, а горы, высящиеся на противоположных берегах, настолько высоки, что в ясную погоду суда могли совершать плавание, не теряя из виду земли.

Случайно или намеренно, но эти люди вполне могли стать первыми представителями рода человеческого, посетившими Исландию. И она, скорее всего, разочаровала их. Хотя небо благословило ее побережье обилием всевозможной птицы, рыбы и морского зверя, на ее землях не водилось никаких сухопутных млекопитающих, за исключением разве что полярных песцов да северных медведей. Охотники с запада не нашли здесь ни карибу (или северных оленей, что, в сущности, одно и то же), ни мускусных быков. Да, люди могут есть песцов, да и белых медведей тоже, разумеется, если медведи не съедят их первыми, но ни один из этих видов не может считаться достаточным источником пищи, чтобы прокормить хотя бы небольшое число людей.

Если первые люди, ступившие на берег Исландии, действительно приплыли с Гренландии, они, по всей вероятности, не стали задерживаться там надолго и не оставили почти никаких следов своего пребывания на ней. Вообще никаких следов, по мнению большинства исландских историков. Но ведь свидетельства присутствия человека в Исландии в древности просто не могли быть многочисленными. Извержения вулканов погребли под слоем пепла даже крупные строения и поселения современных людей. И только какая-нибудь фантастическая, поистине сказочная удача могла бы сохранить считанные единицы предметов материальной культуры, оставленные более чем немногочисленными гостями эпохи неолита.

И тем не менее такие открытия все же имели место. По свидетельству Кевина Смита, сотрудника Музея науки в Буффало, недавно в ходе раскопок на западе Исландии был найден кварцевый сердечник, из которого в древности делали крошечные ножи. Он идентичен сердечникам, оставленным представителями палеоарктической традиции, то есть культуры Североамериканской Арктики, возраст которой насчитывает по меньшей мере 3000 лет.

Согласно письменным свидетельствам, самыми первыми людьми, посетившими Исландию, были моряки, сопровождавшие Пифея в его плавании ок. 330 г. до н э., хотя на самом деле они были отнюдь не первыми, кому удалось переправиться через морские просторы, отделяющие Исландию от Северных островов.

Как же выглядел Тили, когда у его берегов появились первые европейцы?

Если они прибыли весной, они могли буквально оцепенеть от белизны, ибо на каждой прибрежной скале и утесе белели гнезда океанских птиц. Большинство крупных островов и все проходы, ведущие в глубь Тили, за исключением крутых горных склонов, пустынных полей застывшей лавы и столь же пустынных материковых ледников, буквально кишели несметными стаями лебедей, гусей и уток, прилетавших к своим древним гнездовьям на один из крупнейших в мире птичьих базаров.

Грандиозные полчища птиц наверняка привлекали крылатых хищников, самыми грозными из которых были орланы, беркуты, сапсаны и кречеты, то есть виды, ценившиеся любителями соколиной охоты исключительно высоко, а два последних ценились буквально на вес золота монархами — любителями этой забавы в Европе и на Востоке.

Этот несметный мир птиц позволял поддерживать высокую численность песцов и полярных лисиц, как белых, так и черно-бурых, мех которых очень высоко ценился на европейских рынках в качестве экзотического раритета.

Белый, или северный, медведь одинаково уверенно чувствовал себя и в море, и на суше, когда они выбирались на берег, чтобы поохотиться в прибрежных реках на лососей или устроить логово и обзавестись потомством. По-видимому, в древности белые медведи встречались на Исландии в таком же изобилии, как на юго-востоке Лабрадора, где еще в середине XVIII в. можно было увидеть тридцать, а то и сорок белых медведей, занятых рыбной ловлей при впадении в море какой-нибудь местной речки, изобиловавшей лососем[46]. В те времена этих животных еще не называли полярными или северными медведями. Это гордое имя уцелевшие представители этого древнего вида, сумевшие выжить только в высоких широтах, получили только в XIX в.

Старинные саги свидетельствуют, что водяные (северные) медведи появились в Исландии во времена экспансии норвежцев и что еще в конце XV в. мех белого медведя пользовался большим спросом на рынках континентальной Европы, а живой белый медвежонок считался подарком, достойным короля.

Земля давала немало даров, но море в этом отношении далеко превосходило ее. В здешних водах в изобилии водились всевозможные киты — гренландские (гладкие), черные, серые (калифорнийские), горбатые киты, киты-полосатики и киты Брайда[47]. Хотя добытчики северной «валюты», по всей видимости, не вели сколько-нибудь широкомасштабной охоты на крупных китов, они охотно убивали китов, выброшенных на берег, ради знаменитого китового уса, а также вели активную охоту на нарвалов (китов-единорогов), цена на спиралеобразные витые бивни которых далеко превосходила цену всех прочих даров Арктики, за одним-единственным исключением — кречетов.

В прибрежных водах царили всевозможные виды тюленей — кольчатые нерпы, тюлени обыкновенные и тевяки (серые длинномордые тюлени). Их топленое сало служило важным источником дегтя, в огромных количествах применявшегося для осмоления днищ и бортов деревянных судов и герметизации лодок, обтянутых тюленьими шкурами.

Обилие и разнообразие видов всевозможных животных, промысел которых мог стать источником больших доходов, не могло не вызвать восхищения у первых европейцев, побывавших на Тили. Но на первом месте среди этих животных, бесспорно, были моржи. Мы не знаем и, наверное, уже никогда не узнаем, сколько секачей обитало в древности на побережье Тили, однако мы можем подсчитать (по аналогии с численностью стад, еще недавно добывавшихся промысловиками в заливе Св. Лаврентия и на острове Сэйбл (о. Соболиный), где поголовье животных исчислялось сотнями тысяч[48].

Целая пропасть моржовой кости! Горы моржовых и тюленьих шкур! Уйма сала, из которого можно вытопить жир и сделать ворвань! Можно не сомневаться, что добытчики «валюты» начали организовывать походы в эти края практически сразу же после того, как альбаны открыли Тили.

Плавания за северной «валютой» никогда не были каким-то случайным делом или авантюрой, затеянной кучкой искателей приключений на плохоньком старом судне. Все корабли мореходов, ходившие в дальние плавания, строились и укреплялись специально с учетом трудностей пути, и команды их набирали из наиболее опытных и выносливых моряков-промысловиков, вместе с которыми в море уходили их жены и сестры, сыновья и дочери — люди отважные и компетентные в своем деле.

В числе запасов на борту корабля было все необходимое для поддержания мореходных качеств и ремонта судна, а вот провизии обычно брали очень мало. Охотники за «валютой» добывали себе ежедневное пропитание охотой на море и на суше. Автономная самодостаточность судна была делом вполне естественным в плавании, которое могло продолжаться год и более.

Промысловики, прибывавшие в начале лета, высаживались на южном побережье Тили, почти бесконечные песчаные берега которого, обширные лагуны и обилие всевозможной морской живности в прибрежных водах создавало практически идеальные сезонные условия для бесчисленных стад моржей, обитавших здесь в старину. Команда каждого из судов кормилась и занималась промыслом на участке побережья, по традиции закрепленном за ее кланом. По прибытии грузы с корабля быстро выгружались на берег, а сам корабль перетаскивали в безопасное место, подальше от воды, где можно было спокойно переждать свирепые шторма и мощные приливные волны, а сам он, перевернутый кверху днищем, служил надежным укрытием для команды [49].

Сезон охоты на моржей продолжался до тех пор, пока свирепые осенние шторма не начинали бушевать в открытом море, а грозные пенные валы, накатывавшиеся на побережье, делали его одинаково непригодным для обитания как для моржей, так и для охотников.

И тем и другим приходилось искать более пригодные земли для зимовки вдоль изрезанных фьордами берегов северного и особенно западного побережья Тили. В зимнее время моржи большую часть времени проводили в море, иногда отдыхая на утесах и рифах, скальных глыбах посреди моря и исхлестанных волнами крошечных островках. Там никто не рисковал охотиться на них на утлых лодках, сшитых из шкур, предпочитая постараться набить как можно больше моржей на отмелях в летний сезон.

Факсафлой и Брейдафьордур представляли собой самые излюбленные зимние стоянки альбанских охотников, ибо в тамошних гаванях в изобилии водились тюлени, а те, в свою очередь, привлекали белых медведей. Охота на белых медведей и промысел песцов служили важным подспорьем на протяжении темных и холодных зимних месяцев.

Зимовщики били и моржей, особенно — в январе, когда длинномордые тевяки начинали выбираться на прибрежные скалы. С наступлением весны некоторые промысловики начинали собирать на скальных гнездовьях гагачий пух. Другие на небольших лодках отправлялись на островные гнездовья на промысел огромных нелетающих гагарок, которых добывали ради жира, пуха и перьев. А молодые и самые ловкие и быстрые промысловики отправлялись в глубинные районы острова — на поиски гнезд кречетов и сапсанов, обычно устроенных на высоких прибрежных скалах. Люди, остававшиеся на стоянке, ловили и вялили лососей, которые кишели в местных речках в таком множестве, что нередко сами выпрыгивали из воды на берег.

Добыча лосося становилась чрезвычайно увлекательным и волнующим занятием, когда люди замечали, что рядом с ними не прочь полакомиться лососиной и куда более грозные охотники — белые медведи. В таких случаях огромные черные собаки островитян честно отрабатывали свою долю улова, отпугивая белых великанов подальше от берега.

Когда весну сменяло лето, начиналась всеобщая починка судов и ладей. Шкуры, которыми были обтянуты их корпуса, перед спуском на воду тщательно промазывались ворванью и жиром. Суда, еще вчера служившие домами, вновь превращались в морские корабли. Некоторые из них брали курс домой — на острова Северных архипелагов. Другие возвращались к южному побережью Тили, чтобы продолжить промысел до осени, а затем, перезимовав еще одну зиму, вернуться наконец на родину.

Некоторые выходцы с Альбы еще с незапамятной древности предпочитали постоянно селиться на острове, ведя жизнь одиноких волков, во многом схожую с образом жизни трапперов [50]-одиночек, которую даже в наши дни предпочитают некоторые охотники, живущие в изоляции от остального мира в Канадской Арктике.

Активная эксплуатация природных богатств Тили знала свои взлеты и спады. Периоды ухудшения климатических условий увеличивали риск и без того опасных дальних морских походов, однако погода никогда не была опасной настолько, чтобы отбить у добытчиков «валюты» всякую охоту плавать к берегам Тили.

«Валюта», привозимая с Тили, была важным, источником существования для островитян Северных архипелагов. Но когда настал VIII в., земле огня и льда было суждено сыграть в их выживании еще более весомую, жизненно важную роль.

_{Карта Гренландии и Исландии.}

БЛАГОПРИЯТНЫЕ КЛИМАТИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ, СЛОЖИВШИЕСЯ В НАЧАЛЕ христианской эры, по-видимому, убедили наиболее стойких и решительных фермеров присоединиться к немногочисленным переселенцам на Тили, которые промышляли охотой и собирательством. Наступивший впоследствии, ок. 300 г. н э., длительный период похолодания, мог вынудить людей бросить свои поселения на Тили, однако римские монеты той эпохи, найденные возле Истфорда, говорят в пользу реальности экспедиции Феодосия на Тили в 363 г., а это — несомненное свидетельство, что восточное побережье Исландии в те времена было обитаемым.

Решение поселенцев обосноваться именно на восточном побережье имело свои веские причины. Именно оттуда, с Тили, ближе всего плыть до Британии; жители района Истфорда селились возле хороших гаваней; кроме того, климат в восточной части острова (которую сильнее всего согревало теплое дыхание Гольфстрима) был наиболее благоприятен, а земли представляли собой участки девственных лесов и земель, пригодных для пастбищ и пашен.

В середине V в. климат Северной Атлантики вступил в период продолжительного потепления. Штормов стало заметно меньше, средняя температура повысилась, стало гораздо меньше снегопадов и дождей. И все больше и больше жителей Северных островов, которых привлекали хорошие пастбищные земли на Тили и всерьез тревожили политическая и военно-административная неразбериха и распри, воцарившиеся на Британских островах после краха Римской империи, отправлялись в морское плавание на запад.

Около 550 г. британский священник по имени Брендан в сопровождении четырех клириков отправился от берегов Ирландии на так называемом курраге — корабле с весьма ненадежным корпусом, построенном по тому же принципу, что и ладьи альбанов, но обтянутом коровьими шкурами вместо моржовых. После ряда малозначительных приключений мореплаватели достигли берегов Фарерских островов, где решили зазимовать вместе с представителями местной христианской общины. А следующей весной они подняли паруса и взяли курс на запад, к расположенной неподалеку земле, которой, по всей вероятности, и был Тили[51].

Там они побывали в другом религиозном центре, который, вполне возможно, был основан на одном из прибрежных островков, который норвежцы называли Папей — вероятно, потому, что, прибыв к островку с целью его захвата, они обнаружили на нем… христиан.

В повествовании о плавании Брендана островок этот именуется островом Св. Альбы. Брендана и его спутников приветливо встретили светловолосый аббат и община клириков, которые поведали гостям, что их монастырь был основан примерно восемьдесят лет назад священником-миссионером по имени Альба, которого они теперь свято почитают как своего патриарха и святого.

История ирландской церкви говорит о том, что св. Альба и св. Патрик были современниками. Хотя свои последние годы св. Альба провел в Ирландии, нет никаких оснований полагать, что он мог быть кельтом. Поэтому вполне резонно предположить, что по происхождению он был альбаном.

Историки обычно склонны признавать, что на момент прибытия первых норвежских кораблей в Исландию там могло находиться крайне небольшое число европейцев, но их присутствие там якобы не имело никаких последствий, и дело ограничивалось небольшими колониями христиан — отшельников, искавших уединения вдали от всего рода человеческого и всецело посвятивших себя обращению в свою веру язычников и умерщвлению плоти[52].

Между тем люди, с которыми Брендан встречался на Тили, соответствовали подобному образу. Из жития мы узнаем, что они ели прекрасный белый хлеб, считавшийся в те времена верхом роскоши, и пили из хрустальных (стеклянных?) кубков. Они изображены не как изможденные подвигами анахореты, а как люди, живущие на широкую ногу и обязанные своим достатком богатым и многочисленным прихожанам.

Постоянные жители Тили в те времена были просто обречены на сытую и привольную жизнь. Хороших земель на острове было более чем достаточно. Почва на многих землях была куда более плодородной, чем на скудных каменистых островках — недавней родине переселенцев. Целинные земли и благоприятные погодные условия способствовали процветанию ферм и пастбищного скотоводства. Товары пресловутой северной «валюты» были в изобилии и, главное, буквально под рукой. И это, вполне естественно, не могло не отразиться на процветании местного клира.

Каждой весной в течение двадцати лет «Фарфарер» покидал берега Сван Фьорда и брал курс к северо-восточному побережью Кроны. И двадцать раз он возвращался в родную гавань, тяжело, почти до бортов, проседая под грузом мяса, шкур, сала, мехов и тюленьего жира.

И корабль, и его команда верой и правдой служили своему клану; но в последние годы добыча заметно сократилась. Отчасти это объяснялось тем, что добытчики «валюты» к тому времени промышляли на северо-восточных землях уже более века и успели основательно сократить поголовье зверя, а отчасти притоком охотников с Тили, которым не терпелось пополнить легкой добычей скудные плоды своих родных наделов. Соперничество между кланами охотников было достаточно жестким, и некоторые наиболее ценные виды животных сделались крайне редкими.

Прошлой зимой на берегах Сван Фьорда только и было разговоров, что об этой проблеме. Больше всего этим был обеспокоен нынешний капитан «Фарфарера», высокий, сутуловатый мореход лет тридцати с небольшим.

— Охотников развелось слишком много! — хмуро бросил он, обращаясь к своим сотоварищам по клану, собравшимся в доме старейшины. — А зверя, наоборот, слишком мало. Мускусные быки так и вовсе почти исчезли. Нарвалов и моржей теперь так мало, что ходить за ними почти не стоит. А кречеты! Эти чертовы фермеры приплывают сюда чуть ли не каждый месяц и забирают все выводки до последнего птенца! Земли год от года скудеют. Видно, скоро нам придется искать новые угодья.

— И где же нам искать их, а? — поинтересовался кто-то.

— Где? Вы ведь знаете, что недавно одна наша ладья обогнула мыс Саут Кейп на Кроне. Так вот, люди с нее рассказывали, что там, на западе, они нашли неплохую землю, хотя и не совсем такую, как нам хотелось бы. А что, если… если западное побережье Кроны тянется так же далеко на север, как и восточное? Почему бы не предположить, что земли там, на северо-западе, ничуть не хуже знакомых нам мест на северо-востоке? Я считаю, нам надо отправиться туда и посмотреть ее самим!

И следующей весной «Фарфарер» отправился от берегов Сван Фьорда в путешествие, которое принесло его имени новую славу.

Какое-то время корабль держался совсем близко от южного побережья Тили, так что команда могла даже любоваться волнистыми переливами березовых рощиц, склонявшихся под ветром, и пестрыми клочками пастбищ в речных долинах, но на третий день эта идиллическая картина уступила место мрачным, выжженным лавой контурам полуострова Смоук (Дымный), выдающегося в море у юго-западной оконечности острова. Солнце уже садилось за горизонт, когда отважные первопроходцы попрощались и с мысом Кейп Смоуки, и с Тили.

Погода выдалась хорошая, и спустя два дня после того, как за кормой растаяли последние очертания вершин Тили, впередсмотрящий заметил впереди белое сияние ледяных конусов Кроны. Но на этот раз, вместо того чтобы, как обычно, взять курс на север, «Фарфарер» неожиданно направился на юг. Вскоре он приблизился к берегу, вид которого оказался настолько неприветливым, что команда даже не попыталась высадиться на нем. Держась на безопасном удалении от льдов, корабль продолжил плавание на юг и спустя три дня достиг крайней южной оконечности Кроны.

Обогнув мыс Саут Кейп, «Фарфарер» очутился в приветливом и спокойном мире. Материковые ледяные плиты, окутанные голубой дымкой, едва угадывались вдали. А между морем и льдами раскинулись обширные земли, тут и там изрезанные фьордами. Хотя юго-западный берег Кроны оказался не столь зеленым, как земли Тили, по сравнению со своим восточным собратом он выглядел настоящим земным раем.

После целого дня пути в направлении на север от Саут Кейп «Фарфарер» оказался в громадной бухте, полной островков и фьордов. Здесь местами царило настоящее буйство растительности, а животный мир оказался на редкость обильным, включая птиц и млекопитающих, в том числе и карибу. Однако мускусных быков здесь не было, а медведей и белых песцов оказалось очень и очень немного. И хотя окрестные воды изобиловали рыбой и всевозможными видами китов и бурых дельфинов, в них не было ни нарвалов, ни моржей-секачей.

Юго-запад Кроны представлял собой земли, способные привлечь фермеров, но никак не добытчиков «валюты». Высадившись на берег и посвятив целый день охоте на карибу, команда возвратилась на берег, сгорая от нетерпения отправиться дальше. «Фарфарер» продолжал свой путь, но, ко всеобщему разочарованию, береговая линия днем и ночью тянулась все дальше и дальше на запад. И вот утром второго дня в сердцах членов команды ожила надежда, когда они, обогнув огромный мыс, вновь двинулись на север.

Теперь они плыли вдоль береговой линии, изрезанной выдающимися в море мысами, чередовавшимися с устьями глубоких фьордов. А так как в это время года ночи в здешних широтах практически не бывает, они воспользовались возможностью плыть днем и ночью, благо погода им явно благоприятствовала.

Через некоторое время им стали попадаться одинокие секачи, и команда с нескрываемой радостью заметила, что число их постоянно увеличивалось по мере продвижения на север. После трех недель плавания на восток от мыса Саут Кейп они оказались в бухте настолько грандиозной, что на один только ее осмотр им потребовался почти месяц. Но еще задолго до окончания этого осмотра люди с берегов Сван Фьорда поняли, что нашли именно то, что искали. Да, это были новые земли, несметные богатства которых далеко превосходили самые смелые ожидания.

ОБШИРНЫЕ ВОДНЫЕ ПРОСТОРЫ У ЗАПАДНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ ГРЕНЛАНДИИ, омывающие залив Диско Бэй и пролив Вайгат Стрейт, а также устья фьордов Уманак и Карратс, изобиловали морской фауной, поражающей разнообразием видов и обилием поголовья. Прибрежные земли, свободные от льдов, служили одинаково гостеприимным прибежищем и для птиц, и для млекопитающих. Когда в последующие века в этот район пришли сперва норвежцы, а затем и инуиты, он оказался одним из наиболее добычливых мест охоты[56].

На мой взгляд, история освоения человеком этого региона в VIII и IX вв. разворачивалась следующим образом.

Первые добытчики «валюты» сочли здешние земли настолько богатыми и перспективными, что в последующие десятилетия в промысел в здешних местах включилось большинство профессиональных охотников с Тили. Однако эти места оказались далеко не столь изобильными, как земли на северо-востоке Кроны, и вскоре пришедшие позже (или просто более догадливые) охотники стали все чаще забираться дальше на север.

За полуостровом Свартенхук они наткнулись на плиты материковых льдов, упирающихся в воды моря, и обнаружили «бахрому» мелких скалистых островков, высящихся посреди волн у глетчерных плит Кроны. Пройдя еще дальше на север, мореплаватели обнаружили, что островки кончились и вокруг не было ничего, кроме воды да сверкающей белой стены, плавной дугой изгибающейся к западу, до устья залива Мелвилл Бэй.

Эти места были и остаются колыбелью формирования большинства огромных айсбергов, встречающихся в водах Северной Атлантики. А в летнее время в VIII в. в акватории залива Мелвилл Бэй громоздились поистине титанические глыбы льда, загромождая ее самыми настоящими ледяными горами[57]. В те времена паковых льдов в этих водах практически не было, и если корабль бросал якорь неподалеку от берега и его команда умела находить безопасное место для стоянки, ей было больше не о чем беспокоиться.

Не успело отважное судно пересечь залив, заполненный айсбергами, и обосноваться где-нибудь в Баффин Бэй или расположенных к югу отсюда водах бухты Кейн Бейсин, его экипаж уже заметил невероятное множество морского зверя — главного источника северной «валюты», и особенно моржей. Немало здесь было и металлов, по большей части — в виде осколков огромного никелево-железного метеорита, который много веков назад рухнул на ледяную шапку мыса Кейп Йорк[58].

События, последовавшие за этим, по своим масштабам сравнимы со знаменитой Золотой лихорадкой XIX в. Все морские корабли и суда, а также команды, которые удалось собрать, подняли паруса и вышли в море.

И хотя эта железная лихорадка оказалась сравнительно непродолжительной, в ней успели принять участие несколько сотен старателей и много дюжин судов — число не такое уж и скромное по тем местам и по тому времени.

Однако удаленность вновь открытой земли породила целый ряд проблем. Поскольку расстояние между Исландией и бухтой Кейн Бейсин, лежащей у границы высоких арктических широт, составляло порядка трех тысяч миль, плавание туда и обратно могло занять, по меньшей мере, три месяца. Таким образом, зимовка на новых землях являлась необходимым условием для успешного освоения этих земель, лежащих в высоких арктических широтах.

Как многие старатели смогли убедиться на собственном трудном, а порой и фатальном опыте, зимовка в ледяных высоких арктических широтах — дело отнюдь не легкое. Главные условия выживания — пища и кров. Что касается пищи, то ее поиск вполне по силам бывалым промысловикам, знающим, где и как ее можно раздобыть. А вот поиски крова — это нечто совсем иное.

Аборигены Арктики извечно решали эту проблему, возводя дома из… снега. Добытчики «валюты» нашли другое решение, превратив в дома свои ладьи и корабли. Подобная конструкция на протяжении многих веков служила им традиционным походным жилищем. Их собственные суда, перевернутые кверху днищем и установленные на фундаменты, которые были сложены из камней и проконопачены дерном или мхом, вполне могли защитить от свирепства зимней непогоды.

На всем протяжении сравнительно недолгого периода добычи «белого золота» — кости — в высоких арктических широтах оно привлекало промысловиков «валюты» в восточные и центральные районы Канадской Арктики. Большинство из них устраивало свои стоянки и оставалось на зимовку неподалеку от характерного арктического феномена, известного как полыньи.

Полыньи — это особые участки соленой воды, которые либо не замерзают совсем, либо замерзают поздней осенью и вскрываются ранней весной гораздо раньше, чем сходит лед в окружающих водах. По большей части они вскрываются под воздействием подводных течений, как вертикальных, так и горизонтально направленных, хотя немаловажную роль при этом играют и ветры. Площадь таких полыний может варьироваться от нескольких акров до многих сотен квадратных миль. Там, где есть полыньи, они служат своего рода отдушинами для всевозможных морских млекопитающих, которые в противном случае были бы вынуждены покидать эти районы на добрых полгода.

Поэтому нельзя считать случайностью, что остатки фундаментов самых крупных скоплений домов-лодок в высоких полярных широтах были сосредоточены именно вокруг полыний. Большинство из таких руин находится в районе Смит Саунд, а остальные — возле полыний на юге и западе: в районе Девона, Литтл Конуэллиса, Батхерста и Сомерсетских островов.

Правда, возле устья реки Куюк на западном побережье острова Виктория существует и странное исключение из этого правила. Это низкостенное сооружение протяженностью более ста футов, которое было открыто доктором Робертом Мак-Ги, главой научного отдела Археологической службы Канады, высится в полном одиночестве на пустынном участке каменистого побережья. Судя по размерам руин, оно служило опорой для двух кораблей, опрокинутых кверху днищем и поставленных нос к носу, эти фундаменты могли быть построены мореходами, которые искали здесь некую неведомую полынью или были отброшены на запад неблагоприятной ледовой обстановкой на море. С другой стороны, Мак-Ги подчеркивает, что река Куюк ведет к глетчерным отложениям природной меди, разработку которых, как известно, исстари вели инуиты, и которые могли послужить важным источником меди и для добытчиков «валюты».

Быть может, именно благодаря своей изоляции руины в устье реки Куюк являются наиболее хорошо сохранившимися остатками целых сорока пяти фундаментов домов-лодок, обнаруженными на сегодняшний день. Прочие послужили готовым источником камня для туземцев, которые возводили из них круглые дома, крытые тентами, кладовые для мяса и прочие укрытия. Люди культуры Туле, движимые давней враждебностью к строителям этих фундаментов, могли нарочно разрушить некоторые из них, систематически расшатывая и разбирая их стены. И все же, несмотря ни на что, руин уцелело более чем достаточно, чтобы составить ясное представление о том, как первоначально могли выглядеть эти фундаменты, как они были устроены и как конкретно использовались.

_{По-видимому, для создания кровли над фундаментами, руины которых сохранились в Принц Патрик Саунд на острове Виктория, было достаточно двух 50-футовых кораблей с килем длиной 15 футов.}

Хотя длина подобных руин колеблется от тридцати до ста футов, большинство из них имеет протяженность порядка пятидесяти футов. За исключением тех немногих построек, которые предназначались для двух или даже трех кораблей сразу, общее отношение длины фундаментов к их ширине составляет, как правило, 3,5:1, то есть имеет именно такие пропорции, которые типичны для североевропейских кораблей, построенных ок. 1000 г. н э.

Стены фундаментов были достаточно высокими, что позволяло учитывать криволинейные обводы бортов судна, служившего крышей «дома», и обеспечивало сравнительно комфортную высоту «потолков». Высота некоторых из фундаментов достигала четырех футов.

Поскольку в высоких арктических широтах почвы или дерна очень и очень мало, фундаменты эти были сложены целиком из камней (иной раз — весьма крупных каменных глыб), щели между которыми были проконопачены мхами или лишайниками. В субарктических районах подобные фундаменты обычно возводили из дерна, укрепленного камнями. Еще южнее, на границе распространения древесины, фундаменты строили из торфа и грунта, скрепленных деревянными каркасами и сваями, но неумолимое время превратило эти сооружения в едва заметные холмики.

Большинство из них были расположены неподалеку от кромки прилива и разлива во время штормов. В отдельных местах заметны следы расчистки берега от острых каменных глыб, чтобы не допустить повреждения хрупких суденышек о камни, когда их вытаскивали на берег.

Сшитая из шкур ладья длиной около пятидесяти футов, после того как из нее вытаскивали все грузы, балласт и судоходные припасы, оказывалась достаточно легкой, и ее силами полутора десятков членов команды опрокидывали и устанавливали на готовый фундамент. Более крупные и тяжелые корабли приходилось передвигать на катках, а затем их переворачивали и устанавливали на место, используя в качестве рычагов их собственный рангоут.

У таких «домов» была всего-навсего одна (непременно низкая) дверь, расположенная посередине одного из бортов. Никаких окон в таком жилище не было, но тщательно выделанные и промасленные жиром морского зверя шкуры (или, лучше сказать, кожи) были полупрозрачными. В долгие зимние ночи в домах, естественно, имелись светильники (плошки), а в высоких арктических широтах — очаги (напоминающие очаги инуитов). Далее к югу, там, где для отопления можно было использовать дерево, некоторую проблему представлял дым. Но решить эту проблему было несложно: достаточно было прорезать в «крыше» небольшое вытяжное окошко, а затем, перед спуском корабля на воду, накрепко зашить и заделать его.

_{Примерно так могло выглядеть судно альбанов, опрокинутое кверху дном и служившее временным домом для его команды.}

Обогреть достаточно большое внутреннее пространство дома-корабля было делом достаточно трудным. Поэтому в нем устраивались небольшие отапливаемые каморки, навесные потолки и стенки-ширмы для которых делались из шкур животных (преимущественно — северных оленей карибу). Подобное жилище я сам видел на пустошах в Кивэитине и могу подтвердить, что в нем достаточно тепло.

В эпоху их строительства и использования дома из опрокинутых кверху дном лодок служили просторными, вместительными и даже комфортабельными жилищами. В долгие зимние месяцы они обеспечивали едва ли не лучшую защиту от непогоды и голодных животных, оставаясь при этом судами.

Добытчики «валюты» брали все, что встречалось им по пути, но главное внимание сосредоточивали на наиболее ценных объектах промысла. Возглавляли же список валютных товаров моржовые бивни и рога нарвалов. И те и другие животные обычно собирались в полыньях, где на них и охотились с помощью гарпунов.

Разумеется, валютодобывающие стоянки в высоких арктических широтах были «комбинатами», дававшими не только моржовую и нарвалью кость, но и моржовые шкуры, и тюлений жир — так называемую ворвань.

Хотя окаменевшая (добывавшаяся из окаменелостей) смола-битум вплоть до недавнего времени не имела в Северной Европе широкого распространения, при строительстве и ремонте расходовались огромные количества топленого жира, ворвани и дегтя как животного, так и растительного происхождения. Некоторые виды такого дегтя добывались из смол хвойных растений, но основная часть подобной смолы готовилась путем долгой варки (упаривания) жира морских млекопитающих, в результате чего получалась клейкая субстанция, обычно называемая ворванью.

Кораблям — независимо от того, сделаны ли их корпуса из древесины или сшиты из шкур, — требовалось очень много ворвани, смолы и дегтя. Лодки из шкур (особенно в местах швов) приходилось часто пропитывать и смазывать ворванью или дегтем, чтобы придать им водонепроницаемость. Корабли с деревянным корпусом обычно смолили — тщательно обмазывали ветошью, пропитанной дегтем или ворванью. Ворвань, или вар, как иногда называли это вещество, применялась также для осмоления мачт и рангоута, для чего ее предварительно проваривали с другими веществами, получая специальный состав — кахету — для пропитки парусов. Стыки на палубе также пропитывали и герметизировали варом; точно так же поступали и с такелажем. Кроме того, у деревянных судов, плававших в умеренно теплых водах, приходилось смазывать ворванью, или варом, все днище для защиты от корабельного червя-древоточца.

Увы, нам неизвестны все детали процесса, применявшегося добытчиками «валюты» для варки ворвани, но сохранилось одно любопытное свидетельство, оставленное норвежцем, промышлявшим в XIII в. в Гренландии. Особый интерес представляет данное в нем описание исходного сырья.

Вот что пишет средневековый норвежский промысловик:

«Там, в Грейпаре, на крайней оконечности Гренландии, они готовили огромное количество тюленьего жира (ворвани)… Топленая ворвань хранилась в кожаных мешках, которые укладывались в бочки, где и отвердевала, а впоследствии ее разогревали как полагается».

Грейпар принято отождествлять с округом Упернавик, самым северным районом Гренландии, в котором, насколько нам известно, норвежцы — охотники вели активный промысел. Признаться, мы не слишком хорошо знакомы со всеми деталями технологии варки ворвани, но мой собственный опыт позволяет внести некоторую ясность в этот вопрос.

Осенью 1947 г. я путешествовал вдоль западного побережья Гудзонова залива в старом каноэ, обшивка которого сделалась настолько ветхой и рваной, что нам с моим спутником приходилось тратить на его починку столько же времени, сколько на само плавание. И вот в один прекрасный день неподалеку от устья какой — то речки я заметил клубы дыма. Мы направились в ту сторону, и вскоре нам встретился охотник-траппер, живший в деревянной хижине, крыша которой — для защиты от дождей и непогод — была покрыта толстым черным слоем ворвани. У меня сразу же мелькнула мысль, что это как раз то, что нам нужно для починки нашего бедного старенького каноэ.

Мы кое-как объяснили хозяину, что нам нужно, и тотчас получили от него ведро с чем-то черным, очень похожим на асфальт, но вонявшим, как дохлый кит. Сам охотник, перебравшийся в эти места с Лабрадора, пояснил, что это настоящая ворвань, которую он сварил сам из сала моржа, убитого им зимой на корм собакам на острове Марбл (Мраморный), лежащем неподалеку от побережья.

Осторожно разогрев это варево на нашей чугунной печурке до консистенции густого сиропа, мы приступили к смазке им каноэ. Вскоре ворвань застыла и немного загустела, превратившись в резинообразную массу, благодаря которой наше старенькое каноэ на всем обратном пути не дало ни единой течи. Я рассыпался в благодарности, но не меньшим было и мое удивление, когда я узнал о составе этого варева. Вечером того же дня наш хозяин поведал нам, как он готовил его.

Во-первых, ворвань надо было разделить на небольшие кусочки, затем медленно нагревать «до тех пор, пока хрящи не отстанут от костей». Он особо подчеркнул, что горшок ни в коем случае не должен закипеть, не то «все дело пойдет насмарку, говорю вам». Когда все сало вытопится, хрящи необходимо удалить. После этого горшок надо задвинуть поглубже в печь и оставить варево преть до тех пор, пока оно не станет «густым, как патока». После этого готовую ворвань надо хранить на улице под навесом в течение семи месяцев, чтобы она превратилась со временем в черную массу, достаточно густую, так что ложкой ее зачерпнуть невозможно, однако не настолько густую, чтобы ее можно было резать ножом. В таком виде она может храниться практически неограниченное время.

Я тщательно занес в записную книжку все реплики хозяина, в том числе и последнюю: «Знаете, я испробовал это варево и на своих башмаках, и на крыше дома, и на каноэ, и даже на старенькой лодке «Питерхед». И никогда и нигде не просочилось ни единой капли воды!»

Я смог сам проверить и эффективность герметизации ворванью, и ее сногсшибательный «аромат», из-за которого она в наш утонченный век и не пользуется особым спросом на рынке.

Однако я считаю, что самая большая «фабрика» по переработке моржового и тюленьего сала в высоких арктических широтах находилась некогда на полуострове Кнуд в юго-западной части Кейн Бейсин. Именно там в 1977 г. канадский археолог Питер Шледерманн обнаружил первое из больших и загадочных сооружений, которые он назвал «длинные дома». На протяжении нескольких последующих летних сезонов он проводил на этом месте активные археологические раскопки.

Как и большинство археологов, с которыми мне доводилось иметь дело, Питер проявил готовность оказать мне помощь в моих изысканиях, даже несмотря на то, что некоторые из моих трактовок явно противоречили его собственным. В присущей ему мягкой манере он утверждал, что его заключения носят скорее экспериментальный характер и поэтому открыты для уточнений и корректив, как только появится новая информация. Остается лишь пожелать, чтобы подобная же открытость была присуща всем прочим историкам — как в прошлом, так и в настоящем[59].

У полуострова Кнуд доминирующее положение занимает огромная полынья — одна из наиболее крупных и обильных всевозможной живностью во всей Восточной Арктике. Каждую весну Шледерманн наблюдал, что здесь, на сравнительно небольшом пространстве, собирались многие сотни моржей. Тюлени и небольшие киты тоже весьма охотно использовали эту полынью в качестве перевалочного пункта в своих ежегодных миграциях.

Это место особенно примечательно тем, что здесь сохранились несколько каменных сооружений, которые Шледерманн назвал длинными домами и которые я, внося некоторое уточнение, склонен назвать фундаментами для домов-лодок. Сооружения эти имеют размеры, вполне достаточные для того, чтобы служить фундаментами для шести или даже семи опрокинутых кверху дном лодок.

Вокруг них расположены длинные линии низеньких сооружений, выложенных из очень небольших булыжников, которые Шледерманн окрестил очагами. Каждое из таких сооружений, как правило, состоит из очага квадратной или овальной формы, к которому примыкает обширная каменная платформа. Так вот, любопытно, что на полуострове Кнуд обнаружено как минимум пятнадцать очагов, в состав комплекса которых входит до 140 объектов меньших размеров.

Шледерманн (а вместе с ним и большинство археологов — специалистов по изучению Арктики) высказал гипотезу о том, что большие фундаменты представляли собой некие церемониальные объекты, построенные людьми, известными в научном мире как палеоэскимосы Дорсетской культуры. (По причинам, о которых я подробно расскажу в следующей главе, я называю этот народ тунитами.) Шледерманн полагает, что очаги, в обложенных камнем ямах которых до сих пор сохранились остатки жира млекопитающих, могли служить тунитам своего рода общественными печами во время массовых церемониальных пиршеств.

Такое объяснение страдает серьезными недостатками. Численность тунитов всегда была очень низкой, и плотность их расселения не превышала нескольких семейств на несколько тысяч квадратных миль. Поэтому очень нелегко представить, что могло побудить их собраться здесь, на полуострове Кнуд, или в любом другом месте в количестве, необходимом для возведения столь масштабных платформ и очагов. Более того, вокруг этих сооружений нет никаких следов жилых построек (крытых каменных палаток, землянок и тому подобного), которые непременно потребовались бы, если бы здесь действительно жило так много людей. Шледерманн высказал предположение, что люди могли размещаться в своего рода больших коммунальных домах, являвшихся составной частью церемониальных структур, однако пока что не удается дать убедительное объяснение тому, как и из чего в безлесной Арктике могли быть сделаны кровли для столь громадных сооружений.

Учитывая чрезвычайно низкую плотность населения, совершенно исключено, что так называемые длинные дома были порождением культуры тунитов. Все (кроме трех) сорок пять таких построек, известных на сегодняшний день, находятся в Восточной Арктике (к востоку от полуострова Бутия), а две обнаружены на границе между востоком и западом. И тем не менее утверждают, будто к западу от условной границы некогда проживало большое племя тунитов. Но если длинные дома действительно были сооружениями церемониального характера, почему же хотя бы сопоставимое число таких построек не было возведено на западном побережье? Почему же, наконец, ни одной из таких построек не обнаружено на Ньюфаундленде, который на протяжении тысячи с лишним лет служил колыбелью для самой большой общины тунитов? Кроме того, ключевое значение имеет и тот факт, что длинные дома в Восточной Арктике сосредоточены почти исключительно в двух округах: Кейн Бейсин — Смит Саунд, и на восточном побережье залива Унгава Бэй.

Если же эти длинные дома построены не тунитами, то, быть может, эти аборигены канадского севера создали хотя бы пресловутые очаги? Нет и еще раз нет. Я решительно заявляю, что и очаги тоже были делом рук добытчиков «валюты» и представляли собой, по всей видимости, заводики для переработки тюленьего сала и получения ворвани.

Сердцем таких заводиков, применявшихся китобоями прошлого, да и наших дней, был громадный металлический котел, нагревавшийся огромной печью. В распоряжении добытчиков «валюты» вообще было очень мало металлической посуды, а уж огромных котлов, пригодных для вытапливания сала морского зверя, и вовсе не было.

Поэтому я пришел к выводу, что вместо громадных котлов древние промысловики использовали целые батареи неметаллических сосудов, каждая из которых представляла собой каменную платформу, к которой боком приваливалось кожаное «ведро», наполненное мелко нарубленным салом морского зверя. В расположенном поблизости очаге раскалялись камни. Когда камни приобретали достаточно высокую температуру, их клещами опускали в ведра с салом. Когда они остывали, их так же, клещами, извлекали из ведер и клали на огонь, а на их место укладывали новые, раскаленные. Этот процесс повторялся до тех пор, пока все сало не превращалось в топленый жир, который впоследствии шел и на смазку, и на топливо, и на прочие нужды. Эта процедура, по сути, ничем не отличалась от практики приготовления пищи, которая и сегодня бытует у многих народов, не знающих огнеупорной посуды.

Хотя производительность подобных установок, естественно, была довольно низкой, один рабочий мог одновременно обслуживать полдюжины и более очагов, а суммарная производительность батареи ведер была сопоставимой с производительностью огромных котлов более позднего времени.

Данные датировки по радиоуглеродному методу, полученные Шледерманном для ивовых угольев, костей и обгоревшего сала, найденных в ямах для огня шести очагов, показывают, что они возникли между 700 и 900 гг. Таким образом, средние цифры указывают на 800 г., что свидетельствует о том, что данные очаги и стенки использовались ок. 800 г.

Я утверждаю, что в VIII в. корабли промысловиков и добытчиков «валюты», пользуясь попутными, идущими на север, течениями, плавали от западных берегов Гренландии к Смит Саунд и Кейн Бейсин, а некоторые из них забирались еще дальше на запад. Отплыв в середине весны от берегов Тили (Исландии), они прибывали на места промысла, имея солидный запас времени для продуктивной охоты, захватывавшей конец лета и всю осень. А затем, еще до наступления долгой полярной ночи, охотники вытаскивали свои суда на берег, переворачивали их кверху дном и водружали на готовые фундаменты.

Зимой дел тоже было хоть отбавляй. Когда позволяли погода и ясные лунные ночи, надо было ставить силки и капканы на песцов, лисиц, волков, медведей и карибу, мускусных быков и зайцев-беляков. А от скуки и лени избавляло постоянно ощущаемое присутствие белых медведей, которых в эти места привлекали трупы и остовы морских млекопитающих, покачивавшиеся на волнах или вмерзшие в лед на краю ближайшей полыньи. Привлекали их и туши животных, горы сала и прочих съестных припасов, заготовленных руками человека. А как только в полыньях появлялись моржи и тюлени, над очагами начинали куриться дымки и издалека чувствовался тошнотворный запах ворвани.

К концу следующего лета, а иногда и еще год спустя, приходило время возвращаться домой, на Тили. Тогда все суда тщательно чинили, смолили, аккуратно спускали на воду и доверху нагружали всевозможной добычей. И в одно прекрасное утро суда отправлялись в обратное плавание — домой, в родную гавань.

Зима клонилась к концу, но до весны было еще далеко. Мы порядком изголодались. В самом деле, прокормить всю долгую зиму два десятка ртов — задача не из легких. Да что там — порой просто непосильная. И тогда появляется Снежный Призрак… Сперва он забирает самых маленьких, затем приходит за подростками и, наконец, если найти пищи по — прежнему не удается, за сильными охотниками и крепкими женщинами детородного возраста.

Но в этом году он так и не появился. Мясные кладовые были забиты мясом еще с осени, так что у нас осталось немало сил; их хватило даже на то, чтобы, перебраться по толстому льду в устье фьорда в наш традиционный весенний лагерь у самой кромки полыньи. Путь к нему нам указывали клубы испарений над полыньей, поднимающихся прямо над сонными водами моря, где привольно резвились громадные моржи-секачи и единороги-нарвалы.

Бревна от повозок-волокуш, на которых собачьи упряжки мигом домчали наш скарб из зимнего лагеря в летний, были вбиты в грунт и служили теперь столбами для палаток. Женщины и дети были заняты тем, что собирали охапки хвороста для костров, а мы, мужчины, спрятавшись за глыбами льда, выжидали с гарпунами наготове.

Время тянулось медленно, но короткие просветы дня между двумя ночами становились все длиннее и длиннее. Вскоре в старинных огневых ямах очагов затрещали сучья, и в небо взметнулся густой черный дым кострищ. Кожаные ведра с моржовым салом вскоре забурлили и зашипели, когда мы опустили в них раскаленные камни. В прозрачном и чистом воздухе повеяло соблазнительными запахами, и к кострам потянулись стаи собак. Люди впервые за долгое время наедались до отвала. О, это было счастливое время игр и песен, а по вечерам умельцы занимались резьбой по моржовой кости, слушая долгие истории стариков о далеких временах.

Истории эти обычно были наподобие следующей.

Однажды летом, во времена ваших прадедов, люди устроили лагерь на острове, с вершины пика которого в ясный день далеко за морем можно увидеть ослепительное сияние льда на огромной земле, лежащей к востоку от нас. В старину люди плавали в те края и собирали там груды яиц морских птиц.

Каждый день бесконечные вереницы огромных китов плыли и плыли на север, направляясь куда-то далеко за Птичий остров. И вот однажды вечером — дело было в начале осени — люди увидели, что прямо к ним через пролив направляется кит, из спины которого торчит странное огромное крыло. Люди изумленно глядели на него, и, когда он наконец подплыл поближе, оказалось, что на самом деле это была огромная китобойная ладья. А когда ладья подошла еще ближе, люди заметили, что на ее борту двигались какие-то фигурки.

Когда же эта огромная ладья направилась к берегу, прямо к тому месту, где высились палатки, наши люди порядком испугались, ибо они не знали, кто были эти неведомые пришельцы — духи или живые люди из плоти и крови. Женщины поспешили убраться подальше от берега, а дети попрятались за камнями. Мужчины же не тронулись с места и, встав плечом к плечу, остались на берегу.

Ладья, спустив парус, встала на якорь неподалеку от берега. Толпа темнобородых незнакомцев тревожно уставилась на наших людей, а мы столь же тревожно глядели на них. Затем один из наших мужчин вышел вперед и положил свой гарпун на землю. Тогда люди на ладье в ответ высоко подняли руки, показывая, что у них нет оружия. Кто-то из наших выкрикнул какое-то приветствие, и мы наперебой принялись обмениваться дружескими возгласами. Наши собаки, казалось, совсем потеряли голову. А вскоре чужеземцы высадились на берег.

Тогда мы увидели, что они были такие же люди, как и мы, разве что волосы у них были гуще и длиннее наших, а носы — крупнее. Да и одежды на них были какие-то странные. Но это явно были люди, а вовсе не духи. Слова их звучали для нашего слуха какой-то тайной, как, вероятно, и наши речи для них. Однако смеялись они совсем так же, как мы, и вскоре и мы, и они поняли, что нам нечего опасаться друг друга.

Оказалось, что в огромной лодке к нам приплыло десятеро мужчин и четыре женщины, и они оставались у нас вплоть до начала следующего лета. Некоторые из наших людей даже немного выучили их язык, а они в ответ — наш. Они поведали, что прибыли в наши края из дальних земель, лежащих где-то на юго-востоке, и что путь оттуда, несмотря на всю быстроходность их парусной ладьи, продолжался от начала весны до конца лета. Поэтому мы назвали их Людьми Издалека: они были первыми чужеземцами, появившимися в наших краях.

Они не выразили желания остаться у нас навсегда; они предпочитали жить по полгода и больше, пока им не удавалось добыть побольше моржовых бивней и прочих вещей, которые они очень ценили и которые, на наш взгляд, не представляли никакой ценности. Сегодня, спустя много лет, наши дети играют возле старинных стен, которые некогда служили приютом и убежищем для Людей Издалека. Да, их дома были поистине огромными, но куда более холодными и неуютными, чем шатры или даже дома из снега, в которых живем мы.

С тех пор Люди Издалека приплывали к нам каждый год. Иной раз они приходили на целой дюжине ладей. Мы делили с ними и землю, и общую долю. И кровь их почти наверняка течет в жилах некоторых из нас. Видимо, к числу подобных людей принадлежу и я, ибо сны часто уносят меня в те края, в которых я никогда не бывал. Может быть, во сне я вижу загадочную родину Людей Издалека…

Они мирно жили бок о бок с нами на протяжении целых трех поколений, а затем однажды летом не приплыли к нашим берегам… С тех пор прошло много лет. Цепкие лишайники давным-давно затянули камни, выпавшие из стенок их огромных домов и очагов, возле которых они кипятили хорошее, вкусное сало до тех пор, пока оно не делалось совершенно несъедобным.

Э, да что там… Все это давно миновало… но мы по — прежнему глядим на юго-восток и ждем, ждем. А вдруг Люди Издалека когда-нибудь вернутся…

В высоких арктических широтах давно наступил август, прежде чем корабль под знакомым названием «Фарфарер» отчалил от лагеря своего клана на берегу Кейн Бейсин. Тяжело нагруженный всевозможными товарами: моржовой ворванью, моржовыми шкурами, бивнями моржей-секачей, шкурами белых медведей и целыми охапками шерстистых шкур мускусных быков, корабль взял курс к родным берегам, где отсутствовал больше года.

Людям на борту судна не терпелось поскорее проделать долгий путь к берегам Сван Фьорда. «Фарфарер» быстро заскользил по волнам вдоль западного побережья Гренландии, и, когда впереди замаячил остров Диско, капитан предпочел идти под его защитой по узкому проливу. Чтобы сократить путь, он держался возле более спокойного наружного берега острова. Капитан поступил так потому, что нутром почувствовал, что теперешняя ясная погода долго не продержится. Путь домой — дело долгое и опасное.

Не успел «Фарфарер» преодолеть и половины пути вдоль опасных западных утесов у берегов Диско, как на ясном голубом куполе небосвода показались облачка — верные предвестники перемены погоды. Свежий бриз, который еще недавно был совсем легким и тянул с северо-запада, стал быстро крепчать и поменялся на северо-восточный. Хвосты облачков растаяли, и по небосводу начала быстро разливаться зловещая тьма. Рулевой покрепче взялся за рукоятки штурвала. Он был бывалым моряком и умел читать знаки небес.

Капитан тоже разбирался в них. На северо-востоке начиналась настоящая буря.

— Правь к берегу, — приказал он. — Держи руль крепче, старина! Мы должны успеть в укрытие к югу от острова, прежде чем этот чертов ветер начнет дуть по-настоящему!

Как только нос корабля повернул в сторону, команда поспешно развернула большой парус. «Фарфарер» тяжело накренился на правый борт, и ветер обрушился на планшир с подветренной стороны. А затем, прежде чем кто-нибудь успел двинуться с места и закрепить парус, ужасный порыв ветра, налетевший со стороны утесов Диско, нанес кораблю такой грозный удар, что он едва не лег на бок. Двое мужчин, выхватив ножи, бросились к парусу, чтобы разрезать его. Но не успели они сделать это, как «Фарфарер» принялся спасаться собственными силами, чтобы не перевернуться. Его мачта, переломившись с оглушительным треском, рухнула за борт, потащив за собой и парус.

Пока команда, орудуя баграми, сумела втащить обратно на борт мачту с лохмотьями паруса, нордистер обрушился на судно всей своей мощью, срывая с обезумевшей поверхности моря белые гребни пены. Подхватив корабль, лишившийся мачты, он погнал его, словно игрушку волн, на юго-запад, в сторону залива Баффина.

Промокнув до нитки и дрожа от холода, люди озирались по сторонам, ища укрытия, где бы можно было обогреться… если им вообще удастся выжить. Капитан крепко держал руль. Согнувшись над румпелем, он преодолевал в себе сильнейшее желание обернуться через плечо и поглядеть назад. Оттуда, из-за кормы, накатывались огромные вспененные валы. Любой из них вполне мог накрыть и унести в пучину его корабль.

Свирепый нордистер [64]дул еще целых трое суток, и все это время бедный «Фарфарер» безвольно носился по волнам под его напором. И вот на четвертый день ветер стал понемногу стихать.

Когда морская ширь начала успокаиваться, сквозь просветы в штормовых облаках вдали справа по борту замаячили горы, увенчанные шапками вечных льдов. А вскоре тучи окончательно рассеялись, проглянуло солнце, и люди на борту «Фарфарера» увидели перед собой громадные, как Вавилонские башни, глетчеры, почти столь же величественные, как и на Кроне. Превозмогая усталость и изо всех сил налегая на весла, они гребли к этой неведомой земле, надеясь найти у ее берегов спасение и укрытие, где «Фарфарер» мог бы переждать новые бури, пока команда заделает пробоины и раны, нанесенные ему штормом. Приблизившись к берегу, они увидели, что оттуда на них с полнейшим безразличием взирают целые полчища моржей-секачей.

Гребцы направили нос «Фарфарера» прямо на берег, и тот мягко уткнулся в полосу гальки между двумя мысами, далеко выступающими в море. И пока женщины наспех готовили первую за целую неделю горячую пищу, мужчины спешно ремонтировали мачту. Соединив два обломка, они обмотали место стыка широкой полосой свежеснятой шкуры. Когда шкура просохла, она дала сильную усадку, сделавшись твердой, как железо. После этого место стыка и трещины тщательно промазали ворванью.

После столь основательной починки корабль был готов к продолжению плавания. Вопроса о том, куда теперь держать курс, даже не возникало. По всей вероятности, Крона находилась где-то на востоке. Так и оказалось. Этот огромный остров лежал совсем недалеко. Оставив за кормой снежные вершины неведомой земли, корабль взял курс на восток, и через каких-нибудь полдня пути впередсмотрящий заметил вдалеке прямо по курсу ослепительное сияние ледяной шапки Суккертоппен Айс Кап.

Итак, «Фарфарер» возвратился в знакомый мир. Остаток пути до Сван Фьорда был привычным и спокойным, насколько вообще могут быть спокойными плавания в этих высоких широтах.

ТАК ИЛИ НЕ СОВСЕМ ЕВРОПЕЙЦЫ ВПЕРВЫЕ УВИДЕЛИ остров Баффин, судить трудно, однако его открытие было просто неизбежным после появления европейцев на западном побережье Гренландии. Хотя ширина пролива Дэвиса достигает 230 миль, горные пики и глетчерные массивы на противоположных его берегах настолько высоки (высота Суккертоппен Айс Кап, например, превышает 8000 футов, а высота горных пиков на противоположной стороне, на полуострове Кап Дайэр, — 7000 футов), что в ясную погоду иногда возникает эффект отраженного сияния. В любом случае судно, совершающее плавание между ними, идет вне видимости земли не более чем полдня.

Вероятно, поначалу открытие этого острова не оказало сколько-нибудь существенного влияния на планы добытчиков «валюты». Новый мир далеко на западе — это нечто неизведанное, а высокие арктические широты — места давно знакомые и очень удобные для промысла. Крайний север еще в течение как минимум полвека продолжал оставаться основным местом промысла для добытчиков «валюты».

Но затем они внезапно покинули эти места.

Их неожиданный уход объясняется целым рядом факторов. Один из них — это, по всей видимости, кратковременное, но очень резкое ухудшение климата, которое началось где-то в конце VIII в. и привело к временному восстановлению обширных полей паковых льдов в Арктике[65].

Другим, вне всякого сомнения, явилось появление на европейских рынках нового продукта — дистиллята смолы, получаемого из пней и корней ели, сосны и лиственницы. Стокгольмский деготь, как стали называть этот продукт, начал быстро вытеснять традиционную тюленью ворвань, заменяя ее во многих случаях. Как следствие, цены на ворвань пошли на спад, и так продолжалось до тех пор, пока в начале IX в. они снизились настолько, что перестала даже окупаться транспортировка ворвани морским путем из высоких арктических широт на европейские рынки.

Третьим фактором, повлиявшим на отказ от плаваний на Крайний север, явилось осознание того, что хорошие места промысла моржей существуют и куда ближе — на западе, на берегах залива Баффин Бэй.

_{Карта Канадской Арктики.}

Действительно, моржи на полуострове Камберленд, являющемся частью острова Баффин, ближайшего к Гренландии, водились в таком несметном изобилии, что еще в конце XiX в. шотландские китобойные экспедиции добывали свыше 4000 секачей в год в качестве побочного источника дохода к своему основному промыслу — добыче китов. Даже еще в конце 1920-х гг. официальные представители администрации Канады заявляли, что именно в этом районе «имел место самый крупномасштабный промысел моржей во всей Восточной Арктике».

Помимо невероятного обилия моржей, побережье Баффинова залива находилось на добрую тысячу миль ближе к Тили и европейским рынкам, чем промысловые земли в высоких арктических широтах.

Около 800 г., по всей видимости, начался перенос вектора промыслового интереса от высоких арктических широт к водам и побережьям на далеком западе. Еще до конца IX в. неутомимые промысловики — добытчики «валюты», надо полагать, успели обследовать большую часть этого обширного региона, который вскоре сделался их основным охотничьим угодьем.

Добытчиков «валюты», как всегда, в первую очередь интересовали моржи-секачи. А они несметными стадами кишели на побережье Баффинова залива от Камберленд Саунд на юге до Гудзонова пролива на севере, и, более того, в самом заливе и в прилегающих водах. Кроме того, огромные колонии моржей обитали в водах Фокс Бейсин и на островах в северной части акватории Гудзонова залива. Во всех этих районах велся активный промысел, но некоторых добытчиков «валюты» привлекали воды залива Унгава Бэй.

Из сорока пяти фундаментов для домов-лодок, раскопанных на сегодняшний день в Канадской Арктике, пятнадцать расположены на западном побережье Унгава Бэй или возле него.

Фундаменты эти являются далеко не единственными внушительными руинами в районе Унгава Бэй. Здесь же высятся более сорока крупных каменных столбов.

Пирамиды, сложенные из камней, распространены по всей Арктике. Огромное большинство их возведены руками эскимосов и носят название инукшук, что с некоторой натяжкой можно перевести как подобие людей. Инукшуки, как правило, имеют асимметричную форму, высота их достигает 5 футов, и сложены они обычно из считаных каменных глыб, лежащих одна на другой, без всякого цемента. По-видимому, первоначально они служили своего рода дорожными столбами, указывающими пути миграций на бескрайних снежных просторах тундры. Со временем сформировалось и второе их назначение: свидетельствовать о присутствии человека в пустынном царстве вечной зимы.

Ко второму типу пирамид относятся объекты, возведенные первопроходцами, мореплавателями, геодезистами и просто людьми, движимыми синдромом «здесь был Килрой». Подобные сооружения могут быть самой разной величины и формы, но, как правило, представляют собой конические груды камней. Их сравнительно недавнее происхождение нетрудно определить по редким пятнам лишайников, темнеющим на них, тогда как древние объекты сплошь покрыты лишайниками.

Пирамидки или, лучше сказать, сигнальные вышки, о которых мы хотели бы поговорить, встречаются здесь двух типов. Один из них — стела в стиле неолитического менгира, одиноко стоящего камня, которые встречаются по всей западной Европе и особенно многочисленны и величественны на северных и западных островах Британского архипелага. Хотя подобные стелы в Канадской Арктике встречаются довольно редко, некоторые из них все же высятся на западных землях.

_{Карта с указанием мест сигнальных вышек и руин длинных домов. Сигнальные вышки возводились в качестве символа поселений альбанов. Руины длинных домов — это остатки фундаментов, на которые устанавливались лодки-дома.}

Объекты второго типа — это башенки или сигнальные вышки. Они представляют собой симметричные, обычно цилиндрические (хотя иногда встречаются и слегка конические) постройки, внешние стенки которых сложены из камней, подобранных и уложенных (без всякого строительного раствора) с такой тщательностью и даже изяществом, которые сделали бы честь самым искусным каменщикам любой эпохи и культуры. Внутреннее же ядро в большинстве случаев заполнено каменными глыбами и щебнем. Высота такой сигнальной вышки-башни достигала четырнадцати футов (пока они не подверглись разрушениям от рук вандалов), а диаметр — от четырех до шести футов. Массивные, почти несокрушимые для стихий и животных, эти сооружения занимают доминирующее положение над окрестными просторами.

_{Обросшая лишайниками сигнальная вышка — самая высокая из трех, уцелевших на острове Ивик, неподалеку от устья реки Пейн}

Башни-вышки этого типа обнаружены также на островах северных и западных архипелагов вокруг Британии, в Исландии, на западе Гренландии, на восточном побережье Канадской Арктики, на Атлантическом побережье Лабрадора и, наконец, на Ньюфаундленде. Они часто стоят в гордом одиночестве, но нередко можно встретить рядом и две, и даже три башни. Огромное множество было разрушено почти до основания искателями археологических диковин, которые рассчитывали найти внутри некие послания или хотя бы древние артефакты. Я лично знаю три такие башни, которые были разрушены после 1960 г. Вполне понятно, что внутри их не было найдено ничего интересного; впрочем, я и раньше был убежден, что подобные башни не несут в себе никакой вести. Дело в том, что они сами представляли собой весть, красноречиво повествующую о тех людях, которые возвели их.

Одна из наиболее впечатляющих групп уцелевших башен высится на гряде холмов на острове Ивик, в нескольких милях от реки Пейн. Мне довелось видеть это место только с воздуха, но затем, в 1968 г., Том Ли совершил поездку в те края и написал подробный отчет о ней. Повествование начинается с того момента, как он и Захаризи подплывали к заливу Пейн Бэй в каноэ с юга.

«Переправившись через залив Брочант Бэй, мы решили сделать остановку на острове Ивик. Как только мы вышли на берег, нашим глазам предстали три каменных сооружения, высившиеся неподалеку друг от друга, в пределах мили или около того от берега. Во время затяжного подъема к вышкам, ибо это оказались они, дорога, круто огибавшая склон холма, на какое-то время скрыла их из вида. Поднявшись наконец на вершину, мы были поражены представшим нам зрелищем. Перед нами выросла самая высокая из вышек в районе Унгава Бэй, а рядом с ней — две вышки поменьше. Они были расположены в нескольких ярдах друг от друга, но не по прямой.

Самая высокая из вышек имеет в высоту 13 футов и выделяется своей необычной формой, которая очень целесообразна. Как и другие вышки, сохранившиеся в нескольких точках побережья… она является круглой в плане, и ее основание имеет форму цилиндра… но на высоте примерно 3 футов над землей, где ее диаметр составляет около 5 футов, он внезапно начинает расширяться, и на высоте около 6 футов ее диаметр также составляет 6 футов. Затем она сужается до 4 футов и вздымается вверх в виде правильного цилиндра, где ее венчает большая монолитная глыба… Большая часть ее поверхности сплошь покрыта черными лишайниками, которые, однако, не заполняют пространство между камнями.

Следующая по величине сигнальная вышка в этой группе имеет 8 футов в высоту… около 3 футов в диаметре, а наверху ее диаметр уменьшается до 2 м… Третья, меньшая, вышка имеет высоту всего 4 фута 8 дюймов, и она, не исключено, осталась незаконченной. Хотя из нее выпало около 10 крупных камней, диаметр ее сегодня составляет 4,5 фута»[66].

В последующие годы я лично видел впечатляющие образцы таких сооружений в Канадской Арктике, на побережье Лабрадора, а также в 2500 милях к востоку, где, как рассказывал мне Алистер Гудлад,

«эти большие вышки встречаются буквально повсюду на Шетландских островах. Рыбаки используют их в качестве прибрежных ориентиров, чтобы не сбиться с курса, но один только господь бог ведает, когда, зачем и, главное, кем они были построены».

Столпы острова Ивик — это лишь некоторые из странной и загадочной вереницы башен, протянувшейся вдоль побережья залива Унгава Бэй. Другая вереница тянется на запад от залива Пейн к рекам Пейн и Когалук, проходя через внутренние районы полуострова Унгава, и выходит к побережью Гудзонова залива. Южная цепь таких же сооружений тянется до побережья Лабрадора и Ньюфаундленда. Подобные береговые башни-вышки найдены на побережье Кейн Бейсин, Джонс Саунд и на многих других землях в высоких арктических широтах, где некогда вели свой промысел добытчики «валюты».

Вероятно, мы так никогда и не узнаем, для какой именно цели служили все эти загадочные стелы и башни. Некоторые из них, возможно, служили подсобными навигационными знаками. Большинство, по всей вероятности, сообщали простейшую информацию типа «Мы здесь были» или «Это место принадлежит тому-то и тому-то» или, наконец, чуть более сложную весть: «Ищите нас к северу/югу/западу/востоку от этих столбов». Бесспорно одно: они не были возведены просто так, от нечего делать, чтобы убить время.

Но кто же мог их построить? Современные инуиты решительно отвергают предположения о том, что столь монументальные сооружения воздвигли они или их далекие предки. Трудно даже предположить, для какой цели их могли возвести люди Дорсетской культуры, культуры Туле или инуиты. В любом случае они (а также каменные фундаменты для длинных домов-лодок) совершенно не встречаются на западной окраине территорий, на которых обитали любые из этих народов. Все эти постройки встречаются исключительно на восточном побережье Арктики и на берегах Северной Атлантики.

Как свидетельствуют мощные слои лишайников, покрывающие камни, эти колонны являются слишком древними, чтобы допустить, что они могли быть возведены в исторические времена. Я лично убежден, что их воздвигли те же самые люди, которые строили каменные фундаменты для длинных домов, с которыми тесно связаны многие из этих башен и вышек.

По словам Джимми Форда, длительное время занимавшего пост торгового менеджера «Гудзон Бэй Компани» в Унгава Бэй, местные инуиты убеждены, что эти странные башни были построены «бледнолицыми чужеземцами, которые прибыли в Унгава Бэй на лодках задолго до того, как здесь появились мы».

По всей вероятности, добытчики «валюты» первоначально приплывали сюда на промысел из своих усадеб, остававшихся на Тили, а затем, поскольку эти места разделяли слишком большие расстояния, стали зимовать на западных землях. Характер расположения фундаментов для длинных домов-лодок на новых землях дает картину, аналогичную поселениям в высоких арктических широтах, где целых десять таких фундаментов сосредоточено в пятидесяти милях от мыса Кейп Гершель на Смит Саунд (что касается остальных семи таких же объектов, то они разбросаны на огромных пространствах на юге и западе). На землях на западе мы находим пятнадцать фундаментов, расположенных вдоль прибрежной полосы длиной более 80 миль, протянувшейся между заливами Пейн и Дайана Бэй. Остальные разбросаны на юге и западе, за исключением одного, находящегося неподалеку от северного берега Гудзонова пролива.

На большинстве земель в высоких арктических широтах и на западе, естественно, имелись излюбленные места промысла, где добытчики «валюты» сосредоточивали свои основные усилия, предоставляя немногочисленным первопроходцам-пассионариям отправляться в еще более отдаленные места. Сердцем же земель в высоких арктических широтах была южная часть Кейн Бейсин, особенно Бучанан Бэй. А сердцем земель на западе по праву считался Унгава Бэй и особенно Дайана Бэй.

Итак, IX в. был временем процветания и активной экспансии на западе. И когда он уже подходил к концу, жители Тили, Кроны и земель на западе жили мирной трудовой жизнью, не подозревая, что судьба уже приготовила им очередную угрозу, которая вновь исходила с востока…

ХОТЯ В ПОСЛЕДНИЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ VIII в. МИР С УЖАСОМ СЛЕДИЛ за теми бесчинствами, которые викинги творили на Британских островах, Тили (Исландия) пока что оставался безопасным пристанищем, манившим к себе постоянный поток беженцев. В их числе могли оказаться и островитяне с такого далекого южного острова, как Иль, и изгнанники из глубинных районов Шотландии, и даже из Ирландии. Всех беженцев, искавших спасения от свирепств сынов погибели, всех без исключения, будь то кельты или альбаны, ждал на Тили самый радушный прием.

Некоторые отправились на северо-запад на своих утлых деревянных ладьях или судах, сшитых из шкур. Другие прибывали на правах пассажиров на купеческих судах, которые вели активную торговлю между Тили и Британскими островами.

Существование подобной морской коммерции находит подтверждение даже в норвежских источниках. Так, в прологе к хронике, написанной в самом начале XII в., по всей вероятности, первым исландским историком Ари Торгиллсоном мы узнаем, что:

Сам Беда Достопочтенный в своем труде «De Temporum Ratione»[68] сообщает о том, что свои сведения о Тили он «получил от некоего человека одного с ним возраста, который прибыл из тамошних стран…». На основании этой информации он заключил, что мореходы не раз совершали плавания к этому острову.

Свидетельство о плаваниях между Тили и Британией можно найти и в старинной латинской книге «De Mensura Orbis Terrae»[69] — труде, созданном около 820 г. неким клириком по имени Дикуил.

Переселенцы, прибывавшие на Тили в IX в., встречали там условия далеко не столь мягкие, как в VIlI в., ибо им приходилось сталкиваться с куда более холодным климатом, который, по всей видимости, и вынудил альбанов покинуть земли в высоких арктических широтах. На протяжении первой половины IX в. им пришлось иметь дело с более суровым климатом и частыми осадками. Впрочем, подобные климатические условия преобладали тогда во всей северо-западной Европе, так что, несмотря на то, что условия для ведения сельского хозяйства на Тили стали более проблематичными, остров тем не менее во многих отношениях выглядел куда более привлекательно, чем многие земли Европы, захваченные к тому времени норманнами.

Погожим сентябрьским днем — дело происходило где-нибудь в середине IX в. — «Фарфарер» отправился из Сван Фьорда в плавание, оказавшееся для него последним. Его нос был настолько перегружен строительным лесом, что рулевой с трудом мог видеть нос и все, что открывалось впереди. Корма тоже была перегружена: там теснились всевозможные животные — коровы, пони, овцы и даже стояла клетка с маленькими поросятами. Небольшая команда корабля с грустью следила за тем, как судно уходило в море из до боли знакомой гавани, на протяжении вот уже нескольких поколений служившей родным домом их клану.

«Фарфарер» отправлялся уже в четвертое плавание за это лето. Во время первого из них он переправил большинство крепких мужчин клана на Крону, чтобы они незамедлительно начали там строительство новых домов в Сандхейвене, одном из фьордов юго-западного побережья острова. В следующие рейсы он перевез туда же женщин, детей, стариков, собак, домашние пожитки, всевозможные орудия и сельскохозяйственный инвентарь.

Когда же судно входе своего последнего плавания обогнуло мыс Горн, его капитан изменил маршрут, взяв курс в лагуну Истхейвен. Он сделал это для того, чтобы сообщить людям, остающимся в порту, что клан Сван Фьорда отправляется на запад, на новые земли.

Впрочем, жители Истхейвена тоже узнали новости, которыми им не терпелось поделиться с гостями. Всего неделю назад здесь, в устье гавани, опять появлялись эти ужасные кнорры. И хотя на этот раз они не пытались войти в нее, сидевшие в них норманны грозно потрясали своими копьями, выкрикивая всевозможные проклятия и живо описывая, что они сделают со всяким вестменом, который только попадется им в руки. А на рассвете следующего дня мародеры напали на одно из крестьянских хозяйств, расположенных к западу от гавани. К счастью, их удалось отбить, но, увы, дорогой ценой: шестеро крепких мужчин из отряда самообороны погибли или были тяжело ранены.

— Эти дьяволы начинают виться вокруг Тили, как навозные мухи! — предостерег капитан «Фарфарера». — Дело может обернуться точно также, как на наших родных островах во времена дедов и прадедов…

— Да у тебя просто кишки выворачивает при виде воды, вот что! — поднял его на смех какой-то прохожий парень. — Мы сумеем осадить этих ублюдков и отучим их соваться к нам. Прошлым летом парни у Хеймая как-то раз застали их, когда те ночью высаживались с лодки на берег. Ну и, разумеется, отправили на корм крабам! Мы проделает то же самое столько раз, сколько понадобится!

На душе у капитана «Фарфарера» было неспокойно. Хотя его клан перебирался на Крону главным образом ради того, чтобы оказаться поближе к западным землям, некоторые из жителей Исхейвена подозревали, будто клан добытчиков «валюты» покидает Тили из страха за свою собственную шкуру. Признаться, доля правды в подобном подозрении была, и именно от этого у капитана было тяжело на сердце. Наконец, закончив все дела на берегу, он побрел прямо по воде к кораблю, ожидавшему его неподалеку на якоре. И хотя было уже довольно поздно, «Фарфарер» вскоре вышел в море, взяв курс, с которого хорошо просматривались горы и глетчеры на Тили и который в то же время пролегал достаточно далеко от того грозного побережья, где охотники за людьми обычно набрасывались на свои жертвы.

Кланы добытчиков «валюты» были первыми из альбан, покинувшими Тили в поисках новых земель на западе. Действительно, это их решение отчасти объяснялось резко возросшей уязвимостью их усадеб и угодий, в которых подавляющее большинство мужчин боеспособного возраста отсутствовало долгие месяцы, а иногда и годы, но не менее веской причиной было и то, что торговцы с Британских островов все более и более неохотно наведывались на Тили, опасаясь пиратов-викингов. Но многие из них и вовсе начали обходить остров стороной, чтобы совершать свои коммерческие сделки с добытчиками «валюты» в безопасных фьордах Кроны.

Итак, для имеющих глаза, чтобы видеть, письмена уже проступили на стене… [75]

БОЛЬШИНСТВО КЛАНОВ, ПРОМЫШЛЯВШИХ ДОБЫЧЕЙ «ВАЛЮТЫ», по всей видимости, успели эмигрировать на Крону еще до того, как разбойничьи рейды викингов на Тили начали представлять серьезную угрозу ее жителям. За промысловиками этих кланов, вероятно, последовали и фермеры-скотоводы, однако для того, чтобы исход жителей с Тили приобрел массовый характер, потребовалось вторжение захватчиков во главе с Ингольфом.

История не дает ответа на вопрос о том, какой оказалась участь христиан, «которые не желали жить рядом с язычниками», равно как и ничего не говорит о том, куда они могли отправиться. По правде сказать, особого выбора у них не было. Попытаться махнуть на восток, на свои исконные родные земли, означало бы для них попасть прямиком в пасть дракона или, другими словами, из огня да в полымя. Между тем на Британских островах невозможно было найти надежное убежище, да и архипелаги на западных подступах к континентальной Европе не сулили буквально ни клочка мирной, безопасной земли.

Наиболее естественным решением для изгнанников-папаров было отправиться на запад, на Крону, а при необходимости и дальше. Я не сомневаюсь, что они — или, по крайней мере, большинство христиан — так и поступили.

Те из них, у кого были крупные морские корабли, вне всякого сомнения, нагрузили их доверху всевозможным имуществом и скарбом и, захватив с собой скот, отплыли прямо на юго-запад — к берегам Кроны. Те, у кого суда были совсем небольшие, могли отправиться от крайней западной оконечности Исландии к ближайшей точке на восточном побережье Гренландии, а уже затем продолжить плавание вдоль берега, взяв курс на юг. Некоторые чрезмерно перегруженные или попавшие в шторм корабли наверняка пошли на дно, но судьба их команд и пассажиров была вряд ли трагичнее участи тех их соплеменников, которые, оставшись в Исландии, попытались выжить при новом режиме — викингах.

Некоторые же христиане — потому ли, что у них не было хоть плохоньких лодок, или потому, что они возлагали все свое упование на милость и покров господа, — решили остаться на Тили, на всякий случай перебравшись в такие районы, которые не вызывали особого интереса у представителей первой волны норвежских интервентов.

Одно из таких пустынных убежищ — гряда невысоких гор и покрытых льдами фьордов на полуострове, лежащем на северо-западе Исландии. Эти пустынные и сегодня по большей части обезлюдевшие места представляют собой на удивление высокую концентрацию объектов и мест, названия которых происходят от слов «крест» или «церковь» (например, Кросси, Кроссфьялл, Киркьюхаммар, Киркьюгольф), что, несомненно, свидетельствует об активной христианизации Исландии. Отсюда следует естественный вывод: на северо-западе Тили селились в основном папар, по крайней мере — до тех пор, пока позднейшие норвежские захватчики, такие, как отец Эрика Рауды, не напали и на эти обделенные природой земли[81].

Другие беженцы могли двинуться в глубинные районы острова, например, в изолированную от внешнего мира южную долину Скафтб Ривер, а также к берегам Лагарфльота, лежащим далеко в глубине сухопутных массивов у восточных фьордов.

Однако куда бы ни направились эти несчастные изгнанники, они рано или поздно оказывались в окружении норвежских владений. В своей написанной еще полвека назад книге «Пастухи и отшельники» Том Летбридж задавал вопрос:

Молчание, которое хранит хроника (относительно того, кем были жертвы этой резни), может быть воспринято как этакая фигура стыдливого умолчания, поскольку предки этого хрониста викингов тоже могли пролить кровь многих и многих жертв. Процитированный выше отрывок весьма напоминает рассказ о действиях первых фермеров на острове Тасмания в отношении дикарей-аборигенов.

В те времена в Исландии, захваченной норвежцами, царили суровые нравы, и ваш сосед легко мог поджечь ночью ваш дом, в котором вы преспокойно спали, из-за нескольких резких слов, отпущенных по его, соседа, адресу на вчерашнем хмельном пиру. А что касается завистливых взглядов людей, ютившихся в окрестных землянках или на островах, то им было вообще лучше не попадаться на глаза. Они запросто могли украсть у вас скот и все, что угодно».

Капитан «Сент-Стефана» принял все зависящие от него меры, чтобы на обратном пути обеспечить безопасность судна, команды и груза. Он не только на правах лоцмана познакомил добытчиков «валюты» с землями на западе, но и решил возвращаться вместе с «Фарфарером» и «Нарвалом».

Три корабля шли параллельными курсами целых полтора дня после выхода из Сандхейвена, пока не достигли окрестностей Кейп Дезолейш (Мыс Одиночества). От него «Нарвал» и «Сент-Стефан» продолжили путь на север, к берегам Кроны, а «Фарфарер» направился на запад, выйдя в открытый океан.

Целых пять дней стояла прекрасная погода, пока «Нарвал» и купеческое судно из Бристоля шли вдоль изрезанного глубокими фьордами побережья, и прибрежные скалы, возвышавшиеся вдоль берега, казались не слишком внушительными по сравнению с зиявшими вдалеке громадными плитами материковых льдов.

На шестой день «Нарвал» зашел в небольшую и малозаметную бухту, прикрывавшую вход в северные фьорды. Здешняя гавань пока еще пустовала в ожидании первого в этом сезоне купеческого корабля.

Капитан «Сент-Стефана» мог бы без проблем сбыть большую часть своих грузов в обмен на местные товары, однако он не спешил, предвкушая более внушительный доход. Пробыв в гавани пару дней, он собрался поднимать паруса. Команда «Нарвала» не меньше его спешила продолжить путь.

Внезапно налетевший резкий юго-западный ветер серьезно помешал обоим судам с ходу пересечь Дэвис Стрейт. Им встретилось бесчисленное множество айсбергов и просто ледяных глыб, так что «Нарвалу» пришлось осторожно лавировать между обширными полями паковых льдов, тогда как «Сент-Стефан» мог спокойно продираться через них, поскрипывая своими мощными дубовыми бортами. Оба судна шли круглые сутки, ибо ночи и тьмы практически не было, и на третий день подошли к мысу Кейп Дайер на острове Баффин.

Здесь пришло время расставаться. «Нарвал» взял курс на север, в сторону залива Мерчантс Бэй (Купеческий залив), где его команда добыла множество секачей, нежившихся на лежбищах в первъх лучах летнего солнца. Когда же уцелевшие моржи бросились в море, направившись к дальним лежбищам в высоких арктических широтах, «Нарвал» повернул на юг и поплыл к поселению своего клана на берегу Унгава Бэй.

Под присмотром опытного лоцмана-альбана «Сент-Стефан» направился на юг от мыса Кейп Дайер, миновав широкие устья Камберленд Саунд и Фробистер Бэй на пути к острову Резолюшн и далее, в Гудзонов пролив. Лоцман на каждом шагу показывал подопечным ориентиры в море и на суше, и капитан делал тщательные пометки в своей собственной книжке — системе знаков и замечаний для здешних вод. Карт и лоций в те времена еще не существовало. Каждый капитан годами создавал и берег свою собственную запись, указывающую, как добраться из одного места в другое, чего и где надлежит остерегаться, сколько времени занимает плавание, какие погодные условия могут встретиться в пути и, наконец, каковы особенности морей, по которым судну предстоит плыть.

Корабль оказался втянутым в бурный приливный поток, несший свои воды в Гудзоновом проливе. Во время отлива лоцман вел корабль настолько близко к северному берегу, что команда с ужасом видела почти под самым днищем своего судна огромные валуны и рифы. Когда же наступал прилив, лоцман направлял судно в самую пучину, так что земля, казалось, почти скрывалась из глаз.

Берега, вдоль которых шел корабль, были настолько живописными, что команда, впервые оказавшись в этих местах, невольно залюбовалась панорамой берега. Однако это продолжалось недолго, так как вскоре корабль вошел в полосу тумана, настолько густого, что с палубы не были видны ни верхушка мачты, ни даже конец бушприта. Это был Фогги Стрейт (Туманный пролив), как называли его мореплаватели, который был и остается одной из самых мощных в мире «установок» по производству туманов.

Уповая на провидение и полагаясь на собственные знания течений и дна, лоцман наконец спокойно и безопасно провел огромный корабль вокруг возвышенных земель Кейп Хоуп Адванс в залив Дайана Бэй. Дайана Бэй, занимающий стратегическое положение на западном перешейке между Унгава Бэй и Гудзоновым проливом, легко узнать с моря при приближении к нему. Он представляет собой также одну из лучших глубоководных гаваней в восточной Арктике, служа ее естественными воротами.

Прибытие «Сент-Стефана» стало заметным событием. До сих пор лишь очень и очень немногие европейские суда заплывали так далеко на запад, предпочитая встречаться и заключать сделки с добытчиками «валюты» в гаванях на Кроне. Однако мореплаватели, которым хватало отваги, чтобы наведаться в залив Дайана Бэй, пользовались всеми преимуществами права первого выбора «валюты», а хозяин — капитан «Сент-Стефана» — был человеком смелым, готовым отправиться куда угодно, лишь бы это принесло солидные дивиденды.

Как только «Сент-Стефан» бросил якорь на рейде под защитой трех высоких сторожевых башен-вышек, возвышавшихся на островке Дайана Айленд, из всех поселений клана по берегам залива спешно отправились лодки, чтобы доставить и на юг, и на север привезенные им новости. Лодки эти, шести- и восьмивесельные, представляли собой легкие, но прочные суда, маневренные и быстроходные. И уже через неделю они разнесли весть о прибытии «Сент-Стефана» в большинство поселений клана, а заодно и на стоянки тунитов.

Вскоре в Дайана Бэй собралось множество тяжело нагруженных лодок альбанов и утлых суденышек тунитов. Не успела подойти к концу вторая неделя, как на острове Дайана Айленд развернулась оживленная торговля. Это был настоящий базар, привлекавший издалека группы тунитов, артели альбанов — добытчиков «валюты» из других селений клана и немало ливьеров — потомков от смешанных браков между альбанами и тунитами [88].

«Фарфарер» тем временем, покинув побережье Кроны, попал в сильный шторм. Волны бушевали день и ночь. Но затем ветер поменялся на южный, что позволило кораблю пересечь Лабрадорский пролив и войти в Фогги Стрейт, будучи обглоданным буквально до костей.

Когда на восьмой день после отплытия с Кроны впередсмотрящий заметил впереди северную оконечность полуострова Лабрадор, эти южные ворота Гудзонова пролива, никто из двенадцати мужчин и пяти женщин, находившихся на борту, не выразил радости более бурной, чем тунитка — жена капитана. Эта молодая женщина пришла в неистовый восторг от перспективы скорого возвращения на родную землю и в родной дом после целого года, который она провела вместе с мужем на его родине — Кроне. Да, там ее приняли и встретили очень приветливо, но ее дом был здесь, на западе.

«Фарфарер» встретил в Фогги Стрейт лишь редкие пряди тумана. Капитан, спеша воспользоваться столь редкой в этих краях удачей, направил судно прямо через устье Унгава Бэй к острову Памиок, расположенному в устье Пейн Ривер, примерно в семидесяти милях к югу от Дайана Бэй.

Небольшой, пустынный, но расположенный на редкость удачно, остров Памиок первоначально служил стоянкой для добытчиков «валюты» сразу из четырех кланов. Два из них впоследствии объединились и построили вдвое бОльшие фундаменты для дома длиной почти девяносто футов, на которых могли разместиться сразу две большие ладьи, опрокинутые кверху днищем. Что касается других кланов, одним из которых был клан «Фарфарер», то они построили здесь для себя отдельные фундаменты.

В последующие десятилетия три из этих кланов обосновались на западных землях. Таким образом, они надолго покидали Памиок, проводя летний сезон на далеких берегах Гудзонова залива, а зимовки — в компании тунитов на берегах большого озера, раскинувшегося на полуострове Унгава.

В НАЧАЛЕ ЛЕТА 1948 г. ЖАК РУССО, ВЕДУЩИЙ АРХЕОЛОГ Канадского национального музея, в сопровождении молодого французского антрополога по имени Жан Мише, решил отправиться на экскурсию и пересечь полуостров Унгава с запада на восток.

Маршрут путешествия на каноэ протяженностью четыреста с лишним миль пролегал вверх по реке Когалук от залива Повунгнитук Бэй до озера Пейн, далее вниз по Пейн Ривер до залива Унгава Бэй. Маршрут этот не был нанесен на карту, и, по словам отца Стейнмана, священника приходской церкви, с которым я общался, когда в конце 1960-х гг. приезжал в Облейт Мишн, по нему никогда еще не проходил никто из белых людей.

«Да, в наши времена на подобное не отваживался никто, — доверительно поведал мне преподобный отец, — хотя инуиты утверждают, что некогда это был весьма оживленный путь. На пути встречается немало пещер. Больших, а не инукшуков. Старые люди говорят, что пирамиды эти были построены каблунаитами — то есть белыми (бледнолицыми) людьми — еще до того, как в эти края пришли инуиты. Я могу показать вам фото одной такой пирамиды, находящейся неподалеку, на побережье. Говорят, у нее была пирамида-двойник, но несколько лет назад самозваные «исследователи» разрушили ее до основания, пытаясь узнать, нет ли в ней каких-либо тайных знаний».

Уцелевший двойник находится (и, хотелось бы верить, еще долго будет стоять) на мысе Кейп Андерсон, крайней северной оконечности залива Повунгнитук Бэй. Массивный цилиндр высотой около десяти футов и более четырех в диаметре, он представляет собой сооружение, весьма искусно сложенное из плоских камней, вес некоторых из которых достигает трехсот и даже четырехсот фунтов. Стейнман с грустью рассказал мне, что некогда в устье реки Когалук существовал целый лабиринт таких пирамид.

Экспедиция Руссо, взяв в проводники местного инуита, отправилась в путь из Повунгнитука в большом грузовом каноэ длиной 22 фута. Ее участники заметили такие же вышки-пирамиды в устье Когалука, а в дальнейшем, практически вдоль всего их маршрута, на самых видных местах им попадались сооружения, которые Руссо охарактеризовал как «симметричные и тщательно сложенные пирамиды».

На полосе земли, разделяющей бассейны двух рек, участники экспедиции оказались в целом лабиринте небольших озер, ручьев и протоков, по которым им пришлось бы блуждать немало дней, не будь здесь жизненно важной системы визуальной ориентации, состоящей из каменных столбов и пирамид, хорошо видных за несколько миль. Спустя четыре дня путешественники были уже на озере Пейн.

Восточная оконечность этого обширного водоема, протянувшегося в длину на добрых восемнадцать миль, резко сужается, образуя выступ шириной в каких-нибудь несколько сот футов и длиной немногим более мили. В этом месте проводник развернул нос каноэ и направился к северному берегу. Здесь, пояснил он своим бледнолицым спутникам, был большой брод тукту — то есть северных оленей карибу. Действительно, край берега вплоть до самой воды и склон, ведущий к воде, были до такой степени утоптаны бесчисленным множеством копыт, что напоминали грунтовое шоссе.

Начиная примерно с конца лета огромные стада оленей карибу в районе Унгава начинают свой путь на юг, и лишь водные преграды заставляют их чуть отклониться к востоку. К тому времени, как они достигают узкого выступа озера Пейн, бесчисленное множество небольших кочующих стад собираются в целые армады, настолько огромные, что, когда животные переправляются через этот брод, берега на много миль вниз по течению покрываются, словно снегом, клочками белой оленьей шерсти. Биологи подсчитали, что ежегодно через этот брод переправляется в среднем около 100 тысяч оленей карибу.

По словам проводника, его предки всегда зимовали в этих местах, пользуясь изобилием карибу. Руссо и Мише обнаружили, что каменная тундра, простирающаяся вдоль северного берега, настолько густо покрыта каменными кругами от древних палаток и ямами от землянок, что напоминает лунный пейзаж, испещренный кратерами. Поросшие мхом ямы и впадины — вот все, что осталось от некогда мощных домов-землянок, сложенных из камня и дерна. Мише насчитал здесь двадцать два таких «дома», а последующие исследования увеличили их число еще как минимум на тридцать руин. И хотя все они уже давным-давно заброшены своими жителями, эти земли на берегу озера некогда явно служили настоящей метрополией, столицей этого мира тундры, для которого была характерна крайне низкая плотность населения.

Пробные раскопки, проведенные Руссо и Мише, позволили обнаружить множество костей карибу, а также установить, что некоторые из людей, жившие на этих землях на одном из этапов их многовековой истории, были представителями Дорсетской культуры. Это урочище оказалось самой ранней стоянкой, когда-либо найденной на материковых землях, вдали от морского побережья.

Спустя несколько дней небольшая экспедиция продолжила свой путь. Ее участники заскользили по водам Пэйн, миновав по пути еще две башенки-вышки, а затем, почти у самого устья реки, наткнулись на один из самых экстраординарных монументов на всем севере Канады. Он представляет собой стелу, или вертикально стоящий камень[89] высотой почти девять футов; вес его, по приблизительным оценкам, составляет около двух тонн. На вершине его уложен поперечный камень длиной около четырех футов. Поверх этого камня, в свою очередь, стоит — с небольшим смещением от центральной оси — гранитный блок сечением примерно 14 x 14 дюймов.

Этот неправильный крест производит очень странное и вместе с тем загадочное впечатление. Если стоять внизу, на ложе долины, его невозможно заметить издалека, но если подниматься вверх по течению реки (например, направляясь в христианскую общину, которая, как предполагается, существовала примерно в этих местах), то первое, что должен заметить путник, — это крест, представляющий собой также и первую стелу, указывающую путь к Пейн Лейк.

Впоследствии Руссо уже не мог забыть ни этот крест, ни Олений путь. Он убежден, что в этих местах непременно будет открыто нечто, имеющее громадную историческую важность, нечто, не вписывающееся в традиционную схему последовательной датировки периодов: пре-Дорсетская культура, Дорсетская культура, культура Туле и, наконец, приход инуитов, захвативших всю Канадскую Арктику. А ведь именно такой схемы до сих пор придерживается большинство археологов-профессионалов.

В 1957 г., вскоре после назначения на пост директора отделения истории человека Национального музея Канады, Руссо откомандировал вновь принятого сотрудника, Уильяма Тейлора, на север для изучения этой стоянки.

Тейлор отправился на север, где посвятил целый месяц раскопкам артефактов Дорсетской культуры, культур Туле и инуитов. При этом он сделал целый ряд находок, от которых, как он впоследствии рассказывал мне, «буквально исходил запах присутствия европейцев».

Несмотря на присущую ему скрупулезность в предоставлении отчетов о раскопках, Тейлор так никогда и не опубликовал полного доклада о раскопках у озера Пейн. Когда много лет спустя я спросил его, почему он не сделал этого, он в свойственной ему прямой манере отвечал, что любое сообщение о присутствии европейского компонента на стоянке в канадской Арктике, относящейся к доколумбовой эпохе, способно было вызвать «приступ истерики у жрецов академической науки… Я же был новичком в этой области, так зачем же мне было направлять свою лодку на скалы? К тому же у меня не было неопровержимых доказательств…»

Впоследствии, занимая пост менеджера фактории Гудзон Бэй Компани на Пейн Ривер, Тейлор также побывал на острове Памиок в устье дельты Пейн Ривер. Там местные жители показали ему сооружения, которые он впоследствии охарактеризовал как огромные каменные фундаменты, не имеющие аналогов ни с какими объектами, когда-либо найденными в арктических районах Северной Америки. Тейлор выворотил несколько пластов дерна, однако в тот же день покинул остров. Более он никогда уже не возвращался к раскопкам столь экстравагантных аномальных объектов. Однако противоречивость его отношения к ним нашла выражение в инуитском названии, которое он дал этой стоянке: «Имаха», что в переводе означает «возможно».

— Возможно? Что же именно? — спросил я у него, когда мы обсуждали эти находки.

В ответ он улыбнулся:

— Настоящий ученый, уходя, никогда не хлопает дверью. Возможно, в один прекрасный день появится некто и найдет бесспорные доказательства того, что в давние времена на острове Памиок действительно побывали норвежцы. И если это случится, подобная весть не сразит меня наповал, как сказал бы Лаймис…

Я напомнил ему, что археолог Том Ли не так давно обнаружил человеческие черепа, имеющие прямое отношение к фундаментам так называемых длинных домов на острове Памиок; один из этих черепов, по мнению видного антрополога Карлтона С. Куна из Гарвардского университета, «возможно, принадлежал европейцу», а другой, «более чем вероятно, если не наверняка, европейский». Кроме того, Ли нашел также сильно поврежденный коррозией железный топор, типичный для изделий подобного рода, использовавшихся в X в. в Северной Европе. Металлургический анализ, проведенный в министерстве энергетики, минеральных ископаемых и ресурсов Канады, показал, что химический состав и способ изготовления этого изделия соответствуют материалам и технологиям, применявшимся в то время в Европе.

_{Два древних черепа из захоронений на острове Памиок. Один из них (справа) — типично эскимосский; другой (слева), по всей видимости, принадлежал выходцу из Северной Европы.}

Кроме того, неподалеку от сооружений на острове Памиок (а также большинства других длинных домов, обнаруженных впоследствии на побережье залива Унгава Бэй) были найдены возведенные из камня загоны и укрытия, которые служили гнездовьями для гаг и гагар, что существенно облегчало сбор их пуха. Такие искусственные гнезда еще с античных времен использовались на островах Северной Европы, да и в наши дни применяются в Исландии. В то же время нет никаких свидетельств, что туземные жители Северной Америки когда-либо строили подобные гнезда. Подобные объекты считаются исключительно европейским артефактом.

Тейлор согласно кивнул в ответ:

— Да, Фарли, это, бесспорно, свидетельство, но не доказательство. Имаха! Но не ждите, что я когда-нибудь появлюсь на людях в норвежском рогатом шлеме на голове!

В 1967 г. доктор Уильям Тейлор был назначен на пост директора Канадского национального музея — пост, который он занимал (сперва в качестве директора, а затем — в качестве почетного директора) вплоть до самой своей кончины в 1994 г. Он скончался, увенчанный всевозможными почетными званиями и наградами.

Судьба Томаса Э. Ли оказалась совсем иной. Ли родился в рыбачьей деревне на юго-западе провинции Онтарио, где прошла и его молодость. В годы Второй мировой войны он служил в заморских частях вооруженных сил Канады, возвратился на родину в 1945 г. после успешных операций в Индии и Бирме. Он вернулся в Канаду, преисполненный решимости воплотить в жизнь честолюбивые амбиции молодости — стать археологом.

В 1950 г. он поступил на службу в Национальный музей, где вскоре завоевал репутацию человека независимых суждений, склонного ставить под вопрос доктринерские мнения авторитетов. Некоторые из его коллег считали его политически наивным. Как он сам говорил мне, ему всегда претил «ученый подхалимаж». Тем не менее его труды всегда отличались самым высоким уровнем, и он оставался сотрудником музея до тех пор, пока его шеф и ментор, Жак Руссо, не был снят со своего поста в результате интриг выдвиженцев из американских университетов, которые фактически взяли под свой контроль все археологические организации Канады.

И Ли не выдержал. Его фанатичный канадский патриотизм перевесил присущую ему лояльность. Он немедленно подал в отставку, ушел из Национального музея и вскоре обнаружил себя в черном списке лиц своей профессии. В течение семи лет после этого он не мог получить работу на полную ставку в области археологии. И лишь после того, как Руссо стал директором Центра исследований истории Севера в Лавальском университете, все вернулось на круги своя. В 1964 г. Руссо смог предложить Ли работу (правда, опять-таки на неполную ставку) по изучению стоянки на Пейн Лейк, а два года спустя принял его в штат.

В период между 1964 и 1975 гг. Ли осуществил восемь экспедиций на Пейн Лейк, Пейн Ривер и побережье залива Унгава Бэй. Постоянно испытывая недостаток финансирования, сотрудников и просто рабочих рук и находясь буквально под прицелом руководителей археологических служб, он, как солдат, упорно двигался вперед.

Большую часть полевого сезона 1964-го и часть 1965 г. Ли посвятил труднейшим раскопкам ям от домов-землянок по берегам узкой протоки озера Пейн. В некоторых из этих землянок ранее уже брал образцы грунта и материалов Мише, а затем проводил раскопки Тейлор. Ли осуществил свои собственные раскопки, углубившись в толщу вечной мерзлоты, и открыл наиболее древние культурные слои. Его исследования позволили установить, что некоторые из домов восходят к ранней Дорсетской культуре, другие — к поздней Дорсетской, к культуре Туле и, наконец, к культуре инуитов, как предторговой эпохи, так и недавнего времени.

Ли установил, что самый поздний горизонт культурного слоя Дорсетской культуры уже заключает в себе целый ряд черт, не свойственных ей прежде. К ним относятся совершенно иные формы и методы возведения артефактов из камня. Но наиболее сильное впечатление на него произвело множество изделий из кости и оленьего рога, которые были обработаны с помощью металлических инструментов — пил, сверл, топориков, а иногда и ножей[90]. Датировка по радиоуглеродному методу показала, что слои, в которых встречаются артефакты, созданные «с применением металлических инструментов», относятся к 1200–1300 гг.

Ли считал, что Тейлор тоже нашел подобные материалы и артефакты, но, поскольку тот так и не опубликовал доклад о своих находках в районе Пейн Лейк, мы, видимо, уже никогда не узнаем, так ли это.

Публикация подробного отчета Ли о раскопках, проведенных им в 1964 г., произвела настоящую сенсацию в научных кругах. Перечислив массу аномальных артефактов, найденных им в поселении на Пейн Лейк, он пришел к выводу: «Это свидетельствует о влиянии норвежцев или других европейцев, наиболее четко выразившемся в расовом и культурном смешении»[91].

_{Томас Ли на вершине стелы-пирамиды в устье реки Пейн. Высота этой пирамиды составляет десять футов, диаметр — шесть футов}

«Европейский элемент состоял не из вновь прибывших мигрантов, — писал он в письме ко мне в 1978 г., — а, по всей вероятности, представлял собой людей, которые жили в этих краях на протяжении многих поколений и успели адаптироваться к жизни здесь столь же хорошо, как и аборигены. В обнаруженном Мише поселении они жили в одних домах с людьми Дорсетской культуры и приносили с собой свои привычные металлические орудия. Не исключено, что они жили как один народ, и, возможно, нам именно так и следует рассматривать их»[92].

Когда сезон 1964 г. почти подошел к концу, помощники и попутчики бросили Ли на произвол судьбы, и он в одиночку продолжил путь на каноэ. Как-то раз обшивку лодки прорвал медведь, но Ли, как мог, залатал прореху хирургическим бинтом и пластырем и направился к южному берегу острова.

И там он неожиданно для себя самого открыл остатки стоянки, которая, возможно, является наиболее древним поселением европейцев в Северной Америке. Ли назвал это место «стоянка Картьер».

В 1967 г., после посещения острова Памиок, я отправился вместе с Ли на осмотр стоянки Картьер. Мы высадились на берег из «Оттера», и Ли жестом предложил мне поглядеть вокруг, чтобы я лучше запомнил все нюансы этого места.

Ли рассказал мне, что, когда он впервые оказался здесь, тут практически не было ничего интересного, за исключением разве что неглубоких впадин, расположенных вдоль прибрежной полосы, протянувшейся на добрых шестьсот футов. Контуры этих впадин угадывались лишь благодаря высокой траве по их кромкам да каменным глыбам, тут и там торчавшим из земли.

«Они сразу же напомнили мне, — писал впоследствии Ли, — погреба, каким-то чудом уцелевшие на улице давно исчезнувшей деревни… расположены они были в настолько правильном порядке, что я буквально отказывался верить, что они действительно находятся тут, посреди унгавской тундры. Я сразу почувствовал, что они не являются творением ни одной из туземных культур».

Три последовавших за этим сезона раскопок только усилили его первое впечатление[93]. После того как были сняты пласт торфа и тонкий слой каменистой почвы, взорам предстали полы длинных и сравнительно узких домов, вымощенные булыжниками, подобранными поблизости, на берегу. Сложенные из торфяных блоков и укрепленные камнем стены давным-давно обрушились, и на полу в беспорядке были разбросаны тяжелые каменные глыбы. Внутри не было ни балок, ни остатков перекрытий, словом, ничего такого, что могло бы показать, как именно были крыты эти дома.

И хотя даже в мягкие дни Малого климатического оптимума (потепления) Пейн Лейк лежало гораздо севернее от границы роста деревьев, там все же росли полярные ивы. Не в силах поднять кроны навстречу беспощадным ледяным ветрам, они росли, почти приникнув к земле. Ли удалось обнаружить несколько таких низкорослых «рощиц» поблизости от найденной им стоянки. Толщина стволов отдельных деревьев не превышала одного-двух дюймов в диаметре, но их расстилавшиеся по земле ветви нередко достигали в длину пятнадцати и более футов. У Ли появилась мысль, что такие ивы каким-то образом могли использоваться для стропил крыши, но ему так и не удалось установить, каким образом из столь гибких и кривых веток можно было соорудить каркас, достаточно прочный, чтобы противостоять зимним ветрам и снегам. В те времена еще никто не подозревал о домах, крышами которым служили опрокинутые лодки[94].

Полы в домах на стоянке Картьер отличались от руин, обнаруженных Ли ранее, еще и тем, что на них не сохранилось никаких следов артефактов, отходов производства орудий труда или хотя бы обычного кухонного мусора.

«Казалось, — писал Ли, — здесь навела порядок старательная и чистоплотная хаусфрау-датчанка[95]. Ни единой косточки. Никаких следов древесного угля. Ни соринки из того мусора, который обычно оставляли люди Дорсетской культуры или культуры Туле, хотя и те и другие явно жили здесь позже, ибо извлекли камни из стен домов и прочих построек, чтобы использовать их в качестве укрытия для запасов мяса и привязки своих палаточных жилищ».

Среди сооружений, поврежденных или разрушенных позднейшими пришельцами, выделяются три массивные постройки, одна из которых находится на восточной, а две другие — на западной оконечности стоянки. Все три сегодня представляют всего лишь груды камней. И хотя Ли не завершил их раскопки, он пришел к выводу, что эти объекты некогда были большими башнями, которые охотники культуры Туле или инуиты разрушили, превратив в кладовые для мяса.

Насколько велики могли быть первоначально эти башни? Судя по количеству камней, Ли подсчитал, что их диаметр составлял не менее четырех футов, а высота — около двенадцати.

Датировка этих домов по радиоуглеродному методу представляется невозможной, поскольку от первоначальных сооружений сохранилось крайне мало органических материалов. Впрочем, мигранты, побывавшие здесь в позднейшие времена, воспользовались камнями из стен одного дома, чтобы сложить круг для привязки своих палаток. Внутри этого круга Ли обнаружил очаг, в котором осталось вполне достаточно обгоревшего древесного угля для проб. Анализ проб позволил датировать их примерно 1390 г., тем самым подтвердив, что длинные дома, камни из стен которых были взяты для строительства крута, к тому времени уже существовали. Ли высказал предположение, что деревня могла быть построена ок. 1000 г., и пришел к выводу, что ее строителями были европейцы или, по крайней мере, народ, испытавший их культурное влияние.

_{Остатки мощенного булыжником пола в развалинах самого западного дома стоянки Картьер на Пейн Хаус.}

Увы, оценки и выводы Ли не произвели ни малейшего впечатления на археологическую элиту. Традиционные взгляды по-прежнему утверждали, что в доколумбову эпоху в Канадской Арктике обитали только туземные индейские племена. Шли годы, и Ли чувствовал себя все более и более одиноким маргиналом в своей области. У светил ортодоксальной науки не вызвало особого восторга и его заявление, что если кому-нибудь однажды удастся откопать в Арктике Святой Грааль, то его создание можно будет приписать людям Дорсетской культуры.

Ли упрямо продолжал идти своим собственным путем. Вскоре последовала отставка Жака Руссо, а его преемник на посту руководителя Центра исследований истории Севера немедленно уволил Ли. После этого все просьбы Тома о предоставлении ему хотя бы скромных грантов для продолжения исследований встречали неизменный отказ во всех финансовых фондах, включая и Совет Канады.

И все же Ли по-прежнему не желал смириться и уступить. В полевой сезон 1982 г. он возвратился на одно из своих прежних и наиболее противоречивых мест раскопок — Шегвианадах, на острове Мантулин Айленд. Там еще в 1950-е гг. Ли удалось обнаружить убедительные свидетельства того, что люди жили на Американском континенте еще до последнего Ледникового периода. Естественно, столь сенсационно ранняя дата была неприемлемой для светил науки, которые решительно отвергли находки Ли. Зато в наши дни многие археологи вполне допускают возможность, что люди в Северной Америке жили более тридцати тысяч лет назад. И Том надеялся подтвердить свои прежние выводы еще одной значительной находкой.

А неделю спустя он скончался от обширного инфаркта.

На протяжении веков основным источником питания для многих семейств тунитов, обитавших на побережье полуострова Унгава, служили несметные стада северных оленей карибу, переправлявшиеся через узкую протоку на восточной оконечности Пейн Лейк, направляясь на свои зимовья на востоке. В начале сентября люди поднимались в эти места на лодках с моря и заходили в узкую протоку озера. Здесь они, еще до прибытия основных стад с севера, строили загоны и охотничьи ловушки для карибу. Этот осенний промысел проводился частично на суше с помощью луков и стрел и частично непосредственно в водах протоки, где охотники прямо с лодок били копьями множество плывущих животных. Забив и надежно спрятав в каменных кладовых достаточный запас оленьих туш на зиму, туниты поселялись в своих полуподземных жилищах, наслаждаясь спокойной и сытной жизнью на зимовке.

Мы, жители юга, склонны считать зиму в арктических широтах мертвым сезоном, тягостным временем голода и холода. Но те, кому доводилось поближе познакомиться с образом жизни инуитов, знают, что это, мягко говоря, заблуждение. Для тунитов, живших на берегах Пейн Лейк, зима, напротив, была приятным временем отдыха, долгим сезоном походов в гости, пиров и угощений, когда пели песни, делали всевозможные орудия, шили одежду, занимались любовью и вволю отсыпались. А если людям становилось скучно в своих тесных домиках, они могли отправиться на озеро и порыбачить прямо на льду, пробив в нем полынью. Или, когда светила яркая луна, поохотиться в тундре на зайцев и лисиц. Кладовые, забитые еще с осени, ломились от мяса, жира и сала, способных обеспечить сытую и благополучную жизнь клана до весны, когда стада карибу двинутся с востока на запад.

Когда лед на реках наконец таял, туниты спускали на воду свои каноэ и возвращались на побережье, чтобы в недолгие летние месяцы насладиться блаженным теплом возле моря.

На мой взгляд, события развивались так. Побывав на побережье Унгава Бэй и познакомившись с укладом жизни тамошних туземцев, некоторые предприимчивые добытчики «валюты», образно говоря, позаимствовали листок из книги бытия тунитов и отправились на Пейн Лейк, чтобы зазимовать там вместе с аборигенами. Это был куда более рациональный и приятный способ выжить, чем оставаться в своих плохо отапливаемых длинных домах, расположенных неподалеку от замерзшего побережья.

В последующие несколько десятилетий все больше и больше добытчиков «валюты» осознавало разумность зимовки в глубинных районах, где имелся неисчерпаемый источник самой лучшей пищи (мяса и жира оленей карибу, а также свежепойманной рыбы) и, кроме того, куда более надежные запасы топлива, чем можно было найти на побережье.

Однако, вероятно, не всем альбанам пришлась по нраву сонная жвачная жизнь тунитов в их мрачных зимних землянках. Я думаю, многие из альбанов предпочитали следовать своим собственным традициям, и именно такими и были люди, построившие деревню на стоянке Картьер. Немаловажно, что она была построена в нескольких милях от многолюдного поселения тунитов и к тому же на противоположном берегу озера, ибо ее обитатели, видимо, хотели обеспечить этим некоторую степень самостоятельности.

По всей вероятности, прибрежные стоянки добытчиков «валюты», такие, как Памиок, зимой не пустовали и не пребывали в заброшенности. Для присмотра за судами и их грузами требовались охранники. Однако эти охранники наведывались туда через регулярные интервалы, ибо добраться из Пейн Лейк на побережье и обратно можно было без всяких проблем по льду замерзших рек и озер.

Даже в эпоху расцвета на стоянке Картьер было всего пять домов, способных дать приют трем-четырем дюжинам промысловиков. А поскольку процесс смешения альбанов и тунитов, по всей вероятности, шел полным ходом, многие, если не все, жители деревни могли в конце концов перебраться на другой берег, к тунитам, чтобы окончательно ассимилироваться среди них. И так как эти пришельцы принимали уклад и обычаи тунитов, деревня очень скоро была покинута и запустела.

«Фарфарер» прибыл в Памиок, чтобы повидаться с кланами добытчиков «валюты», лишь недавно возвратившихся на остров со своих зимовий на Пейн Лейк. И тем и другим не терпелось обменяться новостями, но для местных жителей самой ошеломляющей из них явилось ожидаемое прибытие «Сент-Стефана» в Дайана Бэй. Это вызвало у туземных жителей, как тунитов, так и альбанов, настоящую лихорадку, и они, погрузив в ладьи чуть ли не весь годовой запас «валюты», спешно взяли курс на север.

У кланов, обосновавшихся здесь, уже не было больших кораблей океанского класса, таких, как «Фарфарер»; и они рассчитывали теперь на малые суда, на которых они могли заплывать по рекам далеко в глубь материка, сохраняя в тоже время возможность совершать плавания вдоль побережья. Эти суда были достаточно большими, чтобы послужить зимними крышами для длинных домов на озере Пейн, но не могли накрыть собой старые фундаменты на острове Памиок. Таким образом, во время летнего делового сезона на острове островитяне, пришельцы и сами туниты устанавливали свои палатки внутри стенок старых фундаментов, благо полы в них были ровными и гладко укатанными.

Вскоре все товары с «Фарфарера» были выгружены. В обычный сезон после этого корабль вытащили бы на берег и перевернули кверху днищем, чтобы он служил крышей до тех пор, пока не придет время возвращаться на Крону. Но на этот раз все вышло иначе. Пока часть команды, высадившись на берег, осталась на острове Памиок, чтобы поохотиться и раздобыть поблизости хоть немного «валюты», сам корабль, на борту которого была буквально горстка самых необходимых людей, отправился в новое плавание.

МИГРАЦИИ МОРЖОВЫХ СТАД ВСЕГДА ИМЕЛИ ЖИЗНЕННО ВАЖНОЕ значение для добытчиков «валюты». Охотники на западе издавна обратили внимание, что с наступлением зимы происходила массовая миграция моржей-секачей, обитавших на побережье Гудзонова залива и залива Унгава Бэй, на восток, через Гудзонов пролив. Многие моржи направлялись на север, в сторону залива Дэвиса, чтобы перезимовать там в компании своих сородичей из высоких арктических широт, а другие, напротив, устремлялись не на север, а на юг. И добытчики «валюты», естественно, должны были обследовать, а куда же, собственно, они уходят.

Обогнув северную оконечность полуострова Лабрадор, стада моржей двигались вдоль побережья на юг, в тени величественных вершин Торнгатских гор, которые едав приподнимаются над морем в районе мыса Кейп Чидли, понемногу набирая высоту и величественность до тех пор, пока, преодолев три с лишним сотни миль, эта странная горная гряда опять не уходит в море.

Что касается Лабрадора к югу от Торнгатских гор, то он представляет собой невысокое плато, густо поросшее лесами. И вот на самой границе этих районов моржи-разведчики с севера отыскали очень удобный прибрежный анклав, центром которого служил бассейн Окак.

Хотя бассейн этот расположен среди отрогов Торнгатских гор, но не составляет единого целого с ними. Его просторные земли и низины — прекрасные места для травяных болот и пастбищных лугов, среди которых встречаются островки елей, лиственниц и берез.

Есть у него и другие привлекательные черты. На обширных равнинах, граничащих с этим бассейном, зимуют многотысячные стада оленей карибу. В ивовых рощицах и на небольших болотцах, заросших ягодными кустарниками, водились целые тучи белых куропаток. На каждом шагу попадались зайцы-беляки. А в густых лесных долинах водились бурые медведи, ондатры, бобры, норки, выдры и рыси. Окак, защищенный с трех сторон полукольцом высоких гор, — это настоящий рог изобилия и для людей, независимо от того, скотоводы они или охотники.

Первые охотники, плававшие на юг, по возвращении с Окака, без сомнения, привозили самые восторженные рассказы об этих местах, и рассказы эти подкреплялись свидетельствами других гостей, побывавших там в последующие десятилетия. Красочные описания богатых пастбищ, рощ высокоствольных деревьев, дивных рек, кишащих всевозможной рыбой, и экзотических зверей встречали самый живой отклик у земледельцев и пастухов на Тили, которым приходилось нелегко после участившихся рейдов норвежских мародеров. Действительно, когда пришло время покинуть Тили, некоторые фермеры и скотоводы предпочли обогнуть Крону и плыть дальше на запад, к берегам Лабрадора, чтобы, обосновавшись там, зажить в покое и изобилии в том самом оазисе Окак.

Итак, я прихожу к выводу, что альбанам еще в X в. было хорошо знакомо южное побережье полуострова Лабрадор вплоть до Окака и что там бок о бок с тунитами обосновалась хотя бы небольшая община добытчиков «валюты» и фермеров.

НЬЮФАУНДЛЕНД ВЫГЛЯДИТ МОГУЧЕЙ ГРАНИТНОЙ ПРЕГРАДОЙ, возведенной в устье залива Св. Лаврентия. Вчетверо превосходя по площади Исландию, вдвое — Шотландию и Англию, вместе взятые, и не уступая по размерам штату Калифорния, остров этот, образно говоря, обращен спиной к Северной Америке. Выдаваясь в воды Атлантики на шестьсот миль дальше, чем Галифакс, и примерно на тысячу двести миль дальше, чем Нью-Йорк.

Ньюфаундленд является самой крайней восточной точкой Американского континента.

Во время последнего ледникового периода остров оказался во власти тиранов — ледников, которые уничтожили на нем растительность и плодородные почвы, оставив на его поверхности поистине титанические борозды. Когда же льды понемногу начали таять и на острове образовалось множество озер и речек, жизнь медленно, с огромным трудом возвращалась на эти земли, понемногу нарастая, как плоть на голых костях. И хотя сам ледник отступил далеко на север, его студеное присутствие все же чувствовалось. В водах Ледовитого океана протекала (и сейчас протекает) настоящая океанская река, несущая холод берегам Лабрадора и восточного Ньюфаундленда. Зимой и в начале весны она несет к этим берегам громадные ледяные поля и горы — грозные айсберги.

Большая часть земель острова абсолютна непригодна для жизни людей, привыкших полагаться на плуг. Значительная часть земель во внутренних районах острова покрыта густыми зарослями еловых и лиственничных лесов. Там же, где нет даже лесов, безраздельно царят скалы и северные торфяниковые болота. Правда, и здесь есть участки почв, способных дать жизнь растениям с глубокой корневой системой, но они встречаются лишь в немногих местах.

Впрочем, все то, чего не могут дать здешние земли, с лихвой возмещали и возмещают воды окрестных морей. После отступления ледника жизнь в прибрежных водах расцвела, что называется, пышным цветом. Планктон, бурно размножаясь в струях холодных подводных течений, приносивших массу питательных веществ, представлял собой своего рода живой суп, в котором жировало и плодилось бесчисленное множество рыб самых разных видов. Мальками этих рыб питались протянувшиеся до самого горизонта стада морских птиц, которые, садясь на островки и скалы, покрывали их толстым слоем помета. Каждую осень из Арктики на зимовку в эти места приплывали огромные стада тюленей, а по весне они вновь уходили на север, забирая с собой подросших детенышей, которым предстояло резвиться в бухтах северных островов и водах залива Св. Лаврентия. Стада китов, как больших, так и малых, не имевшие себе равных по численности ни в какой другой точке на Земле, мирно жирели в глубоких фьордах, изрезавших побережье. В заливах и фьордах блаженствовали несметные полчища моржей, резвившихся в мелких песчаных лагунах. Во внутренних водах острова изобиловали серые гренландские тюлени и тюлени обыкновенные, а также огромные стаи бурых дельфинов. На рифах, отмелях и прибрежных мелководьях кишмя кишели лобстеры, всевозможные моллюски, разиньки, береговички и крабы. На самой кромке воды жили морские выдры, исчезнувший ныне вид морских норок, а также бурые и белые медведи. Лососи, морские терпуги, угри, алозы и другие виды рыб приходили на нерест в прибрежные реки в таком невероятном множестве, что в них буквально начинала бурлить вода.

Бесконечное обилие и разнообразие форм жизни в морях, окружавших Великий остров, достигало столь буйного расцвета, что залив Св. Лаврентия в те времена по праву мог считаться морским аналогом саванн на равнине Серенгети в Африке.

Именно это изобилие морской фауны и делало возможной жизнь человека на острове. Море продолжало поддерживать это благоденствие человека вплоть до конца XII в., когда человеческий гений, изощрявшийся в истреблении всего живого, сумел настолько опустошить ресурсы жизни в океане, что море наконец оказалось не в состоянии удовлетворять запросы своих губителей.

_{Карта острова Ньюфаундленд.}

Люди на Ньюфаундленде, по всей видимости, появились около восьми тысяч лет назад. Следом за этими первопришельцами, которых обычно называют палеоиндейцами, пришли люди — представители так называемой культуры архаических народов моря. И хотя возраст наиболее ранних стоянок архаических народов моря, обнаруженных на Ньюфаундленде, датируется примерно 5000 г., на берегу полуострова Лабрадор, обращенном к проливу Бель-Иль, и притом в местах, удаленных всего на какую-нибудь дюжину миль от Ньюфаундленда, были найдены стоянки, где люди жили уже более 7500 лет тому назад.

Первые пришельцы благодаря своей малочисленности и изолированности процветали. Их потомки со временем и стали теми самыми племенами, которых переселенцы из Европы стали называть краснокожими индейцами, что объясняется тем, что те любили покрывать свои тела охрой красноватого оттенка. Мы знаем их под именем беотуков.

Около трех тысяч лет назад потомки беотуков стали делить остров с предками тунитов. До нас не дошло никаких свидетельств о конфликтах или вражде между этими народами, весьма различными и в этническом, и в культурном отношении. Но в те времена правило «жить самому и давать жить другим» было нормой для племенных и межобщинных отношений во всем мире, пока численность населения была очень небольшой, а природных ресурсов хватало на всех, так что людям не приходилось поневоле вступать в роковое соперничество с себе подобными.

В X в. на Ньюфаундленде было достаточно солидное население, а богатств земли и моря имелось более чем достаточно, чтобы дать людям все необходимое.

Не только альбаны с Окака, но и туниты были весьма обеспокоены перспективой встречи с инну в предстоящем плавании. Мощный горный массив Киглапейт, образующий южную оконечность Окакской бухты, служил своего рода санитарным кордоном между народами, жившими на севере и юге Лабрадора. И преодолеть этот кордон представлялось делом весьма нелегким.

Что касается двух тунитов с юга, то они волновались куда меньше, что отчасти объяснялось тем, что они уже имели опыт дружеских отношений с лесными людьми у себя на родине, а отчасти тем, что инну не чинили им никаких препятствий во время прошлогоднего плавания на север.

Июль уже приближался к концу, когда два судна, выйдя из гавани Окака, прошли мимо мыса Киглапейт и вступили в область неизведанного. Их окутал густой туман, когда они, стараясь не налететь на скалы, осторожно пробирались по лабиринту островков в бухте Нейн.

Хотя туман, естественно, укрывал их от вражеских глаз, он делал продвижение вперед томительно медленным. Тем не менее лоцманы-туниты твердой рукой вели суда от островка к островку, руководствуясь главным образом чутьем — ну, или так, по крайней мере, казалось альбанам. Они не только не встретили, но и в глаза не видели никаких инну. Действительно, внешние острова выглядели родным домом разве что для чаек да всевозможного морского зверя.

После шести суток после отплытия из Окакской бухты и следуя курсом на юго-восток вдоль побережья, леса по берегам которого становились все более и более густыми, суда пошли прямо на юг, а еще двое суток спустя — на юго-запад. Вскоре они достигли устья пролива, который в наши дни носит название пролива Бель-Иль.

Лоцманы-туниты вели корабли вдоль северного побережья пролива в спокойных водах вплоть до тех мест, где он начинает сужаться, приближаясь к горловине шириной всего какую-нибудь дюжину миль, разделяющей Лабрадор и Ньюфаундленд. Они шли по взморью, и спирали дыма, поднимавшиеся над мрачными материковыми лесами и заметные еще издалека, однозначно указывали на присутствие в этих местах инну. Достигнув современного Пойнт Амур, они повернули прочь от Лабрадора, направившись через пролив.

Приливные течения оказались здесь настолько стремительными, что угрожали унести их во внутреннее море. Но титаническая мощь приливных течений оказалась далеко не главным, что вызвало восторгу альбанов, когда они пересекали пролив. Более всего их поразило несметное богатство и обилие всевозможных видов зверей и птиц в заливе. Мореходам то и дело попадались стаи китов: серых, гладких, горбатых и полосатиков; они кормились, нежились на солнце или просто лениво плыли куда-то. Впоследствии настал день, когда от всего это несметного множества китов не осталось и следа, ибо массовый их промысел привел к тому, что они вообще исчезли в акватории внутреннего моря. Но описываемую нами эпоху и это кровавое будущее разделяло еще как минимум несколько веков.

Подойдя к побережью Ньюфаундленда неподалеку от нынешнего Флауэрс Коув, наши мореплаватели двинулись на юго-юго-запад, выбирая удобную якорную стоянку, на этот раз — не из страха перед инну, а потому, что низкий берег в этих местах настолько изобиловал мелями и рифами, что был практически неприступным.

Спустя сутки-другие они миновали кишащий островками залив Бэй оф Бердз, сегодня — залив Сент-Джон Бэй. Как оказалось, они были не одиноки здесь. В предрассветном сумраке они заметили толпу мужчин, одежда и волосы которых были выкрашены красноватой охрой. Люди эти прятались за двумя большими, длиной добрых двадцать футов, каноэ, сделанными из бересты. Каноэ эти стояли на каменистом берегу у самой воды. По сигналу своего предводителя, высокого, мускулистого мужа, мужчины вошли в волны прибоя, держа над головами свои хрупкие суденышки и стараясь не повредить их об острые камни. И когда солнце поднялось из-за края окрестных холмов в глубине острова, мужчины уже гребли изо всех сил, направляясь к прибрежным островкам.

Стая за стаей целые тучи кайр и тупиков наполняли воздух шелестом крыльев и пронзительными криками. Над головами гребцов то и дело мелькали белоснежные олуши с черными кончиками крыльев. Крачки, моевки и большие чайки выписывали в небе настоящие арабески. Казалось, небо ожило от края до края.

Море также заметно оживало на глазах. Стремительно пролетая — правда, не в воздухе, а в воде — мимо, мелькали бесконечные флотилии бескрылых гагарок. И когда одна такая флотилия проплывала между каноэ, мужчины как по команде перестали грести и опустили весла, а их предводитель прикоснулся к амулету, сделанному из нижней части клюва бескрылой гагарки, висевшему на шнурке у него на шее.

Утро уже почти прошло, прежде чем гребцы добрались до намеченного ими островка. Когда они приблизились к нему вплотную, со скал начали подниматься в воздух целые мириады птиц. Вскоре их стало так много, что от их крыльев потемнело небо. Казалось, свет солнца померк и наступили мрачные сумерки. Поверхность моря буквально закипела от дождя или, лучше сказать, ливня птиц, ныряющих в воду. Неисчислимые массы крылатых обитателей обрушились на непрошеных гостей — людей, — словно смерчи торнадо. Оглушительное хлопанье целых туч крыльев и пронзительные крики птиц не позволяли людям слышать друг друга и обмениваться репликами, совершенно необходимыми, чтобы безопасно провести свои каноэ через буруны прибоя у низкого берега острова.

Люди гребли, скорчившись, словно вся тяжесть жизни внезапно легла на их плечи. А на расстоянии каких-нибудь двадцати футов от берега их встретили сомкнутые ряды бескрылых гагарок, стоявших настолько плотной стеной, что они казались воинами, вставшими плечо к плечу. Да, это была настоящая армия численностью не меньше ста тысяч бойцов.

Ближайшие к людям гагарки встретили агрессоров массивными телами и клювами, выставленными для удара. Люди приближаясь к ним медленно и осторожно, держа наготове весло на манер копья. Предводитель вновь прикоснулся к своему спасительному амулету и зычным голосом, едва различимым в последовавшей за этим всеобщей какофонии, подал сигнал к атаке.

По этому сигналу гребцы тотчас превратились в забойщиков. Самые крупные птицы переднего ряда начали падать навзничь, натыкаясь на стоявших за ними. Недоумевая от происходящего, стоявшие позади сердито набросились на соседей, и в стройных рядах птичьих батальонов началась всеобщая суматоха и вскоре воцарился хаос.

Люди же продолжали свой варварский промысел, ударами весел сокрушая черепа и вышибая клювы. И все это происходило с такой свирепой поспешностью, словно нападавшие опасались ответной атаки и мести. А спустя менее чем полчаса они начали отступать к своим каноэ, волоча за собой груды убитых и еще трепетавших птиц.

Погрузка птиц в каноэ и отплытие происходили с поистине воровской поспешностью. Почти задыхаясь от нестерпимо сильного запаха помета и крови, казавшегося осязаемым, охотники, налегая на весла, спешно гребли прочь от острова, и в этот момент заметили «Фарфарер» и его судно-спутник, контуры которых четко вырисовывались на фоне моря. Беотуки были буквально поражены размерами обоих кораблей. Втянув голову в плечи и налегая на весла, они поспешили направить свои тяжело груженные каноэ как можно ближе к спасительным берегам.

Что же касается команд самого «Фарфарера» и судна тунитов, то те издали вряд ли заметили утлое каноэ беотуков. Все внимание мореходов было поглощено полуостровом, образующим нижнюю губу залива Сент-Джон Бэй. Дело в том, что это были родные места двух лоцманов-тунитов.

Как-то раз летом 1963 г. мы с женой побывали на том же полуострове, который в наши дни называется Порт-о-Шуаз. Сойдя на берег, мы направились в старинный Вокс-холл, чтобы нанести визит Элмеру Харпу, археологу из Дартмут-колледжа, еще с 1949 г. занимающемуся изучением окрестностей Порт-о-Шуаза в доисторические времена.

Сняв для себя уютный номер с окрашенными в розовый цвет стенами в Бильярд Турист Хоум — единственном подобии гостиницы в этом маленьком рыбачьем поселке, — мы вслед за гидом, миновав по пути Пойнт Риш, направились к месту, где Элмер со своими студентами вел раскопки развалин большого поселения тунитов.

Поселение это находилось на пересечении двух пологих береговых полос, обращенных к заливу, в урочище, известном среди местных жителей под названием Филипс Гарден — не потому, что здесь когда-то жил некто, сажавший картофель, а единственно потому, что это место с ранней весны до поздней осени изобилует дикими цветами. Будучи защищенным с трех сторон густыми зарослями елей, оно представляет собой естественный сад, чьи великолепные дикие ирисы, лютики, маргаритки и множество других дикорастущих даров флоры обязано своим роскошным цветением пышному слою богатых черноземов.

Эта плодородная почва по большей части состоит из органических детритов, созданных усилиями поколений тунитов, которые живут здесь на протяжении более тысячи лет.

В пределах этого небольшого (длина его достигает двухсот футов, а ширина не превышает ста) блаженного сада участникам экспедиции Элмера удалось локализовать остатки примерно сорока старинных тунитских домов. Большинство из них представляло собой дома-полуземлянки зимнего типа, от которых теперь остались ямы и впадины площадью около пятидесяти квадратных футов. Некогда их невысокие стены были сложены из торфа, а крышей служил каркас из шестов и жердей, поверх которых натягивались шкуры тюленей или карибу. Очевидно, эти постройки принадлежали не кочевникам, скитавшимся по тундре, а представляли собой постоянное поселение с немалым по тем временам числом жителей.

Каким же именно? Сколько их могло быть? Элмер, действуя просто наугад, приводит такое число: «Может быть, пятьдесят, а может, и больше; впрочем, часть жителей постоянно находилась в отсутствии: кто — то ловил лососей, другие отправлялись в горы поохотиться на карибу. Да, толпа, по нашим меркам, не слишком внушительная, но вполне достаточная, чтобы заселить подобное местечко в те времена».

В отличие от европейских переселенцев послеколумбовой эпохи, которые обычно поселялись в Порт-о-Шуазе и добывали себе пропитание главным образом рыбной ловлей, туниты по большей части зависели от промысла тюленей (как лысунов, так и хохлачей), несметные стада которых каждой весной собирались в акватории Гудзонова залива, чтобы принести потомство и подготовить его к зимовке. Господствующие в этих краях ветры и течения обычно относят льдины к югу и востоку, приближая тем самым плавучие детские ясли тюленей к определенным точкам суши, характерным примером которых может служить тот же Пойнт Риш. Две тысячи лет назад охотники-туниты отправлялись на промысел возле Пойнт Риш прямо по льдам и возвращались на берег на санях, доверху нагруженных салом и мясом только что забитых детенышей и взрослых тюленей.

Успех и продолжительность этой охоты в древние времена как-будто получили наглядное подтверждение в раскопках Элмера, по подсчетам которого тюленьими костями, уже выкопанными из земли, можно наполнить огромный грузовик. Однако необходимо иметь в виду, что здесь собраны кости животных, убитых как минимум за тысячу лет промысла. И поэтому среднее число тюленей, добывавшихся в старину за год, выглядит ничтожно малым по сравнению с более чем миллионом особей лысунов и хохлачей, убитых в Гудзоновом заливе в 1997 и 1998 гг., причем большинство из них было застрелено прямо в море, и их поголовье уже никогда не будет восстановлено в результате холокоста, срежиссированного и финансировавшегося администрациями Канады и Ньюфаундленда.

Продукты промысла тюленей, будь то свежее мясо, топленое сало, сушеное, копченое или вяленое мясо, служили для тунитов основным источником пищи. Разумеется, они также ловили лососей и другую рыбу, охотились на морских птиц и собирали их яйца (в одном из захоронений в Порт-о-Шуазе было найдено более двухсот клювов бескрылых гагарок). Кроме того, они лакомились и лобстерами, которые водились в здешних водах в таком изобилии, что еще в 1906 г. в заливе Сент-Джон Бэй работало целых десять консервных заводов по производству консервов из лобстера, и они не испытывали недостатка в сырье. Вдобавок здесь было множество моллюсков и ягод, да к тому же туниты охотились на карибу, несметные стада которых спускались в эти места с горного хребта Лонг Рейндж, чтобы перезимовать на прибрежных равнинах.

Туниты были не единственным народом, который наслаждался в старину богатством ресурсов здешних мест. Они делили эти земли с беотуками, и отношения между двумя народами вполне можно было назвать дружескими. Более чем вероятно, что беотуки и туниты заимствовали друг у друга передовые по тем временам технологии и культурные достижения. Кроме того, они вполне могли обмениваться и генетическим материалом.

Поработав на славу в качестве добровольцев-землекопов на раскопках в Филипс Гарден и в самом прямом смысле слова погрузившись в образ жизни давно минувших времен, мы с Клэр пришли к выводу, что жизнь в этих местах тысячу лет назад была совсем не так уж плоха что для тунитов, что для беотуков.

Приближение двух кораблей к поселению на месте нынешнего Пойнт Риш было замечено с берега, когда они были еще очень далеко. К тому моменту, как они направили свои носы в маленькую бухточку, расположенную чуть восточнее от Филипс Гарден, на берегу уже собралась большая толпа мужчин, женщин, стариков и детей. Последняя тень настороженности и опасений у туземцев при виде столь громадного корабля бесследно рассеялась, когда лоцманы-туниты прокричали с борта приветствия и уверения в мирных намерениях.

Туниты с берегов Унгавы и Окака смешались с туземными жителями, а альбаны не теряли времени, собирая сведения о землях, лежащих дальше, и, естественно, о моржах-секачах. Они выяснили, что моржей в здешних водах и на некоторых островах очень много, но где от них совсем нет проходу, так это в заливе Таскер Бэй (Залив Секачей), лежащем примерно в семи днях пути к югу отсюда. В отдельные сезоны, поведали гостям местные старожилы, моржей здесь бывает такое несметное множество, что ни туниты, ни беотуки не рискуют своими лодками и каноэ, избегая плавать среди их стад.

Такие рассказы и беседы возымели вполне естественное следствие: добытчики «валюты» захотели немедленно продолжить плавание, но им поневоле пришлось подавить в себе нетерпение. Прошло не меньше недели, прежде чем лоцманы согласились продолжить плавание дальше, однако они настаивали, чтобы капитан в Порт-о-Шуазе взял на борт целую толпу их сородичей.

Заполненные до бортов толпой орущих туземцев, в гордом сопровождении нескольких тунитских лодок «Фарфарер» и его корабль-спутник медленно продвигались вперед. На протяжении большей и более приятной части своего четырехдневного плавания они шли вдоль берегов низменной равнины, за которой высились вершины Лонг Рейндж, от которых, казалось, до моря в заливе Бонни Бэй — рукой подать.

Путешественники решили не обследовать причудливые нагромождения фьордов, а, потратив сутки с лишним, чтобы переждать разыгравшийся шторм в гавани возле его устья, подняли паруса и двинулись в путь в тени нависающих прибрежных утесов.

День спустя перед ними открылась живописная панорама широкой бухты, буквально заполненной островками и глубоко врезающейся в берег, густо поросший лесом. На одном из островков лоцманы заметили струйку дыма и, направив корабли туда, вскоре очутились в бухточке, на песчаных берегах которой стояло несколько хижин беотуков.

Несмотря на все, что им доводилось слышать о дружелюбии лесных жителей острова, альбаны держались настороже. Что касается тунитов с Унгавы и Окака, то они тоже предпочли оставаться на борту до тех пор, пока к ним не подплыли трое беотуков на своем утлом, странной формы каноэ, которое со стороны казалось двумя свитками бересты, кое-как сшитыми друг с другом. И лишь после обмена формальными приветствиями гости решили высадиться с корабля на берег.

Беотуки — мужчины, женщины, дети — толпились возле необычных гостей, и альбаны обнаружили себя в центре назойливого, но, по счастью, дружелюбного любопытства. Они с невинным видом просились пустить их переночевать на борту корабля, хотя туниты-островитяне улеглись спать на берегу — там, где они, наевшись вдоволь и наплясавшись до упаду, едва доплелись до хижин или, лучше сказать, навесов хозяев.

Продолжив на следующий день плавание, «Фарфарер» двинулся курсом, пролегавшим в непосредственной близости от нависающей громады скалы Бер Хед (Медвежья Голова). А к вечерним сумеркам он был уже на траверзе острова Шэг Айленд, берега которого были сплошь покрыты моржами, при приближении корабля плюхавшимися в море, поднимая целые фонтаны пены и брызг. Никому на борту не понадобилось объяснять, что они прибыли туда, куда шли, — в Таскер Бэй.

Городок Стивенвиль раскинулся на северо-восточном берегу залива Сент-Джордж. В пяти милях к западу от городка дорога ветвится надвое. Одна из ее веток идет дальше на запад, минуя узкий перешеек, насыпанный из морской гальки и соединяющий материк с полуостровом Порт-о-Порт, почти превратившимся в остров. Другая ветка поворачивает на север и идет вдоль побережья, над которым высится Тейбл Маунтейн (Столовая гора), гребень которой, вздымающийся на 1200 футов, увенчан (или осквернен, в зависимости от точки зрения) огромным белым куполом радара, живо напоминающим мечеть за вычетом разве что минарета.

Этот купол радара — реликт эпохи 1950-х гг., когда Восток и Запад балансировали на грани ядерного сдерживания. Этот радар, предназначавшийся для раннего оповещения о приближении советских бомбардировщиков к восточному побережью Соединенных Штатов, давно заброшен. Но если кто-нибудь возьмет на себя труд подняться к нему по наезженной дороге, по которой уже давно не проносятся автомобили, перед ним откроется завораживающая панорама окрестностей на добрых тридцать, а то и сорок миль.

Панорама, доминирующая на всем полуострове Порт-о-Порт, — это бескрайний массив известняка, напоминающий колоссальный наконечник копья, самый конец которого, мыс Сент-Джордж, выдается на двадцать пять миль в белесовато-бледные воды Гудзонова залива. Между полуостровом и материком расположен залив Таскер Бэй, сегодня — Порт-о-Порт Бэй. Залив этот, длина которого составляет более двадцати миль, а ширина — около двенадцати, вплоть до недавнего времени был одним из наиболее богатых заповедников морской фауны у восточного побережья Северной Америки.

Сентябрьским днем 1996 г. мы с Клэр остановились в сказочно тихой рыбачьей деревушке Босуорлос на южном берегу Таскер Бэй, чтобы переговорить с единственным человеком, которого нам удалось найти, — пожилым рыбаком, задумчиво сидевшим возле бухты канатов и прочих снастей. Он поведал нам, что сегодня залив почти опустел.

— Рыбы стало слишком мало, нечего даже оставить чайкам на угощение. Сегодня утром я вытащил семь сетей и поймал всего четыре маленьких макрели (скумбрии), так что даже кошку нечем толком накормить! Вот и весь улов! Вероятно, в это трудно поверить, но здесь не так давно водились даже моржи. Мне самому доводилось находить на Шоул Пойнт их бивни и кости. А сколько китов здесь было… Даже в мое время здесь водились бурые дельфины, толстые, что твои поросята. А уж насчет рыбы… трески в этих водах бывало больше, чем народу в церкви в праздничный день, а сельдей — как пены во время прилива! Бывало, не успеешь опустить сеть до дна, как она уже полным-полнешенька! А лобстеры! Когда я был двухлеткой-несмышленышем, ловлей лобстеров в заливе промышляло сотни три рыбаков, если не больше, и все жили припеваючи. А сегодня их не больше дюжины, и каждый выбивается из сил, чтобы заработать хоть на хлеб и кружку пива!..

Действительно, Порт-о-Порт Бэй, Сент-Джордж Бэй и воды прилегающих бухт и проливов некогда буквально кишели рыбой и, разумеется, рыбаками. Следом за рыбачьими и китобойными барками[103] басков и португальцев, появившимися здесь в XV в., сюда пришли целые флотилии французских и испанских смэков[104], а за ними — эскадры бесчисленных белопарусных шхун[105] из Америки, Канады и Ньюфаундленда. На смену им, в свою очередь, пришли винтовые сейнеры, лайнеры, траулеры и, наконец, самые беспощадные истребители рыб — тральщики.

Но сегодня исчезли и они. На всем протяжении нашей поездки сюда мы с Клэр не видели ни одного рыболовецкого судна, занятого своим промыслом в обширной морской акватории к юго-западу от Ньюфаундленда. Все эти некогда благословенные и изобиловавшие фауной воды сегодня до того оскудели жизнью, что в наши дни промысел здесь не приносит никакого дохода.

Но тысячу лет назад в этих краях все было совершенно иначе.

НА ПРОТЯЖЕНИИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X в. КЛИМАТ в этих местах продолжал улучшаться, и альбаны, как я полагаю, воспользовались благосклонностью фортуны.

Вот как я представляю себе развитие событий в те годы.

Экспансия викингов не представляла особой угрозы для жителей Кроны. «Удачливые воины», захватив Исландию, приступили к тотальной охоте на «обитателей пещер» и прочих разбойников и бродяг или занялись охотой за головами и выжиганием усадеб своих собственных соседей — таких же норвежцев, как и они сами. Наиболее смелые и предприимчивые из них отправились в дальнее плавание, на восток, к берегам Америки, предпочитая мирную роль торговцев.

Правда, некоторые норвежские охотники сумели пересечь Датский пролив и наведаться на уже давно покинутые альбанами-охотниками земли в северо-западной Гренландии, но подобные визиты никак не сказались на торгово-промышленных интересах альбанов.

Между тем сообщение между Британией и Кроной процветало. Корабли с клириками и прочими пассажирами и, естественно, всевозможными товарами на борту совершали плавания туда и обратно практически без каких бы то ни было препятствий со стороны норвежцев, поскольку маршруты этих плаваний пролегали далеко к югу от прибрежных вод Исландии. Что касается торговли, то она, кажется, никогда еще не была более процветающей, а виды на будущее — столь многообещающими, как после открытия поистине неисчерпаемых запасов Великого острова (Ньюфаундленда).

Весть о его открытии почти мгновенно разнеслась по сети морских торговых путей, связывавших между собой большинство стран, граничащих с водами Северной Атлантики. И вскоре все европейские мореплаватели уже знали, что где-то далеко на западе открыта огромная новая земля, являющая собой неисчерпаемую кладовую всевозможных богатств и ресурсов.

Вскоре поле того как первое разведывательное судно альбанов возвратилось из залива Таскер Бэй, добытчики «валюты» начали активно осваивать эти южные земли. А спустя несколько десятилетий единственными добытчиками «валюты», еще остававшимися на северо-западе, были те из них, кто успел связать себя прочными — в том числе и родственными — узами с тамошними тунитами. Залив Унгава Бэй и Гудзонов залив превратились в тихие заводи. В залив Дайана Бэй наведывалось теперь все меньше и меньше судов. По истечении нескольких тысяч лет доминированию северян в делах альбанов, кажется, пришел конец.

После того как Исландия оказалась в руках норвежцев, мыс Кейп Фейрвэлл, лежащий на крайней южной оконечности Гренландии, стал особо предпочтительным местом швартовки для европейских торговых судов. Капитаны судов, направлявшихся дальше, отчаливали от него, держа курс прямо на запад, где вдалеке высились величественные горные вершины Лабрадора. Затем они поворачивали на юг, к Окаку, превратившемуся в новый крупный перевалочный пункт торговли на западе.

Большинство кланов добытчиков «валюты» к этому времени уже успели окончательно покинуть Крону, обосновавшись на берегах Хеброн-Фьорда и бухты Окак, где они теперь оказались по соседству не только с оживленным торговым портом, но и неподалеку от новых земель на юге. Наконец, здесь кланы добытчиков «валюты» встретились с родами земледельцев, которые, движимые страхом перед близостью норвежцев к Исландии, тоже целыми общинами ринулись на запад.

Как и прежде, кланам добытчиков «валюты» не оставалось ничего иного, как поискать себе места на других берегах. Земледельцы предпочитали селиться и обзаводиться хозяйствами на землях вдоль широких речных долин, расположенных между крупнейшими фьордами и южными отрогами Торнгатов. Именно здесь они возводили свои торфяные и дерновые дома-землянки и пытались разводить немногочисленные стада домашних животных, вывезенных с родины.

Хотя добытчики «валюты», обосновавшиеся на Окаке, проводили летние промысловые сезоны на побережье Ньюфаундленда, обращенном к заливу Св. Лаврентия, ни они, ни фермеры Окака не оставались там постоянно в зимние месяцы. Некоторые отправлялись в дальние охотничьи походы на запад, в межгорные равнины, на поиски американских лосей, оленей карибу, барибалов (американских черных медведей) и медведей гризли[106]. Другие промышляли в лесных дебрях неподалеку от дома, устраивая всевозможные западни и ловушки для ловли пушного зверя. Третьи предпочитали охотиться на побережье, где они составляли компанию своим друзьям или родичам тунитам, добывая тюленей, мелких китов, белых медведей и песцов.

Что касается женщин, детей, стариков и покалеченных или больных мужчин, остававшихся дома, то им тоже хватало дел. Хотя большинство припасов было надежно укрыто, все равно приходилось присматривать за ними, отгоняя медведей и волков. Некоторые ловили рыбу, устроив проруби во льду пресноводных озер и речек. Другие собирали хворост. Третьи чинили одежду, готовя ее к новому промысловому сезону. А если выдавалось свободное время и к тому же позволяла погода, люди заглядывали в гости к соседям, отправляясь в путь пешком или на санях, в которые обычно запрягали невысоких коренастых лошадок, а нередко и собачьи упряжки.

Итак, люди там жили практически так же, как живут европейцы, населяющие Лабрадор в наши дни. И все же было одно существенное различие. В связи с неблагоприятными погодными условиями жителям Лабрадора в исторические времена крайне редко удавалось держать домашних животных, за исключением разве что собак[107].

В летние месяцы поселенцы-альбаны занимались промыслом других животных, запасая практически все, что только могли; они ловили, вялили или коптили лососину, гольца и форель, собирали ягоды и выращивали кое-какие растения, например, дудник (дягиль).

Примерно к середине лета большинство жителей собиралось в гавани Окака в ожидании прибытия торговых судов. Это было веселое время светских и религиозных празднеств. Альбаны были христианами, хотя им редко доводилось видеть священника или вообще какое-нибудь духовное лицо. Между тем летние встречи и праздники собирали сюда гостей из дальних мест, в том числе и смешанные семьи из северных районов, которые большую часть года жили в изоляции от большинства альбанов. Подобные торжества представляли собой как бы кульминацию общественной жизни, но когда X в. перевалил далеко за половину, с Кроны стали приходить все более и более тревожные вести.

Пока население Кроны росло нормальными темпами, на Исландии произошел взрывной всплеск перенаселенности. Помимо норвежцев, обосновавшихся там и начавших быстро плодиться и множиться, на Тили прибывали все новые и новые тысячи норвежских мигрантов с Британских островов. Там, столкнувшись с упорным сопротивлением туземного населения вторжениям датчан и прочих народов, они с трудом могли отстоять не только свое имущество, но нередко и саму жизнь. Как следствие этого многие решили перебраться в Исландию. Совместный исход населения из Норвегии и с Британских островов оказался настолько многочисленным, что к 950 г. население Исландии предположительно приближалось к 30 тысячам человек.

В результате продуктивные сельскохозяйственные земли и прочие источники средств существования на Исландии оказались почти исчерпанными. Все большее число переселенцев понимало, что им в ближайшем будущем необходимо подыскивать себе новый остров. К тому же именно в этот период такие традиционные виды «промысла» викингов, как пиратство и нападения на прибрежные районы, во многих землях Европы, жаждавших отмщения, становились делом все более и более рискованным и малоприбыльным.

На протяжении более чем полувека норвежцы с Исландии в поисках славы и добычи начали совершать плавания на восток. И вот началась новая волна викинга на запад.

Первый черный кнорр, появившийся у берегов Кроны, по всей видимости, произвел эффект, совершенно непропорциональный его реальной мощи, ибо альбаны, еще остававшиеся там, не представляли сколько-нибудь серьезного интереса. Поскольку большинство маршрутов поставки «валюты» теперь обходили Крону стороной, в ее порты приходило все меньше и меньше торговых судов, забиравших местные товары и привозивших ценные грузы из европейских стран. И постоянно нараставшая неудовлетворенность полунищенским образом жизни еще более усиливалась сенсационными слухами о новом мире, лежавшем где-то недалеко за морем, к югу и западу от Кроны.

Прибытие норвежских пиратов сняло все вопросы для подавляющего большинства альбанов, еще остававшихся на Кроне. Они прекрасно понимали, что сулил им в недалеком будущем первый такой рейд. Альбаны не забыли, как поступали норвежцы с их предками на островах Северных архипелагов, а впоследствии — на Тили. Первые рейды викингов на Крону послужили катализатором для спешного отбытия альбанов на запад.

Примерно к 960 г. последние добытчики «валюты» покинули обжитые дома на Гренландии и перебрались на запад. И на протяжении двух последующих десятилетий их примеру последовали и большинство семей фермеров.

Хотя на берегах бухты Окак могли поселиться многие и многие кланы добытчиков «валюты», тем не менее вместить все бывшее население Кроны она явно не могла.

К счастью, в этом и не было никакой необходимости.

К середине X в. альбаны уже успели обследовать юго-западную часть Великого острова. Их красочные описания несметных богатств тех краев как на суше, так и на море надолго становились предметом разговоров буквально всех жителей Кроны. И вот, сперва небольшими группами, а затем все более и более внушительными отрядами, обуреваемыми охотой к перемене мест, фермеры начали покидать Крону, отправляясь на запад — к берегам Нового Иерусалима.

КРОВНАЯ МЕСТЬ И ВРАЖДА БЫЛИ НЕОТЪЕМЛЕМОЙ составной частью жизни скандинавов на всем протяжении X в., и те из них, кто обосновался в Исландии, отнюдь не были исключением. Избиение мужей — наиболее частый по тем временам эвфемизм, означающий убийство, — было обычным явлением. Стоимость жизни каждого человека измерялась определенной суммой денег в зависимости от его ранга, социального положения и связей. За убийство человека и скота нередко платили практически одинаковый выкуп, или виру. Однако, если такого штрафа и других форм возмещения за убийство было недостаточно, убийцу могли объявить вне закона и изгнать из общества.

Такой изгнанник должен был покинуть тот или иной округ или даже страну, в зависимости от того, носило ли возложенное на него изгнание локальный или общенациональный характер. Если же он отказывался отправляться в изгнание, всякий, кто хотел и был в силах убить его, мог свободно предать его смерти, не рискуя подвергнуться наказанию.

Около 960 г. некий человек по имени Торвальд Асвальдссон был объявлен изгнанником в норвежском округе Йаэдар за многочисленные случаи «избиения мужей». И он, как и многие другие норвежцы до него, оказавшиеся в подобной ситуации, вместе со всем своим семейством, среди которого и был огненно-рыжий сын-подросток, отправился в изгнание в Исландию.

Семейство Торвальда появилось на Тили в числе последних. Ко времени их прибытия на остров все лучшие земли там давно были разобраны по рукам, за исключением разве что выжженных лавой пустынных участков в глубине территории да труднодоступных фьордов и горных районов на северо-западном полуострове, который стал едва ли не последним прибежищем гонимых христиан-альбанов. Торвальд решил идти на северо-запад, обосновавшись по соседству с мрачным и вечно угрожающим ледником Дранга.

В сагах сохранились очень скудные сведения о том, как жилось семейству Торвальда в таком жутком месте, но мы вполне можем попытаться реконструировать их быт. Типичный дом в те времена состоял из одной — единственной комнаты с низкими, сложенными из дерна стенами. В доме имелась всего одна узкая дверь, никаких окон не было и в помине. Ряды столбов поддерживали массивную, сложенную из того же дерна крышу и делили внутреннее пространство на три узких «нефа». В среднем нефе находился открытый очаг; в двух боковых имелись приподнятые земляные платформы-насыпи, на которых члены семьи сидели, работали и спали.

Основой рациона питания обитателей такого жилища служили мясо и самые простые продукты. Наиболее распространенным блюдом служило некое подобие ферментированной разбавленной простокваши — скир; молоко же считалось предметом роскоши. Масло, сыр и скир были основой питания в зимние месяцы, пока изголодавшиеся вконец коровы, жившие в кое-как укрытых от стужи хлевах, не переставали доиться. На севере, считавшемся более зажиточным, хорошим дополнением к скудному рациону служили вяленая рыба, морские птицы, их яйца и, наконец, жирное тюленье мясо.

Когда сын Торвальда, Эрик Рауда (Эрик Рыжий), вырос и стал молодым воином, он решил избавиться от вечной нищеты жизни в Дронга, женившись на девушке из преуспевающего семейства из округа Хаукадаль, расположенного на юге Тили. Здесь Эрик приобрел имение (скорее всего, полученное в качестве приданого за женой) и вскоре показал, что он — достойный сын своего отца. Эрик вступил в конфликт с соседом по имени Валтхьоф, послав несколько своих рабов пограбить в усадьбе Валтхьофа.

В ответ на это Эйольф Глупец, один из родственников Валтхьофа, не стерпев обиды, разгневался и убил рабов. Тогда Эрик, как и следовало ожидать, умертвил самого Эйольфа, а заодно и его приятеля по прозвищу Драчливый Храфн. Этот конфликт укрепил репутацию Эрика, но навлек на него немало бед. Сородичи Эйольфа обвинили его в «избиении мужа» и Эрик был изгнан из округа Хаукадаль. Любопытно, что будущий герой спасался в такой спешке, что забыл даже свои символы власти — резные столбы, оставив их в полное распоряжение другому соседу — Торгесту.

В ту зиму Эрик со своим семейством кочевал с островка на островок в округе Брейдафьорд, влача обычную жизнь изгнанников. Когда же наступила весна, Эрик предпринял дерзкий рейд в Хаукадаль, чтобы забрать свои резные столбы. Однако Торгест отказался возвратить их, и Эрик со своими друзьями укрывался в близлежащем лесу, терпеливо выжидая, когда Торгест отправится куда-нибудь на охоту. Тогда они напали на его усадьбу, захватили столбы и преспокойно направились домой.

Однако в те времена в Исландии ничего и никому не проходило даром. Вернувшись, Торгест обнаружил пропажу столбов, бросился в погоню и нагнал Эрика. В завязавшейся стычке воины Эрика убили двух сыновей Торгеста и еще несколько его сторонников. Эти новые «избиения мужей» вынудили главу округа Хаукадаль и Брейдафьорд объявить Эрика вне закона. Весной 981 г. сторонники Торгеста предприняли военную акцию против Эрика, и тот в очередной раз был провозглашен изгнанником. На этот раз он стал изгнанником во всей Исландии сроком на три года.

И тогда Эрик, как и его отец, решил отправиться в плавание на запад. Но, в отличие от отца, он явно не стремился найти новую родину. Нет, его цель состояла не в этом. Он отправился в западные моря, как самый настоящий викинг, преисполненный решимости с максимальной выгодой использовать время изгнания. К тому же у него была и вполне конкретная цель: Альба в Гренландии[108].

Утверждение, будто Эрик Рыжий — первооткрыватель Гренландии, представляет собой ядро одного из самых стойких и укоренившихся в общественном сознании мифов. На самом же деле Эрик был далеко не первым норвежцем, побывавшим в Гренландии.

Хроники, этот краеугольный камень для изучения истории Исландии, повествуют о том, как судно, на борту которого находился Гуннбьорн Ульф Крагессон, человек из первого поколения норвежских захватчиков земель в Исландии, было бурей унесено к берегам восточного побережья Гренландии.

Произошло это еще в 890 г. Впоследствии, за несколько поколений до появления на свет Эрика Рыжего, восточная Гренландия была известна исландцам под названием Земля Гуннбьорна.

История сохранила до нас живой рассказ о другой ранней экспедиции на Гренландию, имевшей место примерно за сорок лет до того времени, как Эрик был отправлен в изгнание. Рассказ представляет собой живое повествование о том, какой была жизнь в Исландии в те времена.

Снаэбьорн и Рольф отправились на запад, чтобы заняться охотой и промыслом зверя на восточном побережье Гренландии, пока домашние дела немного поуспокоятся. И тот факт, что они нашли там богатое захоронение, со всей ясностью говорит о том, что они были далеко не первыми поселенцами на этом побережье.

Хотя целый ряд источников достаточно подробно описывает жизнь Эрика в Исландии, а впоследствии и на Гренландии, все они на удивление мало сообщают о самом эпохальном «плавании первооткрывателей». От него нам остались лишь голые кости, да и тех совсем немного. Нижеследующий пассаж — это выдержка из моей собственной реконструкции событий, представленной в книге «Викинг на запад»[109].

Для начала приведем фрагмент из повествования саги:

Корабль Эрика отплыл от полуострова Снаэфеллс, имея на борту человек двадцать-тридцать спутников и рабов. К спутникам, видимо, относились ближайшие друзья и родственники, а также — как мы предполагаем — человек по имени Ари Марсон, жена которого была старшей кузиной Эрика. Свободные люди, находившиеся на борту, были вооружены мечами, копьями и боевыми топорами. В кожаных мешках, прикрытых парусиной и тюленьими шкурами, хранился изрядный запас скира и масла, а также вяленой рыбы. Во всем остальном команда и все, кто был на борту, зависели от «подножного» или, лучше сказать, забортного корма.

Обогнув мыс Кейп Фейрвэлл, Эрик довольно скоро достиг берегов «обитаемой земли», но сохранившиеся источники ничего не говорят о ней. Единственное, что мы узнаем, — это то, что он перезимовал на маленьком островке, который впоследствии стал Восточным поселением норвежской Гренландии. Правда, фрагмент в хронике, написанной два или даже три века спустя после описываемых событий, дает некоторую дополнительную информацию.

Чтобы понять это свидетельство, мы должны помнить, что норвежцы X в. видели в Гренландии нечто совсем иное, чем мы. По их представлениям, это была полоса суши, начинавшаяся где-то далеко к северу и востоку от Исландии, тянувшаяся к югу до мыса Кейп Фейрвэлл, а затем круто поворачивавшая к северу, к устью залива Баффина. Обогнув его, она вновь тянулась на юг вдоль восточного побережья островов Эллсмер, Девон и Баффин[110].

В хронике говорится, что Эрик «как на востоке, так и на западе той страны» нашел «следы человеческого жилья» и артефакты. Археология утверждает, что во времена плавания Эрика Рыжего на Гренландию туземные представители Дорсетской культуры (или скрелинги, как их называли исландские хронисты) действительно населяли земли на западе, в заливе Баффин Бэй, однако на гренландском его побережье никакого туземного населения не было на протяжении вот уже как минимум нескольких веков. Так кто же тогда были строители «человеческого жилья», обнаруженного Эриком Рыжим на восточном побережье острова? Я просто убежден, что этими строителями были альбаны.

Сегодня уже невозможно узнать, были ли эти жилища обитаемыми в ту пору, когда Эрик приплыл в Гренландию, однако есть все основания полагать, что это были остатки давно покинутых жилищ.

Норвежцы были людьми храбрыми — в храбрости с ними никто не мог сравниться, — но, когда викинги Эрика приблизились вплотную к восточному побережью Гренландии, они, я думаю, тоже испытывали чувство подавленности и страха при виде величественного необитаемого ландшафта. Что бы это могло означать? Почему здесь не видно людей? Быть может, это коварные тролли вынудили жителей убраться из этих мест? А может, люди здесь были истреблены богами или некими таинственными убийцами? Или они, наконец, укрылись в каком-нибудь таинственном месте, готовясь оттуда в любой момент напасть на незваных гостей, то бишь на них, викингов?

Мне кажется, корабль Эрика поочередно и поспешно заглядывал в устье одного фьорда за другим. Напряжение викингов возрастало, пока не случилось нечто непредвиденное.

СОГЛАСНО ОФИЦИАЛЬНОЙ ДАТЕ НАЧАЛА ИСТОРИИ НОРВЕЖСКОЙ ИСЛАНДИИ, где-то в X в. некий исландец по имени Ари Марсон

«Анналы Гренландии», норвежская хроника XI в., развивая эту тему, добавляет:

Кем же был этот загадочный Ари Марсон? Ответ на этот вопрос требует весьма обстоятельного экскурса в генеалогию норвежцев, который может показаться чрезмерно скрупулезным, однако он совершенно необходим, чтобы со всей достоверностью установить аутентичность удивительных приключений Ари на далеком западе.

Так, знаменитая хроника сообщает нам, что Ари Марсон был потомком Ульфа Косого, одного из отцов-основателей Норвежской Исландии.

Предки Ари были людьми могущественными и пользовались в Исландии самой лучшей репутацией. Благодаря им он имел тесные родственные связи с одними из наиболее видных личностей в истории острова, в том числе и с Эйвиндом Восточным и Аудой Глубокомысленной — этой гранд-дамой, одной из основателей Исландии.

Кроме того, та же родословная связывает его и с будущими поколениями. Так, Торкел Геллирсон приходился Ари внуком. Сам же Торкел был дядей Ари Торгильсона, автора знаменитой книги «Hslendingabok», а возможно также, и «Landnamabok», которые, вместе взятые, составляют основное ядро сведений по истории Исландии.

Торкел Геллирсон жил в первой трети XI в., немало поплавал по свету и был хорошо информированным. Известно, что он поведал своему племяннику, Ари Торгильсону, немало сведений и фактов, вошедших впоследствии в его исторические хроники, в том числе — в этом можно не сомневаться — и интереснейшую историю о том, как его дед, Ари Марсон, окончил свои дни в далекой Альбании, название которой, кстати сказать, представляет собой всего лишь латинизированную форму названия Альбы.

Правдивость сведений Ари Марсона сомнений не вызывает, и достоверность рассказанной им истории столь же неопровержима, как и достоверность большинства текстов той эпохи. И тем не менее большинство историков склонны игнорировать или вообще отвергать ее. Ведь если признать истинность истории об Ари Марсоне, это означает, что европейцы были далеко не первыми европейцами, «открывшими» Северную Америку.

Эрик Рауда (Рыжий) и Ари Марсон — оба родились примерно в середине X в. Оба выросли на западном побережье Исландии. Они были родственниками благодаря женитьбе Ари на Торгерде, которая приходилась Эрику старшей кузиной. Они наверняка хорошо знали друг друга. Более того, они могли быть и друзьями, даже несмотря на то, что Ари принадлежал к старинному и богатому роду, давно обосновавшемуся в Исландии, а Эрик был из семьи поздних переселенцев и мог полагаться только на свои собственные силы и честолюбивые амбиции.

Зимой 980/981 г., когда Эрик ввязался в кровавую вражду с Торгестом, в Исландию из Норвегии прибыл христианский миссионер. Это был известный епископ Фредерик, которого сопровождал небезызвестный солдат удачи по имени Торвальд Конрадсон, который выполнял при клирике роль телохранителя.

Торвальду часто приходилось защищать своего епископа. Дело в том, что люди, выступавшие с проповедью Белого Христа в языческой Исландии, очень редко встречали радушный прием. Перед ними не только закрывалось большинство дверей, но на них очень часто поднимали руку, в том числе и с оружием. Тем не менее Ари Марсон, который к тому времени успел стать лидером одного из крупнейших кланов Рейкнессинга, решил сблизиться с миссионером.

Хотя сам Ари тогда еще не был готов принять христианство, его сын Гудлейф крестился и стал ревностным адептом другой миссионерской конгрегации, которая сыграла серьезную роль в деле обращения Исландии в новую религию.

В числе прочих наиболее влиятельных людей своего округа Ари был приглашен на тинг[116] 981 г., на котором рассматривался вопрос о вражде между Эриком и Торгестом. Ари практически наверняка выступал на тинге на стороне Эрика, ибо тот приходился ему родственником. Когда же Эрик был объявлен вне закона, он предпочел отправиться в изгнание в Гренландию, и Ари вполне мог сопровождать его в плавании, сулившем викингам неплохие перспективы обогащения.

Хотя дата прибытия Ари в Альбанию нам неизвестна, мы можем реконструировать временные рамки, в пределах которых это могло произойти. Так, нам известно, что Торфинн Сокрушитель Черепов, ярл Оркнейских островов, знал о взятии Ари в плен. Между тем сам ярл умер в 988 г. Известен нам и тот факт, что Ари провел зиму 980/981 г. в Исландии. Поскольку вести о захвате Ари вряд ли могли дойти до ярла Торфинна раньше чем спустя два года после самого события, я прихожу к выводу, что Ари стал пленником в Альбании между 981 и 986 гг., что совпадает с периодом изгнания Эрика и его пребывания на Гренландии.

Остается лишь удивляться, почему Ари пользовался таким уважением у альбанов, захвативших его в плен. Почему вместо того, чтобы попросту перерезать ему горло, они подарили ему жизнь и, более того, позволили стать одним из наиболее видных людей в своем обществе? По всей вероятности, это объясняется его прохристианскими настроениями. Ведь в хронике подчеркивается, что он крестился в Альбании.

Итак, по неизвестной нам причине (любовь к женщине-альбанке? Ненависть к кровавым обычаям норвежской культуры?) Ари фактически стал альбаном.

Саги, в которых упоминается Ари Марсон, помогают определить местоположение Альбании/Хвитраманналанда, которая, как четко указывают источники, представляет собой один и тот же географический объект. Так, «Анналы» подчеркивают, что к югу от Гренландии лежат несколько больших земель. К их числу относятся и западное побережье залива Баффина и Гудзонова залива[117].

Так, мы узнаем, что к югу от страны скрелингов, которая представляла собой остров Баффин и северную часть полуострова Лабрадор, расположен Маркланд (Земля лесов), поросшая густыми дебрями часть Лабрадора. А к югу от Маркланда лежит Винланд (Земля трав), который, по мнению большинства специалистов, по всей вероятности, следует отождествить с восточной или северо-восточной оконечностью Ньюфаундленда[118].

Обратите внимание, что Альба/Альбания лежит дальше за Винландом, а не к югу от него. Переводчики расходятся во мнении относительно точного значения этого указания. Некоторые переводят «чуть позади от», другие склоняются к прочтению «несколько дальше», а третьи «немного позади». Однако, независимо от конкретного варианта прочтения, совершенно очевидно, что Альба, как и Винланд, находилась на Ньюфаундленде.

Это подтверждает карта, созданная в самом начале XVII в. исландцем по имени Йон Гудмонсон, который во время работы пользовался более ранними картами, к сожалению, давно утраченными. Так вот, на этой карте непосредственно к югу от пролива Бель-Иль Гудмонсон изобразил огромный массив суши, который можно отождествить только с Ньюфаундлендом. На этом массиве всего одна надпись: АЛЬБАНИЯ. Таким образом, карта Гудмонсона не только показывает нам, где, как считалось в те времена, находится Альба, но и позволяет датировать более ранний оригинал карты, отнеся его к эпохе до XII в., поскольку в более поздние времена название Альбания на скандинавских картах уступило место Винланду — в честь знаменитого плавания Лейфа Эриксона.

Даже несмотря на то, что норвежские картографы в последующие века указывали местоположение Альбы все менее и менее точно, европейские купцы и мореходы наверняка знали, где она находится. Так, в «Landnamabok» рассказывается, что некий Храфн, норвежский мореплаватель, живший в Ирландии, первым побывал на землях, где некогда оказался в плену Ари, а из контекста со всей очевидностью следует, что он услышал эту весть от торговцев, которые собственными глазами видели Ари в Альбании. Рассказ «Анналов» еще более конкретен. В нем категорически утверждается, что ирландцы и исландцы видели Ари в Альбании. Под «ирландцами» в этом контексте могли иметься в виду торговцы из английских портов, которые совершали плавания далеко на запад. Что же касается исландцев, то это могли быть члены экипажа корабля, капитаном которого был небезызвестный Гудлейф Гудлаугсон, с которым нам еще предстоит познакомиться в ходе дальнейшего повествования.

Весной 1997 г. Роберт Резерфорд, художник-любитель, прислал мне репродукцию своей картины, написанной им на восточном побережье Ньюфаундленда, неподалеку от селения Купидс. Резерфорд запечатлел на своем полотне величественную панораму, открывающуюся с вершины Спектакл Хед, занимающей доминирующее положение в окрестностях Купидс. На переднем плане красовались несколько сооружений, имевших весьма необычный вид и напоминавших дозорные вышки-башни.

— Они выглядят совсем как твои пирамидки-близнецы, — отвечал он, когда я позвонил ему. — Они сразу же привлекли мое внимание, когда я впервые приехал в Купидс. Я не видел ничего подобного ни на Ньюфай[119], ни где-либо в Канаде. Зато они очень напомнили мне неолитические колонны на Оркни и Шетланде.

По словам Гиневры Уэллс, представительницы исторического общества Купидс, эти три башни, отстоящие друг от друга на какие-нибудь несколько ярдов, пострадали от безрассудства человека куда сильнее, чем от буйства стихии. У туристов ведь вошло в обычай, побывав у какого-нибудь древнего сооружения, захватить с собой камешек от него — в качестве сувенира «на память».

Самая большая из башен, имеющая форму слегка заостренного цилиндра диаметром около пяти футов, возвышается на высоту четырех футов, где ее диаметр уменьшается до четырех футов. Общая же высота сооружения сегодня достигает семи футов, но первоначально оно было несколько выше, возможно — восемь футов или даже несколько больше. Подобная двухцилиндровая конфигурация, имеющая несколько странный вид, встречается у нескольких вышек, расположенных за Полярным кругом, и, возможно, она заключала в себе некую весть для путников издалека.

Вторая по величине башня имеет около четырех футов в диаметре. Примерно до половины высоты она имеет цилиндрическую форму, а затем приобретает выраженно конический вид, причем ее диаметр сокращается до двух футов при высоте порядка семи футов.

Наконец, третья из вышек имеет не более шести футов в высоту и около трех — в диаметре. Имея коническую форму, она производит впечатление либо незаконченного, либо, наоборот, частично перестроенного сооружения.

_{Древние дозорные вышки неизвестного происхождения зорко охраняют окрестности селения Купидс на берегу залива Консепшн Бэй возле Ньюфаундленда.}

По всей вероятности, камни для постройки (по большей части плоские) доставлялись на вершину с довольно значительного расстояния. Ближайший источник камня, отлогий каменистый склон, находится примерно в трехстах футах отсюда и к тому же гораздо ниже уровня пирамиды, так что добраться к ней можно, только проделав весьма трудный и даже опасный путь. Что касается камней пирамиды, то они покрыты толстым слоем лишайников и производят впечатление седой древности.

Никто не может сказать ничего определенного о происхождении, времени возведения и назначении этих странных «пирамидок». Местные жители утверждают, что «они всегда стояли здесь». «Всегда» — это и впрямь весьма почтенное время для окрестностей Купидс, которое является одним из самых ранних, если не самым ранним поселением европейских переселенцев послеколумбовой эпохи в Северной Америке. Официально считается, что его основал в 1610 г. Джон Гай от имени и по поручению Лондонского и Бристольского общества торговцев-предпринимателей. Однако существуют упорные слухи, что семейство по имени Дейвз обосновалось в этой бухте еще в 1550-е гг.

В отличие от большинства подобных предприятий, основанных в XVII в. англичанами на Ньюфаундленде, так называемая Сифорест Плантэйшн (или Плантация приморского леса, как не без эффектности назвал Гай свое детище) поначалу не предназначалась для роли прибрежной станции для освоения морских богатств. Она была задумана как островок фермерского рая, призванный продемонстрировать всем, что Новонайденная Земля[120] способна прокормить прилежных земледельцев.

В поисках наилучшего места для своего проекта Гай обследовал бОльшую часть восточного побережья острова. И наконец нашел то, что так долго искал, в бухте Куперс Коув в заливе Консепшн Бэй, названной так потому, что у кулеров (бондарей, делавших бочки для засолки рыбы) вошло в обычай устраивать здесь летом большой торг, благо в окрестных лесах по берегам бухты было особенно много деревьев твердых пород.

Купидс, как стали впоследствии называть это место, обладал исключительно благоприятными условиями для фермерского хозяйства, включая и полосу равнинных лугов, не имеющую себе равных на восточном Ньюфаундленде. Эти естественные оазисы, простирающиеся почти на четыре мили к югу отсюда, получили вполне тривиальное прозвище — Грассез (Травы), и на них и в наши дни пасутся стада коров. А что касается садов и огородов с Купидс, то они не имеют себе равных по урожайности на всем восточном Ньюфаундленде. Итак, Купидс явился вполне естественным выбором для поселения аграрного типа.

И хотя Купидс, по всей вероятности, был постоянно заселен на протяжении последних четырех веков, на страницах научной и специальной литературы мне нигде не приходилось встречать хотя бы упоминания об уникальных здешних башнях-вышках. А уникальность их действительно не вызывает сомнений. Любой современный мореплаватель, знающий об их существовании, но не имеющий под рукой ни карт, ни каких-либо иных средств ориентации, сможет найти их без особых трудностей и проблем. Вот и моряк, тысячу лет назад искавший бухту Купидс, мог найти ее с такой же легкостью, как и наши современники, если, конечно, на ней в те времена уже стояли пресловутые башни.

Земледельцы-альбаны, в чьих руках оказался Ари Марсон после своего краткого и неудачного плавания к берегам Кроны, уже давно собирались покинуть эти места. И вот теперь они решили не терять больше времени понапрасну. Почти сразу же после того, как кнорр с викингами Эрика Рауды скрылся из виду, они спешно снарядили два больших корабля, которые лежали в укромном месте на берегу фьорда.

Разумеется, среди них были и такие, кто предлагал не брать с собой Ари на новые земли, а оставить его здесь — понятно, предварительно перерезав ему горло. Его спасло лишь то, что убийцы, подступив к нему, неожиданно для себя обнаружили у него на шее небольшой серебряный крестик. И Ари, хромая от кровоточащей раны в бедре, оставленной стрелой альбана, поплелся на борт, и вскоре его привязали к шлюпке.

Нагруженные скарбом выше бортов небольшие суденышки альбанов вышли в море в полночь. На борту ютилось три дюжины человек, так что там едва нашлось место для пяти коров, здоровенного быка, трех пони, дюжины овец да нескольких собак. Да, пожитки не слишком богатые для переселения на новые земли.

Поначалу удача явно улыбалась эмигрантам. Через Лабрадорское море они переплыли без всяких проблем. Увидев на траверзе пики Торнгатского хребта, они направились на юг, к вышкам-башням, указывавшим путь в гавань Окак.

Войдя в гавань, переселенцы обнаружили, что она буквально охвачена бурной деятельностью. По голубой поверхности моря, словно паучки-водомерки, сновали дюжины мелких суденышек, круживших вокруг большого и грузного английского купеческого корабля, стоявшего на якоре посреди бухты. Рядом с «купцом» покачивались на воде пять кораблей добытчиков «валюты»; команды промысловиков наперебой торговались, а капитан «купца» тем временем в каюте на корме вел переговоры с местными вождями, обсуждая с ними перспективы плавания на юг — в Альбу.

Когда в гавань вошли два судна с Кроны и уткнулись носами в прибрежный песок, вокруг них собралась целая толпа тунитов и альбанов. Увидев норвежца, которого связанным вывели на берег, многие начали кричать, требуя немедленно побить его камнями, но большинство хотело, чтобы его судьбу решил священник. Главная проблема здесь заключалась в том, что на Альбе на Западе был всего-навсего один священник, да и тот находился теперь далеко на юге, на Великом острове, и вполне мог остаться там на долгие месяцы.

Тут в спор вмешались люди, захватившие Ари в плен. Они как раз собирались плыть на Великий остров и вполне могут захватить с собой и норвежца. К тому же одна из женщин, вдова с четырьмя детьми, начала проявлять к нему нескрываемый интерес…

И вот в начале августа из бухты Окак отправилась в плавание небольшая флотилия судов, взявших курс на юг. Она состояла из английского купеческого судна, трех кораблей местных добытчиков «валюты» (на одном из которых и плыли иммигранты) и двух недавно подошедших с Кроны кораблей.

В двух днях пути от Окака флотилию, которая уже собиралась обогнуть северную оконечность губы Гамильтон Инлет, поймал в свои грозные лапы налетевший с запада шторм. Судам добытчиков «валюты» и английскому «купцу» удалось найти укрытие среди прибрежных островков, а два судна с переселенцами из Кроны, капитаны которых плохо знали здешнее побережье, были выброшены на берег.

Им было не суждено присоединиться к своим спутникам. Несколько последующих дней и ночей у них ушло на то, чтобы попытаться перебраться на южный берег залива на бревнах от разбившихся кораблей, но сильные течения упорно сносили их к югу. Сильные волны нередко захлестывали маленькие суденышки, перегруженные людьми, домашним скотом и всевозможными пожитками. Когда же ветер наконец утих, люди увидели, что течение уносит их в неведомую даль под мертвенным покровом непроглядного тумана.

Все живое на борту уцелевших кораблей промокло не то что до нитки, но до костей. Смрад от воды, накопившейся в трюме, сделался почти нестерпимым. Там не осталось ни корма для скота, ни крошки съестных припасов для людей. Более того, капитаны не имели ни малейшего понятия о том, где они находятся и куда плыть дальше. Они ждали, пока солнце наконец пробьется сквозь густую пелену туманов, чтобы можно было счислить широту. Им и впрямь не оставалось ничего другого, как ждать, пока рассеется туман и поднимется попутный ветер.

На пятнадцатые сутки плавания солнце наконец поднялось высоко над головами. Залатанные паруса наполнил свежий северо-восточный бриз. Капитаны, судя по солнцу, поняли, что достигли широты, на которой, как им говорили бывалые люди, расположено новое поселение альбанов. И они взяли курс на запад.

На рассвете следующего дня они увидели огромный массив суши, лежащий далеко к югу, а далеко на западе, за сверкающей поверхностью открытого моря, — тоже землю, протянувшуюся до самого горизонта.

Корабли сблизились, и капитаны устроили нечто вроде совещания. Вполне возможно, что возвышенные земли могут оказаться мысом пролива Стрейт оф Свифт Уотерс (Пролив тихих вод), который, как они знали, вел во Внутреннее море. Им не оставалось ничего другого, как отправиться на разведку. К тому же и людям, и скоту было необходимо как можно скорее сойти на берег, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

После этого корабли двинулись на юг, и вечером того же дня путешественники высадились на берег. Отдохнув и отоспавшись несколько дней, переселенцы продолжили плавание на юго-запад, до тех пор, пока не убедились, что это вовсе не пролив, а поистине грандиозный залив. Не зная, как им поступить дальше, они обогнули мыс, лежавший перед ними, и направились на север вдоль западного побережья.

На следующий день они оказались в устье бухты, которая, казалось, предлагала эмигрантам все, чего только можно пожелать на новой родине. Здесь шумел густой лес, полный кленов, берез и прочих экзотических деревьев. Мореплаватели направились в устье бухты и высадились на берег на густом сочном лугу, росшем, надо полагать, на богатых аллювиальных почвах, каких большинство альбанов никогда прежде не видело. А к югу от этих мест зеленели широкие равнины, густо поросшие благоухающими травами.

Здесь было вволю всевозможной пищи и для людей, и для скота. На каждом шагу в изобилии встречались разнообразные ягоды и даже дикий виноград [121]. Воды этой неглубокой бухты изобиловали рыбой, лобстерами, съедобными моллюскоми и гребешками. Лососи так и кишели в этой реке, которая впадала в устье бухты, вытекая из расположенного неподалеку озерка, где во множестве водилась форель. В конце концов, что еще, способное затмить это великолепие, может предложить Альба на Западе?

Дни текли за днями, и путешественники наслаждались дивными красотами природы, вдыхая бодрящие запахи лесов и благоуханные ароматы склонов, усеянных плодами и ягодами. И даже когда стаи перелетных гусей, парившие высоко в небе, напоминали им, что лето на исходе, путешественники медлили, со дня на день откладывая отплытие. В конце концов все закончилось тем, что они решили остаться здесь на зимовку. Поиски Альбы было решено отложить до следующего лета.

Пока дети пасли скот на поросшем сочными травами плато и коровы с овцами мирно нагуливали жир для предстоящей зимы, мужчины и женщины работали не покладая рук, возводя убогие домишки в устье бухты. И хотя большинство из этих домиков были возведены по привычному образцу, в качестве вертикальных опор в них вместо камней использовались столбы, подпиравшие дерновые стены и служившие подпорками для каркаса крыши, поверх которого укладывались те же блоки дерна.

Зимой, которая, кстати сказать, оказалась настолько мягкой, что коровы выжили и даже могли пастись на пригретых солнцем лужайках под открытым небом, мужчины обследовали окрестности найденной бухты. На северо-западном побережье залива они обнаружили немало глубоких бухт-фьордов, но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с теми удобствами и изобилием земных даров, которыми обладала их собственная бухта.

Одна из групп разведчиков, проделав долгий путь на запад, вышла к берегам некоего водоема, который они поначалу приняли за огромный пролив, но затем, обойдя его побережье, поняли, что перед ними еще один изолированный залив.

Немалую важность имело и то, что им никак не удавалось обнаружить никаких следов присутствия человека — альбанов или туземцев, в прошлом или совсем недавно. Усталой полусотне эмигрантов с Кроны стало казаться, что они и впрямь обнаружили уголок рая на земле, где еще не ступала нога человека.

Когда же наступила весна, эмигранты посеяли бывшие у них семена на жирных землях в устье бухты. Они решили не искать другого парадиза и поселиться в этой бухте. Отныне их новый Иерусалим был здесь.

В начале лета один из кораблей с минимально необходимой командой отправился в плавание для установления контактов с другими альбанами, если таковые существуют. Корабль возвратился на удивление рано, еще до наступления осени. Команда обнаружила устье пролива Стрейт оф Свифт Уотерс, пересекла его и достигла Окака. Там они сторговались с местными жителями, выгодно обменяв меха на коров и быков.

Прежде чем оставаться на вторую зимовку на новом месте, эмигрантам осталось закончить одно-единственное дело. Каждая свободная пара рук занялась сбором, сортировкой и переносом плоских камней на вершину гряды, защищавшей поселение от ветров с севера. Там группа строителей под присмотром старейшин возвела три дозорные башни. Башни эти, хорошо видные с любого судна, приближающегося к бухте с северо-востока, несли вполне определенную весть:

— МЫ ЗДЕСЬ!

После того как два судна эмигрантов с Кроны погибли возле Гамильтон Инлет, остатки небольшой флотилии продолжили свой путь. Спустя десять суток после выхода из бухты Окак три корабля добытчиков «валюты» и английское купеческое судно достигли устья залива Таскер Бэй. Здесь их маленькая компания поредела. Один из кораблей добытчиков «валюты» решил зайти в залив, чтобы навестить людей своего клана, обосновавшихся на берегах Ту Гуд Понд. Остальные суда миновали широкое устье, повернули на юг, взяв курс вдоль океанского побережья полуострова Порт-о-Порт, и вошли в просторную акваторию залива Сент-Джордж. Затем они бросили якорь, укрывшись за островом Флат Айленд в глубине залива.

Остров Флат представлял собой изогнутую песчаную косу протяженностью около семи миль, на которой раскинулись естественные луговины — поистине идеальные пастбища, на которых паслось множество овец, коров и пони. Якорная стоянка, как с удовлетворением отметил капитан купеческого судна, была, пожалуй, лучшим укрытием на всем юго-западном побережье Великого острова.

Переселенцам на бортах промысловых кораблей было приятно услышать, что полоса пахотных земель в этих краях протянулась на добрых тридцать пять миль вокруг устья залива, а урожайность этих земель далеко превосходила все, что им доводилось слышать до сих пор.

Прекрасные земли были всего лишь одним из щедрых даров этих мест. Лето в здешних краях было долгим, жарким и солнечным, и в то же время дождей выпадало довольно, чтобы напоить всевозможную растительность. Зимы же не шли ни в какое сравнение с суровыми и долгими зимами на Кроне; к тому же здесь имелись практически неисчерпаемые запасы древесины и даже месторождения угля, выходившего прямо к поверхности.

Что касается древесины, то она всегда считалась особо ценным товаром на островах северной Атлантики. А здесь, неподалеку от залива Сент-Джорж, хвойные и лиственные леса мягких и твердых пород дерева росли в таком невероятном обилии, о котором переселенцы не могли прежде и мечтать.

Эти земли изобиловали пищей всякого рода. В теплое время года местные ручьи и речки, впадающие в залив, буквально кишели алозами (шэдом), сероспинками (элевайфами), угрями, форелью и лососем. А мойва водилась в заливе в таком несметном множестве, что на отмелях, где ее косяки метали икру, плавали целые груды икры, доходившие людям до колен. У самой кромки берега вихрем проносились косяки сельдей и кальмаров, от которых вода начинала бурлить; а огромную треску, гонявшуюся за живцом, можно было бить острогой прямо с прибрежных валунов, не замочив ног.

Столь же богаты живностью были и глубинные районы. Здесь в изобилии водились олени карибу, зайцы-беляки, белые куропатки и прочая мелкая дичь. В лесах часто встречались медведи-барибалы, а по берегам нередко бродили огромные белые медведи. Рыси, нутрии, норки, куницы, бобры, лисицы и волки не просто водились здесь в несметном множестве, но и были не слишком пугливы, ибо пока что не имели опыта общения с человеком и не успели понять, кто же является их самым грозным врагом.

А еще здесь было море…

Соседние устья заливов Сент-Джордж и Таскер Бэй были родным домом для моржей-секачей, больших и малых китов, дельфинов и, разумеется, всевозможных видов рыб. Добытчики «валюты», занимавшиеся промыслом в этих водах, всего за несколько недель могли без труда наполнить свои трюмы добычей. Необходимость отправляться в дальние плавания, иной раз — за тысячи миль, на что уходили год, а то и два, теперь, казалось, безвозвратно отошла в прошлое.

Короче, преимуществам Альбы на Западе поистине не было числа. И далеко не последним среди них была свобода от страха в любой момент подвергнуться нападению со стороны врагов. Альбаны и туниты давно научились ладить и мирно уживаться друг с другом. Теперь альбанам предстояло научиться контактировать и с беотуками, которые жили в большей изоляции, чем туниты, и найти подход к ним было значительно труднее. Между этими тремя народами время от времени неизбежно возникали конфликты и случались даже кровопролития, но в целом все они уживались на общем для всех острове достаточно мирно.

Угроза нападения норвежцев осталась где-то далеко. К тому же если их черные корабли-кнорры когда-нибудь придут на разведку в эти края, им будет не так-то легко отыскать путь в новую Альбу — Альбу на Западе.

На протяжении трех веков альбанов оттесняли все дальше и дальше на запад, по ту сторону свинцово-серых вод Атлантического океана. И вот теперь изгнанники, кажется, нашли свою землю обетованную.

КОГДА Я РАБОТАЛ НАД КНИГОЙ «ВИКИНГ НА ЗАПАД», меня более занимал вопрос о том, куда же, собственно, плавали норвежцы, в чем мотивы и причины их плаваний. Я более или менее согласился с господствовавшим мнением, что ими, то бишь викингами, двигала прежде всего жажда открытий, а также стремление обживать новые, далекие земли.

Однако работа заставила меня избавиться от многих заблуждений. Мне стало совершенно ясно, что главной и основной причиной, побуждавшей норвежцев отправляться на запад, была жажда легкой наживы, стремление пограбить. Да, в Британии, Исландии и Гренландии впоследствии действительно имели место захват и освоение земель, но везде и всюду путь для переселенцев прокладывали мародеры и рейнджеры.

Норвежцы с Гренландии вовсе не были каким-то исключением. Те из них, которые, как рассказывается в старинных хрониках, плавали за Лабрадорское море, были не первопроходцами и не переселенцами, а самыми заурядными морскими разбойниками, любителями грабежей и легкой наживы.

Эта и следующая главы, в которые включены рассказы современников об известных плаваниях викингов в Северную Америку, отчасти основаны на моей собственной реконструкции событий, изложенной в книге «Викинг на запад», но на этот раз я несколько сместил акценты повествования.

Бьярни, сын Херйольфа, считался преуспевающим морским купцом из юго-западной Исландии. Проведя зиму 984 г. в Норвегии, он возвратился домой летом 985 г. и неожиданно для себя узнал, что его отец отправился в захватнический поход в Гренландию вместе с Эриком Раудой (Рыжим).

Бьярни решил последовать за ними, даже несмотря на то, что, как он сам заявил своей дружине, «люди вполне могут подумать, что мы — безумцы, ибо никто из нас до сих пор еще не плавал в Гренландское море».

И они вышли в море из одного из исландских портов, имея на борту традиционный груз норвежских товаров, и вскоре нарвались на свирепый северный шторм, который унес их в океан далеко к юго-западу от намеченной цели их плавания. Однако, проплутав немало времени в бурном море, они в конце концов увидели вдалеке землю. Подойдя к ней поближе, они увидели, что в глубине возвышаются холмы, поросшие густыми лесами, а перед ними на побережье раскинулись многочисленные фьорды и узкие бухты.

Как оказалось впоследствии, они достигли восточного побережья Ньюфаундленда[123].

Прикинув по звездам примерную широту этой земли, Бьярни понял, что его корабль унесло далеко к юго-западу от намеченной цели. Он знал также, что несколькими годами раньше Эрик Рыжий уже переплыл море к западу от Гренландии и увидел бескрайний берег. И для Бьярни было вполне естественно прийти к выводу, что земля, открытая Эриком, — это и есть та самая земля, которую он видит перед собой. Он решил плыть на север вдоль побережья до тех пор, пока не вернется на нужную широту.

Через несколько дней он подошел вплотную к поросшему лесом берегу Лабрадора. Команда хотела было сойти на берег, но Бьярни запретил высадку. Он предпочел плыть дальше под покровом Торнгатских гор, пока не достиг северной оконечности Лабрадора, которая, так уж случилось, лежала на той же широте, что и место на побережье Гренландии, где высадился Эрик Рауда. И Бьярни оставалось только повернуть нос своего кнорра на восток и двигаться вдоль этой широты. Четыре дня спустя впередсмотрящий увидел далеко на горизонте горы и глетчеры, а вскоре после этого Бьярни уже вводил свой кнорр в устье Сандфьорда, именно там, где захватил земельные угодья его отец, Херйольф.

В сагах ничего не сказано о том, высадился ли Бьярни на западе, но, если принять во внимание, что штормы гнали его кнорр на всем протяжении пути от Исландии до новой земли, он вполне мог оказаться в гавани этого фьорда, где можно было хотя бы немного починить корабль, основательно потрепанный штормом, а также пополнить запасы дров и свежей воды. Подобный поступок вполне объясняет его отказ позволить своим людям сойти на берег в Лабрадоре. Тогда в этом еще не было необходимости, заявил он, поскольку «у нас еще не было недостатка ни в том, ни в другом (ни в воде, ни в дровах)».

Где же он мог выбрать место для высадки на Ньюфаундленде? Едва ли не лучший претендент на эту роль — залив Консепшн, первая хорошо защищенная акватория, которую люди Бьярни могли встретить при приближении к берегам Ньюфаундленда.

И что же они могли там найти? Естественно, воду и древесину; вполне возможно — рыбу и мясо, но не исключено, что они нашли там людей или, по крайней мере, следы их пребывания.

Дальнейшие действия Бьярни во время остальной части плавания и последующие события убеждают меня, что он либо действительно встретил альбанов, либо обнаружил несомненные следы того, что они где-то поблизости[124].

Поскольку Бьярни был купцом, плававшим в дальние края, то есть человеком, регулярно наведывавшимся в европейские порты, он не мог не слышать о существовании Альбы на Западе и, разумеется, располагал кое-какими сведениями о том, как туда попасть. И, конечно же, он прекрасно понимал, что альбаны ненавидят норвежцев вообще и исландских норвежцев — в частности.

Бьярни не был викингом. Он служил капитаном на купеческом судне, в распоряжении у которого была жалкая горстка людей. Оказавшись на неприятельском берегу, населенном людьми, потенциально враждебными к нему, он должен был взять на борт все необходимое и как можно скорее уйти подальше от того места.

Как рассказывается в сагах, когда Бьярни, наконец, достиг нового поселения Эрика, его обвинили в нерешительности и чуть не предательстве только за то, что ему не удалось получше обследовать далекие западные земли. Независимо от того, справедливы или нет были эти обвинения, факт остается фактом: Бьярни стал первым, кто проложил для норвежцев маршрут туда, на край тогдашнего света, где находилась Альба на Западе.

Однако информация об Альбе, полученная норвежцами, не вызвала немедленной реакции. Гибель почти половины людей из первой волны переселенцев, отправившихся за море вместе с Эриком, не могла не поубавить пыл авантюристов, рвавшихся на запад, и уцелевшие спутники Эрика на какое-то время успокоились, предпочтя заняться рутинной работой по освоению уже захваченных земель. И действительно, вплоть до 995 г. норвежцы с Гренландии не устремляли жадных взоров на земли, лежащие к западу от Кроны.

Перенос вектора интереса альбанов с северных охотничьих угодий на южные земли в Новом Свете повлек за собой серьезные изменения в торговле «валютой». Хотя главным валютным товаром по-прежнему оставалась моржовая кость, промысел тюленьей ворвани утратил всякое экономическое значение, поскольку спрос европейцев на топленый жир морского зверя практически полностью удовлетворялся стараниями басков, которые развернули массовый промысел гладких китов практически у себя дома, в прибрежных водах Европы.

К счастью для Альбы на Западе, этот спад удалось более чем компенсировать коммерческим интересом к новому товару, во многом определившему судьбы Нового Света.

Так возникла торговля мехами из Северной Америки.

Меха песцов и белых медведей и без того всегда были одной из основных статей «валюты». И вот теперь к ним добавились меха многих экзотических пушных зверей из Нового Света, в том числе — рысей, морских норок, нутрий, куниц, черных медведей-барибалов, медведей гризли и бобров. В число статей экспорта могли входить и шкуры американских музов (сохатых), которых в Европе называли лосями, и буйволов (бизонов), прочная кожа которых пользовалась большим спросом для шитья кожаной одежды, изготовления кожаных щитов и панцирей. Дело в том, что к середине IX в. в Европе оба этих вида были практически полностью истреблены. Зато в Новом Свете музы (американские лоси) во множестве водились в районах, прилегающих к заливу Св. Лаврентия, а лесные буйволы были распространены от лесных дебрей на востоке до побережья Атлантики[125].

Когда спрос на меха и шкуры резко возрос, в охоту на этих животных, естественно, включились туниты и беотуки. Так возникли первые ростки охотничьего «бизнеса», который бурно развивался и в недалеком будущем охватил практически весь Американский континент.

Поток ценностей и объектов поживы, хлынувший из Альбы на Севере, неизбежно должен был разжечь алчность норвежцев, обосновавшихся в Гренландии, и не в последнюю очередь — все того же Эрика Рауды. Несомненно, именно это и побудило Эрика вновь отправиться в викинг на запад. Наиболее важной причиной, разумеется, была жажда наживы, но не исключен и более благородный мотив: Эрик мог надеяться «вызволить из плена» своего родича Ари Марсона, который, как считалось, томился в плену на Альбе.

Зимой 996 г. Эрик и его старший сын Лейф решили отправиться в плавание на запад. Они собрались отплыть на кнорре Бьярни. Когда же наступило лето, принеся с собой хорошую погоду для дальних морских походов, Эрик отправился во фьорд возле Браттахлида, где стоял корабль, готовый к отплытию. Но Тор не пожелал помочь ему. Эрик упал с коня прямо на камни и разбился настолько сильно, что ему пришлось отказаться от намерения отправиться в поход. Тогда Лейф решил плыть без него, присоединившись к Бьярни на правах лоцмана и опытного морехода[126].

Истинные же мотивы этой экспедиции вскользь упомянуты в сообщении саги о том, что на борту кнорра Бьярни в плавание отправилось тридцать пять мужей! Несомненно, это была настоящая банда викингов, и, на мой взгляд, ее лидер преследовал вполне конкретную цель.

Сообщество купцов-мореходов Северной Атлантики стремилось более или менее держать в секрете относительную широту местонахождения новой Альбы на Западе. Однако Бьярни, сам будучи видным купцом-мореплавателем, видимо, имел доступ к этой закрытой информации. Кроме того, он мог знать и широту места своей первой высадки в Новом Свете.

Эти две широты как бы зеркально отображают друг друга. Устья заливов Тринити Бэй и Консепшн Бэй, обрамляющих полосу восточного побережья, где Бьярни впервые высадился на берег, имеют следующие координаты: между 47°50′ и 48°40′ северной широты. Устье же залива Сент-Джордж на юго-западном побережье Ньюфаундленда расположено между 48° и 48°30′ северной широты. Сравнив эти показатели, Бьярни мог прийти к выводу, что если он отправится на запад по широте между норвежскими эквивалентами 48° и 49° северной широты, то наверняка найдет Альбу. Если же в ходе своего первого плавания к берегам Ньюфаундленда он обнаружил реальные свидетельства присутствия альбанов в бухте Купидс Коув, то это еще более упрочило его уверенность в своей правоте. В конце концов, он мог подумать, что весь Ньюфаундленд расположен между заливом Консепшн Бэй и Альбой на Западе.

В этом случае он совершил еще одну высадку, на этот раз — на крайней северной оконечности полуострова протяженностью более ста миль, разделяющего заливы Консепшн Бэй и Тринити Бэй, возможно, на острове Баккалью, лежащем на широте 48°10′ северной широты[127].

Тогда Лейф и Бьярни могли оказаться перед выбором: зайти ли им в Консепшн Бэй или в Тринити Бэй. И они предпочли последний.

А вот как, на мой взгляд, разворачивались дальнейшие события.

Пока кнорр мимоходом заглядывал в многочисленные гавани и устья фьордов вдоль восточного побережья Тринити Бэй, лето подошло к концу. Норвежцы провели в море достаточно долгое время, порядком устали и решили высадиться в Тикл Коув Понд, откуда, словно из удобной и безопасной разведбазы, начали рассылать группы разведчиков на больших шлюпках, обследуя западное побережье Тринити Бэй. И — не нашли ничего, что оправдало бы их ожидания.

Между тем приближалась зима, и они решили вытащить свой кнорр на песчаный берег Тикл Коув Сандс, наспех построили из бревен и дерна землянки и поселились в них до весны. Далее сага повествует, что они проводили время в долгих пеших разведывательных походах, рубили и запасали ценную древесину, собирали хворост и дикий виноград. В случае, если им не удалось бы достичь главной цели плавания, они, по крайней мере, не вернулись бы домой с пустыми руками.

О встречах и контактах викингов с другими представителями рода человеческого в сагах не сказано ни слова, но те же саги со всей определенностью подчеркивают, что норвежцы жили как на иголках. Увы, мы не знаем, кого или чего они так опасались. Места, которые они выбрали для зимовки, никогда не пользовались у туземцев особой любовью. Вероятно, волки и медведи буквально не давали ни минуты покоя викингам. И все же постоянно держаться qui vive[128] их вынуждала, скорее всего, перспектива быть застигнутыми врасплох альбанами.

С наступлением весны викинги спустили свой кнорр на воду и отправились в обратный путь, домой, заранее смущаясь, ибо им нечем было похвастаться, кроме разве что отличных бревен, вяленого винограда да дюжины-другой шкур пушных зверей. И если бы на обратном пути не произошло нечто экстраординарное, их плавание смело можно было бы назвать неудачей.

Но удача все же улыбнулась им на пути домой. Кнорр, прибыв в гавань Браттахлида, привез груз настолько ценный, что это положило начало счастливой карьере Лейфа.

Согласно некоторым источникам, подарком фортуны было некое исландское или норвежское судно, потерпевшее крушение у одного из островков у побережья Гренландии. Считается, что Лейф спас и экипаж, и груз судна. Но впоследствии все люди с разбившегося корабля неожиданно умерли от некой неведомой болезни.

По свидетельству саги,

Этот эпизод саги первоначально был написан гренландцем, но дошедшая до нас версия текста — это уже труд христианских клириков-исландцев, живших в значительно более позднюю эпоху и отнюдь не склонных воспевать пиратские аспекты походов своих предков-язычников. На мой взгляд, за этой историей может стоять рассказ о том, как кнорру Лейфа встретилось какое-нибудь европейское торговое судно, шедшее на Альбу или возвращавшееся с Альбы, или даже корабль самих альбанов, шедший с грузом «валюты».

НЕУДАЧНЫЕ ПЛАВАНИЯ ЭРИКА И ТОРСТЕЙНА НА ЗАПАД на какое-то время охладили интерес норвежских гренландцев к Альбе. Но вскоре, в 1003 г., интерес этот вспыхнул вновь, благодаря замечательному исландцу по имени Торфинн Карлсефни.

Предлагаемая глава представляет собой изложение основного ядра саги, в которой рассказана история Карлсефни, а также ряд моих замечаний относительно мотивов, которыми он руководствовался[129].

Поскольку Карлсефни назван в саге торговцем, историки обычно выдвигали предположения, что он будто бы отправился на Гренландию в очередную торговую экспедицию. Но давайте задумаемся: на борту каждого из двух его кораблей, отправившихся в плавание, находилось по сорок «мужей», из которых (как мы узнаем впоследствии) тридцать были свирепыми воинами. А на судне, на борту которого так много людей и, следовательно, запасов провизии и воды, почти не осталось бы места для сколько-нибудь солидной партии товаров на продажу.

Обычно для управления кноррам требовалась команда из пяти или шести человек. Если капитан намеревался торговать у берегов, жители которых потенциально враждебны к нему, он мог захватить еще несколько человек охраны. Но если на борту кнорра, помимо команды, находятся тридцать воинов, вывод совершенно однозначен: кнорр отправляется на войну или в викинг, что, по сути, одно и то же.

Несомненно, на борту обоих исландских кораблей были и товары для торговли — на случай, если жители Гренландии встретят их дружелюбно, но торговля никоим образом не была главной задачей этого похода.

Некоторые историки приходили к выводу, что большие габариты корабля свидетельствуют о колонизаторских устремлениях членов экспедиции. Однако колонисты обычно везут с собой и женщин, и детей. А в банде из шестидесяти воинов таковых явно не было.

Столь же неубедительным, как и гипотеза о торговле, выглядит и гипотеза о колонистах-переселенцах. На этих судах было явно недостаточно свободного места даже для самого минимального сельскохозяйственного инвентаря и орудий. Не говоря уж о домашних животных и запасах корма для них[131].

Видимо, Карлсефни вел активную торговлю в европейских портах, где, надо полагать, и услышал о ценных грузах, привозимых из какой — то таинственной Альбы на Западе, и решил сам попытать удачу в тех краях, правда, не как торговец, а как викинг. В саге говорится буквально следующее:

Плавание на Гренландию и жизнь там оказались не слишком богатыми событиями. Экипажи двух исландских судов провели зиму в Браттахлиде на правах гостей Эрика. В долгие темные месяцы Карлсефни посватался к прекрасной Гудрид, вдове незадачливого Торстейна Эрикссона, и женился на ней.

Приподнятое обсуждение дальнейших планов Карлсефни привело к тому, что в состав его предполагаемой экспедиции вошло еще два корабля. Капитаном одного из них был третий сын Эрика, Торвальд, а капитаном другого, исландского, торгового судна, специально нанятого ею, была… Фрейдис, незаконная дочь Эрика.

Четыре больших корабля, имевшие на борту 160 мужчин, большинство из которых — воины, представляли по тем временам и в тех краях более чем серьезную силу.

Продвинувшись чуть дальше к югу, они высадили на берег для разведки двух рабов-ирландцев. Те не нашли там ничего особенного, кроме дикой пшеницы да ягод. А затем

Я убежден, что Карлсефни наверняка располагал более точной информацией о местонахождении Альбы на Западе и о том, как найти ее, чем гренландцы. Помимо представления об ее относительной широте, ему, по всей видимости, было известно, что все, кто направлялся в Альбу, обычно высаживались на берег у северной оконечности Лабрадора, а затем следовали вдоль берега к югу, пока не достигали пролива, славящегося своими сильными морскими течениями. После это они направлялись строго на запад через этот пролив и оказывались в другом море, на восточном побережье которого и находилась Альба.

Когда эскадра поворачивала на юг, впередсмотрящие должны были глядеть в оба, как говорят моряки. Однако несмотря на то, что они замечали даже минимальный безопасный проход между бесчисленными валунами, рифами и «ямами» у побережья Лабрадора, им не удалось найти ни малейших признаков человеческого жилья, все равно — туземного или какого бы то ни были иного[134].

Учитывая, что протяженность побережья здесь составляет около семисот миль, и тот факт, что все побережье Лабрадора сплошь изрезано островками, образующими бухты и фьорды, и что у рейнджеров была только неделя, чтобы миновать его, их шансы обнаружить Альбу были ничтожно малы. В таком случае единственным свидетельством присутствия человека, которое норвежцам удалось обнаружить на побережье Лабрадора, был тот самый киль корабля, найденный на берегу Поркьюпайн Странд. Заметим, киль корабля, а отнюдь не лодки[135].

Я прихожу к выводу, что Карлсефни сконцентрировал все свое время и усилия на поисках пролива, через который можно было попасть во Внутреннее море и, следовательно, найти новую Альбу. По всей вероятности, он заглянул и в Гросуотер Бэй, и в Сэндвич Бэй, но, убедившись, что это совсем не то, чего он ищет, продолжил путь дальше, пока эскадра не оказалась в проливе Бель-Иль.

И здесь произошло нечто необычное. Вместо того чтобы, пройдя Страумфьорд, продолжать плавание на юго-запад, норвежцы высадились на берег всего в нескольких милях от крайней восточной оконечности земли — мыса Кейп Бойлд. И там, на одном из самых неудобных, продутых всеми ветрами и неподходящих для жилья мест, какое только можно найти на Ньюфаундленде, они начали активно готовиться к зимовке, хотя до нее оставалось еще несколько месяцев.

Такое поведение переселенцев было бы совершенно необъяснимым. Не менее странным было бы оно и для торговцев. Но оно в точности соответствует обычной практике викингов, стремящихся затаиться где-нибудь на побережье чужой земли, жители которой имеют (или могут иметь) все основания быть враждебно настроенными по отношению к ним.

В заливе Эпавс Бэй (Крушения), как обычно называют это место, штормит настолько часто, что берега его никогда не привлекали внимания жителей, за исключением разве что экспедиции Карлсефни. Однажды — хотя стояло тихое, теплое лето, — попав в шторм в заливе Крушения, я прекрасно понимаю, почему люди вообще и моряки в особенности предпочитают обходить его стороной. На нас с приятелем внезапно обрушились крутые волны и налетел настолько сильный северо-восточный ветер, что нам поневоле пришлось нашу моторную дори[136] пригнать к берегу, несмотря на бурный прибой, так что мы едва не потеряли ее. А когда, выбравшись на берег, мы попытались укрыться где-нибудь на этом голом, скалистом ландшафте, мы очень скоро поняли, что с трудом можем держаться на ногах на ветру, не встречающем никаких помех на пути сюда от самой Гренландии. Мне редко доводилось попасть в столь неистовый шторм, а ведь дело было летом! Боюсь и подумать, какая непогода может разыграться в заливе Крушения зимней порой!

Будучи лишенным какого бы то ни было укрытия, бухточки или гавани, так что приблизиться к нему можно только по узкому коридору между скалами и рифами, напоминающими chevaux de frise[137] и почти всегда покрытыми белыми бурунами, это место могло привлекать только тех, кто хотел бы во что бы то ни стало остаться незамеченным. Зато оно как нельзя лучше подходило для того, чтобы держать под контролем южные подступы к заливу. Корабли, шедшие издалека, легко можно было заметить с прибрежных скал, и разбойничьи кнорры или длинные лодки, либо и те и другие, могли неожиданно выскочить из засады из-за какого-нибудь островка, обескуражив безоружных мореплавателей.

По сути дела, залив Крушения — это поистине идеальное разбойничье гнездо. Недаром именно здесь Карлсефни и его люди наспех построили несколько сооружений из дерна и бревен, которые были обнаружены в ходе раскопок в 1960-е гг. норвежской исследовательницей Хельге Ингстад. Эти находки теперь являются главной достопримечательностью Национального исторического комплекса Ль'Анс-о-Мидоу.

И хотя норвежцы, по всей видимости, считали, что находятся где-то неподалеку от Альбы, предпринятая ими разведка не смогла не только найти саму Альбу, но и хотя бы установить, в каком направлении ее следует искать. Вероятно, разногласия на сей счет между исландцами Карлсефни и гренландским контингентом экспедиции приняли достаточно резкий характер. Более того, даже в команде самого Торвальда Эрикссона вспыхнул конфликт, кульминацией которого явились измена и дезертирство Торгалла Охотника, правой руки Торвальда, которые случились сразу же после того, как пролив очистился от льдов.

Перебравшись на борт длинной лодки вместе со своими десятью спутниками, Торгалл, который, судя по всем источникам, был человеком на редкость строптивым и заносчивым, направился на север вдоль побережья Лабрадора, возможно, намереваясь возвратиться домой. Однако удача явно изменила ему, и он со своими товарищами попал в сильнейший шторм. Их лодку унесло ветром, а затем волны выбросили ее на берег где-то в Ирландии, где ее экипаж ожидала еще более печальная участь. «[Местные жители] обращались с ними с особой жестокостью, а затем продали в рабство; впоследствии Торгалл, по рассказам купцов, был убит».

Вернувшись в залив Крушения, экспедиция начала распадаться на части. Торвальд Эрикссон с остатками своей эскадры решил, пройдя через пролив, держать курс на запад и обследовать северное побережье Внутреннего моря. Он так и сделал, и следующее лето посвятил разведке вдоль северного побережья, где, к всеобщему разочарованию,

Саги умалчивают о том, как провела лето Фрейдис Эриксдоттир[139] с ее исландским кораблем и воинами-гренландцами. Некоторые историки полагают, что она и ее спутники последовали за Карлсефни на юг, однако подобное мнение — очевидное заблуждение, связанное с ошибкой переписчика, перепутавшего при описании инцидента у Хопа Фрейдис с женой Карлсефни — Гудрид.

Я же считаю, что Фрейдис решила не принимать участия в широкомасштабных поисках места, походов куда избегали ее отец и братья, предпочтя вместо этого оставаться в заливе Крушения, где она занимала очень удобную позицию, позволявшую ей перехватить любое судно, которое могло проходить мимо ее засады, направляясь к проливу. И вместо того чтобы скитаться по морям в поисках жертвы, она могла спокойно поджидать ее.

По всей вероятности, Карлсефни был единственным предводителем, имевшим реальное представление о том, где могла находиться Альба. Возможно, у него были какие-то тайные знания о ней или он просто оказался более догадливым, чем прочие. Как бы там ни было, он был убежден, что поиски Альбы следует продолжать к югу от залива.

В один из весенних дней 1004 г. он со своими спутниками-исландцами на двух кораблях прошел через пролив.

Хоп — это старинное норвежское название водоема, отрезанного от моря наносными косами (барами) из песка или гальки, за которыми могли укрыться суда. Этот Хоп, по всей вероятности, — лагуна в устье бухты Сент-Пол[140].

Через несколько дней после прибытия исландцев в Хоп в его устье показались девять лодок, сшитых из шкур и заполненных «туземцами», по всей вероятности — тунитами[141]. В сагах далее рассказано о том, что они (туниты) высадились на берег, оглядели исландцев и их корабли, а затем преспокойно уселись в свои лодки и уплыли к югу, откуда и появились. Однако нам ничего не известно о контактах между двумя этими этническими группами.

К этому времени экспедиция Карлсефни ушла от своей базы в заливе Крушения более чем на двести миль, однако Альба по-прежнему ускользала от норвежцев. В конце концов им удалось найти людей (или те сами обнаружили их), однако этими людьми оказались хорошо вооруженные и многочисленные воины на лодках, представлявшие серьезную угрозу даже для норвежских викингов. Я полагаю, что эта встреча со скрелингами (норвежский синоним для обозначения всех туземных народов), которые, судя по описанию, «смотрели злобно, исподлобья, и имели всклокоченные волосы», убедила Карлсефни отказаться от продолжения поисков Альбы на юге, по крайней мере, на какое-то время.

Обладая прекрасной гаванью, неиссякаемыми запасами рыбы и прочей провизии и превосходными естественными пастбищами, бухта Сент-Пол была поистине идеальным убежищем, где можно было отдохнуть, собраться с силами и поразмыслить над тем, куда же плыть дальше. К тому же она была расположена на редкость удачно и могла служить отличной засадой, откуда можно было совершать внезапные нападения на суда, которые плыли вдоль побережья с севера на юг или наоборот.

Карлсефни и его люди остались в Хопе на следующую зиму.

Произошел обмен сигналами, свидетельствующими о мирных намерениях, и туземцы высадились на берегу бухты. Они привезли с собой мешки, доверху набитые «пушниной и шкурами». Они явно приплыли торговать с гостями и, более того, отлично знали, что могло заинтересовать европейцев.

В этом месте в рассказе саги о ходе этой торговой сделки есть странная неувязка, но все же понятно, что в обмен на свои меха туземцы хотели получить изделия из металлов и ткани, окрашенные в яркие цвета. И Карлсефни, который славился своим умение торговать, принялся импровизировать.

В этот момент, как повествует сага, из лесной чащи с оглушительным мычанием «по чистой случайности» выбежал огромный бык, принадлежавший экспедиции.

А не резоннее ли предположить, что исландцы нарочно выгнали своего быка на берег, чтобы навести панику на своих партнеров по торговле и тем самым заполучить их «поклажу и товары» бесплатно?

Можно не сомневаться, что именно норвежцы — подлинные виновники этой аферы. Когда, спустя несколько дней, наивные туземцы возвратились за своим добром, их встретили норвежские викинги с копьями наперевес. Скрелинги отвечали коварным европейцам градом стрел и камней из пращи. Кроме того, согласно повествованию саги, они (скрелинги) применили некое сверхъестественное оружие, которое оказалось настолько ужасным, что «на Карлсефни и его людей напал такой страх, что они не могли и думать о том, чтобы продолжать сражение».

Исландцы, вне всякого сомнения, обратились в бегство. Далее сага рассказывает, что Фрейдис выбежала из дома и попыталась последовать за ними, но ее имя — это, вероятно, ошибка переписчика-клирика, и вместо Фрейдис следует читать Гудрид, которая «не могла поспеть за ними, ибо была беременна». И действительно, Гудрид той же осенью родила сына, которого назвали Снорри.

И тогда, по словам саги,

Да, двое исландцев погибли, но та же участь постигла и «множество скрелингов», а это уже скорее смахивает на бойню. Как бы там ни было, все надежды туземцев добиться справедливости во время третьего появления были потоплены в крови.

По правде говоря, совсем неглупое решение, особенно если учесть недавний конфликт. Мысль о том, чтобы продолжать следовать курсом на юг, казалась теперь не слишком привлекательной, поскольку туземцев становилось все больше и больше. Поэтому исландцы спешно собрали свои пожитки, меха, выменянные или похищенные у бедных скрелингов, сели в свой кнорр и отправились в обратный путь — в Страумфьорд.

По исландским (то бишь норвежским) законам имущество изгнанников, объявленных вне закона, принадлежало тем, кто сумел предать их смерти. Возможности пограбить в здешних края были не слишком велики, и когда такой шанс поживиться за чужой счет предоставлялся, викинги считали, что им не следует пренебрегать. А убийство всегда можно было оправдать.

Исландская экспедиция возвратилась в Страумфьорд в конце весны или самом начале лета. В саге ничего не сказано о событиях, которые произошли в их отсутствие, однако никаких особых конфликтов, видимо, не случилось, ибо вскоре и Карлсефни, и Торвальд отправились в летние походы.

Торвальд поплыл на север, миновал Кьяларнесс и вошел в устье бухты Гамильтон, где заметил несколько сшитых из шкур лодок, перевернутых кверху дном на берегу залива. Под лодками мирно спали их экипажи. Гренландцы на веслах подошли к берегу, окружили лодки и захватили в плен всех, кто в них находился, за исключением одного воина, которому удалось спастись. Затем воины Торвальда предали смерти восьмерых пленников и приступили к дележу имущества, оставшегося в захваченном лагере.

Кто же были жертвы их коварного нападения? В старинных источниках их не принято называть скрелингами. Более того, сага подчеркивает, что их лодки были сшиты из шкур. Это отклоняет версию об инну, которые обычно обшивали свои лодки древесной корой. Тогда получается, что это могли быть туниты. С другой стороны, жертвы викингов вполне могли быть альбанами, которые на своих охотничьих стоянках часто спали в домах, устроенных из опрокинутых лодок. Но кем бы они ни были, их друзья наверняка не оставили бы их гибель без отмщения.

На следующее утро корабль викингов подвергся нападению целой флотилии лодок, заполненных разгневанными воинами, которые то и дело посылали град стрел в убийц. Гренландцы спешно подняли парус и ушли от преследования, однако Торвальд к тому времени успел получить стрелу прямо в живот, отчего он вскоре и умер. Его люди возвратились на своем судне в Страумфьорд.

Карлсефни повезло больше. Прирожденный коммерсант, он решил вновь заняться торговлей пушниной, но, естественно, торговлей в стиле викингов. Осознав, что продолжать пробиваться к западному побережью не имеет смысла, он спешно собрал все товары, мало-мальски подходящие для предполагаемой торговли в заливе Крушения, а затем поднял паруса и взял курс на юг, двигаясь вдоль восточного побережья северного отрога полуострова Ньюфаундленд. В глубине залива Уайт Бэй (Белый залив) он вновь встретил туземцев. На этот раз перед ним практически наверняка были беотуки, и, как и туземцы, встреченные им в Хопе, они хорошо понимали, что может вызвать интерес у европейцев.

Итак, исландцы устроили еще одну резню, но такой способ ведения торговли вряд ли можно считать бизнесом, ориентированным на длительную перспективу. Совершенно ясно, что такие «сделки» могли носить только разовый характер.

Не вполне ясно, остался ли Карлсефни в заливе Эпавс Бэй на следующую зиму. Куда более вероятно, что он той же осенью отплыл к себе домой.

Его возвращение в Гренландию было ознаменовано всего одним инцидентом, достойным, по мнению автора саги, быть упомянутым в ней.

Хотя этот фрагмент со всей определенностью свидетельствует, что Альба-Хвитраманналанд находилась где-то к западу от Гренландии и что гренландские норвежцы были хорошо осведомлены о ее существовании и реальных координатах, его упорно игнорирует большинство ортодоксальных историков — авторов трудов о походах норвежцев на запад. Вскоре мы поймем — почему.

Подростки изъяснялись на чужом для них языке, и детская память двух пленников явно сохранила впечатления от религиозных празднеств, описания которых вполне соответствуют христианским церемониальным процессиям, совершавшимся в Северной Британии во времена походов викингов. Духовенство и участники церемоний были одеты в белые одеяния. Показательно, что в фольклоре и туземных культурах ни одного из народов восточного побережья Северной Америки нет ничего подобного церемониальным обрядам, описанным в этой саге.

Карлсефни явно вернулся домой не с пустыми руками. Помимо первых в Европе рабов-туземцев из Северной Америки, он привез с собой «много товаров, в том числе дорогое дерево, вина, ягоды и кожаные товары (курсив мой. — авт.)». А когда он с Гудрид перебрался из Гренландии в Исландию, автор саги оставил весьма выразительное замечание: «Многие говорили, что из Гренландии никогда еще не приходило судно с более богатым грузом, чем судно, которое привел Карлсефни».

Фрейдис Эриксдоттир тоже участвовала в убийствах, причем в самом буквальном смысле слова. Мы не знаем, преуспела ли она в захватах кораблей альбанов или европейцев, но то, что она приложила руку к захвату большого торгового судна, — это факт.

Судно это принадлежало братьям Хельги и Финнборги и было тем самым кораблем, на котором Фрейдис отправилась в плавание от берегов Гренландии. Как-то раз зимней ночью на берегу залива Эпавс Бэй Фрейдис привела свой отряд гренландцев к хижине, где мирно жили хозяева корабля — исландцы.

Это фрагменты пергаментного манускрипта, написанного по-латыни и по-староисландски и хранящегося в Арна-Магнеанской библиотеке. Манускрипт этот представляет собой компендиум разнообразных исторических сведений и документов, один из которых, как считается, происходит из давно утраченной рукописи, привезенной аббатом Николасом Тингейрским в Исландию в период между 1125 г. и кончиной преподобного отца, последовавшей в 1159 г.[143]

СТЫЧКИ И КОНФЛИКТЫ МЕЖДУ ВИКИНГАМИ КАРЛСЕФНИ и туземцами наполнили сердца жителей Альбы на Западе самыми недобрыми предчувствиями. Неужто кровавая резня, творимая норвежцами на протяжении трех последних веков, повторится вновь?

Что ж, им можно было посоветовать устроить на побережье дозорные вышки с постоянными дежурными, брать на суда не одного впередсмотрящего, а несколько, и по возможности плавать не поодиночке, а целыми флотилиями, наладив оборону побережья. Купцы из заморских земель могли сократить число своих плаваний на запад или временно совсем воздержаться от них, поскольку бизнес такого рода стал слишком рискованным занятием.

Налаженные трансатлантические связи могли на какое-то время оказаться на грани разрыва. Однако не всем купцам-мореходам не хватало выдержки и нервов. Что же касается эпизода с экспедицией Карлсефни, то тут опасения оказались скорее мнимыми, чем реальными. Норвежцы на собственной шкуре поняли, что столкновения со скрелингами — это дело куда более серьезное, чем стычка, с которой может справиться команда корабля викингов, и что цена таких рейдов на запад может оказаться непомерно высокой. Говоря языком практическим (а норвежцам в практичности не откажешь), риск, связанный с викингом в дальние края на западе, начал явно перевешивать предполагаемую прибыль от него.

Когда первое десятилетие нового тысячелетия окончилось, угроза вторжения норвежцев в Альбу на Западе стала не столь реальной. Трансатлантические купеческие суда возобновили регулярные рейсы, число которых по-прежнему было весьма незначительно: дюжина-полторы кораблей в год. Добытчики «валюты» занялись своим промыслом как на старых, так и на новых местах, попутно захватывая лучшие пастбищные земли на юго-западном побережье Ньюфаундленда. Жизнь на западе текла размеренно и мирно; хотя враждебность альбанов по отношению к незваным гостям-норвежцам ничуть не утихала.

Около 1025 г. исландский купец по имени Гудлейф Гудлаугсон, перезимовавший в Норвегии, отплыл из Дублина, держа курс на Исландию или Гренландию. Однако ему так и не удалось попасть туда. И когда он спустя какое-то время возвратился домой, ему, мягко говоря, было что порассказать. Его рассказ сохранил для нас анонимный скальд, составивший «Сагу об Эйрбиггии».

В паузе он продолжал буквально сыпать грозными предостережениями:

Свою историю скальд завершает таким резюме:

На мой взгляд, более вероятно, что почтенный воин, который пожелал остаться на своей приемной родине, был не кто иной, как Ари Марсон. Ко времени описываемых событий Ари было около семидесяти. Мы знаем, что он стал весьма влиятельным человеком среди альбанов. И нам нетрудно представить, что, прожив на Альбе тридцать или даже сорок лет, он, несомненно, успел обзавестись семьей и, естественно, не желал ни возвращаться в Исландию, ни вообще иметь дело с воинственными кланами, которые хотели бы силой выдворить его на родину.

Так где же находилась земля Гудлейфа?

В высшей степени маловероятно, что шторма могли угнать его корабль на противоположную сторону Ньюфаундленда, где находилась Альба на Западе. Более вероятно, что он мог оказаться в Окаке или Неброне. Но еще более вероятно, что он окончил свои дни в одной из ловушек, образуемых громадными заливами и фьордами восточного Ньюфаундленда, подобной той, в которой очутился другой исландский купец, Бьярни Херйольфсон, когда его унесло штормом в Западную Атлантику[145].

А кем были люди, которых встретил Гудлейф?

Если бы они были туземцами, скальд, автор саги, несомненно, упомянул бы об этом, ибо к тому времени исландцы кое-что знали о скрелингах и, разумеется, легко узнали бы их.

Однако это явно были не скрелинги, потому что у них были лошади!

Упоминание о лошадях использовалось целым рядом историков, чтобы дискредитировать достоверность всей саги в целом, ибо всем известно, что лошадей в Новом Свете не было до тех пор, когда их не завезли туда испанцы, а это произошло в XVI в.

Зато у альбанов лошади были, и они, несомненно, всегда увозили их с собой в ходе своих частых миграций все дальше и дальше на запад. Потомков древних европейских лошадей до сих пор можно встретить на Северных островах, в Исландии и Гренландии. Нас не должно удивлять, если выносливые низкорослые и сплошь покрытые шерстью пони, обитающие на Ньюфаундленде, несут в своих генах память о тех самых пони, которых Гудлейф видел почти тысячу лет назад…

Но если эти люди не были туземцами — а все сведения, которыми мы располагаем о них, говорят против этого, — то кто же они были? Я утверждаю, что это были альбаны или, по крайней мере, потомки от смешанных браков между альбанами и туземцами.

Благодаря неведомому воину-исландцу Гудлейфу и его людям удалось спасти свои жизни. Поистине очень странно, что сага упорно не сообщает о том, где именно высадился Гудлейф с товарищами, и не приводит хотя бы общих намеков. Отправляясь туда и возвращаясь оттуда, Гудлейф наверняка знал, где он побывал. Я подозреваю даже, что после отплытия на родину кнорр Гудлейфа оставил в неведомой стране изрядный груз европейских торговых товаров, естественно, в обмен на «валюту» с Альбы.

Весьма показательно и то, что Гудлейф после освобождения направился не прямо домой, в Исландию. Вместо этого он предпринял еще одно трансатлантическое плавание — и все это на обратном пути в Дублин! Это вряд ли было случайным совпадением. Но если Гудлейф оставил все свои товары в Альбе, ему было не с чем возвращаться в Исландию. Он наверняка принял на борт груз альбанской «валюты», чтобы сбыть ее в Европе.

Я считаю, что именно надеждами на хорошие перспективы торговли с Альбой и объясняется упорное молчание саг и прочих источников о местоположении страны, в которой побывал Гудлейф. Да, тут сыграли свою роль торговые секреты. И то, что сага постоянно подчеркивает опасности и трудности на пути в ту страну, сложности выживания там и тот факт, что отыскать ее почти невозможно, говорит о том, что сага просто стремилась сохранить эти секреты в тайне.

Альбаны уже в начале VII в. были христианами. На рубеже первого и второго тысячелетий н э. христианство наконец приняли Исландия и Гренландия. После этого все три народа оказались собранными под эгидой и единой властной рукой римско-католической церкви: диоцезов[146] Гамбурга и Бремена. Прелаты и духовенство этих диоцезов имели веские основания для того, чтобы поддерживать самые тесные контакты со своей паствой на западе. Одна из причин — обеспечить стабильный приток «денариев в кошель святого Петра»[147], а другая — такой же приток в свою собственную мошну.

Согласно исландским хроникам, некий сакский или кельтский прелат по имени Джон ок. 1059 г. совершил плавание на запад — в Винланд. Ученые предполагают, что он был направлен с миссионерской целью — обратить скрелингов в христианство, однако на самом деле церковь в те времена не проявляла интереса к прозелитизму среди «дикарей», которые, по мнению многих церковников, даже не обладали человеческой душой. Поэтому есть куда больше оснований полагать, что Джон был откомандирован в Альбу на Западе, чтобы уладить дела с паствой Гамбургского и Бременского диоцезов.

Джон был не единственным пастырем, отправлявшимся на запад. Надпись на Йельской карте Винланда сообщает, что

Этим легатом был епископ Эрик Гнупссон, который, как считается, отбыл с Гренландии в начале 1112 г. Он был епископом не только Гренландии, но и «соседних земель» (за исключением Исландии, имевшей собственного епископа). Возможно, под словами «соседние земли» имелся в виду и Винланд/ Альба.

СЕВЕРО — ЗАПАДНЫЕ РАЙОНЫ АТЛАНТИКИ В XIII в. были ареной активного мореплавания и частых походов. В ту эпоху торговый корабль, как правило, но отнюдь не обязательно норвежский, направлялся в Кейн Бейсин в устье залива Баффин Бэй. И там его нередко ожидала масса неприятностей, в частности, от рук агрессивных туземцев, представителей культуры, именуемой в наши дни культурой Туле, которые не так давно прибыли в эти места с запада[152].

Археологи Питер Шледерманн и Карен Мак-Каллоу в ходе раскопок сумели найти фрагменты и обломки судна и его груза (включая железные заклепки и даже фрагменты кольчужного доспеха) неподалеку от руин построек культуры Туле, на западном берегу Кейн Бейсин. Другой канадский археолог, Патрисия Сатрелнд, нашла бронзовое коромысло-противовес купеческих весов, относящихся к тому же периоду, на острове Эллсмер, на стоянке культуры Туле неподалеку от того же Кейн Бейсин.

Ок. 1266 г. церковные власти норвежской колонии в южной Гренландии направили экспедицию на северо-запад Баффин Бэй, по всей видимости, для выяснения того, насколько далеко на юг распространила свои владения культура Туле, и, не исключено, чтобы выяснить судьбу пропавшего купеческого судна.

Корабли в те времена плавали на запад и на север в районе Канадской Арктики. Исландские хроники под 1285 г. упоминают об открытии прежде неизвестной земли к западу от Исландии. Земля эта, первоначально носившая название островов Даун (Айдердаун) (острова Гагачьего пуха), впоследствии была переименована в Ньюленд (Новая Земля). О Ньюленде упоминают восемь статей хроники, и в 1289 г. король Норвегии Эрик был настолько заинтригован ею, что послал на разведку своего эмиссара по имени Рольф.

Мы узнаем, что на следующий год Рольф оказался в Исландии, «уговаривая мужей отправиться в поход на Ньюленд». В хронике ничего не сказано о том, какой успех возымели его старания, но в других источниках есть немало захватывающих свидетельств о плаваниях норвежцев на запад именно в ту эпоху.

К числу этих свидетельств относятся пять саг, которые содержат определенный элемент вымысла, однако основаны они на подлинных традиционных источниках. Я подробно рассматривал их в книге «Викинг на запад»[153]. Саги подтверждают, что норвежцам было известно о существовании Гудзонова пролива, который они называли Скуггифьорд. Эти сведения можно было получить в результате как минимум нескольких экспедиций в этот регион, причем все они или хотя бы несколько имели своей задачей открытие Ньюленда.

Где же находился Ньюленд? Совершенно очевидно, что он не мог быть ни в Гренландии, ни тем более в Хеллуланде, Маркланде или Винланде, поскольку все эти земли к тому времени уже были сравнительно хорошо известны. В хрониках говорится, что он находился к западу от Исландии, что на языке той эпохи означало, что его следует искать на той же широте, на которой расположена Исландия.

Миновав Гренландию, расположенную тоже к западу от Исландии, мы попадаем в ту часть северного побережья Гудзонова пролива, которая расположена между заливом Маркхэм Бэй и мысом Кейп Дорсет. Береговая линия в этих местах образует обширную бухту более 160 миль в длину и около 30 в ширину, буквально напичканную островами и островками, которые исследованы еще далеко не полностью, но на которых обитает самая крупная колония гагар в канадской Арктике. Острова эти расположены между 63°30′ и 64°30′ северной широты, то есть на широте, на которой расположена южная треть Исландии.

В 1978 г. археологи, которые вели раскопки относящихся к XIII в. руин жилищ культуры Туле в районе Лейк Харбор, расположенного на побережье Гудзонова пролива чуть восточнее Маркхэм Бэй, обнаружили деревянную фигурку в одеянии европейского типа — плаще с капюшоном. На груди этой фигурки был вырезан крест.

_{Эта фигурка в мантии и капюшоне с крестом на груди была найдена в развалинах инуитской постройки XII в. в районе Лейк Харбор на берегу Гудзонова пролива.}

Нет никаких указаний на то, что в этот период гренландцы совершали плавания в южные воды, и на основании этого я прихожу к выводу, что альбаны и их туземные союзники продолжали стойко защищаться, и в результате разбойничьи рейды норвежцев в эти края стали непродуктивными.

К тому времени альбаны — добытчики «валюты» уже успели освоить земли на большей части побережья залива Св. Лаврентия. Однако у них не было особых оснований селиться в этих местах. За исключением острова Принца Эдуарда, в заливе Св. Лаврентия практически не было удобных для фермеров земель, которые могли бы сравниться с землями на юго-западном побережье Ньюфаундленда, и к тому же залив этот лежал довольно далеко от Европы, что существенно затрудняло морские контакты между двумя континентами.

Продукты промысла моржей, в особенности моржовая кость, по-прежнему оставались важнейшей статьей экспорта в торговле Нового Света. «Королевское зерцало», норвежский компендиум, датируемый 1250 г., сообщает, что в Гренландии

«все самое необходимое для жизни и строительства приходится приобретать за рубежом, в том числе железо и все, что потребно для возведения домов. В обмен на поименованные товары купцы привозят обратно (в Европу) следующие товары: шкуры северных оленей, кожи, шкуры тюленей и канаты такого типа, который называют «кожаными веревками», вырезаемыми из кожи рыбы, именуемой морж, а также моржовые клыки (бивни)».

«А также моржовые клыки»! В 1262 г. епископ Олаф покинул Гренландию, увозя на борту своего корабля такое невероятное множество моржовых бивней, что после того как судно потерпело крушение у берегов Исландии, море продолжало выносить на берег бивни из его трюмов на протяжении целых трех веков!

В 1323 г. папский легат в Норвегии и Швеции получил в уплату десятины от диоцеза Гардар в Гренландии около 1400 фунтов моржовой кости. Полученная кость была продана во Фландрии, которая к тому времени стала крупнейшим рынком торговли товарами из Нового Света.

Слова Ричарда Хаклюйта, неутомимого хрониста английских морских походов, сказанные им в конце 1500-х гг. об островах Магдалены, со всей очевидностью показывают, что промысел моржей по-прежнему сохранял важное значение:

«Остров этот… плоский и окружен мелями; рыба многотысячными косяками приходит к его берегам в апреле, мае и июне; есть рыбы, которые очень велики и имеют два весьма больших зуба… они не отходят от своих детенышей… Чудища эти величиной с быка… шкуры же их столь же велики, как бычьи шкуры. Кожевенники считают их шкуры лучшим материалом для ручных забрал (щитов)… Зубы же их продаются в Англии мастерам, выделывающим гребни и ножи, по цене 8 гротов[154] 3 шиллинга[155] за фунт, в то время как лучшая (слоновая) кость продается по цене вполовину ниже этой. Ученый-медик показал мне один из таких зубов и уверил меня, что он самолично испытал действие лекарства, приготовленного из него, на своих пациентах и убедился, что оно является столь же превосходным снадобьем (средством) против ядов, как и рог единорога».

Если для альбанов, живших на Ньюфаундленде, XIII и XIV вв. прошли достаточно мягко, то к ливьерам, расселившимся на берегах Гудзонова пролива и Гудзонова залива, они оказались куда менее милостивы.

Примерно начиная с 1000 г. н э. через север канадской Арктики началась миграция некоего нового и весьма многочисленного народа. Эти люди были создателями культуры Туле и предками современных эскимосов.

По мнению видного археолога Моро Максвелла, за плечами этого народа стояла долгая история войн с местными племенами на пути из Сибири, а также упорная борьба за выживание в результате перенаселенности Аляски. Эти люди умели сражаться, и, когда они двинулись на восток, они принесли с собой и грозные луки азиатского типа, сделанные из сухожилий.

Туниты были не в силах противостоять натиску пришельцев. У них не было ни опыта военных действий, ни оружия, которое можно было бы обратить против человека. Волна людей Туле прокатилась на восток, сметая на своем пути тунитов.

Наступление людей Туле было столь же стремительным, сколь и смертоносным. К 1200 г. мигранты достигли побережья Кейн Бейсин, и перед ними вдалеке замаячила Гренландия. Менее чем век спустя они были уже на берегах залива Диско Бэй, на полпути от западного побережья Гренландии и совсем близко от поселений норвежцев во фьордах Годтхааб.

А вот проникновение людей культуры Туле в южные районы востока канадской Арктики оказалось не столь быстрым. Хотя примерно ок. 1250 г. люди Туле создали нечто вроде плацдарма у северной оконечности Лабрадора, за весь последующий век им так и не удалось продвинуться дальше к югу. Не удалось им оккупировать и западное побережье залива Унгава Бэй.

На мой взгляд, это объясняется тем, что интервентам сумели дать достойный отпор люди смешанного происхождения — потомки тунитов и альбанов. Когда же агрессивный напор людей Туле со временем несколько ослабел, ливьеры, активно смешиваясь с интервентами, явились предками современных инуитов побережья Гудзонова пролива, Унгавы и северного Лабрадора, то есть людей, пользовавшихся репутацией упорных воинов, стойких противников проникновения в этот регион европейцев в позднейшие времена.

Общая обстановка на юге центрального Лабрадора на протяжении этих двух столетий оставалась мирной, но ок. 1350 г., в связи с резким ухудшением климата (наступлением так называемого малого ледникового периода), условия жизни для фермеров стали очень тяжелыми. Климат год от года становился все более холодным и штормовым, и жителям было все труднее сохранять поголовье скота в долгие зимы. К тому же, в довершение всех несчастий, на побережье Лабрадора появились норвежцы из Гренландии.

Согласно исландским хроникам, в 1347 г. в Исландию прибыло гренландское судно, на борту которого находилось восемнадцать мужчин, «побывавших в Маркланде». Проведя зимовку на острове, судно со своим экипажем отбыло в Норвегию.

Большинство ученых склонны рассматривать это как мирный поход в Маркланд гренландцев, испытывавших нужду в древесине. Однако гренландские суда того времени были весьма невелики по габаритам, и на них вряд ли смогли бы разместиться восемнадцать человек со всем необходимым скарбом, запасом провизии и хоть сколько-нибудь солидным грузом бревен. К тому же зачем могла понадобиться столь многочисленная команда для мирного плавания за древесиной? Кроме того, мы вправе задать вопрос, почему вместо того, чтобы сразу же возвратиться на родину, корабль сперва направился в Исландию и лишь потом в Норвегию? Ведь возить древесину в Норвегию — занятие столь же бессмысленное, как доставлять уголь в Ньюкасл!

По моему мнению, эти пресловутые восемнадцать мужчин представляли собой сплоченную банду, один из запоздалых отрядов викингов, которые плавали в Лабрадор, чтобы пограбить тамошние селения альбанов, стойбища тунитов или хотя бы проходящие торговые суда.

Постоянное ухудшение климатических условий и участившиеся набеги пиратов вполне могли привести к тому, что альбаны были вынуждены покинуть свои поселения на побережье Лабрадора; но прежде, чем это произошло, в Окаке побывали совершенно неожиданные гости из Европы, одному из которых мы обязаны едва ли не самым содержательным и информативным свидетельством об Альбе на Западе.

В 1558 г. в Венеции была издана книга о путешествии в Новый Свет. Книгу эту, в переводе на английский, Ричард Хаклюйт включил в состав своего свода «Основные плавания, путешествия и открытия английской нации» под названием «Открытие островов Фрисланд, Исланд, Энгренланд, Эстотиланд, Дрогио и Икария, сделанное двумя братьями, а именно господином Николо Зено и господином Антонио, братом его».

Номинальным автором книги был Николо Зено, праправнук вышеупомянутого Николаса, который собрал текст из разрозненных писем и прочих документов, написанных братьями, и бумаг, найденных им в архивах семейства Зено.

Хотя главный акцент в его книге сделан на его собственном времени, историки последующих веков отвергают эту версию, поскольку целый ряд имен и названий в тексте книги и приложенной к ней карте не имеют прямых соответствий с современными. Критики не желают понять, что многие имена были намеренно изменены, чтобы сохранить в тайне стоявших за ними персонажей.

Купцы-авантюристы (типичным примером которых были сам Николо и его брат) в те времена обычно пытались скрыть местонахождение тех краев, где им посчастливилось хорошо нажиться. Поэтому Николо-младший, живший двумя веками позже создания самих первоисточников, был вынужден иметь дело с зашифрованными именами, целью которых было ввести в заблуждение конкурентов XIV в. А шифра к ним у него не было.

Основная часть текста книги посвящена описанию пиратских плаваний в Норвегию, Оркни, Шетланд и Исландию, осуществленных братьями Зено при участии главаря, которого они условно называли Зихмни. Подлинное имя этого главаря так и осталось неизвестным, но это, по всей видимости, был один из лордов с островов на западе Шотландии.

Книга включает в себя отчет о трансатлантическом разбойничьем рейде, осуществленном между 1386 и 1396 гг., целью которого, по всей видимости, была Альба на Западе.

В тексте говорится, что пиратская эскадра, возглавляемая Зихмни и Антонио Зено, пересекла Атлантику и достигла земли в месте, которое наверняка можно отождествить с восточным побережьем Новой Шотландии. Продолжая плавание на север, флотилия либо обогнула остров Кейп Бретон, либо, пройдя через пролив Канзо, проникла в залив Св. Лаврентия и подошла вплотную к Пикту, Новая Шотландия. Здесь Зихмни удалось возбудить настолько сильное возмущение туземных жителей, что те едва не поставили итоговую точку в планах экспедиции. Вполне возможно, что индейцам удалось захватить или даже убить самого Зихмни, тогда как Антонио Зено возвратился домой с большей частью флотилии.

Причиной этого разбойничьего похода, возглавляемого Зихмни, могло стать случайное плавание в Новый Свет, совершенное несколько лет назад группой рыбаков с Гебридских островов или из Исландии. Вот краткая история этого события.

«Зихмни, будучи мужем великой отваги и доблести, решил провозгласить себя Повелителем моря. В качестве такового, всегда пользуясь советами и услугами господина Антонио, он вознамерился направить последнего с несколькими ладьями на Запад, к тем самым местам, где его рыбаки открыли несколько островов (слово айлендс (острова) и лендс (земли) в те времена были взаимозаменяемыми синонимами. — Прим. перев.), весьма богатых и густонаселенных, каковое открытие он (Антонио, слышавший рассказ рыбаков из первых уст) описывает от слова до слова следующим манером…

Двадцать шесть лет тому назад (ок. 1360 г. — Прим.) четыре рыбачьи лодки, выйдя в море и будучи унесены сильнейшей бурей, оказались в открытом море на расстоянии многих дней пути от земли и там, когда буря наконец утихла [рыбаки, находившиеся в них], открыли остров, названный Эстотиланд, лежащий на западе на расстоянии более 1000 миль от Фрисланда (Исландии. — Прим.), на который была выброшена одна из лодок с рыбаками, и все шесть мужчин, находившиеся в ней, были взяты местными жителями и отведены в прекрасный и густонаселенный город, в коем король места того послал за многоразличными толковниками (переводчиками. — Прим.), но среди таковых не нашлось никого, кто смог бы разуметь язык рыбаков, за исключением одного-единственного, который говорил по-латыни и сам по воле случая точно так же был занесен судьбой на этот остров; и он от имени короля вопросил рыбаков, подданными какой страны они были, и, поняв их ответы, перевел их королю, который повелел, чтобы рыбаки оставались в его стране (на какое-то время), в силу чего они повиновались его повелению, ибо не могли поступить иначе».

Расстояние, которое преодолели злополучные рыбаки, дает нам ключ к определению возможного места их высадки. Плавание протяженностью в тысячу морских миль[156] на запад от Гебридских островов могло составить не более трех четвертей пути через Атлантику; в то же время, преодолев такое же расстояние от Исландии, судно могло оказаться в какой-нибудь сотне миль от юго-восточного побережья Лабрадора — ближайшей к Европе части Северной Америки. Но, независимо от того, оказался ли местом их высадки Лабрадор или Ньюфаундленд, тем не менее Ньюфаундленд наверняка стал вторым островом, на котором побывали рыбаки.

Итак, шестеро потерпевших кораблекрушение очутились в Эстотиланде, который на одной из карт, составленных Николо-младшим, показан как часть Лабрадора. Это вполне согласуется с его положением на знаменитой карте «Театрум Орбис Террарум» известного картографа Абрахама Ортелиуса, опубликованной в 1570 г. Петри на своей карте Нового Света, составленной в XVII в., оказывается еще более точен, поместив Эстотиланд в ту часть Лабрадора, которая лежит к северу от бухты Гамильтон Инлет.

Упоминание о другой жертве кораблекрушения, который говорил по-латыни, с большой долей вероятности указывает, что это был клирик, ибо в те времена лишь очень немногие миряне знали латынь. Правда, он не назван священником, но в его образе заметна связь с христианством, на которую указывают позднейшие латинские книги, пользовавшиеся особым почетом и окруженные чуть ли не священным ореолом.

«[Потерпевшие кораблекрушение] провели на острове пять лет, выучили язык тамошних жителей, а один из них побывал в разных местах острова и рассказывал, что страна эта была весьма богата, что в ней имелись все сокровища, какие только есть на свете, и что была она немногим меньше Исланда (Исландии), но зато куда более плодородной, а в самой ее середине возвышалась весьма высокая гора».

Упоминание о «весьма высокой горе» позволяет определить местоположение Эстотиланда: он находился в районе Окак/ Найн, ибо именно там берет свое начало высокий Торнгатский хребет, тянущийся на север.

«Жители острова — люди весьма смышленые (мудрые), и им знакомы все те науки и ремесла, что и нам; и вполне заслуживает вероятия, что в прежние времена между ними и нами существовала связь, поскольку он сказал, что видел в библиотеке короля латинские книги, которые в наши дни никто из них не разумеет; у них был свой язык и буквы или письмена, [понятные только] им самим».

«Им знакомы все те науки и ремесла, что и нам…» Вряд ли эти слова европеец XIV в. мог сказать о дикарях, живших на краю света. Очевидно, рыбаки нашли, что жители Эстотиланда ничем не отличаются от них самих, за исключением разве что языка. То, как он описывает их, резко контрастирует с тем, как он характеризовал людей, встреченных им несколько позже, коих без обиняков именовал «дикарями».

«Вполне заслуживает вероятия (т. е. вполне возможно), что в прежние времена между ними (жителями Эстотиланда) и нами (так называемыми европейцами) существовала связь…» Право, это высказывание просто не имеет себе равных.

Упоминание о латинских книгах, по всей видимости, представляет собой глухой отзвук ссылок, встречающихся в хрониках, где рассказывается о захвате Исландии христианами еще в эпоху до появления викингов. Такая фраза, как «королевская библиотека», быть может, не более чем дань традиции, но весьма характерно замечание о том, что латинские книги (под которыми, надо полагать, имеются в виду в первую очередь книги Священного Писания), пользуются особым уважением.

«Они вели торговлю в Энгренланде, откуда привозили меха, пушнину, серу и смолу; он говорил, что к югу от тех мест находится огромная многолюдная страна, очень богатая золотом. [Там] они сеяли зерно и варили пиво и эль, каковой представляет собой особый род напитка, который люди севера употребляют точно так же, как мы — вино. У них есть обширные густые леса, и они обносят свои строения стенами, так что там есть много городов и замков».

Многое из того, о чем Антонио рассказывает в этом фрагменте, представляет собой общеизвестные сведения о землях, лежащих к югу от Эстотиланда, однако упоминание о торговых контактах с Энгренландом (т. е. Гренландией) имеет первостепенную важность. Пушнину и смолу, добывавшиеся в хвойных лесах Нового Света, привозили в Гренландию для дальнейших транзитных поставок их в Европу, а сера из Исландии, наоборот, поставлялась в Эстотиланд через Гренландию[157].

«Они строят небольшие ладьи и отправляются на них в плавание, но у них нет магнитного железняка, равно как незнакомо им и употребление компаса. Поскольку рыбаки эти пользовались великим почетом до такой степени, что король страны той послал их на двенадцати ладьях на юг, в страну, которую они называли Дрогио; однако в пути им встретилась настолько свирепая непогода, что они начали было думать, что им суждено погибнуть в море, но затем, избежав столь жестокой смерти, они столкнулись с другой, не менее жестокой опасностью: дело в том, что их захватили (в плен) на берегу, и большинство их было съедено дикарями».

Эти шестеро рыбаков, по-видимому, были посланы в Дрогио потому, что там находилось главное поселение. Ссылка на эскадру из двенадцати ладей свидетельствует о том, что процесс переселения из Окака в южные земли уже шел полным ходом.

Однако на этом мытарства рыбаков не закончились. Они вновь потерпели кораблекрушение, на этот раз — на берегу, населенном «дикарями». Из нижеследующего фрагмента явствует, что их злосчастное суденышко было унесено волнами через пролив Бель-Иль, и там рыбаки попали в руки к индейцам, жившим на северном побережье залива Св. Лаврентия.

«Однако то, что рыбак со своими товарищами научил их (дикарей), как ловить рыбу сетями, спасло им жизнь, и [они] каждый день отправлялись за рыбой в море или в пресноводные реки, вылавливали множество рыбы и преподносили ее властям той страны, благодаря чему он (предводитель рыбаков) оказался в столь великом почете, что пользовался всеобщей любовью и уважением.

Слава об этом человеке разнеслась далеко за пределы той страны и достигла ушей князя, который пожелал иметь его у себя и собственными глазами увидеть, как он использует свое волшебное искусство рыбной ловли. В то время он вел войну с тем господином, у которого он (рыбак) пребывал прежде, и, поскольку сей князь был более могущественным и сильным воителем, рыбак и был отослан к нему вместе со всеми своими спутниками. И на протяжении тех тринадцати лет, которые он провел в тех землях, он, как он сам рассказывал, поочередно переходил из рук в руки к более чем 25 другим князьям, ибо они непрерывно вели войны между собою — князь с князем, господин с господином, — и он попадал то к одному, то к другому, и после столь частых скитаний из одной части страны в другую он (рыбак) повидал едва ли не все ее земли.

Он рассказывал, что то была весьма большая страна, и, поскольку находилась она в Новом Свете, жители ее были людьми грубыми и лишенными всякого милосердия… они и понятия не имели о металлах, жили охотой и делали нечто вроде кинжалов из дерева, заточив их концы; у них были луки, тетивы для коих они плели из полосок кожи диких зверей; они были людьми весьма свирепыми и вели жестокие войны друг с другом, и пожирали один другого».

Индейцы, жившие вдоль северного побережья залива Св. Лаврентия, по всей видимости, принадлежали к племенам алгонкианов, предков племен монтаньи и наскопи, которые именовали себя инну.

Наиболее показательный аспект в этой истории — это авторская характеристика туземцев, которые неизменно именуются дикарями. При их описании используются те же общие термины, которые использовались едва ли не всеми раннеевропейскими наблюдателями. Однако подобные описания представляют собой полный контраст тому, что мы узнаем об обитателях Эстотиланда. Не может быть никаких сомнений в том, что эстотиландцы и дикари — это два совершенно разных народа.

Повествователь и его спутники провели немало лет среди индейцев, переходя из одного племени в другое и преодолев в ходе своих странствий весьма значительное расстояние на запад вдоль северного побережья залива Св. Лаврентия. По всей видимости, местное население неплохо принимало рыбаков и обращалось с ними вполне сносно, как следует из фразы «…пользовался всеобщей любовью и уважением».

«И вот этот рыбак, проведя столь много лет в тех странах, стал стремиться, если только предоставится возможность, возвратиться домой, в свою (собственную) страну, но спутники его, отчаявшись когда-нибудь увидеть ее вновь, отпустили его во имя божие, а сами решили остаться там, где и были. После этого он попросил у них прощения, простился с ними и отправился через лесные дебри в сторону Дрогио, где и был весьма любезно принят князем, жившим возле тех мест, который уже знал о нем и был заклятым врагом другого князя; и так, переходя от одного князя к другому и попадая даже к тем, у кого уже бывал прежде, после долгих лет и многообразных странствий он (рыбак) наконец оказался в Дрогио, где и прожил три года».

Это достаточно прямолинейное описание странствий героя и его поисков обратного пути на восток, когда он оказался на землях племени, жившего на северо-западном побережье пролива Бель-Иль, через который он, по всей видимости, переправился с помощью индейцев. Затем он наконец двинулся на юг, в Дрогио, который, на мой взгляд, и есть Альба на Западе.

Весьма характерно, что автор не дает никаких описаний жителей Дрогио. По всей видимости, рыбак оказался среди людей, нравы которых хорошо знал, и поэтому не стал повторять то, что уже сказал выше о жителях Эстотиланда. Если бы обитатели Дрогио выглядели как-то непривычно или принадлежали к принципиально иной культуре, рассказчик наверняка описал бы их по меньшей мере столь же подробно, как он описывал свирепых дикарей.

«Благому случаю было угодно, чтобы он услышал от жителей тамошних мест, что недавно к их побережью прибыли несколько больших лодок; услышав сие, он преисполнился великих надежд на исполнение давнего намерения своего и, направившись к берегу моря и подойдя к лодочникам, вопросил, из какой страны они прибыли сюда, и они отвечали: «Из Эстотиланда», чему он был несказанно рад и принялся умолять их взять его с собой, что те исполнили весьма охотно, поскольку он (рыбак) знал язык той (индейской) страны, и, так как на борту (судов) не было никого, кто мог бы разуметь речь индейцев, корабельщики и взяли его в качестве переводчика.

После сего он стал часто вести торговлю с ними, да так удачно, что вскоре сделался весьма богат и, снарядив собственную ладью, возвратился на Фрисланд, где и доложил господину (Зихмни) о богатствах той страны»[158].

Здесь перед нами — бесхитростное повествование рассказчика, который сам вел торговлю с индейскими племенами, о том, как ему удалось разбогатеть и со временем возвратиться на Фрисланд.

Короче говоря, это был сравнительно неприукрашенный рассказ европейца, которому довелось побывать на побережье Лабрадора и который попал в руки к туземцам, перекочевывал из одного местного племени в другое и очутился на юге Ньюфаундленда, на этот раз — на северном побережье залива Св. Лаврентия, некоторое время жил среди индейцев на побережье, затем каким-то образом нашел путь в Дрогио, отправился туда, занялся торговлей, в коей преуспел настолько, что смог снарядить свой собственный корабль или, во всяком случае, купить себе место на судне, возвращавшемся в Европу.

Рассказчик проводит четкую грань между туземным населением и другим народом, имевшим европейские корни. Я утверждаю, что это были альбаны и что около 1370 г. они по-прежнему составляли общину, которую европейцы признавали своими сородичами, происходящими от тех же корней, что и они сами.

Именно таков был рассказ рыбака, вдохновивший Зихмни отправиться в Новый Свет, но, как свидетельствует Антонио,

«наши основательные приготовления к плаванию в Эстотиланд, как видно, начались в недобрый час; за три дня до отплытия рыбак, которому предстояло послужить нашим проводником в те земли, внезапно умер; тем не менее господин (Зихмни) не пожелал отказываться от намеченного предприятия».

Так Зихмни отплыл на запад без лоцмана и, как следствие этого, не смог отыскать ни Эстотиланд, ни Дрогио.

Смерть же рыбака, вне всякого сомнения, явилась местью за разглашение тайны со стороны коммерсантов, торговавших с Новым Светом.

НАШ ТЕПЛОХОД ШЕЛ НА ВСЕХ ПАРАХ ВСЮ НОЧЬ, хотя, строго говоря, никакой ночи не было и в помине, ибо солнце едва опустилось за линию горизонта, чтобы вновь всплыть из-за нее спустя какой-нибудь час. Мы шли через Баффин Бэй, который всегда вызывал у мореходов трепет своими свирепыми штормами и льдами, загромождавшими акваторию. Мы же миновали залив без всяких помех при мертвом штиле. На море воцарилась такая тишь, что лишь широкий след от нашего корабля нарушал спокойствие остекленевшей глади поверхности, в которой мерцали отражения сотен айсбергов, величественно дрейфовавших к югу из залива Мелвилл Бэй — этого инкубатора титанов.

Младший помощник капитана, норвежец, молча подошел и встал за моей спиной на мостике.

— Видите вон те черные пятна справа по борту? — через минуту спросил он, указывая на них черенком своей трубки. — Это островки у побережья Упернавика. Скалы, голые скалы. А за ними — ничего, кроме снега и льда. А впереди — море, полное льда. — Он замолчал, сделав глубокую затяжку. — Мой дед исстари занимался промыслом тюленя у берегов восточной Гренландии примерно в этих же широтах. Его имя славилось в тех краях… Вот уж где поистине охвостье преисподней! Вы скажете — оледеневшая стена адской топки. А он вновь и вновь ходил туда, и так — пятьдесят с лишним лет! Да, недаром говорят, что норвежец пойдет в ад. Но зато он пойдет туда по собственной воле…

Кингикторсуак — один из пупырышков черной скальной породы, образующих бахрому прибрежных островков, зажатых между льдами и морем. Он лежит в каких-нибудь пятнадцати милях к северу от небольшого городка Упернавика. И когда наш теплоход, пыхтя, спешил в порт, мы прошли настолько близко от Кингикторсуака, что я мог полюбоваться его голой и мокрой вершиной.

Одно время на ней стояло несколько небольших пирамидок. К 1824 г. все они разрушились от ветхости или, что более вероятно, были разобраны местными эскимосами, надеявшимися найти под ними хоть что-нибудь ценное. Летом того же года человек по имени Пелимут действительно обнаружил внутри одной из разрушенных пирамид нечто любопытное. Этим предметом оказался небольшой камень, на котором была грубо нацарапана надпись, сделанная скандинавскими рунами[159].

Ученые расходятся во мнении о том, когда именно была сделана эта надпись на камне, соглашаясь, однако, что эта надпись могла появиться позднее 1135 г. и ранее 1333 г. Получается, что где-то между этими датами отряду норвежцев пришлось зазимовать возле Упернавика, примерно в тысяче миль к северу от мыса Кейп Фейрвэлл. Охотничьи угодья добытчиков «валюты» — альбанов, покинувших эти края, перешли в руки новых хозяев.

Это был не единственный аспект жизни Гренландии, у которой в те времена сменился хозяин. В 1152 г. юрисдикция Гренландского епископата перешла из ведения Гамбургской епархии в ведение Нидаросской (Трондхеймской) епархии в Норвегии.

Католическая церковь распространила свое влияние на норвежскую Гренландию вскоре после того, как Лейф Эрикссон около 988 г. привез туда первого прелата. Около 1075 г. Адам Бременский писал, что «епископы управляют Исландией и Гренландией так, словно они — короли». В последующие века церковь все более и более утрачивала свое влияние в Исландии, однако поселения норвежцев в Гренландии продолжали жить по законам теократии[160], которая при архиепископах Нидаросских превратилась в абсолютную монархию, ибо далекий остров, затерянный в просторах океана, служил для них неиссякаемым источником обогащения.

К середине XIII в. Южное поселение на Гренландии (по официальному статусу — Восточное поселение) превратилось в мини-государство (полис), управляемое непосредственно церковью. Во владениях епископской кафедры, располагавшейся в Гардаре, находилось свыше трети всех сельскохозяйственных земель на острове, — и это были самые лучшие и урожайные угодья. А многие из числа номинальных владельцев оставшихся земель были в долгу у церкви и влачили жизнь немногим лучшую, чем жизнь сервов (полурабов). Хотя население Восточного поселения составляло немногим более двух тысяч человек, оно должно было содержать за свой счет кафедральный собор, одиннадцать других церквей, мужской монастырь августинцев, женский монастырь сестер-бенедиктинок и епископский «дворец» с прилегающей фермой, на скотном дворе которой одних коров насчитывалось 120 голов[161]. Из церквей по меньшей мере четыре имели внушительные размеры и были возведены из тесаного камня. Учитывая наличные ресурсы на острове, их сооружение смело можно считать громадной тратой времени, энергии и средств, вполне сравнимыми с затратами на возведение крупнейших средневековых кафедральных соборов средневековой Европы.

И хотя к 1200 г. церковь приобрела практически неограниченный контроль над южной Гренландией, на севере положение дел было совсем иным. За два столетия, истекших с момента основания двух норвежских поселений в Гренландии, каждое из них развивалось своим особым путем.

Северное (так называемое Западное поселение) стало пристанищем добытчиков «валюты», занимавшихся промыслом зверя на Гренландии. И хотя сельскохозяйственные заботы играли в их жизни какую-то роль, она была далеко не преобладающей. На исходе XIII в. они тратили большую часть своего времени на охоту, рыболовство и ловлю пушного зверя силками, получая от этого преобладающую часть своих доходов. Это были люди свободолюбивые и своенравные, противники абсолютной власти, кому бы она ни принадлежала.

Предлагаемый ниже пассаж — это моя реконструкция возможного развития истории.

Северяне возвели всего четыре церкви, и более того, к концу XIII в. оказалось, что постоянно действует только одна из них — если действием можно назвать сам факт существования церкви в поселении, напоминавшем скорее потерянный церковью бастион, — поселении, которое быстро становилось, а то и уже стало прибежищем откровенных вероотступников.

Северяне еще на достаточно раннем этапе своей истории отвергали не только теократический принцип правления епископа, но и абсолютную власть королей. В 1261 г. жители Южного (т. е. Восточного) поселения отреклись от своей независимости и принесли присягу на верность королю Норвегии. После этого они были вынуждены выплачивать ему дань и признавать ограничения в правах, установленные властями Норвегии. Северяне же, по всей видимости, не сделали ни того ни другого.

Дальнейший ход развития в XIII в. еще более углубил пропасть и антагонизм между двумя общинами.

В начале 1250-х гг. люди культуры Туле начали продвижение на юг, вплоть до Упернавика. И хотя до нас дошли лишь глухие отзвуки первых контактов и стычек между норвежцами и людьми Туле, они со всей ясностью свидетельствуют о том, что норвежцы Гренландии обращались со скрелингами культуры Туле точно так же, как подручные Карлсефни поступали с тунитами и индейцами на Ньюфаундленде и Лабрадоре.

«Historia Norwegiae»[162], составленная в XIII в., свидетельствует:

Сведения, сообщаемые в «Historia Norwegiae», по всей видимости, исходят от жителей южного поселения. Если же они отражали и мнения северян, то тон подобных заявлений, как мы вскоре сможем убедиться, заметно менялся.

Прибытие этих «троллей» (как христиане-норвежцы называли язычников — людей Туле) вызвало у гренландцев-южан такую же реакцию, какую вызывает у скотоводов появление поблизости стаи волков. И когда люди Туле вышли к берегам бухты Диско, настало время принимать решительные меры.

В 1266 г. представители теократической власти, епископской кафедры в Гардаре, направили на север экспедиционный отряд, чтобы убедиться, что же конкретно можно предпринять, чтобы остановить вторжение этих дикарей, которых чада церкви считали исчадиями дьявола. Было снаряжено несколько кораблей и, по-видимому, солидный отряд воинов. В свидетельствах хроники нет ни слова о том, куда именно они направились и что там произошло, но далее говорится, что они вышли к заливу Мелвилл Бэй, где

И хотя книга ничего не говорит нам о столкновениях со скрелингами, трудно поверить, что дело — все равно, были там пресловутые медведи или нет, — обошлось без них. А если такие стычки имели место, мы вправе сделать конфиденциальное заключение о том, что в них использовались мечи и боевые секиры, причем делалось это именно таким образом, который подтверждает свидетельство «Historia Norwegiae» о том, что из смертельно раненных скрелингов кровь так и хлещет, не переставая.

Добрые христиане из Южного поселения относились к скрелингам с откровенной ненавистью и жестокостью, чего не скажешь о жителях Северного поселения. Хотя никаких письменных свидетельств о ранних контактах между ними не сохранилось, все указывает на то, что норвежцы из округа Годтхааб сумели адаптироваться к присутствию людей Туле[163]. Хотя поначалу между ними мог иметь место конфликт, дальнейшее развитие отношений имело — к обоюдному интересу — вполне мирный характер. Как убедились ранее альбаны и туниты, это наиболее перспективный путь[164].

Знаменитый норвежский путешественник Вилхьялмур Стефанссон, который как никто, разбирался в тонкостях отношений между эскимосами и европейцами, пришел к выводу, что:

Валютой, наиболее часто использовавшейся жителями Гренландии в их торговых сделках с внешним миром, по-прежнему служили моржовая кость (бивни) и шкуры. Поставки обоих экспортных товаров были достаточно стабильными вплоть до середины XIII в., когда их уровень резко сократился.

К 1260 г. возникшая нехватка «валюты» стала настолько значительной, что теократы из Гардара обнаружили, что не в состоянии заплатить даже церковную десятину, которую требовала Нидаросская епархия. Причина подобной нехватки вовсе не является тайной. Дело в том, что северяне (жители Северного, т. е. Западного поселения) прекратили платить десятину властям Гардара, а жители Восточного поселения никоим образом не могли восполнить эту дыру в бюджете собственными силами.

За подобные непорядки епископ Гардара был смещен, но этим дело не ограничилось. Около 1275 г. архиепископ Нидаросский в свою очередь был вынужден оправдываться перед папой римским Иоанном XXI за нерегулярные поступления взносов в казну Ватикана. В свое оправдание архиепископ заявил, что в его бюджет перестала поступать десятина с Гренландии. Папа отреагировал на это суровой нотацией об обязанностях подчиненных и издал указ об отлучении гренландцев от церкви до тех пор, пока они не заплатят все свои долги сполна.

В 1279 г. новый и более мягкий папа римский Николай III снял это отлучение, но поставки «валюты» с Гренландии по-прежнему были явно недостаточными. В 1282 г. в счет уплаты десятины пошли коровьи кожи и тюленьи шкуры, то есть товары Восточного поселения, которые, увы, не пользовались особым спросом на рынках Европы.

Согласно Стефанссону, вершина могущества власти гренландской теократии пришлась примерно на период до 1300 г., после чего быстро пошла на спад. Я полагаю, что это явилось прямым следствием схизмы[166] (церковного раскола) между двумя поселениями. В хронике, составленной в Исландии по распоряжению епископа Оддсона, под 1342 г. сохранилась весьма красноречивая запись:

Как отмечал тот же Стефанссон, использование формулы «жители Америки» вместо традиционного «скрелинги», возможно, представляет собой позднейшую попытку объяснения этого термина исландским латинистом, который ок. 1637 г. создал дошедшую до нас версию епископской хроники. Увы, есть в хронике и другие неверные прочтения. Так, в оригинальном тексте, вне всякого сомнения, было сказано: «Обитатели северной или западной Гренландии». Почему? Да потому, что нам с абсолютной достоверностью известно, что в Восточном поселении христианство продержалось как минимум еще целый век. Епископ Оддсон в свое время нисколько не сомневался в том, что жители южной Гренландии по-прежнему оставались добрыми христианами.

Археологические свидетельства показывают, что люди культуры Туле около 1330 г. действительно жили в районе Годтхааба и что процесс слияния их с норвежскими поселенцами в тот период уже шел полным ходом[167].

Те из северян, кто желал заниматься животноводством, продолжали разводить скот, но преобладающее большинство жителей Западного поселения стали охотниками и приняли туземный образ жизни, признанными мастерами которого были именно скрелинги.

Церковь, вне всякого сомнения, делала все, что было в ее силах, чтобы остановить нарастание явлений, которые клирики обличали как открытую ересь[168] и язычество, но, увы, безуспешно. Полный разрыв общения между двумя поселениями стал неизбежен.

Впрочем, такая ситуация не создала особых трудностей для северян. Они продолжали вести добычу «валюты», с выгодой для себя продавая ее английским, фламандским и всем прочим торговым судам, которые теперь стороной обходили Восточное поселение, держа курс прямо к Западному. Они действовали так в силу необходимости, поскольку Гренландия теперь, согласно приказу короля Норвегии, вознамерившегося установить королевскую монополию на торговлю с островом, официально была закрытой территорией для всех иностранных купцов. И его серьезно беспокоил тот факт, что отступники-северяне столь же решительно отвергали светскую власть короля Норвегии, как и претензии на власть со стороны Ватикана.

Зато для Восточного поселения наступили тяжелые времена. Там не только ощущалась острая нехватка «валюты», добывавшейся северянами, но его жителям теперь был закрыт доступ к северным землям. В результате было почти нечего предложить купцам из дальних краев. Когда на Гренландию прибывал кнорр короля Норвегии (а такие рейсы под конец имели место всего лишь раз в несколько лет), жители Восточного поселения в обмен на европейские товары могли предложить не слишком заманчивые товары: коровьи кожи, тюленьи шкуры и грубую шерстяную ткань. Ни одна из этих статей экспорта не имела достаточной ценности и не могла даже окупить расходов на плавание до Бергена. Неудивительно, что визиты королевских судов становились все более и более редкими.

Подобная скудость ресурсов была для южан (впавших в самую настоящую нужду) катастрофой, поскольку они по-прежнему сохраняли зависимость от поставок товаров из Европы. Что же касается последствий такой ситуации для теократических властей, то они были просто катастрофическими.

Католическая церковь на Гренландии не только лишилась подавляющей части своих доходов, но и во многом утратила прежний престиж, на котором были основаны ее притязания на власть. Ситуация стала совершенно невыносимой. Западное поселение необходимо было любой ценой поставить на колени.

После кончины епископа Арни, последовавшей в 1348 г., гардарская кафедра более двадцати лет оставалась вакантной. На протяжении большей части этого периода исполняющим обязанности епископа был прелат по имени Ивар Бардарсон. Примерно ок. 1350 г. Бардарсон предпринял нечто вроде экспедиции в Западное поселение. Хотя историки полагают, что это была миссионерская акция, направленная на спасение северян от язычников-скрелингов, факты показывают совсем иное.

Около 1364 г. Бардарсон возвратился в Норвегию, где продиктовал писцам отчет о своих действиях в Гренландии.

Таким образом, это предприятие было не попыткой спасения, а самым заурядным грабительским рейдом. Если бы район Годтхааба действительно был «диким» и безлюдным, лошади, коровы, козы и овцы не смогли бы выжить без помощи человека и вскоре погибли бы. Следовательно, животные, найденные экспедицией Бардарсона, были отнюдь не бесхозными, а кому-то принадлежали. Ивар не допускал и мысли о том, что скот мог принадлежать норвежцам или их потомкам, ибо в таком случае его действия были равнозначны грабежу своих сородичей. Зато если заклеймить жителей позором и объявить их не вполне людьми (или вообще не людьми — скрелингами, которые «завладели всем Западным поселением»), то он получал полную свободу действий.

Я прихожу к выводу, что межрасовое смешение к тому времени зашло уже настолько далеко, что теократические власти на юге были готовы объявить всех жителей Западного поселения отступниками, превратившимися в полулюдей-туземцев. Северяне, по доброй воле смешавшие кровь гордых потомков эзиров с кровью дикарей-скрелингов, заслуживали ничуть не лучшего отношения, как и сами дикари, и их тоже можно было объявить скрелингами.

Эскадра судов южан, по всей видимости, вошла в Лизефьорд (крайний южный фьорд из фьордов во владениях Западного поселения) и направилась к Санднессу, где находилась крупнейшая церковь и хозяйственные постройки, считавшиеся собственностью церкви. Обнаружив, что все вокруг находится в руках скрелингов, южане без зазрения совести предались грабежам и, наполнив доверху награбленным добром свои корабли, направились домой, в Восточное поселение.

После этого вопрос об отступничестве жителей запада вызвал озабоченность у самого короля. В 1335 г. король Норвегии Магнус Эрикссон отправил в Гренландию влиятельного сановника по имени Пауль Кнудссон, поставив его во главе экспедиционных сил, ибо, по словам короля,

Поскольку никакой угрозы для христианства в Восточном поселении не существовало, королю оставалось заняться выправлением ситуации в Западном. В сохранившихся хрониках и документах нет никаких свидетельств того, что Кнудссон вообще удосужился побывать в Гренландии. А если он все же побывал там, он явно не сумел привести жителей Западного поселения к повиновению.

Согласно исландским хроникам, в 1379 г. «скрелинги напали на гренландцев, убили восемнадцать мужчин и увели в плен двух юношей и женщину-рабыню».

Историки обычно сходятся во мнении, что это было нападение эскимосов на Восточное поселение. Действительно, этот инцидент вполне мог быть рейдом возмездия со стороны скрелингов, но с той же вероятностью он мог отражать и судьбу, постигшую экипаж судна, которое принадлежало Восточному поселению (на это указывают и количество, и половой состав жертв) и было захвачено во время рейда южан на земли северян.

Предания, записанные со слов туземцев первыми европейцами, побывавшими в этих краях, совершенно определенно повествуют о трудных временах, которые довелось пережить их предкам в старину. Большинство историков приходят к выводу, что эти свидетельства основаны на воспоминаниях о грабительских рейдах европейских пиратов на южную Гренландию. Я же полагаю, что в них нашли отражение давние конфликты между жителями двух норвежских поселений.

В начале XV в. произошла резкая эскалация конфликта. В 1448 г. папа римский Николай V послал эдикты епископам Скалхельта и Холара в Исландии, предписывая им направить священнослужителей в Гренландию. Там, говорилось в послании папы епископам, сложилась поистине отчаянная ситуация.

Ученые давно высказывают недоумение относительно интерпретации этого послания. Некоторые полагают, что в нем говорится о нападении на Восточное поселение эскимосов Гренландии. Другие считают, что это было делом рук туземцев с Лабрадора. Третьи думают, что тут потрудились европейские пираты, по большей части — бритты. Иные же ставят под сомнение аутентичность самого послания на том основании, что его содержание якобы лишено смысла.

Однако послание папы имеет смысл, и притом вполне определенный, если вспомнить, что в 1418 г. скрелинги из Западного поселения совершили опустошительный набег на Восточное поселение — набег, основной целью которого были теократические власти и все их деяния.

Систематическое сожжение священных зданий «на родных землях» свидетельствует о том, что это было делом рук людей, настроенных крайне враждебно по отношению к церкви. Подобная враждебность не проистекала от простолюдинов. Хотя жители были захвачены в плен и угнаны на чужбину (в качестве заложников), через какое-то время они были отпущены на свободу, и им было позволено возвратиться домой. Это наводит на мысль о европейцах — охотниках за рабами, которые порой действовали подобным образом. И еще одна немаловажная деталь: нападавшие явились с «соседнего побережья», то есть откуда-то поблизости. На мой взгляд, они прибыли не далее чем из фьордов Годтхааба.

Гренландская теократия так и не смогла в полной мере восстановить свое могущество после рейда 1418 г., во время которого большинство клириков были либо убиты, либо покинули страну. С тех пор на землю Гренландии нога священнослужителя не ступала вплоть до 1721 г., когда туда прибыл лютеранский пастор по имени Ханс Эгеде.

На протяжении веков, разделяющих эти две даты, Гренландия вынужденно прервала всякое общение не только с церковью, но и с Норвегией. Однако контакты с Европой купцами частично сохранялись. В начале XV в. китобои-баски вели промысел в водах Гренландии, и в первой половине того же века все большее число английских и других европейских судов занимались ловлей трески на банках вокруг Исландии и вели активную торговлю с исландцами.

Некоторые из этих предприимчивых людей вступали в контакты с гренландцами. В ходе археологических раскопок на старинном кладбище в Херйольфснесе были найдены фрагменты одежд, сшитых по характерным для континентальной Европы XV в. фасонам, но — из материалов местного производства.

По свидетельству пастора Эгеде, когда он прибыл в Гренландию, единственными ее жителями были эскимосы. Норвежцы же бесследно исчезли, не оставив после себя ничего, кроме давно заброшенных развалин.

Со времен пастора Эгеде многие ученые пытались найти убедительное объяснение исчезновению норвежцев из Гренландии. Часто, варьируясь на все лады, повторялись версии о том, что они стали жертвами Черной смерти (чумы); погибли в результате поголовной резни, якобы устроенной вторгшимися сюда эскимосами; умерли от голода, вызванного массовым нашествием насекомых, уничтоживших все их посевы и траву на пастбищах; вымерли вследствие катастрофического ухудшения климата; были угнаны в рабство британскими пиратами; наконец, эмигрировали в Северную Америку.

Груды книг и многие сотни научных трудов были посвящены поискам разгадки этой тайны, но лишь немногим авторам, в числе которых — Фритьоф Нансен и Вилхьялмур Стефанссон, удалось приблизиться к истине. А истина заключается в том, что норвежцы с Гренландии никогда и никуда не исчезали: они просто поменяли внешний облик.

Способность изменять свой внешний облик — излюбленная тема в мифологиях всех туземных народов. А норвежцы Гренландии изменили облик, смешавшись с туземными племенами.

Практически во всех описаниях туземцев Гренландии, созданных до 1500 г., с которого начинается отсчет современной хронологии Америки, говорится, что они были и оставались людьми смешанной расы, имевшими весьма существенные отличия по внешности, роду занятий, имущественным отношениям, поведению и образу жизни от коренных представителей культур Туле и эскимосов. Более того, большинство традиционных свидетельств о контактах между эскимосами и туземцами, сохранившихся в фольклорных источниках, подчеркивают длительный и широкомасштабный процесс смешения представителей двух рас.

Современные жители Гренландии не лишены, как иногда утверждают, характерно европейских черт не просто потому, что многие из них являются потомками датчан и других европейцев, последовавших за Хансом Эгеде на Гренландию. Это объясняется в первую очередь тем, что они потомки эскимосов и тех самых норвежцев, которые прибыли на остров более тысячи лет назад.

Тех самых, которые всегда там и оставались…

ХОТЯ МОИ ПОИСКИ СЛЕДОВ АЛЬБАНОВ БЛИЗИЛИСЬ К КОНЦУ, мне по-прежнему недоставало убедительного доказательства того, что они достигли залива Сент-Джордж Бэй.

И вот в один прекрасный день я открыл книгу с инструкциями по мореплаванию, озаглавленную «Ньюфаундлендский лоцман». Эта книга, без всякого преувеличения, Библия для мореходов, основана на трудах капитана Джеймса Кука, который обследовал и нанес на карту побережье острова в 1760-е гг., перед тем как отправиться в свое знаменитое и роковое плавание в Тихий океан. Поскольку в «Лоцмане» можно найти любую информацию, какая только может понадобиться мореплавателю, совершающему плавание в водах вокруг Ньюфаундленда, я полюбопытствовал — а не удастся ли и мне найти что-нибудь интересное о заливе Сент-Джордж Бэй. И вот что я прочитал:

Поскольку капитан Кук был первым, кто подробно описал и составил карту западного побережья Ньюфаундленда, я самым внимательным образом проштудировал его дневники, карты и даже мелкие пометки к ним. И мне удалось выяснить, что в 1776 г., когда Кук обследовал побережье острова, там еще не было постоянных жителей-европейцев. Рыболовецкие суда — по большей части французские — иногда появлялись в этих водах, но в теплое время года, а на зимовку они оставались очень и очень редко. За исключением этих гостей из дальних краев, единственными людьми, которых Куку довелось встретить на побережье залива Сент-Джорджа, было некое «индейское племя».

Кук нигде не упоминает о строительстве башен. Если бы ему действительно пришлось столкнуться с серьезными трудностями при сооружении двух башен, достаточно крупных, чтобы их можно было заметить издалека с моря, на вершине горы, находящейся на расстоянии семи миль по прямой (или десяти миль по суше) от берега, он наверняка отметил бы этот факт. Хотя первые европейцы, поселившиеся в недавние времена (ок. 1830 г.) на побережье Сент-Джордж Бэй, могли приписать честь сооружения этих башен легендарному капитану Куку, у меня нет никаких оснований разделять подобное мнение.

Но если их воздвиг не Кук, то кто же? И главное — когда?

Разумеется, здесь необходимы раскопки на месте. Я предпочел бы отправиться туда на моей собственной скромной ньюфаундлендской шхуне, чтобы взглянуть, как смотрится Кэйрн Маунтейн с моря, но, увы, бедное судно (как любят говорить моряки) недавно было предано земле.

Поэтому нам с Клэр пришлось отправиться туда на небольшом грузовичке-полутонке, который мы привезли на Ньюфаундленд в чреве мрачной железной посудины, которая еще совершает рейсы между Норт Сиднеем и Порт-о-Баск.

И вот ясным сентябрьским утром 1996 г., выехав из Порт-о-Баск, мы помчались по Трансканадской магистрали на север между массивными гранитными глыбами, как бы отмечающими собой южную оконечность горной цепи Лонг Рейндж Маунтейнс. Был уже поздний вечер, когда мы подъехали к мосту, переброшенному через быструю и многоводную реку. Указатель сообщил нам, что это и был Флат Бэй Брук. Мы свернули с автомагистрали, чтобы впервые собственными глазами взглянуть на Кэйрн Маунтейн и знаменитые две башни, венчающие ее вершину.

Что касается горы, то она была перед нами, являя собой внушительный пик на одном из отрогов Лонг Рейндж. Но, увы, ее вершина оказалась совершенно голой: на ней не было ни башен, ни каких бы то ни было сооружений, заметных издалека.

Может быть, мы ошиблись и попали не туда? Взгляд на топографическую карту заверил меня, что никакой ошибки нет. Может быть, ошибался сам «Лоцман»? Нет, это невозможно! «Лоцман» практически безупречен — разумеется, в той мере, в какой может быть безупречным творение рук человеческих. Теряясь в догадках, мы двинулись к ближайшему лесоохранному пункту и спросили дежурного, мужчину средних лет, не знает ли он, куда подевались сооружения на вершине Кэйрн Маунтейн, или Стил Маунтейн, как ее теперь называют.

— Разумеется, знаю, а как же. Видимо, вы хотите узнать о судьбе пожарной вышки Боуотерс. Так вот, сэр, ее разобрали еще несколько лет назад.

Оказалось, что о каменных башнях ему вообще ничего не известно, хотя он родился и вырос в местах, откуда хорошо просматривалась Кэйрн Маунтейн.

— Не расстраивайтесь, — поспешно добавил он с искренней готовностью помочь, присущей всем ньюфаундлендцам. — Может, об этом кое-что знает Лен Мьюиз. Он, старина, какое-то время работал смотрителем на башне. Давайте-ка я позвоню ему.

Так я познакомился с Леонардом Мьюизом, приятным, крепкого сложения человеком лет сорока пяти, смуглым, темноволосым и очень подвижным. Родился он в окрестностях Кейп Сент-Джордж и по национальности был джакатар.

Много лет проработав геологом-разведчиком, Лен сегодня служит инструктором по горному делу в местном коммунальном колледже в Стивенвилле. Но, как он сам рассказывал мне, он всегда был и остается сельским жителем, человеком из деревни.

— В далеком прошлом, насколько это возможно проследить, мой народ всегда жил в сельской местности, на природе. В летнее время наши люди занимались рыбалкой и земледелием на прибрежных землях, а когда приходила зима, уходили в глубь территории, в лесные дебри, горы и холмы, где охотились и ставили силки, чем и кормились вплоть до самой весны. Такой была жизнь моего народа. Отличная жизнь, надо признать!

Лен поведал мне, что в детстве он еще мальчишкой вместе с отцом и двоюродным братом его часто поднимались на вершину Кэйрн Маунтейн. И пока старший Мьюиз наблюдал из крошечной кабинки на самой вершине вышки, не появились ли где лесные пожары, Лен и его кузен играли в разные воинственные игры. В качестве фортов им служили две большие груды камней на вершине горы. Это, насколько он мог вспомнить, были единственные объекты, хоть как-то напоминавшие «башни».

Лен по моей просьбе попытался разузнать хоть что-нибудь о тайне пропавших башен. И выяснил, что обе еще в начале 1940-х гг. высились на вершине горы, но во время войны фирма «Боуотерс Палп энд Пейпер Компани» решила возвести на вершине Кэйрн Маунтейн пожарную дозорную вышку. И как только строители обнаружили, что для балансировки башни им понадобятся камни, они без колебаний снесли одну из башенок.

Восьмидесятилетний Эллис Парсонс помнит, как работал на вышке в 1953 г. Он припоминает, что высота уцелевшей башни составляла восемь или девять футов, а окружность ее достигала десяти футов. Однако в последующие годы она тоже была разобрана, поскольку для пожарной вышки понадобился дополнительный балласт. И к концу 1950-х гг. обе древние башни превратились в жалкие груды камней, в которых Лен со своим кузеном играли, воображая, что это форты поселенцев.

Среди обитателей Сент-Джорджа осталось немного старожилов достаточно почтенного возраста, способных вспомнить, что на вершине горы некогда высились башни, но Лен разыскал и опросил всех, какие только нашлись. И старики сошлись во мнении, что это были сооружения цилиндрической или почти цилиндрической формы в виде башен высотой от восьми до десяти футов, около четырех футов в диаметре, аккуратно сложенные из камня без всякого цемента и т. п.

Ни Лену, ни мне не удалось найти никого, кто помнил бы, почему имя Кука ассоциировалось с сооружением башен, и никто не мог объяснить, ради чего они были воздвигнуты. Само их местоположение на столь значительном удалении от берега исключало всякую мысль о том, что они могли служить своего рода навигационными знаками. Совершенно ясно, что они не были маяками или тому подобными сооружениями, помогавшими судам ориентироваться при входе в порты залива. Принимая во внимание затраты времени и сил на сооружение подобной башни (для строительства каждой из них потребовалось не менее 120 куб. футов камней), нет никаких сомнений в том, что причины их возведения были весьма важными. И, на мой взгляд, причины эти — да и строители тоже — были теми же, что и у аналогичных башен на берегах Лабрадора, Унгавы и во многих других местах в высоких арктических широтах.

Сентябрь на Ньюфаундленде часто бывает самым дивным и живописным месяцем. Именно таким он выдался и в 1996 г. Солнце ласково и мягко светило нам, согревая своими лучами крепкий западный бриз, так что он превращался в подобие теплого карибского зефира. Ночи были студеными и кристально ясными. Мы с Клэр день за днем методично осматривали побережье, устраивали романтические пикники на пустынных пляжах, взбирались по склонам древних холмов, продираясь сквозь заросли спелой черники и голубики, или ехали по «сельским», то бишь грунтовым, дорогам, изрезанным колеями, которые змеились под мостиками, выписывая петли по дну мрачноватых, поросших лесами долин.

Мы потратили немало времени, выслушивая местных жителей и сталкиваясь с такими образчиками поистине волшебного ньюфаундлендского гостеприимства, как пирог с изюмом, точнее, какими-то местными плодами, выращенными в садике любезных хозяев, копченые угри, консервированная лосятина, густая похлебка из каких-то моллюсков и консервированная морошка. И всюду нас встречали с неизменным в здешних местах оптимизмом. Несмотря на явный упадок рыболовства и ряд других экономических трудностей, порой просто отчаянных, которые омрачают жизнь обитателям острова, те, что называется, не вешают носа. Они сохраняют спокойствие и уверенность в себе и собственных силах.

— Да, это правда: долларов у нас не слишком много, — согласился пожилой мужчина в одной из небольших коммун, где живут джакатары. — Ну и что тут страшного? У нас вволю всяких садовых овощей, хорошего мяса, есть корова и свиньи, а леса на дрова и для постройки — сколько угодно. Мы все здесь — соседи и сородичи, и времени у нас хватает на все. Нам приходилось переживать и куда более трудные времена, чем эти. И мы не боимся никаких особых бед, ибо эти места — островок небесного рая на земле, в который нам посчастливилось попасть.

А вот как, на мой взгляд, выглядел этот «островок небесного рая» в такой же сентябрьский день шесть веков назад.

Жители Альбы на Западе готовились к зимовке. Всюду, от Порт-о-Баск до Кодрой Вэлли и вдоль зеленых берегов Порто-Порт и Сент-Джордж Бэй, земледельцы не покладая рук трудились на своих небольших полях, убирая остатки ячменя и овса. А в зарослях черники мальчишки и девчонки старались опередить жирных черных медведей — барибалов.

Из мест промысла, лежащих вдали от сверкающих вод залива Св. Лаврентия, возвращались домой добытчики «валюты». Они провели все лето, охотясь на моржей-секачей у тихих берегов островов Магдалены, Принца Эдуарда и Мискоу. Некоторые из промысловиков накупили у туземцев этих островов пушнины, предлагая взамен одежду из домотканой крашенины, а также редкие и дорогие изделия из меди и железа. Если же изделий из металлов просто не было, добытчики «валюты» торговали орудиями из сланцев[170].

Торговля с Европой всегда была подвержена подъемам и спадам. Даже в самые лучшие времена лишь наиболее отважные капитаны купеческих судов из Европы рисковали пускаться в дальние плавания через Атлантику, да и то в самые удачные годы у берегов Альбы на Западе редко появлялось более двух — трех кораблей. Нередки были годы, когда сюда не приходило вообще ни одного судна, что объяснялось неурядицами и нестабильной обстановкой в самой Европе, и такие перебои становились все более частыми. Впрочем, периодическая нехватка тех или иных товаров из Европы не создавала особых трудностей для жителей земель на крайнем западе. За исключением изделий из металлов, они сами обеспечивали все свои потребности[171].

За века, проведенные ими, бывшими европейцами, в Новом Свете, произошли серьезные изменения, затронувшие многие аспекты их жизни. Многие, но не все. Хотя по крови и особенностям быта они заметно сблизились с аборигенами Америки, они сохраняли устойчивую приверженность и к наследию предков-земледельцев, и особенно к христианской вере. Хотя они жили практически бок о бок с туземцами, несли в своих жилах все большую долю их крови и все активнее приобщались к их культуре, они тем не менее оставались людьми иных взглядов и традиций.

Если судить по меркам того времени, да, пожалуй, и более ранних эпох, жители юго-западных районов Ньюфаундленда в начале XV в. жили хорошо, в достатке.

А вот их соплеменникам на северных землях посчастливилось куда меньше. Они столкнулись с всесокрушающим натиском лавины народов культуры Туле. Совместные усилия альбанов и тунитов смогли лишь замедлить их экспансию, но не остановить ее. К 1300 г. люди культуры Туле, успевшие к тому времени оккупировать северную оконечность Лабрадора, стали представлять вполне реальную угрозу для жителей южного побережья.

Те из жителей, которые придерживались туземного образа жизни и обладали достаточной мобильностью, сочли сложившуюся ситуацию напряженной, но не безнадежной. Те же, кто имели земельные угодья и зависели от них, будучи привязанными к определенному месту, видели в ней настоящую катастрофу. Но вскоре и они покинули Лабрадор.

Люди Туле просачивались и просачивались на южные земли с такой неумолимой неотвратимостью, что к середине века на всем Лабрадоре и на старинных охотничьих угодьях к северу и западу от него невозможно было встретить ни одного альбана, пусть даже и смешанной крови. Вскоре после этого культура тунитов, как чистокровных, так и метисов, полностью исчезла с лица земли. По мнению археологов, последней стоянкой тунитов стало поселение на севере центрального Лабрадора, просуществовавшее здесь в более или менее распознаваемом виде до конца XV в.

К началу того же XV в. норвежцы стали все более активно сходить со страниц истории альбанов. В Гренландии, как мы знаем, междоусобные распри, падение норвежской гегемонии и вторжение народа Туле привели к закату господства и влияния Норвегии.

Исландия, подвергшись ряду природных катастроф, тоже оказалась вытесненной со страниц исторических саг западной Атлантики. В XIV в. произошло четыре страшных извержения вулканов, за которыми последовало несколько эпидемий, достигших своей кульминации в 1401–1403 гг., когда разразилась чудовищная по своим масштабам эпидемия черной смерти (чумы), в результате которой погибло две трети населения острова, уцелевшего после вулканических катастроф. Но на этом беды островитян не кончились. Вскоре после этого побережье и прибрежные воды Исландии стали настоящим полем битвы для бесчисленных полчищ европейских рыбаков и охотников, многие из которых вели себя ничуть не лучше настоящих пиратов. Вместо того чтобы отправляться в разбойничьи походы в дальние края, исландские норвежцы сосредоточили все свои силы, чтобы изгнать иноземных соперников подальше от берегов своей новой родины. Альбаны, еще уцелевшие в Исландии, пытались добиться того же. Итак, колесо судьбы описало полный круг.

К концу XIV в. на большинстве земель Европы воцарились мятежи и волнения, граничащие с хаосом. Постоянным явлением стали войны и грабежи. Так называемая Столетняя война (1339–1453) между Францией и Англией была вполне симптоматичным явлением, отражавшим общее состояние политических, религиозных, общественных и торговых неурядиц и разгула беззакония. Пиратство на море и разбой на суше сделались нормой взаимоотношений между людьми.

Все эти негативные процессы еще более усиливались под воздействием трех факторов. Первым из них явилось появление огнестрельного оружия и его быстрое совершенствование, в результате чего оно превратилось в грозное орудие смерти. Вторым стало происшедшее в XV в. усовершенствование магнитной стрелки и изобретение эффективного магнитного компаса. И, наконец, третьим явилось сочетание взрывного роста численности населения и начало длительного периода ухудшения климата, повлекшее за собой резкое падение урожайности, распространение голода и социальной напряженности.

Подобные «дрожжи» вызвали взрывное брожение во всех слоях европейского общества в последней трети XV в. Появилось новое поколение мореходов, отправлявшихся в дальние плавания на судах нового типа, что в сочетании с использованием высокоточного компаса и грозного огнестрельного оружия вызвало широкое распространение вируса маниакальной алчности, охватившего большую часть земного шара.

Небольшая по масштабам экспедиция Зихмни явилась первой каплей той могучей реки, которой вскоре было суждено хлынуть на запад, на поиски Нового Света. За Зихмни скоро последовали другие мореходы, снаряжавшие суда на свой страх и риск. История сохранила имена лишь очень немногих из них, участников того потока, который к концу XV в. превратился в подлинную лавину мародеров и грабителей со всех концов Европы, жаждавших ринуться в неизведанные дали — к несметным сокровищам девственного мира.

Разумеется, не все они были скроены на один лад. Но испанцы и португальцы превосходили всех свирепостью и жестокостью, особенно в своей излюбленной сфере — работорговле. Так, в 1501 г. Гаспар Корте-Реал и его брат Мигуэль отправились из Лиссабона в свое второе плавание на запад. К осени они достигли побережья Ньюфаундленда и Лабрадора, откуда две их каравеллы повернули на восток. Однако вернуться домой было суждено лишь кораблю Мигуэля. Помимо прочих трофеев, на его борту были семеро туземцев-невольников:

Современник, Пьетро Паскуалиго, добавляет:

О том, как именно они были получены, ничего не сказано.

Ничего не известно и о том, какая участь постигла корабль Гаспара. Нет ничего невозможного в том, что пятьдесят крепких невольников оказались не просто «скромными и благородными», повели себя иначе: подняли бунт, захватили судно и, быть может, сумели даже благополучно вернуться на нем к родным берегам.

Самые ранние английские искатели приключений, по большей части — из Бристоля, отправились на запад мимо Исландии, формально — на лов трески, водившейся на Большой Банке в поистине астрономических количествах, а затем двинулись дальше на запад, в воды у восточного побережья Ньюфаундленда. Однако они не брезговали ничем мало-мальски ценным, что встречалось им по пути. В том числе — товарами и людьми. И хотя охота за рабами не была их главным занятием, они при случае не брезговали и ею. Они проводили децимации[172] среди туземцев, особенно беотуков, умерщвляя их как преступников, которые вступали в конфликт с честными тружениками, по бедности совершая кражи металлических орудий, парусины и рыболовных сетей.

Французы вели себя чуть менее жестоко, хотя гнусные расправы над туземцами, которые они совершали там, поистине ужасны.

Отметим характерную деталь: практически все очевидцы и хронисты упоминают о том, что при первой встрече с европейцами аборигены вели себя дружелюбно и приветливо. Однако в ходе дальнейших контактов с одной стороны сыпался град стрел, а с другой гремели мушкеты и пушки. Короче, бедные туземцы жестоко обманулись в своих иллюзиях и надеждах насчет гостей из Европы.

По всей видимости, единственным исключением можно считать басков. Хотя их свирепства в отношении всего живого, кроме человека, в Новом Свете, в особенности — больших китов, были просто ужасающими, они, насколько известно, совершили ничтожно мало преступлений против туземного населения. Быть может, это объяснялось тем, что они испытывали к аборигенам нечто вроде симпатии, они сами подвергались унижениям со стороны европейцев как примитивный народ, держащийся своего древнего языка и культуры[173]. Сыграла роль в этом и зависть к замечательному мореходному искусству, которым исстари обладали баски, и то, что они преуспевали в промысле китов, поставляя на рынки Европы большую часть китового жира (важнейшей статьи экспорта в те времена), потреблявшегося на континенте.

Погоня за главными статьями экспорта — китовым усом и жиром — привели суда басков в залив Св. Лаврентия. Крупные мореходные суда, преследуя больших китов, миновали пролив Бель-Иль и вошли в акваторию залива, став предшественниками огромных флотилий китобойных судов, бороздивших эти воды в XVI в. Многие из них вели промысел у западных берегов Ньюфаундленда, ставших для басков столь же знакомыми, как и берега их родного Бискайского залива.

До наших дней здесь сохранился целый ряд баскских названий, правда, в несколько искаженном виде. Достаточно назвать Порт-о-Шуаз (Портучоа), Порт-о-Порт (Опорпорту) и Кейп Рэй (Кадаррайко).

Именно баски дали названия и многим племенам, обитавшим на побережье, где некогда были стоянки китобоев.

Одно из таких названий — джакатар.

Джакатар (произносится множеством способов, в том числе — джек-а-тар, жакотар, джекитар, джокатау и жаквитар) впервые появляется в исторических документах в середине XIX в. — в дневнике, который вел священник англиканской церкви в Санди Пойнт, что возле Сент-Джордж Бэй. Так, 23 мая 1857 года преподобный Генри Линд оставил такую запись:

Хотя Великобритания до 1904 г. формально не вступала во владение западным Ньюфаундлендом, несколько английских коммерсантов с острова Джерси еще в 1840-е гг. обосновались на побережье Сент-Джордж Бэй. Они обратили внимание, что туземное население состоит из индейцев-кочевников племени микмак из Новой Шотландии, немногочисленных французов из Акади и смуглых, темноволосых и темноглазых туземцев, так называемых джакатаров.

А вот что говорит о джакатарах Леонард Мьюиз:

Некоторые филологи высказывают предположение, что название этого народа — джакатары — восходит к Джектар — прозвищу моряков английского королевского флота в дни парусных кораблей. Однако обитатели западного побережья Ньюфаундленда до 1840-х гг. (да и впоследствии тоже) имели весьма нечастые и спорадические контакты с британскими моряками. Видимо, сходство в звучании этих этнонимов следует считать случайным.

Но, быть может, термин джакатар имеет французское происхождение? Увы, никаких свидетельств, что так оно и было, у нас нет. А как насчет языка микмау? Увы, ответ будет точно таким же. Тогда, возможно, его создали беотуки? Вряд ли. Все, что мы знаем о языке беотуков, — это весьма скудный словарь, составленный со слов двух последних представителей этого народа; в нем не содержится ничего, способного пролить хоть какой-то свет на причины возникновения этнонима «джакатары».

И все же одна версия остается.

В эпоху Средневековья имя божие на языке басков звучало как Жаку, а его вариантом было Жайнко[175]. Что касается частицы тар, то она была и остается в языке басков суффиксом, означающим (помимо ряда других значений) качество притяжательности, связь с чем-либо. Лингвисты-баски рассказывали мне, что в XV в. использование термина жакутар могло быть вполне адекватным способом обозначения последователей или адептов христианского бога.

Первые баски, прибывшие на западное побережье Ньюфаундленда, видимо, сочли, что этот термин — вполне уместное название для туземцев, которые неожиданно для гостей оказались людьми, знакомыми с их, басков, богом, или даже проявили себя его ревностными почитателями. Такое название, на их взгляд, резко выделяло их из всех аборигенных племен, с которыми баскам доводилось встречаться, и служило уникальным фактором их отличия.

Несомненно, элементы религиозных представлений и практики остаются глубоко укорененными в человеческой культуре даже после серьезных изменений и переселений, спустя длительные периоды времени. В 1585 г., когда английский мореплаватель Джон Дэвис высадился на юго-восточном побережье Гренландии, он не встретил там ни единой живой души. Однако он нашел там захоронения (по-видимому, каменные крипты), в которых покоились тела туземцев, облаченных в одежды из тюленьих шкур. Ничто в этих захоронениях не указывало на контакты с европейцами, имевшие место в прошлом, — ничто, кроме крестов, воздвигнутых над могилами.

Каким бы ни было происхождение этого этнонима, джакатары по-прежнему считают себя особым народом, провозглашая своей исконной родиной юго-западный Ньюфаундленд и в особенности земли на побережье заливов Сент-Джордж Бэй и Порт-о-Порт.

Утро выдалось ясное, но он был стар, и подъем на вершину горы утомил его. Благодаря судьбу, что он все же осилил его, он уселся на землю в длинной тени одной из двух башен. Отсюда, с этой господствующей точки, ему были хорошо видны воды залива, на зеленеющих берегах которого жило большинство людей его народа.

Он направил свое каноэ вверх по Флат Бэй Брук к горной тропе и уже оттуда начал свое восхождение. Его привел сюда вещий сон. Вот уже на протяжении более поколения к здешним берегам не приходило ни одно судно из Европы. И вот в прошлую ночь ему приснилось, что один корабль наконец прибыл сюда.

Последний купеческий корабль, побывавший в водах залива, помнили разве что люди пожилые да старики. В тот раз судно привезло уйму всяких товаров, но и ворох дурных новостей. Суперкарго, говоривший на местном языке, рассказывал, что в окрестных водах Европы развелось столько морских разбойников, что более или менее в безопасности могут чувствовать себя только экипажи военных судов, да и те, по большом счету, подвергаются риску. А купеческие суда пираты захватывают, грабят и пускают ко дну или угоняют в дальние моря. Суперкарго, крепкий моряк из Бристоля, заключил свою тираду такой сентенцией: «Если наша старая развалина доползет обратно и опять почует под килем воды Северна, клянусь, я проглочу якорь и выйду на берег как ни в чем не бывало».

Отбытие купеческого корабля стало для всех печальным событием; люди, собравшиеся на берегу и провожавшие судно взглядами, пока оно не скрылось за горизонтом, слишком хорошо сознавали, что они, вероятнее всего, никогда больше его не увидят.

И вот, прищурив глаза и прикрыв их рукой от ослепительного сияния солнца, отражавшегося в море, старик действительно заметил вдалеке очертания паруса. Да, человек был стар, но зрение у него по-прежнему было острым. И он как зачарованный наблюдал за тем, как его сон, поразивший его ночью, наутро становился реальностью, причем реальностью совершенно особого рода, ибо он и представить себе не мог такой корабль, который сейчас с каждой минутой приближался к ним.

Корабль этот имел необычайно высокую осадку, а его размеры казались просто невероятными из-за больших надстроек на носу и на корме. Вместо традиционной одной мачты с квадратным парусом на нем было целых три мачты, большая из которых высилась в центре судна, а две поменьше — на носу и на баке. А парусов на этих мачтах было столько, что корабль напоминал скорее целую флотилию, чем одно судно.

Донельзя изумленный его появлением, старик наблюдал за диковинным кораблем до тех пор, пока не стало ясно, что тот направляется в гавань Флат Айленда, куда старик, кое-как спустившись с горы, и поспешил, чтобы поведать жителям ошеломляющую новость.

Обогнув мыс, отделяющий от моря Флат Айленд, корабль поднял на корме большое полотнище флага, совершенно незнакомого жителям, которые спешно собрались на берегу. Затем на верхушке главной мачты затрепетал на ветру другой флаг, поменьше. Этот имел более привычный вид: белый крест на темно-красном фоне. Откуда бы этот корабль ни пришел и кто бы ни приплыл на его борту, он, по крайней мере, шел под христианским стягом.

Как оказалось, корабль представлял собой баскский каррак [176], одним из первых проникший в залив Св. Лаврентия. Его впередсмотрящие давно заметили две башни на вершине Кэйрн Маунтейн, когда судно находилось еще далеко от берега, и капитан принял решение зайти и поглядеть, что же они предвещают.

Им двигало не простое любопытство. Его большой корабль (водоизмещение его превышало двести тонн) был китобоем. Оказавшись в проливе Бель-Иль, корабль постоянно шел буквально посреди множества китов. И вот теперь экипажу судна не терпелось подыскать подходящую гавань, где на берегу можно было бы устроить нечто вроде базы, чтобы оттуда на больших лодках отправиться к китам и загарпунить несколько этих гигантов, топленый жир из туш которых ценился чуть ли не на вес золота.

Обрывистый северный берег отпугнул их, зато в заливе Сент-Джордж Бэй они нашли как раз то, что искали. Да вдобавок они встретили здесь гостеприимство местных жителей, которые, как им показалось, были не вполне чужды им, европейцам.

НИЖЕСЛЕДУЮЩИЙ ТЕКСТ ВО МНОГОМ ОСНОВАН НА ПРЕДПОЛОЖЕНИЯХ, однако я совершенно уверен в его достоверности и способности выдержать огонь самой предвзятой критики.

Альба на Западе в XV в. могла только приветствовать появление басков. На протяжении многих последующих десятилетий туземные жители и пришельцы поддерживали дружеские и взаимовыгодные отношения. Прибывая в начале лета и отплывая на родину поздней осенью или даже оставаясь на зимовку, китобои привозили сюда европейские товары и с выгодой продавали их, получая взамен меха редких зверей, свежие продукты и дешевую рабочую силу. Местные жители помогали баскам разделывать туши убитых китов, а некоторые нанимались гребцами и становились искусными гарпунщиками, уходя на промысел на легких, быстроходных лодках китобоев.

Фермеры поставляли китобоям продукты со своих полей и пастбищ и давали возможность отдохнуть и расслабиться после долгих дней напряженного труда, напоминавших работу мясника на бойне. Добытчики «валюты», которые давным-давно забросили свой старинный промысел из-за нехватки рынков сбыта, теперь получили повод вновь вернуться к нему. Они наведались на сказочно богатые лежбища моржей на островах в заливе Св. Лаврентия и вскоре повели активную торговлю, сбывая китобоям моржовую кость и шкуры.

Год от года в залив приплывало все больше и больше баскских судов, пока их разделочные столбы, черные и закопченные от жира, не появились на всем западном побережье Ньюфаундленда от пролива Кэбота до пролива Бель-Иль и вдоль большей части южного побережья Лабрадора. К концу XV в. промысел в водах залива Св. Лаврентия вели многие дюжины, если не сотни баскских китобойных судов.

Команды этих судов были народ грубый и бесцеремонный, но они все же придерживались определенного кодекса, определявшего их поведение в отношениях не только между собой, но и с туземцами. Старинная запись, несмотря на всю свою лаконичность, свидетельствует, что баски вели себя в отношении туземцев куда более гуманно, чем моряки других европейских держав того времени.

К началу XVI в. баски, совершавшие плавания на запад, приводили в порты Бискайского залива корабли, груженные дорогостоящими товарам: китовым усом и жиром, моржовой костью и драгоценными мехами. Разумеется, баски держались как можно более скрытно, но французы на севере, испанцы и португальцы на юге неизбежно почувствовали запах денег и наживы в ветре, прилетавшем с запада. И не успел еще кончиться тот же XVI в., как искатели легкой добычи из всех трех держав устремились вслед за басками в воды залива Св. Лаврентия.

Одни из них были рыбаками, которых более всего интересовали несметные уловы трески. Но многие представляли собой скорее пиратов — викингов своей эпохи. И если они и придерживались какого-то кодекса чести, то он звучал так: каждый сам за себя, и черт побери слабейших.

Эти авантюристы были из того же племени мародеров, из-за которых в водах Европы более века царил настоящий хаос. И подобно тому, как их отцы несли хаос и разрушение обитателям многих прибрежных стран Европы, эти рейнджеры начали свирепствовать в прибрежных районах западной Атлантики.

Они никогда не проявляли милосердия в отношении своих земляков-европейцев. Тем не менее они были склонны щадить туземцев Нового Света, обращаясь с ними с той поистине варварской жестокостью, на которую способен лишь цивилизованный человек.

Сами аборигены и все их имущество рассматривались в качестве объекта извлечения прибыли. Пока туземцы приносили пришельцам из Европы практическую пользу, служа своего рода трубой для выкачки золота, мехов и прочих ценностей, им могли позволить жить — желательно на правах рабов. Но если они не довольствовались этим и проявляли неповиновение, их чаще всего старались предать смерти. Некоторые из авантюристов, прибывших из Нового Света, по-видимому, получали удовольствие, стреляя из своих кулеврин[177], заряженных крупной картечью, в толпы безоружных аборигенов — совсем как норвежские берсеркеры, некогда развлекавшиеся, насаживая младенцев на свои боевые копья.

Флибустьеры, орудовавшие на южном и западном побережье Ньюфаундленда, поначалу были очень немногочисленны, и поэтому им приходилось вести себя более сдержанно. Поначалу они даже платили фермерам за мясо и зерно и охотно покупали у них меха и моржовую кость. Но такого рода деловые отношения продолжались недолго. Как только численность флибустьеров возросла, многие из них оставили всякие претензии на роль коммерсантов и занялись откровенным разбоем.

Туземцы юго-западного побережья Ньюфаундленда, предки которых — туниты, беотуки и альбаны — вполне могли видеть норвежских викингов Карлсефни, не могли противостоять этим новоявленным мародерам, прибывшим к ним с новейшим оружием: арбалетами и пушками. Усадьбы и поселения, находившиеся на расстоянии дня пути от побережья, подвергались внезапным нападениям корсаров, которые несли смерть всем, кто пытался воспротивиться грабежам, объектом которых были имущество, скот или сами жители. Добытчики «валюты» не смели теперь поднять парус и выйти в море из страха перед корсарами, готовыми напасть на них. Острова и берега, которые с давних пор использовались для добычи моржовой кости и шкур, оказались теперь в руках незваных разбойников, которые готовы были с одинаковой легкостью пролить кровь соперников и моржей.

Первыми их жертвами стали беотуки. С давних пор они привыкли зимовать в глубинных районах острова, где во множестве водились олени карибу, добыть которых было не слишком трудно. А когда наступала весна, беотуки возвращались на побережье, чтобы заняться рыболовством, охотой на морских птиц и морского зверя. Пока они оставались во внутренних районах, они были вне опасности, ибо трагический опыт контактов с европейцами на побережье вынудил их покинуть прибрежные земли и лишиться всех тех ресурсов, которые так поддерживали их прежде.

Альба на Западе сделалась почти обязательной мишенью для мореходов, пересекших Атлантику и прибывших в прибрежные воды Нового Света, — мореходов, которые истосковались по свежей пище после долгих недель на типичном для моряков рационе, состоявшем из затхлой солонины и заплесневелых сухарей.

Фермеры внезапно столкнулись с натиском врагов, вынуждавших их покидать свои прибрежные владения в сезон разбойных нападений, продолжавшийся обычно с начала лета до поздней осени — то есть именно в то время, когда посевы созревали и их надо было убирать. Многие жители поневоле привыкли зимовать на солидном удалении от берега, где они могли переждать буйство непогоды в убежищах, которые ньюфаундлендцы в наши дни называют «зимними домами». Но в те времена жители Альбы на Западе проводили в этих постройках нечто вроде летней ссылки, стремясь найти во внутренних районах такие укромные места, где можно было бы вырастить ячмень и накосить сена для скота.

Увы, таких мест оставалось немного. Одним из них были верховья долины Кодрой Вэлли, которая располагалась относительно далеко от берега, чтобы обеспечить сравнительную безопасность, будучи в то же время достаточно просторной и плодородной, чтобы прокормить значительное число фермеров и их скота.

Сегодня уже невозможно узнать, когда именно жители полосы побережья Кодроя (между мысом Ангуиль и Порт-о-Баск) перебрались в глубь острова, но история сохранила для нас одно свидетельство, способное пролить свет на эту загадку.

В 1497 г. венецианский авантюрист, имя которого в англицизированном варианте звучало как Джон Кэбот, отправился из Бристоля в плавание к неким землям на западе, где морякам из Бристоля уже доводилось бывать. Кэбот был капитаном английского судна с большим экипажем на борту, а лоцманом у него почти наверняка был человек, располагавший информацией о Новом Свете.

После долгого, продолжавшегося тридцать пять суток плавания впередсмотрящий заметил вдали, на северо-западе, вершины Кейп Бретон Айленд. Кэбот решил направиться ко второй земле, лежавшей неподалеку. Это, по-видимому, было юго-западное побережье Ньюфаундленда. Там он, согласно записи в бортовом журнале, и совершил высадку. Было это в самом конце июня.

До нас дошли лишь фрагменты описания этого плавания, по большей части — в виде писем, написанных современниками Кэбота. Лучшее из этих писем — отчет Джона Дэя (который, не исключено, был испанским агентом), адресованное его светлости гранд-адмиралу Испании.

«…они высадились на берег, имея при себе распятие, и подняли знамена Святого Отца (папы римского. — Авт.) короля Англии… затем они нашли высокие деревья такого же вида, из которого делают корабельные мачты… окрестности страны той весьма богаты пастбищами… Они встретили тропу, которая вела в глубь острова, и увидели очаг, и встретили навоз, в котором узнали помет домашних животных… Он (Кэбот. — Авт.) не осмелился продвинуться в глубь острова дальше чем на расстояние выстрела из арбалета, и, набрав свежей воды, возвратился на свой корабль… [Затем они поплыли на восток] вдоль побережья [и]… им показалось, что они видели поля, которые, как они сочли, принадлежали к каким-то селениям».

Кэбот плыл, держа курс на восток, до тех пор, пока не достиг мыса Рэй, откуда решил возвратиться обратно в Англию, так и не встретив ни одного туземца. По всей видимости, его команда и аборигены Ньюфаундленда взаимно избегали друг друга и уклонялись от контакта. Несомненно, у них были на то веские причины.

Несмотря на свою краткость, отчет Дэя содержит сведения, представляющие огромный интерес.

Возьмем, к примеру, пастбища. Испанское слово, которое употребил Дэй в оригинале, означает, собственно, землю, где пасутся именно домашние животные.

Упоминание о тропе (это слово можно перевести и как узкая дорога) означает нечто большее, чем те часто почти незаметные тропинки, которыми пользовались индейцы.

Навоз — это помет одомашненных животных. На мой взгляд, вполне резонно предположить, что люди из команды корабля, набранные Кэботом в западной Англии, с первого же взгляда могли узнать помет домашних животных и назвать его точным термином — навоз. Недавних фермеров вряд ли ввел бы в заблуждение помет медведей (барибалов) или оленей карибу, единственных крупных животных, обитавших в том регионе.

Существует и четвертый аспект, который касается очевидной нервозности Кэбота, опасавшегося встречи с туземцами. С чего бы ему беспокоиться, если он не знал с абсолютной точностью, что улей, то бишь местные племена, потревожен грабежами, и пчелы-индейцы сердиты и весьма опасны?

И, наконец, последнее: упоминание о полях и селениях. Испанское слово, употребленное Дэем для обозначения селений, может быть переведено и как «жилища». Почему люди Кэбота вдруг решили, что видят именно поля и селения, если вокруг простиралась безлюдная глушь? Вероятно, потому, что нашли неопровержимые доказательства того, что на этом побережье жили земледельцы и скотоводы.

И хотя мы уже никогда не узнаем, где именно высадился Кэбот и что ему встретилось, отчет Дэя является весьма достоверным (хотя и исходящим, что называется, из вторых рук) описанием того, что, возможно, было земледельческим районом побережья Кодроя.

У жителей Порт-о-Порт Бэй и Сент-Джордж Бэй таких укромных долин, увы, не было. Хотя в эти два залива несут свои воды множество мелких речек, большинство из них настолько стиснуты с обеих сторон горными отрогами, что ни о каких долинах, пригодных для земледельцев, там и речи нет.

Правда, есть одно уникальное исключение — река Робинсон, впадающая в залив Сент-Джордж Бэй примерно в двадцати милях к юго-западу от Флат Айленда. Пробивая путь на запад через гряду Лонг Рейндж Маунтейнс, бурные воды Робинсона несутся на высоте девятисот футов над уровнем моря, делая поворот в двадцати пяти милях от устья реки. Здесь на протяжении двух с лишним миль течение реки необъяснимым образом становится спокойным, даже медленным, и она несет свои воды между отвесными стенами леса, вздымающимися на высоте более шестисот футов над ней. Такой рельеф образует крошечную, но чудесным образом защищенную долину с дивным микроклиматом, где все благоприятствует возникновению прекрасных цветочных лугов.

Этот удивительный оазис среди гор недавно привлек к себе пристальное внимание ученых и благодаря своей уникальности был объявлен экологическим заповедником. Что касается местных жителей, то они давно знали о его существовании, дав ему характерное название — Грасс (Трава).

В начале XX в. в Грассе жили несколько семейств, зарабатывавших себе на жизнь разведением овец и коров. Теперь об их жизни напоминают следы пастбищ да развалины построек, в том числе — небольшой зерновой мельницы. Чтобы добраться из Грасса до побережья по труднопроходимой местности, жителям требовалось два дня, да и сегодня здесь едва можно проехать на машине. Это было настоящее убежище, и пятьсот акров пахотных земель и пастбищ могли обеспечить сравнительно спокойную жизнь для дюжины-другой крестьянских семей.

Однако Грасса, понятно, было явно недостаточно, чтобы дать прибежище всем жителям Альбы на Западе.

Поселившись на Ньюфаундленде в 1960-е гг., я посвятил немало времени и сил изучению вопроса об исчезновении целого народа — беотуков.

Их прародиной были земли в бассейне р. Иксплойт. Иксплойт Ривер берет начало в верховьях отдаленного озера, носящего величественное название — озеро Короля Георга IV и расположенного в юго-западном «углу» острова. Река Ллойдс несет воды на северо-восток, к озеру Ред Индиан. Поток, вытекающий из этого озера, и есть Иксплойт Ривер, впадающая в море в заливе Нотр-Дам Бэй, лежащем почти в двухстах милях от ее истока.

Майкл Джон, который в мое время был вождем части племени микмау, жившей на Конн Ривер, что возле залива Бэй д'Эспуар, рассказывал мне, что люди его племени верили, что озеро Короля Георга некогда служило последним прибежищем беотуков. Не в силах отыскать хоть кого-то, кто мог бы рассказать мне об этом месте в качестве очевидца, я решил отправиться туда сам. Дорог в те места не было, и знакомый пилот вызвался помочь мне и отвезти меня на своем легком самолетике.

Сперва мы направились к Ред Индиан Лейк, несколько раз совершая посадку в небольших бухтах, где некогда стояли зимние поселения беотуков. Сегодня от них не осталось и следа. Достигнув юго-западной оконечности озера, протяженность которого превышает сорок миль, мы направились к Ллойдс Ривер, пролетая над покрытыми белой пеной стремнинами, по берегам которых теснились густые и мрачные еловые леса. По обеим сторонам виднелись седые холмы, которые становились все выше и выше, и мы с удивлением обнаружили, что находимся в двух шагах от гряды Анниопскуотч Маунтейнс.

Долина резко оборвалась, и нашим глазам предстал огромный амфитеатр, в котором, как в колыбели, покоилось озеро Короля Георга. Длинные рукава озера раскинулись на широком плато, которое со всех сторон охраняли горы, вид у которых был странно мрачен и неприветлив. Зато земли вокруг озера были изрезаны сверкающими артериями бесчисленных речек и ручьев, окаймленных мягкой бахромой пышной растительности. И — нигде никаких следов присутствия человека.

Самолет плавно описал круг над плато, а затем на малой высоте пролетел над дельтой реки у юго-западной оконечности озера. Вода под нами, казалось, то и дело взрывалась, когда многие тысячи и десятки тысяч уток и гусей разом взлетали с ее сверкающей поверхности, словно выражая протест против нашего вторжения. Мы поспешно повернули назад, однако я успел заметить стадо из полсотни голов карибу, мирно пасшихся на одном из бесчисленных травянистых островов.

Мы описали другой крут, на этот раз поднявшись повыше, чтобы ненароком не зацепиться за что-нибудь, и — заметили, что южная оконечность озера, точнее, его острова и берега нескольких речек, впадающих в озеро, покрыты сплошными пастбищными лугами площадью во много сотен актов. Зелень на которых выглядела настолько сочной, словно за ней ухаживали умелые агрономы.

Я замер, не в силах найти слова, чтобы передать свое удивление, и мой приятель-пилот опередил меня:

— Черт побери, какое укромное местечко! Кто бы мог подумать! Расскажи кому — не поверят! Нечто вроде индейского Шангри-Ла![178]

Между тем был уже вечер, быстро смеркалось, и, чтобы не рисковать и не совершать посадку на воду в темноте, мы поспешили вернуться. Итак, я увидел вполне достаточно, чтобы понять, почему последние беотуки могли найти убежище именно в этих местах.

Тридцать лет спустя, пытаясь найти ответ на вопрос, где альбаны-фермеры западного побережья могли найти убежище от новоявленной чумы — европейских мародеров, я вспомнил о своем до обидного коротком полете над озером Короля Георга. Не могли ли эти земли послужить альбанам точно так же, как несколько раньше беотукам? Но каким же образом пастухи с западного побережья могли не только перебраться сами, но и перегнать свои стада и переправить имущество через непреодолимую преграду — гряду Лонг Рейндж Маунтейнс. А если даже (что представляется мне невероятно сложной задачей) им удалось осуществить это, как могли исконные пастухи — скотоводы выжить и спасти стада на острове, сплошь покрытом лесными дебрями, расположенными к тому же на уровне субальпийских лесов?

Я переадресовал эти вопросы Лену Мьюизу.

— Да ничего подобного. Они могли преспокойно пройти туда и обратно, когда им заблагорассудится, по Сельской тропе.

— Ты имеешь в виду дорогу, протянувшуюся от Сент-Джордж Бэй? — недоверчиво переспросил я.

— Да нет, вовсе не дорогу, старина. Я говорю — Сельская тропа. Отправляешься из Флат Бэй Брук неподалеку от Кэйрн Маунтейн, поднимаешься на горную гряду вдоль Три Брукс до тех пор, пока не доберешься до перевала. А затем, прогулявшись немного по горным пустошам, преспокойно спускаешься к озеру Короля Георга, или Крисс Понд, как его привыкли называть наши старики. Протяженность всей тропы — не больше тридцати-сорока миль; два дня пути — и все дела; и притом дорога — то нетрудная. Мелвин Уайт, он, кстати, тоже джако[179], как и я, бывал на озере Короля Георга не менее дюжины раз.

Мы расстались, и как-то раз ноябрьским вечером Лен позвонил мне:

— Послушай, старина, у меня для тебя новость. Мелвин Уайт говорит, что перегнать коров, пони и овец к Крис Понд по Сельской тропе пара пустяков, можно сказать, плевое дело. Мел говорит, что там, на вершине высокого холма, как раз посередине Сельской тропы, есть башня выше человеческого роста. Он говорит, тебе надо держать курс прямо на нее. А холм тот называется Долли Лукаут (Дозор Долли), по имени одной старухи из микмау, которая часто бродила там. Да, чуть не забыл. Когда будешь смотреть с вершины Кэйрн Маунтейн на восток, непременно заметишь башню на Дозоре Долли. А с вершины Дозора Долли погляди прямо на Блю Хилл (Синий Холм) и Ллойдс Ривер, возле того места, где она впадает в озеро Короля Георга. Некоторые говорят, что на вершине Блю Хилл тоже есть развалины какой — то башни…

Лен пояснил, что он с Мелвином Уайтом собираются съездить на своих снегоходах к Долли Лукаут, когда выпадет побольше снега.

— Мы привезем тебе снимок башни. Непременно, чтобы ты не думал, будто мы рассказываем басни…

И вот в начале 1997 г. он прислал мне письмо, а также кучу фотографий.

«Рад сообщить тебе, что мы с Мелвином съездили на снегоходах к этой башне. Когда мы приехали туда в первый раз, погода выдалась настолько плохой, что, когда мы поднялись на вершину, ветер буквально валил нас с ног, так что нам пришлось спуститься.

В воскресенье мы предприняли новую попытку. Было ужасно холодно, мороз — 25 °C, да вдобавок пронизывающий ветер. Башня стоит на высоте 1800 футов; по форме она весьма необычна, высота ее — ок. семи футов, а ширина — более трех. Было слишком холодно, чтобы сделать более точные обмеры. Едва мы снимали перчатки, как руки тотчас начинали коченеть от стужи. Эта башня — знак, отмечающий половину Сельской тропы, которая проходит через все внутренние районы Ньюфаундленда».

_{Эта башня-пирамида высится ровно посередине Сельской тропы, соединяющей залив Сент-Джордж Бэй и озеро Короля Георга IV в западном Ньюфаундленде.}

Мелвин Уайт с женой все же съездили еще раз к Долли Лукаут зимой 1997/98 г., выбрав для этого день, когда они не слишком рисковали превратиться в ледяные столбы. На этот раз им удалось сфотографировать груду довольно крупных камней с острыми краями, находившуюся футах в двухстах к югу от уцелевшей башенки.

«Камней там было вполне достаточно, — сообщал Мелвин, — чтобы соорудить такую же башню. Я уверен, что когда-то так оно и было и там стояли две башни. Видно, они были построены слишком уж хорошо. Вершина Долли Лукаут гладкая, как темя лысого старика. На ней не осталось ни единого камешка. Вероятно, все их утащил отступивший ледник. Так что камни для башен приходилось приносить со дна оврага, находящегося в полумиле отсюда, на триста, а то и все четыреста футов ниже перевала».

Лен Мьюиз добавил:

«Какой-то идиот послал ко всем чертям огромный труд, разрушив башни на Кэйрн Маунтейн и Долли Лукаут. Образуя пары, они выглядели как некий код или шифр, указывавший путь к озеру Короля Георга. Я не верю, что эти башни — дело рук старины капитана Кука. Ни микмау, ни беотуки также не могли воздвигнуть ничего подобного. Я расспрашивал лесорубов и фермеров, и они уверяли, что на всем Ньюфаундленде нигде нет ничего похожего на эти башни».

Сельская тропа — это вполне реальный ответ на вопрос о том, как фермеры из прибрежных районов могли преодолевать путь между морем и озером Короля Георга. Но могли ли они и их скот выжить в глубинных районах острова?

Озеро Короля Георга было как бы заново открыто и получило широкую известность в 1980-е гг., когда через горы была проложена автомагистраль, соединившая целый ряд изолированных поселений на южном побережье с системой провинциальных автодорог. Благодаря этому на плато Анниопскуотч, которое прежде было практически недоступным, хлынул поток тяжелых грузовиков, трейлеров и аэросаней. И озеро Короля Георга чуть ли не на следующий день сделалось Меккой охотников, рыбаков и туристов. За ними пожаловали и ученые. И были настолько поражены увиденным, что сразу же дали настоятельные рекомендации взять озеро под охрану. И вот в 1996 г. администрация провинции объявила южный рукав озера и прилегающие берега экологическим заповедником[180].

Этот акт явился запоздалым признанием уникальности этого региона, где, как давно установили ученые, жили беотуки, микмау, джакатары и, по моему глубокому убеждению, обитатели Альбы на Западе.

Пышные травяные луга, или «грассы», в дельтах и нижнем течении двух рек (Секонд Иксплойт и Ллойдс), впадающих в южный рукав озера, занимают площадь свыше 1600 акров. По оценкам Мелвина Уайта, самым тщательным образом обследовавшего эти места, луга у южных берегов озера Короля Георга сегодня способны обеспечить фураж для сорока-пятидесяти небольших фермерских хозяйств, — таких, какими были большинство хозяйств его народа в прошлом, а в значительной мере и в наши дни. Более того, в этих местах много аллювиальных почв, на которых можно выращивать зерновые, овощи и даже фрукты.

«На всем Ньюфаундленде нет лучших земель для фермеров», — говорит Мелвин. Данные новейших исследований подтверждают его мнение. Анклав озера Короля Георга не только обладает богатейшей на Ньюфаундленде экосистемой, но и имеет самый длительный сезон вегетации. В нем всегда обитало множество видов животных — от полярных зайцев до оленей карибу, от белых куропаток до канадских казарок, от угрей до лососей, от лесных куниц до медведей-барибалов. И нет никаких сомнений, что в этих местах могло возникнуть достаточно крупное поселение фермеров.

Но было ли оно прибежищем для жителей Альбы на Западе?

«Если в старину людям пришлось уйти с обжитых мест на побережье и попытаться найти новое прибежище, вполне вероятно, что многие из них умерли в пути, — говорит Лен. — Но ведь кто-то же дошел, и выжил, и, невзирая на трудности, соорудил эти башенки на Сельской тропе, чтобы другие знали, куда им держать путь.

Рано или поздно их следы вокруг Крисс Понд непременно будут обнаружены. Может быть, это окажется коровий череп. Возможно — яма в земле, на месте которой некогда стоял дом. Мы с Мелвином следующим летом отправимся туда и все хорошенько осмотрим. Ты же знаешь: это земля джакатаров, и все, кто жил на ней в давние времена, тоже принадлежали к нашему народу».