У автора этой книги две ипостаси. Есть Лариса Бортникова — писатель-фантаст, один из авторов проекта «Этногенез», лауреат премии «Роскона». И есть Ляля Брынза — блогер, автор ироничных текстов о жизни и любви, о браке и работе, о друзьях и посторонних, о нас обо всех. Под этой обложкой собраны лучшие миниатюры Ляли Брынзы, которые помогут вам разобраться за что ее любят более 16 тысяч читателей в «Фейсбуке».
v 1.0 — создание fb2 — (Vital)
© Ляля Брынза, текст, 2017
© Юлия Межова, иллюстрации, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017
Я долго сомневалась, оставлять ли название «Бабодурское» для этого сборника. С тех пор как я завела в своем ЖЖ этот тег, много воды утекло. И где уже то «дурское» и безбашенное? И уже лет мне не тридцать и не тридцать пять, и не хочется самоиронии, а хочется самодостаточности и женского красивого высокомерия… Почему нет?
Долго сомневалась. Но решила оставить. В качестве любви к себе тогдашней и уважения к себе сегодняшней.
«Бабодурское». Это я, и про меня, и про моих подруг, и про моих неподруг. Про все, что случилось и случается с одной среднестатистической (в общем) женщиной в большом мире.
Это про мою семью, про моего сына, про мужа, про любовь, про работу, про хобби, про все-все-все.
Одна из моих самых любимых книг, один из моих самых любимых мультфильмов: «Винни Пух и все-все-все».
Слушайте. А может, назовем этот сборник «Ляля Брынза и все-все-все»?
А… нет.
Пусть будет, как решили, «Бабодурское».
Снился мне сегодня очень красивый и очень высокий олигарх. Родом был он из Самары, там же у него была его фабрика по производству пироженок и печенек. И он с руки кормил меня своими маффинами и этими… капкейками.
Честно говоря, капкейки были приторноваты, но олигарх был настолько хорош собой, что я ела, ела, ела и ела…
Олигарх был вдов. Его взрослая (16 лет) дочь смотрела на меня с любовью и тайно мне шептала. «Ляля! Вы ему так нравитесь, станьте мне мамою».
А я думала… Что я еще могу сожрать тонну капкейков и даже стать кому-нибудь мамою, лишь бы олигарх дал бы мне денег на мой гольф-клуб…
Проснулась окрыленная. Сытая. С ощущением, что все будет хорошо.
Мужу не рассказала, конечно. Зачем ему эти лишние знания?
Впрочем, сейчас он это все прочтет и даст мне…
Ну в общем, будет прав.
Любимый! Капкейки были так себе! Не волнуйся!
Мне кажется, что я про это уже писала этими же словами.
Как-то коллега жаловался мне на то, что его «жена не слушается».
В этой жалобе было столько честной досады на непослушную, непутевую жену, что я на какое-то время сама огорчилась. Действительно. Жена! И не слушается мужа. Не убаивается его.
В разговоре, помню, выяснилось, что жене не восемнадцать, что она начальник отдела логистики довольно приличного предприятия, что 50 % семейного дохода обеспечивает она, и т. д. и т. п.
Но ужасная, отвратительная неувязка! Не слушается!
Я попросила привести пример непослушания. И там было что-то вроде отказа одеваться на работу так, как считает муж. Ну что-то такое очень глупое, гендерное, стыдное.
И вот сегодня тоже жалуется один (уже другой) товарищ на непослушную жену. Капризница нарушила запрет и завела аккаунт в соцсетях! Он обнаружил! Был в ярости, устроил разнос супруге…
Ах. Чтоб вы понимали, он считает, что порядочной женщине в этом вертепе делать нечего. А жена у него, в отличие от меня, порядочная.
Но волос длинен — ум короток. Вот и завела себе страничку вконтакте.
А он ее предупреждал.
А он ей наказывал, чтоб ни-ни.
А она нарушила.
Очень он по этому поводу был опечален и свою печаль мне доносил под соусом: «Вот ты говоришь, что женщины равны мужчинам. Как же они равны, если элементарных вещей не понимают… И не слушаются?»
Истины ради, у товарища тоже нет аккаунта в соцсетях. Но все равно логика его — мужская-премужская — меня очень впечатлила.
Сижу под впечатлением.
10 лет супружества.
Она за три месяца до даты!!! без намеков!!! открытым текстом!!! прямо!!! прямее не бывает!!! словами!!! ссылкой в интернете!!! приводом и показом «вот это хочу»!!! просит у мужа подарить ей бриллиантовое кольцо.
Умеренно дорогое.
Умеренно бриллиантовое.
Не наносящее раны семейному бюджету.
Просто у нее такая есть 10 лет мечта (он ей, кроме обручалки, ничего так и не подарил), и она просит колечко:
за три месяца до даты!!!
открытым текстом!!!
прямо!!!
прямее не бывает!!!
словами!!!
ссылкой в интернете!!!
приводом в ювелирный магазин и толканием мордой в изделие!!!
заявлением «хочу вот это на наш десятилетний юбилей».
Какая нам с вами (и мужу) разница, что у нее там в голове и нахрена ей это кольцо?
Человек конкретно озвучил просьбу.
Имеет право на хотение, даже если оно вам, мне, мужу кажется нелепым.
«Да-да, я понял, конечно же, подарю», — говорит муж.
И повторяет еще несколько раз, потому что 10 лет брака, она, умная женщина, и напоминает про кольцо неоднократно.
Ну и там, дальше, собственно, долгожданная дата, утро, теплый уютный секс, шампанское, кофе в постель, она дарит ему непонятно на кой хрен нужный (но он хочет, значит, так надо) деревообрабатывающий станок стоимостью в полдома. Он счастлив, улыбается, смотрит на нее хитро и загадочно…
Приходит момент истины!
— Милая. Я подумал… и решил сделать тебе сюрприз. Что-то совсем неожиданное и крутое!!!
Тут она впиливает, что что-то пошло не так. Она как раз не хотела сюрприз. Она хотела вульгарное бриллиантовое кольцо. Она ему за три месяца до даты!!! открытым текстом!!! и так далее…
Но поздняк. СЮРПРИЗ! И ей только остается надеяться на то, что это будет не кольцо, а, например, два кольца! Или кольцо и серьги. Или кольцо, серьги и кулончик. Ну ок. Пусть просто кулончик без кольца. Главное, чтобы не посудомоечная машинка с функциями переводчика с японского, как в прошлый раз.
В общем, не буду вас мучить.
Снегоход! Отличный, красивый, дорогой мощный снегоход. Можно было бы купить модель подешевле… плюс колечко. Или еще дешевле… и колечко с кулончиком.
Но их нет, а есть только огромный снегоход за окном и улыбающаяся счастливая физиономия мужа, сделавшего любимой «офигенный сюрприз».
Ну конечно же, она запрыгала от радости до потолка. Конечно же, бросилась мужу на грудь. Конечно же, побежала одеваться, и садиться в этот снегоход, и кататься по округе, дико боясь свернуть шею.
И конечно же, еще раз сто она благодарила и говорила, что это лучший подарок в ее жизни и что она неимоверно счастлива.
А муж еще так кивал головой и приговаривал: «Видишь. А ты, глупая, хотела какое-то глупое кольцо. Зачем эта фигня? А вот снегохоооод. Можешь подружкам пойти похвастать, какой у тебя муж крутой и как тебя любит».
Ну, в общем, вот. Она мне похвасталась. И разрешила разделить ее радость с вами, друзья))).
А вообще, нынешняя «лирическая героиня» — ну та, которую «модно носить», — мне нравится.
Немножко аутична. Умна. Самодостаточна. Стремновата. Малоэмоциональна, но честна. Самостоятельна. Рефлексивна в меру. Уже не Амели… Давно уже не Бриджит Джонс. Тем более не «Красотка».
Сойка-пересмешница, карочи. Инсургент.
Я бы, будь она в моде в мое время, хорошо бы ее отыграла. Она бы куда лучше соответствовала настоящей мне, чем вот та «путааана… путаааана, путаааана», которую модно было носить в мои девяностые.
Я завидую нынешним девочкам, что МОЖНО вот это все. И несуразность, и «а кто здесь», и «я стреляю из лука, лучше, чем ты», и «я сама решу, когда ты будешь мне нужен».
Нам это было немножко нельзя. Нам в девяностые надо было ярко и жарко, чтобы в тренде. И такая вся наотмашь, и страданья… Ээээх…
Приходилось внутреннюю «сойку-пересмешницу» убирать на задний план, а наружу тащить эдакую разбитную и свободную как бы Шер.
Мне повезло. У меня лицо и тело подходило под Шер и, в принципе, не ломало быть шальной и веселой. Но я бы с бо́льшим удовольствием косплеила бы Сойку. Меньше ресурса требует Сойка.
На вопрос «а где ты настоящая» ответа не будет.
Патамушта…
И теперь, когда Валентин закончился, позволю себе со старушечьим сладострастием (еще раз) вспомнить, как однажды я «валентинила» в более чем приличном общепите с двумя!!! нереальной красы мужиками, которые дополнительно ко всему еще и одарили меня всякими цветами и подарками.
Нет. Они не были в меня страстно влюблены. Ну разве что чуть-чуть, и то только тот, что помладше.
Он был нашим питерским бизнес-партнером и специально подогнал командировку под 14-е, чтобы меня погулять, и (как знать) может, и потанцевать, если сложится.
Тот, что постарше, не был в меня влюблен, но его бесило, что он такой весь прекрасный олигарх, а я ему еще не дала. А меня ровно это в нем и бесило…
Ну, в общем, этот «что постарше», когда понял, что тот, «что помладше», меня ведет «ужинать и танцевать», устроил довольно вульгарную комедию и буквально за нами увязался.
И нельзя было его послать, потому что нельзя. Босс! Большой Босс.
И надо было улыбаться и махать…
В общем, жуткой пошлости ситуация, если подумать.
Но мне от всей этой распошлятины было пречудесно. Потому что я себя ощущала, как та девица из кино «Сумерки», когда слева вампир, справа оборотень, оба бы вдули, а ты сидишь со сложным лицом и обоих динамишь.
И у тебя еще цветы, всякие подарки, и другие женщины смотрят на тебя с откровенным омерзением.
Неплохой, короче, задался «валентин».
Ну, кстати, я обоих так и продинамила, если что. И в тот вечер, и вообще.
Это сейчас, с возрастом, появилось во мне благородство, великодушие и человечность. А по молодости — та еще была засранка.
Я где-то лет в 35 впилила, что дура-дура и очень зря, например, отказала себе в традиционной свадьбе.
Тоже хотела «не как все». В результате ни платья белого, ни этих смешных ритуалов с продажей невесты, ни фоток, что можно потом внучке показать… Ничего того, что встраивает человечка обыкновенного (а я он и есть) в правильную, многовековую общечеловеческую Игру.
Очень зря. Сама себя лишила отличных воспоминаний и замечательной забавы.
Протест — это мило.
Но непротест — это умно.
Есть экзистенциальный хоровод. В нем надо быть. (Или бывать.)
Ничего в этом нет страшного или стыдного. Это принятие себя как части целого. Это утешает. Это спасает. Это радует чорд подери.
Ну да. Я тоже муравейник. Круто же.
Так что простите меня все, кого обидела волей или неволей. И вас я тоже прощаю. И Бог простит.
Хочется быть как все. Правда хочется. Ритуал (любой) очень хорош, потому что спасителен. И не просто так.
— Ах, — говорит, — я бы ее в театр на премьеру или на выставку бы современной живописи… Но робею.
— Я б ее, — говорит, — на Мальту или в Амстердам бы. Мы бы там бы гуляли под большим зонтом, держась за руки. Мы бы… мы… Но робею.
— Я б ее бы в хороший модный ресторан. И там дальше напоить шампанским, укутать в шубу и катать на тройках всю ночь… Но робею.
— Я б ее на крышу самую высокую в мире. И там чтобы телескоп и такой, знаешь, столик на двоих. И струнный квартет… Но робею.
А я слушаю и думаю. Не, брат. Не робеешь. Пиздишь!
Еще одно гендерно-ориентированное воспоминание. Пошли как-то с одним приятным джентльменом встречать рассвет на побережье Средиземного морюшка.
Он сам предложил. Мол, не желаете ли, синьора, и все такое…
Я была не против. Тем более, что он так внушительно помахал… бутылочкой просекки, господа! А не тем, чем вы подумали.
Да что там! Я была очень даже за.
Ну и что мы получили в результате.
1. Он не сумел открыть бутылку. Пришлось открывать самой.
2. Он не озаботился бокалами. Пришлось вкушать гедонизм из горла, по-пролетарски.
3. Ни сыра тебе, ни конфеточки…
4. ТЕПЛОЕ! Он взял теплую просекку!!!
Надо ли говорить, что ничего у нас не сложилось ни на берегу морюшка, ни потом.
Как можно доверять свои чувства тому, кто не умеет открывать шампанское?
Хочешь честно провести день без гендерных набросов.
Потом читаешь вдруг: «Настоящий мужик никогда не унизится до женского аватара или никнейма», потом думаешь, это какая ж должна быть у чувака уязвленная «маскулинность», что картинка няшного котика или розовенькой фиалки может ее обрушить в прах…
Бедолаги.
Просто бедолаги.
Что сделал с вами этот негодник-патриархат, что вы даже женским ником (какой-нибудь Матой Хари) назваться не можете из опасения, что другие такие же бедолаги вас загнобят.
Самодостаточность напрямую зависит от размера члена.
Тааак. Пойду чаю попью, пожалуй.
Через неделю мне будет опять много лет. Ну, я так думаю. А я — стрекоза. Здоровущая такая, щекастая и попастая стрекозища. Это ничего, что «пропела, пропрыгала»… Это ничего, что крылушки радужные уже дребезжат — не то радикулит, не то системный сбой. «Бдззззррррббббрррынзззззаа», — вот так дребезжат. Но полетала я неплохо. Вверх-вниз, с цветка на кусток, с кустка на кучку… Хотя кучка, это, вроде как, мушиная вотчина. Дребезжат, топорщатся крылышки. Долго ли еще летать? А и черт бы с ним! Сколько надо, столько и будем! Благо дело, копошится дома серьезный муравей, ждет лупоглазую бестолочь. Везучая я стрекозища (тьфу-тьфу-тьфу прям на ангела, что на левом плече сидит да похрапывает). Да я ведь не о том. Тут пару раз натыкалась на «путешественные» заметки, жизнеописи и зарисовочки о былом. Ну, а в тридцать пять всякой стрекозе есть что вспомнить. Так не пора-ли? Бдддззззз. Народ мой френдофрендный, занятие это малоинтересное — чужие мэмуары вычитывать, в несвежем бельеце копаться. Но тут такое дело: для себя ж пишу! И мне это ох как нужно! Почему? Зачем? Может, поймете позже… Может, нет…
Пишу. Обрывочно-кусочно по-стрекозявому. Нет! Про то, «как», «с кем», «зачем» — не буду! А буду очень коротенько о том, как слетала однажды в славный город Константинополь. Слетала ненадолго, на шесть лет:) Долго думалось, высиживалось, окукливалось. Вылупилось наконец. Пусть останется. Глядишь, соберу потом бусинки-горошинки, нанижу на леску, и сложится эдакий «турецкий гамбит» от Брынзы.
Ну и собственно: предисловие.
Почему так получилось? Какие такие флюиды флюидировали в моей голове (пятьдесят девять см в окружности) — не ведаю до сих пор. Видимо, снесло какой-то важный ограничитель оборотов, и зашкалило меня наискось по всей приборной доске. Мама плакала, папа нервно теребил совковый галстук, когда я пришла домой вместе со своим будущим супругом.
Я так и сказала: «Мама, папа, познакомьтесь — мой будущий супруг. Зовут его… Впрочем, кому какое дело, как его зовут… Светлые кудри, забранные в аккуратный хвостик, ореховая радужка, худенькие плечи и рюкзачок за спиной. Нерусское, нехристианское, некрасивое имя и бегающий взгляд. Мама охнула, папа сдержался.
Через два месяца устроили праздник — помолвку. Гости качали головами, шалели от золотой перевязи размером с «цепь на дубе том» на моей шее и шептались, что, мол нефигасе… Папа хорошенько поддал и рассекал по квартире, раскатисто жужжа: «Отдадут тебя замужжжжж… в деревню большую…» Этнический албанец (арнаут), турецкоподданный, безумно (они всегда это делают безумно) влюбленный, он сжимал мою ладонь и шептал что-то на языке покойного папаши — великого комбинатора. Праздник-помолвка удался. Гости разошлись пьяные, довольные, набитые до самой крышки впечатлениями и подарочными наборами «охренеть какая сплетня».
А за окнами шумело безобразие девяностых, у метро разливался ликер «Амаретто» и шлюхи толпились возле турецких стройплощадок в надежде отыскать персонального султана. Мой персональный снял однушку на Бабушкинской и завел в туалете бутылку с водой в целях личной гигиены. Я дымчато фигела. На батарее грелись мои носочки, положенные туда заботливой рукой моего «васточного мушчины», звонки раз-в-десять-минут на работу на предмет беспокойства о моем здоровье вызывали зависть подруг, а сумасшедшая страсть журчала в коленках и не только с утра до вечера.
Потом я пошла в аптеку, чтобы выяснить причину болей в спине и отсутствия аппетита. Потом я испугалась! Испугалась, потому что поняла, что безалаберность и авантюризм завели меня на узенький перешеек, и развернуться уже нельзя… Можно только тихонечко, приставляя ступню к ступне, двигаться вперед. Впереди блестел скумбриевыми спинками неведомый Босфор и взлетали в немосковскую синеву минареты Султан-Ахмета…
«Я спросил сегодня у менялы, что дает за полтумана по рублю…»
Вот один мой ухажер был уверен, что если я говорю по телефону с мужчиной (даже если по работе), то я ему или изменяю, или его спецом провоцирую.
Другой считал провокацией юбку, если она вдруг короче, чем на ладонь ниже колена. Юбка — провокация. Я — шлюха. Он — бедный котик, которому изменяют и которого не уважают.
Еще один считал провокацией вообще все. Сготовила ужин — провокация. Специально, типа, готовлю ужин, чтоб усыпить его бдительность и изменять. Не сготовила — провокация!!! Не уважаю, нашла другого, тому готовлю — ему нет. Изменяю.
Еще один полагал, что если я пишу рассказ и там есть мужской персонаж, то это про моего любовника бывшего или нынешнего. И значит что? Правильно. Провоцирую.
Ну про разговоры с таксистами, официантами и продавцами не будем, да. Там «Можно кофе с молоком?» приравнивалось к «Я хочу тебя немедленно всего на стойке аааааррррр».
Про встречи деловые, где присутствуют мужчины, — вообще молчим. Там просто сплошные грязные измены! Со всеми. Всегда. Везде. Групповуха, ад, ад!
Про одежду, которая не выглядит как мешок, тем более. Хотя мешок тоже она. Провокация. Мешок же еще больше возбуждает. Фантазии всякие рождает в мужских мозгах…
И так далее. И тому подобное.
Вот я после этого всего (и еще чуточки) поняла, что если человек хочет увидеть провокацию, он ее всегда увидит.
Поэтому я их всех послала нахуй, купила себе мини, сделала на голове кудрь, надела шпильки белые в дырочку, начала ходить враскачку, громко смеяться, флиртовать со всем, что шевелится, и отвешивать мужчинам пошлые комплименты…
Фильтр оказался отличным.
Он до сих пор работает. Если зовешь мужчину просто на чай-кофе, а он начинает вот это все… сразу в бан. Если для кого-то чай равно секс, то извините.
Уже лет пять я не ношу обувь на высоких каблуках. То есть где-то для себя я решила, что это уже не модно, а на самом деле, наверное, возраст шепнул мне на ушко, что хватит шалить, пора бы уже и успокоиться.
И я перебралась с каблуков на плоскую подошву и завела себе стадо всяких мокасин, лоферов, кроссовок и прочих кедиков.
Но все равно, стоит мне увидеть что-нибудь на каблах, женское сердце мое начинает восторженно петь и стучать изнутри: «Мама, мама, купи!»
Носить не буду.
Но сердце жаль.
Поэтому я продолжаю покупать все эти восхитительные каблуки и шпильки от 9 см и выше… и складировать их в шкаф.
А еще седни пьяный мужик в метро сказал мне: «У вас классные штаны, и сами вы классная».
Я тут же полезла проверять, застегнута ли у меня ширинка.
Застегнута.
Весна.
Просто весна.
И такой тонкий женский весенний сон снился, что удержаться невозможно. Нет. Рассказываю.
Я там женщина лет тридцати — тридцати пяти, незамужняя, без детей и в жуткой депрессии.
В депрессии я не потому, что не замужем, а потому, что мой любимый мужчина — ярчайшая личность, умница, красавец, звезда, оптимист и кобель (но это неважно), год назад погиб.
Что-то там такое связанное с промышленным альпинизмом произошло — точно не пояснили.
Но парень погиб, и я осталась одна.
В общем, по этому поводу у меня депрессия, я ничего не хочу, жить тоже не хочу, что дальше делать, не знаю… Работаю где-то в конторе бухгалтером потихонечку и никуда больше не хожу. Даже к психотерапевту. Мне пусто и очень… очень больно.
Жизнь закончилась.
ОТСТУПЛЕНИЕ: что примечательно в снах (не знаю, как у вас — я за себя говорю), что проживая истории за персонажей, ты полноценно отрабатываешь все их чувства, как свои. Удовольствие колоссальное. У меня часто бывают вовсе неизвестные мне в реальной жизни эмоции и реакции.
Так вот. Мои «добрые» приятели, обеспокоившись моим здоровьишком, затаскивают меня на вечеринку. Ну все-таки год и даже больше прошел с трагедии, надо как-то оживать… все такое.
Я не хочу на вечеринку, но решаю попробовать, потому что тоже понимаю ненормальность происходящего.
Прихожу. Это чей-то пентхаус в центре. Не знаю даже чей. Ну круто чо. Нахуя только я там?
И вдруг вижу я (глаза в глаза встречаемся) незнакомого парня, который неожиданно мне кажется очень близким, хорошим и да… внезапно нравится.
От этой мысли я нервничаю и иду курить на веранду. А там парапет стеклянный. И меня накрывает паникой, трындец просто! Невыносимый страх высоты! Ужас.
(Чтоб вы понимали, я в жизни не боюсь высоты совсем. Так что явно не моя фобия).
И этот ужас вынуждает меня лечь на пол (животом вниз), и лежать, и не шевелиться.
А тут, короче, этот парень (по фамилии Славников — кто-то окликнул) понимает, что за хрень происходит со мной, ложится рядом, берет за руку и начинает что-то рассказывать о том, как он тренирует детскую дворовую команду хоккеистов и прочую херню.
Ну в общем, успокоил, уболтал и вытащил он меня из паники и с балкона.
И я прям нехило им заинтересовалась. Стою у стеночки, смотрю на него, руки ходуном ходят от волнения.
Но тут слышу краем уха… что этот самый Славников — крутой психотерапевт и специализируется как раз на таких случаях, как у меня — потеря близких, депра, то-се… И пригласили его на вечерину спецом ради меня.
И я понимаю, что меня: а) как дуру развели и подставили; б) я как дура развелась и подставилась; в) у меня импринтинг на Славникова; г) надо валить, ничего тут не будет хорошего.
И я, короче, тихо собираюсь и валю. Бреду по улицам — в глазах черно от происходящего, сдохнуть проще. И еще этого Славникова лицо прям перед глазами, и шепот, и рука его горячая на моей руке.
И глаза у Славникова ХОРОШИЕ. Добрые хорошие глаза. Если вы понимаете, о чем я.
Сцуко обидно!
Ну… Карочи иду на мост, с моста хочу не то чтоб сигануть, но хотя бы рассмотреть такую возможность. И тут упс… и кто-то сзади окликает по имени. А зовут меня Леной.
— Лена, — говорит. И голос такой, зараза… Родной-преродной.
Оборачиваюсь. Глаза! Какие ж хорошие глаза у него! Ну вот правильные. И ничего что он — психотерапевт и просто работает. Можно, я не буду про это какое-то время думать? Можно?
И руки я ему доверчиво протягиваю, он их в свои берет. Горячие руки. Хорошие мужские горячие руки.
И меня к себе притягивает так осторооожно.
И на ухо опять что-то такое психотерапевтическое трындит. И мне становится спокойно, уютно и я вдруг плачу.
А Славников вдруг замолкает. Я глаза-то поднимаю на него. А там ничего уже нет во взгляде психотерапевтического. Зато мужского такого правильного дохрена.
— Так нельзя же, этика префессиональная, то-се, — лепечу я.
— Нельзя, — кивает Славников. — сжимает меня крепче, и улыбается, и губы у него…
И, КОРОЧЕ, Я ТУТ ПРОСЫПАЮСЬ, и как всегда облом-с, и не дали досмотреть. Но я седня досмотрю. Я умею.
Очень хороший Славников. Шатен. Глаза карие. Немножко с хипстерской бородкой, но умный.
Всякая молодая сноха норовит доказать свекрови, что у нее (у снохи то есть) руки растут из правильного места. Всякая свекровь норовит сношеньку уесть и продемонстрировать, что у снохи все произрастает из места неправильного. Не ведаю, отчего так повелось, но существует такая вот странная традиция. Меряние виртуальными пиписьками и борьба, значицца, за место главной львицы прайда;)
Тут можно много рассуждать о том, какую позицию должен занять «лев» и как себя следует вести, чтобы избежать конфликтов. Но, кажется мне, что вот недавно Соловьев на «сердожде» эту бытовую и очень всем поднадоевшую тему еще раз поднадоел. И хрен бы с ней.
Я лучше байку.
Итак, идет вторая неделя моего пребывания в Турции в качестве турэцкой жены. Я в перманентном ужасе от происходящего. Действительное выглядит совсем не так, как желаемое. Самое кошмарное то, что свекровь и золовка (сестра мужа) живут с нами, хотя предполагалось, что они переедут в свой дом. Я молчу. Меня мама учила, что женщина должна терпеть и молчать. Терплю. Надеюсь на лучшее и верю в счастливую звезду.
Меж тем ситуация «три бабы в доме» с каждым днем все больше и больше становится похожей на затишье перед цунами. Меня до домашних дел не допускают, относятся ко мне не то как к гостье, не то как к чуду чудному — зверьку заморскому, разговаривают при помощи жестов и сладеньких улыбочек и т. п. Я чувствую себя не то смертельно больной, не то хронической дурочкой. Сейчас, в мои почти сорок, я бы плюнула на эти ощущения и согласилась бы с чем угодно, лишь бы не мешали читать и кропать посты в жж. Но тогда меня это оскорбляло!
«Не доверяют», — думала я.
«Не уважают», — думала я.
«Смеются», — думала я.
Правильно, кстати, думала.
И вот однажды, когда в очередной раз у меня просто ОТОБРАЛИ пылесос с такой снисходительной ухмылкой типа «все равно ты нихрена не можешь, еще пылесос сломаешь», я вышла из себя. Вышла, как и положено молодым снохам, с мужем в тет-а-тете. Поорала, поревела, потопала ногами. Муж проникся и пошел наводить порядок. И вот, вернувшись после этого довольно-таки громкого порядконаведения, он мне сообщил, что завтра я буду готовить обед.
Нууу… Обед. И что? Я, кстати, в свои двадцать четыре очень даже умела и салатику настругать, и борщецу, и мясца, и всякого-разного. Вовсе даже не была я белоручкой и неумехой. Так мне казалось, ага. И наконец-то полученная возможность продемонстрировать «этим турецким дурам» свое кулинарное мастерство меня ничуть не испугала, а, наоборот, воодушевила.
«Сейчас я вам покажу, КАК НАДО ГОТОВИТЬ!» — подумала я злобно.
«Сейчас вы узнаете, как РУССКИЕ женщины умеют вести хозяйство», — еще злобнее.
«Сейчас вы поймете, что вся ваша тупая жизнь прошла зря и все ваши долмы и пилавы (едва удержалась чтобы не написать „унылое говно“) — фигня на оливковом масле».
Всю ночь я не спала — продумывала «убойное» меню. Теперь догадайтесь, чем я решила потрясти Константинополь?
ну дык: салат оливье — раз
селедка под шубой — два
жюльен — три
борщ — четыре
пирожки с капустой — пять
мясо по-французски с картофелем — шесть
(хорошо еще, меня на заливное и холодец не торкнуло, чесслово:)))
Знакомо, привычно, то, что мамы делают на средневажные праздники, и то, что почти с детства умеет делать каждая русская (извините, поправочка: советская) барышня.
С утра мы со свекровью направились покупать ингридиенты для вышеуказанного. Надо отдать ей должное, она молчала и даже не морщилась, когда я приобретала отнюдь не бюджетные для Стамбула продукты в типично «русских» масштабах. (Ну, как нас учили. Если борща, то ведро. Если салатику, то тазик. Если жюльену, то чтоб не по две кокотницы, а так чиста до икоты…) И вот, нагруженные пакетами со жрачкой, мы вернулись домой. Я нацепила фартук, платочек, и вперед, к плите. Опять же свекровь предложила помощь, но я гордо ее отвергла, сказав «вы ЭТОГО не умеете».
Я хоть на руку и не легкая, за четыре часа справилась. Замаялась, правда. Ногами заболела. Но зато у меня на плите пыхтел борщ, в духовке стояло мясо, а салаты ждали заправки. Пирожки, уложенные рядами, готовились быть засунутыми в печь. А, да. Жюльен остывал в ожидании подогрева и посыпания тертым сыром.
Впрочем, существовали некоторые мелочи, которые меня несколько смущали:
а) в Турции нет сметаны, поэтому жюльен я заправила йогуртом;
б) купленный нами самый дорогой старый сыр жутко вонял — не благородной плесенью, а именно густым сырным духом;
в) тесто, которое мы нашли в продаже (сама бы я не успела), выглядело несколько иначе, чем требуемое;
г) то, что обладало внешностью селедки, селедкой вовсе не являлось, хотя имело какое-то отношение к рыбе. Ага.
д) вкус местного майонеза очень здорово отличался от привычного провансаля.
И еще кое-какая чепуха.
И вот наступил мой звездный час.
Я выставила на накрытый парадной скатертью стол праздничный сервиз, нахерачила борща в супницу и водрузила ее на стол вместе с пирожками. Там же были поставлены салат оливье и как бы селедка под шубой. Свекровь опасливо потянулась за пирожком, откусила с бочка и осторожно положила на краешек тарелки. Золовка даже пробовать не стала, лишь только углядела в начинке яйца. «Фууу. Воняет как, — сморщилась она на надкушенный матушкой кусочек. — Кто же с яйцами их делает-то?»
Я разозлилась, но виду не подала, занятая раскладыванием салатов. «Фууу. Воняет как. И лук. А это что?» — золовка отодвинула тарелку с оливье подальше и почти зажала нос ладонью.
— Курица. Русский салат (оливье в Турции, как и во многих других странах, зовут либо русский, либо американский салат) делается так, — огрызнулась я.
— Не знаю. У нас русский салат делают по-другому.
Селедку под шубой даже вежливая свекровь, трудно давившаяся до этого «русским» салатом, есть не стала. Едва унюхала рыбный запах и сообразила, что сверху натерта вареная свекла и все это сдобрено майонезом. «Разве можно рыбу с картошкой вместе? И с бураком? И с…» — округлила глаза золовка, и я поняла, что салатная часть мной проиграна. Они просто ЭТО НЕ ЖРАЛИ.
Часть борщевая была проиграна также бездарно с нулевым счетом. Впрочем, я могла догадаться. Редкий иностранец понимает всю прелесть обжигающего борща, и никакому иностранцу не пояснишь, почему борщ от долгого хранения становится только вкуснее.
Когда очередь дошла до жюльена, я уже махнула на нехристей рукой. Что они понимают в наших кулинарных традициях! И верно. Жюльен понюхали и, недовольные запахом тертых носков:) пожали плечами. Да еще этот йогурт, добавленный вместо сметаны, придавал шампиньонам кисловатый вкус.
Что уж говорить про мясо. Лук с тем же вонючим сыром был брезгливо отодвинут вилкой. В бифштексах, впрочем, поковырялись, но сочли их недостаточно прожаренными. Даже сырыми.
Догнались мои турки печеной картошкой, которая, на их взгляд, вышла жирной и была неправильно порезана. Мне уже было без разницы, я вяло жевала как бы селедку под как бы шубой, а тетки косились на меня с ужасом, мол, что еще ждать от этой дочери шейтана.
Не. Я не огорчилась. Я задумалась. И очень крепко. А когда раздумалась и к вечеру обнаружила: а) тазик оливье, б) судок селедки, в) корзину пирожков, г) ведро борща, д) килограмм мяса в мусорном баке, сделала вывод.
Со своим уставом в чужой монастырь надо соваться думаючи. Ду-ма-ю-чи.
А оливье жалко. И мясо тоже. И пирожки. Хотя они, если честно, так себе вышли. Тесто почти не подошло. Турецкое тесто. Что с него взять?
Дочка соседки (старше меня лет на семь) выходила замуж.
По большой любви, которая началась еще со школы, выдержала испытания жениховской армией и невестиным дипломом учительницы младших классов… и вот наконец увенчивалась тем, чем и должна. Законным браком.
«Ужас, ужас, как он, бедный, жить с ней будет?» — шептались все вовлеченные и интересующиеся. «Бросит через год максимум», — безапелляционно отвечали другие вовлеченные.
Первые вовлеченные кивали и закатывали к небесям глаза.
Вопрос про «как будет жить?» являлся риторическим. Всем было понятно, что никак. Самые опытные давали этому браку максимум год. Самые добрые — три.
Я была девицей юной и доброй. Поэтому тоже склонялась к трем годам. К тому же, мне нравилась эта красивая невеста Юля и этот красивый жених Александр, и то, как они целовались под фонарем у подъезда.
Поэтому три.
«Жалко девчонку, конечно. Но его можно понять. Он здоровый красивый мужик, ему разве это ВСЕ надо? Бросит… Не выдержит и бросит. Ни один мужик такое не выдержит. Иначе он не мужик».
Ну. Достаточно нагнела я вам тут?
Аллергия у нее была. Страшная аллергия на любые моющие средства. На соду, мыло, порошки, шампуни.
Она волосы чуть ли не золой мыла.
И то не сама, а мама ей мыла… ну и жених (как потом выяснилось).
А посуду помыть, постирать, полы там… или еще что. Нет. Не могла. Шкура слезала с нее. Лохмотьями.
Принцесса на горошине — белоручка.
Понятно, что «какой мужик будет с такой жить»… Это, конечно, не история о бесплодии, но где-то сильно рядом.
А то и похуже. Потому что такая жена унижает мужчину ежедневно. Ежедневно его делает «бабой».
Нет. Не бросил Саша Юлю. И первый десяток лет он исправно мыл, отмывал, протирал, замачивал и стирал. И за ней, и за их общими детьми. Дальше я просто не знаю. Утерялись все контакты. Думаю, что все у них хорошо.
Но я помню эту забавную историю и всехную вокруг (и мою тоже) печальную уверенность, что такой брак обречен. Потому что в нем женщина — не женщина, а чорд знает что вообще. А кому она нужна, когда она не женщина? Ни-ко-му.
Это хорошая история. Это история грустная. Это история о милой турецкой девушке Айфер и о безымянном черноглазом юноше. Итак… Жила-была девушка Айфер. Жила она на пятом этаже моего дома и частенько забегала по выходным на второй — в мою квартирку с видом на невыносимо бесконечный Босфор. Айфер скидывала шлепки возле двери и мышкой проскальзывала в салон.
Надо сказать, что у ортодоксальных (запомните это слово, оно еще встретится не раз) турок нет гостиной в нашем — полуевропейском — понимании. Есть салон — эдакая комнатка, либо холл, либо что там у вас в доме имеется, где по вечерам собирается семья, где ставится обеденный стол, где возле телевизора сбиваются в стайки чьи-то дети. Там пьют чай и разговаривают «за жизнь».
Есть еще гостевая комната. Не гостиная, именно гостевая комната, в которую стягивают всю более-менее приличную мебель, расстилают ковры, и где в высокой горке с завитушками поблескивают гранями хрустальные стаканчики для того же чая. Гостевую содержат в идеальном порядке и открывают исключительно в целях почетного гостевания. О! Если вас запустили в «гостевую» — гордитесь. Вы важный человек! Вас уважают, вашим вниманием дорожат, вам хотят продемонстрировать семейное благополучие и проч. и проч. У меня, как у всякой порядочной ортодоксальной турчанки, имелась подобная коврово-бархатная цитадель. Но Айфер, будучи, во-первых, моей поднадоевшей соседкой, во-вторых, девицей юной и незамужней, претендовать на почетное гостевание не смела. Нет. Она шлепала шерстяными носками по плитке салона и забиралась с ногами на диван, затянутый в чехол — хранитель белой обивки.
— Лале абла, — журчала она на плохом турецком (родом моя подружка была из Анадолу, и от Стамбульского ее говорок отличался как… ну как, к примеру… да нет… у этих по-русски выходит куда лучше), — я не помешаю? Я посижу тут немножко.
— Сиди, сиди, дочка, — кивала я в ответ, матерясь про себя. Дочка (а все, что не замужем и моложе меня на пять лет, попадало под это определение) имела обыкновение замирать на ситцевых маках дивана часов по шесть, уперто тыча иглой в пяльцы, расшивая гладью уголки махровых полотенец и вздыхая.
Мы не разговаривали. О чем? Ну, скажите, о чем я — веселая москвичка с недурным стажем шатания по арбатским барам и классическим университетским образованием — могла поболтать с двадцатилетней девицей из Анатолийской деревушки? Правильно — ни о чем! Поэтому приходилось молчать. Я сидела за стареньким «пентюхом», набивая очередной перевод, а Айфер вздыхала без какой-либо просчитываемой периодичности.
Айфер была грустно некрасива. Некрасива эдакой незаметной, болотного цвета некрасотой, которую никак не замечаешь. Нос, губы, глаза — все усердно работало на эту некрасивость. Уродиной, увы, Айфер тоже назвать не поднималась рука, язык и проч. Так себе. Айфер. Кстати, Айфер означает «лунный свет». На этот раз у луны вышел некий световой казус. Бывает.
Одевалась моя бессловесная подруженька так, как положено девушкам, принадлежащим именно к этой группе населения славного Царьграда. Длиннющая бесформенная юбка, аналогичной безобразности кофтейка с растянутыми рукавами и платок. Ох уж мне этот платок — платочек. Он был то лиловым в желтых разводах, то синим с золотом, то совсем ромашково-простеньким. Он туго завязывался под подбородком и надвигался на узкий лоб. Иногда его стягивали на плечи, и тогда густые каштановые волны ликовали, подтверждая истину, что Аллах — мудр, и что, обделив в одном, в другом воздает обычно с лихвой.
Так мы и дружили. Молчаливо, нелепо, странно. По-моему, Айфер от меня шалела. Умение мое писать, читать, стучать по клавишам и красить губы повергало ее в трепет. А туалетный столик являлся средоточием грехов и соблазнов. Иногда, думая, что я не замечаю, она открывала крышечки кремов и разных дамских прибамбасов и нюхала. Нет! Попробовать все это великолепие Айфер не смела — но поглазеть — пощупать! Я заходила в ванную, возвращала баночки и флакончики на положенное место и пожимала плечами. Восток…
Поскольку родители Айфер были людьми серьезными, во всех отношениях правильными и глубоко верующими, судьбы своих дочерей (а было их всего пять) планировались жестко. Три (максимум четыре) класса школы, курсы Корана при ближайшей мечети, брак. Все как положено. Однако прежде чем отдать дочечку в надежные руки супруга, следовало ее обучить необходимым штучкам. Под штучками родители Айфер подразумевали уборку, глажку, готовку, вязание, вышивание, шитье и все то, к чему современная русская женщина склонностей не питает. Подобное обучение частично проходило в семье, а частично в «дневной школе» для девушек, куда Айфер ходила два раза в неделю, сопровождаемая сестрами и матушкой. Из школы она возвращалась ближе к вечеру, обогащенная новым методом верчения долмы или супер-модным способом вышивания гладью. Все бы так и текло-перетекало: гладко, неспешно, туманно… Но…
Но у Айфер имелась я, а у меня имелся туалетный столик. А еще Айфер была юна (нет, по меркам нашего квартала она, разумеется, «засиделась»… уже двадцать лет…). Айфер была очень юна.
Как так вышло, уже не помню. Но в один из вторников она направилась в свою дурацкую «кружевную школу» одна. Не то матушка приболела, не то сестренки в деревню уехали. Короче, нацепив пониже свой платок и напялив длинный плащ омерзительного горчичного цвета, Айфер спускалась по извилистым улочкам вниз. (Надо сказать, жили мы на холме, и, чтобы дойти до «культурных достопримечательностей» района, приходилось порядком попотеть, а уж обратно… Бррр! Не напоминайте!) Так вот, шла она, шла и возле бакалейной лавчонки, что на углу, умудрилась зацепиться ботиком за какую-то железяку. Чуть не навернулась, притормозила, чтобы шнурок завязать, а когда распрямилась — увидела его. Он расставлял банки с пепси-колой на уличном лотке и был неимоверно красив. Так рассказывала Айфер. Я потом специально ходила в этот магазинчик, и ничего похожего не обнаружила. Ну и ладно…
И вот этот неимоверный красавец ей улыбнулся. Именно ей. Глядя в глаза. Улыбнулся! Ей! Можете себе представить? Ясное дело, Айфер залилась алым и помчалась дальше, не обращая внимания на мешающий шнурок. Домой она возвращалась другой дорогой, целых два дня мучалась, а потом рассказала мне… Мамочки! Да у меня никогда в жизни так не дрожал голос, так не трепетали ресницы, так не светилось лицо… Никогда! А у этой девочки даже ромашки на платке влюбленно шелестели, даже нитки «мулине» орали в голос: «лююююбиииим»… Эх! Я позавидовала, я порадовалась, я выслушала сто двадцать пять раз «сагу о пепси-коле и развязавшемся шнурке», и вместе с Айфер стала ждать пятницы. В пятницу намечались очередные «кружевные университеты»…
Утром она поскреблась в дверь и сообщила, что матушка отболела и, ясен пень, дочечку одну не отпустит. Сестрицы тоже не остались в стороне, и вся эта толпища ломанула вниз — плюс штук шесть детей разного полу и возрасту.
— Он ждал! Он ждал! — кружилась она вечером по «салону». — Он смотрел!
— И чего? — перевод шел с трудом, Айферкины переживания меня не трогали.
— А я во вторник надену голубой, или, думаешь, синий с узором лучше? — Ее волновал цвет платка, а меня волновали сроки сдачи работы.
— Ага… Синий лучше…
Неделя, другая, третья. Вторник, пятница… Синий с узорами, голубой, фиолетовый в разводах, украденный у старшей сестры цыплячий в мелкую блошку… Глаза горели, щеки пылали, уши пунцовели… Не Лунный Свет, а миллионы, миллиарды солнечных протуберанцев. Ага. Все правильно! Она стала красавицей! Бесконечно прекрасной, светлой, летящей… А мне пришлось выучить весь ассортимент бакалеи. Наш безымянный герой заставлял уличные лотки банками спрайта, чипсами, пачками крекеров и даже солеными огурцами. По вторникам и пятницам лотки обновлялись. Все это бакалейное великолепие вопило Айфер о взаимности.
Прошло месяца три. Суровая матушка, прихватив пару дочек, уехала на родину — в далекую Анатолию. Другая пара была чересчур мала, чтобы шнырять по холмам туда-сюда без определенной цели, и у Айфер появился шанс…
— Лале абла, а можно я немножко духами? А? — у нее дребезжал голосок. От ужаса, от невероятности самой мысли и от того, что я могу отказать. Она за всю свою платочно-вышивальную жизнь никогда ничего так не хотела, как вот этой вот капли «Живанши» на запястье.
— Отец ругаться будет. — О! Я уже знала, чем чреваты подобные «благие намерения». — Нельзя!
— Ну, Лале абла… — Ручки у Айфер крохотные, и реснички махонькие. И дрожат.
От Айфер пахло Францией, пороком, фаршированным перцем и детским мылом. Я брызнула самую крошечку. С балкона я наблюдала, как Айфер, распрямив плечи, вышагивает по брусчатке с уверенностью парижской кокетки.
И знаете? Через неделю она решилась помазать губы гигиенической помадой со вкусом вишни. И даже слегка сдвинуть «синий с узорами» на затылок, чтобы открыть узкую каштановую полосу надо лбом. По прибытии домой все это восстанавливалось, смывалось, оттиралось у меня в ванной.
Папа Айфер пребывал в счастливом неведении. А я мучалась от собственной неправоты.
Нельзя! Нельзя! Ни в коем случае! Я же ломала девочку, я же вела себя подобно мадам из борделя, заставляя ее свернуть с прямого пути на путь извилистый и порочный. А гигиеническая помада со вкусом вишни ей неимоверно шла.
Апофеоз грянул в один из вторников в результате наших с Айфер совместных усилий по вытаскиванию маленького локона из-под «фиолетового в разводах». Молчаливо вздыхающий и пожирающий взглядом красавец решился! Он сделал первый шаг!
Айфер влетела без стука. Не снимая обуви, проскочила в салон и уселась прямо на ворох листов новопереведенного ТЭО.
— Он… Он… Он… — задыхалась, смеялась, тормошила меня за рукав, снова смеялась, — Он подошел…
— Ну? — мое ленивое любопытство не соответствовало уровню солнечной активности.
— Он подошел… Он подошел и спросил… — становилось жарче и жарче.
— Ну?
— Он спросил: «который час?»
— А ты?
— А я… — Она покраснела. Произошел корональный выброс протуберанцев. — Я ответила. Представляешь! Он спросил «который час», а я ответила… Веришь, Лале абла, я так счастлива!
О да! Я верила!
Можно смеяться, можно не понимать, можно удивляться. Но, знаете, когда через четыре — пять месяцев переглядываний украдкой, перетаскиваний минимум сотни ящиков с пепси, уничтожения двух гигиенических помад к тебе подходят и спрашивают «который час»… Это — счастье! Это равносильно… Эээх… Да вы не поймете… Где вам? Где нам? Где? У нас есть нумерология с цифрами «пять» и «пятнадцать» (читавшие меня раньше — сообразят, о чем речь), есть «две палки кофе», есть уверенность, раскрепощенность и сексуальная революция! А у моей Айфер спросили «который час»! И это значило так невероятно много! Вообще-то это означало, что вполне можно ждать сватов со дня на день…
На самом деле. Подобные авансы просто так не делаются. Подобные вопросы просто так не задаются. А в нашем квартале все знали обо всех все. Естественно, для бакалейщика не являлось тайной, где живет и чем занимается его «вишнево-гигиеническая» пассия. Даже если и являлось, выяснить детали не представляло труда…
И мы стали ждать! Весьма кстати вернулась матушка с сестрами. Батюшка Айфер приобрел лавочку неподалеку, жизнь казалась прекрасной. Я купила моей красавице персональный блеск для губ, на этот раз малинового происхождения. Мы стали ждать.
А потом она пришла вечером, села в уголок и заплакала. Тихонечко так, словно вытягивая из себя тоску по ниточкам. А я боялась спросить.
Оказалось, все очень просто. Сговорили мою Айфер. Там, в Анатолии, и сговорили. Не просто так ездила туда женская часть семейства. Обговаривали, видать, приданое. Наверное, шумели, радовались, пили кофе и ели лукум. Может, даже и шоколад кушали… А что? Вполне вероятно! Дело-то какое славное! Свадьба!
Бакалейщик не пришел. Может, и не собирался (хотя, не думаю). Узнал, скорее всего, что отдают Айфер замуж за другого — такие новости по кварталу расползаются за секунду. Сама Айфер родителям не призналась, что есть у нее тайная любовь — боялась. Я в их безобразия, понятно, не полезла — не след гяурке неправоверной соваться в семейные проблемы.
Айфер перестала приходить — времени не хватало. Мы иногда пересекались на улице, здоровались, я интересовалась процессом приготовления приданого, она — переводами. Думаю, ей нравилось звучание слова «перевод». Поговорить толком не удавалось, рядом вечно находились какие-то тетки, детки, бабки… Да и не интересно мне было. Сериал закончился.
Меня приглашали и на смотрины, и на помолвку, и на свадьбу. Приходил отец Айфер, очень вежливо топтался, просил. В квартале Лале ханым считалась персоной уважаемой (в меру, разумеется). А у меня как раз наступил завал с работой. Да еще и командировки одна за другой. Короче, не пошла я никуда. Улетела в Вену, потом в Москву, потом еще куда-то… Вернулась… Вернулась в день свадьбы.
Уставшая как собака, бросила чемоданы на пол, поругалась с мужем, рявкнула на свекровь. Увидела с балкона толпу, спросила «обрявкнутую», в чем дело? Она и разъяснила. Свадьба!
Мы поднялись на пятый этаж втроем — свекровь, муж и я. Традиции все-таки требовали, чтобы добрые соседи отметились… В дверях стояли Айфер с женихом. Невзрачный мужичок и упакованная в белый тюль Айфер. Семья не поскупилась — платье, тюрбан, золотые браслеты. Замороженная рождественская елка. Айфер… Лунный свет. У луны случился световой казус… Облажалась луна… Некрасивая невеста… Какая некрасивая невеста…
У бакалейного магазинчика, что на углу, пустовали уличные лотки.
Ухаживания таксистов — отдельный жанр народного творчества.
Прекрасно здесь все-все. Начиная с «тщательного» выбора музыкального сопровождения поездки и заканчивая «разговором за жизнь».
Если есть в мире женщина, которой ни разу ни в каком формате не домогался таксист, то она пиздец страшная, я даже не представляю НАСКОЛЬКО. И не убеждайте меня в обратном…
Таксисты бывают всякие, домогаются они тоже по-разному, и это может быть всего лишь «ах какая интересная женщина — одна в этот час с аэропорта, — а что муж не встречает?», а может быть совсем плохо, но этот вариант мы тут рассматривать не станем.
Нет.
Никто не спорит, что назойливое неприятное общение нужно пресекать сразу… Никто не спорит, что времена изменились. Современный таксист так очкует за свое место, что угроза «а я тебе оценку занижу» действует на него подобно заклинанию «круциатус».
Но круциатус — круциатусом, а среднестатистический таксист как клеился к пассажирке, так и продолжает.
И что с этим делать, понятия не имею.
Не. Ну если глобально, то имею понятие, но таксистам оно не понравится.
Но мы говорим о здесь и сейчас, и в рамках УК.
Так что делать?
Жаловаться? Это само собой. Это потом. Вопрос, что делать в ситуации домогательства?
Ах, стоп! Извините. Надо ж НЕ ДАВАТЬ ПОВОДА. Не быть виктимной, не садиться на переднее сиденье, не улыбаться, не интересоваться прогнозами времени прибытия. Лучше немедленно достать из сумочки планшет, молитвенник, автомат Калашникова, дрессированную гадюку и помахивать ими всю дорогу, чтобы таксист понял — человек вы серьезный, а не какая-то легкодоступная шурыгина.
Еще, едва таксист переключится с «милицейской волны» на какой-нибудь «радио-джаз», надо закричать и выпрыгнуть прямо на ходу. Как поступают все приличные женщины.
Если таксист спросит «а вы откуда прилетели одна», следует его устыдить женой и детьми, чтобы он расплакался и убежал, оставив вам машину, выручку и мобильник.
А если таксист вдруг начинает намекать на чашечку кофе как-нибудь вечерком, то следует немедля активировать планшет и начать писать жалобу его работодателю, жене и комитету по правам человека.
И тогда все станет хорошо, таксист поймет, как он был не прав, исправится, раскается, и вас с ним пригласят к Малахову на «Пусть говорят».
Не. Ну вот мы смеемся, а часа в четыре утра, на трассе аэропорт — командировка, зимой, когда ты никого в этом городе не знаешь, телефон сел, а водитель такси влажно вздыхает и явно тебя домогается (степени тяжести могут быть разными)… что тогда делать?
Ясно же, что хотя вариантов развития событий много, большинство из них не те, на которые ты рассчитывала.
Помню, я предпочитала в сложных случаях «отболтаться». Вступить во флирт, свести его до уровня «дружеский», пообещать встречу потом… как-нибудь, дать телефончик… и проч., слинять.
Получалось не всегда. И на пустой трассе, бывало, высаживали меня обиженные невниманием водители. И разное еще бывало))) Да ладно.
Я, главное, что эту тему-то подняла?
Еду тут. Таксист — моего возраста дядька, заводит «шуры-муры». Издалека. Мол, вот пахнет хорошо от вас. Духи какие вкусные. Вот и пуховичок беленький. И брючки светленькие. И сережечки в ушах. И очки такие со вкусом… И сами вы, хоть и не молодая уже девочка, но видно, что женщина, которая ЖЕНЩИНА, которой это важно…
Ну я слушаю, молчу. Ржу про себя. Я ж не ночью на трассе аэропорт — командировка.
А он продолжает.
«А моя жена себя запустила. Неинтересно ей. И толстая стала, и неприбранная, и даже кремом лицо не мажет, и маникюр не делает, и потом от нее воняет все время… Вот почему так? Некоторые женщины, как вы… а некоторые, не как вы, а как моя жена».
Ну я глаза подняла от айфона. Посмотрела на него и уныло перечислила.
Начиная собственно с айфона. Стоимость: айфона, сумки, куртки, штанишек, сережек, маникюра, очков, кремиков разных, проч.
Ну я преувеличила, да. Сильно. Раза в четыре преувеличила. И лицо такое, знаете, сделала… сучье-пресучье.
Все это приблизительно суммировала.
И поинтересовалась: «А вы, голубчик, можете вашей жене это все обеспечить? Включая ежедневные поездки на такси?»
Он икнул. Замычал невнятное.
«Ну а что вы тогда от женщины вашей требуете? Каков поп, таков и приход…»
Всю дорогу он молчал. Ненавидел меня. Знаю.
Но я чот разозлилась. Я вообще сейчас часто злюсь на людей. Старость.
Выяснили, что амазонки себя всячески калечили с целью улучшения параметров стрелябельности. Биатлонистки, млин… А я б от лишней пары сисек не отказалась ни за что!
Но я ж уже не об этом. А о том, как я однажды потрясла крепких турэцких мужиков своей бабарусскостью.
Я, вроде как, ничего так стреляю. Ну, не снайпер, конечно, но вполне себе могу кого-нибудь пришлепнуть, и никакой мышьяк мне для этого не требуется. Батя мой — военный, и поскольку до четырнадцати годков была единственной и любимой деточкой, воспитывали меня, как солдата. Ну там, консервой кормили пайковой, макаронцами серыми, кашей перловой с тушшонночкой (мнямс). Водили на полигон и давали железну пушку в белы ручки… Ага… ОТдача… Ага, плечи ныли и пальцы отваливались. Но лупила недурственно. Батя гордился, батино погонистое окружение тоже. А что? Стоит такая мелкотень на худеньких ножках, в ручонке Макарова сжимает, другой ручонкой снизу поддерживает, и «бумс-бумс», и в яблочко…
Потом брательник народился, и прекратились полигонные забавы. Да и подросла я: мальчики, косметика, юбочка-мини… Только разве мастерство пропьешь?
В универе пока училась, тоже забавилась. По-простому. Возле корпуса тир был, обычный тир — совковый. Ну, где пульки надо в ружьишко пальцем затыкать, и где жестяные зайцы с белками движутся хороводом. Мы туда с подружкой между парами бегали. Народ в курилку, а мы в тир. Пристреляли парочку пневматичек, мушечку под себя малость подсбили налево. Оченно прибыльный бизнес наладили.
А бизнес такой. Заходишь эдак в этот сарайчик, хлопаешь глазюками, осматриваешь аудиторию. Если нет никого, ну можно пострелять, а смысл… А вот если там мужиков натыкано. Вот он — бизнес. Тогда включаешь дурку. Диду, что в будке пульками торгует, в ладошку хихикает — знает. А мужики — грудь колесом, чуб стояком, морды бычьи — бойцы, бля… Мы так бочком-бочком, а сами между собой тихонечко так беседуем.
— Ой. Тут как здорово!
— Ой. А давай попробуем…
— Ой. А как это…
Ясно, что мужичье тут же готово нам и место уступить, и объяснить, что это за такие свинцовые кусочки и зачем их надо вовнутрь пихать. И даже пихают, и разъясняют дурочкам, как целится надо. И рекомендуют большие и неподвижные мишени… Ой-ой-ой… Ржунимагу. Бочком-бочком за винтовочку хвать. И надо обязательно подвизгивать от ужаса и восторга. И долго пыжиться, чтоб «разломить» эту страшную дуру посередке, и потом старательно пихать пульку не тем концом. Все! Имидж готов! И пара промахов по большим мишеням. И одна «случайно» в цель. И восторг с прыганием до дощатого потолка, чтоб сиськи колыхались… И мужики в экстазе… И еще одна «случайно» в цель… И подкормленный нами диду ненароком про свечки молвит. И мужики гоголем по сарайчику за пульками разгуливают. И горят, мерцают, дергаются огоньки… И Наташка или я говорим…
— Ой… А давай в огонечки.
— Нууу… Не попадем…
— Попадем! В сову же попали!
Мужики ржут…
— А давайте на спор, мужики… На червонец…
Кто порядочный, тот долго отказывается. Таких мало, но все равно уговариваются, особливо если пообещать телефончик, если проиграем… И вот он — апогеище…
И вместо старенького ружеца любимые стрелялки. Мушка под нас уже с полгода настроена. Вот это вот движение предплечьем, на полградуса, и бамс… бамс… бамс… бамс… — восемь секунд, и только дымок вьется… И молчание… И шуршание купюрой. И кто-то допирает.
— Развели, девки!
И мы ржем…
А в Турляндии было так… Ходила на девятом уже месяце. Пузатенькая, милая страшно. Выгуливалась по Босфорской набережной, дышала морским воздухом, пожирала кукурузу вареную тоннами. А надо сказать, что есть там народная турецкая забава — «стрельни в шарик». Турки — народ воинственный, популять любят. Воздушные шарики разных цветов и размером с маленький арбуз выставляются на волну. Метров десять от берега. И там они колыхаются туда-сюда, нацепленные на шнурочек. Желающие пострелять платят небольшую мзду и выбирают стрелялку. А там — ПЛИ!!!
Кстати, шарики на волне похлеще свечек. Не смотрите, что они большие. Движение волны предугадать сложно. И движется мишень то вверх, то вниз, то вправо, то влево, с непредсказуемой амплитудой.
И вот я разгуливаю под ручку с супругом, закос на эти цветные горошины и невыносимо хочется пострелять. В Турции! Женщина! В положении! Пострелять! Не бывает такого. А мне хочется так, что впору родить. Вот я и начинаю супруга всячески доставать. А он (не имея ни малейшего представления о моих снайперских заслугах) отмахивается и смеется. И даже возмущается, потому как не дело бабе за ружжо цапать! Но тут юноша, что зарабатывает на таких вот лохах типа нас, выдает хитрющую фразину: пусть, мол, абла позабавится, глядишь, мальчика родит — солдата… Ну, папаня-то, ясен пень, завелся… Это уже не шуточки… Это уже прям под дых ударец. И значиццо дает юноше деньгу, а сам мне оружие выбирать.
Нееет! Уж стелятельный аппарат я как-нибудь сама под себя… Я, забыв про пузо, ломанула к скамеечке, на которой все эти пушки и пушечки были разложены, и подобрала себе хорошую добрую пневму… Тяжеловата была, но я нашла упорчик и прицелилась… Муж хмурился, юноша ухмылялся, окружающие турки дивились неподеццки, собрав небольшую, но плотную толпень. А я целилась. И дите у меня в животе эдак правильно, по-человечески, застыло… И — хуякс!!! И мимо… Потому что волна… И все так зацокали языками, замотали бородками, мол, не бабское это дело…
А у меня задор, кураж и злость здоровая на нерусей поперла, да так, что «мама, не горюй!» Ща каак развернусь, и каак… Но собралась я, и еще раз мы с моим дитем прицелились. И — хуякс! И попали…
— Случайно… — сказал мой муж, и все замычали, соглашаясь…
Но после четвертого «хуякса» уже не мычали, а дышали прерывисто. А после шестого, кто-то поинтересовался, откуда «абла» родом… «Руссия» — процедил мой благоверный. После восьмого все перестали дышать, а после десятого тихо разошлись… И мы тоже ушли. Черноглазый юноша долго глядел нам вслед… Задумчиво глядел… Муж ничего тоже не говорил. Правильно делал. Потому как неча! Били мы вас, турков, и бить будем. Во как!
Была как-то сотрудница — ангел, чистый ангел. Душой светла, лицом бела, телом невинна… Хотя уже лет под тридцать было барышне. В анамнезе родители — не то адвентисты, не то аюрведисты… (ну ладно-ладно. Я вижу разницу).
Баптистская семья, короче. Вполне интеллигентная.
Девочка — чудо что такое. Умница, красный диплом МГУ, спортивная гимнастика, лошадки, собачки… Родителей обожает, чистоплотна во всех смыслах, семейно ориентирована.
Причем там не было жесткого требования, что жених непременно должен быть единоверцем. Хороший приличный юноша — достаточно.
Ну, нашелся из соседнего офиса такой. Хороший, приличный, добрый. И так ему эта светлоликая Ольга полюбилась, что он принялся оказывать ей очевидные знаки и намекать.
Ну это мне очевидные! А ей — белый шум.
Она просто не понимала, что он с ней на обеде за стол садится постоянно не потому, что места больше нет или что ему про ее сеттера хочется поговорить.
Не понимала, что он ее не просто так каждый вечер ждет и до метро провожает. Опять же не для бесед про сеттера.
Не понимала, что маленькие карандашики всякие, ластики, блокнотики, точилочки (а она любила эту офисную хрень) он ей не как другу и брату таскает из командировок. А как бы с намеком «вот я там думал о тебе, специально зашел в магаз, купил».
И что когда он ее в кино на премьеру зовет, это не только про кино, поэтому «а давайте пойдем все вместе — это очень хороший фильм, должны увидеть все» — неправильный ответ.
Не понимала, хоть убей!
Не. Ну а откуда ей было это понять? Контекста не было в семье такого. Родители довольно строго отслеживали входящий поток. Всякие «Девять с половиной недель» и сериал «Друзья» прошли мимо. А на «Юноне и Авось» и Евангелии офисному флирту обучиться сложно.
Воот. Ну я думала, что может он ей просто не нравится, поэтому она не замечает. А потом оказалось — очень нравится, но она ждет честного прямого запроса. Его поймет. А вот это «Оля, от тебя всегда так нежно пахнет ландышами», — это не про любовь, а про ландыши и хорошее мыло.
А… Извините. Забыла сказать. Встречались они потом. Но поженились или нет, не знаю, была очень короткая история.
Бггг. Извините. Вспомнила.
Короче, я тут с бывшим-бывшим товарищем списалась.
Там была недобрая история, в которой я повела себя как Истинная Энциклопедическая Стерва. Я умею, если чо)))
И потом еще были многократные попытки товарища исправить ситуацию и поменять местами виннера и лузера. Все эти попытки заканчивались сильно не в его пользу.
А тут я с ним списалась по вацапу — нужен был старый контакт друга, ну неважно.
И мы довольно мило поговорили (первый раз за 18 лет), и даже расстались друзьями и «ну давай кофе попьем где-нибудь».
И тут, короче, я вечером часов в одиннадцать вижу, что он мне звонил, а я пропустила. Не услышала. Ну я набираю в обратку — молчок. Второй раз — тоже молчок. Ну на нет — и суда нет.
Ночью в три сообщение.
«Я ЗАНЯТ. Устал на работе. Перезвоню тебе сам, когда будет время!»
И не перезванивает целых пять дней)))).
Ну, иногда банан просто банан. Но я ж знаю, что не в этом случае. В этом случае у нас сейчас гордость и предубеждение. И ликующий скрип закрывающегося гештальта.
Считаю, надо великодушно ДАТЬ! Дать попробовать пойти закрыть гештальт… Онли.
Дяденька в очереди на узи… Лет 40. Бледный и дрожащий.
Узистка — молодая красивая женщина.
— Проходим! — говорит. — Мочевой пузырь полный?
— Что? Как? В смысле?
— Писать хотите?
— Что? А?… Нет. Да… Не знаю… А как надо?
Уходит за узисткой на полусогнутых.
Девочки в очереди, и девочки за стойкой, и сестры, которые оказались свидетельницами этого маленького диалога, понимающе переглядываются. Нет. Никто не смеется. Никто не подтрунивает. Понимают…
— Ну хоть пришел… Сам. Моего вон никак не загонишь, — вздыхает дама в норковой жилетке.
— А мой…
— А моего…
— А у моего…
— А моему…
Шерстяные волчары, чо… Пока хвост сам не отвалится (гусары, молчать), будут терпеть и делать вид, что все в порядке.
Зовут Эмине. Возраст — хорошо за сорок. У бесправной женщины востока Эмине было пять магазинчиков всякого гламурного хламья, типа бусиков, стразиков, цацек, пецек, кружавчиков и проч. Все эти пять магазинчиков Эмине держала с самой своей бесправной юности. Ну как почил ее батюшка в бозе, оставив на старшенькую, к тому времени уже семнадцатилетнюю Эмине, трех младших сестриц и болезную матушку, так Эмине и взялась за бизнес. Деваться-то ей было некуда — сестрицы хотели жрать, а матушку надо было регулярно укладывать в больничку. Вот Эмине и впахивала. Закончила восьмилетку, а дальше уже и некогда было — все время занимали эти стразики, кружавчики, цацки, пецки, дикая конкуренция, чиновничьи препоны, проходимые лишь за счет взяток, регулярные экономические кризисы и проч. и проч. К сорока годикам Эмине крепко стояла на кривых ногах, пристроила всех сестриц, похоронила мать и успела сама раза три сменить статус сначала на замужнюю, потом на вдову, потом снова на замужнюю.
Познакомились мы с Эмине, когда я завалила в одну из ее лавчонок с целью приобрести коробочку под пуговицы. Она как раз там пила чай и орала на прыщавую продавщичку. Орала, не повышая, между прочим, голоса, отчего продавщичке становилось еще хуже.
— Ну не идиотка ли, — обратилась Эмине ко мне и картинно развела ручищами. — Ну кто так товар расставляет. Талдычу ей, талдычу, что в этом сезоне нужно вот эти вот бусинки поперед прочих вешать, и что молодежь сейчас все больше розовенькое любит, поэтому всякую розовую штучку следует держать на виду…
Я улыбалась. Улыбалась я еще целых полчаса, пока меня поили сперва чаем, потом кофе, потом снова чаем, потом кормили лукумом, а потом рассказывали про тупого второго мужа, который не может отличить качественное кружево от подделки, и которого посылать за товаром и не надо бы, а выбора-то и нету.
— А иначе он себя чувствует иждивенцем и очень переживает. Приходится вовлекать в бизнес. А куда ему бизнес? Он же у меня тюфяк… — сокрушалась Эмине. — Люблю гада… А ты возьми еще вот эти вот сережки в ушки, и еще вот эту накидку на плечи, а еще вот смотри какие заколочки.
За чай, кофе, рассказ о превратностях мировой экономики и необходимости вступления Турции в ЕС мне пришлось вместо одной коробки для ниток накупить гору ненужного гламурья и довольной отправиться домой.
Через полгода я столкнулась с Эмине возле другого ее магазинчика. Там же я познакомилась с ее «тюфяком» — благообразным лысым дядькой с извиняющейся улыбкой и некрасивой родинкой на лбу.
— А это мой супруг дорогой, — ворковала Эмине. — Если бы не он, ничего бы я сама и не сумела, и все бы развалилось к шейтановой бабушке, а вот ведь как повезло-то мне, такой мне пробивной и деловой бей достался по воле Аллаха… Сейчас вот поедем в Мертер за товаром — кружева надо отобрать.
Они сели в машину — Эмине за руль, «дорогой супруг» рядом, и фрррр — фордик скрылся за поворотом.
— Значит, так. К окну бисер помельче, там сейчас солнце — выгодное освещение, это важно. А вот в эти корзиночки цветы бумажные. И смотри, чтоб цвета сочетались. Митенки убери — уже давно не сезон. Да, еще… Вон те кружева из говна вообще не выставляй — не позорься. Мы потом ими наволочки отделаем и впарим кому-нибудь.
Она инструктировала новую продавщицу, а я стояла в дверях и ждала, когда Эмине обратит на меня внимание.
— Ой. Лариса ханым! Заходи, заходи. Чаю будешь? Ну ты подумай только, из-за этого Саркози опять не пустили нас в ЕС. И как после этого жить? Слушай, а давай откроем там у вас, в Москве, магазинчик типа моего. Я тебе буду слать товар, а ты…
Я улыбалась. Мне нужна была шпулька капроновых ниток, но я уже заранее знала, что без пакета бестолкового гламурья мне отсюда не выбраться.
Должность начальника отдела логистики нашей фабрички (пять тыщ персонала) Дамла ханым выбила с кровью — подсидела предыдущего шефа — хитрожопого усатого господинчика со связями в министерстве здравоохранения. Подсиживала она его лет пять, своих целей не скрывая. Нет. Дамла ханым не кляузничала руководству, не воровала счета-фактуры, не фальсифицировала отгрузочные документы. Она работала! Она работала так, что когда я впервые увидела ее субтильную фигурку за рулем вилочного погрузчика — прихренела. Дамла знала все. Просто все. Она наизусть могла перечислить все пятьсот наименований медикаментов, знала, на каком складе что хранится, куда, когда и что надо отправить. Она была просто живая складская программа, не дающая сбоев. Ее боялись начальники цехов, перед ней трепетали рабочие, а экспедиторы при звуке ее голоса бледнели и превращались в неслышные тени, способные произносить лишь одну фразу: «Так точно, ханым эфенди».
С Дамлой мы сидели в соседних кабинетах, и она частенько забегала ко мне покурить и хлопнуть чашку кофе с коньяком (коньяк, предназначенный на представительские цели, хранился в складике, примыкающем к моему персональному офису).
— Слушай. А посчитай мне мой склад, а. Я ж буду полдня мучаться, — подлизывалась я. Экспортный склад находился в моем подчинении, и мне было жутко лениво вбивать все эти цифири в эту дурацкую систему, чтобы потом все пересчитывать вручную.
— Ларис, ну я ж тебе поясняю, тут нужно просто формулу запомнить… — начинала она, но увидев мое вытянувшееся лицо, махала рукой и быстро калякала какие-то столбики значков на обрывке бумажки. Пять минут — и результат готов. Мне оставалось лишь распечатать красивую докладную и поставить свою подпись.
— У нас тут такое безобразие, беспорядок. Бренд-менеджеры тупые, финансисты — тупые, бухгалтерия — тупая. Все тупые! Пидарасы, а не работники. — Дамла была весьма несдержана на язык.
Однажды мы поехали с ней к новому перевозчику. Мне нужно было договориться об отгрузке в Румынию, ей заключить договорчик по местным поставкам. Чёрт! Да я никогда в жизни не видела ТАКОГО переговорщика! За полчаса она нагнула, вывернула наизнанку, выжала как лимон и доброжелательно растоптала всех, кто там был на этой встрече.
— Как вы с ней работаете? — в ужасе шепнул мне хозяин транспортной конторы.
— Нормально работаем…
Правда, мы с ней очень нормально работали. Она тащила на себе «мой» склад, разгребала мои хвосты, орала на «моих» кладовщиков и строила «моих» грузчиков. За это я ее слушала. Внимательно. Дело в том, что Дамла дико хотела замуж. Замуж ее никто не брал. Лицом Дамла не удалась, фигуркой тоже, характер у нее, как сами понимаете, тоже не ахти… Короче, к тридцати пяти у Дамлы имелось все: карьера, дом, счет в банке, прекрасное будущее…
— Завтра вот мама пригласила знакомых. У них сын разведенный, — делилась со мной Дамла. Матушка Дамлы — суровая дамочка — профессор Босфорского университета, давно и безуспешно пыталась устроить дочкину жизнь.
— Ну как? — спрашивала я Дамлу на следующее утро.
— А… — отмахивалась та. — Пузатый старикашка какой-то. Да и не хочу я замуж. Я женщина свободная, обеспеченная.
Я вздыхала. Опять Дамла не приглянулась потенциальному жениху. Да. Дамла же была девственной. Она призналась в этом, чуть краснея. Не оттого, что она стеснялась своей поздней девственности, а оттого, что решилась заговорить на такие темы.
— Был у меня один… Ну он вроде захотел, а я чего-то постеснялась. Ну и… Дурра, да? — спрашивала она меня. Моя русскость априори считалась за сексуальную осведомленность.
— Отчего ж дура? Но, может, и дура. Ребеночка бы хоть родила.
— Родила… Куда родила-то? А то ты не знаешь, что у нас одиночка с ребенком… Меня мать убьет. А что соседи скажут? Да и работу наверняка потеряю. Ребеночка!!! — Дамла злилась, вскакивала, шла на склад и там выплескивала свое либидо на вилочный погрузчик.
А потом к нам из Германии прислали нового начальника отдела развития бизнеса. Красномордый дойч, типичный до смешного, до омерзения пункутальный и двинутый на работе. Вот на почве общей бизнес-двинутости они и сошлись. То, се. Дамла стала реже забегать ко мне, зато частенько околачивалась на пятом этаже в кабинете с табличкой: «Ханц Ирмлер. Начальник отдела развития бизнеса».
Сплетни попозли через месяца три. Дамлу у нас не любили. Поэтому сплетничали тщательно, с большой фантазией и некрасивыми деталями. А деталей, я вам скажу, набралось прилично. Ну и когда однажды после окончания рабочего дня, когда все, включая уборщиц, уже разъехались по домам, главный технолог зашел в переговорную, чтобы забрать забытый диск с презентацией… тогда разразился скандал. Дамла в характерной позе сидела на пафосном дубовом столе, а Ханс в характерной позе знакомил ее с основами отношений между М унд Ж. Такая вот банальщина!
Дамлу вежливо поперли вон. Даже выдали положенное выходное пособие в размере пяти окладов. На четыре она купила новый БМВ, а на пятый пошла по магазинам за шмотьем, прихватив меня с собой.
— Такая вот пидарасская история. Как и вся моя жизнь. Послала резюме в Пфайзер. Завтра на собеседование.
— А Ханс чего говорит? — поинтересовалась я.
— А чего ему говорить. У него жена в Дюссельдорфе. Детей двое. Да и не нравится он мне.
— Дура ты, Дамла, — вздохнула я. — Как есть дура. Хоть не беременная?
— Хуй тебе, а не беременная! — заржала она, обнажая розовую десну. — Хотя, может, и зря.
На Пфайзер ее не взяли. Доброжелатель из «наших» доложил знакомцу из Пфайзера о случившемся казусе, и сплетня поползла по отраслевым конторкам, обрастая враньем. Через полгода Дамла устроилась на крупную фирму, но уже не в нашей отрасли. Еще через полгода подсидела тамошнего логистического босса.
А потом я уехала.
Она как-то позвонила мне. Сказала, что работой довольна, хотя все кругом пидары и ничего не умеют. Сказала, что мама ее уехала в Штаты не то на ПМЖ, не то еще что. Потом замялась… сказала, что живет не одна. Я, если честно, заволновалась. Решила, что дура вляпалась опять в какую-нибудь фигню. Нет. Оказалось, она оформила опеку над трехлетней девочкой и та ее зовет мамой. (Здесь все должны рыдать, хотя это правда.)
Найлан — это нечто. Это, я вам скажу, что-то с чем-то! Это то, что донести словами нельзя, и то, во что почти не верится. Найлан — высокая, подтянутая, аккуратная, спокойная, уверенная, умная, тактичная, доброжелательная. Аристократка.
Не принцесса на горошине, не маисовая королева, не сбоку припека, и не «ах, мы голубых кровей». Девичья фамилия Найлан в Истанбуле — это как Шереметьевы в Москве. Кто не знает прадеда Найлан — тот гяур, типа меня, и точка. Кто не знает деда Найлан — тот тоже гяур. И главное, что сама Найлан это свое османское голубокровие несет спокойно, не выкаблучиваясь, не задирая маленький носик. Отец Найлан — бывший посол одной из европейских стран — сед, строг, капризен и курит сигары, которые ему шлют из Аргентины его аргентинские друзья — владельцы заводов, газет, параходов. Мать Найлан родом из Измирских помещиков — статная старуха с тихим голосом. Но когда она поет, аккомпанируя себе на стейнвее, голос становится глубоким, густым, звучным. Картавое «р» идет ей необычайно, и она сокрушается, что дочь так и не удосужилась выучить французский и ей не с кем поболтать дома. «Вся эта мода на америку, — „америка“ звучит с парижским прононсом — до добра не доведет. Зачем? Ну зачем все эти проамериканские настроения у нашей молодежи. Это так… так вульгарно».
Не знаю что там «вульгарно», но Найлан с ее бостонским БА и техасским МБА ведет себя так, что все рядом с ней выглядит как слободской трактир с лубками на стенах. Сотрудники женского и мужеского пола это чувствуют, поэтому избегают долгих бесед с «нашей королевочкой», чтобы не попасть лишний раз в положение ниже плинтуса.
Нет. Найлан не высокомерна. Найлан не снисходительна. Найлан не где-то сверху в эмпиреях. Она тут, рядом. Вся такая простая — простая, как пара шерстяных носков. Но вот любопытно, обслуживающий персонал — люди, которые четко ощущают свое подчиненное положение и этого не стыдятся, при виде Найлан становятся такими… послушными, что ли. Робкими. Нежными. Чуют нутром хозяйку. Это мы — типа тоже ровня Найлан лезем из кожи вон, чтоб ненароком не согнуть голову в почтительном «как вам будет угодно, ханым эфенди». А обслуге проще. Она и говорит так: «Как вам будет угодно, ханым эфенди». И первый, самый свежий чай, и самый лучший кофе, и самый вкусный пирожок несут не директору, а ей — простой такой манагерше экспортного отдела.
Мы год делили с ней один кабинет на двоих. Спрашивается, вот почему я села у двери, оставив лучшее место, то, что возле окна, для Найлан? Впрочем, я как-то потом уже к ней привыкла. И к ее всегда таким незначительным просьбам, воспринимаемым моим гегемоньим подсознанием как приказ, и к ее манере благодарить — словно одаривать шубой с плеча, и даже к ее странному юмору — совсем английскому.
— Фак! Я бы сдохла с этой сидеть весь день! — наша секретарша Айлин таращила подведенные синим глаза и ужасалась.
— А… Ничо. Можно жить.
У Найлан был муж — наполовину турок, наполовину англичанин. Это был такой крепкий дядька, очень состоятельный, очень умный, очень воспитанный. Я так понимаю, этот полукровка никаким таким генеалогическим древом похвастаться не мог, поэтому Найлан у него вызывала те же чувства, что и у нас. Он каждый день заезжал за ней в обед и они шли потреблять дары моря в близлежащий ресторан. Между собой они разговаривали тихо-тихо, обращаясь друг к другу на «вы».
Меня это поражало. Меня это удивляло. Мне это было странно, чуждо. И еще было чуть обидно, что я вот такая вся плебейка и ничего с этим поделать нельзя.
У Найлан имелась лишь одна проблема — она не могла родить. Ну никак. Три экошки — увы. Поэтому иногда она замирала и начинала плакать всухую. Выть, реветь, истерить, как полагается нормальным бабам, Найлан просто не умела.
Короче, тогда, когда мы с ней стол в стол работали, она решилась на четвертое эко. ЭКО, насколько я понимаю, очень вредная и противная процедура. Очень. Главное, что она уже боялась очень. У нее последнее ЭКО зацепилось, а на третьем месяце она детку скинула. И этот вот страх он прям в глазах читался ОГРОМНОЙ БЕГУЩЕЙ СТРОКОЙ.
— Не ходи, нафиг, на работу. Лежи. Вынашивай, дура! — орала я на нее, когда она пришла в понедельник вся напряженная, прислушивающаяся к себе. — Можно подумать, тебе деньги нужны! Блин! Сука буржуйская! Иди, блин, и сиди в своей вилле…
— Не могу. Не могу. Я, понимаешь… Я должна быть сама чем-то. Не просто там дочь, жена… Я сама. Это очень важно.
— Я сама, я сама, — передразнивала я ее. — Дети важнее.
— Ну я знаю. Но понимаешь, если я сейчас сяду. Все! Буду как мама. Всегда при ком-то. Не хочу. Я осторожненько. Я буду сидеть все время.
Муж Найлан подкараулил меня у проходной. Он умолял не давать ей ходить, таскать что-нибудь тяжелее бумажки формата А-четыре, нервничать и т. п. Он пихал мне свой номер телефона и требовал, чтобы я звонила, если мне даже на полсекунды покажется, что что-то не так. «Она гордая. Она не скажет. Она будет терпеть. Пожалуйста». — Он почти плакал. Я, разумеется, пообещала.
И выполнила обещание. Кажется, я даже в туалет с ней ходила. На третьем месяце, кажется, открылось кровотечение. Она почувствовала и ведь промолчала. Начала сама звонить врачу. Пришлось ее уложить прям на кресла в переговорной, потом позвонить охреневшему от ужаса супругу, потом еще ехать с ней в больницу. Обошлось, да.
Родила она девчонок. Толстую и еще толще:). В роддоме от цветов невозможно было дышать. А она такая вся лежала довольная, но все равно королева. Матушка, батюшка, какие-то высокопоставленные родственники крутились вокруг. И отец двойняшек там сидел на краешке, как будто в гостях, и радовался сам себе. Мы с ним потом пошли в буфет и выпили за здоровье девчонок чаю.
Найлан на работу не вышла, хотя клялась, что ни за что!!! что никогда!!! что не для этого все эти БА и МБА!!!
А потом тоже любопытно. Знаете, что произошло? Там, в Турции, в 2000 году, что ли, влупил кризис, похлеще нашего, и муж Найлан разорился вчистую. Просто в ноль! На какие-то остатки денег вместе с еще одним горе-бизнесменом открыл кодаковскую лавчонку. Так вот Найлан, королева-Найлан, ходила по улицам с лотком на шее и распространяла рекламу этого салончика. Больше некому было. Ничего. Поднялись снова. Антикварный шопик у них в центре Стамбула. Она там за хозяйку.
Ходит вся из себя такая важная. Королева, мля.
Хе-хе. Ну раз уж мы сегодня об интимном… Я бы сделала «хроники климакса», потому как меня (мне 46, сейчас у многих ранний климакс) вот-вот должно это дело прибрать. Но климакс — это типа стыдно, и женщина должна это все скрывать и делать вид, что она до ста лет ололо, пыщь-пыщь, фертильна и все такое…
А меж тем, менопауза — неизбежный такой беспристрастный грядущий пиздец… И вот я еще год назад была такая ебливая, веселая кошечка, а уже сегодня я вся в приливах, потная, стремная, нервная, злая… и не знаю, чо делать и как жить…
«Ой. Вам еще рано беспокоиться. Вы еще овулируете», — говорит гинекологиня, потом смотрит анализы и по ее лицу я понимаю, что нет… не рано. Но просто она обучена утешать. Потому что менопауза — маленькая женская смерть, и положено утешать.
А я думаю, что давайте уже определимся про этот гребаный климакс, и я не буду переживать о том, почему меня колбасит по пять раз на дню. Я просто ебну нужную таблетку и пойду дальше работать…
Плюс у меня, если что, будет офигенная отмазка… Мол, прастити-с, жентльмены… я в менопаузе-с… гормон-с… Не в смысле я агрессивная, злая сука, а просто так складывается.
А жить мы это будем все. Все девочки! И это, в общем, прикольно. И это наше девачковое, и в этом наша сила… Люк.
Я люблю патриархат. Вот это все… большой дом с резными окошками, сад-огород, верандища на сто квадратов, сиренька белая над ней. В доме всякие прабабки-прадедки, внучки-правнучки, дяди-тети… все такие солидные, степенные, вежливые.
Большой стол, самовар, бабушка пирожков напекла, дедушка поросеночка забил… будут, будут скоро шварки.
Матушка в погреб сходила за рыжиками солеными. Батюшка достал запотевшее… прохладное… из другого погреба.
Сели, поели. Картошечки своей, курка-яйки, щец тоже…
И чтоб, когда я ем, — я глух и нем. И чтоб перед ужином непременно молитву. И чтоб во главе стола сидел прадед, а прабабка по правую его руку, в шали вся и седенькая…
И чтоб потом снохи, улыбчивые, тугозадые, быстро-быстро со стола прибрали… И дальше читать, например Чехова, вслух. Или в лото играть.
И чтоб по дому котятки бегают, по чистеньким половицам. Полосатеньки. И козленок чтоб. Непременно чтоб козленок беленький.
И младший внучок Иванушка, чтоб с этим козленком играл при помощи свежего, дедом сорванного прутика…
И потом чтоб еще вечерний чай с баранками. И чтоб мужчины солидно про планы на урожай, а женщины чтоб вышивали и тихонько пели «Лучину».
Ваще прекрасно.
Очень нравится. Очень так хочу.
Пусть я буду прабабушкой справа от прадедушки в шали.
И пусть мне наливочки домашней подносят сношеньки.
А Иванушка пусть подбегает и «баба, баба… а расскажи про ИванВодовича-ФедорВодовича…»
Ващеее…
Но вот я что думаю.
Вот, например, про фею и хрустальные туфли тоже ведь здорово, и тоже красиво и очень вдохновляет. Принц там, то-се…
Но в Золушку мы не верим.
А почему тогда продолжаем верить в Иванушку, козленка, и вот это все с рыжиками и прочими груздями?
Ну такого же порядка утопия. Только в другом жанре.
А на самом деле оно же вовсе не так… Ну, не будем про на самом деле. Не хочу. Хочу грибочков, наливочки и козленка.
И шаль.
И туфли из хрусталя.
Вот не звали бы ее Алисой, а звали бы как-нибудь поспокойнее: Валя, Галя, Уля… меня б пожалуй так не проперло. А ее звали именно Алисой, и фамилия у нее была такая очень красивая на «ская». Какая точно — сейчас навряд вспомню, но знаю, что в сочетании с «Алиса» звучало это по-королевски. Да и статью Алиса тоже удалась. Княжеская стать, правильная: плечищи такие, что любой качок обзавидуется, ручищи тоже здоровые, и грудь четвертого размера. Кровь с молоком, а не девка! Лицо ясное, открытое, полнолунное, прозрачные синие глаза и косища до пояса. Когда Алиса выходила из-за плиты (она поварихой работала) и выплывала в столовку, тащила она за собой нечеловеческое сияние. Ступает павой, шейку лебединую чуть в бок гнет, персями вздымает. Ну, точно «месяц под косой, а во лбу звезда».
Звезды в высокий княжий лоб с завидной периодичностью впечатывал Алискин гражданский муж — Байрам. Тоже, кстати, весьма колоритный мужичок. Родом из деревушки не то под Диербакыром, не то под Манисой, очень вредный, хитрый, с веснушчатой мордочкой и полыхающей рыжей шевелюрой — он напоминал анатолийское солнце. Солнце горячее, непослушное, бессовестное. Еще Байрам обладал удивительной, «сырной», ухмылкой и подростковой юркостью. Куда ни глянешь, а Байрам вот он… уже здесь… Снует туда-сюда, плывет лучисто морщинками у глаз и белыми-пребелыми зубами и лопочет на забавной смеси турецкого и русского. Они рядом смотрелись, будто парад планет… И обязательный «красный карлик» на Алискином лбу, цветущий звездным спектром… Красииива!!!
Любили они друг друга: Алиска и Байрам. Любили уже давно, лет семь. Познакомились где-то под Иркутском — Байрам там гостиничные стены выкладывал плиткой. Плиточником Байрам был знатнейшим. Пальцы длинные, тонкие, нежные, как у пианиста… И каждый выложенный Байрамом туалет — ноктюрн, соната, симфония. Так вот однажды, отыграв штук сто концертов на строительстве гостиницы в Иркутске, Байрам перебрался в Москву, прихватив с собой музу в Алискином лице.
В Москве Байрам так и продолжал лабать свои керамические гаммы, а Алиска пристроилась на стройку поварихой. И все у них было, как у людей: съемная двушка на Молодежной, новый диван, регулярный секс. Ну и по башке Алиска тоже получала регулярно. А что? Бьет — значит любит. Это мы все помним. Да и не просто так лупил жену Байрам, а за дело. Потому что, как нашей девке ни талдычь, что на стройплощадку в декольте и мини ходить не след, как ни поясняй, что не надо оттопыренной жопой и сиськами четвертого размера смущать скромных турецких тружеников, а хрен вам…
И плыла Алиска между столиками, колыхая бедрами в трикотажной юбчонке, и шевелила пухлыми губами, и дышала глубоко, задумчиво, и глазами коровьими бездумно так ласкалась… Ну и производительность, разумеется, падала в какую-то бездонную яму.
Любопытно, что Байрам Алиску колотил скорее по необходимости, чем от огорчения за ее неуместное поведение. То есть, ему было важно продемонстрировать соплеменникам, что он свои функции выполняет, а дальше… А дальше… Кажется, он даже гордился, что у него такой вот белий-белий огромный женщин имеется. Ой! А как они миловались в подсобке, думая, что никто не слышит… Слышали все. Производительность вообще обнулялась.
Долго ли коротко, а начала Алиска настаивать на узаконивании отношений, из-за чего ее лоб и прочие фрагменты прельстительной плоти превратились прямо-таки в карту звездного неба. Алиску это не пугало, и она продолжала настаивать, а Байрам продолжал астрономические изыски. И все получилось хорошо, потому что когда на Алиске уже почти не осталось места для новых созвездий, они подали заявление в загс.
И мы гуляли на свадьбе до утра. И даже напились. И наш добрый шеф подарил новобрачным холодильник, а я подарила Алиске книгу «Королек — птичка певчая» и самоучитель турецкого, потому что проект заканчивался, и турки собирались валить на родину. Алиска как новоиспеченная турка, понятное дело, тоже.
Через месяц я куда-то переустроилась, быстренько подтерла файлы с ненужными воспоминаниями. Среди этих файлов оказались и Алиска с Байрамом. И только года через три я случайно встретила Алиску в «Шарике». Она все еще была лунной и томливой, легко ворочала огромные чемоданы и пила пиво из банки. Четвертый размер соблазнительно выпирал из декольте, а бедра все также бултыхались туда-сюда под красным трикотажем.
Мы вспомнились трудно, но вспомнились, и потопали курить и болтать.
— Ну, че ты? — спросила я.
— Да нормально, — ответила Алиска и стрельнула глазами на пробегающего мимо араба. — Живем потихоньку. Вот к маме моталась, в Иркутск. В Москве неделю у друзей пошарилась, сейчас домой.
— А живете где?
Она назвала какой-то населенный пункт, который, по моим приблизительным прикидкам, находился чуть дальше Альдебарана, короче — в заднице.
— Дом там у нас. Хозяйство. Байрамчик работает. Вот ребеночка будем делать.
Я вспомнила забавы в подсобке и поняла, что очень даже и сделают ребеночка, и удивительно, что до сих пор не сделали…
— А вообще как? — У нас с Алиской были разные рейсы, и я немного торопилась. — Нравится?
— Ага… — залыбилась Алиска. — Здорово! Тепло…
А потом вдруг мой рейс отложили, и мы направились пить пиво. Алиска рассчитывалась за ноль пять хайнекена, и в ее бумажнике я заметила черно-белое фото. С фотки, неулыбчивая, очень печальная, жаловалась на судьбу девушка в надвинутом на лоб платке и чаршафе.
— О! Это кто? — ткнула я пальцем в черно-белую фигурку. — Сестра?
— Щас, сестра! — заржала Алиска и потянулась к моей еще недопитой кружке. — Кума это моя! Кума!!!!
Оппа… Я неприлично громко сглотнула. Кума… не Кума, а именно ку́ма… так называют вторых жен… Вторых… Жен… Я сглотнула еще громчее…
— Ну-ка расскажи… — До взлета оставалось около часа.
Если бы Алиску звали Галей, или Валей, или даже Ларисой… Оно бы было не так любопытстсвенно. Но ее звали Алисой, и она попала в нору… И точно, как та самая Алиса, наша луноликая красавица не испугалась, не отчаялась, не смирилась… а просто потопала дальше по тропке, изумляясь тому, что происходит вокруг и повторяя «все чудесатее, и чудесатее»…
Сначала был Истанбул — шумный, бойкий, веселый. Они жили в отеле, питались вкусностями, гуляли по Босфору и кормили с ладоней голубей.
Потом была Анталия — песок, море, жара, мартини и много секса.
А потом медовый месяц офиналился, и Байрам повез Алиску домой — в ту самую возле-альдебарана — под диербакыром деревушку.
Турецкие деревушки — отдельная мелодия. Мелодия заунывная, тоскливая, русскому уху не привычная. Случаются такие жутенькие места, где до сих пор нет освещения и где женщины полощут белье в горных реках. Где дети зимой бегают босиком по снегу и не знают, как лепить снеговика, потому что снеговик это уже почти изображение человека, что есть великий грех. Бывают деревни менее жуткие. Там в кособоких мазанках старушки перебирают шерсть или лущат фисташки, а девушки похожи на козочек и даже умеют читать. Бывают деревни как бы села… И там все в порядке и со школами, и телевизор ловит все каналы, так что по вечерам старики могут смотреть на какие-нибудь МТВишные страсти и плеваться от омерзения. Я плохо знаю турецкую провинцию, совсем недостаточно для того, чтобы подробно описать, что там и как. Знания мои больше киношные и случайно подслушанные, но, в любом случае, для этой истории достаточные.
Вот, например, я точно представляю, в какую дырищу попала наша Алиса. В очень даже симпатичную турецкую дырищу с нехилым рынком-пазаром, с начальной школой и поликлиникой на одного врача-энтузиаста и пару фельдшеров. Горсть мечетей и мужские кафе в количестве четырех штук… Полтора баккала и настоящая кондитерская… Там даже имелся какой-то клуб, куда девицы ходили по утрам на курсы домоводства, а парни толпились по вечерам перед старенькими компами, чтобы добраться до Интернета. Да. Райцентр (Алиска сказала название — я забыла) находился где-то в получасе езды на машине, что означало почти цивилизацию. В райцентре (ужас, ужас) существовал настоящий бар, где подавали пиво. Эта юдоль разврата посещалась крайне редко и только мужчинами. В самой деревушке спиртного не водилось в принципе. Поэтому Байрам прихватил с собой пару бутылок Ракы и ящик Эфеса, и с помпой, а также с молодой женой въехал в родную деревню…
Пялиться на русскую красавицу выперлось все население, включая младенцев и парализованных старух. Алиса гордо вывалила из машины ляжки, обтянутые стретчами, а затем вынесла на улицу свой четвертый размер, предварительно укутанный Байрамом в шарф. «Ооооаххх», — зашевелилась толпа. Даже максимально завернутая в тряпье Алиса была нестерпимо хороша. И белые косы на голове — как корона (кстати, в турецком белые волосы означает седые волосы, а вот для блондинок употребляется термин желтоволосая). Наша желтоволосая Алиса плыла под пристальными взглядами соседей и ощущала себя богиней… Ага… А кем еще она могла себя ощущать, когда все остальные женщины были плотно упакованы в чаршафы (все помнят, что чаршаф — это хиджаб?) угольного цвета.
Впрочем, царствование Алискино завершилось минут через десять, когда Байрамов батюшка — лысый, бровастый и злой, швырнул через порог черную тряпку.
— Теперь так ходить будешь, — рявкнул Байрам и проследил за тем, чтоб жена правильно нацепила бесформенный балахон. — У нас тут женщина скромный, неблять. Ты теперь тоже неблять.
Вообще, я полагаю, что Байрам вот в это «блять-неблять» ничего обидного вовсе не вкладывал. Просто у него была такая гибкая философия, основанная на восточном менталитете и двух основных понятиях: блять и неблять. В Москве, в Стамбуле, и даже в Анталии Байрамов менталитет прогибался под объективную реальность, поэтому парадигма «блять-неблять» была несколько иной. А здесь, в родной деревне, парадигму устанавливал отец и молла…
Короче, Алиска повыступала, словила в лоб и пошла знакомиться с родней (в режиме «блять» родня с ней знакомиться отказалась). В режиме «неблять» все прошло даже очень симпатично, Алиске разрешили перецеловать старикам руки, перелобзать женщинам щеки и перегладить макушки многочисленных детей.
— Благославляю. Иншаллах будет вам счастье. — Произнес сакральную формулу Байрамов батюшка и сообщил, что вечером прибудет ходжа, дабы Байрама с Алиской обрачевать уже на небесах, а не по шейтановым законам.
После брачевания Алиске наконец-то дозволили остаться с Байрамом наедине, и они отожгли как следует. Оказалось, что брачевание на небесах очень даже способствует отжогу. Уже после факта отжога Байрам лениво погромыхал тазом с водой и пояснил ошарашенной Алиске, что положено совершать пост-омовение, а если таковое не совершить — небеса огорчатся. Омовения, однако, Байрам не совершил, но тазом усиленно потренькал… «На небесах, может, и не услышат, а мать с отцом успокоятся, что все по правилам», — еще раз пояснил Байрам туповатой Алиске…
С утра Алиске вручили пылесос и определили зону применения. Она, кстати, очень радостно включилась в помывку и попылесоску дома. Ей хотелось побыстрее стать своей. Пока она драила окна под надзором свекрови, Байрам куда-то свинтил.
— Мужчинам мужская работа, — пояснила свекровь, и Алиска, поковырявшись в разговорнике, даже поняла, о чем речь.
На мужской работе Байрам околачивался до полуночи. Алиска даже утомилась шарить по разговорнику и пояснять соседкам, что она — Алиска — хорошая, и не ест свинины. Ночью приперся Байрам, погромыхал тазиком и сообщил жене, что завтра они переезжают в другой дом.
— Большой дом будет. Ты — хозяйка.
Алиска радостно прижималась к рыжей волосатой груди и мечтала о холодильнике фирмы «Бош» — свой-то они оставили в Москве.
А наутро Алиску вместе с чемоданами погрузили на переднее сиденье. Только устроившись внутри и разложив уже привычный чаршаф на коленях, чтоб не мялся, Алиска обнаружила в машине троих незнакомцев. Сзади робко моргала молоденькая турчанка, также, как и Алиска, замотанная в черное тряпье. Правда, турчаночка была раза в четыре миниатюрнее, чем Алиска, поэтому ее было как-то трудно заметить. Зато двух бойких пацанов заметить оказалось куда как проще. Особенно после того, как старший, ни с того ни с сего, вцепился в Алискину бошку и начал тянуть за чаршаф, и за платок под чаршафом, и за желтые Алискины волосы.
— Аааа… Ачумели… — заорала Алиска по-русски, но тут за руль втиснулся Байрам, рыкнул и навел идеальный порядок и тишину.
— Кто они? — шепотом спросила Алиска своего спасителя.
— Жена моя и два сына. Ага… — Байрам повернул ключ, и машинка зарычала, заглушив Алискин «обана ситуевина».
— А я! Я кто? — Алиска бегала по пустому дому и картинно лупила себя кулаком в четвертый размер.
— Ты тоже жена. Любимый. А она — жена-так-папа-мама-хотел. Давно, — оправдывался Байрам. Он чувствовал за собой вину и поэтому даже не размахивал руками. Собственно, сабж спора притулился на узлах в уголке и зыркал любопытными глазищами. Дети шныряли по комнатам, что-то громко лопоча.
— Папа сказал. Мужчина может два жена. Или не мужчина…
Вообще-то мужчина может и три жена, и пять жена, и двадцать пять — главное, тазиком побренькать, но Алиска об этом не думала. Алиска охреневала. Она пыталась что-то уяснить, но что-то выскакивало и убегало прочь, точно чашки на чаепитии у мартовского зайца.
Уяснила все она уже вечером, прикладывая чайные примочки к левому глазу. Да. Оказывается, Байрам действительно был женат. Женился он по настоянию семьи в молочном возрасте, тогда же насажал детей, после чего уехал в Россию на заработки. О бедной своей Фатме вспоминал редко, только получив письмо от отца, однако деньги на воспитание отпрысков высылал регулярно. Что думал, о чем помышлял солнечный Байрам, брачуясь с Алиской, — тайна. Может, вправду думал развестись с Фатмой, сказав три раза «бош ол» и отпустив бедняжку на все четыре стороны. Может, думал, что вообще не вернется домой, и так и будет посылать копеечку одной и любиться с другой… Может, просто не думал… Но когда отец взял его за плечи и произнес: «Байрам. Ты мужчина. Мужчины женщин не бросают. Учись жить с двумя женами или ты мне больше не сын», Байраму не осталось выбора. Он кивнул. Поцеловал отцовскую сморщенную руку. Заглянул в спокойные глаза. «Дом я вам купил, — добавил отец. — На большую семью хватит, — добавил еще. — Счастья тебе, сынок». — Поставил точку.
ОЧЕНЬ КОРОТКОЕ ЛИРИЧЕСКОЕ
Спрашивают часто: «Правда, что там многоженство?»… Полигамия то бишь… Неправда. Нет в Турции многоженства. Турция — страна светского ислама. Турция стремится в Евросоюз. Турция желает быть цивилизованным государством. В Турции давным-давно, еще со времен Ататюрка, запрещены полигамные браки. Запрещены официально.
И никаких гвоздей… И до Алиски я про это дело многоженное видела только в историческом кино. Да. Еще слушала страшные сплетни о том, что когда-то, давным давно, кто-то… И нет у меня желания и времени разглагольствовать о предпосылках, напоминать об исторически сложившемся объективе, давать рекомендации ознакомиться с основами Ислама или пошерстить инфу о Шариате, равно Домостое. Нет… Просто хочу, чтоб вы поняли, что негативного отношения к многоженству в Турции нет и быть не может. И хочу, чтобы поняли, что желание обзавестись более чем одной супругой — это ни в коем разе не развращенность, а скорее способность принять на себя великую ответственность моральную, плюс материальное бремя.
Хочу еще, чтобы вы каким-то образом почуяли вот это вот чуждое нам, но абсолютно уместное там отношение к полигамным бракам… Такое чуть свысока, чуть с юморком, немного с удивлением, и, подсознательно, где-то очень внутри, где-то очень глубоко под коркой цивилизованности — с уважением. Мол, надо же… Какую мужик на себя ношу не побоялся взвалить!!!
А многоженства там нет. Это правда.
ЛИРИЧЕСКОЕ НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ
— Я вернусь домой, — рыдала Алиска. — К маме! Ты негодяй. Ты развратник! Ты кобель!
Байрам метался по комнате, как разъяренное солнце над линией горизонта, не решаясь ни закатиться, ни выкатиться обратно в зенит.
— Ты глюпий. Ты не понимаешь. Я тебя люблю. А это жена-мама-папа-так-хотел… Но я ее не бросай. Два сын и она, денег нет… Нельзя. Она тебя уважать, слюшать, кушать готовить, трусик стирать.
Вот не знаю, «кушать готовить» явилось убийственным аргументом, или все-таки «трусик стирать» («трусик»-то у Алиски был о-го-го!), но Алиска успокоилась и, взяв с Байрама клятву ни в жисть на Фатму, как на женщину, не глазеть, пошла греметь тазиком.
На самом деле у Алиски выбора не было. Ну и куда бы она поперлась одна, в коротком чужом чаршафе, без языка, без мозгов, с четвертым размером? Даже если бы и доперлась до Стамбула, да пусть и до Иркутска… Ну… К маме-алкоголичке в однушку? Или еще куда? А лет-то уже Алиске стукнуло под тридцатник, а баб таких луноликих у нас пруд-пруди… Некуда было Алиске деваться, поэтому она еще пошумела-пошумела и заснула тихонечко на расстеленных на бетонном полу одеяльцах…
А с утра раздался робкий стук в дверь… Алиска спать была горазда, поэтому даже не услышала, что Байрам до петухов куда-то свалил, а вот стук услышала. И шаги тихие, змеиные, у изголовья. И Алиска приоткрыла глаз, и вскочила, как ошпаренная. Над раскинувшейся на одеялах пышной Алиской стояла куколка в чаршафе. На вытянутых руках куколка держала поднос с чаем, белым сыром и маслинами.
— Завтрак приготовила. Будешь?
Такой уровень турецкого Алиске был доступен. Также ей был доступен тот уровень, на котором она нежданную доброжелательницу выперла вон из комнаты. Потом Алиска поднялась, оделась и вышла в пустой салон. В уголке жалась Фатма — вышивала что-то тихонечко. Дети орали где-то на улице. Поднос с завтраком стоял нетронутый на пластмассовом, невесть откуда взявшемся столе.
Они просидели молча целый день — каждая в своем углу. Алиска сначала сковыривала лак с ногтей, потом пела про «две звезды», потом просто молчала, боясь случайно задремать. К еде Алиска так и не притронулась. Фатма вышивала, время от времени робко глядела на Алиску, и снова тыкала иголкой в пяльцы. Пару раз забежали мальчишки, слупили по батону хлеба с сыром каждый и опять убрались во двор.
Вечером их загнал домой Байрам. Он был пыльный, вонючий, уставший. И пока Фатма стаскивала с Байрама ботинки, Алиска жаловалась. Жаловалась, что сука-Фатма наверняка хочет ее, Алиску, прирезать/придушить/отравить, и поэтому Алиска так больше жить не может. Байрам молча сунул Алиске кулак в нос и пошел за хитро улыбающейся Фатмой на кухню. Там на пластмассовом столике стоял ужин. Когда Фатма умудрилась его приготовить, Алиска так и не сообразила. Ей было не до этого. Она отчаянно злилась.
— Нет еда плохо. Она тебя уважать. — Байрам взгромоздился на Алиску. Тазик с водой услужливо стоял рядом. — Ты ее тоже любить. Как младший систер. (Иногда Байрама пробивало на английский.)
Систер не систер, но на следующее утро Алиска села завтракать вместе с Фатмой. «Подумала и стала кушать», — как сказал бы классик. Правда, Алиска заставляла Фатму кусать от каждого ломтя хлеба и хлебать суп из одной тарелки. Но суть да дело… К вечеру на кухне женушки наперебой старались извернуться в кулинарии, дабы удивить любимого.
Снимать ботинки они ломанули хором. Одна левый, другая правый. Байрам довольно похлопал обеих по спине, пожрал и захрапел на диване. Кумы (теперь мы можем спокойно называть их кумами) переглянулись, сняли с Байрама штаны, трусы, рубашку, и потопали каждая к себе в комнату.
Через неделю девки спелись. Фатма учила Алиску готовить совсем-турецкую-жратву, поправляла ломаный Алискин турецкий, рассказывала что-то свое птичье, а Алиска Фатму жалела, давала ей померить красные трикотажные штаны и блузку с кружевами и по-матерински улыбалась, когда Фатма вертелась у зеркала, изумленная своей нежданной «красотой». Мальчишки потихоньку к Алиске привыкли и тоже что-то такое ей рассказывали наперебой и, не стесняясь, просили вытереть им носы или подмыть попы. Порой приходили соседки, рассаживались, кто куда, щебетали что-то. Фатма помогала Алиске понять, о чем речь, то жестами, то трудно находя нужное слово в разговорнике, то просто взглядом. Вела себя Фатма, словно младшая жена, редко позволяя Алиске налить гостям или себе чаю или порезать кекс. Убирались, стирали, готовили кумы вместе, хотя, что греха таить, основная нагрузка опять-таки была на Фатме.
Байрам был доволен. Приходил поздно, падал на новоприобретенную кровать и смотрел новоприобретенный телевизор. Спал, однако, только с Алиской, держа свое настоящее мужское слово.
А Фатма помалкивала, словно так и должно быть. Помалкивала. Выливала утром таз. Краснела, когда натыкалась взглядом на белесые пятна на простынях. Ловила каждый мужнин жест, каждый взгляд. Радовалась скудным похвалам. По-собачьи следила за тем, как Байрам то прихлопнет Алиску по заду, то ущипнет за сиську. Молчала. Краснела и молчала.
Не выдержала Алиска.
Вечером Байрам пожрал и лег перед телевизором, лениво пошаривая ладонью по Алискиному телу. Фатма быстро сварила кофе — две чашки (сама она такой дорогой продукт не пользовала), и, уложив детей, устроилась в уголке. Она сидела, наклонив голову, что-то вязала, а сама поглядывала на красномордого довольного мужа и луноликую куму. Поглядывала, поглядывала… И вдруг разревелась. И вскочила. И убежала к себе.
— Что Фатма? Болеть? — Байрам недоуменно воззрился на Алиску.
— Дурак ты… — Алиска вскочила, в сердцах ткнула мужа кулаком в пузо и добавила, — Дурак. Она ж женщина. Любви хочет.
— Как это? — не допонял Байрам.
— Секс! Секс нужен!!! Понимаешь?
— Как секс? — совсем охренел Байрам. — Фатма — неблять. Ей секс плохо!
Вот такая вот неверная парадигма вертелась в Байрамовой рыжей голове. И Алиске пришлось потратить целых полчаса, чтобы Байрам усомнился в истинности привычных постулатов, и побрызгал подмышки дезодорантом, и еще раз переспросил у Алиски про «ты ревновать нет?», и пошлепал босиком к двери, из-за которой доносилось мерное дыхание малышей и сдавленные всхлипы Фатмы.
Алиска послушала, как гремит не ее тазик, и заснула довольная.
А на утро румяная Фатма хихикала в кулачок и пихала Алиску в бок игриво и очень весело. А Алиска радовалась. И еще больше радовалась, когда в воскресенье Байрам взял их обеих на базар и купил каждой по кофточке, а потом подумал и решил «гулять так гулять», и еще купил по кофточке. На самом выходе с рынка стояла тетка и торговала кроликами… И Байрам поглядел на своих жен, которые замерли возле корзины с серыми ушастиками-пушистиками, — и еще и по кролику каждой… Они возвращались в дом: впереди Байрам со свертками, чуть позади Алиска с серым кроликом, уткнувшимся в четвертый размер, рядом маленькая Фатма, прижимая белого кроля к черному шелку длинного чаршафа… И пара сопливых пацанов, важно топающих позади процессии с симитами (это баранки такие) в чумазых ладошках… Солнце, луна, звездочка и пара непоседливых спутников… Чем не парад планет?
— Ну, вы даете! — восхитилась я и прислушалась. «Просим пройти в салон…» — заорал «матюгальник». — Побежала… Удачи.
— Купила Фатошке подарков разных. Мама ей тоже носки связала. Носки и пинетки. Она ж беременная у нас.
«Странные. Странные люди, судьбы. Непонятные. Удивительные, — думала я, наблюдая в иллюминатор, как Москва делает „zoom out“, а облака „zoom in“. — И жизнь тоже такая удивительная. Чем дальше, тем чудесатее».
«НЕЛЕПО. СМЕШНО. БЕЗРАССУДНО. БЕЗУМНО. ВОЛШЕБНО», — жужжал мотор.
В сказке про Золушку, пожалуй, лишь папенька Золушки — лесничий — вызвал во мне что-то вроде симпатии. Остальные, включая главную героиню, никак не трогали юное девичье сердце.
Ассоциировать мне там себя было не с кем. Золушка казалась слишком инертной, фея слишком старой, мачеха слишком скандальной, а сестрицы… сестрицы и вовсе были глупы и чужды мне социально.
При этом моя «Золушка» (я имею в виду саму историю) оказалась сформирована непонятно как. Что-то в ней было от фильма, что-то от адаптированной сказки, что-то от Перро, что-то от Братьев Гримм, что-то даже от нашей Хаврошечки… плюс бабушка рассказывала уже какую-то очень свою версию, где было куда больше хтони, чем в оригинале.
И в этой моей «Золушке» имелся один эпизод, который меня беспокоил. Помните, когда туфлю примеряют Золушкины сестрицы? И как она еще бедолагам не налазит никак? И тогда одна (по хтонической версии) отрубает себе пальцы, а другая пятку. Лишь бы влезть в туфельку. Лишь бы доказать… Лишь бы взяли.
И дальше они там все танцуют в этой туфельке на этих своих свежих кровавых обрубках. И держат лицо столько, сколько это вообще возможно.
Но не удерживают. Не выносят боли.
Вот этот момент меня страшно интересовал. Не Золушка, не принц, не корона, не трон и даже не свадьба. А то, насколько вообще возможно удержать лицо в такой ситуации.
Возможно ли?
Неужели правда нельзя?
Как бы проверить?
У крестной моей (царствие небесное) имелась глиняная пепельница в виде башмачка. Коричневый такой глянцевый башмачок. Думаю, сантиметров семь в длину. Ну, может, десять.
Башмачок стоял на подоконнике в большой комнате. Возле балкона. Когда никто из взрослых не видел, я брала этот башмачок, натягивала его на пальцы правой ноги — насколько это было можно в пять лет — и принималась ходить туда-сюда, стараясь не хромать и тщательно прислушиваясь к боли.
Нет. Удовольствия от боли я не испытывала. Но удовольствие от того, что я могу не просто ходить, но ходить ровно, улыбаться и даже немножко танцевать (ну они же там танцевали, эти сестры) — вот оно было очень круто.
Я бы смогла! Я бы победила! Я бы ВЫШЛА замуж за принца. Я бы обманула его, и придворных, и короля и натянула бы эту золушку по полной… Потому что я вот такая сильная духом девочка. Девочка-кибальчиш.
Я довольно долго играла в эту игру, кстати. Потом надоело.
Но многие мои другие игры были тоже про это. Про девочку-кибальчиш.
В общем, это все, что вам надо знать о девочках нашего поколения.
Так они и живут. С глиняной пепельницей на правой обрубленной ноге. Улыбаясь и танцуя.
И никто вокруг (даже принц) не должен догадаться, как тебе больно!
Чот вспомнила.
Вышли с одним товарищем на поле. И оба такие: один влево, другой вправо, один в ебеня, другой в жопу, один мимо, другой сильно мимо, один промазал, другой промахнулся.
И так восемнадцать лунок подряд.
Стоим потом, смотрим на счетные карточки. Не то плакать, не то застрелиться.
— Дим, — говорю. — Может, просто не тот спорт выбрали? Ну мы нежные, нервные котики с хуевым глазомером. Может, не надо оно нам? Может, что-то более интеллектуальное? Шахматы, например. Точно! Шахматы! Вот наш спорт! Прям чую.
Дима в затылке паттером почесал.
— Не, Ларис. Тоже не наш. Там тоже ж надо хотя бы фигурками в клеточки попадать… панимаиш…
Зы. Он, кстати, сейчас увлекся стрельбой по тарелочкам. И отлично попадает. Говорит «Там проще. Ты не успеваешь обосраться от ужаса перед выстрелом…»
Вчера в одной конторе видела женщину. Вот, без купюр — толстая женщина. Высокая, толстая женщина лет тридцати… За сто десять килограммов есть там, думаю я.
Мамочка моя. Какая ж красивая баба! Она еще яркая, рыжая, глаза зеленые, наряжена в зеленое что-то такое жутко дорогое — я даже рассмотреть не могла, во что, настолько она сама, зараза, была восхитительна.
Кожа гладкая, румянец здоровый.
А главное — пластика. Какая, блин, пластика! Да я обзавидовалась просто, хотя сама не жалуюсь.
И я понимаю, что это — эндокринка, и что ей тяжело, и что это негодный вес, потому что мешает.
Но она бы в мелком весе не была бы настолько невыносимо хороша. Просто миленькая была бы девочка. Одна из многих…
Вот что ни говорите, а есть люди, которым вес добавляет сто тыщ баллов харизмы.
Пойду съем булочку.
«Я тебя такую искал всю жизнь», — написал мне вчера в вацап мужчина лет тридцати. Красивый, богатый, умный.
Я приосанилась. Ну, я лежала в кровати с бутером, в шарики играла в тот момент, но как-то, знаете… После такого, даже лежа и с бутером, хочется приосаниться. Даже собралась бросить бутер и бежать делать сто приседаний. Мало ли. Вдруг пригодится.
«Не в смысле секса. Не подумай! А в смысле, ты такая клевая, что можно про все говорить. Нормальная».
Ну. Разосанилась обратно.
Зы. Ну там он потом еще сделал приписочку, что, мол… «ровесников не ищет». Но уже было поздно. Но вы мужу не говорите, если чо.
Длинная извилистая логическая цепочка…
Хочу рассказать.
Сидим, кароч, с ребенком в баре Кайя Палаццо. Я — брют, он — пиво. До этого случилось очень много работы (работали оба, кстати, и он — молодец).
Подходит к нам турецкий аниматор. Жилистый такой юркий пацанчик лет двадцати трех. Гопота анаталийская.
— Смотрю на вас третий день. Вы же русская-мама, турецкий-сын, да?
— Да! — кивает ребенок и подливает русской маме брютоса в бокал.
— Вот. Вижу. У вас все клево. Как? Как? Я просто хочу жениться тут на украинской своей подруге, люблю ее очень, но знаете… Как-то все сложно… И с родителями нашими, и вообще.
— Знаем! — говорим мы с деткой хором и отхлебываем каждый свое.
— Я беспокоюсь, что дети наши общие будут, — делает паузу, ищет слова. — Ну, ни туда ни сюда. Им же будет сложно адаптироваться. А если не выйдет, а развод, а дети? Как? Я ее везу с родителями знакомиться. Я серьезно… Но мне страшно.
Вообще, видно, что пацан переживает, что хочет, чтобы все у них с его украинской пассией получилось, хочет семьи, чистоты, дома, деток…
— Да как сказать! — Ногу на ногу, поправляет красивым жестом воротничок полочки, делает сложное лицо. Дитя наше хитрожопое… — Ну, непросто. Но зато все дети от смешанных браков — гении.
Я мычу. Гопник наш замирает. Думает о своем.
— Вот, — продолжает дитятко, — заехали тут с маменькой немножко в гольф поиграть. А завтра у меня экзамены… В универе. Анне (мама), ты как вообще? Со мной метнешься или потом подъедешь?
— Ах, бебеим (детка). Разберемся. Или я, или папенька будем с тобой. Я ему наберу вечером. Решим.
И сидим дальше такие умные, свободные, довольные.
И только мы с ним вдвоем знаем, чего стоит это его «заехали тут с маменькой немножко в гольф». И оба знаем, что бессовестно врем этому уже почти счастливому пацану. Оба знаем, что будет жопа, жопа, жопа))).
Но вдруг ему и его девушке повезет.
Он уходит радостный. Услышал, что хотел. Уже видит себя через двадцать лет в баре гольф-отеля. Со взрослым сыном или дочкой.
— Напиздели, да? Эххх… Совести нет у нас.
— Бггг. Ну да. Но он же сам хотел. Пошли на море, анне джим. Помочишь пятки свои старенькие.
Выходила на днях со старым добрым приятелем на ужин в общепит.
Пятнадцать лет знаем друг друга, чего только между нами не было (нет, секса не было — нам и так нормально), и все равно каждый раз у нас в общепите на момент расплаты возникает чертова неловкость «кто как за кого платит».
Просто нет и не было фиксированных договоренностей по сабжу. Плюс элемент гендерного интереса все равно имеется, пусть и игровой. Но мы, в первую очередь, друзья и партнеры, а не мальчик-девочка…
Он настаивает: «Прекращай. Давай сюда счет».
Я говорю: «Слушай, ну я ж тебя выдернула, давай я заплачу».
Он говорит: «Знаешь, я как-то не обеднею».
Я говорю: «Знаешь, я вообще-то тоже».
Он говорит: «Купишь себе мячиков на эти деньги».
Я говорю: «Купишь себе лишнюю бутылку хорошего сидра».
Он говорит: «Так. Хватит. Мне неловко».
Я говорю: «А мне ловко?»
Ситуация «каждый платит за себя», кстати, еще более неуютна. Потому что переводит наш дружеский ужин и трындеж в какой-то дурацкий бизнес-ланч.
В общем, вся эта байда с выяснениями «кто кого сегодня ужинает» немножко портит впечатление от мероприятия))).
Кто бы что ни говорил, а четкого регламента до сих пор не прописали. И понятно, что кто пригласил, тот и платит. Но это умозрительно понятно, а по факту ты ставишь хорошего (пусть и патриархатного) мужика в неуютное положение.
Зы. Мужчина на этот раз заплатил. Договорились, что с меня следующий ужин. Посмотрим.
Когда женщина поясняет другой женщине, что женская миссия, и сущность, и «природное назначение» — быть мужской музой, вдохновителем, «энергией», «помощницей», «феей», «шеей», прочим вспомогательным инструментом… я теряюсь.
Ну ок. Я тогда мужик — и все тут.
Ну раз я — не шея, не муза и не источник энергии. Раз мне нравится делать, решать, побеждать, достигать…
Значит, я — мужик.
Ладно.
Мужик так мужик.
Мне пофиг. Мне некогда этим заморачиваться.
У меня мои мужские заботы и проблемы.
И у Питона — они же.
Нам с ним жена нужна. Я давно об этом говорю.
Аааа! Господь шельму метит! Только что кто-то тут раскладывал кохонес, что он такой мужик и вообще крутышко.
И тут же господь заслал в дом жирную черную, размером с беременного шмеля муху.
Вот то, что еще пять минут назад крутой мужик и ваще, запищало, забегало, схватило крышечку стеклянную от кастрюльки, прижало муху крышечкой к полу.
Теперь сидит и боится.
Муха там жужжит и страдает. Я не знаю, как ее оттуда достать и выпустить на волю.
Мне СТРАШНО!!!
А вдруг она там задохнется и умрет? А вдруг она откинет мускулистыми плечами крышечку и нападет на меня? А вдруг…
Аааа!
Ну что. Буду ждать мужа, придет вечером с работы и спасет и меня, и муху.
А ведь я прежде тоже любила простое и грубое упеленать в сложное и хрустящее.
А теперь и разучилась, и жаль тратиться на слова.
Это я о шумной слегка истории, где одна женщина другой женщине жалуется (не без доли хвастовства).
— Муж мой, старая козлина, еблив чрезмерно. Затрахал уже. Что делать?
А другая женщина отвечает ей вековой женской мудротой:
— Ой. Ну потерпи. Чай не девочка, не сотрется.
И все такие «ужас-ужас». А другие такие «как мудро, как глубоко».
А я такая в белом пальто и с клюшкой.
«Официальный брак дает мне право пользоваться моей женой тогда, когда мне этого хочется».
Это я почти буквально цитирую одного мужчину.
«За это я ее полностью содержу». Закономерный ответ на вопрос, а что взамен.
И нет. Я не осуждаю ни одну из сторон. Это норма, закон, понятия и правила патриархата.
Хорошая, крепкая, дружная семья. Никто не в обиде. Есть договор, есть права, есть обязанности.
Чего ж вам боле?
Но кому-то (и мальчикам некоторым, и девочкам) такое не подходит. Не регламентные они. Не терпят ограничений.
Тогда другой коленкор. Который, кстати, много сложнее и травматичнее того, первого. Потому что всякий раз надо все решать заново, заново договариваться, менять правила, подстраиваться под новые вводные.
Никто не хуже. Разные люди просто.
— Ты, — говорят, — должна бороться за семью! У вас дети. Детям нужен отец.
А у него любовница, которую он не скрывает. Зачем?
Домой он приходит дай бог три раза в неделю, чтобы бросить в стирку шмотки, поесть домашнего, устроить скандал.
На детей орет — воспитывает. Раз в месяц может взять старшего (11 лет) в макдональдс. Мелкую — 5 лет — игнорирует.
Секс? Вы шутите? Хотя, нет… Было что-то с полгода назад, когда он был пьян и весел. Поговорить? Вы шутите? Хотя нет… вон в пятницу сказал, что пересолила утку.
Но «должна бороться».
Она борется. Диеты, фитнес, косметолог (ах, да… да-да… он дает ей деньги и на косметолога, в том числе). Она каждый день готовит ему ужин и ждет. И молча выбрасывает лишнее, когда он не приходит. Она не звонит с вопросом «ты где? во сколько придешь?». Она борется за семью.
Сын спрашивает — уже взрослый. Мол, мама? А зачем нам он?
Она в ужасе закрывает ладонями лицо. Отец же! Как можно…
Потом лет через пятнадцать — двадцать она скажет сыну: «Я терпела это все ради вас. Я могла бы уйти… но тогда кто бы о вас позаботился? Вы бы росли без отца… Никому не нужные. В стыде. Вы бы не смогли получить то, что получили благодаря ему и мне… моему терпению».
Сын пожмет плечами. Ему все равно.
Дочь, наверное, пожалеет. Но немножко.
Она сухая, гордая, порядочная вся, нальет себе чаю. Он придет из кабинета, попросит чаю и для себя. И пирожков. У нее всегда были отличные пирожки с ливером.
Она победила.
Карочи, если мужчина пошел налево, то кто в этом виноват? Правильно… Женщина!
«Мужчины просто так из дома не уходят. Накосячила она, видать», — пишет нам мудрый мужчина.
И бьют бабу тоже, само собой, за дело. Накосячила, видать.
И дома запирают, чтоб не косячила.
И алиментов не платят, потому что косячит.
И вообще. Бабы сплошь косячат, а мужики все такие котики прямодушные и мимими.
Зы. А вообще очень показательный комментарий. К женщине отношение, как к бестолковому домашнему животному… Накосячила… Сам ты «накосячила».
Я когда-то очень любила прихвастнуть, что если я «ошибаюсь окном мессенджера», то это в 99 процентах случаев никакая не ошибка, но сознательное действие.
Ну, факапы случались, разумеется. Но их количество было пренебрежимо мало.
Теперь я понимаю, что это было потому, что у меня окон открытых висело от силы десять — двенадцать. Где там промахиваться?
Теперь же их висит тридцать — сорок, поэтому я периодически факаплю и не всегда это замечаю.
Спасает меня то, что я в общем честная и не сплетница, так что ничего ужасного не происходит.
Ну написала я сегодня одному важному дядьке, чтоб он шел в жопу с его расценками… Дядька терпел полчаса и только потом робко спросил, можно ли ему вернуться из жопы и о каких расценках речь.
— Ой. Это не вам, — сказала я. — Прастити великодушно.
Но потом подумала, что хорошо вышло. А то я б погорячилась с жопой в правильное окно, а оно совсем лишнее. А тут Господь меня уберег.
Ну, еще я сегодня одной девочке сообщила, что кубки отличные. Потом выяснилось, что девочка была не про кубки, а про мануальную терапию. Но ей было приятно. Доброе слово и кошке… сами знаете.
Ну и «я тебя люблю, купи этим содержанкам еды» я отправляю регулярно разным людям, потому что Питон вечно со своим окном куда-то заваливается, а я не успеваю отследить.
«Я тебя тоже люблю. Содержанкам еды купить не могу, я в Эмиратах. Вернусь — куплю…» — ответили мне сегодня. Не Питон. Но тоже красивый мужчина.
Ой. Ой, ой… Содержанки-то как счастливы! И я немножко.
Постирала носки. Много носков. Очень много носков. Щаз надо открыть машинку и их развесить, слегка по парам разобрав.
Вы понимаете, какой хтонический ужас меня обуевает, да?
Полная стиральная машинка одинаково мокрых и чёрных носков…
Нашествие триффидов.
Вот прям конкретно сейчас я жалею, что замужем.
И таки да. Вот у меня есть знакомая (она у всех нас есть), которая даже в день собственной свадьбы (по любви выходила и за отличного парня) с утра начала ныть, что все не так, что платье ей велико, туфли жмут, цветы вялые, солнце не яркое, лимузин не достаточно белый, а жених какой-то не слишком радостный.
А когда она сына родила на 4 килограмма здорового и красивого, то ныла, что родила как-то слишком быстро, а сын какой-то не достаточно пухлый и кудрявый, а муж какой-то не слишком радостный.
Дом купили, так она ныла, что окна не на ту сторону, гостиная недостаточно светлая, столовая слишком узкая, веранда скользкая, камин страшный, а муж какой-то не слишком радостный.
Машину он ей подарил на день рождения, так тоже не тот красный цвет, и она хотела другую модель, и чтоб кожа была не светлая, а темная, и собачку на бардачок ей неправильную поставили, какую-то скучную. И муж, зараза такая, не радостный отчего-то.
А потом, когда уже их развели, она очень серчала, что муж какой-то слишком радостный бежал прочь. И размахивал веселой собачкой, спизженной из недостаточно красной машины.
И это был единственный раз, когда я ее поняла, но нет… не пожалела.
Мужчина вчера по телефону давал мне советы (непрошеные) по ведению бизнеса.
Он был мил, вежлив, балагурист и щедр… Ничего нового или мне неизвестного, он не говорил. Ему просто хотелось быть балагуристым и щедрым.
Я ждала молча, когда же он поймет, что с моей стороны нет фидбэка, и, может быть, спросит, надо ли мне это все.
Нет. Не спросил. Сказал в завершение лекции, что могу в любой момент обращаться — ведь он опытен, умен и готов оказать мне любую поддержку… (не материальную, нет).
Я таки спросила потом, всем ли он дает такие щедрые советы без запроса. И если бы на моем месте был Питон, стал бы он так распинаться и так роскошествовать.
В ответ я получила паузу. Потом медленное «ну, нет… мужчине нельзя… мужчину это может обидеть или даже унизить».
Позабавило. Не более чем. Ну и кстати, не буду врать. Там было пару интересных идей. Так что где-то я даже в профите.
Шарашу я, видать, в ноосферу со страшною силою. Иначе с чего бы активировались бывшие, которые такие бывшие, что я уже и имена-то с трудом помню.
Ну, бывшие — не то чтобы близко бывшие, но ухаживали, да… Претендовали. Я вообще такая девица была интересная, не буду скрывать.
Питону, само собой, доложила. Мол, так и так. Бывшие звонят. Ты не ревнуй, если чо…
— Гандикап у них какой? — спросил, почесывая лысину.
— Да никакой… Не играют же они.
— Ну и к чему тогда ревновать?
И то верно. Как можно ревновать к человеку без гандикапа?
Когда мужчина делает мужскую работу (тросиком пытается прочистить засор в раковине), женщины (включая кошачьих) волнуются, ходят кругами вокруг ихнего всехнего Повелителя-Льва-Тигра-Мачо-Хозяина-Мамонтодобытчика-Тросикоповелителя и приговаривают: «Ооооо! как круто ты чистишь раковины этим тросиком!!! ооооо! наш герой!!!! ооооо! наш Великолепный Мужчина!!!»
Так мы выполняем наше женское природное предназначение. Мотивируем мужчину на тросик и подвиги.
Мужчина — руки в говне, лицо сложное, глаза белые, жилы на лбу надуваются, при этом всем чрезвычайно хорош, прекрасен и сексуально-привлекателен.
Когда он преуспеет в прочищении засора тросиком, мы дадим ему окрошки и нежности.
Если же не преуспеет (такое тоже может случиться), то тоже дадим окрошки и нежности.
Потому что в этом наше женское предназначение. Утешать мужчину в моменты редких факапов. И мотивировать его на следующий тросик.
Как феминистки и партнерки мы с Агатой и Брускеттой тоже могли бы взять в руки тросики. Но Агата старенькая, у Брускетты нет должного опыта, а мне некогда — я веду хроники и летописи.
Бывший турецкий муж не понимал «ачотакова». Почему меня травмирует то, что он залез без спроса в мою сумку, мой комп, мой карман… «Мы же семья» и «Ты что? Что-то скрываешь?»
Пояснить ему, что у каждого человека должно быть его личное, неприкосновенное, свое, — не представлялось возможным.
Правда, не понимал.
И мое «не смей»! воспринимал действительно как желание скрыть какую-то «страшную тайну». Отсюда дико психовал, паранойил и было ему поэтому очень плохо жить.
Начал лазить тайно от меня, проверять. Разумеется, «находил подтверждения».
Подтверждения, например, в виде зажигалки с логотипом неизвестной ему компании.
Фантазия параноика сразу подсовывала ему жуткий сюжет, как во время обеденного перерыва я бегу на свидание с владельцем (а как иначе) этой неизвестной компании. И как тот дарит мне зажигалку…
Пояснить, что я хз, откуда эту зажигалку подрезала, — тоже не представлялось возможным. Он старался верить, но не мог.
Мне было его жаль. Я видела его муки. Я утешала и оправдывалась, я объяснялась и предоставляла доказательства.
Но однажды запущенный механизм ревности невозможно остановить.
— Наверное, ты ему поводы давала прежде, — сказал кое-кто, когда я поделилась проблемой. И добавил. — В семье не должно быть секретов друг от друга. Что такого, что он твою сумку проверяет… Это же и его сумка.
Секреты… Тайны… Его сумка…
«О чем думаешь?» — задают иногда близкие вопрос, когда я забираюсь в свои эти… чертоги разума.
Вот тут тоже хочется сразу с ноги.
Вы — близкие. Но не больше.
И близость эту цените. И не ходите под «кирпич». Может кирпичом прилететь.
С этим проектом мужа не вижу совсем, а муж не видит меня. Точнее, видит, но то, что он видит, — это всегда полубезумное со взглядом внутрь чудовище, у которого только что кипящая слюна не течет на клаву.
Толку от меня чуть. И как от женщины, и как от человека, и вообще — чуть…
Я когда писала, такие периоды случались частенько, но все же бывали и промежутки, когда я была жива, весела и похожа на человека, а не на упоротую рептилию…
Теперь и промежутков нет.
Меня это огорчает в редкие минуты, когда я смотрю на себя в зеркало и понимаю, что это правда страшно. Во всех смыслах.
Потом я опять влипаю в дела, и забываю.
Вот у меня вопрос. И к мальчикам, у которых их девочки такое творили и творят. И к девочкам, которые живут с упоротыми рептилоидами, увлеченными каким-то делом до безумия.
Что делать-то? Как вообще оно…
К большому моему счастью, муж у меня тоже человек увлеченный и находит себе дела, когда он тоже рептилия…
Но я рептилее…
Прогресс — отличная вещь! Мужу показывала номер и все такое. Потом кароч посидели попили кофе вместе. Я тут, он там. Не очень понимаю, как при всем этом личножизнь иметь. Я даже про банальный левак уже и не говорю… какой тут левак с такими возможностями… но даже чисто с подружками погулять не слиняешь. Короче, нас спасет только предельная честность, открытость и… гольф. Типа «я в игре» и стопудово знаешь, что звонить не будет. Может только следить за перемещениями, но тут решаемо. Бросила телефон в бэг подруге, пустила ее на восемнашку, а сама в библиотеку и работать, работать, работать…
В потоке да не в том(((. Позвонила соседка. Щаз нагрянут электрики ко мне. Пойду надену что-нибудь сексуальное. Не каждый день приходят электрики.
Надеюсь, они стоят того, что я надену…
Кошкам тоже сказала, чтоб не теряли времени зря и прихорашивались уже. Мало ли как сложится. Никогда не знаешь, где настигнет тебя судьба.
Ну что!!! Сегодня со мной случилось то, что однажды случается с каждым гольфером!!! И нет! Не хол-ин-ван.
На мне разошлись брюки. Я стояла в банке, все было сложно, игра не шла, я нанесла удар… и они треснули по всей, извините… ну, вы меня поняли…
На мне были чорне в белый цвиточек трусы. Мир их не увидел, но коллеги по флайту вполне.
Я вылезла из банки, заделала за собой следы (все это время штаны продолжали расползаться и радовать коллег-соперников расцветкой))). Потом… я дошла лунку (и неплохо). Правда, просила мужчин отвернуться на ударе… ну… мало ли — испорчу им игру.
Потом я сделала выход на следующей лунке. Чтоб не задерживать сзади идущий флайт. И только потом метнулась на багги до клабхауса, чтоб переодеться.
То есть, если прежде я была почетным гостем клуба Кайя и его звездой, то теперь — я его легенда!!!
«Терпеть не могу турок этих», — жаловалась мне женщина в порту Анталии.
С 90-х годов челночит. Все отпуски в Турции. Квартиру купила там. Родителей перевезла. Дочь учится в Измире.
«Терпеть не могу турок».
Полагаю все же, это фигура речи. А то жаль тетеньку.
Как-то на долгих мутных и сложных переговорах случилась оказия. Было нас там человек десять. Шесть мужчин, четверо женщин.
Среди женщин была наша великолепная немецкая бабушка, о которой я писала многократно. Человеку восемьдесят девять лет, живчик, красавица, правда, на ходунках и в памперсах. Но последнее не из-за недержания, а потому, что (она сама пояснила) ходит в туалет все-таки часто, а на переговорах так нельзя.
Про памперсы старушкины знают все. Это, в каком-то смысле, даже элемент гордости за настоящую деловую леди.
И вот во время брейка мы с девочками пошли в туалет и там междусобоем выяснили, что все мы нуждаемся (и срочно) в гигиенических прокладках. Да и нашей фрау тоже нужны ее памперсы.
Как-то так сложилось, что все были вроде бы готовы, но упс… и надо обновить арсенал.
Ну, я подошла к ресепшну и попросила секретаря (молодого человека) отправить водителя в аптеку, чтобы тот купил и привез необходимое.
Так вот если про памперсы товарищ выслушал с пониманием и тщательно записал, что точно надо купить, то на списке прокладок и тампонов выпучил глаза, покраснел и возмущенно зашипел…
— Он же мужчина! Наш водитель — мужчина! Я не смогу ему ЭТО сказать… И я, между прочим, мужчина! Вы что? Вы меня вообще за кого держите?
— Эээ?
В общем, мне пришлось брать ноги в руки и ехать в аптеку самой.
То есть за стол переговоров нас пустили. Нам разрешают говорить слова «инвестиции», «банковский трансфер», «буровая установка», «добыча нефти» и «меня не устраивают условия платежа»… Но знать о том, что мы — женщины, все равно не желают.
Хм. А как сказать (и надо ли говорить) давнему приятелю, который, кстати, женат и при детях, что я уже очень давно знаю, что он гомосексуален.
Знаю не потому, что догадываюсь, а знаю, короче.
И знаю, что жена его знает, и раньше сильно нервничала, а сейчас, очевидно, приняла.
Ну и понятно, что все это скрывается от общественности, поэтому, конечно же, говорить я ему ничего не стану.
Но иногда подмывает. Особенно когда он начинает изображать «флирт». И особенно, особенно когда он начинает высокоморально травить за патриархальный уклад и за консервативные устои.
И да. Я, что называется, толерантна к этим вещам. То есть мне все равно. То есть вот совсем все равно.
Но ты или крестик сними, или трусы надень.
В первом браке был у меня этот «женщина-должна-уметь-все» психоз.
В пять встала. Завтрак любимому (сама я не завтракаю) сварганила. На стол поставила, салфеточкой в клеточку крахмальной прикрыв. Ребенка покормила, умыла, подмыла, собрала, до свекрови (ну а как же — он же должен спать, он же мужчина, устает на работе) дотащила. Потом бегом на маршрутку, чтобы к восьми на работе. Там вкалывать, в обед, в зависимости от расписания, или быстро на маникюр-укладку (а как же! я же женщина), либо частные уроки давать английского (я же деловая женщина). Потом опять на работу. До шести там. Потом к свекрови. Помогла ей на стол накрыть, приготовить, прибрать потом, ребенка умыть, собрать, нарядить, потом все поужинали, потом домой. Там помыть, прибрать, почистить, поздний ужин любимому (устал же на работе) сделать, ребенка покормить, всех спать уложить, колыбельную спеть в зависимости, так сказать, от их предспальных потребностей. А потом еще попереводить или пописать статейку (я ж талантливая женщина), а в три упасть.
Чтобы в пять встать.
Весила я тогда пятьдесят восемь кг.
Выглядела не помню как, но с маникюром точно.
Но была просто настоящейшая женщина.
Про социальные свои активности, про красный крест и полумесяц, про светскую (а как же, я светская женщина) даже и говорить не буду.
Было все.
Но знаете. Все равно была «недостаточно хороша». Белье постельное вот не всегда гладила, например. Не всегда по первому зову бежала на помощь свекрови. Не всегда по тому же первому зову своих родителей обслуживала эмоционально. Недостаточно с ребенком занималась. Одевалась недостаточно модно. И «слишком много думала о себе и о своей карьере».
Ах да. Зарабатывала я в три раза больше мужа, это без доп. заработка от уроков, переводов, статей и проч.
Но «недостаточно женщина».
Другие неведомые мне женщины были лучше, умнее, красивее, ухоженнее, чистоплотнее, общительнее, куда лучшие матери, жены и невестки, а главное, они были веселее.
Веселее они были, понимаете.
Они были такие, как птички, беззаботные и легкие.
А я какая-то слишком сосредоточенная на себе и своей карьере.
И вот это тот случай, где я готова признать, что «сама виновата». Надо было сразу ограничить зону женственности маникюром и завтраками, и было б ок.
А последней соломинкой и точкой невозврата стали у меня котлеты «кадын буду» («дамские бедрышки» в русском переводе) и фруктовый салат.
В субботу пришла с работы в два (шестидневный рабочий), прибралась, ребенка уложила, и ну давай пиздопарить (С) — хозяюшка.
Супчик сварила свеженький чечевичный, пару салатов само собой, всякие там мезе — баклажанчики и прочие овощи под йогуртной заправкой… и кадынбуду. К ним рис.
Заправочку тоже уж не помню какую.
До этого кадынбудой я не заморачивалась — муторное дело. А тут думаю, дай-ка удивлю мужа своими кулинарными способностями.
Ну. Набудила изрядно. Получилось отменно. Было с чем сравнить, так вот прям очень славно получилось.
Очень я этому факту обрадовалась и на этом подъеме еще и фруктового салату накрошила с тазик. К салату мороженки купила ванильной.
Стол накрыла, все, как положено, нарядилась в платьюшко. Жду.
А муж тогдашний (турецкий) пришел, вяло так поковырялся в супе, пожевал баклажанчик, а на мои великолепные кадынбуду, которые даже не попробовал, так снисходительно процедил: «Что ты понимаешь в настоящей еде? тебе бы только твои писульки писать. Никому не нужные».
А салат мой прекраснейший, уложенный красиво в фарфор с ванильными колобками, и вовсе отодвинул. «Глупость какая-то. Кто так делает салат? Его с йогуртом нормальные хозяйки подают».
В общем, я потом сама не поняла, как тот салат оказался на стенах и на полу. Сама же его потом и отскребала.
При этом я вообще не скандальная и редко повышаю голос без очевидной и логически оправданной надобности. Но тут накопилось, что называется.
С тех пор никаких буду и фруктовых салатов у нас не было.
Убрала из формата.
Скандалов тоже не было.
Ничего не было, кроме глухого тяжелого противостояния.
И много позже я узнала от бывшего уже мужа, что в тот день он увидел мою маленькую и глупую, в общем, статью где-то в турецкой газете.
Это был его триггер.
Моим триггером были дамские бедрышки.
Увы.
А рецепт кадынбуду вот он. Вроде бы правильный. Нет. Делать я их не буду. Хотя вкусные, заразы.
И да. Я не люблю готовить. Не с тех пор, а просто не люблю.
На сладкое: о противоречивости женской натуры вообще, и моей в частности.
«Если подумать, то современной женщине мужчина не нужен», — пишу я в личку подруге в продолжение очередной феминистской дискуссии.
«Если подумать, то современной женщине мужина…» — задумчиво озвучиваю я Питону ту же великую, вне всякого сомнения, мысль.
Поднимаю голову от компа, Питона в зоне видимости нет.
«Аааа! Ты где? Ты куда делся? Ты куда ушел… Иди скорей сюда, мне скучно, одиноко и меня срочно надо обнять, пожалеть и выслушать».
— Так что там ты говорила про современных женщин? — появляется в дверях Питон.
— Да забей. Смотри, какой ролик про котиков прикольный…
Могу за себя.
Отвечая на вопрос от френда-мужчины: «Зачем ты это делаешь, Ляля? Зачем конкурируешь с мужчинами»?
Видимо, там дальше должно было быть непроговоренное, но такое знакомое «у тебя же есть свое женское предназначение», и еще дальше «босая беременная у плиты».
Может, и нет такого продолжения. Может, я додумываю.
Но вопрос о конкуренции с мужчинами прозвучал, и не в первый раз.
Могу ответить за себя.
Я не конкурирую с мужчинами. Я не конкурирую с женщинами. Я не конкурирую даже с Агатой, хотя там есть где поконкурировать.
Моя планка, мой горизонт, моя Фудзияма и мой самый страшный конкурент — я сама. И только. Ни один мужчина, ни одна женщина, ни одна Агата не ставит мне такой высокой планки и не давит такими страшными требованиями.
Да, это гордыня, болезненный перфекционизм, и, наверное, ничего хорошего в этом нет. Но я же обещала ответить за себя.
Я не конкурирую с мужчинами. Мне некогда.
Вот только мужчины в это не верят.
В каментах ниже мы говорили о том, что это баг сексистского воспитания. Мальчика приучают к конкуренции с пеленок. Причем девочек в этот конкурсный пул априори не включают. Мальчик всегда и по умолчанию «сильнее, умнее, щедрее, проч. и проч.», чем девочка.
Полагаю, что если обобщать, то доля истины в этом есть, и не малая. Но реальность немножко другая, а люди разные. Так что вероятность встретить девочку, которая объективно сильнее, умнее, щедрее, добрее и проч., — она не так уж и мала.
По нынешним временам — совсем не мала.
Вот тут у традиционного мальчика случается когнитивный шок.
Особенно если такая девочка достаточно умна и самодостаточна, чтобы не играть в вагинально-церебральные игры формата «как здорово ты вкручиваешь эту лампочку, дорогой».
Привыкший к постоянной конкуренции мальчик начинает думать, что с ним сейчас соревнуются. И кто? Кто? Какая-то девчонка!!! Которая, как мы помним, глупее, слабее и вообще прелесть что за дурочка или просто дура.
Что начинает делать мальчик? Он начинает привычно мериться лингамами…
А ему отказывают в этом.
Он этого отказа не чувствует. Не умеет. Ему продолжает мерещиться, что на него прут с бейсбольной битой и его хотят унизить, подчинить и проч. Включает, ясное дело, встречную агрессию и «ааааа, баба, знай свое место».
Нет же! Нет.
Никто не хочет вас подчинить. Нафиг не надо.
Не вертится весь мир на ваших орбитах и вокруг ваших хм… тестикул. Никто ничего не желает вам доказывать. У всех девочек своя игра, своя жизнь, своя работа, свои победы и свои провалы.
Нам не нужно мериться. Нас к этому не готовили. У нас нет этой болезненной кнопки «у кого длиннее».
И это не мы, но вы, наши хорошие, любимые, сильные, умные, щедрые мужчины, пытаетесь нам доказать, что вы — победители, а наше место на кухне. Нам же пофиг. Нам не до этого. Нам надо еще успеть сделать маникюр, сходить в театр, приготовить вам ужин (потому что мы в общем любим готовить вам ужин) и сказать вам, что вы нам нужны, дороги и что мы вам не соперники.
Мы не ваши ведущие. Но и не ваши ведомые.
Мы просто рядом.
Не. Ну а то, что мы объективно бываем умнее, сильнее, добрее и проч. Ну так и радуйтесь. Гордитесь. Как мы гордимся вами.
А день незадачливый вышел.
Ничего толком не сделала. Все, что сделала, все пшиковое. Приболела головой. Сломала зуб, сломала стиральную машинку, испортила новые джинсы, поссорилась по работе с нужным человеком, еще пару-тройку завалов…
А. Еще сожрала все мармеладки из питоновой заначки.
Так вот. Пошло дитя в школу. В первый класс. Ну там все, как водится: прописи, кружочки, крючочки, змейки и палочки. Надо сказать, что школьное образование в Турции сильно похоже на классическое советское.
Сплетничают, что М. К. Ататюрк сильно уважал Наробраз и устроил все по образу и подобию. Может и врут.
Но когда я открыла учебник по турецкому и увидела знакомую картинку с теткой, драющей стекла, с подписью под ней: «Айше мыла раму» (это сравнение. Там было, конечно, не про раму…), когда я уткнулась носом в правила написания турецких «жи» и «ши» с примерами и упражнениями, когда в учебнике по математике Ахмет дал Мехмету два яблока, а Мехмет Ахмету одно яблоко вернул… Я поняла, что все в порядке и беспокоиться не о чем. И палочки счетные, и таблица умножения во втором классе, и тетрадки, которые подписывают родители, и поля, которые родители чертят, и учебники, обернутые в цветные обложки, и даже рисование цветочков и зайчиков под корявым «чичек» и «тавшан».
Ну и, разумеется, уроки труда, на которых лепят пластилиновые грибочки, растят на подоконнике луковицу и клеят бумажные открытки с нерусским, но от этого ничуть не менее трогательным «мама, я тебя люблю».
Ну так вот. Сидим мы как-то дома вечерком, пьем чай: моя турецкая свекровь, я и деть. Деть рассказывает про прекрасную новенькую девочку, про толстого придурка из параллельного класса, про учительницу — добрую фею.
А чего не поболтать? Уроки сделаны, за окном зима, а дома тепло, и скоро уже ложиться спать, чтобы в семь тридцать утра потопать в школу (первая смена).
— Завтра на базар пойду, — медленно отхлебывает чай свекровь. — Сыру куплю, зелени, помидор, яиц.
— Хорошо, — говорю я. Мне и правда хорошо.
— Яйцоооооооооооооооооооооо! — деть вскакивает, опрокидывает тарелочку с кексом и бледнеет на глазах.
Мы со свекровью пугаемся. Чего это у нас разморенный и нежный ребенок ни с того ни с сего вдруг орет «йумуртааааа» (по-турецки «яйцо» — йyмурта с ударением на последний слог).
— Что? Что случилось? — кидаемся к киндеру. Мало ли, может, чай пролил на важные мальчиковые места.
— Йумурта! — приговаривает деть и начинает плакать. Жалобно. Навзрыд. — Йумуртааааааааа.
Через пять минут успокаиваний и «ой, ой, ой, вах, вах, вах» выясняется, что завтра урок труда, и учительница задала на дом задание: смастерить человечка из яичной скорлупы. Ну, помните? Опустошаешь скорлупку от содержимого через дырочку, потом малюешь глазки, носик, огуречик… (Ля, ля, ля. Вот и вышел МТС (понесло не туда).)
Учительница-то задала, а мы естессно забыли. Ну вылетело напрочь у всех, включая детя. Вот ведь гадость!
— Аааай, у всех будут яйца, один я, как дурак, без яйца приду. Все надо мной смеяться станут. Бедный я бедный мальчик без яйца, которого никто не любит, — причитает деть невыносимо горько, — Что же мне делать-то? Ааааа.
Мы с бабкой переглядываемся. На самом деле нам очень хочется заржать, потому что этот вой про «единственного в классе мальчика совсем без яиц» звучит прекомично, но: а) мы понимаем, что делать этого нельзя, б) детя жутко жалко, в) надо же что-то быстро решать.
— Ладно. Сейчас поглядим. — Бабка открывает холодильник, и по всем голливудским канонам яйца там не оказывается. Ни одного! Съели, блин.
— Аааа. Съели мои яйца. Все яйца слопалиииии. Бедный я бедный.
Я давлю в горле гыгыкс и очень спокойно говорю: «Ну так сейчас купим в баккале яичко, дел-то».
— Ага, — хлюпает деть, но затыкается.
Голливуд продолжается, когда мы выясняем, что баккал закрыт — время-то позднее.
— Аааа, — начинает опять деть, но бабка (турецкая свекровь то бишь) властно его затыкает.
— Не кричи, всех кошек на улице распугаешь. Сейчас схожу к Фатме, возьму тебе яйцо.
— А вдруг у тети Фатмы нет яиц, вдруг их дядя Хикмет…
— Гы. Прозвенел все… — не сдерживается бабка, но деть не в состоянии оценить каламбур.
Смех смехом, однако у Фатмы тоже с яцами напряженка. Короче, за полчаса мы понимаем, что либо находим где-то эти хреновы яйца, либо бессонная ночь обеспечена. Грустный деть, прижавшись носом к окну, мажет соплями на стекле правильные овалы. Жалко. Очень жалко. Понятно, что первоклашке явиться в школу и сказать «забыл» никак нельзя. Стыдно. Понятно, что он очень переживает, что ему обидно, горько и ужасно одиноко. А тут эти две бестолковые мамка с бабкой не могут ничем помочь и надыбать хоть одну йумурту. И вот героическая бабка прется аж за четыре квартала к куровладелице Хатидже и ТАМ (о, счастье) находит ОДНО!!! яйцо. А время меж тем уже полдвенадцатого, ну, может, чуть раньше, и школьнику пора спать.
— На тебе твое яйцо, — бабка гордо водружает трофей на стол.
О, да! Оно прекрасно. Овальное, округлобокое, очаровательное, офигительное, обворожительное ЯЙЦО. Но оно единственное и представляет великую ценность, вроде алмаза Орлофф, и это необходимо учитывать. Деть, не дыша, парит вокруг яйца и дает нам инструкции по прокалыванию дырочки и удалению яйцевнутренностей.
Бабка надламывает ложечкой скорлупу. Трррхррруп-хххренакс! Ломоть размером с ноготь большого пальца хлопается в мисочку, а за ним толчками вываливается белок, желток и что-то там от цыпленка.
— Йумуртаааа мое. Ой. — Деть просто садится, где стоял, и закрывает в ужасе глаза. Все. Из йомурты с такой дырищей в попе сделать человечка нельзя.
— Ах!!! — Бабка становится белой, как мел, и я понимаю, что она сейчас пойдет и разрушит весь Константинополь до основания, но отыщет еще одно яйцо, пусть это даже стоит ей жизни.
— Стоп! — говорю я.
— Не сцать! — говорю я.
— Не орать! — говорю я. — И никуда больше не бегать по ночам.
Они смотрят на меня с подозрением: старый да малый. Йумурта тоже так нехорошо поглядывает своей дыркой, мол, че там она еще вякает.
— Сейчас-сейчас! — С этим я кладу на ладонь легкую скорлупку и начинаю думать.
— Нет. Ты не сможешь, — печально вздыхает деть. Он уже махнул на все рукой. Он уже понял, что завтра ему стоять у позорного столба. Может быть, он надеялся, что я знаю тайные места по хранению запасной йумурты, но, оказалось, я всего лишь хочу что-то там сотворить с имеющимися яичными останками.
— Почему это не смогу? — обижаюсь я.
— Ну откуда вы там — в России, — это звучит, словно я только что прибыла с Юпитера, — знаете, как делать из яиц человечков? (Ну да, блин… нам детей аисты приносят.)
— Щаз! Да в России только этим и занимаются! — уверенно сообщаю я. — Это ж любимое наше хобби, поэтому даже ни грамма не переживай и ложись спать. Я все устрою. (Ну прям Василиса Премудрая, которая родом из лягушки…)
Ну а если серьезно, я детю пояснила, что у нас тоже первоклашки мастерят похожих человечков, и что все мы это когда-то проходили, так что осталось лишь вспомнить навыки. Пока деть, открыв рот, слушал историю о том, как «один мальчик — мой одноклассник — как-то сделал из яйца настоящий космический корабль», я прикидывала, каким макаром можно заткнуть дырку, куда рисовать ротики и носики, и как вообще всех победить нашим неистребимым русским креативом.
— О. А где у нас куклы, а?
Куклы, когда-то принадлежавшие кузине детя, а потом за ненадобностью выпертые в сарайчик, бабка ищет недолго. Деть в ужасе смотрит, как я обезглавливаю поддельную Барби и как примеряю скальп с волосами на острый конец йумурты (тот, что с дырой).
— Зачем?
— Надо!
Свекровь меж тем стелит постель, и деть, пописав и почистив зубы, топает в кровать. Ему не хочется, надо же пронаблюдать, куда я буду пихать все эти отрезанные у пупсов ручки, ножки и остальные фрагменты. Но бабка сурова, и деть, хныкнув разик, затихает. И вот мы сидим за кухонным столом: бабка, следуя моим ЦУ, нанизывает какие-то бусинки на ниточку, я очень осторожно, чтоб ни дай бог не попортить лицо у яйца, рисую карандашом эскиз глазок, а на улице орет какая-то дикая турецкая кошка. Час, час пятнадцать, полтора. Бабка, следуя моим ЦУ, стрижет меленько новогодний дождик, а я, вконец охреневшая, приделываю к яичку ручки и ножки.
К трем мы закончили.
На сцене, сделанной из чайного блюдца путем обклеивания фольгой, сидела она. С белыми волосами, с алым бантом, в пышной тюлевой юбочке, унизанной бисером, с конечностями из серебряных шнуров и настоящих пластмассовых ладошек:))) и пяточек… В туфельках ага… С глазами. Носом. Ртом. Сидела и воняла, сука, клеем на всю кухню.
— Балерина. — Бабка прям зажмурилась от такой красоты! — Балерина!!!
— Кто? — раздался из спальни голос. Деть не спал. Все это время он терпеливо молчал и ждал, что мы там наворотим.
— Ну иди уже. Погляди. Какую мама красоту сделала! — Гордая бабка встала, с трудом разогнула спину и закурила.
Деть вышел. Хороший такой. В пижамке. В тапочках-зайцах. Потер глазки. Снова потер. Мы с бабкой такие все гордые ждали, что он сейчас ахнет и скажет, что мы нафиг гении яйцепроизводства.
— Девочка! Это деееевочка! — рот скривился и из глаз посыпались градины. — А я мальчик! Мальчики не делают из яиц девочек…
Угу, блин… Из ребер делают, а из яиц жалко.
— Знаешь что, — обиделась на детя бабка, — иди ты… спать.
— Ладно, — я зевнула, — Щас в секунд переделаю. Будет тебе из девочки мальчик.
— Да? А волосы? А юбка? А бант?
— Это можно отрезать. Главное — яйцо, — резонно заметила я.
— Такая чудо-балерина. Такая… — бабке было жаль нашу красавицу.
— Ну как? Ну как вы не понимаете. Я же маааальчик!
И я взяла ножницы и собралась уже подстригать девицу. Но деть поглядел на меня, потом на бабку, потом опять на меня. Мы были такие жутко уставшие на самом деле и все в каком-то клее и волосах, в останках барби и крошках фольги.
— Ладно. Пусть девочка. Пусть. Я скажу в школе, что это русская. Общеизвестно, что все балерины — русские. Как ее зовут хоть?
— Майя! — уверенно сообщила я.
И правда? Как ее еще могли звать? Конечно, Майя.
Майя… Майя… Майя… Майяяяя…
В школу мы ее несли торжественно, упакованную в огромную коробку из-под торта. Деть нервничал. Еще бы. Он «сделал» не просто яйцо, а гламурное яйцо в юбке. И несмотря на то, что он честно признался в «помогала мама и бабушка», наше яйцо было выбрано лучшим яйцом года и передано в школьный музей.
Не поверите. Она до сих пор, уже пять лет как, стоит в стеклянной витрине в главном вестибюле. На бумажке написано: Человек из Йумурта — Русская Балерина Майя.
Чудесный Домик прятался в жасминовых зарослях. Подмигивал из-за кустов разноцветными ставнями, удивлял прохожих резными крылечками и позолоченым флюгером на крыше. Сбросив пуховое одеяло облаков, встало летнее солнышко. Заглянуло в оконца, поскреблось тихонечко в стекло. Услышав стук, Феечка Аня вышла на балкон и зевнула. Так рано феечки обычно не просыпались, но у Ани за вчера набралось много срочных дел — пришлось подняться ни свет ни заря. Аня от прочих разнообразных феечек отличалась серьезностью и самостоятельностью. Скажем, туфельки надевала быстро и правильно, не путая правую и левую, аккуратно причесывалась, и даже крылышки пристегивала, не приставая к нянечкам. А наколдовать чистых носовых платков и хрустящих крахмалом фартучков лучше нее не мог даже Самый Главный Чародей. Вдобавок, Аня никогда не забывала умыться волшебным фиалковым мылом и почистить зубы. Вот и на этот раз, ничего не упустив и собрав волшебную сумочку, Аня очень внимательно проверила крылья. Случается, что они отваливаются в самый неподходящий момент, и приходится придумывать разные заклинания «непадания вниз» и «нестукания головой о землю». На этот раз с крыльями все оказалось в порядке. Феечка выпорхнула из окна во двор и приземлилась на полянку перед домом. «Ой! — всплеснула руками феечка. — Это опять вы!» Возле песочницы сидел Невероятно Огромный Аист и вздыхал.
— Приветствую, дорогая феечка.
— Доброе утро, уважаемый господин Аист. — Вежливость тоже входила в список феечкиных достоинств, — как ваши дела?
— Отвратительно, — вздохи перешли в рыдания, а хлюпающий клювом аист — зрелище невыносимое — оставил где-то почти все адреса и вот…
Аист покосился на карусель. Там, пристроенная в деревянную лодочку, покачивалась плетенка, в которой радостно хлопали глазами аж целых пять младенцев.
— Ну как вам не совестно, господин Аист. Вы опять нарушаете все мои планы, — феечка подошла к карусели и сунула курносый носик в корзину, — Надо же! Какие симпатичные! Это девочки?
— Один, увы, мальчик. Но очень послушный. Дорогая феечка, вы же не оставите нас в такой безвыходной ситуации? — Аист ткнулся лбом в Анину ладонь, чуть не задев клювом кружевной манжет.
— Сплошное безобразие. А кто же расколдует Спящую красавицу, подметет Млечный Путь, покормит солнечных зайцев? Подружки мои невозможно легкомысленны… Но, — феечка улыбнулась и подхватила одного малыша на ручки, — деваться, разумеется, некуда… Полетели.
Аист, смешно расставляя кривые ноги, разбежался и взлетел, едва не сбив полосатую крышу грибка над песочницей — размеров-то Аист уродился не маленьких, прямо скажем — огромных. Мелко-мелко задрожали, засверкали радужные крылышки, и феечка уже через секунду присоединилась к нему. Внизу остался сад, Чудесный Домик, пруд с кувшинками… «Пора крышу перекрасить», — подумалось феееечке. Она была ужасно хозяйственной.
Вы наверняка уже поняли, что пернатый знакомый феечки служил тем самым Аистом, ответственным за малышераздачу. И казалось бы, что тут сложного? Принимай заказ, насыпай в корзинку разных младенцев и разноси по указанным городам, деревням и прочее. А там мамы и папы примут ребеночка, попрыгают минутку-другую на радостях, подпишутся в специальной квитанции, что претензий нет, — и дело сделано! Только ведь Аист — всего лишь птица, и весьма, кстати, пожилая… Задумается в пути, бывает, или где углядит жирного червячка — и все!!! Ищи-свищи потом документы. Хорошо еще, что младенцы крепко-накрепко к длинной шее привязаны, а то бы и их растерял! Растяпа! Если бы вместо Аиста на доставке детишек работала, к примеру, овчарка — таких неприятностей не случалось бы. Или, скажем, кот — тоже во всех он отношениях серьезный господин. Но так уж вышло, что испокон веков младенцев по домам носили аисты. И менять что-нибудь — поздно. Вот и получается время от времени, что вроде и мамы с папами уже колясочку купили, и девочки с мальчиками сопят в плетенке, а адрес пропал… Ужасно! И как же все-таки здорово, что есть феи! Для таких случаев они как раз страшно подходят. Чтобы вы совсем поняли, о чем речь, объясняю… Феечки, даже самые крошечные, даже самые-самые ленивые и неряшливые (к сожалению, бывают и такие), умеют слушать материнские сердца. И если где-нибудь какая-нибудь мамочка сидит у окошка и ждет — не дождется своего малыша, а Аист заблудился, феечка обязательно услышит.
— Видите, вон, где свет горит? — Аня подлетела поближе к высокому зданию и показала пальчиком на уставленный геранями балкон… Между горшками туда-сюда сновала крупная белая крыса. Птичьи ноги в красных чулках коснулись желтого кафеля и аист приземлился, точнее сказать, прибалконился.
— Наконец-то! — Крыса облегченно вздохнула. — Уже три дня встречаю, а вас все нет и нет… В доме сплошной бардак. Хозяева с ума сходят. Выкладывайте скорее…
Аист, слепо щурясь, осторожно выцепил клювом агукающий кулек.
— Расписываться вы будете? Принимайте!
— Да нет же!!! Нет! Другая… Рыженькая… Разве не видите? — Аня присела на табуреточку. Крыса кивнула, здороваясь, и внимательно оглядела пухленькую малышку.
— Угу. Это наша, — и, подмахнув хвостом квиток, ехидно добавила, — слава богу, крысятами не вы занимаетесь… Спасибо, дражайшая Фея.
Аня даже покраснела, но сделала аккуратный реверанс. Аист неуклюже топтался, покашливая многозначительно. Напрашивался на благодарность, но, увы, так и не получил ничего, кроме презрительного «фи».
— Давайте поспешим, Аист, — затрепетали крылышки-радуги, — надо торопиться. А я пока слышу только три сердца. Боюсь, за последним придется лететь куда-то очень далеко. Хорошо бы успеть к ужину.
Корзинка стала чуть легче, и до следующего дома им удалось домчаться всего лишь за час. И вовремя! Бедный папа рвал на себе волосы, бабушки и дедушки пили валерьянку вместо чая, метался по двору взволнованный брат. Про мамочку и говорить нечего! Сердце ее плакало так сильно, что у феечки даже заболел живот.
— Скорее! Скорее! — шептала она, — здесь очень нужна девочка. Ее ждут давным-давно. Как нехорошо получилось! Уф! Успели…
Спрятавшись за трубой, белокурая крылатая кроха и большущая птица с чуть глуповатым выражением лица смотрели, как счастливая мама прижимает к груди дочку.
— Так. Теперь быстренько на Север. Потом на Юго-Восток, а потом… Феечка замерла, прислушалась… Нахмурилась. — Не бормочите под нос, Аист. Я не слышу… Ладно. Посмотрим. Когда же вы станете собранным! Из-за вашей рассеянности и происходят подобные неприятности.
Аист понурился, но крыльями продолжал размахивать равномерно, стараясь не потревожить спящую под его пузом троицу.
В далеком северном городе была ночь. Оцарапав плечико о звезду, Аня даже не пискнула — она была очень отважной феечкой. По зову Сердца, как по золотой ниточке, добрались друзья к родителям лопоухой и кудрявой плаксы. Уткнулась темноглазая кудряшка в мамино плечо и засмеялась беззубо и весело. А вместе с ней смеялась и наша феечка — словно бубенчики хрустальные звенели. На Юго-Востоке оказались уже ближе к вечеру. И друзья, уложив еще одну кроху на кружевные пеленки, переглянулись…
— Куда теперь? — Аист тяжело дышал. Все-таки таскаться вот так из конца в конец — задача не из легких. Аня тоже замучилась, но виду не подавала. Ее гораздо больше огорчало другое… Как ни прикладывала феечка ушко к облакам (а известно, что так сердца слышно лучше всего), как ни всматривалась в глаза спешащих по улицам женщин, не слышала она ни одного знакомого стука, не видела ни одного по-особенному теплого взгляда.
— Не знаю! Не знаю! — Аня даже топнула ногой и чуть было не перевернулась кверх тормашками — забыла, что не стоит, как положено девочкам, а висит в воздухе. — Давайте еще немножко поищем, а потом… Потом как обычно… К нам… В волшебный домик. Ну какой же вы несобранный, господин Аист. Просто невозможно!!!
Они искали день, и еще, и еще неделю. Млечный путь совсем запылился, ведь, кроме Ани, некому было его подмести. Хорошо еще, Анины подружки удосужились нарвать одуванчиков для солнечных зайцев. И, разумеется, никто, ну абсолютно никто не перекрасил крышу. А в следующий понедельник Аня вздохнула и приняла решение возвращаться домой…
— Конечно, очень печально, что это мальчик. Но, как мы смогли убедиться, весьма послушный и совсем не капризный. Надо сообщить нянечке, чтобы приготовила в спальне для мальчиков еще одну кроватку. Одним чародеем больше…
К сожалению, так бывает. Очень редко, но бывает… И адрес пропал, и сердца не слыхать… А знаете почему? Потому что порой мамино сердечко так устает звать малыша, что у него, у сердца, срывается голос… И уже не получается кричать изо всех сил, громко-громко. Шепчет бедное, хрипит, а феечка не слышит… Феечка ведь тоже человек. Даже не просто человек, а маленькая девочка. И если вы хорошенько подумаете, то догадаетесь, что когда-то и она спала в корзине забывчивого Аиста… Впрочем, вы, наверное, уже догадались.
— Извините, — Аист втянул голову в плечи, — бывает… Я ведь довольно пожилая птица. А тут столько работы…
— Ничего страшного, — Аня поудобнее перехватила очень послушного мальчика и направилась к крыльцу. Крылышки грустно свисали вдоль спины.
Прошел год, и другой, и еще полгода… Крышу пришлось перекрасить уже раза четыре. Млечный путь сиял чистотой, словно серебряный самовар, скакали по лужайке сытые зайцы, где-то примеряла свадебное платье Спящая Красавица.
В одно из воскресений Чудесный Домик, как обычно, гудел перед обедом. По залу важно прогуливались чародеи, феи играли в резиночку… Аня сосредоточенно ковыряла носком туфли паркетину, размышляла о способах получения живой воды из апельсинового сока.
— А у нас сегодня гости, — нянечка вела по коридору незнакомых людей, — очень красивую, но грустную женщину и высокого, строгого мужчину. Почему-то Ане вдруг стало страшно…
— А это Аня — наша волшебница, — нянина ладонь коснулась светлых волос.
— Я — феечка. У меня есть крылья и волшебная леечка, — сообщила Аня гостям, — и еще знакомый Аист.
— Здравствуй, — женщина нагнулась низко-низко, так, что Аня почувствовала, как пахнет ее кожа — медом и шиповником…
И когда женщина нагнулась, феечка вдруг услышала, как очень сильно плачет ее уставшее Сердце, как ждет, ищет и надеется… Феечки умеют слушать, особенно такие внимательные и во всех отношениях исключительные…
— Вы — мама, — заявила феечка. Женщина побледнела и схватилась за грудь. — Вы мама одного очень послушного мальчика. И моя… — Аня удивленно распахнула глаза. Проскочила хрустальная искорка между двумя сердцами и превратилась в самую крепкую в мире нить…
Когда феечки опять становятся просто девочками, им приходится расставаться со многими вещами. Например, оставлять свои крылья, шапку-невидимку, чудесные башмачки… С другой стороны, к чему девочке все эти странности? Да и мальчикам не особо нужны чародейские штучки… Ведь самое главное для них что? Ну, вы и без меня знаете…
Невероятно Огромный Аист зубрил адреса… Память у аистов все-таки дырявая. И всякое может случиться… Хорошо, что есть феечки. А еще очень, просто ужасно здорово, что мамино сердце рано или поздно само найдет дорогу, на то оно и Мамино Сердце…
Я сама себе придумала эту игру. Назвала игру «торпеда». А было лет 7–8 мне.
Смысл игры такой:
Заныкаться в подъезде и следить через стеклянную вставку двери за приближающимися автомобилями.
Потом громко крикнуть ТОРПЕЕЕДАААА, выскочить из подъезда и пробежать прямо перед носом мчащейся машины.
И пока дядя шофер там оухевает, обратно метнуться в подъезд и там адреналиново пищать от восторга.
Правда, это все же был двор — не проезжая часть. И машины там не то чтобы сильно мчались. Но рядом шла стройка, так что иногда и мчались, в общем. И даже грузовики и грузовички.
Водитель такого вот грузовичка (это уже после десятка удачных «торпед») резко затормозил, бросил машину, забежал за мной в подъезд и совершил надо мной акт насилия…
Надрал мне уши так, что я думала, все… нету у меня ушей больше.
Надирая мне уши, дяденька приговаривал плохие слова, но там было понятно, что у дяди много детей, и из-за сопливой ПЛОХОЕ СЛОВО он сидеть в тюрьме не хочет.
Потом за нечувствительное уже ухо он потащил меня к родителям, но их, к счастью, не было дома. Поэтому меня, мои уши и мой позор приняла на себя соседка тетя Галя. Которая потом тоже совершила надо мной акт насилия путем нанесения нескольких чувствительных ударов по жопе.
А потом она же кормила меня обедом и поясняла медленно и в деталях, ЧТО будет с моими родителями, если «торпеда» вдруг не сторпедит.
Уши болели, жопа тоже, суп был невкусный, тетя Галя — дура. Но родителей было жаль. И дяденьку было жаль, точнее его маленьких деток, которые будут расти без папы. Я вообще — жалостливая была девочка.
Поэтому на следующий день я отменила «торпеду» и пошла прыгать со второго этажа в огромный сугроб. Игра называлась «Смелый Пингвин».
Абсолютно безопасная игра. Просто надо прыгать чуть левее той ржавой здоровой арматурины, что торчит из того огромного бетонного блока, что прячется в сугробе, но про который я все знаю.
Мне лет пять, что ли. Я очень хочу собаку плюшевую — видела в универмаге. Я к ней подходила. Целовала ее в нос. Всячески называла Трезором и, на мой взгляд, довольно прямо родителям продемонстрировала заинтересованность.
А потом др. И я утром бегу бегом туда, где должен стоять мой Трезор.
А там большая, дорогая, красивая и наиглупейшая кукла. А на нее надета очень шикарная голубенькая с кружавчиками ночнушка — аж из самой Польши привезли.
Я наряжаюсь в ночнушку поверх платья. Я прижимаю к груди куклу. Я радуюсь. Родители счастливы.
Но мысли мои лишь о нем. О Трезоре. Который там, один, в универмаге сидит и скучает. И никто его не гладит по плюшевым ушам.
Надо сказать, что Трезора мне потом купили. Я его наревела.
Но голубую ночнушку и куклу (имени я ей так и не дала) я помню хорошо. Досада такая страшная.
Сына моя живет в Турции. (Кто знает, тот знает… а кому это новость, примите как должное и избавьте пока меня от вопросов и многозначительных киваний головой.)
Очарователь взрослых и детей, манипулятор, хитрец и жуткий капризник. Умело-обаятелен, ласков, как тот самый теленок, смазлив и всеобщий любимец. Свое постоянное «звездение» и способность концентрировать на себе внимание и заботу окружающих деть воспринимает как должное. Самолюбованец, разумеется. Через слово «я такой харизматичный»…
Да и ладно. Не об этом сейчас. А вот о чем.
Дитя воспитывается в османских (не надо путать тут с мусульманскими, хотя близко, да) традициях. Соответственно «взрослых уважать, малышей не обижать» вбито прочно и глубоко. Меня поражает и радует, что десятилетняя ребенка (очень кстати ленивая) по первой просьбе соседки идет в какой-нибудь баккал за каким-нибудь хлебом. Или, например, не пикнув супротив, может посидеть часок-другой с трехлетней дочуркой другой соседки. При этом он может эту девицу покормить, с ней поиграть и даже рассказать какую сказку. Да. Его это тяготит, как тяготило бы любого уже почти подростка, но воспитание берет верх над эгоизмом.
Удивительно…
Сидим мы тут с детем на пляже, обсуждаем Гарри Поттера и прочие прелести жанра фэнтези, кушаем мидии на палочке. Море теплое, солнце низкое, настроение отпускное, расслабленное.
— А не отстроить ли нам песочный замок? — предлагает деть.
— Нуууу… — я пожимаю плечами и думаю, как бы отказаться от этих архитектурных забав, поскольку все предыдущие проекты заканчивались одним: деть шел плавать, а я ползала вокруг горы из песка, пытаясь придать ей форму свадебного торта.
— Не… Надо построить великолепный, огромный замок, так чтобы все мимопроходящие обзавидовались, — продолжает деть.
Я задумываюсь. Обычно подобная настойчивость на предмет построений замков и деланий уроков нам не свойственна. Что-то тут не так. И точно. Оказывается, на соседнем шезлонге лежит барышня, подходящая нам по возрасту и обладающая приятной внешностью. Так вот в чем дело! Ага… Значит, мы намерены поразить девушку и, возможно, привлечь ее к совместным песочно-замковым активностям. Хм… Ну молодец. Ну, и как мне отказать в таком разе?
— Ну давай. Тащи-ка воду. Будем рыть ямку для стройматериала. — Говорю я и сползаю задницей на раскаленный песок.
— А ракушки для украшения башни нести? — орет деть нарочито громко и косится влево.
— Давай…
Мы приступаем к закладке фундамента. Я выполняю функции проектировщика, конструктора, отделочника, водопроводчика и проч., а деть таскает воду. Всем весело. Девушка послеживает за нами и готова сорваться, чтобы присоединиться к этому фееричному действу.
А меж тем у нас уже возведены стены, прорыты рвы, обустроены башенки и проделаны (моим пальцем, между прочим) бойницы. Выглядит это если не красиво, то внушительно.
— А давай… — замирает деть, — давай посадим у ворот сфинксов.
— Кого? — переспрашиваю, предполагая, что мой турецкий дал сбой.
— Сфинксов. Это такие каменные львы без носов в Египте, — поясняет бестолковой мне деть.
Задумываюсь. То есть я конечно представляю, КАК они выглядят, но… но… При этом я довольна креативом, который был наконец-таки выдан не мной.
Тут надо немного отвлечься от собственно байки и пояснить, что среднестатистическим туркам мало свойственен нефункциональный креатив. То есть вышить полотенчико или связать прелестные пинетки — да, а вот намалевать акварельку для души — это уже редко кто будет делать. Нет у турков в голове этой дурной креативной кнопки, которая нажимается сама по себе. Они вполне себе рациональные ребята. То есть, скажем, моя б. у. свекровь не может понять, как это «написать рассказ просто так, чтобы не продать». Правильно, рассказ же не носки, его на ножки не наденешь. Хотя… Хотя ей — свекрови — свойственно устное творчество: любит она поболтать и приврать. Это креатив, нет? Короче, я вовсе не хочу сказать, что турки — тупые такие големы, не способные к созиданию генетически. Очень даже. И достаточно взглянуть на… да хоть на ту же нобелевку по литературе. Но в массе своей наши ребята, хм… несколько плосковато оформлены мозгами.
Вот тоже вдруг вспомнила, я как-то, еще проживая в Истанбуле, занялась тем, что устраивала квартальным детишкам «кукольный театр». Накупила кукол перчаточных и собрала кучку сопляков, чтобы они друг другу разные представления показвали. Дети, кстати, очень умело с этим справлялись. А вот соседушки мои удивленно и укоризненно покачивали головами: ну типа «а зачем это все?» Повторюсь, очень их смущает нефункциональность искусства. Они такие добрые ремесленники. Да и Аллах с ними.
Так вот деть мой, поскольку воспитан-таки турком, к бессмысленному созидательству относится чуть свысока. Не уважает он это дело. Собственно, из-за этого его не увлекает сочинение стихов, рисование картинок и строительство песочных замков. Забава — не более. Но тут, не то вдохновленный присутствием черноокой музы, не то под воздействием солнечного удара, ребенка просто поперло. И вот уже мы сидим рядышком и старательно вылепляем из мокрого песка котячьи бошки и лапки. В результате вокруг нашего замка образовалось полчище сфинксов, которых мы решили оставить с носом. (А ничо так каламбурчег.) Честное слово, вышло очень даже впечатляюще. Настолько впечатляюще, что пожилые немцы!!! отфотали наше творение с криками «дас ист фантастиш»!!! Настолько впечатляюще, что какие-то турецкие интеллигенты постояли рядышком и понаблюдали за процессом минут пять.
Надо сказать, что выглядели мы с детем устрашающе. Все обмазанные мокрым песком, с возбужденными лицами, охваченные порывом гениального креатива, мы орали друг на друга, размахивали руками и почти дрались, поскольку никак не могли решить, делать ли сфинксам каменные глазки или оставить так. Любопытно, что когда мы таки утыкали песочных кошек камушками и смастерили настоящий подвесной мост, мы вдруг вспомнили про нашу Музу. Деть обернулся — а нету… Муза свалила в момент нашего творческого экстаза, а мы и не заметили…
Я ждала, что лишенный прекрасной зрительницы деть остынет, но…
— Черепашек надо еще слепить. Там, где нет сфинксов, надо черепашек. Черепаха — символ благополучия. — Деть оглядел песочное шато и остался недоволен декором. — Нужны черепашки.
Полчаса ушло на обустройство черепашьего легиона. Двенадцать равновеликих тортилл, каждая размером с мой кулак, с лапками и головами из цветной гальки — они выглядели великолепно! Главное, что ребенок был счастлив. Он не просто принял участие в действе, он им руководил. Это действительно было здорово. И этот замок действительно получился. Высокий (мне по колено), широкоформатный (метр на восемьдесят), окруженный мифическим зверьем и увенчанный огромной ракушкой. Не. Правда. Очень знатно получилось. Еще бы не знатно. Поглядев на часы, я обнаружила, что процесс возведения песочной конструкции занял три с половиной часа.
Мы сидели с ребенком на шезлонге, пили спрайт, закусывали кукурузой и любовались замком. Проходящие мимо тормозили, оглядывали наше творение и начинали охать, ахать, восхищаться, улыбаться и всячески хвалить детя (ну и меня чуть-чуть). Деть млел. Он реально был доволен. Это был ЕГО замок, замок, который он не только слепил, но и придумал. Понимаете?.. Думаю, что понимаете.
Солнце тихонечко опустило жаркие пятки в горизонт (ничо так завернула:) Народ разбредался по домам, а мы никак не могли уйти — наш Замок требовал постоянной поливки и ухода. Деть решил посыпать одну из башенок колотыми ракушками и утопал в прибой, я прикрыла глаза.
— Аааа симуисипитси… хачу, — детский капризный голос выдернул меня из нирваны.
— Ой, — ойкнула я и расплылась в улыбке.
Возле замка стояли двое. Двухлетний карапуз с совочком в руке и пожилая женщина. Нормальная пожилая турецкая тетка, одетая в длинную юбку, кофту и, разумеется, в низко надвинутом платке. «Закрытая» такая обычная тетка.
Некрасивая. Уставшая. Карапуз тянул тетку за рукав и кричал: «мвпсуепридодв допдфы хачу».
— Дфпды, хачу. — Топал ногами малыш и показывал пальцем на ближайшего сфинкса.
— А можно Мете это сломать? — сладко щерясь, спросила тетка и присела на край моего шезлонга.
— Пардон? — переспросила я.
— Мете хочет сломать, правда, Мете? — просюсюкала наша незваная гостья и жалобно воззрилась на меня.
— Дапырфды, хачуууууу, — заорал Мете.
— Мама, куда сыпать ракушку? — Деть вернулся и, не обращая внимания на всяких тут незнакомцев, принялся осторожно украшать башню. Орущий Мете замер и уставился на моего детя.
— Аби, а можно Мете сломать твой домик? — Тетка сообразила, что главный здесь не я, а этот загорелый десятилетний декоратор башен. — Мете маленький. Он хочет сломать домик…
Она так жутко и слащаво присюсюкивала, так по-собачьи улыбалась, называла наш замок «домиком» и ничуть не сомневалась в том, что ее гадкому Мете сейчас позволят растоптать наших глазастых кошек, и наших головастых черепах, и даже башенку свежепосыпанную перламутровой кашицей.
— Домик? — Деть поднял голову и поглядел сначала на тетку, потом на меня, потом на замок… Он долго рассматривал замок, прищурившись, разглядывал бойницы и настоящий подвесной мост. Потом деть повернулся к Мете.
— Абииииииии, хачуууу, — Мете захныкал и потянулся ручонками к моему детю. — Хачуууууу.
(Аби — старший брат. Обращение к мужчинам, мальчикам, юношам, старшим по возрасту, но еще не доросшим до амджа — дядя.)
— Мете очень просит. Он же маленький.
Я ненавидела эту «закрытую» дуру, которой невдомек, что значит сделать, сотворить, придумать. Я ненавидела ее за ее непроходимую тупость и турецкость. Я ненавидела этого плаксивого Мете, который тыкал своим совочком в крепостную стену. Я смотрела на своего детя и не вмешивалась. Да. Я могла влезть и сказать НЕЛЬЗЯ. Я имела на это право. И тетка оттащила бы своего Мете от нашего замка и пошла бы прочь. Я могла бы сказать: «Мы потратили на замок три с половиной часа и не хотим, чтобы его разрушили». Но я ждала. Я наблюдала за своим сыном и ждала. И мне было даже немного страшно.
Три, нет, пять. Пять секунд. Буря эмоций. Жалость, обида, опять жалость, ожидание помощи, злость, ярость, отчаяние, обида, слезы, сомнение, горечь — все… Пять секунд он принимал решение, и это решение было непростым. Конфликт между воспитанием «маленьким нужно уступать» и жуткой мальчиковой обидой «ну это же мое, я так старался, а тут». Невероятный конфликт. У детя лицо менялось с безумной амплитудой. Разрешить — не разрешить… Трудно понять, не будучи «внутри» этого социума, но я предлагаю попробовать. Я предлагаю вам влезть в шкуру десятилетнего мальчишки, впервые в жизни построившего свой замок, счастливого, довольного и вдруг вставшего перед необходимостью выбрать между заложенными с детства «льзя и нельзя» и этим самым замком. Между «собой» и «собой».
— Разрешить? — он взглянул на меня робко, в последней попытке защитить себя и замок.
— Не знаю. Думай сам.
Кто бы знал, КАК мне хотелось послать этих любителей ломать чужие замки нахуй. Но это было бы чудовищно неверно. И я сцепила зубы.
— Пусть. Путь Мете ломает, — выдохнул деть и зажмурился. Отвернулся, чтобы не видеть.
Мете, пристально до этого следивший за мятущимся «аби», счастливо наступил на носатую сфинксовую бошку и пошел вперед аки бульдозер, размалывая замок в пыль. Черепашьи панцири хрустели под крошечными тапочками. Дальше, дальше, еще… И вот уже последний бастион взят, и башенки стали лишь воспоминанием. Терминатор Мете радостно хохотал, раскидывал совочком строительный мусор. Деть натужно улыбался, допивая спрайт. Тетка? Тетка грустно следила за происходящим.
— Жалко. Хорошенький был домик, — вздохнула тетка. Жалко.
— Угу, — кивнула я.
— А я няня Мете. Мы местные. А вы откуда?
Мы познакомились. Сама из захолустья, мать троих детей, вдова, тетка эта устроилась за три копейки следить за Мете и его грудной сестренкой. Довольна — недовольна… Какая разница, когда надо на что-то жить.
— А старший сын у меня в армии, — тетка гордо полезла в карман, извлекла оттуда кошелечек и уже оттуда достала фотографию худенького черномазого солдатика.
— Красивый мальчик, — похвалила я.
— И ваш красивый. Молодец. Такой домик построил. Жалко.
— Жалко, — хлюпнул носом деть, до этого упорно молчавший. — Три часа делал. И сфинксы с черепахами такие там красивые были.
— А давайте…
Нет. Все-таки нашу русскую креативность хрен чем пробьешь. Уж точно не совочком в кулачке мелкого турецкого разбойника… Мысль ткнулась мне в моск, за секунду оформилась, еще за секунду уложилась в турецкие слова, и я сказала:
— А давайте построим большую черепаху? Огромную черепаху. Такую, чтобы ее было видно с другого конца пляжа и, может быть, даже с противоположного берега. (Тут я преувеличила, но мне это не показалось лишним.)
— Как это? Да и поздно уже… — нарочито-обреченно, но не без доли заинтересованности спросил деть.
— Какую черепаху? — Тетка подозвала Мете, вытерла тому нос и тоже уставилась на меня.
— Огромную песочную черепаху. Понимаете, у нас благодаря Мете образовалась сейчас просто гора песка. Если мы натаскаем еще столько же (а это нетрудно, поскольку нас уже четверо), и слепим черепаху, и сделаем ей лапки, и голову… то это же просто черепашища какая-то выйдет…
— О! А панцирь можно камнями выложить, — сообразил деть и начал подниматься медленно, но целеустремленно. — Я за водой.
— Как это? — тупила тетка.
— Сейчас увидите… Мете, маленький, дай-ка тете свой совочек…
За десять минут развалины замка оформились в горку. Мы с детем сварганили песочную полусферу, полили ее водой, поднатаскали песочка, чтобы замонументалить и так нехилую конструкцию. Мете с любопытством следил за нами, а когда мы позволили ему потоптаться по «панцирю» (ну надо было утрамбовать), карапуз расхохотался и стал абсолютно счастлив.
— А теперь голову…
Голову я лепила быстро, уверенно, умело. А чего не слепить-то? Раз-два…
— Можно мне лапку сделать? — тихий голос отвлек меня от ваяния черепашьего черепа. Тетка уселась на песок и восторженно пялилась на происходящее.
— Ага. Только надо водичкой сперва, — проинструктировала я и занялась обдумыванием прочих черепашьих фрагментов.
Наверняка картина со стороны выглядела потрясающе. Итак. Море. Жара. Пустой пляж. Шезлонги. Огромная, заметная издалека песочная полусфера. Возле нее сидит обгорелая тетка в бикини, бегает мелкий шкет без трусов, расхаживает десятилетний пацан, заляпанный с ног до головы грязью, елозит «закрытая» женщина в длинной юбке и невнятной расцветки платке «на лоб». И вся эта странная компания что-то там шебуршится, шумит, перекрикивается, ковыряется в песке и хохочет.
К восьми вечера она таки получилась. Великая Черепаха. Огромная Черепаха, возникшая из руин. Черепашья мать и просто шедевр. Каменный панцирь вздымался над пляжем, как… ну не знаю как что, но впечатляюще. Лапки с когтями-камушками скребли земной шар. Неровный выпуклый череп говорил о наличии недюжинного ума. Глаза. Глаза, полные вселенской тоски и мудрости, сделанные из равновеликих белых камней, взирали на закат со спокойствием далай-ламы. Мы сидели удовлетворенные и ошарашенные собственной неожиданной гениальностью.
И все-таки чего-то не хватало. Я разглядывала черепаху и так, и сяк, и спереди, и сбоку. Чего-то не хватало. Понять бы чего?
— Хвостик-то мы забыли? — Она вскинулась, всплеснула руками, заохала, опустилась на колени и поползла осторожно, чтобы не дай бог не сбить гальку с панциря, к черепашьей жопе. — Хвостика нету.
Мы с детем и Мете наблюдали, как эта старая, наверняка не знающая грамоты, очень глупая уродливая тетка, стоя на карачках, лепила кокетливый хвостик для нашей Огромной Черепахи. В глазах у тетки светился нечеловечий восторг. Даже, я бы сказала, счастье…
Посидев еще минут десять, выпив чаю и обсудив особенности строения рептилий, мы решили разойтись и встретиться здесь же на следующий день, чтобы сделать Большую Песочную Рыбу. Потом мы с детем топали вдоль воды, постоянно оглядывались и ликовали от того, что черепаху нашу видно черттезнаетоткуда и еще дальше.
— А знаешь, черепаха гораздо лучше замка, — признался деть.
— Ага…
На следущий день мы пришли на пляж. Черепахи не было. К воде вели мокрые черепашьи следы.
У Айшегюль брови, точно крылья стрижа, глаза — голубые топазы, губы — лепестки шиповника, мягкие и нежные. У Айшегюль косы — атлас, а плечи пахнут померанцем. У Айшегюль бисером шитый голубой чаршаф и синие шелковые башмчаки. Ласкаются о смуглую шею жемчуга в пять рядов. Хороша младшая дочь имама, юна и лицом бела, словно пери. Льнет красавица к чугуну решетки, щурится, не дает цветное стекло ромейского мастера разглядеть, что за гость стучит молотком в двери, беспокоит домочадцев.
Бьется девичье сердечко, замирает сладко. Уж не тот ли это молодой аскер, чей скакун отбивал неделю назад дробь по гранитной мозаике перед богатым двором имама Четинкайя, не его ли это сабля поблескивает на солнце. А кто эта шумная, полнотелая ханым в темно-зеленом? Вздрогнула Айшегюль, побледнели щеки, узнала девушка малиновую с золотым кантом феску. Охнула, разобрав хриплый говорок Ферхундэ — столичной свахи. Метнулась искоркой к дверям, вылетела на высокую галерею, замерла, спрятавшись за витой колонной…
На низенькой табуреточке сидел имам, грузный, потный, держал в пальцах стакан с обжигающим чаем, улыбался глазами. Радовался за свою Айше.
Не простой сегодня день, не зря пляшут чайки над серебристой перевязью Босфора, не зря по-особому лихо щелкают четками старухи и напевают разносчики хрустящих симитов.
Не просто так ликовал ходжа. Уже год, ворочаясь без сна на жестком топчане, надеялся ввести красавицу-дочь в Бахчисарай, на худой случай о визиревых харемах мечту лелеял. Схоронив Фатму, жену любимую и единственную, стал имам для своей щебетуньи и отцом, и матушкой. Не баловал, держал в строгости. Приставил к озорнице родную сестру, чтоб натаскала девицу дантель-кружева плести, крутить долму, печь жирные чьореки, да и чтоб прочим разным женским премудростям обучила. В темноте да невежестве дочку не бросал. Писать, читать, мандолиной баловаться — оно для жен правоверных вроде и лишнее, но как удержаться, если прижмется ясноглазая, обнимет коленки, залепечет: «Бабишко́, а это что за закорючка?» Умом в отца, а статью дочь в Фатму удалась. Глянешь — глаза слепнут! Сама покойница из черкешенок родом. Хозяйки черкешенки знатные, и что лицом, и что осанкой… краше их нет!
Еще в неполных одиннадцать годков приказал имам крохе чаршаф надеть, прятал от липких взглядов. Боялся… О душе неокрепшей пекся, о непорочности. Корану сам учил, не доверял сестре. Когда впервые услышал, как синичка голоском неокрепшим читает «Биссмилях», не сумел сдержать слезы…
В кофейне старики судачили, мол, женился бы, Четин, родила бы тебе молодая хатун мальчонку. На эти уговоры один ответ был у имама: «Сын — огромное счастье для мужчины, благословенны семьи, где растут наследники. Только моя кызым мне дороже всего на земле, и лишь Аллаха люблю я больше ее. Придет время, посажу на колени внука, обрету покой…»
Вошла Айшегюль в возраст, заневестилась. Начала пропадать сурьма из теткиного сундука. Ждал имам. А как наступила для Айшегюль пятнадцатая весна — призадумался. Человек он в столице, ох, не последний, знатностью самым древним родам не уступит, богатством и подавно…
Полгода назад перешептал имам тихонечко с дворцовым моллой. А в марте взволнованная сестрица влетела во двор, упала тяжело на подушки и затрындела, что, мол, встретила в хамаме известную на весь Истанбул сваху, и что та пристально на девчонку пялилась. К чему бы такое! Молчал имам, тонула отцовская усмешка в седой бороде.
Имам вздрогнул, стер с лица улыбку, перевел нарочито тяжелый взгляд на юношу, что безмолвно стоял напротив.
— А что ты скажешь, олан? Выслушал я и уважаемую Ферхундэ, и названного батюшку твоего — почтенного Ахмет-агу… Отведал и лукума, и пахлавы медовой. Только голоса твоего не слыхал еще.
— Прости, ходжа, — светлые кудри прилипли ко лбу. Юноша вцепился сильными пальцами в эфес, звякнула робко кривая сабелька, — о красоте и уме дочери твоей Айшегюль наслышан. Страшусь отказа, учитель…
Имам на галерейку покосился, еще пуще брови сдвинул, густым басом промолвил:
— Айшегюль, кызым, приготовь-ка гостям кофе, да покрепче…
Дрожат ладошки у Айшегюль, туда-сюда ходит в руках черненый поднос. Дребезжат на подносе фарфоровые чашки, подарок росского купца — хитрого гявура. В одной чашке дымится тягучий, неимоверно сладкий напиток. Не пожалела сахару Айшегюль, ложек пять положила, чтобы понял светловолосый, как люб он красавице, как желанен… Сверкают глаза росинками, трепещут ресницы, колышутся тугие бедра под шелком расшитого чаршафа. Хороша Айшегюль — дочь имама Четинкайя, что известен своим благочестием на весь шумный торговый Топкапы.
На мраморе внутреннего дворика звезда о пяти лучах. Над ней мерцают звезды истинные, нерукотворные, созданные Единственным. Лохматым дервишем кружится в центре пентакля имам. Кто узнает в безумном факире гордого Четинкайю? Пенится алым рот, сверкают белки — то ли святой, то ли шейтаново порождение. Нависает над жасмином и акациями жуткий призрак священной горы Аламут, пристанища исмаилитов, суфийских магов… Вязкий аромат гашиша не спутать ни с чем иным…
— Твои просьбы стали слишком частыми, шейх, — джинн покачивался над сливой, бледный и грустный, — слишком… Как и чрезмерной стала твоя любовь. Что потребуешь ты на этот раз?
Имам бессильно хватал губами горячий воздух, словно выброшенная на берег форель. В последнее время все больше и больше сил приходилось отдавать старику, чтобы увидеть духа, заставить его повиноваться.
— Прошу еще год, нет, лучше пять, да — пять…
— Ты не выдержишь. Твое сердце одряхлело, твой ум отказывается служить… Ты не выдержишь. Остановись!
— Еще пять, — упрямо твердил Четинкайя, уставившись под ноги.
— Смерть невозможно обмануть, шейх. Тебе ли не знать?
— Я настаиваю, — у имама тряслись руки.
— Как знаешь, — джин равнодушно опустил веки. Красные прожилки набухли, казалось, глаза прячутся за решеткой из пульсирующих прутьев. — Ты сам хозяин своей душе.
Ночная мгла на мгновение разошлась, закричал в кустах испуганный пересмешник… Миг — и снова вернулся покой на берег Босфора, бриз принес запахи рыбы и тины, где-то рядом запел муэдзин, созывая горожан на утренний намаз. Горьким и пьяным дымился медный кальян.
Высокий тюрбан, фата в золотых бляшках, загадочно шуршит зеленый бархат, пылает пунцовым хна на ладонях — хороша Айшегюль, дочь имама, невеста одного из племянников Великого Визиря! Галдит харем, суетится прислуга, шныряют евнухи — всем найдется дело, когда такой праздник пришел во дворец. Отчего же не весела невеста? Отчего же печален ее взор?
— Боишься, кызым. — Смешливая валиде, ровесница Айшегюль, изо всех сил старалась выглядеть важной, звенела браслетами, морщила лоб.
— Нет, абла, мне лишь грустно, что не будет на свадьбе моего батюшки. Занедужил вдруг, — как ни старалась сдержаться невеста, расплакалась, размазала слезы по лицу, — хоть бы словечко от него услышать, получить отцовское благословение.
Валиде задумалась, глядела на Айшегюль, что пыталась улыбнуться, теребила кружево рукава. Потом подмигнула хитро, задорно…
— Не реви, молодка, сейчас что-нибудь придумаем.
Они крались по кривым улочкам, одетые словно мальчишки, в широкие шальвары, простые рубахи и дешевенькие фески. Айшегюль краснела, шарахалась прохожих — не привыкла разгуливать с открытым лицом. В двух шагах за ними, бормоча под нос проклятия, спешил евнух. Держал за пазухой острый тесак на всякий случай.
Калитка в стене харемского парка была незаметной, пряталась за плющом. Валиде открыла ее привычно, не скрипнул ключ в смазанном замке́ — видать, не впервые. До Топкапы девушки добрались быстро, перелезли через забор. Айше, увидев дом, снова расплакалась.
— Погоди здесь, ладно, — кивнула подруге на беседку. Та порывисто обняла Айше, поцеловала.
— Беги. Я жду. Батюшке твоему селям. Такую красавицу вырастил.
Евнух подозрительно оглядывал заросли, щупал пальцами нагретую солнцем сталь.
Внизу имама не было. Айшегюль скользнула наверх, позвала… Тетка, видать, убежала на базар за новым чаршафом к свадьбе. Прислуга ленилась, пряталась от жары в пристройках…
— Баба, бабишко́, родной… — поскреблась Айше в отцовскую каморку, что служила и спальней, и мастерской. Там же пять раз в день стелился и коврик для намаза, — бабишко́!
Робко вошла в двери Айшегюль, оглядела витые этажерки, стопки книг, низкий столик, заваленный манускриптами. Привычно вздрогнула, наткнувшись взглядом на картинку с человеком, пришпиленную к стене, — грех-то какой! Отдернула пыльную занавеску — топчан пустовал. Зато пугал и манил неведомым балконный проем. Запрет был суров. Лет в пять любопытная девчушка сунулась было на внутренний дворик, куда можно было попасть лишь через веранду в отцовской каморке… Сунулась — а потом еще с неделю горели уши, безжалостно вывернутые крепкими родительскими пальцами. С тех пор Айшегюль напрочь забыла о существовании двора, довольствуясь садом.
— Это я, твоя Айше, — кожаный башмачок тронул каменную ступень, — Что с тобой? Баба! — Черной птицей раскинулся на мраморе древний старик. Пустые зрачки спорили с бесстрастным небом.
— Кызым, — Айше прочитала по губам, — пришла…
Хрупкая, как тростинка, нежная, как цветок граната, тоненькая, словно виноградная лоза… Силы взялись из ниоткуда, не девичьи, почти не человечьи… До каморки тащила Айшегюль грузное тело волоком, стучалась седая голова о ступени. Подтянув отца к топчану, упала, ударилась щиколоткой о медный столб. Не плакала, только повторяла непрестанно: «Не умирай! Не умирай!» Потом стояла на коленях, сложив руки, читая на память поминальную «аль фатих»…
Свиток выпал из мертвых ладоней, ткнулся ей в коленки упрямым щенком. Машинально сунув пергамент в рукав, Айшегюль спустилась в сад, столкнулась в дверях с теткой и только тогда завыла, запричитала в голос, как полагается…
Айшегюль вернули домой. Привезли обратно сундуки с приданым. Женщины долго сидели на галерее — пили чай… Сокрушались. Советовали невесте не затягивать с трауром. Сваха хихикала, щипала девушку за руки, называла рыбкой, изюминкой, дождинкой… Айшегюль упрямо молчала.
Арабская вязь словно ежевичный кисель. Тянется, тащит за словами слова, за стихом стих, скользит неясным смыслом, жжет терпкой, жестокой истиной.
Как ушла Фатма, сгорела в одночасье от оспы, так стал имам своей птичке и отцом, и матушкой. Холил, нежил, однако держал в строгости. В невежестве не растил дитя, обучил и письму, и чтению…
Струится вязь, складываются чудные буквицы в слова не менее чудные, страшные… «За душу невинную, чистую, платить своей душой, прибавив к чужой жизни год, отдать своей пять — и никак иначе…», и внизу пергамента печать звериная, пятиугольная…
— Все дрожал в лихорадке — обнимет тебя и шепчет, шепчет… Фатму схоронили, уже и тебе дубовый табут приготовлен был, маленький… как раз для трехлетнего младенца… Батюшка твой денно и нощно святых молил, чтобы хоть тебе жизнь оставил, пожалел… А потом я под утро вас во дворе нашла, — тетка раскачивалась на лавочке, улыбалась воспоминаниям, — на ступенечках спите оба. И ты вся хорошенькая, как розан, словно и не хворала вовсе… На все воля Аллаха! Аминь!
— Аминь, — синими губами повторила Айшегюль. Противно скребла на сердце истина.
У Айшегюль брови точно крылья стрижа, глаза — топазы, губы — лепестки шиповника, мягкие и нежные… У Айшегюль кудри — атла́с, а плечи пахнут померанцем. У Айшегюль бисером шитый голубой чаршаф и синие шелковые башмачки. Ласкаются о смуглую шею теплые жемчуга в пять рядов. Хороша младшая дочь имама Четинкая, однажды обманувшая смерть.
Минуло пять лет…
Если бы к вам пришла фея и предложила еще раз прожить один день из вашего прошлого, то что?
Мой день — это мне шесть, и я в деревне, и там поле, собака Цыганка, дубовая аллея, бутерброд с маслом с колбасой, вода из колонки, солнце, гусята, малина… Восхитительное чистое одиночество и светлое детское счастье.
Забавно, что еще лет пять назад я бы выбрала Другой День. День, когда можно было что-то изменить.
А сейчас нет. Не хочу менять. Просто хочу еще раз той ослепительной июльской радости. И чтоб на закате сидеть на лавочке под ветлой, ногами болтать и жевать вишневую смолку. А собака Цыганка пусть меня в коленку мокрым носом тычет.
Замолвлю и я…
Ночной рейс, до этого тяжелый день, очень хочется спать.
И тут внезапное счастье — сижу на свободном ряду, прям вот даже можно лечь.
Но не бывает бочки меда без ложки дегтя. За мной семья с мальчиком лет трех.
И мальчик этот ЗВОНКИЙ.
Ну вот бывают же такие активные, любопытные, яркие и веселые дети, которые не в силах сдержать восторг от впечатлений.
В общем, радость детская там была красивая и с пузырьками, как лимонад «Буратино». Сперва мы «ехали на самолете по дорожке, и ой, поворачиваем, ай, опять поворачиваем, мама, мама, смотри, как красиво, папа, папа, а почему там другой самолетик желтый, а наш не желтый».
И так далее.
Потом мы взлетали с не меньшим восторгом. «Ой, ой, там огоньки, огоньки горят». А потом был планшет с игрой, а потом обед…
И вы понимаете, это прям очень хороший, доброжелательный, любознательный, добрый ребенок. Не хнычущий, не вредный, не назойливый.
Он просто радуется происходящему. И разделяет свою радость с другими.
И вот был бы это дневной рейс, было б отлично. Но рейс ночной (
Родители его честно пробовали угомонить или хотя бы звук убавить. Шикали, поясняли, просили. Он молчал минуты две, и потом опять так звонко, чисто и радостно, как на пионерской линейке, «ой, мама, мама, а можно я к тете пересяду, у нее много места».
)))
Вчера в маршрутке девочка лет пяти, с лицом немножко Венсдей и немножко Самары, повторяла ровно и без всяких интонаций:
«Мы не одни, мы не одни, мы не одни».
Экс ора парвулора, как говорится.
Я волновалась. Ждала откровения. Хотела услышать, ГДЕ же мы не одни. Во вселенной? В космосе? Во времени и пространстве? В раю? В аду? ГДЕ?
«Мама! Мы в этом такси не одни. Почему? Куда дяденьки и тетеньки все едут?» — выдала девочка где-то через три остановки от начала моих экзистенциальных мук.
«На работу, наверное. Или в гости. Их друзья позвали в гости, они и спешат туда, где их ждут», — устало пояснила мама. Видимо, ее уже дочка изрядно притомила этим всем.
«Спеши туда, где ждут… спеши туда, где ждут… спеши туда, где ждут…» — зарядила девочка монотонно и уткнулась взглядом в пустоту.
В маршрутку сел мужик лет сорока.
«Спеши туда, где ждут», — бубнило дитя.
Мужик заметно напрягся. А я заржала. Но мне выходить надо было уже, так что неизвестно, что там было потом.
«Молись и кайся», короче. Вторая серия.
Детишки турецкие — отдельная статья. Нет. Не те детишки, что живут с богатенькими мамками и папками в престижных и среднепрестижных районах, и не те, что, напялив форму супер-пупер-дорогущего лицея, подъезжают к подъездам своих школ на новеньких родительских бэшечках, и даже не те, что могут позволить себе поторчать на переменке в ближайшей кондитерской с горячим сырным пирожком в ладошках. Я расскажу о детишках окраин, обитающих в так называемых gecekondu (геджеконду).
Итак. Что есть эта страшная, почти матерная анаконда — геджеконда? Дословно это дело переводится, как «заложенные/наложенные/выстроенные в ночи». Дело в том, что много-много лет назад Стамбульским муниципалитетом был издан указ о запрете несанкционированного строительства. Понятный указ, очень доступный и злой. И сейчас злой, а тогда, много-много лет назад, он прямо-таки подкосил турецкое крестьянство, желающее обратиться в люмпен-веру и тем самым обеспечить себе светлое будущее.
Представьте, что вы — такой усатый и потный анатолийский пейзанин или плотник из Мерсина, и вас заебало перебиваться с хлеба на воду в вашем бабруйско-закукуйском селе, а у вас имеется жена, табун киндеров, сестры, братья и прочая родня. Вся эта визжащая и кашляющая толпень тянет к вам свои худенькие ручонки и просит жрать. А у вас мазанка на окраине деревеньки, полтора петуха, огородик-крохотулечка ну и хренова туча долгов и повинностей перед местными баями. Что вы делаете? Правильно. Вы заставляете супругу нашвырять скарб в тележку, напихать туда отпрысков и пускаетесь «тум-тум… за золотым руном» в славный град Истанбул. Вы думаете, что там лук слаще, а небо выше. Наивный турэцкий вьюнош! Бедный-бедный… Грустноглазый и вислоусый…
Их миллионы, таких вот несчастных семейств, оставивших родные места. Наивные, непорочные, очень смешные, они добирались до Стамбула, растеряв по дороге половину барахла, похоронив немощных стариков, но сохранив надежду… «Вот сейчас! — мечтали они, — еще немного, и все будет хорошо. И телевизор. И тоненький браслет любимой дочке на запястье». А Стамбул гудел злым и веселым ульем, и не было там места для анатолийской нищеты. Те, у которых имелась какая-нибудь столичная родня, пристраивались тяжелым балластом, а те, кто являл собой первопроходцев…
А хреново им приходилось! Нечего есть, негде жить… и очень хотелось свой маааленький домик, размером да хоть с собачью конуру. О! Эти мастера-самоделкины вполне были способны собственноручно слепить клетушку, достаточную для размещения сардинобаночного семейства. Но тут возникала почти непреодолимая стена в виде «дуры лекс». Почти… Угу. Грозный указ вещал, что «никак нельзя», но крошечная негласная лазейка в этом указе мерцала счастливой звездочкой.
Дикие люди — турки. Правда, дикие… Только турецкие власти могут (могли) закрывать глаза на несанкционированную постройку, в случае если таковая возникла за одну ночь. То есть, если с вечера на полянке пусто, а по утру там уже уродливым грибочком торчит будиночек с червоточинами окошек — нормально! В эту лазейку и перли наши аргонавты. На закате проводили общую мобилизацию родных и знакомых, выдавали каждому мастерок, и вперед! Пчелы, муравьи, жуки-навозники. А к утреннему намазу дело было сделано. Здравствуй, «наложенная в ночи» — геджеконду!
Что сейчас? Точно! Улицы, кварталы, районы этих самых геджеконду по всему Босфору… Страшные, корявые, нелепые… Кучки дерьма, раскиданные по зеленому холмистому раю… Многие из них потом выправились, вытянулись, но все равно остались «ночными кошмариками», а большинство так и не изменилось с той самой ночи рождения. И в этих вот корявках жили, живут и будут жить люди… Поколения черномазых человечков с крепкой крестьянской костью и тусклой безнадегой в зрачках.
Вообще, это очень контрастно и забавно. Бывает, идешь по городу, кругом современные здания, красотень, а глядь — к скайскрейперу прижалась эдакая морщинистая горошинка геджеконду. И нормально — никто не удивляется.
Я хотела про детишек, а вышел такой вот экскурс. Простите меня, ладно? Увлеклась, как водится…
Если вы теперь хоть чуток представляете эти геджеконду, то должны сообразить, что за контингент в них обитает. Эта та самая прослойка стамбульского населения, которая видит мясо лишь по Курбан Байрамам, и то потому, что добрые соседи оделяют положенной седьмицей. Это те самые мужчины, что, харкая туберкулезной слюной, таскают на себе мешки с цементом на стройплощадках, и те самые женщины, что бегают на поденщину за гроши… И дети… Их много, они похожи друг на друга, словно сгоревшие спичечки, от них пахнет дымом и голодом… Их не жалко. Вернее, жалко, но какой-то брезгливой жалостью… как раздавленных катком дождевых червячков. Им хочется купить мороженого, чтобы не думать об однохаренно-съеденном вчера барашковом седле, а потом забыть ровно до следующей порции пломбира.
А так… Они хорошие дети. Как дети. Только очень бедные. Снова увлеклась…
Давайте лучше байку, а?
Возле моего дома горбилась крышей геджеконду на две комнатушки. Жили там безработный чахоточный мужик, жена его — болезненно худая Фатма, и несчетное количество мальчиков и девочек. Я бы и не обращала на все это демографическое буйство внимания, если б не младшенькие дочки. Туба и Эминэ… звали их так… Туба и Эминэ постоянно попадались мне на глаза. Каждый божий день. Вечно, как я возвращаюсь с работы, они вьются пескариками у бакалейного и норовят подоткнуться под локоть немытыми головенками.
— Помочь, Лале абла? Дотащить сумку?
Я отдавала им сумку, пакеты, или что там у меня было, и эти соплюшки перли все это метров пятьдесят до моего подъезда. Лет им было по пять-шесть, но росточком девчушки не удались. Смотреть, как эти гномики тащат не всегда легкие авоськи, было неприятно, но иначе не выходило. Просто так, за ничто, они денежку у меня не брали, да и от мороженого или там печенья отказывались, тяжко вздыхая. Видать, мамка с батюшкой им наталдычили, что стыдно… А так, вроде я им не милостыньку, а за работу… Вот так вот много месяцев Туба и Эминэ вкалывали на феодальную суку — Лале. Иногда, по выходным, я орала им с балкона, чтоб они сбегали в тот же бакалейный за кофе или еще какой фигней. Они радостно срывались с места взъерошенными синичками и, толкаясь локтями, неслись за ненужным мне продуктом.
Потом они торчали в дверях, не решаясь зайти вовнутрь. Думаю, опять же, родители запрещали. Им хотелось. У меня пахло духами, карамелью и свежим кексом. Им ужасно хотелось, но они отрицательно мотали подбородками и улыбались. Короче, девчонки были очень бедные, но самолюбивые. Мда. Единственное достоинство нищеты — гордость. Сомнительное достоинство…
Эминэ и Туба… Одетые в потертые, не по росту длинные юбки и растянутые кофты, с забитыми носами и гнилыми (в шесть лет-то) зубами. Гордячки Эминэ и Туба. Мои маленькие подружки и немножко неодомашненные зверьки. Я не любила их ни капельки.
Это произошло в четверг. Уставшая, аки пса шелудивая, топала я в гору — домой. На перекресточке, где обычно меня подлавливали мои крошечные носильщики, было пусто. Я удивилась, пожала плечами и пошагала дальше. Ну, нету — и нету. Может, их в деревню отправили, или еще что… А потом я наткнулась на кучу-малу из местных дитят. В пыли ожесточенно дрались девчонки, человек шесть, а среди них Эминэ и Туба. Визг стоял непередаваемый, мои перепонки дребезжали не хуже старенькой стиральной машины с раздолбанным барабаном. Понятно, что пришлось все это безобразие растаскивать на самостоятельные единицы. Единицы растаскиваться не желали, и потребовалось немало усилий, чтобы распихать девушек по разные стороны баррикад. Если кто не понял, в качестве баррикад выступила Лале-абла.
Я взглянула налево: Туба и Эмине, избитые, но непокоренные, трясли кулачками и ругались турецкими словами высокой степени инфернальности. Слева от меня образовался квартет из барышень, среди которых я обнаружила дочку бакалейщика, близняшек нашего домовладельца и еще одну неизвестную мне особу лет пяти. Особа имела очень непрезентабельный вид и громко рыдала. Прислушавшись, я разобрала причину этих неуемных причитаний, а, приглядевшись, воспылала негодованием по отношению к Эминэ и Тубе.
На девице этой было надето праздничное «невестино платье». Впрочем, праздничным и «невестиным» оно было до того, как… А теперь оно представляло из себя пыльную ветошку в потеках крови из расквашенного барышниного носика. Ужас! Пятилетняя красотка мацала пышные когда-то юбки и заливалась слезами. И я ее понимала!
Дело в том, что для столь любимой мной ортодоксальной прослойки существует весьма ограниченное количество праздников. Это байрамы (дважды в год), а также случайные, но обожаемые помолвки, свадьбы и… и, собственно, все… Турки повеселиться любят, однако не так уж много у них для этого поводов. День рождения или там Новый Год в ортодоксальных районах за праздник не считается. Вот и ждут бедняги, когда кто-нибудь решит ожениться и устроит действо. (О свадьбах позже, а то опять увлекусь.)
На эти действа народ, разумеется, наряжается. Кто как может… Кто побогаче, кто просто футболку чистенькую — не суть. Есть еще такая нелепица. Маленьких и не очень девочек здесь любят приводить на праздники, одетыми в платья «типа подвенечное»: такие тюлевые, разухабистые, юбчатые хрени белого цвета или пастельных тонов. Выглядит это безобразнейше, но отчего-то среди масс считается красивым. Девочки, понятно, в восторгах. Изображают из себя принцесс и разгуливают, приподняв крахмальный ужас двумя пальчиками.
Именно такое изначально-белоснежное безвкусие и ощупывала наша юная незнакомка. Как оказалось, ее привезли в гости, и она вырвалась на улицу, дабы поразить местных ровесниц великолепием. Поразила, называется…
Я, как смогла, утешила бедняжку, и, повернувшись к все еще негодующим сестричкам Эминэ и Тубе, приступила к зануднейшей лекции. Они, потупив глаза, слушали, кивали, хлюпали носами, а потом кто-то, кажется мелкая Туба, заплакал… Тихонечко так, по-мышиному…
— Мы ей сказали, что нам папа тоже купит завтра такие платья, а она сказала, что наш папа бедный и никогда не купит. А мы сказали…
— Не купит! Не купит! Вы — нищенки! — заорала разодранная в клочья принцесса и ломанула подальше от нас, разумно избежав следующей порции тумаков. (Причем, я тоже была не прочь вздуть ее хорошенько.)
Я отвела их домой. Я пришла к себе. Я включила свет. Я сделала кофе. Я закурила. Я не хотела думать. Не получалось. Я думала, что гордость — это непозволительная роскошь, куда как непозволительнее тюлевого платья. Двух тюлевых платьев…
Я этих Эминэ и Тубу не любила никогда, слегка брезговала, немного изумлялась, осуждала их мать… Ходила на следующий день по базару, разыскивала торговца всяческой белибердой и осуждала. А платья эти, как выяснилось, стоили сущие копейки — я на такси больше в день тратила. Одно нежно-розовое, другое лимонное, с рукавами-фонариками и атласными нижними юбками. В огромном пакете они делали «хррруст — хруууст» и выглядывали бисерными глазками отделки наружу. Пришлось утрамбовывать их и прикрывать газеткой, чтобы сопливые турчаночки, подкарауливающие меня на углу, не догадались, что несут вслед за Лале-аблой свою неожиданную радость.
Вечером я стукнулась в двери геджеконду. Фатма открыла дверь, удивленно всплеснула руками, проводила меня в комнату. Там стоял пластмассовый пляжный стол, много разномастных стульев и было очень чисто.
— Фатма, — я начала беседу издалека. — Я что к тебе пришла-то?
— Ой, Лале-абла, да всегда добро пожаловать! — Она суетливо махала чайником перед моим носом.
— Фатма. Тут такое дело. Уж больно светлую, благостную новость я недавно получила. — Я так и сказала: «светлую, благостную новость». Она замелькала черной кариесной улыбкой, очень, кстати, искренней.
— Ух ты! Ну, уж не это?.. — Фатма робко тыкнула пальцем в мой живот, я отчаянно замотала головой.
— Нет. Но тоже хорошая и благостная. И, видишь ли, я давно, когда еще не была уверена в получении «светлой и благостной новости», загадала… — я замялась, — загадала, что если все получится «светло и благостно», то я сделаю семи детишкам подарки.
Я так специально сказала, и про новость, и про благостность, и про «семь детишек». Турки ж — язычники, они во все эти загадывания и обеты невозможно верят. И сакральная цифра семь… Фатма кивала, все еще не соображая, куда я веду…
— Вот я на работе некоторым сотрудникам, у кого есть девочки… И подумала, что и Эминэ и Туба тоже… — Мне было очень важно, чтобы Фатма поверила. Поэтому я честно рассказывала ей про одну «ну очень богатую» сотрудницу, и одну «не очень богатую»… И про то, что заказала семь «невестиных» платьев. Она начала впиливать! А когда впилила, помолчала с полсекунды… Я боялась, что она меня выпрет! А она в ладоши хлопнула, расплылась вся… Конечно, она счастлива была до усрачки, и за меня тоже счастлива… А еще она меня спросила очень тихо, не надеясь услышать положительный ответ:
— А можно я дочкам скажу, что это им папа принес?
Ой! Да это ж то, что мне и нужно! Я важно кивнула и отдала ей два шуршавых свертка.
Они разгуливали туда-сюда рука об руку — два пастельных облака — розовое и лимонное. На ногах у них были надеты растоптанные всмерть резиновые шлепки. Но кого это волновало? К окнам прилипли соседские дети, да и не только, и внимательно пялились на эту красоту. Я тоже пялилась. Правда — красивые такие… Туба и Эминэ. Живые «гордость и предубеждение» в копеечных тюлевых занавесках. Принцессы из геджеконду.
Есть дети, две штуки.
Мальчик двенадцати лет.
Его сестра пятнадцати лет.
Одним особенно теплым и безветренным вечером дети купаются в море.
Вода прозрачная. Дно, как на ладошке.
По дну медленно передвигаются крошечные морские рачки. Волочат за собой крученые домики-ракушки.
Солидные, сосредоточенные, важные, целеустремленные…
— Давай наберем рачков полный пакет, высушим, залакируем и сделаем себе бусы, — предлагает девочка. Девочкам часто в голову приходят странные идеи.
— Давай! — радуется мальчик. — Придем в сентябре в школу в бусах, все обзавидуются.
Дети целых два часа бродят по мелководью. Опускают загорелые руки по локоть в воду. Вытаскивают пригоршни рачков. Дети — как те рачки. Солидны, сосредоточены, важны… Имеют в виду конкретную цель.
Ближе к закату, когда пляж уже почти пуст, а солнце вот-вот свалится за горизонт, я зову детей из воды.
— Еще минуточку, — просит мальчик.
— Полминуточки, — вторит девочка.
Я неумолима, как закат.
Бредем домой. Я, мальчик, девочка, полкило морских рачков в полиэтиленовом пакете с водой.
— Вы точно будете делать бусы? — спрашиваю у девочки. Она — заводила. Она собрала гораздо больше рачков, чем мальчик. Ей решать. — Ты уверена?
— Точно! Сейчас придем и начнем делать. Сразу после душа и ужина.
— Как? — интересуюсь я.
— Ну сперва выложим рачков на балкон, чтобы они высохли. Потом вытащим тельца из раковинок, потом проткнем раковинки иглой, потом…
Процесс изготовления бус мне не интересен. Мне любопытно другое. Рачки — живые. Они ползают, толкают друг друга, пытаются процарапать полиэтилен клешенками.
Дети с любопытством глядят на добычу, обсуждают поведение узников, хохочут. Распознают особенно активных или необычной окраски рачков. Даже дали им имена. Мне любопытна детская рациональность.
Я знаю, что если дети на самом деле возьмутся делать эти самые бусы, они совершенно безжалостно, не задумываясь ни о чем «таком», уничтожат зверьков. Но скорее всего, ни до каких «игр в бисер» дело не дойдет, и незадачливые рачки издохнут все в том же пакете, а потом будут выброшены в корзину. Я — взрослая. К сожалению. Поэтому мне жалко этих безмозглых, но таких забавных тварей. Я пытаюсь обосновать свою жалость логикой, мол, смерть сотни-другой рачков от рук равнодушных инфантов совершенно бессмысленна, и хоть и не нанесет ощутимого вреда мировой гармонии, но все же… Мне просто жаль рачков.
Детей мне тоже жаль. Они собирали. Старались. У них планы. Они воображают, как придут в школу и будут хвастать уникальным хэндмейдом. Но как же жаль рачков…
— Смотрите. Если не станете возиться с вашими бусами, лучше отпустить. Уверены?
— Уверены, — кричат в один голос.
После ужина сидим на балконе. Рачки переместились в кастрюлю. Волнуются. Один даже потерял клешню. Другой, кажется, уже заснул. Вспоминаю детскую головоломку… «Однажды звездочет Хуссейн, имевший небольшой бассейн, узрел, что бывшие в нем раки клешней лишились после драки…»
— Умер один, — говорю девочке. — К утру все умрут.
— Все равно умрут, — улыбается девочка. — Завтра на солнышко их выложим.
— Ведь не сделаете же ничего, — качаю головой я. — Зря подохнут бедняжки. Просто так. Ради каприза.
— Сделаем, — топает ногой она.
Мальчик украдкой вздыхает. Ему нестерпимо лень. Идея с бусами уже не кажется привлекательной. И один уже мертвый рачок — неожиданная, неприятная, сосущая под ложечкой укоризна.
Еще через час уснувших рачков становится уже больше… «Тогда он раков стал считать, с клешнею левой было пять…»
— К утру ни одного не останется, — вскользь роняю я.
— Может, живые еще? — Мальчик осторожно трогает неподвижных рачков соломинкой для лимонада. Бесполезно.
— И главное, что впустую. Я же знаю, что не будет бус.
— Будут! — девочка злится. Но, кажется, понимает, что я права.
— Я за свежей водой им сгоняю! До утра протянут, а там поглядим! — радостно кричит мальчик. Он нашел временное решение.
— Да! — подхватывает девочка. Ей тоже кажется, что так хорошо.
Пока мальчик бегает к морю и назад, я молчу. Молчит и девочка. Расчесывает длинные волосы, шлет кому-то смски, пьет пепси. Мальчик возвращается с двухлитровой пластиковой бутылью, полной свежей морской воды.
Выливаем в кастрюлю. Пленники оживают, начинают усиленно карабкаться по металлическим стенкам, падают, снова карабкаются.
— Жить хотят, — шепчет мальчик. В его шепоте слышны горькие слезы. Вот-вот и он начнет плакать. Но держится.
— Угу. Но, по-моему, это они зря хотят. Напрасно, — я тоже умею быть жестокой.
— Не напрасно. Я бусы себе хочу. И сделаю! — девочка вскакивает, уходит с балкона, там громко хлопает холодильником.
— Они в природе недолго живут, я смотрел Дискавери. Все равно умрут этим летом, — сообщает мальчик и ждет моего кивка или любого другого подтверждения спасительной своей мысли.
— Сколько положено, столько и живут. Но успевают размножиться. А не задыхаются в расцвете лет в крошечной железной кастрюле. — Я умею быть очень жестокой.
— Я бусы хочу, — кричит девочка из комнаты. Оказывается, она все это время прислушивалась. — И сделаю!
— Не-а. Не сделаешь. А животные умрут.
Тут любопытно. Я понимаю, что надави я сейчас на обоих детей какой-нибудь классической историей из жизни папы-рачка, мамы-рачка, детишек-рачков и прочее, ползучие твари будут спасены. Помнится, в свое время именно так я спасла кротячье поголовье на даче родителей. Но мне не хочется. Мне не знаю чего хочется. С одной стороны, мне все еще жаль раков. С другой стороны, хочется, чтобы дети решили сами. И чтобы в решении их были не только единомоментные эмоции — ах, жалко бедных маленьких рачьих малышей, — но и осознанная позиция. Мне хочется, чтобы дети не пожалели, но подумали «зачем». Много хочу?
Ага. Но жара, морской воздух и нега способствуют многохотению.
— Ладно. Я не буду делать бусы, — решает мальчик. — Пойду отпущу своих на волю. Пусть размножаются и доживают свой век.
Облегчение, радость, почти восторг… Немного самолюбования, конечно. Собственное милосердие всегда причина самолюбования.
— Только моих не трожь! И ты меньше меня собрал, понятно?! — Девочка влетает на балкон. Злая. Капризная.
Думаю, она зла на то, что мальчик отобрал у нее возможность принять решение первой. Теперь ей деваться некуда. Либо настаивать на своем, либо рассчитывать на меня. На то, что я волей взрослого человека заставлю…
Нет. Я не буду. Сегодня я недобрая.
— Ну… Тогда давайте решать, где чьи рачки, — говорю я и пододвигаю к себе кастрюлю. Рачки лупоглазят и машут клешнями, как будто сигнализируют «выбери меня, меня, меня». Но это все вранье и эмоции. Рачкам без разницы. Они просто хотят вылезти наружу. Те, которые еще живы.
— Вот этого точно я поймал, — мальчик вытаскивает первого.
— Хорошо. Тогда сделаем так. В эту миску, — ставлю глиняную чашку рядом с кастрюлей, — мы будем выкладывать тех, кому разрешим жить. А в кастрюле мы оставим тех, кому умирать.
Ага. Это уже другое. Это не «отпустить» — «оставить». Это решение совсем иного порядка. Дети опешивают. Оба.
Девочка швыряет расческу на стол и снова выбегает вон. Включает музыку на полную громкость.
Мы с мальчиком долго «спасаем» рачков.
— Вот этот маленький. Он еще не вырос. Значит, пусть растет и размножается, — еще один рачок обречен на «жить».
— А этот красивый, — хватаюсь я за пятнистую раковинку. Житель раковинки норовит ткнуть в мой палец своим тельцем.
— А этот на бабушку похож…
Не знаю, чем крупный морской рак в сером панцире похож на бабушку, но соглашаюсь. Через пять минут в глиняной чашке больше половины ранее-обреченцев.
— Она не заметит, что мы больше взяли. Пусть. Пусть живут, — шепчет мальчик.
Однако в кастрюле, помимо уснувших, есть еще и живые. Довольно много. Мальчик грустно смотрит на них. Вздыхает хлипко. Шмыгает носом.
— Это ее раки. Ничего не поделать. Простите меня, раки, — вздыхает еще раз, не без рисовки. Но и не без искреннего сожаления.
— Ну. Тогда вперед — выпускай на волю тех, кого можешь.
Мальчик, счастливый, убегает. Даже дверь забывает захлопнуть. Дует.
Девочка лежит на кровати, слушает музыку, нарочито громко подпевает. Делает вид, что не слышит, когда запыхавшийся мальчик сообщает, сияя улыбкой и собственной значительностью: «Ой. Как они разбежались все! Быстро-быстро. Хорошо, что мы их не убили».
Ложимся спать. «Зато я себе сделаю бусы из раковин, все обзавидуются», — бурчит девочка, засыпая.
Следующим вечером мы уезжаем. Собирались позже, но пришлось. В автобусе довольные, веселые, разомлевшие от солнца вспоминаем эти две недели. И абрикосовое мороженое, которое ели тоннами. И найденные на пляже чьи-то трусы. И лопнувший мяч. И юношу, который так многозначительно заглядывался на девочку…
— В школе расскажу всем, — мечтает девочка. — Хорошо отдохнули.
— А бусы! — Мальчик вскакивает и смотрит на нас с ужасом… — Бусы! Рачки!
— Забыла, — шепчет девочка…
— Забыла? Ты их забыла, там, на балконе, в кастрюле? Да? Ты их там просто так уби… — мальчик обреченно машет рукой и садится на место. Ничего уже не поделать.
Автобус медленно ползет в гору. Мальчик прилип носом к стеклу, глядит на море. Я сижу, читаю Гумилева с айфона. Слушаю, как на соседнем сиденье плачет навзрыд девочка.
Ну, не знаю, не знаю, какая я мать.
Прям вот даже совсем не уверена, что хорошая.
Набил ребенок на ноге новую татушку. Шлет прям из салона мне фотографию бритой своей ножищи с картинкой на какую-то там стимпанковую тематику…
— Ну эта еще куда ни шло, — пишу. — А первая (у него на руке старенькая татушка есть) какая-то дурацкая. Ты ее забей, что ли. Ну там, не знаю, сверху купола, кресты, всякое такое. Очень красиво должно получиться. Стильненько так. Ни у кого в Турции такого стопроцентно не будет.
— ОООО! Круто, — вдохновился ребенок. — Ща зазырю образцы и прям сразу и набьем.
И короче, я не успела ему ничего сказать, как он уже свалил из веб-пространства в реал.
Теперь сижу волнуюсь.
Очень волнуюсь.
Кажется, перетроллила сама себя.
Собственно, про Брускетоса.
Она у нас приютская и из клетки. То есть товарищ сидел до своих восьми месяцев в клетке с маменькой и не вылазил на волю. И не имел контактов с человеками. И был насторожен и ебанут. И любил пыльные углы и тайники и «аааааа! ща я спрячусь и никто меня не найдет никогда».
И вот три года прошло. Только-только мы начинаем приходить в кровать к человекам и ложить им свою пятнистую жопу на лица. Ненадолго. Но все же.
И при этом мы адски свиристим.
Мурлыкать и мяукать мы не умеем. Мы умеем свиристеть, как гигантский сверчок, и лаять, как маленькая ебанутая собачка.
Свиристящая Брускетта — это очень громко. Ооочень. Это как будто тебя посадили в кусты, а там миллионы сверчков, и они делают: «фффиииииирррррррррррыыыыфыыыыыииирррр».
Но приходится терпеть и жопу, и свиристенье, и то, что она не умеет лечь и лежать, а должна все это время (пять, десять минут) топтаться туда-сюда.
Гладить ее нельзя тоже. Можно чуть-чуть чесануть голову и убрать руку. Иначе она в шоке и убегает. На полдня минимум.
При этом Та Другая Кошкочеловек Агата просто тупо лежит себе на наших головах и тупо мурлычет.
Ту Другую — ее вообще нельзя обижать даже мыслью. Та Другая от любого стресса или шлепается в обморок, или ссыт, или все сразу.
Тонкая душевная организация у нас.
Говорят, бывают нормальные кошки. Просто кошки.
Это не к нам. У нас Отношения.
Приходила свекровь. Уходя, уволокла за собой на веранду кошек.
Дальше получилось так, что мерзлявая Агата быстро зашмыгнула обратно в дом, а Брускетон, занятый проводами «маменьки», этого не заметил. Да что Брускетон. Я тоже не заметила.
Через десять минут Брускетончик заскулил под дверью веранды, требуя пустить обратно.
Ну, пустила…
Брускетон при этом продолжал пищать и волноваться, как будто что-то такое очень страшное произошло. И бегать, то к двери на веранду, то в дом, то снова к двери.
— Агату ищешь? — спросила я.
— Пипи! — кивнул Брускетон.
— Так она, наверное, на веранде осталась.
— Пипи…
— Ну давай и ее позовем. А то хвост отморозит себе.
Мы пошли смотреть на веранду. Но Агаты там не оказалось, тут уже мы обе принялись волноваться. Мало ли, выскочила на улицу следом за свекровью. Психическая же…
— Пипи. Пипи. Пипи. Пипипии… — беспокоилась Брускетта.
— Блин. Что-то нет ее нигде.
— Пипипи.
— Ну да. Она у нас дура. Может и убежать.
— Пи! Пи!
— Да-да. Сейчас еще раз посмотрим. Не нервничай так.
На веранду — обратно. На веранду — обратно. В ванне посмотрели, в шкафах посмотрели, в уголке скорби под стойкой тоже. Нету. Звали обе. Шуршали едой. Обещали расческу.
— ПИ! ПИ!
— Агата.
— Пипи.
— Агааааата!
— Пииииипииииипииии.
— Блин. Ну ща оденусь, пойду на улицу. Нету.
— Пиииии.
Слушайте. Ну так мило, так искренне, так нежно тревожился наш Брускетон, что мне было ее невыносимо жалко. И я уже натянула джинсы, как увидела за шторкой на окне чье-то ухо с кисточкой.
— АГАТА! Ну ты бы хоть бы отозвалась. Мы ж тут с ума сошли.
Агата зевнула. Посмотрела на меня, как на больную.
— Брускетта. Вот она тут! Смотри. Не потерялась.
Я отодвинула шторку и показала уже почти рыдающей Брускетте ее старшую любимую подругу, которой до наших переживаний было, как Ржевскому до слез Наташи Ростовой.
Брускетта просто бросилась бегом к подоконнику, вскочила на него и принялась целовать раздраженную этими всеми телячьими нежностями Агату в сонное лицо.
А я смотрела на них и думала: «Ну вот какие инстинкты? Ну вы о чем сейчас? Ну есть там все. И эмоции. И даже уже и разум».
Раз в год в городе идет кошкин дождь. Дождь идет только один раз в год. В последний вторник октября на закате.
Каждый последний вторник октября, когда солнце касается жарким боком темно-зеленого среза дубовой рощи, над городом вдруг появляется гигантская туча. Она медленно собирается из закатных отблесков, из стылой осенней измороси, затягивает небо и замирает, чтобы пролиться волшебным дождем.
Кошки. Разные. Синеокие и в темных очках. Перламутровые и в крапинку. Раскрашенные под хохлому и в ситцевый цветочек, в шотландскую клетку и с кружевными воротничками на пушистых шеях падают с неба.
Кошки ловко приземляются на четыре лапы и медленно расходятся по домам. Там их ждут. Там им уже приготовили сосиски и молоко, взбитые сливки и колбасные хвостики. Самые лучшие сливки и самые сочные колбасные хвостики. Общеизвестно, что если в октябрьскую ночь со вторника на среду в дом зашла дождевая кошка — год будет счастливым. Все хотят жить счастливо, поэтому уже заранее выставляют к порогу красивые плошки, наливают туда сливок и ждут.
Кошки никогда не обманывают ожиданий, и даже дальняя сторожка, та, что расположена на самой окраине возле колодца, не остается без внимания. Даже городская тюрьма (к сожалению, в городе имеется и она) принимает у себя хвостатых гостей, которые сосредоточенно обходят все камеры и трутся об ноги охранников и не слишком законопослушных граждан.
Во всем городе есть только одно место, куда дождевые кошки никогда не заглядывают. Это дом тети Юли — жуткой собачницы. Ее так и зовут Тетя-юля-жуткая-собачница.
Дело в том, что тетя Юля с самого детства подбирает бездомных собак, приводит их к себе в маленький деревянный домик с мансардой, и там лечит и откармливает, расчесывает, а потом раздает желающим. К сожалению, желающих не много, потому что в городе, где счастье зависит от прихода кошки, заводить пса — не самое разумное решение.
Тетя Юля бедняжек жалеет. Она ведь понимает, что любовь нужна всем: и людям, и кошкам, и аквариумным рыбкам, и даже дворнягам. Вот поэтому дом тети Юли давно уже похож на собачий приют. Тяжело, конечно, ходить на работу, ухаживать за постояльцами, содержать все комнаты и сад в порядке, и, к тому же, умудряться поддерживать приличные отношения с соседями, но тетя Юля справляется. Она — молодец.
Хороший, добрый человек Тетя-юля-собачница, и, конечно, имеет право на счастье, да вот только кошки к ней не заходят. А все потому, что ее двор, ее прихожая, ее гостиная и столовая слишком пропахли псиной. Ни одна уважающая себя кошка, будь она хоть тысячу раз волшебная и в горошек, не переступит порог такого дома.
Но тетя Юля не слишком огорчается. Ей некогда, ведь она занята очень важным делом, а когда ты занят чем-то важным, на обычные бытовые радости и грусти просто не остается времени. Работа, соседи, дом, собаки… Собак много, их надо выгулять, выкупать, пожалеть и приласкать. Когда тут вспоминать о том, что в доме уже тысячу лет не было гостей, а в кино ты не ходила с самого дня образования мира? Тетя Юля давно не замечает, что никто не дарит ромашек на день рождения, никто не пишет сообщений в почту, а мама уже перестала надоедать вопросом «Когда же образумишься и выйдешь замуж, Юленька?»
Кстати, в городе считается, что тетя Юля немного не в себе, ведь она сама отказывается от собственной удачи. Ей так и говорят вслед (правда, шепотом): «Странная она. Молодая, симпатичная, но ужасно странная. Выгнала бы своих шавок вон, отмыла бы ковры и диваны и, глядишь, дождалась бы своей кошки, нашла бы приличного молодого человека. Жила бы, как люди». Тетя Юля всех этих сплетен не слышит или делает вид, что не слышит. Какая разница? Тетя Юля вообще очень тихая и добрая, а сердится только в одном случае, когда кто-нибудь обижает ее питомцев. А это случается не так уж и редко.
Например, на тетю Юлю сердиты все соседи. Они тревожатся, что собачий запах пропитает их дома, и счастье пройдет мимо. А в середине октября, когда ожидание дождя в городе становится почти ощутимым, соседи начинают строчить жалобы и рассылать их «по инстанциям». Тогда к тете Юле даже направляют делегации от мэрии, женсовета и пожарного депо.
— Настоятельно рекомендуем вам избавиться от этих кошмарных животных или хотя бы сократить их поголовье, — говорит в таких случаях мэр и нервно теребит дужку очков.
— Население возмущено! Вы нарушаете гармоничную ауру нашего образцового населенного пункта, — кипятится очередная председательница женсовета.
— Вы подвергаете город и окрестности опасности! — Статный пожарный в каске и с офицерским шевроном на рукаве страшно топорщит усы. От пожарного пахнет карамельками, и тетя Юля вспоминает, что он всегда любил карамельки и даже делился ими с тетей Юлей, когда она еще не была тетей и училась с пожарным в одном классе. Он даже как-то целых полгода таскал ее портфель, ждал возле остановки, и после выпускного они мечтали уехать вместе далеко-далеко. Но теперь они оба выросли, и офицер старательно делает вид, что это не он когда-то подарил тете Юле собственноручно вылепленную пластилиновую дворняжку «на счастье».
— Но ведь мы никому не мешаем! И гуляем в строго отведенных местах, — тетя Юля пытается что-то доказать. В конце концов, она обещает не выпускать собак на улицу всю последнюю неделю октября и мыть все дорожки в саду и возле калитки хлоркой.
Потом, когда делегации уходят прочь, тетя Юля садится в кресло и грустит.
Понимаете, тетя Юля тоже человек. И, конечно, она неоднократно задумывалась, что было бы неплохо… И замечала, что в кинотеатре идет новая мелодрама, а на танцплощадке красиво играют модный фокстрот… Тетя Юля, конечно, обращала внимание на то, что у ее старшей сестры уже двое детей, а у другой старшей сестры трое… Но для обычного человеческого счастья требуется хотя бы одна дождевая кошка!
Тетя Юля единственная из всего города не покупала свежих сливок. Никогда.
Но в один високосный год кошкин дождь не прошел. Не знаю, чем провинились жители города, однако весь октябрь и даже ноябрь абсолютно не дождило. И, конечно, следующие месяцы стали неудачными, многие люди поссорились, а некоторые даже заболели, а кое-какие огорчились и навсегда ушли из города, чтобы найти место, где кошкин дождь идет не один раз в год, а куда чаще.
Перед следующим октябрем горожане старались быть особенно добропорядочными и честными, и последнего вторника ждали с нетерпением. Тетю Юлю предупредили за целых два месяца, чтобы она обула своих собак в мокасины и не выпускала за ограду. Редких собаковладельцев обязали поступить аналогичным образом, и те даже не подумали возразить — счастье важнее какого-то питомца. А чтобы дождевая кошка наверняка зашла в дом, и чтобы ничто-ничто не спугнуло удачу, все редкие собаковладельцы города решили избавиться от своих собак и выставили их за городскую стену.
От собак избавились кто за день, кто за неделю, а кто и за месяц до ожидаемого ливня. И проветрили свои дома. И пропылесосили диваны и кресла. И спрятали подальше поводки и ошейники.
Собаки ходили вдоль городской стены туда-сюда. Грустили. Думаете, приятно осознавать, что тебя выгнали вон из-за какой-то кошки-однодневки? Некоторые из особо впечатлительных собак совсем захандрили. Поэтому, как только Тетя-юля-собачница узнала о случившемся, она твердо решила позвать собак к себе, чтобы они переждали кошкин дождь в хорошей компании, а потом спокойно вернулись по своим уже-счастливым-домам.
Днем последнего вторника октября, когда горожане шумно толпились в очередях за сливками и колбасой, тетя Юля бродила по лесной опушке, свистела, подзывая собак, улыбалась своим мыслям. Ей-то спешить было некуда. Мы же помним, что сама тетя Юля уже давно перестала ждать счастливую кошку.
А вечером Тетя-юля-собачница и все собаки города сидели на огромной веранде, ждали, когда начнется дождь. Им было тепло и уютно. И ни о чем не хотелось разговаривать. Потому что, если на улице закат, а рядом настоящие друзья — можно просто помолчать.
Вдруг какая-то овчарка из новоприбывших насторожилась и повела ухом, а потом все услышали за дверью то, чего услышать не могли никак.
Кто-то царапался в дверь!
И настойчиво просился внутрь!
И кричал: «Мяууууу!»
— Ой. Что это? Кто это? Как это? — удивилась Тетя-юля-собачница и прижала ладони к груди, чтобы унять внезапно задрожавшее сердце.
— Ррррргав, — хором сказали все собаки города, однако ничуть не разозлились. Они просто испугались за побледневшую вдруг тетю Юлю.
Тогда, приободренная этим «ррргав», Тетя-юля-собачница распахнула дверь и увидела котенка, который топтался на половичке. Котенок был ничуть не похож на дождевых кошек. Он был весь черный и грязный. Лохматый. Совсем некрасивый и даже без шляпки. Но зато он отчаянно орал и сильно хотел есть. Это поняла и тетя Юля и собаки, потому что котенок с порога пошагал к миске с собачьими печеньями и ими самозабвенно захрустел.
— Это кошка, — пояснила Тетя-юля-собачница чересчур любопытному доберману.
— Обычная дворовая кошка. Она будет здесь жить, а вы не станете ее трогать.
— Ррр-агав, — нехотя согласились все собаки города.
Занятые нежданным гостем, тетя Юля и собаки совсем забыли про кошкин дождь. А на утро выяснилось, что дождя снова не было. Горожане ходили хмурые и злые, косились в сторону тети-юлиного дома и шептались, что это из-за нее и ее питомцев город снова обречен на беды, поэтому собаки решили не возвращаться к своим бывшим хозяевам, а остаться жить у тети Юли навсегда.
И котенок тоже остался. Он много спал, много ел и много шуршал наполнителем, в отличие от волшебных, никогда не пользующихся лотком кошек. Но тете Юле котенок нравился. Очень.
Из-за этого, когда в среду на площади приземлился аэроплан, и красивый, высокорослый авиатор в очках сказал, что вчера, пролетая над городом, он случайно уронил свою кошку-талисман, тетя Юля рассердилась.
— Следить надо за животными! А если бы он разбился? Какой вы непредусмотрительный! — кричала она на авиатора.
— Ну что вы! Он бы ни за что не разбился, — застеснялся авиатор и снял очки, под которыми оказались очень зеленые глаза. — У котика на спине имелся небольшой парашют, который, если что, сам раскрывается и потом сам отстегивается.
— Ну ладно тогда, — смилостивилась тетя Юля и исподтишка залюбовалась чуть седыми висками авиатора, — забирайте своего зверя.
— Простите, а это не вы Тетя-юля-ужасная-собачница? — Авиатор снял с рукава Юлиного пальто налипшую шерстинку.
— Да. И что в этом такого? Вас что-то не устраивает?
— Видите ли, — замялся авиатор, — дело в том, что я летел именно к вам, но случайно перепутал координаты. Удивительно и чудесно, что мой талисман сам вас нашел. Ведь только вы можете помочь.
— Излагайте. Слушаю вас, — кивнула тетя Юля и вздрогнула, когда авиатор улыбнулся широкой и красивой улыбкой.
Через пять минут выяснилось, что авиатор проживал в соседнем населенном пункте, где раз в год со среды на четверг последней недели октября шел волшебный собачий дождь. И все тамошние жители верили, что дождевой пес несет в дом счастье, покой и благополучие. Но по неизвестным причинам уже второй год никакого собачьего дождя не случалось, горожане нервничали и от этого становились несчастными и даже переселялись в другие места. Авиатора все это страшно беспокоило, поэтому он навел справки и прилетел к тете Юле, чтобы…
— Так вот если бы вы смогли уговорить собак сесть в мой аэроплан и, оборудовав их специальными парашютами, изобразили бы дождь, то в моем городе все бы наладилось. Понимаете?
— Да, кажется, понимаю, — рассмеялась Тетя-юля-собачница. — Это просто здорово! Скажите, а кошки в вашем городе имеются?
— Сколько угодно, — обрадовался авиатор. — Вы знаете, есть удивительно красивые, почти волшебные. И сейчас они пережидают сезон дождей в моем доме. У нас в городе не слишком любят кошек… Могу я рассчитывать на то, что все они найдут дома, сливки, свежую сосиску и любовь?
— Конечно! Все до единой! — захлопала в ладоши тетя Юля. — А хотите, я напою вас чаем? Вы же наверняка ужасно устали с дороги.
Авиатору очень понравился дом тети Юли, и собаки, и коврик «вытирайте лапы» у порога, и белая салфетка на компьютерном столике. Ему еще понравился чай с пряниками и сама тетя Юля. Поэтому авиатор предложил немедленно прокатить тетю Юлю и собак на аэроплане.
Тетя Юля сперва не догадалась, что это именно она понравилась авиатору. Она думала, он просто хочет приучить собак к полету. Однако, когда высоко в небе авиатор вдруг сказал, что никогда еще не видел такой прекрасной и смелой девушки, тетя Юля вдруг покраснела и не нашлась что ответить.
Потом они стояли друг напротив друга, мерзли и говорили всякую чепуху.
— А тетей Юлей меня племянники зовут. Смешно, правда? Ну, какая я тетя? Мне же всего двадцать пять лет, — тетя Юля смотрела, как Авиатор теребит шлем и не хотела, чтобы он улетал. Странно, да?
— Можно потом, когда мы с вами разберемся с животными и дождями, я приглашу вас в кино? — спросил Авиатор.
— Можно…
Только через год, когда Тетя-юля-собачница и Авиатор поженились, она наконец-то поверила, что в ее дом пришло счастье. Тем более, что любимая овчарка тети Юли все-таки подружилась с котом-талисманом, избавив тетю Юлю от лишних беспокойств.
Странная она — тетя Юля. Ведь всем известно, что счастье всегда приходит к хорошим людям. И необязательно в ночь со вторника на среду. И необязательно в октябре. И необязательно в дождь. Но обязательно вдруг…
О, боже.
Агата только что понюхала меня и стала закапывать! Я в ужасе. Тоже себя всю понюхала… ну вроде б НИЧЕГО такого необычного.
Брускетте дала себя понюхать. Брускетта тоже нормально отреагировала.
Ааа. Агата спалилась!
Она очень любит лазерную указку. Фанатка побегать за лазерным пятнышком туда-сюда.
У нее даже есть специальная интонация для того, чтобы намяукать себе минуты три лазерной указки.
Поскольку это указка Питона и играет с Агатой лазером только Питон, она подходит к нему с очень специальным лицом и очень «мимимяу» говорит.
К этому мы привыкли.
Но мы понятия не имели, что они (эти кошки) настолько различают человеческую речь.
Вот прям сейчас минуту назад Питон про что-то и очень вскользь говорит: «Ну, туда надо ЛАЗЕРОМ посветить…»
И вдруг Агата, до этого спящая мирно и спокойно, просыпается, бежит со всех лап к Питону и орет: «Мимимяу мимимяу укааазка лааазер играаать».
Ну как бы понятно, что если ее раза два-три позвать по имени, она приходит. И что какие-то другие человеческие слова и интонации вроде «иди есть, Агата», «зайди в дом», «не жри муху» и «аааа, сволочь хвостатая» и проч. она понимает.
Но вот так в потоке человеческой речи расслышать слово и его распознать… Это что-то новенькое.
Главное, что у нас нет с Агатой конвенциональной фразы про лазерную указку. Мы не кричим ей: «Агата, лазер».
А тут она просто сама самостоятельно соотнесла слово со значением.
Случайность? Может быть, может быть…
Любознательный Брускетониц только что обнаружил, что зарядка из Мака вынимается путем простого удара лапой по проводу.
И это прикольно.
Чпок. И вылетает оно.
И мамо тут же начинает говорить смешные слова и пихать эту маленькую хвостатую штуку обратно в свою любимую блестящую штуку…
Чтобы Брускетониц снова мог лапой и чпок… Похоже, эти нелюди из аппла никогда не имели кошек!!!
Была шапка у меня с помпоном. Серенькая шапка, помпончик серо-коричневенький, из какого-то мертвого зверька, пушистый, милый.
Шапку я куда-то задевала и забыла о ней напрочь, как я обычно и делаю, чтобы не искать и не расстраиваться попусту.
Я забыла, а Брускетта нашла. Саму шапку спасать ей, видимо, было лень и ни к чему, так что она из пыльных задиванных завалов эвакуировала самое ценное — помпончик.
Уж как она там исхитрилась его оторвать от собственно изделия — не знаю, но исхитрилась. И счастливая абсолютно всю ночь гоняла зашорканный серенький меховой кусочек по дому. И пищала от счастья.
Но я это сейчас вам говорю, почему Брускетта пищала. Ночью же я думала, что она просто так пищит. И просто так валяется по полу.
А вот утром, когда я раскрыла глаза, когда увидела лежащий в сантиметре от моего носа меховой, обслюнявленный, обжеванный, пыльный серенький НЕЧТО… вы же понимаете, что я на это сказала, да? И как?
Рядовой Иванов с его оловом были бы мной довольны.
Через минуту я поняла, что это все же не труп мыши… Но минуты было достаточно для того, чтобы день не задался.
Вот… опять гоняет, и жует, и писчит.
Пятнистая гиеновидная Хвостатень-Брускетень окошилась окончательно.
Приходит ночью, бесцеремонно спихивает Агату с питоньей головы, залазит туда сама и принимается свиристеть, как подорванная.
Агата некоторым образом недоумевает минуты три, потом спихивает Брускетту, забирается на «самое главное кошачье место в доме» и мурчит по-агатьи, настойчиво и сурово.
Брускетта топчется туда-сюда какое-то время, потом начинает опять подталкивать уже дремлющую Агату в бок башкой. Та сваливается. На голову Питона забирается Брускетта.
Агата просыпается, понимает, что ее спихнули, делает возмущенно «мяхххфрр» и восстанавливает справедливость…
Ну, где-то через час этих упорных и утомительных рокировок кто-то из девок сдается и с обреченным вздохом забирается на меня. Я не такая приятная на ощупь, как Питон, — но хоть что-то. Не купе, так плацкарт…
Да! Мы очень хотим третью. Но у меня чот с моими здоровьями история никак не выстроится, а это важно.
Агата опять спалилась. Она ж у нас «старенькая и немощная» кошечка. Ее надо на ручках. На меня она запрыгнуть не может — силушек нет. К воде (а вода у нас отдельно стоит на тумбе у крана) ее тоже надо по приказу поднимать. Воду немедля наливать свежую, лучше в стакан, лучше в хрустальный…
Потом ее оттуда по приказу надо снимать и переносить на диван.
С дивана она сползает, кряхтя и охая. Старенькая, короче…
И тут я сижу, она по полу бродит, кряхтит, требует на коленочки. Я отказываю. Она ругается. Я снова отказываю. Она меня последними словами… Я ей «иди отсюда». Она мне «а я на тебя нажалуюсь тогда». А я ей…
В общем, обычная утренняя перепалка. Мы так с бабулей ругались.
И вдруг на плите что-то шебуршит. Ну сковородка, что ли, как-то не так звякнула…
Она глаза вытаращила, кааак скакнет с пола на плиту… И смотрит там что-то. И потом с плиты шарахнулась и каак прыгнет через «пропасть» на стол.
— Агааа. Агата… Врешь ты все! Старая лгунья!
Тут же сделала лицо такое, что прям вот-вот и преставится…
Паника прошла, сижу работаю.
Кошки — одна на тумбе у воды. Другая у плиты сидит. Дремлют обе.
Ну и там порыв ветра. Со скрипом верандная дверь приоткрывается. Не, ну реально чуть-чуть скрипит.
Но с какого-то хуя Брускетта решает, что это АЦКЕ КОШАЧИЙ ДЕМОН пришел за ней с улицы…
Или еще что ей видится в полусне.
Она от ужаса взмывает под потолок. С плиты.
Орет: «ААААБЛЯЯЯДЕМОНЫ». И сигает куда-то вбок.
Переворачивает кастрюлю.
Та падает и за собой тащит еще две кастрюли.
Грохот жуткий.
Агата кричит: «ААААА» от ужаса и тоже взмывает. И переворачивает на себя миску с водой. От этого еще больше кричит, и в ужасе.
Все мы в воде. Вода попадает на Брускетту, которая уже приземлилась на пол. Брускетта кричит: «АААА ДЕМОНЫ». Шарахается в сторону, сбивает стоящий у плиты сохнущий противень. Тот падает и гремит.
«АААААААДЕМОНЫ», — орут они обе. Потому что противень — это громко.
Одна по мне бежит прочь. Другая просто бежит прочь. По пути забегая на меня.
Где-то тут полная большая миска с сушкой…
«ААААДЕМОНЫ!»
Сушка разлетается по дому везде и месяца на два минимум.
На пути миски, банки пустые, стеклянные, из-под варенья, чтоб отдать матушке…
«ААААДЕМОНЫ!!!»
Банки летят, ударяются о косяки и о ножки стола. Металлические ножки…
В общем, непростой день. Ща пойду смою с себя кровь и соскребу кошачью еду. И посплю, пожалуй.
И вот ты, вся печальная и нервная, думаешь — нужно ванну. Срочно нужно теплую, добрую, с какими-нибудь ароматизаторами, и маслица иланг-илангового капнуть, и пеночки по-старинке чуть-чуть взбить — ванну.
Предвкушаешь.
Долго-долго. Потом долго, со вкусом, с расстановкой все это формируешь… И даже думаешь, не взять ли с собой бокальчик… Но берешь просто чашечку кофе, и вся такая томная, уже почти спокойная, довольная, погружаешься в эту ласковую, утешающую, благоуханную… Как субмарина, которая взяла наконец-то курс домой.
И прикрываешь в неге глаза, и наносишь на лицо крем, а на голову какую-нибудь маску. И ты не как прапорщик в отставке, а как девочка, как фея, как принцесса, и внутри тебя распускается музыка…
Ты вдыхаешь божественный аромат…
Ты слушаешь тишину…
И тут, блядь, приходит Брускетон, залазит, блядь, в лоток, который стоит недалеко от ванны, и туда с удовольствием и шумно срет.
И шумно и весело потом закапывает насранное минут пять, но это уже неважно, потому что все пошло прахом.
Все! Потому что где тот иланг-иланг и наслажденье, а где Брускетон после плотного завтрака.
Три соседских кота пришли к нам на крыльцо и требуют запустить их внутрь!!! Весна у них. А у нас женщины!
— Женщины, — говорю я, — там клиенты у входа! Что им сказать?
— Ах! — рдеет юная Брускетта и ныкается под диван.
— Глупо пошутила, щаз! — Агата смотрит на меня с высокомерным недоумением старой девы и… идет к окошку смотреть на кавалеров. Мало ли…
Потом оборачивается на меня через плечо.
— Это вот это, что ли? Ты с ума сошла. Где мы, а где эта гопота щербинская.
— Ну прости, — говорю, — других котов у меня для вас нет.
— Пфуй! Дура! — Уходит.
Коты сидят.
Пытаюсь быстро и жёстко худеть себя, мужа и Агату.
Бодипозитив, конечно, рулит, но купальник я себе купила закрытый, а к нему с пяток разных парео, чтоб прикрывать целлюлит.
Так нельзя.
И я честно скажу, что мне сейчас все равно, как я выгляжу, но мне не все равно, что люди будут видеть, что я выгляжу не соответствующе статусу, и все такое… Ну кароч, надо поподтянутее быть, а не как едок картошки на пикнике с картошкой.
То есть чистый такой логический у меня к этому делу подход.
Питону достается заодно. Хотя и по здоровьюшку ему не мешало бы скинуть двадцаточку.
А Агате достается больше всех, потому что она так разжирела, что ходить не желает и предпочитает ездить на мне.
У Агаты, короче, диета жесткая. Самая жесткая. Суровейшая.
Потому что она кошка, и не может сама насыпать себе еду в миску. Зависимая она… В ситуации абьюза живет бедолага.
Ну и что мы имеем в результате?
В результате Питон честно не жрет. Я жру, но пытаюсь нажранное скачать всякими приседами и планками.
А Агата (которая в абьюзе вся) орет, писается на подушку, стучит в меня головой, материт меня по-всякому и периодически ложится к миске (пустой) мордой и обнимает ее руками, как Чудовище обнимало цветочек аленький.
И не надо думать, что я ее впроголодь держу. Я просто выдаю ей пищу по расписанию, а не как она хочет — ВСЕГДА.
В общем, сердце материнское ж — не камень. И если ссанье, матюки и избиения я могу вытерпеть, то эту скорбь — никак.
И понятное дело, она прочухала. И теперь как только хочет жрать и понимает, что миска пустая, ложится и принимается драматично иссякать…
Вот прямо сейчас иссякает, хотя с час назад нормально позавтракала.
И я теперь отлично понимаю родителей пухлых и толстых детей. Это ж невозможно совершенно. Это ж выматывает душу.
— Агата, — говорю. — Я ж все тебе во благо творю.
— Аааа… ааааа, — стонет Агата. — Аааа. Аааа. Ты не мать, а абьюзер! Аааа… аааа. Я умру, ты виноватая будешь!
Вот, блин, и причиняй после этого добро (((.
Многократно говорила, что что-то с этими котиками лет десять назад произошло. Какой-то качественный скачок.
Не то вирус токсоплазмоза мутировал, не то сами котики резко и мощно поумнели. Но эта повсеместная истошная котофилия неспроста.
Истинно вам говорю, 4 мая 1925 года Земля налетит, и все такое…
Очень это по туркам заметно.
Когда я там жила и обитала, отношение к кошкам было простым и несложным, очень деревенским… Аллах дал, аллах взял, и место кошки на улице. Кормить ее надо объедком и молоком, пусть ловит мышей и не лезет своей шерстью в дом и к детям… Лишних котят топим. Стерилизация? Не слышали… Глупость какая.
А сейчас совсем простые, деревенские, можно сказать, турки своих котиков мимимишкают и в лица целуют. Прививают, обхаживают, кормят Ямсом и всячески кладут спать с собой на белые подушки.
Ну, у нас тут тоже кошек лобызают в лица, но русский человек — он в целом сердоболен и не так примитивен (я в хорошем смысле про примитивность сейчас).
Я двадцать лет назад котика с собой в Стамбул привезла. Беленького. Так его моментом выперли в сад, и только мои упреки как-то спасали котика от изгнания на помойку.
А как раз лет десять назад свекровь внезапно и сама возлюбила рыжего уличного кота. Нарекла его Гуффи. Купила ему корзиночку с подушечкой и лично сводила к ветеринару на предмет полного обследования.
Гуффи потом съебал, канешна. Он был еще первой формации кот, не изысканный хипстер. Свекровь по этому поводу сильно убивалась и никак не могла завести нового котика.
Но потом приютила беременную девицу и пестовала ее новорожденных котят, как родных. Девица уже была кошка-мутант, поэтому нагло обжилась и заняла Гуффину корзиночку собой и выводком.
Насколько я знаю, она до сих пор там в корзиночке пребывает. Уже будучи стерильной и жирной.
Истинно вам говорю…
В полчетвертого сегодня у меня встреча.
В час дня после ряда событий, включавших в себя семь чашек кофе, я подумала, что я, наверное, сейчас буду помирать, и поэтому никуда не пойду.
Я легла помирать и даже не стала брать с собой комп и телефон. Вот тут вы должны уже понять, насколько я была серьезна в своих намерениях.
В час десять я передумала помирать, но решила поспать — все-таки два часа за четверо суток это мало.
В час пятнадцать Брускетта залезла на штору и принялась на ней раскачиваться, стучась всей тушей о стекло.
— Брускетта, перестань! — сказала я.
Брускетта продолжала раскачиваться все сильнее. Удары становились уже не просто мощными, опасными для стекла и Брускетты.
— Брускетта, не мешай мне умирать и спать, будь умницей, — попробовала я еще раз.
БАМ. БАМ. БАМ. БАМ… Так бабочка-мутант, например, будет постоянно делать, если вы однажды заведете себе бабочку-мутанта.
Я таки открыла глаза, присмотрелась и поняла. Брускетта не просто так раскачивается. Не от общей красоты и радости. Она просто зацепилась когтями за штору и никак не может отцепиться.
Драма у нее. Может, даже побольше, чем у меня.
Бам, бам, бам… Цирк приехал. Воздушные гимнасты совершают опасное для жизни аллегоп и ололо. Добрый клоун должен спасти гимнастов ценой своего сна.
— Брускеттта, неееееет…
— Дааа… БАМ. БАМ. БАМ.
Ну, встала я. Отцепила дуру…
И что теперь? Ложиться обратно, что ли? Смысл?
Вот оделась, набила пост и двинула.
Кошки — друзья и спасители человека.
В ленте пост. Что люди учатся сейчас быть самодостаточными и отражать всякие манипуляции формата «мне плохо, пожалей меня».
И это правильно, потому что сколько можно!!!
И я вроде б и согласная. Сколько можно!!! Взрослый — будь взрослым! Прекрати свои дешевые трюки! Не используй меня!!!
Но куда деть тех людей, что не научились и не научатся (в силу разных причин) самодостаточности, и так и будут «пожалей меня, я котик»…
И «ах, я такая глупенькая, не умею вкручивать лампочки»?
Куда их?
Это ж — наши люди! Они ж наши родные хорошие люди, просто они еще в песочнице куличики лепят и им надо, чтобы их за куличики хвалили и чтобы им вытирали сопли и слезы… Ну и что, что им за пятьдесят?
Это кажимость… Они все равно дети.
Ну и опять же каждому (даже самому взрослому) иногда надо слепить уебищный куличик. И чтоб за него похвалили. И чтоб погладили по голове. И чтоб он со своим куличиком был важный, нужный и «молодец, умничка».
Чтобы, возможно, однажды он бы тоже повзрослел и похвалил кого-то еще с уебищным куличиком…
Карочи, я за добро и за любовь и за жертвенность даже.
Если у меня есть лишнего, почему не дать тому, у кого нет и кому надо?
Заодно гордыню свою потешу. Сама себя за свой куличик шепотом похвалю… Молодец! Умничка! Взрослая какая!
Все. Чую, пора в нору и молчать. Гормоны шалят, щитовидка не на месте, спать и смотреть Г и П!
Хуан-Антонио-Сальваторе Первый ненавидел декабрь. Когда Хуан-Антонио-Сальваторе приникал к бойнице и смотрел на снежную стылую простынь, на ржавые пики ветвей, на клинопись песьих следов, его охватывала тоска. Тогда, чтобы избавиться от царапающейся где-то в области сердца безысходности, Хуан-Антонио-Сальваторе начинал разговаривать сам с собой.
— Зима пройдет. Вернутся стрижи-непоседы. Будут кроить синь в неровные лоскутья. — Хуан был романтиком, ему нравилось думать метафорами.
— Это точно. А покушать бы нашим Высочествам не мешало, — вступал в беседу вечно голодный Антонио.
— Угу, — Сальваторе — необщительный, хмурый, отделывался едва заметным кивком.
Трудно быть почти-королем. Еще труднее быть почти-королем без королевства, без министров, без подданных, без будущего. Хуан-Антонио-Сальваторе Первый старался не вспоминать о том, что этой зимой он впервые так бесконечно одинок. Одинок отныне и навсегда…
Мать с отцом юный дофин совсем не помнил, воспитывался под присмотром двух нянек, которых не любил, но слушался. Свита небольшая, преданная, холила осиротевшего порфироносца, оберегала беднягу от лишних забот, а опекунский совет осторожно готовил наследника к коронации, справедливому правлению, яростным битвам и великим свершениям. Дофин трепетно внимал наставникам и к отрочеству уже вполне осознал великую ответственность, каковая вот-вот готова была упасть на прыщавые юношеские плечи. Королевство его — маленькое, но очень гордое, постоянно подвергалось нашествиям со стороны многочисленных врагов. Помимо врагов, королевству постоянно угрожали болезни и голод. Штудируя героический эпос и историю государства, дофин не уставал изумляться стойкости и отчаянному упорству, с которым его великие предки отстаивали собственное право на престол, а также право подданных жить в благоденствии и довольстве. Впрочем, врагам и напастям упорства тоже хватало, поэтому все исторические события можно было уложить в одно единственное слово — «война».
Когда на замок напал черный мор, дофина укрыли в тайном кабинете, запретив даже высовывать нос за дверь. «Там припасов на три месяца с лишком», — прокашлял премьер-министр, отодвигаясь подальше, чтобы не дай бог не задеть Хуана-Антонио-Сальваторе, возможно, смертоносным дыханием. «Мы станем каждый день бить в гонг, чтобы ты знал — еще есть живые. Когда мор закончится, тебя выпустят. Если же однажды утро встретит тебя молчанием — терпи, сколько сумеешь. Не торопись наружу. А там — пусть поможет тебе слава предков». Дофину казалось, что голос старика нехорошо дрожит, но он постарался об этом не думать и тщательно задвинул засов. Он много спал, мало ел и старательно прислушивался к глухому звону, доносившемуся по утрам из-за дубовой двери. Еще юноша читал — кто-то заботливый побеспокоился о том, чтобы добровольному узнику нашлось, чем занять себя. Толстый философский трактат, предпоследний из стопки, был освоен наполовину, когда вместо рассветного «бом-бом-бом» замок поприветствовал наследника престола свистящей тишиной. Дофин еще целую неделю надеялся, прижимался ухом к холодным доскам, пытался уловить хоть какой-то звук, а потом смирился. Он так и не дочитал книгу, полагая, что теперь отвлеченные знания ни к чему. Зато он упражнялся в фехтовании и почти затупил саблю о каменную колонну. Именно тогда дофин научился разговаривать сам с собой. Он бы сделал это гораздо раньше — разнопоименованные сути внутри него давно уже интересовались друг другом, но совет строго-настрого запрещал, мотивируя вероятностью расщепления личности. Теперь Хуану-Антонио-Сальваторе ничто не мешало, и он разделил себя на три составляющие. Возможно, вот это растроение и не позволило дофину сойти с ума, а наоборот, заставило уложить сабельку в ножны, собраться с силами и выбраться наружу, покончив с объедками и даже с настоящим кожаным ремнем, оказавшимся неожиданно вкусным.
— Наше высочество будет осторожно и внимательно, — говорливый Хуан успокаивал нерешительного Сальваторе и равнодушного Антонио. — Мы проверим, осталась ли в замке еда, и подумаем, как действовать дальше.
— Дааа. Покушать хорошо бы… — Оживал Антонио.
— Угу, — Сальваторе соглашался с остальными.
Замок встретил дофина сквозняком и безмолвием. Хуан-Антонио-Сальваторе осторожно обошел залы и не обнаружил ни одного трупа. Видимо, заботливые подданные выползали наружу, чтобы встретить смерть там и не отравлять продуктами собственного гниения воздух, которым придется дышать их правителю. Хуан-Антонио-Сальваторе оценил скромный подвиг своих вассалов и еще больше оценил его после того, как разыскал на кухне нетронутые, запечатанные, запасы вина и сыра.
— Мы не забудем их преданности. Мы будем нести ее в нашем трепетном сердце до самой кончины. — Хуану была свойственна велеречивость и пафосность.
— Недолго ждать. Сыр и пшено вот-вот закончатся, и нашим высочествам придется потуже затянуть ремень, который мы все равно уже сожрали. — Антонио велеречивость и пафосность свойственны не были.
— Угу, — соглашался с обеими репликами Сальваторе.
— Жаль только, что мы так и уйдем, не отведав сладкой горечи королевской власти и не ощутив чреслами жесткого сиденья трона, — сокрушался Хуан. — Но, увы. Не осталось никого, кто бы смог короновать наше высочество.
— Да без разницы. Что так, что эдак. Зиму точно не переживем.
— Угу… — Сальваторе, как обычно, не отличался многословием.
Последний ломтик сыра закончился позавчера. Теперь Хуан-Антонио-Сальваторе смотрел сквозь узкие бойницы наружу и ненавидел декабрь. Внутреннее ощущение времени подсказывало дофину, что декабрь близится к концу и через пару дней, если дофин не умрет от голода, ему придется ненавидеть январь. Впрочем, до января юноша дожить не надеялся — это подсказывало ему и внутреннее ощущение, и здравый смысл. Дофин вздохнул, проследил глазами за веселой галкой, прыгающей по веткам старого клена. За всю свою недолгую, но насыщенную горем жизнь дофин еще ни разу не выбирался за ворота. Более того, дофин никогда не спускался за пределы своих покоев. «Относительно спокойно лишь здесь. Замок со всех сторон окружен врагами. Они везде: в лесах, на болотах, в городах и селах. Везде… Запомните, ваше высочество, опасность всюду», — предостерегали дофина опекуны.
— Надо прорываться наружу, — решился Хуан. — Иначе нас настигнет смерть.
— Так и так настигнет. — Антонио обреченно сглотнул.
— Уходим в леса, — неожиданно ожил молчавший до этого Сальваторе. — По тайному коридору, через подземелья, через подвалы. Возьмем в библиотеке карту, и вперед… Это наш единственный шанс выжить.
Наглая снежинка протиснулась в щель, обожгла ледяным лучиком щеку дофина, растаяла. Хуану-Антонио-Сальваторе вдруг стало страшно и тоскливо, захотелось плакать навзрыд. Но мужчины, а тем более будущие короли не плачут, и поэтому юноша собрал волю в кулак и направился к арке, ведущей в королевскую библиотеку.
«Анна Ванна, наш отряд хочет видеть поросят», — крутилось в голове назойливым рефреном. Мария Николаевна — учительница биологии на пенсии — трудно слезла с табуретки, прижимая к груди пакет. В пакете серебристо шуршал дождик, хрустела мишура, глухо постукивали друг о друга шарики, завернутые в газету.
Мария Николаевна сегодня никого не ждала. То есть с утра она еще надеялась, что сын с невесткой все же приедут и ей не придется встречать Новый Год, сидя всю ночь перед глупо-бликующим экраном. Но Жорка заскочил утром, чмокнул мать в щеку, вывалил на кухонный стол гору продуктов с незнакомыми названиями и убежал.
— С друзьями, наверное… Второго заглянем… Или третьего. Не грусти!
— Да что ты! Олечка зайдет, Саша, — бесстыже врала Мария Николаевна.
Мария Николаевна умела врать. Сорокалетний стаж работы в школе позволял ей врать нагло, уверенно, красиво. Мария Николаевна набралась этого у своих учеников и ни капли не раздумывала, прежде чем сказать неправду, если эта неправда спасала кого-то от угрызений совести. Она очень не любила, когда кто-нибудь грызет свою собственную совесть ради ее, Марии Николаевны, проблем. А уж тем более, если это любимый и единственный сын. Поэтому Мария Николаевна кивнула Жорке на тазик с заготовкой для оливье, на извлеченный из комода сервиз и на елку — маленькую, но очень пушистую. Елка хамовато топорщилась голыми ветками и липко пахла смолой.
— Видишь. Только нарядить осталось. Сядем с девочками. Шампанского выпьем, песен попоем. А вы отдыхайте.
— Привет теткам, — облегченно выпалил Жорка, прежде чем захлопнуть за собой дверь.
Мария Николаевна еще с полминуты «держала лицо» и, лишь убедившись, что Жорка уже не вернется, загрустила. Саша и Олечка — институтские подружки-ровесницы — вовсе не намеревались приезжать. Первая уехала с детьми в дом отдыха, вторая приболела и выписала на зиму младшую сестру из-за Урала. «Ну ничего, ничего, — приговаривала старушка, трогая елку за колючие лапки. — Сейчас доубираюсь, дорежу салат, выпью бокальчик полусладкого и спать. Свинок вот тоже покрасивее расставлю — пусть счастье несут в дом».
Если бы каждая хавронья, поселившаяся за этот месяц в захламленной однушке, принесла с полкило счастья, то можно было бы считать грядущий год Свиньи самым удачным в жизни хозяйки. Хрюшек, в каком-то совершенно невероятном количестве, Марии Николаевне натащили ее бывшие ученики. «Квартира превратилась в хлев», — шутила хозяйка, распихивая и розовых, и красных, и даже зеленых плюшевых уродцев по полкам. А еще у нее в голове крутилось смешное, полузабытое: «Аннаванна, наш отряд хочет видеть поросят…»
Приговаривая четверостишие про настойчивых октябрят и суровую свинарку Аннуванну, Мария Николаевна вытерла пыль с подоконника, разместила на нем дюжины две свиней среднего размера, удобнее расселила в серванте штук сорок поросят размера ниже среднего и усадила на диван пять гигантских свиноматок с хитрыми мордами и ноздрястыми пятачками. Потом Мария Николаевна достала с антресолей пакет с елочными украшеними, развесила по веточкам дождик, прикрутила шарики, пару раз укололась и даже загнала иголку под ноготь, закрепляя золотую пику. Потом Мария Николаевна ненадолго огорчилась из-за того, что старенькие ГДРовские сосульки уже осыпались и стали совсем некрасивыми. Однако в Жоркиных пакетах обнаружилась коробка импортных шоколадок, каждая из которых мало того что притворялась елочной игрушкой, но была еще и оборудована «правильной» петелькой, и Мария Николаевна, изумляясь капиталистической предусмотрительности, все-таки доукрашала елку. А потом Марии Николаевне пришла в голову странная мысль, которую уже лет пять она всячески гнала прочь.
Дело в том, что покойный супруг Марии Николаевны — человек неплохой, но не без странностей, имел пагубную страсть к коллекционированию. Однажды, когда супруги будучи в командировке в социалистической тогда еще Германии, устраивали новогоднюю вечеринку, немецкие коллеги подарили им щелкунчиков. «Глюклишь Вайнахтунг», — хором пропели немцы и достали четыре красивых свертка. Мария Николаевна распаковала хрустящую фольгу и ахнула. Четыре разных и очень зубастых деревянных человечка скалились учительнице в лицо. Чтобы не обидеть немцев, Мария Николаевна выставила всех уродцев одновременно. Правда, ради «фройндшафта» пришлось пожертвовать снегурочкой и дедом морозом, для которых места под елкой просто не осталось. Праздник прошел весело, но с тех пор отчего-то все решили, что странная учительская семья собирает щелкунчиков. И пошло-поехало. Уезжая из Вюнсдорфа, супруги везли с собой положенный столовый сервиз «Мадонна», двухкассетный магнитофон и ящик, набитый под завязку деревянными солдатиками с ореховым оскалом. «Ну вот, Машенька, теперь мы с тобой самые настоящие коллекционеры, — потирал руки супруг Марии Николаевны, развешивая щелкунчиков по стенам новой однушки на последнем, пятом, этаже. — Глядишь, лет через двадцать нас на выставки приглашать начнут». Через двадцать лет странная коллекция, увеличившаяся до ста пятидесяти единиц, была небрежно распихана по коробкам и упрятана в стенной шкаф. На шкафу повис аккуратный замок, а ключик вдова убрала в плоскую жестяную банку из-под монпансье, вместе с пенсионным удостоверением, грамотой «Почетный учитель» и свидетельством о смерти.
Мария Николаевна не любила натыкаться на этот ключик, потому что тогда у нее замирало сердце, и приходилось тридцать раз капать на рафинад валокардином. Еще Мария Николаевна не любила вспоминать о том, что за панельными дверцами шкафа, в картонных гробах, лежат сто пятьдесят деревянных человечков с равнодушными нарисованными глазами, с лихими усами и крепкими дубовыми челюстями. Но сейчас, глядя на неожиданно возникший «свинарник» и недорезанный оливье, Мария Николаевна подумала, что ей все равно нечем заняться и можно потихонечку доставать щелкунчиков одиного за другим и перебирать в памяти события, лица, звуки… Перебирать, запивая полусладким «Абрау Дюрсо», точно как много лет назад, когда она еще не встречала праздники в безлюдной тишине. «К концу жизни со мной остались лишь плюшевые свиньи и деревянные куклы», — грустно расфилософствовалась Мария Николаевна и полезла в комод за банкой из-под монпансье.
Хуан-Антонио-Сальваторе Первый полз по узкой шахте, обдирая бока о шершавые стены. Густая, как топленый сыр, темнота обволакивала, душила, давила жутью на сердце. Порой ужас сменялся любопытством, любопытство опять ужасом. В животе звонко бурчало от голода и невыносимо хотелось пить. Чтобы не думать о страхе, голоде и неизвестности, дофин разговаривал сам с собой вслух.
— На карте указано, что этот проход ведет в подземелья. А потом, если удастся миновать логова чудовищ, мы можем выбраться на волю. Да! Там снег, там холод, но это лучше, чем бесславно погибнуть от голода. — Хуан успокаивал остальных, но пафос в его голосе слишком отчетливо перемешивался с неуверенностью.
— А чего так узко-то? — возмущался Антонио. — Наша порфироносная плоть мало того что желает жрать, так еще и оцарапала все бока.
— Так на порфироносцев не рассчитывали. Хватит разглагольствовать, — резко оборвал нытье Сальваторе. — Ой! Смотрите-ка. Свет!
Мерцающий красноватый столб вползал сквозь гигантскую пробоину в полу шахты. Яркий, безудержный, бесстыдный, похожий на свет полярной звезды, он слепил дофину глаза и манил неизвестностью.
— Если верить карте, здесь должен быть глухой бетон, — Хуан осторожничал.
— Если верить карте, наши высочества уже час по подземельям болтаются.
— Тихо. Не орите! — Сальваторе умел командовать при необходимости.
Хуан-Антонио-Сальваторе пополз на животе к краю провала, зажмурился, а потом медленно… очень медленно раскрыл глаза. И увидел ее… Она находилась прямо под шахтой, то есть если бы Хуан-Антонио-Сальваторе сейчас сделал шаг, он бы упал прямо на золотое острие и проткнул себя насквозь… Или, если правильно вывернуть тело в полете, он бы опустился чуть поодаль… Зеленая, огромная, с сияющим острым шпилем, усыпанная серебром, увешенная прозрачными мерцающими сферами, сладострастно пылающая многоцветьем алмазов, она точно шептала: «Я — твоя».
— Морок, — зашептал Хуан, стараясь не смотреть вниз. — Это галлюцинации. Но какие прекрасные!!!
— Едой пахнет, — Антонио повел носом, и ноздри дофина вдруг превратились в парус — нежный, трепещущий, ловящий каждое дуновение, пропитанное карамелью и молочным шоколадом.
— Искус… Надо идти дальше. — Сальваторе благоразумно зажмурился.
«Я — твоя», — она шептала, и струилась липким, сладким, неотвратимым. И Хуан-Антонио-Сальваторе шагнул в бездну.
Мария Николаевна спала. Старушка так и не дождалась боя курантов и задремала на неразобранном диванчике, подпихнув под голову самую огромную из свиней. На деревянном полу «свиньей» классической выстроились щелкунчики — все сто пятьдесят боевых единиц. Глянцевые, местами с облупившейся краской, они молчали напряженно, отчаянно, точно ожидая команды «в атаку». С металлической яростью в глазницах, с серебряными сабельками наперевес, с ухмылками гуинпленов на размалеванных личиках. По дубовым октавам зубов перекатывались грецкие орехи, готовые взорваться картечью и разнести врага на ошметки. Мария Николаевна спала.
Командир поправил кивер и скомандовал остальным: «Готоооовсь!!!!» Скрипнули дубовые челюсти, перекатили орех в боевую позицию… «Шашки наголо!» — добавил командир и поудобнее вцепился в золоченый эфес.
Дамы обмахивались веерами. В партере и бельэтаже не оставалось мест. «Гусары, драгуны, уланы — какая прелесть», — салатовая с шелковым пятачком восхищенно шептала что-то на ухо рыжей с бантом на шее.
Хуан-Антонио-Сальваторе испуганно жался под елкой. Он даже не успел стянуть с нижней ветки восхитительную шоколадную шишечку. Он даже не успел коснуться лапкой прозрачного колокольчика. Он даже не успел вдохнуть всей грудью нестерпимо-прекрасный запах смолы и хвои… Сначала он услышал шорох, затем хруст, а потом обернулся, чтобы зажмуриться от ужаса, а потом широко-широко распахнуть глаза. Все три пары.
— Кровь предков стучится в моем сердце, — Хуан пытался воскресить генетическую память, а также сообразить, чем же мог закончиться тот самый недочитанный трактат, где славный пра-пра — и еще миллион-раз-пра-прадед дофина — оказался в похожей ситуации. Получалось плохо.
— Шоколадку требую перед смертью, — ныл Антонио.
— Без паники! Мы, Хуан-Антонио-Сальваторе Первый, сейчас перестанем трястись и вступим в бой. И будем сражаться. Зубами, когтями, усами. Чем сможем!!! — Сальваторе обнажил клыки, зашипел яростно. — Не сдадимся лубочным деревяхам живыми!!! Не посрамим славы рода!
Мышиный еще-не-король скинул камзол. Мышиный еще-не-король звонко шмыгнул носом. Мышиный еще-не-король бесстрашно выхватил сабельку из ножен, выпрыгнул из-под елки и пропищал почти шепотом: «Иду на вы…»
— Пли! — Генерал выплюнул приказ и рваные ореховые осколки одновременно.
— Пли! — Лейтенантны дали отмашку подразделениям…
— Пли! — затрещала скорлупа, и сто пятьдесят коричневых ядер лопнули, взорвались под железными челюстями.
Завизжала шрапнель, вспарывая пропитанный мандаринами воздух. Жалобно зазвенели стеклянные шарики — благовест ли, поминальная ли… «Лихие! Бравые! Браво-браво!» — застучали хрюшки плюшевыми копытцами.
— В атаку! — закричал Генерал.
— В атаку! — завопили Лейтенанты.
— В атааааку… Ураааааа!
Ать-два, ать-два, ать-два… Деревянный пол скрипел в такт. Ать-два. Солдаты маршировали шеренга за шеренгой, плечом к плечу, ладонь в ладонь… Ать-два… Лихо закручивались усы, сверкали шпаги, звенели аксельбанты… Ать-два…
Хуан-Антонио-Сальваторе ждал, вцепившись коготками в золотой эфес. Дофину очень хотелось метнуться под шкаф или просто лечь на спинку и закрыть глаза, притворившись мертвым. Ему хотелось вернуться обратно на чердак, который он привычно называл замком, и торчать целыми днями у чердачного окошка, которое он привычно называл бойницей… Ему хотелось стать самой обычной мышкой, маленькой и безобидной… Но на него, хрустя суставами и щелкая зубами, двигалась деревянная армада, безжалостная, тупая, жестокая, готовая кромсать все вокруг в клочки… А он был один… Совсем-совсем один. Хуан-Антонио-Сальваторе Первый трижды сглотнул страх. Неумолимым рождественским ужасом на него наступала смерть.
«Ах! Какой бесстрашный», — хрюкнул кто-то с галерки и замолчал.
«Ну, надо же… — Мария Николаевна, проснувшаяся от грохота падающих щелкунчиков, терла глаза. — Надо же… Заснула. — Старушка тяжело поднялась с дивана, зевнула. Недоуменно уставилась на пол, превратившийся в абсурдную иллюстрацию к поэме „Бородино“. — Ну вот. Попадали все. Поцарапались, наверное, — приговаривала Мария Николаевна, рассовывая щелкунчиков обратно по коробкам». Первый, пятый, сороковой… сто пятидесятый… Последний щелкунчик, разряженный в щегольской белый сюртук с золотыми генеральскими пуговицами, нехотя запихнулся кивером вниз. Ключик вернулся в жестяную банку из-под монпансье.
«Ой! А это что у нас тут такое?» — Мария Николаевна нащупала очки с перетянутой изоляционной лентой дужкой, нацепила их на нос, встала на коленки.
Хуан-Антонио-Сальваторе наблюдал, как две мерцающих заслонки приближаются к нему откуда-то с неба. Дофин был настолько истощен минувшей битвой, настолько изможден странствиями и голодом, что появление новой опасности воспринял как благословение.
— По крайней мере мы сражались достойно, — попробовал ободрить остальных Хуан.
— И надрали зубастым буратинам деревянные задницы! — прошептал Антонио.
— И не уронили нашего королевского достоинства! — Сальваторе, похоже, понравилось разговаривать.
Мария Николаевна — учительница биологии с двадцатилетним стажем — не боялась мышей. Даже мышей с патологией. Еще до школы Мария Николаевна работала главным лаборантом в одном из секретных НИИ, поэтому трехголовый мышонок, вывалившийся из вентиляционного люка прямо под елку, Марию Николаевну не напугал, скорее обрадовал. Она осторожно ощупала зверьку хребет, убедилась, что кости целы, и что грызун жив, здоров и либо в шоке, либо имитирует смерть. Мария Николаевна хитро улыбнулась и сняла с елки конфету, одну из тех, что днем притащил Жорка. Фольга соскочила легко, обнажив сладкую литую сердцевину. Мария Николаевна поводила шоколадом возле притворяющихся равнодушными носов и довольно хохотнула, заметив, как три пары ноздрей одновременно раздулись. И быстро отдернула ладонь, когда три пары челюстей впились в горчащую шоколадную глыбу.
Потом они сидели за праздничным столом, слушали речь Президента и пили Абрау Дюрсо — Мария Николаевна из высокого хрустального бокала, а Хуан-Антонио-Сальваторе из блюдечка. А уже под утро слегка подвыпившая Мари смастерила из конфетной фольги три миниатюрных короны, которые все соскакивали и соскакивали, и никак не желали держаться на порфироносном челе… челах…
Хуан-Антонио-Сальваторе, разбухший от шоколада и салата Оливье, валялся пузом кверху на фарфоровом блюдце и размышлял вслух.
— Королем быть непросто! Особенно когда бо́льшая часть наших подданных — чистые свиньи! — У Хуана заплетался язык.
— Чистые свиньи! — икал довольный Атонио и тянулся лапками к зеленому горошку.
— Угу, — соглашался Сальваторе.
Снилось, что я двадцатипятилетняя типа Лара Крофт. Работаю на какую-то тайную госструктуру тайным агентом. В рамках секретного задания беру трех ни о чем не подозревающих подружек и веду их сперва в бар, где немножко подпаиваю, а потом провожу специально мимо Того Самого Места, куда я должна проникнуть и все выяснить.
То самое место выглядит как довольно скучный НИИ.
— Давайте же зайдем сюда, — говорю я уже немного пьяненьким подругам.
— Боже! Зачем?! — изумляются они.
— Да по приколу тупо… Позырим на этих ботанов, поржом…
Девушки хихикают и соглашаются. Они гламурны и привыкли к гламурным мужчинам, я же предлагаю им новое развлечение.
Кстати, про девушек. Я их специально ради задания не так давно завела. Они должны обеспечивать мне прикрытие. Круто придумала? Да! Прям очень хитрый ход.
Короче, заходим мы в этот НИИ, как-то проникаем внутрь (этот момент не показали), а там как на космической станции все. Всякие разные крутые приблуды, суперкомпьютеры, какие-то комнаты виртуальной реальности, а главное… куча этих гиков с дикими лицами и со встроенными в разные части тела приблудами. Шунтами там всякими, всякими дополнительными руками, щупальцами и проч.
Киборги такие все.
Девушки мои в ужасе. Хочуть бечь. А я хожу и все фотографирую на встроенный в очки со стразами фотоаппарат. Выполняю задание.
Ну там потом нас пару раз чуть не поймали охранники. Потом нас еще раза два чуть не убили сами киборги, когда мы их застали лежащими в одежде в ванне с кипящим гелем (хз зачем).
Потом я уже как-то исхитрилась и мы нашли карту здания и доп выход. И бежим по этому выходу, и выбегаем… на маленькое гольф-полечко. Крошечное такое. Оно оказывается пристроено к этому НИИ. И там на рендже стоит и тренируется ОН.
Вот поэтому нельзя брать женщин в тайные агенты!
Я его увидела и все. Коленками похолодела, сердцем замерла… И он тоже. И дальше там мы сперва с ним поговорили, потом еще поговорили, потом немножко поиграли, потом оказалось, что он Доктор Зло и хозяин этого заведения, потом мы поцеловались…
Потом я проснулась.
И чую. Что-то не то.
Ой. Блин. Мне ж полтос, я замужем, и я не тайный агент!
Зы. Но миссию я выполнила и тому красавцу ничего про нее не сказала.
Еще пару таких деньков, и начну верить в сглаз и порчу. Ничего так отовсюду накрывает меня))). В связи с чем — экспромт. Стихи.
Я сегодня шла, шла… И упс. Обнаружила себя посреди снежной целины. Я адын савсэм адын, вокруг снега нехоженые и вообще непонятно, как я тут оказалась и что я тут делаю.
Ну, я тут же постановила, что это Знак, и поперла дальше.
Ну попроваливалась изрядно. Поматерилась тоже всяко. В какой-то момент поняла, что щаз вообще тут засну и умру навсегда. Потом всполошилась, покурила и вдруг увидела станцию метро.
В общей сложности часа два блудила в снегах и белом безмолвии.
Не знаю, кто как, а я люблю очень такие дни, когда хаос. И когда ты часть сущего и ничего поделать с ним не можешь. А потом ррраз… И внезапно метро.
И цивилизация приходит к Имяреку. И спасает его.
На длинной, выскобленной добела стойке маялась зевотой свеча. Огонек горел лениво, ровно. Пожилой мышь осторожно обогнул застывшую восковую каплю, подобрался к миске с отбитым краешком и, выхватив оттуда сухарик, поспешил в темноту. Задорно блеснули бисеринки черных зрачков, ленточка на хвосте взметнулась зеленым всполохом, и аппетитный хруст заставил старичка, прикорнувшего за прилавком, открыть глаза.
— Поужинал, Слоник? Пить хочешь? — Старик поднялся, нацедил в поилку лимонада и улыбнулся, когда зверек чихнул, сунувшись носом в липкую сладость, — Будь здоров! Пей — и домой. Пора закрываться.
— Шамайка, ты еще здесь? — Звякнул дверной колокольчик и в лавку ввалился огромный бородач. Он тяжело взгромоздился на табурет, едва не свалив с прилавка стопку старинных свитков.
— Белеш? — Хозяин выглянул из подсобки, кивнул гостю, — Погоди чуток, только Большой Хрустальный уберу, и по домам, — дед Шамайка вынырнул из темноты и, закрепив стремянку, привычно полез под самый потолок, где на отдельной, покрытой кружевной салфеткой подставке переливался хрустальными узорами флакон. Да нет, не флакон даже, а флаконище или, скорее, графин необыкновенной красоты и изящества.
Величиной с гигантскую тыкву, с серебряным дном и тонким, словно веточка, горлышком, с блестящей затычкой-шишечкой, исписанный тайной резьбой, запечатанный гербовой сургучной печатью, Большой Хрустальный считался главным украшением магазинчика и самой великой гордостью деда Шамайки.
Большой Хрустальный вполне мог бы храниться в королевской казне или, на худой конец, жить в буфете какой-нибудь герцогини или маркизы — так он был великолепен. Грань за гранью любовно вырезанный мастерами-стекольщиками, Большой Хрустальный напоминал чудесный бриллиант. Но не этим определялась его ценность — истинное сокровище таилось внутри, скрывалось под извилинами хрусталя, пряталось за искусной росписью, под плотно притертой сверкающей пробкой.
— Не надоело каждый день такую тяжесть таскать да по лестнице прыгать? Спрятал бы подальше, и пусть себе пылится. Все одно не купит никто, — Белеш кашлянул, пламя свечи метнулось в сторону и погасло. Жирная темнота вползла через окна. Недовольно загудел в руках у деда Шамайки Большой Хрустальный.
— Зажги свет. И как ты еще полгорода не разнес? — пробурчал Шамайка, спускаясь наощупь. — Купит — не купит… Разве в этом дело! Это же… Это же — мечта. Радуга-мечта. Ее еще мой прадед лить начал, а дед, тот уже на три четверти закончить успел. Отец корпел над ней всю жизнь. Помню, я еще совсем крохой был — заберусь в кресло у стены и смотрю, смотрю, как он, скрючившись, сидит — цвета подбирает. Когда помер отец, мне только оранжу добавить осталось. Долго я нужный колер искал, а когда нашел — сам себе не поверил. Три года из мастерской не вылазил, все до последней капельки вычищал, выправлял, чтоб как следует, а не спустя рукава. Три года. Невеста меня из-за этого не дождалась — за другого вышла. А я и не огорчился ничуть, потому что главное в своей жизни делал. Еще пять лет каждый цвет на положенное место крепил, друг за дружкой, рядком. А потом из колбы готовую радугу во флакон переливал еще с полгода. Когда запечатал горлышко сургучом, решил — поставлю на самое почетное место. Пусть знает народ, что мы настоящие мастера, а не просто Шамаи — продавцы радуги. Эх, Белеш, ведь радуге этой цены нет. И даже если войдет сюда сама королева, молвит: «Возьми, дед, полцарства и меня в жены, только продай Большой Хрустальный», я ей на подол, жемчугами шитый, плюну и выгоню в три шеи!
Дед Шамайка любовно протер граненый бок. Дохнул на шишечку, поскрипел по ней потертым бархатом манжета. Толкнул ногой дверь чуланчика, чуть головой о низкую притолоку не ударился. Уже оттуда глухо добавил:
— Вот ты, Белеш, свой Страшный Ливень в подвале хранишь, чтобы никто не видел, а зря.
— Не зря ничего, — буркнул бородач и подхватил Слоника, который в темноте едва было не свалился на пол. — Тебе что? У тебя внуков нету. А я вон с неделю назад Верка в мастерской поймал. Сидит оголец, секретными свитками шуршит и уже тигель нагрел. Собрался, видишь ли, отмочить что-то. Я ему говорю, рано мол. Вот в силу войдешь — обучу делу, а он разве слушается? Кричит, ногами топает. Тоже мне мужичок-дождевичок…
— Эээх, — вздохнул дед Шамайка. Громыхнул тяжелой связкой ключей. — Я бы и рад — наследника… Пойдем. Завтра на Совет бы не опоздать.
Город привычно давился сырой мглой. Торопливо бежали по узким улицам прохожие, спотыкались о выбоины каменных плит. Чертыхались кто про себя, а кто и вслух. Торговая площадь словно вымерла. Только припозднившиеся лавочники гремели щеколдами, зябко поеживаясь. Белеш подождал, пока дед Шамайка запрет лавку, запалил факел. Скупо разгоняя кисель сумерек, вспорхнуло пламя, потом осело, замерцало неспешно.
— Ну что, потопали, сосед? Тебя внучки заждались, поди. — Шамайка плотно закутался в шерстяную накидку.
— Ага. Вон, Ойленка вчера грозилась сделать уздечку: собралась в лошадки играть. А Верк-хитрец опять пытать начнет. Думает, я не понимаю, что не просто так спрашивает, а на ус мотает. Знатный дождевик будет, уж поверь, — покраснел от удовольствия Белеш. — Ты бы заглянул. Дети тебя любят.
— Как-нибудь. Тут я из разных остатков да выжимок гостинчик Ойленке сделал. На продажу не выставишь, а девчонка порадуется, — Дед Шамайка пошарил в кармане, нащупал что-то, достал, разжал морщинистый кулачок. На влажной ладони зеленела маленькая бутылочка, внутри билась нежными переливами крошечная радуга.
— Да ты что! Это ж… Как? Спасибо, друг. Ээх… А мне тебя и отблагодарить-то нечем… Грибной-моросилка тебе вроде ни к чему, — Белеш замялся, затоптался на месте, лицо счастливо плыло в улыбке. Белеш осторожно завернул пузырек в носовой платок и сунул за пазуху.
Синеглазая хохотушка лет пяти-шести хлопала в ладоши и бегала вокруг низенького столика, на котором важно расселись две куклы и лысый пупс. Из-за приоткрытой дверцы шкафа щурился пуговицами лопоухий плюшевый щенок. Чуть поодаль толпились взрослые, следили за тем, как тоненькие детские пальчики вытягивают промасленную тряпицу из пузырька, как выливается оттуда тягучая прохлада, и как рассыпается искрами, выгибается по-кошачьи, распрямляет многоцветную спину маленькое чудо.
— Красный, синий, голубой! Смотри, смотри, Верк… Как красиво! — Ойленка теребила брата за штанину. Тот совсем по-взрослому потрепал ее по кудряшкам и с нарочитым спокойствием произнес…
— А… Ерунда это все. То ли дело дождь. Вот возьмет меня дед в подмастерья. Глядишь, годика через три подарю тебе мокрохлест с молниями. Настоящий, а не дужку игрушечную, полосатую. — Голос Верка звучал равнодушно, да только разве спрячешь восторг, если пылают щеки и блестят глаза?
— Не хочу дождик. И так на улицу не выйдешь. Сыро кругом. И противно. Я солнышка хочу. Деда, купи солнышка… — Захныкала Ойленка. Белеш нахмурился, тяжело топая, подошел к внучке, поднял ее, как перышко. Смотрели стар да мал, как тускнеют волшебные сполохи. Последним угас оранжевый. Ойленка вздохнула, обвила ручонками толстую шею, потерлась щекой о мягкую бороду… — Солнышка, деда.
— На День рожденья куплю, егоза. На целый день хватит. Сможешь во дворе праздник устроить подружкам. Только и меня уж пригласить не забудь… Ладно?
— Не забуду… И тебя, и бабушку, и Верка… А облачков купишь? Помнишь?
Белеш закашлялся. Он хорошо помнил. Не так давно дела шли у мастера дождя славно. Богатые покупатели толпились в лавке, выбирая, кто теплый весенний, а кто и прохладный грибной. Потом пошла мода на морось с молниями, и не было отбоя от господинчиков, тыкающих пальцами в тяжелые глиняные кувшины, мол, вот этот — побольше, пострашнее… Белеш радовался, придумывал всякое. То гром раскатистый добавит, то череду алых трескучих разрядов, да чтобы с именем заказчика тонкой вязью по черному бархату неба… Было время — не пылился на прилавках товар. Брал Белеш в лавке напротив оптом связку облаков, поил водой, шептал слово тайное, следил, как пушистые барашки тяжелеют, набухают, превращаются в тучи грозовые, грозные. Горожане раскошеливались — приятно похвастать перед соседями сизой тучей, висящей над домом, да и клумбы полить — тоже дело.
Частенько школьники озорничали. Любимое занятие: на три монетки заказать коротенький «как-из-ведра», чтобы промок до нитки строгий учитель и долго еще грозился, обсыхая у камина. Было время… Хорошо шли дела у мастера дождя. И то верно. Почему бы не порадоваться ласковому дождичку после жаркого, ясного дня, почему бы не ахать, удивляясь мощи стегающих ливней? Было время.
Белеш осторожно опустил внучку на пол. Шлепнул легонько. «Ложись-ка спать, малявка…» Сел у окна, пригорюнился. Было время, да прошло… Как состарился Гри-солнцедел, как подросли его племянники и взяли на себя торговлю — так все и началось. За день перекрасили стены, поменяли незамысловатые витрины. На вывеске вместо улыбающихся подсолнухов, нарисованных масляной краской, оскалился пастью длинногривый лев. Про главное тоже не позабыли наследнички — за одну ночь взлетели цены до небес. Сначала посмеивались другие мастера, у виска пальцем крутили: «Кто, мол, за такие деньги к вам пойдет? Глупость и безрассудство». Поначалу посмеивались, да только вскоре забеспокоились.
День за днем, неделя за неделей пустели торговые ряды, и лишь толпились хмурые горожане возле солнечной лавки. И понятно почему! Ведь будь ты богач или мастеровой, художник, циркач или какой-никакой воришка-замухрышка, лишний раз не то что дождичка — покушать не купишь, а солнышка на минутку возьмешь, чтобы себя да детишек порадовать. Потому что никак нельзя человеку без солнышка — душа стынет.
Старый Гри-солнцедел это понимал, направо-налево шкатулки драгоценные не раздавал — не случалось такого, а все же… Раз в неделю по вторникам выбирался старый Гри на дворцовую площадь, раскрывал позолоченную коробочку и выпускал огромное, жаркое, щедрое наружу: «Радуйтесь, люди! Грейте ладошки, ребятишки. Подставляйте лысины под горячие лучи, старики! Радуйтесь! Купить ведь могут не все, а душа есть у каждого!» Хороший был человек — Гри, и солнцедел знатный… Вот только племяннички не в него уродились, и закончились солнечные вторники. Затосковал люд. Имущий бежал в лавку, выкладывал грошики за жгучие сундучки, прятал поближе к сердцу, нес домой. А тому, кто с хлеба на воду едва перебивался, оставалось лишь таиться в темных переулках да жадно смотреть со стороны на высоченные заборы, за которыми струились, упираясь в небо, сияющие столбы. Только разве можно согреться под чужим солнцем?
Мастер дождя Белеш грустил. Жался лбом к стеклу, смотрел на город. За окном клубилась привычная мгла. Серая изморось, не похожая ни на дождь, ни на туман, висела призрачным занавесом: утро ли, вечер ли — сразу не поймешь… Долго молчал старый дождевик, потом, кряхтя, поднялся, прикрыл ставни. Если бы не безносая кукушка, живущая в настенных часах, так и не понял бы старик, что наступила полночь.
Колокол на городской ратуше глухо пробил шесть раз. Дед Шамайка поднялся по узкой винтовой лестнице, толкнул дверь и очутился в комнате, стены которой с потолка до пола были увешаны старинными коврами. Под каждым из ковров стояло кресло с высокой спинкой. Мастера чинно рассаживались по местам, приветствуя друг друга. Толстый Белеш уже был здесь. Угрюмый, невыспавшийся, он напоминал утес, и Шамайка вдруг подумал, что мастер-дождевик очень немолод, как и все они, собравшиеся здесь. Шамайка опустился в кресло под ковром с вытканной шелком радугой, достал из рукава Слоника, почесал его между ушами. Слоник запыхтел от удовольствия, ткнулся мокрым носом в ладонь хозяина.
— Ну что, вроде все в сборе? — Звездный мастер покосился на единственное пустующее кресло. Над высокой спинкой переливалось шитое золотом солнце с алыми шерстяными лучами. — Можно начинать.
— Не ходили еще ветродуи в приказчиках! — пронзительный голосок прервал Звездного мастера, у остальных аж в ушах зазвенело. Седая конопатая старушка вскочила с места и забегала по зале, размахивая несуразно длинными руками. — Ишь чего удумали! Мол, если солнцеделы, то все можно… так, что ли? Не на тех напали!
— Не шуми, красавица, — седая голова Звездного мастера над затертым плащом из серебряной тафты качнулась укоризненно, — А ты что скажешь, брат?
— Что тут говорить? С каждым днем дела все хуже и хуже. Совсем житья нет. Никому наше ремесло не нужно, людям на главное не хватает. Дай бог, заскочат в день два-три бездельника, попялятся на бирки с ценами и уйдут, хлопнув дверью. Кое-кто из нас еще держится — господа берут товар по праздникам — дамочек да мелкотню позабавить, а остальным куда деваться? Вон, ветродуи да тумановязы скоро по миру пойдут. Дождевику впору в трубочисты наниматься… Да и мне тоже. — Мастер ночи, одетый, как полагается, в иссиня-черный сюртук, почти плакал. — Тут от солнцеделов посыльный прибегал, свиток принес запечатанный. Пишут, что, мол, все одно — конец. Так мы, мол, у тебя дело перекупим, а взамен отсыпем солнца пуда три — на год хватит, а то и на два, если понемногу тратить. А еще пишут, что если желаю, могу к ним наняться, и жалованья мне кладут по пятьдесят шиллингов в неделю, а коли своих сыновей им в услужение отдам — столько же надбавят. Я свиток тот поганый туда-сюда покрутил, десять раз перечитал, всю голову сломал. Жалко до слез родное, дедами выпестованное, ремесло в чужие руки отдавать, да только дома все ревмя ревут. А вчера иду по набережной, гляжу, детишки у какого-то особняка трутся. Понятное дело, оттуда смех, песни, птицы щебечут. Над забором высоченным труба солнечная в небо упирается. А малышня к щелкам носами прильнула… Теребят, бедолаги, в ладошках зеркальные фантики, норовят поймать хоть лучик. Пригляделся. И мой младшенький среди них, — мастер Ночи запнулся, достал из кармана отглаженный платок, высморкался.
— А я этот твой свиток и читать не стала. Сунула в печь и все! — Конопатая старушка хмыкнула, замялась на секунду. — Говоришь, пятьдесят в неделю?
— Погоди. Тут такое дело. — Звездный мастер опустил глаза, замешкался, — Друзья мои. Сколько лет я вас знаю. Сколько вы меня… Никогда плохого я вам не советовал, не посоветую и сейчас. Да только, — голос мастера предательски дрогнул, — только час назад сдал я солнцеделам тайну своего ремесла, и не нашлось у меня иного выхода. Думается, что у вас тоже нет. Судите меня, ругайте, гоните взашей… Не осталось больше в городе продавца звезд. И не в мою лавку теперь спешить влюбленным за Большой Медведицей и Млечным Путем. Без россыпей звездных жить можно! Без солнышка как?
Молчали мастера. Чесали затылки, морщили лбы. Первым опомнился Мастер ночи. Плечиками худенькими дернул. Промолвил, заикаясь:
— Мы с тобой навечно повязаны. Куда ты — туда и я… Ээх. Пойду и я к солнцеделам на поклон. Задорого не отдам — нечего, да хоть родным своим тепла чуток выторгую. Неужто тысячелетнее знание и того не стоит?
Засуетились, зашумели мастера. Кто ногами топал, кто кричал, кто молча скрипел зубами. Потянулись к дверям, заторопились. Дед Шамайка потрепал за хвост задремавшего было Слоника, упрямо стиснул губы.
— Как хотите! — пробурчал под нос. — А я свое ведовство тайное ни за какие миллионы не выдам. — И вышел вон. Толстый Белеш рванулся было за ним, да мелькнули перед глазами кудряшки Ойленки, и передумал старик. Понял, что если не решится сейчас, то не видать белобрысенькой долгожданного дня рождения ни на этот, ни на следующий год.
Шесть полных лун минуло с того дня, когда в последний раз собирался Совет Мастеров. Дед Шамайка каждое утро пробирался по опустевшему торговому ряду, открывал тяжелую дверь, протирал стойку тряпочкой. Каждое утро, словно ничего не произошло, доставал он стремянку, и снова Большой Хрустальный переливался сказочным семицветьем радуги-мечты. Да только некому было любоваться этим великолепием, только Слоник иногда карабкался по свисающим кистям вверх и терся влажным носом о холодный хрусталь.
А между тем все росла, все богатела лавка братьев-солнцеделов, все ярче становились витрины медово-желтого стекла, где кроме резных солнечных шкатулок красовались и искрящиеся звездные мешочки, и тюбики с туманами, и глиняные кувшины, в которых томились, мечтая вырваться наружу, дожди с грозами. Шуршали под лепным потолком пушистые связки облаков, а в специальных медных ведерках бились и шумели ветра с ураганами. Важные, разряженные в бархатные сюртуки с золотыми аксельбантами, стояли за широкими прилавками племянники старого Гри, а среди заставленных товаром полок суетились маленькие служки, одетые в черные сатиновые блузы. С отглаженных воротничков скалились шелковыми клыками длинногривые львы. Богатела лавка солнцеделов, сочились роскошью витрины, а в темных подвалах серьезные и неразговорчивые мастера корпели, кто над утренней зарей, а кто над долгим, переливчатым эхо.
— Ничего. Зато теперь и на хлеб хватает, и на солнышко, — каждый вечер оправдывался мастер ночи, запечатывая готовую бархатистую мглу в фарфоровую банку. — И детишки пристроены.
— Вот и я говорю, правильно мы решили. Правильно, — кивала головой бывшая хозяйка дома ветродуев, вдруг постаревшая и осунувшаяся. Конопушки на ее морщинистом личике побледнели, а курносый нос заострился воробьиным клювом.
— Внучки мои здесь при деле, чистенькие, накормленные. Опять же, своим делом заняты, хоть и на службе.
— А я Верка никак не уговорю — гордец он у меня. Кричит, что все одно станет мастером. Поясняю, что секретов-то не осталось у нас больше, а он верить не желает. Гордец! — хмурился Белеш-дождевик, но в тусклом голосе его слышалась тоска. — Спрятал, дурилка, на чердаке кувшин со Страшным Ливнем, чтобы хоть его солнцеделам не оставлять, а не понимает, что дело не в Ливне, а в мастерстве… А дед его мастерство за краюшку солнца продал… Эээх. Только один Шамайка не сломался, не согнулся перед солнцеделами.
— Что Шамайка? — Звездный запихивал в мешочек непослушную искорку. — У Шамайки, кроме мыша, нет никого, а у каждого из нас — семеро по лавкам. Да и Шамайка тоже не сдюжит, покочевряжится еще чуток, да и упадет солнцеделам в ножки.
— Нее… Не из таких Шамай, — Белеш качал головой, борода смешно дергалась в такт, — не из таких.
Как и обычно по субботам, Дед Шамайка переклеивал бирки на флаконах. Аккуратно расправлял уголки, подмазывал пахучим клеем. Слоник морщился, принюхиваясь к резкому запаху. На стойке, возле миски с сухариками, валялся скомканный лист. Слоник осторожно тронул его лапкой, подтолкнул мордочкой, и лист зашуршал, покатился к краю и шлепнулся прямо под ноги к мастеру радуги.
— Фу! Не тронь эту гадость! — Дед Шамайка поднял бумажный ком и сунул было его в помойное ведро, но не удержался, развернул брезгливо и перечитал вслух, медленно разбирая буквы.
«Дамы и господа! Сегодня на дворцовой площади гильдия солнцеделов устраивает праздник для всех желающих. Ветреное утро, солнечный полдень и дождливый вечер сменит ясное ночное небо. Невероятный сюрприз: Луна, звезды и Солнце одновременно. Вход — сорок монет».
— Одновременно! Где это видано? Нет, ты подумай только, Слоник, — дед Шамайка возмущенно размахивал пальцем перед жесткими усами и глазками-бисеринками, — что удумали. Где это видано: Луна, Солнце, туман, дождь, снег одновременно? А? Все главные правила, все вековые устои рушат, а еще мастерами себя зовут… Ладно племяннички Гри — тем деньги весь разум давно затмили, а другие… другие… Не только мастерство, совесть продали! Тьфу ты!
Слоник фыркнул, соглашаясь с хозяином, забрался на горку сухариков и стал перебирать маленькие ржаные корочки. Дед Шамайка, продолжая бурчать, схватил ближайший пузырек и надписал на пустой бирке цену в две монетки.
Робко звякнули медные колокольчики над входом.
— Говорят, тут торгуют этой… ну как ее? Радугой… — Некрасивая дама в модном лиловом платье с кринолином уставилась на прилавок. И почем? А то на сегодняшнем празднике радуги не обещают, а мне хотелось бы взглянуть, как эта штуковина будет смотреться рядом с северным сиянием.
— Закрыто, — рявкнул дед Шамайка. — Не продается радуга всяким вертихвосткам, понятно?
Дама обиженно дернула плечиком и выскочила на улицу, хлопнув дверью. Хрусталь флаконов печально запел; зябко вторили ему бубенцы, впуская сырую мглу внутрь. Звон затихал долго, отголоски метались по мастерской, словно белые-белые хлопья снега, что мастера-снегохрусты дарили городу на каждое Рождество. Но едва наступила тишина, как опять жалобно задребезжал бубенчик у двери.
— Сказал же: за-кры-то! — раздраженно процедил сквозь зубы Шамайка.
— Это я, сосед. — Белеш робко протиснулся в узкий проход, привычно взгромоздился на табурет. Держась за деда, переминался с ноги на ногу подросший за полгода Верк. — Давненько не виделись.
— Да уж точно… — Шамай не глядел в глаза другу. — Давненько. Вижу, здорово ты изменился за это время, Белеш-дождевик. Ну, и как тебе солнцеделовы харчи? Что? На площадь дворцовую торопитесь, спешите доломать дедами завещанное? Хоть мальчонку бы не брал, постеснялся. — Шамай покосился на рукав Верковой серой курточки. Только не было на нем золотого шитья, обвивающего с недавних пор запястья наследников бывших мастеров. И шелковый лев не украшал жаркой гривой уголки застиранного воротничка.
— Не ершись попусту, Шамай. И так тошно. — Белеш протянул руку, и радостный, соскучившийся по старому знакомцу Слоник забрался на теплую мягкую ладонь. — Никого из наших на праздник не позвали, да и совета не спросили… Набрали ветров со складов, дождей, снега бочками и повезли ко дворцу — знать да богачей тешить. А на наше «негоже», и что всему своя очередь, а никак иначе — только посмеялись солнцеделы. Кто мы теперь, Шамай? Не мастера — прислуга.
— Сами виноваты… Да ладно. Прости, брат, накипело. Что Ойленка? А ты чем живешь, молодой человек? — Дед Шамайка улыбнулся, заметив, как мальчишка жадно рассматривает расставленные на стойке цветные бутылочки, наглухо залитые сверху сургучом. — Запустить тебе радужку?
— Не надо. Не маленький я уже! Глупости это все! — Верк вскинул острый подбородок, сверкнули на тощем личике дерзкие черные глаза, украдкой только дернулся взгляд на седую бороду деда, — Вот. В ученики к мельнику Магишу хочу податься. Верное ремесло, нужное.
Белеш тихонько вздохнул, дрогнули стариковские плечи.
— А что я. Я не против. Нужное…
— И пойду! — давясь икотой, выкрикнул Верк. Вырвался из-под крепкой дедовой руки, бессильно лежавшей поверх его плеча, метнулся к Шамаю. — Ну, деда Шамайка, хоть Вы ему скажите! Не хочу к солнцеделам! Все мастерство наше за треть цены им ушло, так что же, и мне теперь туда же? Пусть другие идут, а я не хочу! Лучше жернова крутить и мешки с мукой ворочать! Мельником, сапожником, да хоть трубочистом, но предателем не стану!
В лавке наступила такая тишина, что стало слышно даже, как Слоник беспокойно шелестит ленточкой по рукаву старого Белеша. Дед Шамайка вытащил откуда-то из-под прилавка тряпицу, слишком тщательно заскрипел ветошью по бочку́ невысокого флакона. Случайно или нет, но пробка вдруг выпала из горлышка, и на пальцы Шамайки плеснуло сияющим многоцветьем. Нежный всполох вырвался наружу, мазнул мастера радуги по лицу, добавив еще одну глубокую морщину к густой сетке лучиков.
— Ох, ты! Старый стал, руки не держат. Вот и пролил маленько! Ну-ка собери в бутылочку… — дед Шамайка поставил пробку на место и подмигнул Верку. — Возьми скребок на подоконнике и слей потихонечку в пустую пробирку. А деда зря не обижай — ради тебя да Ойленки старается. Ну, а про мельника хорошенько подумай. Не случалось еще такого, чтобы наследники мастеров простому людскому мастерству обучались.
— А я ему не наследник больше… Чему наследовать? Если бы я Страшный Ливень не спрятал, дед и его бы продал. — Верк отвернулся, украдкой размазывая грязным рукавом слезы.
— Неужто спрятал? — расхохотался Шамайка. — Нууу… Хитрец! И верно дед твой говорил, знатный из тебя бы мастер вышел… А то и выйдет… Ко мне в ученики пойдешь?
— Можно? — задрожал голос мальчугана. — Можно? Ведь я же урожденный дождевик. Разве можно?
— А как же? Солнце, дождь и радуга всегда рядышком шли, бок о бок, — наше мастерство друг от друга неотделимо. Верно говорю, Белеш? — дед Шамайка подождал, пока старый мастер-дождевик вытрет глаза, пока сглотнет нежданный ком, и переспросил, — Верно?
— Да, — дернул бородой Белеш и закашлялся.
— Тогда, ученик, приступай-ка к работе. Для начала покорми мыша и вытри пыль с подоконника.
Дворцовая площадь, окруженная высокой стеной из белого кирпича, шумела радостно, возбужденно. Над площадью колыхался купол из плотной парусины, натянутый так, чтобы ни один любопытный взгляд не смог проникнуть внутрь, туда, где под толстым льняным небом гильдия солнцеделов устраивала праздник.
Кареты и коляски подъезжали к дубовым воротам, притормаживали возле полосатой будки, и смешной человечек в черном камзоле со львами на обшлагах протягивал гостям ящик с прорезью для монет. Звенело серебро, и ворота распахивались, приглашая богатых бездельников порадоваться удивительному зрелищу. А там, на площади, действительно творились чудеса.
Западную сторону парусинового неба рассекали крест-накрест вихрящиеся столбы из льда и снега. Перед ложей для королевских особ струилась причудливым вензелем лунная дорожка, извивалась змейкой и обрывалась серебристым водопадом над головой туманного фантома, сделанного в виде гигантского куста роз. Чуть поодаль, пугая придворных искрящимися разрядами, метались во все стороны пучки молний, едва не поджигая шелковые панталоны и кринолины. Но теплый дождик появлялся вовремя и накрапывал именно так, чтобы с беззлобным шипением затушить крошечные рыжие язычки. Танцевала над головами восторженных зрителей ярко-желтая луна размером с корову, а звезды выстраивались в несуществующие созвездия, льстиво выписывая имена короля и королевы, а также герцогов и иных венценосных особ.
Радостный гомон знати, наводнившей площадь, звенел восторгом и ожиданием. Дрожала от нетерпения толпа избранных, ведь солнцеделы обещали сегодня настоящее чудо — солнце невиданной доселе яркости и невероятной величины. Снисходительно улыбались присутствующие, любуясь закатом, восходом и северным сиянием одновременно, придерживая шляпки, пряча лица от холодного ветра и прислушиваясь к гулкому эху, что множило их восторженные вскрики миллионы раз. Улыбались и ждали… Ждали. Задрав головы, гости пялились на парусиновое небо и нетерпеливо косились в сторону братьев-солнцеделов, спокойно сидящих на громадном сундуке. Там, под кованой крышкой, словно кошка лапками, перебирало тонкими лучами долгожданное солнце… Гости ждали… Потому что богач ты или бедняк, граф или купец, без солнышка не выходит праздника… Да что праздника? Жизни не выходит.
На площади бурлила, ликовала толпа, а снаружи, перед высокими стенами из белого кирпича, толпились молчаливые, хмурые люди. Но напрасно мужчины пытались взобраться на стену и отвернуть, отодрать уголок холщового неба, напрасно женщины ковыряли кто шпильками, а кто и ногтями, швы, чтобы проделать щелочку, напрасно дети норовили проскользнуть за ограду, притаившись на облучке кареты.
«Деда, солнышка бы хоть капельку». — Белокурая девочка лет шести прильнула к лысому мужчине, обвив его шею тонкими руками-веточками. Белеш, проходящий мимо, вздрогнул. Вспомнил Ойленку. Покрепче сжал в кармане жгучий коробок, купленный на недельное жалование, поспешил домой.
В это время мастер радуги Шамай легонько пенял новому ученику на плохо промытую пробирку.
— И пыли оставил на окне. Ну да ладно, на первый раз неплохо. Теперь напои Слоника и можешь идти домой. — Шамайка поставил стремянку и полез за Большим Хрустальным.
— Мастер. А когда же учиться начнем? Когда? — нетерпеливо переминался с ноги на ногу Верк.
— Уже. Уже, сынок. — Большой Хрустальный приветливо сверкнул затычкой-шишечкой, и Шамай осторожно взялся за прохладные бока обеими руками.
— Красивый, — залюбовался флаконом Верк, — как наш Страшный Ливень. Дед хоть и ругается, что я его припрятал, но все равно рад. Я-то знаю.
— Слоника напоил? — дед Шамайка подтащил Большой Хрустальный к дверце в чулан и загремел ключами. — А деда не обижай. Он хороший дождевик… Был…
— Я тоже кое-что умею, — покраснел Верк, — немного, но умею. Не верите? Показать?
— Потом покажешь. Мышь вон заждался. Лимонаду просит бедолага, только на что его нынче купить? Водички попьет, и ладно. Ведро с черпаком под прилавком возьми.
Верк вздохнул, подхватил Слоника под мягкий животик, выпустил на подоконник. Слоник пискнул в усы, неуклюже сунулся носом в пыльное стекло, потерся боком о пузырек с аккуратно наклеенной биркой «две монеты» и уселся возле пустой поилки. «Не лазил я еще под прилавок», — прошептал под нос Верк, хитро усмехнулся, прикрыл веки, щелкнул пальцами, зашептал что-то.
Тугими студеными струями хлынула с еще совсем детских худых пальцев вода, и холодный дождик-моросилка полился небольшим, но сильным потоком на подоконник, на узорчатые бутылочки с никому не нужным чудом внутри, на седую спину напуганного мыша. Слоник запищал громко, заметался, попытался спрыгнуть на пол, но намокшая зеленая лента развязалась, и, зацепившись за горлышко самого невзрачного пузырька, опрокинула его прямо в натекшую лужицу. Падая, пузырек задел соседний, тот — следующий, и флаконы, словно костяшки домино, посыпались один за другим. Флаконы раскалывались с жалобным звоном и щедро роняли радужную нежность на темное стекло, на пыльный подоконник, на обшарпанные стены, на давно некрашеный пол, на седую шерстку Слоника, на ладони бледного Верка.
Звенело разбитое стекло, журчали радужные струйки. Дед Шамайка выскочил из чуланчика, схватил со стойки первую попавшуюся банку и бросился скорее спасать разлившийся товар. Верк беспомощно озирался, хлюпал носом, а из вытянутых ладошек его все тек и тек маленький хлесткий дождь, никак не желая прекращаться.
— Останавливай. Останавливай! Оборотное слово говори! — Закричал Шамай.
— Забыл, — прошептал мальчишка, пытаясь сжать кулачки, но настойчивый дождь никак не желал ему подчиняться, протискиваясь ледяными ручейками между пальцев.
— На Слоника хоть не капай, — Рявкнул Дед Шамай сердито, но вдруг замолчал, замер в двух шагах от дрожащего Верка.
Под струями непослушного ливня крошки-радуги выпрямляли тугие спины, выгибались коромыслицами, ласкались синим и алым, мерцали голубым и фиалковым, ликовали изумрудным и ярко-желтым. Слепил глаза оранжевый — самый сочный, самый отчаянный. Радуги росли, переливаясь, тянулись вверх и вширь, набирали силу. По гнутым цветным лентам медленно стекала холодная дождевая вода, впитываясь в сияющее семицветье, насыщая его незнакомой силой. Вздрогнул воздух. Зашипели искры. И одна великая тайна, соединившись с другой, заклубилась комком, сначала почти прозрачным, затем мутным, а затем…
Над горкой разбитого хрусталя, над почерневшей от воды поверхностью подоконника, над мокрой головой трясущегося от холода Слоника зашевелилось, распуская ниточки-лучи, солнышко. Маленькое, рыжее, будто яичный желток, оно словно хохотало изо всех силенок, выбравшись наконец на волю.
— Деда Шамай, что это? — Верк прятал за спину руки, все еще влажные от недавнего чуда.
— Солнце… — Дед Шамайка коснулся пылающего клубка, отдернул указательный палец, обжегшись. — Солнце, сынок. Вон оно как, оказывается. Оказывается, и наоборот можно.
— Что? — Верк с сожалением следил, как тускнеет пылающий желток.
— Солнце, дождь, сердце доброе и слово тайное — будет радуга, — приговаривал дед Шамайка, точно завороженный. Выходит, и наоборот… Наоборот…
— Что? — Настойчиво переспросил Верк.
— Где, говоришь, у тебя Страшный Ливень припрятан? — Дед Шамайка улыбался, и морщинистое личико его походило на счастливый свежеиспеченный блин.
— На чердаке… Только… Ай! — и мальчишка вдруг подпрыгнул, догадавшись. — Бегу! А дедка мой ругаться не станет. Я знаю.
Возле высокой стены из белого кирпича хмурилась толпа, а там, под парусиновым небом, пылало чужое солнце по сорок монет за луч. Счастливчики, попавшие на праздник, громко радовались, пели что-то, смеялись в голос.
— Там солнышко, да? — Девочка расплакалась тихо, почти неслышно.
— Ничего, может, хоть немного покажут. Подождем еще, — успокаивал ее дед, но в голосе его не слышалось надежды.
— Ой. Что-то на щеку капнуло, — женщина в цветастой шали вздрогнула, задрала голову, промолвила робко: — Поглядите скорее. Кажется, это дождь.
Над площадью, низко-низко, почти касаясь стальным брюхом коньков крыш, висело огромное мохнатое облако. Грозовое. Оно росло, пухло, раскидывало свои черные края-крылья над городом, окутывало не серой, а настоящей, густой, мглой кварталы. Город задрожал под позабытыми уже раскатами грома, по мостовым застучали крупные капли.
— Дождь! — зашумела толпа, — Дождь!
Дед Шамайка постоял на крыльце, полюбовался на рваные сизые края гигантской тучи, улыбнулся. Поправил ленточку на хвосте Слоника, дунул ласково ему в мордочку.
— Пойдем, дружок. Спешить надо.
Западный край неба все темнел, стальной уступил место антрациту, и вот уже застонал воздух и прорвался под неудержимым напором Страшного Ливня — великой гордости мастеров дождя. Дед Шамайка осторожно достал из чуланчика Большой Хрустальный, вынес его на крыльцо. Погладил по затычке-шишечке.
Прищурился алмазными гранями флакон, не флакон даже, а флаконище, или целый графин. Сверкнул, точно подмигнул напоследок, и упал… И ударился о гранит ступенек.
Миллионом стеклянных брызг рассыпался Большой Хрустальный, разлетелся во все стороны прозрачными колючими искрами. И огромная радуга-мечта с тихим гудением начала выпрямляться, опираясь семицветным столбом на крыльцо. Взметнулась вверх радуга-мечта, проснулась от вековой спячки.
Зевнула васильково-синим, подмигнула травянистым-зеленым, прищурилась янтарно-желтым. Выше, выше и еще выше вздымалась радуга-мечта, подставляя хребет под хлесткие удары Страшного Ливня…
Вот красная полоса высунулась из-под козырька, точно быстрый Слоников язычок, жадно лизнула сухарик мостовой, замешкалась на мгновение и взлетела под небеса. Последним взвился в небо апельсиновый: жаркий, смелый, нестерпимо прекрасный. Встряхнулся, салютуя своему Мастеру, встал в ряд с другими.
Солнцедел Шамайка облокотился на перила крыльца, довольно зажмурился, а через квартал от лавки продавца Радуги, свесив босые ноги в чердачное окно, заливисто смеялся солнцедел Верк.
Над городом — щедрое, яркое, огромное — поднималось солнце. Настоящее солнце. Одно на всех.
Приснился сегодня город Текирдаг. Турецкий такой городок, который, кажется, даже красив и курортен. Я там была один раз и забыла об этом напрочь, потому что только так можно было вычеркнуть из себя ощущение невыносимого одиночества, которое меня там настигло.
Совершенно не помню отчего, но я очутилась одна-одинешенька на главной площади, и было воскресное утро, но почему-то площадь оказалась совершенно пуста, и что самое жуткое — какая-то она была киношная — штамп на штампе.
Пыль. Пустота. Ветер, сухой, жаркий, недобрый (но и не злой нифига), равнодушно швыряет туда-сюда газетные обрывки (вот реально как в плохом постапоке). Какой-то сдутый наполовину воздушный шарик застрял в проводах. Какие-то шавки плешивые кувыркаются в грязи. Молча.
Человечки вдалеке пробегают быстро, опустив глаза, туда-сюда. Шныряют. Одинаковые маленькие человечки.
Вывески на лавках блеклые.
И ничем не пахнет!
Турецкий курортный город. Ничем не пахнет! Ни кофе, ни табаком, ни едой, ни морем.
Как же меня там накрыло. Я присела на лавочку — а она не горячая, не холодная… никакая. И солнце такое равнодушное и белое. Дыра в небе.
Вот, я думаю, как-то так выглядит и ощущается ад. И я от ужаса попробовала закурить, и, понятно, сигарета оказалась безвкусной. И вода, которая была с собой у меня, оказалась никакой… Жидкость без цвета, вкуса, запаха, температуры.
Меня тогда спасла жевачка, завалявшаяся в сумке. Ментоловая пластинка. Я ее раскусила, язык ментолом обожгла и бегом побежала прочь, куда-нибудь, от этой глухой звенящей жути. И честно, вот не помню, как и куда я выбежала и где меня отпустило…
Выпустило из ада на волю.
А память — умница, она взяла и это все убрала на самую дальнюю полку. А сегодня зачем-то выдернула. Может быть, как раз после вчерашнего заблуда в белом безмолвии. Напомнила, что не первый раз у меня такой опыт, когда ты завяз посреди ничто, и нет света в конце тоннеля, потому что тоннеля тоже нет.
Ничего нет.
Извините. Надо было разделить.
Если бы я вела тренинг какой-нибудь, я б его назвала «по жизни легко». Вот именно так. Без знаков препинания.
По жизни легко.
Но я не думаю, что я бы набрала бы тренингующихся. Слишком простое название. Нет в нем красоты и должных мучений. И обещания успеха тоже нет.
А учила бы я там ничему.
Просто пришли.
Дернули брюта или чаю, кто брюта не пьет.
И дальше все сидим и ничего не делаем.
Каждый своим занимается.
А кто ныть начинает, тому сразу еще немного брюта.
И опять сидим и ничего не делаем.
«Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов…» Помните, да?
В общем, я ее сегодня видела. Живьем. Один в один. Сигаретки вот не было.
Все остальное было.
Я забыла, как дышать, от восторга узнавания.
Стояла и ждала, когда ж она что-нибудь скажет, чтобы вот уже совсем восхититься.
«Кто тут в очереди за результатами?», — рявкнула она. И те, кто в очереди перед кабинетом флюорографии были живы, померли. А кто был уже не жив, внезапно ожил и зашевелился.
— Яяяя. — Вообще-то пищать мне не свойственно. Но тут как-то так получилось.
— ЗА МНОЙ!
Сказала и пошагала, широко, вольно, роскошно.
Я посеменила следом, хотя семенить мне тоже не свойственно.
Она распахнула дверь кабинета… чуть было не сказала пинком… на самом деле, конечно же, нет, но все, что она делала, было именно таким — мощным и яростным. Кони, избы, все такое… оно было просто избыточным. Да она карандашик в руку взяла, и как будто это не карандашик вовсе, а базука.
Ну и куда тут еще избу с конем?
Мощная женщина!
— НУ! ФАМИЛИЯ!
— Ыыыыыы…
— Ты к этой поликлинике приписана?
— Ну да. Я ваша вся, — я решила немножечко (с чайную ложечку) поиграть в «мы с тобой одной крови».
— ТЫ НЕ МОЯ! Вы тут все сами по себе с вашими проблемами!
— Эээ…
— ЛАДНО! Не будем! Тааак… Что тут у нас.
Раз, два, три… И вот уже мои легкие в формате А4 поползли из принтера. И мне, конечно, хотелось робко поинтересоваться, буду ли я жить, но что-то подсказывало, что делать этого не нужно.
— Ну. И кто у тебя терапевт? Петренко эта сумасшедшая? Или Васькин-недоучка?
Она рассматривала что-то там в моих распечатанных внутренностях, хмурясь и всем лицом делая такой вид, что нормальному человеку сразу должно было быть ясно. КАБЗДЕЦ!
— Петренко… А почему она сумасше…
— Потому что ТУТ нормальных нет.
Не. Ну я, конечно, немножко начала думать о профессиональной этике и корпоративной политике, но куда больше меня интересовало то, на что она там так плохо смотрит.
— Не. Ну правда сумасшедшая эта Петренко. Зачем она нам сюда своих этих шлет? Что мы им должны говорить? — сказала она кому-то, сидящему за прозрачной дверью. Кто-то поддакнул.
— Так что там? — я не выдержала. А кто б выдержал?
— ГДЕ?
— Тааам, — я показала глазами на распечатку снимка.
— А ТЕБЕ ЗАЧЕМ ЭТО ЗНАТЬ? ТЫ, МОЖЕТ, ПУЛЬМОНОЛОГ? Давай. Иди. ВРАЧ тебе ВСЕ скажет. Записалась к врачу-то?
— Ну… как бы это мои хм… легкие. Хотелось бы понять… — Сказать, что я обосралась, — ничего не сказать.
— ДА НЕ СЦЫ. Чисто все. И нахрена эта Петренко шлет нам своих ипохондриков. И так не управляемся.
— То есть курить мне все еще можно? — обрадовалась я.
— СДОХНУТЬ ХОЧЕШЬ РАНО — кури. Сосуды поди уже в говно?
— В говно, в говно, — радостно заулыбалась я.
— Ну кури тогда. Терять тебе нечего уже. На, держи свой ливер! Отдашь Петренке.
— Спасибо, досвиданьичка. — Схватила бумажки и прочь, прочь.
— СЛЕДУЮЩЕГО позови!
Я приношу извинения за КАПС, но это тот случай, когда он оправдан более чем полностью.
— СЛЕДУЮЩИЙ!
Три девочки со мной вчера в лифте. С первого по одиннадцатый. Минуты две мы едем вместе. Чуть больше?
Им по 13–14. Гадкие утята в стадии метаморфоза. Прелестны все. Грации.
Щебечут.
Волей-неволей слушаешь.
Смотришь.
И по интонациям, по ритму, по пластике, по моторике, по контексту… так понятно уже.
Одна — нежная и легкая, точно зефиринка. Не умница, но того нрава, что позволит ей быть счастливой и радостной до самой старости. Любимой позволит быть.
Другая капризна и манерна, будто уже шагает по мысленному подиуму, на который с таким характером почти невозможно влезть, потому что подиум тоже любит легких и веселых. Но если влезет, то королева. Не меньше!
Третья… третья — пустая. Нет. Не глупышка, может, даже наоборот. Но она как пустой скучный кувшинчик. Ни уму, ни сердцу… Может быть, рано еще. Может быть, еще не успела?
Но вообще-то «наполненность» — такое дело, что с самого детства оно или есть, или нет. То есть есть люди объемные, а есть люди-трафареты. И мне интересно всегда, эти «трафареты» правда живые? Или матрица нам их подкидывает для массовки?
А на самом деле стоит тебе отвернуться или отойти, они исчезают. Ну или висят без дела — просто иконки на рабочем столе…
Короче, из всего хендикрафта меня прикалывает резьба по яйцам.
Гусары, это не то, что вы подумали. Это куриное (любое другое) яйцо, из которого делают такую ажурную бессмысленную хрень.
Реально прикалывает.
Но не буду…
Потому что, где я — а где яйца?
Но выглядит это впечатляюще, конечно.
Питон, сами понимаете, схватился за голову. Он теперь от каждой моей идеи за нее хватается. Устал уже хвататься.
Я ему сказала: «Ты просто привяжи ладони к черепу и не мучайся».
Поржал. Но яиц не хочет. Нет.
Добро всегда приходит к человеку через насилие.
Насилие принимает разные формы — уговоры, убеждения, манипуляции, проч… но все равно остается насилием.
Все хорошее, что с нами происходит, так или иначе насаждается извне и против нашей воли.
А будь мы вольны, мы бы вот так бы и скакали бы по деревьям — голые и счастливые. С бананами наперевес.
Может быть, так оно и лучше, но уже поздняк метаться. Уже нам причинили, и мы причиняем в ответ.
Капитан Очевидность и Причинятель Добра.
Что? Закончился ваш Меркурий? Судя по тому, как охотно сегодня идут на зов разные вещи, — должно бы уже поправиться. Ттт.
«Как это — вещи идут на зов?» — спросят люди, отрицающие чудо и насмехающиеся над мистическим мышлением.
А вот так…
«Расчеееска»! — и руку протянуть, и она где-нибудь уже там. «Суупрастинчик!» — и открыть ящик с фармой, где супрастина нет, потому что вчера ты точно съел последнюю таблетку — да еще и рыл ее по всему дому, и увидеть полный блистер прямо перед собой. «Зажигааалка»! — и еще не дозвавши, еще на последнем «аааа» наступить пяткой на зажигалку.
И уже поняв, что сегодня нормальненько и можно чудить (в буквальном смысле), позвать «сигаретки», поскольку идти за ними лень — ты и не пойдешь, а в дом ты их последнее время не покупаешь сознательно. Ну нет сигарет в доме.
Но чисто ради ощущения встройки в ноосферочку-душечку ты говоришь, подмигивая тому, кто сидит у тебя на плече: «Сигаретки? не?» и таки да… В баночке на кухне. Чьи-то не твои, но покурить под кофе можно.
Нет. Это не пост пропаганды курения. Это пост утренней радости от того, что вот так тоже бывает.
Зы. С деньгами не работает. Это всем, кто понимает, о чем речь, известно. Не. В принципе можно. Но там надо очень извернуться, чтобы хотеть не самих денег, а того, на что эти деньги нужны.
Питон внезапно вспомнил, что мы — выживальщики, и купил радиоприемник. Мало ли…
Я внезапно от этого психанула и полезла проверять запасы тушенки. Ну чо. Кабзда. Нет у меня тушенки. Всю сожрали. Выживальщик из меня фиговенький.
Ну хоть бобовые есть. И леденечки килограмма три. И пшено всякое. И какава… Спиртяшки литров пять тоже есть. Арбалет с болтами. Айрон заточенный… Соль, спички, батарейки. Буржуйка…
Месячишка два протянем.
А что есть у вас для БП?
Подозреваю, что это очень русский пост. Только у нас люди (даже молодые) озабочены запасами гречи и лаврового листа.
Был пример пассивной агрессии в переписке. Мужчина сразу принял позицию «сверху», обозначив ее (скорее всего неосознанно) обезличенными лаконичными фразами.
То есть ни «здрасте», ни «пожалуйста», ни обращения по имени.
Ну как будто я вам — незнакомому еще человеку вдруг в личку пишу: «Время есть? Надо обсудить».
Казалось бы — нейтрально. По-деловому. Но что-то царапает. Что-то вызывает неприятие.
В общем, я не психолингвист, так что не буду ничего выдумывать.
Но таки заметила за собой, что в последнее время часто выбираю именно эту модель общения. И таки да. Превентивная агрессия.
Демонстрация занятости, важности, доминирования.
Забавно, когда в ответ получаю аналогичное скудное и агрессивное «Да!» ну или «Нет!».
А дальше кто кого заборет. Гадюка жабу или жаба гадюку))).
Ну вы странные такие). Вы же не думаете, что откровение, это когда ррраз… и архангел спускается с небес и предстает перед тобой весь в белом. Ну или как в докторе Хаусе — звонок в дверь, ты с бокальчиком бухлишка идешь открывать, открываешь… а там Иисус левитирует.
После этого надо бежать и делать мрт головы. Потому что это или опухоль, или белочка.
Нет-нет. Под словом откровение я не подразумевала вчера галлюцинацию или еще какой глас бога.
Но качество и чистота этого инсайта были настолько невероятны, само понимание правды настолько отчетливым, кайф от него настолько сильным, что я даже расплакалась, что случается со мной ну очень редко.
Ну и вот кода я вся такая под впечатлением ревела, до кучи случилось то, что я называю Знаком. То есть объективная реальность подстроилась под реальность субъективную — не буду говорить как. Чтоб не сглазить.
Но архангела не было!
Инсайт — ну, как я его ощущаю, — это всегда внезапное понимание истины вещей, чувство единения с сущим, и просто какая-то вдруг великолепная ясность всего вне логики и вне рефлексий.
(Я посмотрела вики, мы говорим, конечно же, об эмоциональном инсайте.)
Ну. Короче, люблю я эти инсайты, аж нимагу. Я вообще все эти когнитивные заусенцы обожаю, включая дежавю и прочие «вю». В эти моменты ощущаю себя куском матрицы, просто кодом — но очень неплохим кодом.
Ну. Доставляет.
У меня еще (зараза такая) очень неприлично высокий айкью. Это ни о чем не говорит, кроме того, что айкью у меня и правда высокий.
Так-то я туповата, леновата, люблю выпить, покушать, полежать… и очень мало всего знаю. Но зараза этот IQ, а также скорость обработки информации и принятия решений очень высоки.
Быстрая я, карочи. Как молния.
Тупая. Но быстрая.
Так вот эта моя внутренняя скорость многим людям не доступна, не понятна и очень раздражает.
Я это ой как хорошо знаю. Поэтому сознательно замедляюсь.
А это тяжело. Сейчас (когда я занята чем-то интересным) особенно тяжело.
Но чтобы быть встроенной в социум и социумом одобряемой, надо соответствовать.
А тяжело…
А надо.
А надо ли?
И в общем… где-то и про это тоже меня инсайтнуло изрядно. Все. Харе про инсайты! Про котиков будем.
Или вот еще многие люди обоего полу отчего-то уверены, что другим людям (чаще людям женского полу) свойственно кокетство и замалчивание истинных своих интересов и потребностей.
Эти люди пишут мне на мое «я старенькая» — «ляля, хватит кокетничать», и примерно эти же люди дарят мне подарки и цветы, несмотря на то, что я заранее и прямо сказала: «НЕ НАДО».
Потому что они уверены, что на самом деле я хочу подарки и цветы, но скромничаю. ХА. ХА. ХА (хочу я гольф-клуб и бентли).
«Хочешь, хочешь, хочешь, но молчишь»… Психология насильника? Ну в общем да, хотя во имя субботы назовем его просто идиотом.
Психология идиота. Решать за другого, что тому — другому лучше, причинять людям добро на свой вкус, делать «сюрпризы» и «радовать», невзирая на прямые неоднократные запросы ничего такого не творить, знать, «как лучше будет» тому или иному имяреку…
И вот тут справедливости ради должна сказать, что я тоже тот самый идиот, который переодически причиняет добро другим, потому что «знает, как будет лучше».
Не. Ну гольф же всем нужен! Просто вы еще не знаете. Глупые еще. Маленькие. А я ЗНАЮ!
Должна быть какая-то формула по вычислению «индивидуального коммуникационного индекса».
Ну, это сколько коммуникации в единицах коммуникации (например, в попизделах) способен вынести один человек.
Скажем, моя коммуникативная мощность (или коммуникационный индекс) — тысяча попизделов в сутки.
А у Пети — пять попизделов в сутки.
А у Коли — пять тысяч попизделов в сутки. И это рабочая мощность, а не расчетная. Расчетная у него — 15 000 ппзд/сут.
Поэтому Коля у нас политик (или юморист).
И короче, если ты знаешь этот свой попиздел-индекс, то ты можешь контролировать уровень коммуникации и не допускать ненужных перегрузок.
Понятно, что есть много разных нюансов. Индивидуальная коммуникация, к примеру, забирает больше попизделов, чем групповая. Разговор вживую энергозатратнее переписки. Дискуссия о политике тратит меньше попизделов, чем скандальчик в супермаркете.
И так далее, и тому подобное.
Плюс еще количество коммуникационных каналов надо учитывать. Ну там живое общение, телефон, мессенджеры (сколько и каких), соцсети, почта, проч.
Каждый канал по-разному забирает попизделы.
Я это к тому, что я вчера к моим многим коммуникационным каналам добавила еще один. И хотя сама беседа там была короткой и малозатратной, сам факт освоения дополнительного и ненужного канала сожрал минимум 50 попизделов.
А потом пришла свекровь, а свекрови — известные попиздел-вампиры.
И еще пару звонков.
В результате мой суточный попиздел-ресурс был полностью исчерпан где-то к шести вечера.
Пришлось молча втыкать в телик.
Зы. На этот пост истрачено 28 попизделов.
Когда я стану Президентом… а стану я им, точнее ею, точнее Президенткой, никогда…
А лучше я стану Царицей, потому что тогда все проще и не нужно выдумывать феминитивов…
Так вот, я первым своим Царицинским Указом введу смертную казнь за взяточничество и коррупцию.
Не дожидаясь окончания коронации. Сразу. Незамедлительно.
А вторым Указом — бесплатные медицину и образование.
А кого это все не устраивает, тому третий мой Указ. Не скажу какой.
Я буду плохой царицей. Думаю, меня свергнут где-то через полгода. Но за эти полгода я много чего успею. Мне хватит.
— Ооо! Какой у вас желчный пузырь! Какой красивый, необычный… я бы даже назвал его кокетливым… желчный пузырь! Какие изгибы… Какие перевязочки! Такое редко встретишь. А встретишь, так и не забудешь никогда! — узист возил по моему пузу этой влажной тугой штучкой, уставившись в экран. При этом он сладострастно улыбался, эротично всхлипывал, ласково пришепетывал, и, клянусь, под белым халатом у него напрягалось от восторга что-то такое тугое и очень симпатичное.
«Ничосебе, как я на мужчин-то действую! Пусть и внутренним миром. Это даже хорошо, что внутренним. В моем возрасте это даже просто прекрасно», — думала я, позволяя седовласому импозантному узисту делать свое узистское дело.
— Оооо! А вот задержите дыхание! ОООО! Какая поджелудочная. Не поджелудочная, а просто невеста на выданье! Красавица! Красавица…
«Вот ведь эротоман чертов, — думала я. — Но приятно. Приятно. Продолжаем».
— Таак. Продолжим. Ах ты дусенька-селезенушка. Лебедь просто лебединая.
— В смысле лебединая? — насторожилась я.
— Ну в смысле гордая и непобедимая… Такую селезенку можно в театре показывать!
— В анатомическом?
— Аххаааха. Что вы, что вы! В Большом! Сен-Санс. Трампампампам… — замурлыкал узист и медленно двинулся вниз по мне этой своей тугой влажной штучкой.
— Оооо. Что тут у нас такое? Почечка. Мммм. Пооочечка! Боже, какая вы интересная женщина! Ну надо же! У вас что не деталь, то достойна кисти Рембранда. Можно я повнимательнее погляжу на эту вашу необыкновенную почку. Уж очень она мне люба.
— Что-что? — разволновалась я.
— Ах. Да не волнуйтесь. Все в порядке. Просто устроено все у вас внутри весьма… хм… с фантазией.
— Ааа. Это вы еще узи головы мне не делали. Вот там — точно с фантазией! — Не удержалась от сарказма я.
— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Человек с таким примечательным внутренним устройством не может быть обыкновенным. Тааак… Ну давайте теперь печеночку послушаем…
Молчание. Снова молчание. Узист молча убрал свою тугую влажную штучку прочь. Молча протер мне пузо салфеточкой.
— Так что печень? Что… — не на шутку встревожилась я. Потому что до этого страстные дифирамбы, а тут тяжелый молчок.
— Обычная печень. Без изменений. Печень как печень… Как у всех.
В голосе его звучало не то чтобы разочарование, но вот знаете… как будто последняя конфета в коробке ассорти оказалась пустой.
Мне даже неловко стало за мою такую обычную скучную печень.
— Но ваш желчный! Аааах! Восторг! Восторг! — снова радостно засветился узист. — Приходите опять. Не лишайте меня такой радости.
А я потом шла домой и думала. Ну вот наверное так и надо относиться к работе. Не просто с любовью. А буквально с вожделением.
Зы. Не дам адрес. Самой по секрету слили.
«Я много лет изнуряю себя спортом и диетами, чтобы оставаться в форме и выглядеть на все сто. А те, кто этого не делает, ленивые распущенные глупцы».
— Точно глупцы? Прям вот точно-точно?
А она такая смотрит на меня и не понимает вопроса.
Я не люблю секонд дичайше. Меня от него воротит и я брезгую всем этим страшно. До трясучки.
Этот запах характерный, эти странные мертвые вещи, возможно, мертвых людей. Эти покупатели с сосредоточенными лицами, ковыряющиеся в ветоши…
Бррр…
Но другое мое Я обожает секонд страстно и готово там торчать часами, наслаждаясь восхитительным процессом ковыряния в ветоши и падальщичества.
НЕТ! Это не охота. Не собирательство. Это падальщичество в чистом виде. Выковырять из гнилья алмаз… Заклекотать радостно. Схватить алмаз и унести в гнездо.
Особенное удовольствие. Не знаю других мест, где можно его получить.
Последний найденный алмаз — хьюгобоссовский серенький пиджачишко. Схватила, прижала к груди, притащила домой. Висит. Носить не буду — модель мне совершенно не к лицу, ну и опять же брезгую слегонца.
Но если б был бы к лицу — еще как носила бы. Вон джинсы-клеш секондовые у меня — лучше не было джинсов!
Висит пиджачишко. Радует глаз. Через месяц выброшу. Потом еще что-нибудь нарою в куче гнилья.
Очень люблю. Очень.
Вчера в электричке видела трех мужиков, которые играли в дурака. Разложились на сиденье и играют себе…
Окатило-уцепило чем-то таким детским, правильным, родным. Что-то вдруг очень не голливудского уже привычного контента, но абсолютно «твое» из правильного прошлого.
И не только я. Все им радовались.
Им бы еще помидорок розовых, крупной солью посоленных. На газетке. И ваще самое оно.
Эх…
Не. Ну вот помните же… Вот мама, папа, тети, дяди всякие. И одеялко на пляжу. И помидорцы, и огуркены, и яйки вкрутую. Соль канешн в солонке или может в бумажечке. Кура вареная бывает. Пирожки тоже…
И жара.
И ветер.
И запах воды.
И карты. Засаленные карты с этой рубашкой «в клеточку». И «а давайте в подкидного»… И поехали. И ничего что тебе шесть лет. Тебя берут. Ты хорошо играешь…
А взрослые еще пивко пьют. Из банок трехлитровых… Горькое немножко пивко. Жигулевское. С пенкой.
И рыбка, рыбка. Воблочка или лещик. Лещик тугой такой на закус, солененький.
Заглянула соседка. Дала какой-то рассады (боже, зачем мне рассада?). Поинтересовалась моим здоровьем. Выпила чашку яблочного сока. Уходя, спросила: «А вот ты писательница. Много знаешь. Как думаешь, бог создал человека сразу? Или все-таки бог сначала создал обезьяну, а потом из обезьяны уже вырос человек?»
Трезвая. 60 лет. Просто накрыло экзистенциальным кризисом.
Ничего не ответила рыбка (С).
Ответа и не требовалось.
С подружкой как-то заехали в город Тамбов. Ну вот случился у нас такой вояж без причин. Просто кто-то позвал из общих знакомых — мы и рванули на выходные. И я помню, там было круто.
Там была такая офигенная речка, и такие клевые ребята, и шашлык, и пиво, и мы еще потом гуляли по улицам, и такие были красивые домики, все в сирени. И еще мы потом ночью зашли в какой-то странный бар, где обитала тогдашняя тамбовская «золотая молодежь» и пили отвертку, потому что не было денег на мартини. А потом еще утром мы опоздали на поезд, и пришлось ждать следующего, и весело тусить на вокзале. И нам достался такой смешной веселый плацкарт, где ехали дембеля. И мы пели под гитару, и ели бутеры с салом, которые нам делала добрая женщина…
И потом, уже в Москве, оказалось, что в Тамбове я оставила куртку, и пришлось брать у кого-то из дембелей какой-то старенький толстый огромный свитер, и он еще у меня долго жил, и я носила его на даче…
Отличная была поездка.
А потом мне эта подруга рассказала, что, оказывается, речка была маленькая и грязная, ребята были глупые и травили плохие анекдоты, пиво было дешевое и разбавленное, домики покосившиеся и бедные, город тусклый… Бар был стремным и вульгарным, золотая молодежь нас презирала за то, что мы пьем отвертку, которая была тоже разбавленная и с дешевой водкой… И еще было ужасно, что мы опоздали на поезд и пришлось на этом жутком бомжеватом вокзале мучиться.
И еще нам достался вонючий плацкарт и грубые тупые дембеля. И эта назойливая тетка и ее противное сало, которое она всем пихала, хотя никто его не хотел…
А потом ей было стыдно вместе со мной ехать в метро, потому что на мне был свитер размеров на пять больше, и все на нас смотрели и думали, что мы лохушки…
Но я тогда не знала анекдота про уточку, поэтому просто пожала плечами.
В споре, кто кого заборет, «технарь гуманитария» или «гуманитарий технаря», я всегда на стороне гуманитариев.
И не потому, что я гуманитарий по одному законченному и двум незаконченным…
А потому, что гуманитарий всегда в этих дискуссиях веселее, спокойнее, добрее и проще.
Технарь начинает немедля суетиться, волноваться, иронизировать, требовать у гуманитария взять интеграл или хотя бы пояснить без гугля, что такое число фибоначчи.
Гуманитарий же спокойно пожимает плечами и говорит, что нет, он не может взять интеграл — его этому не учили. Про фибоначчи он тоже ничего не знает, увы.
Тут технарь начинает радоваться и ликовать. Ведь он-то может отличить Бабеля от Бебеля, знает кой-какой английский, читал Карамзина и проч.
(Надо сказать, что 90 процентов технарей и 80 процентов гуманитариев ничего не знают про Бебеля и Карамзина, как и про фибоначчи — но не суть.)
Я что не люблю в этих вбросах, так это то, что технари считают возможным взять и обесценить мой интеллектуальный ресурс и мои навыки.
Мол, кому надо это все? Все твои знания, все твои умения? Твои книжки? Твои вбросы? Твои переводы?
Вот холодный синтез — это дааа…
Почему-то про холодный синтез любят зарядить те технари, что годами чертят приводы к электробритвам, называя себя при этом конструкторами.
Но тоже не суть…
Просто не люблю, когда бездарь, лодырь и троешник исключительно по факту наличия диплома инженера начинает устраивать мне сеансы «умничанья» в каментах.
Да, я гуманитарий. Мне это нравится. Нравилось всегда. Но если бы мне нравились интегралы и числа фибоначчи, я бы пошла на физмат. И закончила бы его отлично.
И стопроцентно знаю, что будь я технарем, я бы не сидела в московских конторках, рисуя электропривод к зубочистке… И не бегала бы по каментам, отлавливая гуманитариев и пугая их Бабелем.
Холодный синтез, господа! Холодный синтез)))).
Видела сон. Как будто на синей горе живет синий дракон, на красной горе — красный дракон, а между ними всякие человеческие города и прочие населенные пункты.
И между драконами вот уже много веков идет такая забавная партия в условный «драконий покер». Как во всяком драконьем покере, там миллиард правил, но главное — кто первый сорвется и пожжет какой-нибудь населенный пункт, тот безоговорочно проиграл.
А драконья суть — она же в том, чтобы жечь населенные пункты. Самая большая драконья радость — дунуть огнем и ололо… красивенько, и пепел.
А тут такая вот игра. НЕЛЬЗЯ жечь.
Очень нервно драконам. Очень драконно. И хочется забить на покер ежесекундно и ололо. Но тогда проиграешь. А этого допустить никак нельзя.
Так и живут. Один на синей, один на красной. А люди каким-то образом знают про это Главное Правило Драконьего покера и в безопасности и процветании живут между синей и красной горой.
А зря. Все равно один однажды сорвется.
А за ним уже и другой))).
Всем хана.
На третий день лежания и отдыхания почуяла панатаку на подходе.
— Много, матушка, вы адреналина вырабатываете. Лежите на пузе — он не горит. Вот вам и паника, — сообщил батюшка, позевывая. — Вкалывать вам надо, аки лошади лупоглазой. Нонстопом.
Версия стремная, но мне понравилась. Такшта я вскочила и ломанула работать аки лошадь лупоглазая. Ну и да. Отступила зараза.
Ну вот я, кстати, поэтому (потому что знаю, что все могу) не парюсь из-за того, что страшная, толстая и старая. Надо будет — буду красивая, стройная и молодая. Просто не до этого сейчас. Другие задачи.
Но, конечно, надо что-то со здоровьюшком решать. А то третий день без фармы и без алкоголя, и вот я уже такой ждун-ждунович без сил и драйва.
И хочется в нору, и там в норе мячики копить цветные. Как норное животное — крокодил.
И вот еще странным кажется мне убеждение некоторых людей, что дружба — это про правду. Что друг должен другу резать правду-матку в лицо, а иначе кто же еще?
Вопрос у меня такой. А этот правдаматочный друг вообще в курсе, что правда — вещь субъективная? И что с большой долей вероятности его правда — только ему правда, а другим вовсе и кривда.
И как верно заметила не так давно Элка. Такому правдоматочнику в ответ резанешь (причем вежливо так, на четверть шишечки резанешь), так он сразу ой-ой-ой-миняабидили, выть начинает и бежит жаловаться маме и бабушке.
Короче. Те, кто считает, что дружба — это про правду. Скажу я вам правду, как она есть.
Вы глупы и хамы!
Зы. А были бы вы мой друг, я б сказала «вы слишком прямолинейны и чистосердечны»))).
Родители поставили в комнату дочери (14 лет — проблемный пубертатный ребенок, в недавнем прошлом наркотики, приводы, алкоголь, проч., потом вроде бы поправили и подлечили) видеокамеру. Девочке об этом не сообщили. Послеживают…
Нарушение личных границ или разумное решение?
Надо было сказать? Или как?
Я бы, например, сказала. Но тогда смысл?
Ребенок камеры не обнаружил, нет. Ничего (ттт) криминального не делает. Но девочка уже взрослая. Понимаете, да…
Родители уверяют, что очень бережно относятся к ее интимной прайвиси… и если что, прям не смотрят на это. Глаза закрывают…
Вспомнила, как давно еще один мой коллега — увлеченный айтишник — чисто из любопытства понатыкал камер дома. Жена у него домохозяйничала на тот период.
Тоже ничего страшного не делала. Вот совсем ничего. Песни только орала во весь голос… Ну он ей потом «по приколу» признался, что он за ней следил с месяца три.
Почти до развода дошло, он еще так удивлялся, а чо такова? Потом помирились, но осадочек остался.
Питон предлагал тоже поставить, чтоб за кошками наблюдать.
— Ну нафиг, — сказала я. — А вдруг они тут всякое вытворяют? Не хочу видеть, как в мое отсутствие они поднимаются на задние лапы и начинают ходить туда-сюда, примерять мою одежду и мазаться моей косметикой. Не переживу я этого…
Так и не поставили. Меньше знаешь — лучше спишь.
Вообще, вот так посмотришь кино про психов (а большинство фильмов именно про них), и как-то внутри тревожно становится. Начинаешь в себе всякие тайные заусенцы и болячки искать. Находишь, само собой. Расчесывать принимаешься.
Через полчаса расчесываний уже ты такой тоже социопат оказываешься и сложной душевной организации.
И никто тебя не любит.
То есть месяцами себя изнутри приводишь в порядок, паутину сгребаешь, мусор выметаешь, все приглаживаешь, припудриваешь, полируешь, утешаешься… Потом фигакс-с… И опять ты немножко Кевин.
И арбалет висит, главное, на стене. Манит))).
Не, нафиг. Читать только Донцову. Смотреть только ситкомы. Можно еще комиксы. Там даже злодеи чистенькие. Без слизи и сукровицы…
Убил — так убил. Трахнул — так трахнул. Спиздил — так спиздил. Никаких рефлексий.
Сегодня тут волны с перехлестом и прочая стихия. До моря, видимо, опять не дойду. Да и ладно. Историй разных приключается полно, но я их тут же забываю, поскольку некогда совсем.
Я раньше обижалась, когда про мои графоманские потуги говорили, мол, «это от безделья». Теперь понимаю, что таки да. Что если человек не профессиональный автор и не зарабатывает этим, но вдруг строчит тонны текста «ради призванья» — это от безделья.
Не в смысле, что он пуст или ленив. А в смысле, что у него счастливо свободный и любопытный мозг, позволяющий ему видеть, слышать, сочинять… писать.
Наличие дела же не только сжирает время (это ерунда), оно забирает весь ресурс, который прежде (в моем случае) шел на генерирование истории.
Нет сейчас для меня историй вне меня. Они все — я и то, что я делаю.
И да. Жаль.
И да. Не жаль ни чуточки. все будет.
Хм. А вот что делать? Приятельница не выходит!!!! из дома уже года три (до магаза выходит, дальше нет), потому что из-за неполадок со здоровьем здорово растолстела.
Была тоненькая девочка такая, танцовщица. А сейчас под сто.
И ей не просто стыдно или еще что, а психологически невозможно «появляться вот так на людях».
Был молчел. Она его выгнала сама. Он, кстати (ну по ее рассказу), вообще никак на ее историю с весом не отреагировал. Может, как раз если бы отреагировал — она бы и не выгнала. А он «делал вид, как будто не видит».
В общем, сидит дома одна. Хорошо, она фрилансер — денег нормально зарабатывает. Домой гостей зовет с радостью. Все, что вне дома, — нет.
Я бы не сказала, что там очевидная страшная депрессия. Просто какое-то сознательное решение принял человек.
А так она живая, нормальная — но «нет, я никуда не пойду, я, Ларис, не могу, это будет мне больно, так что извини».
Вопрос «что делать» риторический. Видимо, ничего. Потому что человек решил, а кто мы, чтобы причинять добро?
Добропричники, что ли?
Снился сюжет. Он был длинен и красив.
Но главной линией шел конфликт невестки и свекрови. Где невестка — простая девочка, но с хорошим приданым, а свекровь — пафосная аристократическая дура, повернутая на ЗОЖе.
Там вообще вся семья не очень. И девочка долго живет в диком страшном абьюзе, шпыняемая за все и своим муженьком, и свекром, и прочими братьями-сестрами-тетями-дядями этого благородного семейства. Не отстают от «родственничков» и прочие домочадцы. Прислуга, получив команду «АТУ», тоже очень даже бессовестно унижает нашу героиню.
Бедняжка пробует все. И быть покорной и доброй, и, наоборот, идти на прямой конфликт, и даже пробует сбежать… Но ее возвращают и продолжают измываться.
И там такой красной мощной линией идет этот ЗОЖ, и спорт, и здоровое питание, и всякий там теннис с гольфом, и лошадки…
А девочка полненькая. Не очень ловкая… В общем, тяжело ей там так, что проще повеситься. Она пробует, но ей тоже не дают.
Приданое!!!
И вдруг девочке приходит гениальная идея. Ну, там был триггер (не суть).
И она втайне от всех (с приключениями) учится печь идеальные наркотические торты и пирожные…
Идеальные!!! Очень жирные и очень сладкие!
Короче, потихоньку она раскармливает всех домочадцев, включая «любимого сыночку», который муж собственно, а также папеньку, а также всяких там еще шуринов (или они ей девери) и золовок своими тортиками до свинячества и полного безобразия.
Они там жрут, жрут и жрут… А она ликует и печет, печет, печет. Потому что нашла инструмент манипуляции и мести.
И все попытки свекрови этому противостоять заканчиваются пшиком.
В финале, после долгих страстных баталий, свекровь не выдерживает и вцепляется зубами в очередной невесткин тортик, и жрет его, урча.
А девочка потом сбегает с молодым красивым офицером, а они ее не могут догнать, потому что жирные и на лошадь уже влезть не в состоянии. Да и некогда им — жрать надо.
Личные границы каждый выстраивает и очерчивает по-разному.
Кто-то красной линией, которую перешагнуть можно, конечно, но за которой «убьет», кто-то каменной стеной, на которую не влезешь, кто-то забором с колючкой, кто-то низеньким симпатичным заборчиком, а там бультерьер… кто-то симпатичными елочками, кто-то, кто самодостаточен и силен, и вовсе ничем.
А кто-то — рампой.
С рампой (а я про нее многое знаю) не так чтоб страшно. Там только одна беда.
То, что ты видишь снаружи, — одно, то, что встречаешь, перейдя световую границу, — сильно другое. Очень сильно другое.
Иногда лучше бы, чтобы просто бультерьер. Его хотя бы видно и слышно. И примерно знаешь, что ожидать после треспассинга.
Не люблю рамповых людей. Очень надеюсь, что я уже не рамповая.
Собрала 20 кг вполне себе носибельного шмотья (откуда оно накапливается, не понимаю), оттащила в церковь.
Пока все это складывала в пакет, вспоминала девяностые, когда было у меня пару штанов, пару юбок и три кофты-самовязки. А купленный на рынке турецкий костюмчик в мелкий горошек считался выходным и лелеялся, как цветик аленький.
Это не пост про радости потребления и «мы стали более лучше одеваться». Это ностальгия в чистом виде.
Это тоска о маленьких радостях, которые уже недоступны в силу возраста и, в общем, достатка.
Но жаловаться мне грешно, я и не жалуюсь. Но хотелось бы пожить еще раз такое же ликование, которое жила я в свои двадцать, нарядившись в тот цветасто-горошковый нелепый костюмчик.
И идешь такая по Калининскому, и Калининский слепнет от твоей красоты. И в ушах «притти вуман» долбится. А мужские взгляды и комплименты воспринимаются не как обидный оголтелый сексизм, но как честное подтверждение твоей неотразимости.
Будильник верещал из-под подушки жалобно-прежалобно. Как будто его на самом деле душили. «Заткнись». — Мужская рука — крупная, в кудрявой редкой поросли рыжих волос, вяло скользнула под подушку в попытке найти хоть какую-нибудь кнопку, способную вырубить адскую машинку навсегда.
Скрипнула дверь спальни. Сквозняк принес с собой ароматы утреннего, только что проснувшегося дома. Свежесваренный кофе, зубная паста, мокрая собачья шерсть (Туз наверняка снова валялся в луже возле сарая), домашний, еще горячий хлеб, оладьи. Оладьи… Поджаристые, сдобные, густо политые сгущенкой. Оладьи… и мама. Ох! Ни с чем не спутать этот запах. Даже новые мамины духи (редкая дрянь… как они там называются? Марьяж? Оранж?) не в состоянии испортить этот совершенно неповторимый карамельный с молоком мамин запах.
— Ванечка, вставай. Вставай, ежик мой. У тебя встреча с заказчиком в одиннадцать. Человек приедет, а ты дрыхнешь! Нехорошо.
— Маааааа, еще пять минут. Ну, мааа.
— Никаких «нуу мааа», — голос звучал строго, но Ванечка знал — ма сейчас старательно прячет улыбку, а в глазах ее — серых с темными точками — лучится ласковый смех. — Ну-ка подъем! А то пятки щекотать стану.
— Нееет! Только не это! — расхохотался Ванечка, перевернулся с живота на спину, открыл глаза. — Что на завтрак? Оладьи?
— Оладьи, ежик. И, между прочим, скоро остынут, — прозвучало уже из-за двери.
Мамины легкие шаги (она всегда ходила, будто немного пританцовывая) были едва слышны. Вот она остановилась возле ванной — наверное, решила поменять полотенце на свежее, вот снова заторопилась. Почти побежала. Вот спустилась вниз по лестнице… Загромыхали сковородки. Включилась кофемашина. Мама любит кофе. Пьет его много, из большой глиняной чашки, которую он подарил ей когда-то на День рождения. Сколько ему лет тогда было? Семь? Или шесть?
— Ежик! Чай уже наливаю. Бегом!
Ежик… — хотя, это для мамы он ежик и Ванечка, а так давно уже Иван Иванович — уважаемый и высокооплачиваемый специалист, человек солидный и состоятельный… — сел на кровати, сунул ноги в тапочки-зайцы (видели бы клиенты) и позволил себе еще полминуты подремать сидя. А потом пошлепал в ванную.
«Нееет», — простонал он, наткнувшись взглядом на открытый тюбик Блендамеда. Крышечка валялась на стеклянной полке рядом с тюбиком. Под крышечкой расплывалось матовой кляксой пахнущее ментолом пятно.
Иван Иванович не просто любил маму. Он ее боготворил. Наверняка не было еще в мире такого преданного и внимательного сына, как он… Но этот вечный тюбик! Сорок лет каждое утро одно и то же. Открытый тюбик, засохшая на резьбе паста и отвратительная клякса на стекле. Сколько можно говорить?
— Ма. Ты снова забыла завинтить крышечку! — рявкнул он на весь дом, приоткрыв дверь ванной комнаты, чтобы она услыхала уже наверняка. Рявкнул резко, зло, обиженно. Было бы ему пять, а не сорок два, он бы даже ногами затопал.
— Ой, ежик. Ну, забыла… Склероз. Прости. Повесь напоминалку над зеркалом, что ли, — крикнула она в ответ. И, кажется, рассмеялась. Но тихонько, так, чтобы сын не услыхал.
Иван Иванович вздохнул. Понимал, что все бессмысленно, и что никакой вины за собой ма не чувствует, поэтому о раскаянии и речи не идет. Опять же он понимал, что тюбик — это его личный глупый невроз и совершеннейший пустяк, а злиться за это на мать по-настоящему он не будет. В конце концов, за исключением тюбика, ма идеальна! Если бы удалось найти женщину, хоть немного похожую на ма, такую же веселую, такую же незлобивую, легкую на подъем, такую же внимательную и все понимающую, он бы наверняка женился. И не нужны ему ни оладьи по утрам, ни накрахмаленные сорочки, ни полноценные обеды и ужины. Даже Туза он готов выводить на прогулку самостоятельно, лишь бы видеть в подруге жизни такое же, как у ма, искрящееся жизнелюбие и непроходящую любовь ко всему живому, а особенно к нему — к Ивану Ивановичу.
— Я люблю тебя, ма! Эй! Слышишь?
— Слышу. Я люблю тебя, сынок, — ответила. И немедленно замурлыкала какую-то песенку. Наверное, про резинового ежика с дыркой в боку.
Иван Иванович вернулся к гигиеническим процедурам. Потом минут пять одевался — сразу после завтрака он планировал перейти в сад, там и дожидаться клиента. И уже весь при параде, в белых слаксах, в идеально отглаженной рубашке в сине-белую полоску и даже при галстуке, спустился к завтраку.
«Копуша! Оладьи в деревянной миске. Сгущенка рядом. Чай давно остыл. Я в розарии. Чмок тебя в носик, ежик мой дырявый». — Примагниченная к холодильнику записка отчего-то растрогала Ивана Ивановича до слез. В этом была вся ма. Непосредственная. Порой даже бестактная. И неуемная. Подождать всего-то четверть часа, зато позавтракали бы вместе. Нет. Не выдержала. Упорхнула в теплицу к своим драгоценным кустам. Теперь до обеда будет там торчать, возиться в грязи, чтобы потом обязательно наследить калошами по всему холлу.
Пока Иван Иванович вкушал мамины оладьи, пока запивал их крепким, но уже едва теплым чаем с сахаром (пять кусков на стакан), с лица его не сходила улыбка.
Даже когда он наткнулся в мойке на немытую глиняную чашку из-под кофе, он не поморщился, хотя беспорядка не любил. Мама всегда так… Хотя милая забывчивость ей к лицу. И хорошо… все-таки очень хорошо, что она у него такая молодая и здоровая. Случается, что с возрастом милая забывчивость переходит в ужасную болезнь.
Сполоснув обе чашки — свою и ма, Иван Иванович почти бегом направился в сад. И вовремя. Заказчик, точнее заказчица, позвонила, едва Иван Иванович расположился за садовым мраморным столом и разложил перед собой каталоги.
— Это то, что надо! Я, знаете ли, поизучала ваш сайт и отзывы, и подумала, что мне это, скорее всего, подходит. А теперь, когда я с вами лично встретилась… — молодая (не больше двадцати пяти лет) заказчица, одетая по-летнему очень легко и ярко, пристально глядела на Ивана Ивановича. В распахнутых ярко-голубых глазах ее плескалось безграничное понимание и восторг. По крайней мере так казалось Ивану Ивановичу.
Он рдел, потел и стремительно терял голову.
— Благодарю. Я действительно горжусь своей разработкой. Поверьте, это намного лучше банальных искин-суррогатов. С искинами все слишком грубо, потому что, как бы ни идеальна была копия, ты все равно знаешь, что это робот. Моя же система включает самые глубинные механизмы человеческой психики. Воображение, опираясь на привычные, так называемые реперные детали, само достраивает картину обычного и уютного существования. Очень важно правильно подобрать комплект реперов — не ограничиваться только положительными эмоциями, но непременно включить три-четыре раздражителя. Эффект, поверьте мне, изумительный.
— Ежик, мы с Тузом гулять в деревню. Купить что-нибудь в бакалейном? Тянучки твои любимые или сухариков? Туз! Молчать, — донесся со стороны розария чуть утомленный голос ма. И перекрывающий его хриплый собачий лай.
— Нет. Спасибо, ма! — ответил и покраснел вдруг.
— Это они? — прошептала заказчица. — Ваша мать и ваша собака?
— Они. Встроены в дом уже десять лет как. Вечно молоды, бессмертны, почти безупречны. Правда, собака линяет, а ма постоянно забывает грязную посуду в мойке, но именно это позволяет мне верить… Понимаете? А у вас? У вас кто будет? — Поинтересовался Иван Иванович неожиданно игриво.
— Супруг, — погрустнела посетительница. — Позапрошлым летом погиб в горах. Не могу без него. Пробовала — никак. Вот… решилась к вам обратиться.
— Соболезнования. — Иван Иванович склонил голову, но голос у него как-то сразу высох. Стал ломким и неприятным. — Так вы думайте. Два месяца работы, незначительная сумма, а в результате полный психологический комфорт. Думайте.
— Да… Да, конечно. Я вам, знаете ли, очень доверяю. — Она порывисто поднялась. Схватила со стола первый попавшийся каталог и прижала его к груди. — Обычно люди, пережившие одинаковую трагедию, так понимают друг друга!
Взгляд Ивана Ивановича на долю секунды стал недоумевающим, потом еще на полдоли секунды пасмурным, а затем снова прояснился.
Он проводил гостью до калитки. Постоял, поглядел вслед ее электромобильчику. Потом сорвал с деревца вишенку. Закинул в рот. Задумчиво пожевал. Плюнул косточкой и попал прямо в кучу свежего собачьего дерьма на отмостке. Чертыхнулся тихонько. Нет. Можно, конечно, устранить эту опцию, но тогда утеряется с трудом достигнутый баланс реперов и коэффициент достоверности снизится от почти идеального в девяноста восемь процентов до семидесяти. И смысл тогда в собаке? Никакого…
— Ежик, убери за Тузиком. Я устала. Полежу до ужина.
Иван Иванович не стал поднимать голову. Он и так знал, что за полупрозрачными шторами маминой спальни медленно… (так, чтобы можно было различить контуры тела и понять, что тело это принадлежит ма)… и по-кошачьи (так, как умела это делать только она) потягивается тщательно прорисованная тень.
Вот, всегда так после Заказчиков. Всегда. И подсознанию требуются минимум сутки на восстановление. Завтра к вечеру все снова станет как всегда. Иван Иванович станет Ежиком, а мама снова вернется. Прекрасная, умная, добрая, все понимающая ма.
Лучшая ма в мире. Вечно молодая и почти безупречная. Ну, право, не злиться же на нее по-настоящему за незакрытый тюбик и чашку в мойке!
Ерунда! Это все такая ерунда, что даже рядом не лежала с кошмаром, который Ивану Ивановичу пришлось пережить десять лет назад. Разбросанные по дому вещи. Белье. Ее лифчики и трусы. Плотные чулки на резинках. Старческие и пугающе некрасивые. Ее волосы — седые и ломкие, запутавшиеся в зубьях гребня, забытого на камине. Волосы в раковине. Волосы на полу. Еще следы от грязных калош везде… Мокрая глина кусками. Даже на втором этаже. Даже в кабинете. Разбитые тарелки, жирные стаканы, немытые кастрюли в платяных шкафах. Эта кошмарная забывчивость! Когда ты просишь сущую глупость — сделать на завтрак оладьи, а она, зная прекрасно, как ты любишь оладьи со сгущенкой, снова и снова подает яичницу. А потом, словно пятилетняя девочка, хнычет, когда указываешь ей на ошибку: «Ой… Я забыла. Все думала, что же ты просил. И забыла. Ну, прости меня, Ежик». А еще этот вечный запах преющей ветоши…
Все-таки Иван Иванович боготворил свою мать. Иначе ему бы и в голову не пришло ее вернуть. Вернуть ее именно такой, какой она была до болезни — молодой, легкой, веселой, немного чудаковатой, но все-все-все понимающей. Он действительно любил ее. В противном случае завел бы искин-суррогата, или бота-домохозяйку, или женился бы, в конце концов. Но любил-то он лишь ее — ма. И нужна была ему лишь она. Чтобы оладушки по утрам, и пахло чтобы карамелью, и чтобы ежиком называла. Как в детстве. Когда он болел или капризничал и не хотел спать, а она сидела на краю его кровати и тихонько пела про резинового ежа с отверстием в боку. Пела до тех пор, пока он не засыпал.
Между прочим, он на самом деле был хорошим сыном. Потому что не манкировал сыновним долгом, раз в месяц навещая ма в дорогой частной клинике, куда и пристроил ее сразу после того, как закончил работу над программой и запатентовал ее. Раз в месяц Иван Иванович покупал букет роз, садился за руль своего пикапа и ехал аж за сто километров. И там целых два часа сидел напротив морщинистой старухи, которая никак не реагировала на его вежливые реплики, но только мурлыкала себе под нос куплеты про резинового ежика. И про щенка из неизвестного материала.
Кстати. Собаки у Ивана Ивановича никогда не было. Туз — чистый фейк.
Я не человек земли. Я не про космополитство. Я про «жить на земле». Мы 12 лет назад с Питоном заехали в этот сарайчик в Щербинке (полдома на одну комнату и одну кухню, дом 50-го года постройки, все разваливается, участок в состоянии, близком к хаосу) с тем, чтобы, как приличные русские люди, начать жить домом.
Чтоб потом купить уже свою землю, отстроить большой дом и там уже, как положено, как надо, как хотели бы мама-папа и все прочие предки, которые в основном крестьяне, а значит, это все внутри меня заложено генетикой…
Клумбочки, верандочка, кофе на крылечке, кузня в огороде, маленькая грядочка с экологически чистой рукколой, шашлык-машлык, друзья по выходным, собачка в будке косматая тяфкает…
Ну все такое.
В общем, первые два года во «все такое» я яростно играла. Не могу сказать, что без удовольствия.
Но это была именно игра.
И удовольствие я получала от игры, а не от модуса вивенди с клумбочками.
Радость моя была не от того, что взошла и заколосилась на грядке экологически чистая руккола, а от того, что я могу рассказать об этом родителям и друзьям, похвастать соседям и написать пост.
На рукколу было мне плевать.
К третьему году до меня это дошло.
Еще года два я на ответственности тянулась. На рукколу забила, но честно выкладывала по весне на уличный диван полосатые подушки и чистила мангал.
А потом все пришло в норму. И еще появился гольф, который мою потребность в природе, пространстве и зеленой травке покрыл более чем полностью.
И вот уже года четыре я просто не выхожу на участок. Его стрижет наемный Мехмет-али раз в две недели. Он же вытаскивает ветки, он же что-то там делает с клумбой, которая давно уже не клумба, а просто кусочек другой травы посреди другой травы.
Иногда мне от этого неловко. Особенно перед соседями, которые бережно ухаживают за своими рукколами и по вечерам собираются в беседках большими семьями.
Но я (и Питон, к счастью) — не человек земли.
Я человек городского жилья, а может, и вовсе человек отеля, которому достаточно небольшого эргономичного помещения, где можно удобно спать и удобно работать. Все остальное я бы хотела делать вне дома.
Не съезжаем мы отсюда по разным причинам, включая слово, однажды данное хозяйке нашего сарайчика (да, он, к радости моей, съемный, и хорошо, что мы его так и не выкупили).
Но я хочу очень однажды избавиться от Мехмет-али, газонокосилки, и пучка лопат у входа, и необходимости два раза за лето выйти на участок и сделать вид, что меня это все не раздражает…
На людей, которые радостно перебираются из города на «землю», смотрю с уважением и… непониманием. Чертовы лопаты. Они везде. И чертовы грабли. И газонокосилка. И потом будут яблоки и вишня, и это прекрасно, но это все надо собирать и утилизировать, потому что жаль и так принято…
А еще еж пришел на крыльцо позавчера, он был больной и старенький, а мне было страшно его жаль…
И еще мне страшно жаль померзшую облепиху, которую надо было наверное как-то прикрыть зимой, а я не подумала…
Потому что я — не человек земли.
В общем, все должны быть как-то на своем месте, что ли. Тогда гармония.
Видела я тут сон.
Во сне я была тигром. Цирковым тигром. У меня были большие лапы без когтей, как будто их выдернули специально. И я смотрела на эти свои большие, мягкие, сильные и бессмысленные лапы, и мне было их жаль.
Кажется, мой дрессировщик был неплохим человеком. Показывали мне его во сне мало и со спины, но он не вызывал у меня злости или раздражения. Кажется, он был немолод.
Я тоже был немолодым тигром и поэтому, а может еще почему я не участвовал в представлениях. Я сидел в клетке за кулисами и рассматривал собственные лапы. Иногда мимо проходили другие люди, они тоже меня не злили. Ну, люди. Ну, ходят. Ну кто они, а кто я?
У меня была цель.
Я очень хотел уйти в Африку. И существовал план для этого. Мне нужно было, чтобы другой, недавно появившийся в цирке тигр (я видел его в клетке, что стояла наискось от моей), возвращаясь с арены и проходя мимо моей клетки, незаметно для служащих открыл бы лапой мой засов.
Ночью я бы выбрался на волю. Уже в свою очередь выпустил бы того молодого тигра, а дальше мы бы пошли с ним вместе в Африку.
О! Я все знал про Африку. Во-первых, я там родился. Во-вторых, из своей клетки я часто видел через приоткрытую дверь подсобки телевизор. Там показывали какие-то каналы про природу, разные страны и Африку в том числе.
Ну. Кстати, не факт, что я был именно африканский тигр, но это неважно. Мечтал я именно о ней.
В общем, я начал работу по убеждению того, другого, тигра. И каждую ночь я ему рассказывал, что Африка — это круто, нам надо в Африку, там солнце, джунгли и вкусные антилопы гну. Там свобода! Там свобода. Можно с утра выйти в саванну и побежать… просто побежать и бежать, бежать, бежать, бежать, и все время будет свобода. А не дурацкая арена, где всегда по кругу, и не дурацкая клетка, где вообще можно только сидеть на хвосте и смотреть на свои лапы.
(Кстати? Бегают ли тигры по саванне? Ладно…)
Ну, тот, другой, тигр слушал меня внимательно, кивал, и, кажется, даже соглашался с планом. А я так думал, что раз он тоже тигр, то, конечно же, ему нужна Африка. Всем тиграм нужна Африка. Необходима!
И так прошло где-то полгода или больше. Я не то чтоб слышал, что другой тигр мне сказал прямо, что он согласен на побег. Но мне так хотелось это слышать, что я сам себя убедил в этом.
Бежим? Да! Бежим. Африка ждет.
И в день Х, когда по всем прикидкам надо было уходить, когда я рассчитал маршрут до морского порта, а там надо было просто забраться на нужное судно и плыть в Африку… когда я предварительно поел, попил и попрощался мысленно с дрессировщиком, когда я вечером во время представления уселся в угол и стал ждать того, другого, тигра…
В тот день произошло вот что.
Проходя мимо моей клетки, ОН — тот, другой, тигр — действительно открыл засов. То есть я громко зарычал, отвлекая внимание на себя, а он лапой сбил щеколду. Щелк…
А потом я уже ночью вышел, и такой подхожу к нему, мол, давай, друг. Пошли. Пора! А он так лапы виновато разводит в стороны, потом поднимается на задние ноги и снимает с себя Костюм Тигра. А там под костюмом человечек. Тощенький такой, бородатенький. Плюгавенький. Тьфу. На один укус.
Это такой, короче, был бездомный актер, который притворился тигром, чтобы ему было где жить.
И ему абсолютно не нужна была моя Африка. Ему нормально было в клетке и в цирке. Даже хорошо.
Знаете, какая обида меня взяла.
Я полгода, выходит, распинался, делился с ним мечтой, про жирафов стихи ему читал, а он…
Нет. Не убил я его. Хотя очень хотелось. Но не убил. В конце концов, он же мне клетку открыл и никому из цирковых не рассказал, что я валю.
И вот я, короче, бегу по мокрому пирсу, лапы у меня большие, полосатые, без когтей… и там впереди стоит белый лайнер, а на нем написано «Африка», а мне до слез того дурака жалко бородатого, который мог бы… Мог бы. Мог бы со мной бегать по саванне.
И вовсе не надо для этого быть тигром физически, вон я тоже недотигр со своими глупыми лапами. Достаточно быть тигром внутри.
В общем. Каждый сам себе тигр. Уехал я. Уплыл. А он остался. Так, наверное, и прыгает с тумбы на тумбу. Алле — гоп!
Дурак какой.
На осликовой голове блестел плюмаж. Мне пришлось минуты три думать, чтобы вспомнить название этой штуковины, похожей на метелочку, которой наша домработница Люся стирает пыль. Серебряный, пушистый и очень красивый плюмаж покачивался вперед-назад и шуршал.
— Ты кто? — спросил я, понимая, что туплю, и что, во-первых, цирковой осел на ночном зимнем проспекте — нонсенс, а, во-вторых, говорить с ним уж совсем ни в какие ворота не лезет.
— Ослик, — ответил ослик, а я вытаращил глаза и глубоко втянул в себя литров пять студеного московского воздуха.
— А что ты тут делаешь? — На самом деле продолжать беседу с собственным глюком (а в том, что это именно глюк, сомневаться не приходилось — дурь у Греки всегда была забористой) не хотелось, но уж больно грустно он ответил… Протяжно так: «ооослик».
Ну и пусть, подумал я. Ну и пусть глюк, зато какой забавный. Протянул руку, почесал ослика за ушами, дотронулся до прохладного ослиного лба, нащупал ремешки, которыми крепился этот дурацкий плюмаж.
— А я Семен Арсенович, как-то так, — представился я ослику и даже щеголевато пристукнул каблуком ботинка о тротуар. — Что дальше?
Ослик оглядел меня сверху донизу — до самых неаккуратно завязанных шнурков, и пожал плечами. То есть, конечно, ослик ничем таким не пожимал, но выражение морды у него было именно плечепожимательным.
— Вообще-то я по делам гарцевал, пока вы меня не остановили. Но… — тут ослик еще раз пожал плечами и задумался. — Но раз уж мы познакомились, то тогда… Не могли бы вы стать моим укротителем?
— Да легко! — обрадовался я. С самого детства я мечтал стать чьим-нибудь укротителем, а тут — такая возможность. Я возбудился и даже стал чуть подпрыгивать на месте. — Что требуется делать? Я готов! Как очаровательно: все эти костюмы, обтягивающие трико, зарубежные гастроли, афиши, поклонники! На арене знаменитый дрессировщик Семен… Кстати, надо бы придумать громкое имя.
— Главное, помнить следующее. — Ослик укоризненно взглянул на меня и начал ходить туда-сюда по тротуару. Тень, похожая на силуэт единорога, металась вслед за ним неприкаянной тварью. — Следующее… Мы в ответе за тех, кого укротили. Помнить, главное, и ничего не бояться.
На долю секунды мне почудилось, что что-то похожее я уже слышал, но тут ослик неожиданно прыгнул в мою сторону и пребольно лягнул меня в ягодицу.
— Ты что? — заорал я. — С ума сошел? Мы так не договаривались.
— Договаривались! — Ослик уверенно наступил золоченым копытцем мне на ногу. — Сейчас я веду себя как настоящий неукрощенный осел, а ты обязан меня укротить. Для начала возьми вооон ту палку и тресни меня хорошенько по спине.
Обернувшись, я заметил прислоненную к стене магазина лопату. Ярко-желтая ручка походила на рычаг фантастического космолета. На ощупь ручка оказалась прохладной и приятной.
— Вдарь! Не трусь! — Ослик гарцевал по брусчатке, помахивая плюмажем и противно скалясь. Зубы у него были крепкими и ровными.
Я перехватил черенок поудобнее и замахнулся было, но тут в мозгу у меня, точно в кассовом аппарате, затрещало, защелкало, забликовало циферками, и вспомнились общество защиты животных, бабушка — учительница ботаники, книжки про зверушек, а также песенка из пионерского детства про «не дразните собак». Лопата безвольно упала в снег, я безвольно присел рядом.
— Не могу. Не приучен обижать братьев меньших.
— Чушь! — Зубы у ослика оказались еще и острыми. Куртка не выдержала и треснула. На запястье появились синяки, отчетливо повторяющие контур ослиных резцов. — Лупи давай! Или никакой ты не укротитель, а так… Придурок укуренный.
Я не мог. Нет. Не подумайте чего… Но я действительно не мог взять и прям вот так ударить ослика. Уж очень он был милый: весь такой ухоженный, гладкий, и этот серебристый плюмаж, и копытца в краске, и грустные глаза. Такой мультяшный совсем ослик. И даже порванный рукав, и синяки на боку, и обжеванный шарф никак не могли повлиять на мою осликолюбивость.
— Послушай, а это обязательно? Вот Дуров, к примеру… наидобрейший дедушка Дуров… Он обходился без этих садистских штучек. Может, как-нибудь морковкой? А? — Робкая надежда в моем голосе заставила его на секунду оторваться от окончательного растаптывания моей обуви.
— Никак! Это когда было-то? Сейчас метод пряника не работает. Уж поверь мне. Короче, либо ты меня укрощаешь, как положено, либо я ушел.
Честно! Мне действительно хотелось работать в цирке укротителем ослика. Мне даже почудилось, что это все вовсе не глюк, а чудо. Шанс. Шанс, который вдруг вышел мне навстречу, шурша плюмажем. Шанс изменить все на свете, стать наконец-то тем, чем я жаждал быть всю жизнь с самого-самого сопливого детства. Любопытно, что и ослик ждал. Топтался на моем левом ботинке и ждал, что вот-вот и я решусь. Не знаю, зачем ему это все требовалось: может, он был извращенцем, или, пока я занимался своими взрослыми делами, что-то сильно изменилось в мире цирковых осликов. Не знаю.
— Пожалуйста. Как человека тебя прошу. Вдарь по спине! Я незамедлительно укрощусь — вот увидишь. — Ослик жалобно заглядывал мне в лицо.
Я приставил лопату к стене. Желтый черенок на кирпичном фоне походил на копеечный фаллоимитатор.
— Извини. Не выйдет из меня укротителя. Ну, и трико… Знаешь, как-то несолидно в моем возрасте носить трико.
— Ладно. Бывай.
Я смотрел, как ослик, втянув голову с плюмажем в серенькие плечи, уходит все дальше и дальше по заснеженной улице. Снег переваренной крупой падал на серебряную метелочку, притянутую к ослиной голове кожаными ремешками.
Я остался один.
Вот так общаешься с новым человечиком, и он такой милый, добрый, немножко странный, но мы же тоже не самые правильные и нормальные в мире люди.
И он еще такой веселый, и даже чуть более необычный, чем ты сам, и это так здорово.
И так радостно.
Ну. Что есть еще на свете люди Другого Сорта.
И ты всем рассказываешь, как тебе повезло встретить Небычного Человечика и как ты, может быть, всю жизнь его искал.
Все такое…
А потом в один день — рраз. И он такой тебе приносит выпуск «Мурзилки» за 1979 год и говорит очень серьезным тихим голосом, что в Мурзилке зашифровано послание от инопланетян, и он тебе его сейчас расшифрует…
Ну ты смеешься. Славная наивная шутка. И Мурзилка славный.
А он повторяет.
Ты снова смеешься.
А он открывает журнал где-то на середине и начинает нести какую-то уже вовсе не милую чушь. Какой-то слишком бред, чтобы это можно было бы списать на его тончайшее и необычнейшее чувство юмора.
Ты еще с минут пять пытаешься впилить. Поймать волну. Услышать смешное. Еще пять минут ты думаешь, что ты все-таки дурак, потому что не слышишь нюансов и наверняка что-то не понимаешь… Простой слишком. Не тонкий.
Потом еще пять минут просто непонимания и подвиса.
А потом потихоньку, очень осторожно, ты начинаешь допускать то, что, в общем, знал с самого начала, но старательно от себя отпихивал. Потому что это как-то слишком. Как-то слишком просто и слишком страшно, чтобы быть правдой.
А он все расшифровывает и расшифровывает. А ты уже понял, принял и просто тихо киваешь и говоришь: «Да. Да. Да. Да. Да».
И надеешься, что сейчас он «дорасшифровывает», и это все закончится. Он встанет, заберет «Мурзилку», уйдет прочь, а дальше ты как-нибудь уже сам спрячешься, поставишь его на игнор, перестанешь отвечать на звонки…
И пусть он сам, а лучше его родственники, которые, разумеется, все давно уже знают, сами разбираются с его диагнозом.
Диагноз.
Просто диагноз.
Просто, просто, просто психиатрический диагноз.
Очень жаль.
С ума сошла я — читаю гороскопы вторую неделю и верю в них.
Так недалеко и до ясновидящих, и всяких там бабок-дедок.
Понятно, что не прогноз мне нужен, а утешение, одобрение и хотя бы такая, но поддержка.
Здоровый (даже с адского недосыпа) оптимизм позволяет мне тут же забывать неблагоприятные прогнозы, находить прогнозы благоприятные (а гороскопы есть на любой выбор — в этом их и прелесть), в них тут же верить и с этой радостной верой как-то тащиться дальше.
Как-то примерно так же я гадала себе на картах, будучи помоложе. И всегда толковала расклад в сторону удачи, пусть и чуть-чуть отложенной. И туз пик острием вниз однозначно считала символом необычных и веселых перемен.
Потом было недолгенькое время, когда я любила онлайн всякие гадания, и там тоже тыцкала мышью до тех пор, пока уставший от моей назойливости движок не выдавал мне «однозначный успех, прибыль, любовь».
Есть и обратные от меня люди, которые отказываются верить в добрый гороскоп, выискивая всякие намеки на дурное))). Знаю таких. Стараюсь подальше… мне с моими нынешними нервными системами такого не надо.
Я верю в лучшее. Буквально. Просто верю в лучшее. В нелучшее просто не верю. Зачем? Глупости какие…
Как-то на семинаре по психологии гольфа обсуждали мы разные «приметы» и «суеверия», которых в гольфе, как и в любом другом виде спорта, полным-полно.
— Вон некоторые суеверные игроки считают, что если первый удар не задался, то и вся игра будет провалена. А некоторые наоборот. Считают, что плохой первый удар — гарантия победы. А вы, Лариса, как считаете? — спросил меня улыбчивый лектор.
— Да как? Ну вот если первый удар плохой, то считаю, что раунд выйдет отличный…
— Воооот… — лектор что-то хотел было добавить, но я не дала, продолжив.
— А если хороший первый удар, то игра будет офигенной.
Упс… Непобедимая моя внутренняя Полианна заборола господина психолога.
Короче, я считаю, что три ночи тяжкой бессонницы однозначно к добру. Ну, потому что хуже почти некуда, а значит, сейчас будет только лучше.
Кофе пьем. С добрым-добрым утром. Тем более, что гороскоп для весов (один из дюжины как минимум, а значит правильный) подтверждает — сегодня удачный день.
Но брют на три фена я сегодня пить, пожалуй, не буду.
Отчего (не спится, нет) я вспомнила вчера историю про человека с психиатрическим диагнозом, сейчас расскажу.
Мы работали вместе где-то с полгода. Очень чудесный, талантливый и активный товарищ. Но вдруг в деловой переписке он стал странным. И в части логики, и в части синтаксиса. То есть как-то за две недели его письма из не самых грамотных, но понятных и по сабжу превратились в набор обрывочных, невнятных фраз, в которых он постоянно соскальзывал даже не в абсурд, в нонсенс.
Я могу много чего не видеть глазами, но тексты — моя жизнь, и тут я любое изменение слышу моментально.
Это был не первый раз, когда я переписывалась с нездоровым психически человеком (сеть многому учит), но первый раз от чужих букв явно несло совсем нехорошим. «Отчетливый запах безумия», что называется. В моем случае, отчетливый синтаксис безумия.
Я не психиатр, но знаю, что текстовый анализ очень помогает при постановке диагноза.
В общем, я направила несколько выдержек из этого текста знакомому психиатру. И он почти сразу заподозрил шизофрению.
«Может, алгольный делирий? Или вещества?» — поумничала я, на что получила довольно прозрачное пояснение, почему не то и не другое. Но, возможно, они усугубили и спровоцировали.
Врач тогда посоветовал понаблюдать, осторожно сообщить родным, и выдал пару базовых рекомендаций по поведению. Среди прочих рекомендаций был и игнор. Вежливый и доброжелательный.
Тогда сразу с игнором не вышло. И окончательно он сошел с ума именно у меня на глазах. Тот обед в офисной кафешке я не забуду никогда.
Там все нормально, насколько можно, закончилось. Человека отправили в клинику, ничего он натворить не успел, хотя и пытался. Родные взяли на себя ответственность за его дальнейшую судьбу. Насколько я знаю, он сейчас работает, получает вторую вышку, и все у него в условном порядке.
Но отчего я вдруг через много лет вспомнила о нем?
Я позавчера в почту получила письмо от другого человека, чья манера письма очень мне напомнила ту… шизофреническую. Римейк (((.
И я замерла. И напугалась. И очень надеюсь, что ошиблась, и что это не то же самое.
Просто там в посте доброжелательные лучезарные белые польта упрекают меня в равнодушии и сообщают, что вообще-то такие нездоровые люди — тоже люди, и надо быть толерантнее и добрее, что ли.
Я отчаянная, смелая и спокойная тетя. Но тогда у меня липкий был противный ужас и полное непонимание (навыка-то нет), что делать и как себя вести. И БЕЖАТЬ! Хотелось просто бежать…
Неконтролируемая паника, в общем. Но я ничего, кстати. Справилась.
Но игнор — самое разумное. Звонок в клинику, если есть возможность… И игнор.
«Серебряный дождь оценивает загруженность дорог… — цыплячьим голоском вещает эфир, — …как высокую». Сводка неутешительна, но мне все равно. Я никуда не опаздываю. Я сижу дома, грея ладони о чашку со свежим кофе. На чашке шершаво-липкий след несмытого штрихкода.
Кстати, «загруженность» звучит как «нужность», особенно если одновременно вертеть ручкой настройки, пить горячий кофе и думать, что ты несчастна. Кстати, каждое утро миллионы женщин пьют кофе и думают, что они несчастны. Кстати, мою персональную загруженность я оцениваю как очень низкую.
«Ты никому не нужна», — твердит мама всякий раз, когда звонит узнать, не вышла ли я замуж. Мама врет. Я нужна. Я нужна, но только совсем чуть-чуть. Этого «чуть-чуть» мне достаточно.
«…степень загруженности — низкая…»
Перебраться с Сердождя на Авторадио, долить кипятка, достать из холодильника докторской со сроком хранения до позавчера. «Наши корреспонденты сообщают», — чеканит дикторша. Прибавляю громкость.
— Каширка. Стоим уже минут сорок. Якут на Ласточке.
Я представляю луноликого придурка родом из Мухосранска. Ну почему каждый третий мужик называет свою шоху ласточкой?
— На Энтузиастов авария. Ищите пути объезда. Брюс на Барсе. Удачи!
Наверняка Брюс — толстый, потный манагер, а Барс — приобретенный в кредит Фокус «немаркого цвета». Наверняка у Брюса на заднем сиденье коробка влажных салфеток, а в бардачке спрей с запахом кожи. Наверняка Брюс протирает ручки и сиденье всякий раз, когда его очередная пассия скрывается за дверью подъезда.
— Снова я. Ленинградка мертвая от Сокола до третьего кольца. Средняя скорость — пять километров в час. Тепла вам и любви. Ваша Стерва на Мрази.
Улыбаюсь. Эта Стерва торчит здесь постоянно. У нее хороший голос — надежный, недребезжащий. Голос женщины, загруженность которой я оцениваю как недостижимо-правильную.
— Нижняя Масловка — Новая Башиловка. Советую объезжать. Лягушонка в Коробчонке.
А вот я звучу, как старая недотраханная дура! Собственно, так и есть. А еще у меня остыл кофе. А еще до полудня нужно закончить тридцать страниц перевода. А еще я понятия не имею, где эта Масловка, и нет у меня никакой «коробчонки» и даже прав. Я не знаю, чем отличается автомат от механики, когда надо менять резину, и какого черта я часами торчу возле приемника, прилепившись пальцами к штрихкоду кружки.
Если кто-нибудь, например мама, спросит, зачем я все это делаю, я пожму плечами. Не-зна-ю. Тогда кто-нибудь, например мама, предположит, что я просто завидую всем этим Якутам, Брюсам и Стервам с их степенями загруженности «выше средней». Воз-мож-но.
Иначе зачем тридцатилетней бабе сперва слушать сводки столичного трафика на одной радиостанции, неумело стенографируя текст, а потом упорно дозваниваться на другую, чтобы выдавить три фразишки и нажать отбой, получив дежурное спасибо.
«…heat exchanging function…» — перевод идет туго. Размышляю о теплообменниках, но думается о другом. Например о том, что неплохо бы выпить кофе.
«Загруженность московских магистралей средняя… — задорное сопрано вспарывает однообразную тишину кухни. — Авария на третьем транспортном в районе Рижской эстакады…» Не успеваю записать — Нокия пищит входящим «материнским долгом».
— Ты дома? Опять? Ну, кому ты такая нужна? Кому нужна? Кому?
Я уверена — мама хочет хорошего, поэтому я слушаю внимательно и согласно киваю на каждую реплику, словно она может увидеть. Да, мама! Конечно, мама!
«…степень загруженности — средняя…»
А на Рижской эстакаде авария. Там фургоны скорой, там бело-синие ментовозки, там разноцветный транспортный поток запутался в тугой узел, и со всех сторон текут ручейки автомобилей, ведомых господами с высокой степенью нужности. Загруженность-нужность заставляет торопиться. Спешить. Бояться опоздать.
Нажимаю быстрый набор. Занято. Еще. Занято. Еще. Занято. Еще! Еще!
— Добрый день. Можете оставить информацию о дорожной обстановке.
— Рижская эстакада — абсолютно свободно. Езжайте спокойно. Тепла вам и любви. Ваша Стерва на Мрази.
Я удивлена. Даже ошарашена. Не понимаю, зачем мне вдруг вздумалось мало того что наврать, еще и дать чужой позывной? Не понимаю, но внутри щекотно от удовольствия. Стыдно, но так радостно знать, что сейчас тысячи… да путь сто… или даже десять автомобилей меняют маршрут, чтобы попасть на «абсолютно свободное» третье кольцо через Рижскую эстакаду.
Стыдно, ну и пусть! Если куда-то спешишь, не стоит доверять всяким Стервам на Мразях!
«Это Стерва на Мрази! На Китай-Городе свободно»; «Счастья, тепла и любви. Все едем через Беговую. Стерва на Мрази»; «Сущевка — движение рабочее. Желаю удачи. Стерва и Мразь».
У меня двадцать страниц перевода, а я мучаю клавишу автодозвона, чтобы солгать и получить за это механическую благодарность оператора. Стыдно, но я почти счастлива. И чтобы «почти» превратилось в «совсем», я информирую Авторадио о том, что абонент с позывным «Стерва» посылает заведомо ложные сообщения. Затем я оттираю катышки с ребристого бока кружки и возвращаюсь к своим теплообменникам.
«…уженности оценива…» — утро зевает в форточку туманом. Кофе обжигает губы. Слушаю Авторадио. Прыщ на Белом Пеликане вещает о заторах на МКАДе, Сонечка на Солнышке лепечет о неработающем светофоре на бульварах, Зайка на Волчаре, Пердимонокль, Бат, еще десятки дурацких кличек. Стервы нет. Она не появляется целый день. И следующий. И в пятницу. По ночам я лежу с открытыми глазами, втиснув наушники почти что себе в мозги. В субботу нервничаю так, что кружка скользит из ладоней прямо на плитку, и приходится ползать по полу, собирая осколки влажной губкой. Нокиа хнычет разряженной батарейкой.
— Але… Стерва на Мрази, та, что в рубрике «пробки»… Как ее разыскать? — тараторю я, а операторша терпеливо поясняет, что таких данных у нее нет, и даже если бы и были, она бы ни за что… — Передайте, что ее ищет Лягушонка. Это важно! Мой номер…
Выходные похожи на срочный перевод: часы выстраиваются чередой слов и пробелов. В понедельник заходит мама. Она смотрит на меня, на грязный пол, на гору тарелок в раковине и сначала сердится, а потом моет посуду и приговаривает: «Кому ты нужна».
Мне некогда пояснять маме про степень загруженности. Я слушаю, слушаю, слушаю Авторадио.
Якут на Ласточке снова нудит про Каширку, будто кого-то это беспокоит. От медленного, с мухосранским акцентом тенорка Якута тошнит.
— Хоть бы погулять вышла. Смотреть на тебя страшно!
— Мам, — трогаю ее за плечо. Она вздрагивает, роняет полотенце и оборачивается. Щеки в морщинах, как карта столичных автодорог. — Мам, Сокол по какой ветке?
«…пробка по Ленинградке от Сокола…» — повторяю, будто таблицу неправильных глаголов. Стерва всегда ездит по этому маршруту. Каждое утро. От станции метро Сокол и дальше… Надо просто медленно идти и искать. Мне нетрудно. Я все равно никуда не опаздываю.
Сегодня дождь со снегом. Руки приходится засовывать в рукава, но тогда нечем придерживать воротник у горла. А если все-таки придерживать, то пальцы краснеют и теряют чувствительность. Наверное, я выгляжу как старая недотраханная дура. Собственно, так оно и есть. Я бреду прямо по проезжей части, пробираюсь между рядами застывших машин. Ищу. Стерва на Мрази. Уверенная красивая женщина моих лет или чуть старше за баранкой черного хищного джипа.
Возле светофора столкнулись фура и старенький Фольксваген. Водила фуры приплясывает, пытаясь согреться. Хозяин Фольксвагена уныло разглядывает царапину на крыле. Загруженность Ленинградки из высокой превращается в очень высокую. Зачем-то давлю на автодозвон.
— У метро Аэропорт ДТП. Поток встал намертво. Лягушонка на своих двоих, — после секундной заминки добавляю: — Любви вам. И тепла.
— Спасибо, Лягушонка. Не отключайтесь. Для вас сообщение от корреспондента Стерва.
— Да… Дааа!!!
Если наплевать на горло и держать руки в карманах, то легче забить десятизначный номер в память мобилы. Если наплевать на руки и следить за горлом, тогда голос звучит не так хрипло и невзрачно, как у старой дуры с низкой степенью загруженности.
— Да… Я… Вы просили перезвонить.
«…степень загруженности выше средней…»
Она говорит быстро и некрасиво. Совсем не так, как Стерва с Авторадио. Она говорит, что кто-то использовал ее позывной для фальсификации сообщений о пробках. Она говорит, что ее благодарят, но запись в эфир не выпускают. Она говорит, что испугалась за Лягушонку в Коробчонке, то есть за меня, потому что уже целых четыре дня не слышала моего голоса и подумала, что я тоже стала жертвой неизвестного хулигана.
— Знаете, — говорит она, — вы мне близки, хотя я вас ни разу не видела.
— Знаете, — говорит она, — я бы с радостью с вами встретилась, но слишком занята.
— Знаете, — говорит она, — я желаю вам счастья. И тепла.
«… степень загруженности — высокая…»
Когда она замолкает, наступает моя очередь. Зачем-то я рассказываю Стерве обо всем. О замерзших пальцах и забытом дома шарфе. О маме и несданном переводе. О том, что у меня никогда не было машины и даже прав. Это похоже на госы по языку, когда кажется, что ничего не знаешь, а вот начала отвечать и уже трудно остановиться.
— Вы сейчас на Ленинградке? — она не прерывает, а вежливо втискивается между моими откровениями, словно оттирая их локтями одно от другого. — Я живу рядом. Вы любите кофе?
«… степень загруженности — очень высокая…»
Лифта нет, и пока я добираюсь до пятого этажа — успеваю согреться и передумать. Но на площадке уже скрипит дверь: кто-то ждет меня пролетом выше, стоя в проеме. Шаг, другой… Поднимаюсь, примеряя на лицо улыбки: радостная, удивленная, осторожная… Какая?
У нее улыбка открытая. Снизу вверх…
— Лягушонка? Проходите.
Кресло урчит моторчиком и бодро катит по длинному коридору. Иду следом. На кухне пахнет эспрессо.
— Вот. Слежу за Ленинградкой, — она кивает в сторону окна. — Может, кто-то куда-то не опоздает. Кофе?
— Да, — соглашаюсь. — Ваша степень загруженности — правильная.
— А давай на «ты», Лягушонка. — Давай. Меня Василисой зовут.