Омаров Руслан родился в 1975 г. в Ташкенте. По образованию экономист, специалист по финансовому анализу. Публиковался в журналах «Октябрь» и «Крещатик». Живёт во Франции.

Позднесоветский мистицизм, насколько я его застал, представлялся мне неряшливым в своей эклектичности. С одной стороны, марксистские жрецы окружили свое учение таким количеством кривых зеркал, что уже сами с трудом угадывали в получившемся нагромождении отражений прежний Трехначальный Завет. С другой стороны, вихри пятилеток окончательно похоронили его здание под налетом хаотических культовых рецепций. Никто ни во что толком не верил уже и при Леониде Полиастре, а когда он вознесся, краткие царствования следующих басилевсов окончательно смутили партийные умы. В провинциальных кабинетах зажили автохтонные идолы, из-под ленинских скрижалей робко выглянули иконные лики, и золотые корешки по-новому замерцали в огне зороастрийских лампад. Сейфы-божницы наполнились трехглазыми лягушками и жуками-скарабеями, а референтуры — диковатыми бородачами с дипломами истфака МГУ (мне почему-то казалось, что от них пахнет влажным пеплом). Словом, всюду были болезненные признаки упадка веры.

В это время в Согдиане раскопали остатки полиса и крошечный храм Атаргатис, сирийской богини плодородия. Из одного Междуречья она перекочевала в другое, неся свои кормящие груди и рыбий хвост сквозь земли и народы. Люди награждали ее новыми именами и сооружали ей священные пруды под каменными сводами. Она пришла сюда так же, как и сотни иных, уже забытых богов, — в военных повозках. Глубокая благодатная долина лежала на перекрестье торговых путей. За три тысячи лет она, как женщина, покорялась шести империям: персидской, македонской, арабской, монгольской, тюркской и советской, которая теперь отправляла отсюда легионы своих трудящихся за Гиндукуш — искать воды Ганга. Атаргатис пережила их все, стоя в темноте и улыбаясь в пустоту запечатанного святилища, где даже кости посвященных ей рыб давно обратились в прах.

Когда рабочие из экспедиции разобрали кладку, они увидели ее и пали ниц. Но не перед самой богиней, а перед грудой сокровищ, лежавших в пыли высохшего водоема. Тирские статеры и коринфские драхмы, хорезмские динары и византийские силиквы усеивали мозаичное дно, пересыпанные жемчугом, самоцветными кольцами, зернами нефрита, необработанными изумрудами. Странные китайские и индийские монеты соседствовали тут со скифскими подвесками из чистого золота и римскими геммами, вырезанными из розовых раковин Средиземноморья. Люди разных сословий веками приносили их сюда, чтобы бросить в пруд. И, конечно же, больше всего было достояния бедняков — зеленой меди, уже давно спаянной в безобразные комки, поглотившие лики царей и сатрапов. Ценность клада для науки была столь же велика, сколь и опасна. Пожилой профессор, увидев все это, слег в черной меланхолии, ибо сразу понял, что ждет находку…

— Всё растащат, — зло сообщил мне его сын, когда мы вместе гуляли в школьном саду на большой перемене. — Понаедут начальники, секретари и председатели. Каждый возьмет себе, что захочет. Как им отказать?!

— Никак, — согласился я, сразу вспоминая своих родственников. — Послушай, пока всё не разворовали, давай отправимся туда на выходные? Я на два дня попрошу у бабушки машину и кого-нибудь из взрослых. А, Дим?

Он посмотрел на меня мрачно и недоверчиво. Мы не были особенно близки: Дима учился с нами всего год, переехав из-под Москвы. В отличие от большинства одноклассников, его не ждали после уроков терпеливые шоферы в лаковых «Волгах», а всю обстановку родительской квартиры, предоставленной музейным главком, составляли книги. Он колебался, в нем боролись гордость и желание повидаться с отцом, которого он не видел с начала сезона. Наконец он нашел ненадежный компромисс, усмехнувшись:

— Там ведь в палатке придется спать, Омаров. И есть с рабочими.

— По-твоему, я в походы не ходил, что ли? — вяло возмутился я, отводя глаза.

Мы отправились в путь утром. Стояла поздняя весна, мы оделись легко, но Дима зачем-то еще повязал поверх рубашки пионерский галстук. Это было трогательно и немного смешно, ведь уже в ноябре нам предстояло сменить эти детские ridicules de rouge[1] на строгие комсомольские значки. Я удивленно посмотрел на него, однако промолчал. В Диме всегда было нечто такое, что взывало к товарищеской деликатности. Не зная, куда себя деть, я повозился на сиденье и сказал нарочито безразлично:

— Между прочим, нам палатку дали с собой. Шведскую… Гляди, вон ее в багажник грузят.

Но Дима даже не обернулся.

Раскопки и лагерь показались уже затемно. Никаких рабочих я не увидел. Вместо них всюду бродили осанистые мужчины в дорогих летних костюмах, с шакальим прищуром во взглядах. Дима прикусил губу и хотел было искать отца, но мы сразу же столкнулись с моей кузиной. Я отчего-то заранее знал, что увижу ее здесь, среди прочих высокорожденных мародеров. С ней была обычная свита: угрюмый диссидент, пророк гибели нашей империи; полковник-генштабист, в прошлом году устроивший для меня танковые стрельбы; пара неразлучных вожаков ВЛКСМ и еще какие-то бесцветные поклонники из Внешторга и Минкульта. Кузина смеялась, запрокидывая голову в тропическом шлеме. Вечерний ветер в конце концов сорвал с него шелковую ленту, и этот трофей Зефира сейчас же бросились ловить несколько мужчин, мешая друг другу.

— Ах, что за встреча! Кто твой друг? — спросила меня кузина, ласково взяв Диму за подбородок. — Mon Dieu, il est beau, je vais le croquer![2]

Все засмеялись, а Дима сухо произнес, тщательно пряча неприязненное смущение:

— Vous êtes trop bonne, mademoiselle…[3]

— Ребенок находит меня доброй! Жаль, мы уже не познакомимся… Нам пора, товарищи!

Полковник приподнял увесистый портфель, в котором что-то воровски звякнуло, а я заметил на кузине браслет тонкой чеканки с темно-золотым меандром. Этот орнамент, должно быть, помнил еще руки ремесленников, пришедших сюда вслед за фалангами Селевка. Я побоялся взглянуть Диме в лицо.

Под штабным тентом толпились люди, но путь к ним стерегли милиционеры:

— Мальчики, вы куда? Нельзя! Внутри инструктор ЦК!

Человек, посланный бабушкой, наклонился к уху сержанта и что-то пролаял. Тот отпрянул, освобождая дорогу, и мы вступили под брезент. Драгоценности рассыпаны были по столам, их сортировали и заносили в реестры подобно полицейской добыче. Димин отец, похожий на провинившегося ученика, стоял перед высоким сановником, а подле них суетился помощник самой подлой наружности с рдяным вымпелом на пиджачном лацкане:

— Эти шекели с сионисткой менорой, что вы нашли… Вы должны понять, они никак не могут фигурировать в официальном каталоге. Не дай бог, попадут в зарубежные издания! Absit omen! Чур меня! Вы понимаете, что тогда будет? Это станет орудием реакции. Запомните, нет и не было никогда торговых путей из Израиля в Среднюю Азию… Особенно сейчас, и уж тем более через Афганистан!

— Конечно, — глухо согласился профессор и отвернулся, чтобы внезапно столкнуться взглядами с сыном.

Что-то настолько электрическое пробежало между ними в душном воздухе, что даже деловитые люди за деревянными столами на мгновение умолкли, а Дима, не сказав ни слова, вышел вон.

Я едва догнал его у спуска к храму.

— Дим! Погоди! Дима, ну хочешь… я отберу у них это дурацкое серебро?

Ловя его за рукав, я сам понимал, что вряд ли смогу заставить инструктора ЦК пойти против громоздкой имперской шизофрении, так что слова мои были, в сущности, беспомощны. Но я не мог забыть, как он смотрел на отца.

— Не надо, — откликнулся Дима. — Пойдем лучше туда…

Ограбленная, уже никому не нужная богиня одиноко стояла у своего пруда, в нише меж двух колонн. Разноцветная смальта с них давно осыпалась. Дьяконы из комитета партийного контроля расчертили стены сакральными знаками и защитным кольцом развесили вокруг пруда кумачовые транспаранты. Каменные глаза Атаргатис укоризненно глядели на эти пентаграммы, на оставленный рабочими шанцевый инструмент, на электрические кабели, бегущие по полу ее святилища черными змеями. Дима выпрямился прямо перед ней, а я не дошел двух шагов. Скульптор вытесал ее из целого куска желтого песчаника. Росту в ней было немного, она напоминала русалочку, застигнутую врасплох и тут же брошенную ордой торопливых насильников. Завтра ее, наверное, вырубят из ниши и увезут в спецхран. Мы с Димой были последними, кто навестил Атаргатис в ее разоренном доме.

— Знаешь, — странным голосом сказал Дима, — отец мне рассказывал, что обычай бросать монеты в воду пошел от нее. Она ведь не всегда была такой, в Месопотамии ее называли Иштар и поклонялись ей как земной манифестации любви. Помоги-ка мне…

Он потянул за конец галстука и снял его с шеи. Затем, опираясь на мою руку, взобрался в нишу, где обвил вокруг шеи Иштар эту мятую ленту из дешевого ацетатного шелка, а углы бережно утопил меж двух каменных грудей. Наблюдая за ним расширенными глазами, я понял, что в этом не было ни единой капли глумливости или шутовства. Он вел себя так, как будто священнодействовал, но смысл происходящего ускользал от меня. Сначала я подумал, что это нечто вроде искаженной церковной инвеституры и он так возводит ее в достоинство очередного пионерского кумира-мученика. Но когда Дима спустился и обернулся посмотреть на свою работу, мне стало пронзительно ясно: он делал то же самое, что до него тысячи и тысячи паломников — совершал жертвоприношение! Ведь ему, в сущности, нечего было подарить богине, кроме одного — собственной детской невинности, с которой нам всем предстояло расстаться уже очень и очень скоро, в то время как она сохранит ее навсегда.

Не зная, что добавить от себя к этому таинству причастия, я вскинул ко лбу развернутую ладонь — в несмелом салюте. Дима кивнул, как будто ждал именно этого.

— А теперь, Омаров, — позвал он меня, — пойдем ставить твою шведскую палатку.

Двоюродный мой дед был черный колдун и философ, во время оно насадивший в Средней Азии целый лес человеческих костей. Насытившись и выйдя в золотозвездную отставку, он посвятил себя комментариям к Апулеевым «Метаморфозам», надеясь, вероятно, стяжать лавры Джона Ди[4]. Между прочим, из-за своего увлечения герметизмом он слыл среди искушенных генералов МГБ столь безобидным чудаком, что мало кто обратил внимание, с каким балетным изяществом он предал сначала абакумовцев игнатьевцам, затем игнатьевцев — Берии, а после Берию и Кобулова — Хрущеву. Помимо точного аппаратного чутья он также обладал особнячком с обширной библиотекой, коллекцией бриллиантовых орденов и в свои восемьдесят лет легко говорил на трех языках и музицировал на флейте. Никто в нашей семье его не любил, а привратник (хоть и сдирал почтительно с головы кепку) трижды плевал через левое плечо, когда отворял для него калитку.

Однако дед частенько наведывался к нам в гости. Стуча палкой, он входил ко мне в комнату, зубасто улыбался и вручал мне всякие мрачные диковинки: то обломок спутника со следами клыков, то мятую серебряную пулю — память о коллективизации, то пергамент с татуированной звездой из кожи какого-то командарма. Дед обожал меня, потому что родных внуков у него не было. Да и детей, мне кажется, тоже… Все эти странные артефакты, чтобы его не обидеть, я брал, но складывал в глухой ящик и тщательно запирал на замок. Затем дед усаживался в кресло и начинал рассказывать о способах превращения человека в осла. Этих трансмутаций, внимательно читая Апулея, он вычислил великое множество. К самым простым и массовым он относил лишение человека языка.

— Как это? — содрогался я. — Отрезать всем языки?!

— Ну что ты, дурашка… — гладил он меня по голове железными пальцами и смеялся так добродушно, что всякий мальчик бы догадался: случалось в его лубянской практике и такое. — D’une autre manière, mon confiant fils…[5]

И он пояснял, каким именно «другим» способом это достигается.

Руководствуясь постулатами марксистского учения о лингвистике, дед, вслед за Корифеем Всех Наук, считал, что речь — основа сознания. Трудно сказать, разделял ли дед еретические мысли Марра[6] о классовом протоязыке и «трудовых выкриках» или отрекся от них после мудрой статьи товарища Сталина, но выступал он явно с позиции диалектического синтеза. Если, говорил дед, человеку дать язык примитивный и безыскусный, с минимумом синтаксиса и морфологии, то человек становится послушен простым выразительным приказам. А если еще и грамотно перепутать семантику, то управлять им будет и вовсе детской забавой. Хорошо подходят для этого вида колдовства всевозможные хтонические арго, вроде блатной фени. В годы Великого Строительства — млея, вспоминал он Беломорканал — 58-ю статью в бараках нарочно смешивали с уголовниками, соблюдая точнейшие алхимические пропорции. Перекованная советская интеллигенция намертво пропитывалась жаргоном рабов и преступников и — на манер раковой опухоли — заражала им собственное представление о мире на многие поколения вперед. Основа подземного языка — безысходность и фатализм вечного заключенного! В результате все, что относилось к свободе воли, подменялось блистательной нижепоясной софистикой, убедительной в своей глумливости.

Этим некромантским подвигом дед гордился особенно, изучая современное население империи и находя в самых просвещенных ее представителях родовые признаки рабства и недоверия друг к другу, которые ему удалось встроить в коллективное бессознательное. Думаю, что обновленный мир, населенный покорными кадаврами, из всех своих подарков мне он считал самым ценным…

Захлопнув книгу памяти, дед, скрипя суставами, поднимался из кресла. В это время такая же старушка, ровесница века, приходила в наш дом, чтобы заниматься со мной французским. Давно изуродованными пальцами правой руки она сжимала томик Лафонтена или Беранже.

Дед ронял голову в галантном поклоне и скалился:

— Chère Madame, vous ne vous souvenez pas de moi?[7]

— Кто тебя, начальник, забудет, — суеверно отшатывалась от него старая октябристка, — тот ночью в абвере погаснет[8] и солнца не увидит…

— Très bien…[9] —довольно подмигивал дед и уходил с торжественным боем часов, отмечавших полдень.

— Надежда Пална, — возмущался я, — почему же вы просто не дадите ему по морде?!

— Не будем об этом… — строго отвечала она. — На чем мы вчера остановились? «Le Loup et l’Agneau»[10]! Итак…

Я покорно вздыхал:

— «La raison du plus fort est toujours la meilleure…»[11]

Посередине урока математики Оскар Янович угощал меня гренками с повидлом.

Сперва он дожидался, пока я — в иконописной скорби — не извлеку наконец корни какого-нибудь простенького полинома. Затем протягивал над столом длинную руку и указательным пальцем подкидывал обложку моей тетради. Тетрадка захлопывалась. Посмеиваясь и посматривая на меня, Оскар Янович проворно собирал в стопку желтый задачник Сканави и справочники. Очки он сбрасывал на кончик носа и, встав из кресла, становился похожим на долговязую птицу. Тень его дважды ломалась, падая на книжную полку за спиной и часовой циферблат. Усы топорщились.

— Теперь у пана есть пара минут, — сообщалось мне, — чтобы привести в порядок прическу. Слишком заметный след оставило на ней последнее интеллектуальное усилие… Несомненно отчаянное, но, увы, бесплодное.

Вслед за этим Оскар Янович уходил из комнаты, величественный и всемогущий, словно шахматный ферзь, оставляя меня в растерянном одиночестве.

Так произошло и сейчас.

— Почему снова «бесплодное»? — вздохнул я.

— Потому что это уравнение вещественных корней не имеет, — донеслось из крошечной кухни, где булка уже тонула во взбитом яйце и трещала накаленная просторная сковорода. — Для чего, скажите, мы только что обсуждали теорему Безу и линейные множители? Но гды ще чловек спешы…

— …то ще дьябол цеше[12], — послушно отозвался я, потому что за целое лето успел выучить этот приговор наизусть. — Оскар Янович, а можно я Честертона пока почитаю?

— Зачем пан спрашивает, если, я уверен, он давно сидит с книгой на подоконнике? Но умоляю, осторожнее с капустой!

В глиняном горшке у Оскара Яновича росла декоративная капуста хрупкого кораллового цвета, которую он надеялся высадить в осеннюю клумбу. Я пощекотал капустный лист. Он был шелковист и упруг, и целое семейство таких же раскинулось для солнечной ванны посреди живой изумрудной тарелки. Они напоминали лотос. Моей ладони было тепло в их тени рядом с полуоткрытой в сад оконной створкой.

Луч света проникал в хозяйскую комнату вкрадчиво, будто в часовню, и я хорошо понимал почему. Все здесь подчинялось какой-то загадочной и строгой торжественности: готический геометризм кресельной спинки, упорядоченность книжных томов, глянец начищенных половиц и белизна вышитой салфетки, украшавшей секретер. Даже охотничья сцена на старом холсте хотя и встречала зрителя пестротой костюмов и барочной беззаботностью поз, но постепенно увлекала в столь правильную и симметричную перспективу, что хотелось заглянуть за подрамник и убедиться, не прячется ли там пара хитрых зеркал. Однако я знал, что никаких зеркал с изнанки нет. Этот холст, семейную ценность, привезли Оскару Яновичу мы с отцом, когда по случаю навещали его девяностолетнюю сестру в Познани. Самого Оскара Яновича за границу отчего-то не выпускали.

— Как поживает отец Браун? — спросил он, вернувшись в комнату с подносом в руках, и я соскочил с подоконника, чтобы помочь.

— Про отца Брауна я уже прочел. Здесь о Хорне Фишере, но всего шесть рассказов. Сплошная политика.

— Вот как? Значит, Уайтхолл, клубы в Ковент-Гарден и тихие пикники в Кенсингтоне. Неужели там все-таки что-то происходит?

— Корни заговора тянутся на самый верх! — отчитался я.

— Когда нечто подобное случается с корнями, — добродушно заметил Оскар Янович, погладив фарфоровый чайник, — есть повод задуматься, не так ли? Советую тебе еще «Человека, который был Четвергом». Кстати, о корнях! Когда, скажите на милость, пан перестанет витать в облаках? В наказание он мне докажет, что в каждый треугольник можно вписать окружность, и притом только одну.

— Как?!

— Да, Езус, Мария и Иосиф, как угодно. И нечего изображать страстотерпца! Молодой человек, входя в общество, должен уметь pour le plaisir[13] доказать какую-нибудь элементарную теорему, вроде этой. При случае и чтобы не показаться совсем уж деревенщиной. Почему? — спросил он, вручая мне тарелку с гренком, и ответил сам себе: — Потому что джентльмена, помимо иных достоинств, отличает безукоризненная научная картина мира… Пусть даже ошибочная.

— Ошибочная? А что не так с окружностью? — удивился я, надкусывая гренок и надеясь на забывчивость Оскара Яновича.

— Зависит от мерности евклидова пространства. Возьмем, к примеру, нечто сферическое, наподобие капустного кочанчика. С ним могут происходить совершенно непредсказуемые вещи, стоит бросить его в измерение выше привычного третьего.

— Например? — прекратил я жевать.

— Например, расположившись в пятимерной метрике, он достигнет высшей точки своего численного объема, а затем внезапно начнет худеть. Шестимерный кочан вмещает меньше пятимерного и так далее, а двадцатимерный обращается практически в ничто. Никакого респектабельного содержания! Пуфф! — Оскар Янович втянул щеки и стал похож на удивленную усатую рыбу. — Ты слышал что-нибудь более нелепое? В обществе могут счесть подобное поведение возмутительным и даже вызывающим, но за него отвечает Эйлерова гамма-функция, и с этим ничего не поделаешь. Как площадь поверхности, так и объем эн-гиперсферы единичного радиуса стремятся к нулю с ростом величины «эн». Жить с этим — все равно что родиться в Шропшире! Вот почему капустный кочан никогда не будет принят в салоне на Риджент-стрит!.. Чему ты улыбаешься?

— Не могу себе представить двадцатимерный кочан капусты, — признался я. — И даже четырехмерный. Хотя…

Я задумался, воображая надменного дворецкого, возвращающего визитную карточку унылому капустноголовому коротышке. «Увы, сэр, сегодня миледи никого не принимает. И завтра, сэр… Боюсь, вы снова не вовремя, сэр!» Я захихикал.

— Хотя погодите! Четвертое измерение — это же, кажется, время!

— Ради физического натурализма можно согласиться и с такой формулировкой.

— А что же тогда пятое?

— Положим, что это время, которое проживает само время, — пожал плечами Оскар Янович и отставил чайную чашку. — Вспомним Льюиса Кэрролла и его «Алису». Кто устроил для Болванщика, Мартовского Зайца и Сони безумное чаепитие? Старик Время! Но таким ли сварливым был этот почтенный джентльмен в молодости? А чем он занимался, будучи мальчишкой вроде тебя?

— И чем? — Я оперся щекой о кулак, преданно уставившись на Оскара Яновича.

— Разумеется, он, как и ты, воображал, что хитрее старого польского профессора, который, болтая про топологические обобщения, забыл о недоказанной теореме. Поэтому вернемся-ка, пан, на обычную евклидову плоскость и начнем сначала.

В дни Сатурналий народ и Сенат роднились в одном торжественном союзе. Даже рабы надевали шапки вольноотпущенников и садились за стол с господами. Традиция эта не умерла, она — сбрасывая кожу за кожей — змеей проползла столетия господства и рабства, чтобы однажды, в первой декаде мая, привести меня в громадный парк, где гладкощекие партсекретари лобызали морщинистых пролетариев в табачные уста. Праздновалась годовщина окончания большой войны. Детей из обоих миров для такого случая нарядили в парадную пионерскую форму и собрали на одной летней сцене. Оттуда мы нестройно пропели славу погибшим. После концерта меньшинству из нас предстояло вернуться в свои прохладные особняки, а большинству — в душные коммунальные ульи. Но еще несколько часов нам разрешалось провести вместе.

В парке был укромный фонтанчик — несколько величественных дубов куполом разбрасывали над ним могучие ветви. Островки солнечного света гипнотически вспыхивали и гасли в их кронах. Здесь же стояла скамья из черного камня. Я сбежал от родственников, чтобы отдохнуть на ней, вслушиваясь в шепот воды. Скамья, однако, оказалась занята. Незнакомый мальчик моего возраста сидел перед фонтанчиком и раскрытым ножом чертил на песке сложный круг из переплетенных знаков. Мне показалось, что я уже видел его раньше среди хористов из простонародья.

— На что это ты уставился? — спросил мальчик.

Я почувствовал себя глупо и поэтому просто пожал плечами:

— Не знаю… А что ты тут чертишь?

— А-а-а, это… Это гальдрастав[14], вязь рун. Вегвисир, Бремя Пути и Встречи. Когда один одноглазый надувала пройдет этой вот тропинкой, — он указал острием ножа на цветочную арку, — он заметит знак и заберет меня с собой.

— О ком это ты?

— У него много имен, — сказал мальчик. — Всеотец, Высокий, Подстрекатель Битвы, Обманщик, Копьеносец… Еще его называют Повешенным, потому что он как-то девять дней подряд болтался в петле на дереве. С ним два ворона и два волка. Неужто ты раньше не слышал о нем? В такие дни он всегда ходит среди живых, чтобы напомнить о мертвых. Хотя тебе-то какая разница?

Мы обменялись взглядами. Он с усмешкой осмотрел мою белую пару с витым аксельбантом и галстуком тончайшего шелка, а я, стесняясь сам не зная чего, — его стоптанные ботинки и грубую штопку на воротнике.

— И почему ты хочешь с ним уйти?

— Потому что здесь с вами, паразитами, жизни никакой не стало, — ответил он.

— А… твои родители?

— Я детдомовский, — равнодушно сказал мальчик и вдруг встрепенулся: — Молчи. Вон он!

В проеме между кустов вдруг явился сутулый старик. Столь же трафаретно-тусклый, как и сотни других обезличенных войной и миром ветеранов, что бродили здесь по парковым аллеям под бдительным оком комсомольских надзирателей. Правда, росту в нем обнаружилось немало, особенно когда он выпрямился, отодвинув рукой ветку. Вместо одного глаза у него на лице лоснился застарелый шрам. Я заметил на нем грязный пиджак с облупившейся орденской планкой и фетровую шляпу, а в руках — палку или высокую трость. Мальчик встал старику навстречу и молча, не оглядываясь, пошел с ним рядом. «Какая чушь, — подумал я. — Это же просто-напросто его дед. Все он врал мне тут, голодранец несчастный, а я и уши развесил!»

Однако, подчиняясь непонятному инстинкту, зашагал вслед за ними.

Парк был достаточно протяжён, чтобы наш путь затянулся надолго. Он пролегал внутри архипелага человеческих островов. Солдаты старой войны, вытягивая черепашьи шеи, толпились вокруг безразличных активистов со сборными табличками в руках. Хищноглазые дружинники кружили рядом, словно пастушьи овчарки. Мне показалось, что раньше на таких табличках писались номера полков, затем дивизий, а нынче — уже только фронтов. Ветеранов становилось все меньше, ковш государственной машины вычерпывал их с самого дна жизни, чтобы раз в году осыпать дешевыми почестями. Дед с мальчиком лавировали в толпе, постепенно удаляясь. Они свернули с главной аллеи и спустились по широкой лестнице. Где-то отрывисто рявкнул медью невидимый оркестр, я запнулся на ступеньке и еле удержался на ногах.

Когда я поднял глаза, то увидел, что людей вокруг стало много больше. Среди нарумяненных стариков тут и там теперь попадались изможденные молодые мужчины, похожие на туберкулезников. Некоторые из них носили выцветшие гимнастерки и даже шинели, кто-то держал в руках оружие. Я решил, что это участники какого-нибудь театрализованного ритуала, потому что они, нигде не задерживаясь, шли и шли сквозь людей. Помотав головой, я поймал себя на странном чувстве, будто наблюдаю на экране две пленки, наложенные одна на другую. Однако поток этих пришельцев уплотнялся, густел и скоро заслонил от меня сам парк и его звуки. Они медленно, но неуклонно брели туда, где вдалеке деревья смыкались над асфальтом в подобие змеиной пасти. Мне вдруг стало страшно оставаться среди них…

— Зачем ты, смертный, идешь за нами?

Это спросил старик. Я налетел на них внезапно, действительно совершенно забыв, зачем и куда направляюсь. Мальчик стоял рядом с ним, держа его за руку. Я понял, что колени у меня трясутся, но тем не менее собрал в груди сгусток номенклатурной спеси и сказал здорово осипшим голосом:

— Иду куда хочу, товарищ! Прочь с дороги!

— Нечего тебе тут делать, — покачал своей нелепой шляпой Повешенный, переглянувшись с мальчиком. — Отправляйся-ка домой, пока можешь. Не то пожалеешь!

— Пожалею? — удивился я, тщетно ища среди серой солдатской реки повязки дружинников или милицейские околыши. — Как бы тебе самому не пожалеть, что ты меня здесь пугаешь, черная кость! Ты хоть знаешь, кто я такой?!

— Знаю, — по-волчьи осклабился старик. — Ты никто…

Он протянул руку и закрыл для меня ладонью весь свет. А когда отнял пальцы, вокруг не было ни армии мертвых, ни мальчика, ни его самого. Только привычный в своей монотонной суете майский парк с ленивыми прохожими.

Праздник давно окончился. Вспотевший от поисков, отцовский шофер окликнул меня у ворот…

Я редко потом вспоминал эту встречу, но всякий раз, как бурлящее общественное лицемерие гнало стада плебеев отмечать вместе с патрициями что-нибудь военное, почему-то оставался дома. А последние слова Повешенного, обращенные ко мне, сбылись. Взрослея вместе с умирающей империей, я постепенно, одну за другой, терял в траве нити, связывающие меня с детством. Так я обретал бесплотность и беспомощность тени царствовавшего здесь некогда сословия браминов. Пока окончательно не стал никем.

Здесь: красные нелепицы, мишура (фр.).

Что за прелесть, так и хочется укусить! (фр.)

Вы слишком добры, мадемуазель… (фр.)

Джон Ди (1527–1608) — английский ученый, изобретатель, герметист, астролог и каббалист, известный также своими исследованиями трудов античных авторов.

Другим способом, мой доверчивый мальчик… (фр.)

Марр Н. Я. (1864–1934) — российский и советский востоковед и кавказовед, создатель одиозной «яфетической теории», в которой он пренебрегал генетическим родством языков, выдвигая на первое место их «социально-классовую общность».

Вы не помните меня, сударыня? (фр.)

Абвер (жарг.) — оперчасть в местах лишения свободы; погаснуть (жарг.) — быть жестоко избитым, замученным до смерти.

Прекрасно… (фр.)

«Волк и ягненок» (фр.), басня Ж. де Лафонтена, известная в пересказе И. А. Крылова.

«У сильного всегда бессильный виноват…», букв.: «Прав тот, кто сильнее» (фр.).

Когда человек спешит, дьявол радуется (польск.).

Забавы ради (фр.).

Гальдрастав — средневековый исландский магический знак в виде переплетения рун.