Вспоминая тот день, я сама себе удивляюсь. Почему я сразу не поняла: что-то не так? Назойливое верещание будильника под утро, распахнутое окно, пустая постель… Позже я объясняла собственную беспечность множеством самых разных причин, от головной боли и усталости до откровенной глупости. И все же…

Я должна была сразу понять: что-то не так.

Я просыпаюсь от звука будильника. Узнаю будильник Эстер, который издает характерное верещание из ее комнаты через две двери.

– Сейчас же выключи! – ворчу я, накрывая голову подушкой. Переворачиваюсь на живот и заползаю под вторую подушку, чтобы приглушить звук, накрываю голову одеялом. Но не тут-то было. Я по-прежнему слышу противные звуки. – Эстер, какого дьявола! – кричу я, отшвыривая одеяло, и с трудом встаю.

Слышу рядом с собой жалобный стон, потом досадливый вздох. Чья-то рука тянется за одеялом. Голова у меня раскалывается. Сколько же я вчера выпила? Запоздало жалею о том, что заказала не только клюквенный смэш, но и «Бурбон Сауэр», а потом еще холодный чай по-токийски. Комната вокруг меня вращается, как хулахуп, и я внезапно вспоминаю, как крутилась на грязном танцполе с каким-то парнем по имени Аарон, Даррен… или Лэндон, а может, Брэндон. По пути домой партнер по танцам напросился ко мне в такси, а сейчас еще валяется в моей постели. Расталкиваю его и велю немедленно уходить. Сдергиваю с него одеяло.

– Соседка проснулась, – шепчу я, толкая его в бок. – Тебе пора уходить.

– У тебя есть соседка? – бормочет он.

Он сел, но еще не до конца проснулся. Трет глаза; на него падает свет уличного фонаря, который стоит напротив окна. Неожиданно я понимаю, что он по меньшей мере вдвое старше меня. Вижу, что волосы у него не русые, как мне показалось в полутемном баре, а седые, с оловянным отливом. И его ямочки на щеках, которые мне вчера в подпитии так понравились, вовсе не ямочки, а морщины.

– Дьявол тебя побери, Эстер, – бурчу я себе под нос, боясь, что верещание разбудило старую миссис Бадни с нижнего этажа. Сейчас она начнет молотить в потолок концом швабры, чтобы мы прекратили шуметь. – Тебе пора уходить, – повторяю я, и он уходит.

Бреду на звук в комнату Эстер. Будильник верещит, как цикада. Чтобы не споткнуться в темноте, держусь рукой за стену, но все равно несколько раз спотыкаюсь и ругаюсь себе под нос. Солнце взойдет через час, не раньше.

Еще нет и шести утра, но по воскресеньям Эстер встает очень рано и идет в церковь. Сколько я себя помню, Эстер каждое воскресенье поет в хоре в католической церкви на Катальпа-авеню. Голос у нее нежный, серебристый, умиротворяющий. Иногда я называю ее «святая Эстер».

Войдя к ней, я вздрагиваю от холода. Окно распахнуто настежь. Раннее ноябрьское утро… На письменном столе стопка тетрадей и распечаток, придавленная сверху тяжелым учебником: «Введение в трудотерапию». Бумаги неприятно шелестят на ветру. Подоконник заиндевел, стекла помутнели от конденсата. Комната промерзла насквозь. На полу валяется оторванная москитная сетка из стекловолокна.

Я высовываюсь из окна – может быть, Эстер на площадке пожарной лестницы? Снаружи темно. Мы живем в тихом квартале Чикаго. Вдоль улицы стоят припаркованные машины, засыпанные последними желтыми листьями, облетевшими с ближайших деревьев. Машины и пожухлая трава в инее. Трава вянет; скоро она умрет. Из вентиляционных труб на крышах соседних домов к утреннему небу поднимаются столбики дыма. На Фаррагут-авеню спят все, кроме меня. На площадке пожарной лестницы пусто – Эстер там нет.

Отвернувшись от окна, я замечаю, что постельные принадлежности Эстер валяются на полу; вижу ее ярко-оранжевое пуховое одеяло и покрывало цвета морской волны.

– Эстер! – зову я, с трудом пробираясь по тесной квадратной комнатке, в которой едва умещается двуспальная кровать. Спотыкаюсь о груду одежды, сброшенную на пол; нога запутывается в джинсах. – Проснись и пой! – говорю я, с силой ударяя по будильнику, чтобы выключить его. Правда, вместо того, чтобы выключить устройство, я включаю радио, и комнату заполняет какофония: бодрые голоса дикторов на фоне прежнего мерзкого верещания. Ну все, с меня хватит! – Эстер! – кричу я во весь голос.

Глаза привыкают к темноте, и я вижу, что в постели святой Эстер нет.

Наконец мне удается отключить будильник и нащупать настенный выключатель. От яркого света болит голова, и я морщусь – вчера слишком много себе позволила. Медленно озираюсь по сторонам. Куда подевалась Эстер? Отгибаю край одеяла, лежащего на полу. Прекрасно понимаю, что веду себя нелепо, и все же заглядываю под него. Раздвигаю дверцы встроенного стенного шкафа; захожу в единственную в нашей квартире ванну. На туалетном столике в беспорядке расставлена наша общая косметика, пожалуй, слишком дорогая для нас.

Эстер нигде нет.

Сообразительность – не моя сильная сторона. Из нас двоих самая умная Эстер. Может быть, именно поэтому мне не приходит в голову сразу позвонить в полицию. Наверное, будь Эстер рядом, она бы тут же набрала нужный номер. Впрочем, сначала мне вовсе не показалось, что с Эстер что-то случилось. Ни тогда, ни позже я ничего плохого не заподозрила. Меня мучает похмелье, поэтому я закрываю окно и возвращаюсь в свою постель.

Во второй раз я просыпаюсь в начале одиннадцатого. Солнце уже взошло, и на нашей Фаррагут-авеню полно народу. Все заходят в кофейни и пекарни, завтракают, обедают – или что там положено делать в одиннадцатом часу утра? На прохожих дутые куртки или шерстяные пальто, на головах шапки, руки засунуты в карманы. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы сообразить: на улице холодно.

Я же сижу в гостиной на двухместном диване цвета лепестков розы и жду, когда придет святая Эстер и принесет мне кофе с ореховым сиропом и бейглом. Так она делает каждое воскресенье, после того как попоет в церковном хоре. Она приносит мне кофе с бейглом; мы сидим на кухне за маленьким столом, едим и болтаем обо всем на свете. Надеюсь, что Эстер повеселит меня историями о том, как какой-то младенец не переставая вопил на протяжении всей службы, а регент церковного хора перепутал ноты. Я же поделюсь с ней тем, что случилось накануне: я перебрала, привела домой едва знакомого типа, какого-то безликого мужика, которого Эстер не видела, но наверняка слышала, потому что стены в нашей квартире тонкие, как бумага.

Вчера вечером я собралась в бар, но Эстер со мной не пошла. Она предпочла остаться дома и отдохнуть. Сказала, что простудилась, но, вспоминая вчерашний день, я вдруг понимаю, что не заметила у нее никаких симптомов простуды – она не кашляла, у нее не текло из носа и не слезились глаза. Эстер сидела на диване в байковой пижаме, укрывшись пледом. «Пошли со мной», – уговаривала я. На Балморал-стрит как раз открылся новый бар, из тех, где любят сидеть девушки и подают только мартини. «Пошли со мной», – уговаривала я, но она отказалась. «Куин, я только испорчу тебе настроение, – сказала она. – Иди без меня, тебе будет веселее».

«Хочешь, я побуду дома, с тобой? – спросила я для очистки совести. – Закажем китайскую еду…» Откровенно говоря, ужинать дома мне совсем не хотелось. Я надела новое платье и туфли на высоких каблуках, уложила волосы, накрасилась. Я даже ноги побрила; в общем, совсем не рассчитывала остаться дома. И все-таки я это предложила.

Эстер отказалась, велела идти без нее и развлекаться.

Так я и поступила. Пошла без нее и развлекалась. Только пошла я не в тот бар, где подавали мартини. Тот бар я приберегла для следующего раза, когда Эстер сможет пойти со мной. А сама отправилась в какую-то убогую дыру с караоке; там я напилась и притащила домой незнакомца.

Когда я вернулась, Эстер уже лежала в постели и дверь в ее комнату была закрыта. Во всяком случае, тогда я так думала.

Сидя на диване и вспоминая утренний визит в комнату Эстер, я гадаю: с чего вдруг моя подруга решила вылезти в окно и уйти по пожарной лестнице?

Я думаю и думаю, но мысли упорно возвращаются к «Ромео и Джульетте», к знаменитой сцене, когда Джульетта признается Ромео в любви, стоя на балконе своего дома (пожалуй, это единственное, что я запомнила из средней школы, кроме того, что из баллончика для перьевой ручки удобнее всего стрелять бумажными шариками).

Неужели Эстер среди ночи вылезла в окно из-за какого-то парня?!

Конечно, в конце той пьесы Ромео выпивает яд, а Джульетта закалывается кинжалом. Да-да, я читала книжку. Более того, я видела фильм, который сняли в девяностых, с Клэр Дейнс и Леонардо Ди Каприо. Я знаю, чем все кончается в кино: Ромео выпивает яд, а Джульетта стреляет себе в сердце из пистолета. Надеюсь, что у Эстер все закончится лучше, чем у Ромео с Джульеттой.

Пока мне остается только одно: ждать. Поэтому я сижу на розовом диванчике, смотрю на пустой кухонный стол и жду, когда Эстер вернется домой, независимо от того, провела она ночь в своей постели или вылезла в окно и спустилась с третьего этажа по пожарной лестнице. Как она ушла – совершенно не важно. Я по-прежнему в пижаме – верх из вафельной ткани и фланелевые шорты. Ноги мои украшают толстые шерстяные носки. Я жду, когда мне принесут кофе с бейглом. Поняв, что их не будет, я злюсь на Эстер. По ее вине сегодня мне придется обойтись без завтрака и кофеина.

К полудню я делаю то, на что способен любой уважающий себя взрослый человек: звоню в ресторан сети «Джимми Джонс». На то, чтобы мне принесли заказанный большой сэндвич с грудкой индейки, салатом, помидорами и майонезом, уходит целых сорок пять минут; за такой срок, как мне кажется, мой желудок начал переваривать сам себя. Целых четырнадцать часов у меня маковой росинки во рту не было… точнее, росинка была, но алкогольная. В общем, такое чувство, будто живот у меня раздулся, как у голодающих детей, которых показывают по телевизору. Сил не осталось. Смерть неминуема. Наверное, я скоро умру.

Но жужжит домофон, я проворно вскакиваю и бегу открывать. Наконец-то доставка! Я здороваюсь с курьером из «Джимми Джонса», беру заказ и даю курьеру чаевые, несколько жалких долларов, найденных в конверте с надписью «За квартиру». Конверт Эстер хранит в кухонном шкафчике.

Обедаю я, склонившись над унылым металлическим кофейным столиком, а затем делаю то, что на моем месте сделал бы каждый уважающий себя гражданин, у которого пропала соседка. Я вламываюсь в комнату Эстер без тени раскаяния, без малейшего чувства вины.

Эстер взяла себе меньшую из двух спален. Ее комната по размеру чуть больше отделения морозилки. Почти все пространство спальни занимает широкая кровать – от одной крупнопористой стены до другой. Мимо кровати приходится протискиваться боком. И за такие роскошные условия – стены из крупнопористого бетона и комнату размером с отделение морозилки – в Чикаго приходится платить тысячу сто долларов в месяц.

Я протискиваюсь мимо изножья кровати, спотыкаясь об одеяло с покрывалом, которые так и валяются на поцарапанном деревянном полу. Смотрю на пожарную лестницу – площадка как раз под окном у Эстер. Несколько лет назад, когда я сюда въехала, мы еще шутили: мол, Эстер специально выбрала себе комнату поменьше. Зато благодаря тому, что под ее окном пожарная лестница, именно она останется в живых, если наш дом когда-нибудь загорится. Тогда я ничего не имела против. И сейчас не имею – ведь в моей комнате умещаются не только кровать, письменный стол и комод; у меня есть даже кресло из ротанга. А пожара в нашем доме никогда не было.

Я снова думаю о том, какая муха укусила Эстер. С чего вдруг она вылезла в окно среди ночи? Почему не вышла через дверь? Правда, я не слишком беспокоюсь, точнее, совсем не беспокоюсь. Эстер уже случалось вылезать из дому по пожарной лестнице.

Мы постоянно сидели на металлической площадке у нее за окном, как на балконе. Мы пили коктейли и смотрели на луну и звезды, болтая ногами над отвратительным чикагским переулком. Сидеть на площадке пожарной лестницы вошло у нас в привычку. Сидя на «нашей» площадке спиной к неудобной решетке, мы делились своими тайнами и мечтами, пока от железных прутьев не немели спины.

Но даже если Эстер ночью и побывала на площадке, сейчас ее там нет.

Куда она подевалась?

Я открываю ее стенной шкаф. Пропали ее любимые сапожки. Похоже, она обулась, открыла окно и покинула дом с какой-то целью.

Да, внушаю я себе, иначе и быть не может. На душе у меня становится легче. Ничего с Эстер не случилось. С ней ничего не случилось, твержу я себе. И все же… Почему?

Я смотрю в окно. День тихий. Утреннее «кофейное оживление» сменилось тихой кофеиновой дремотой; на улице ни души. Наверное, половина чикагцев сейчас сидит перед телевизором, переживая за «Медведей», которые столкнулись с очередным сокрушительным поражением.

Заставив себя на время забыть о пожарной лестнице, приступаю к осмотру комнаты. Нахожу рыбку, которую давно не кормили. Из пластмассовой корзины, стоящей в стенном шкафу, вываливается грязное белье. Нахожу узкие джинсы. Легинсы. Спортивные штаны для бега. Бюстгальтеры и старомодное нижнее белье. На полке аккуратно сложенная стопка белых блузок. Флакон ибупрофена. Бутылка воды. Университетские учебники – их так много, что груда доходит до столешницы письменного стола из «Икеи», который мы собрали сами. Какие-то книги лежат на столе, придавливая бумаги. Я выдвигаю один ящик, но внутрь не заглядываю. По-моему, рыться в ящиках неприлично, гораздо неприличнее, чем осматривать то, что лежит сверху: ноутбук, айпод, наушники и кое-что еще.

К стене приколота фотография. Мы с Эстер снимались в прошлом году, на Рождество. Тогда мы сделали селфи с нашей искусственной елкой. Вспоминая тот день, я не могу удержаться от улыбки. Чтобы добыть елку, нам с Эстер пришлось лезть по сугробам. На фото мы с Эстер прижимаемся друг к другу, чтобы войти в кадр, и искусственные вечнозеленые ветки лежат у нас на головах, а мишура липнет к одежде. Мы смеемся. У меня вид самодовольный, а Эстер обаятельна, как всегда. Елка принадлежит Эстер; она хранит ее на арендуемом складе в конце квартала, в боксе размером три метра на полтора. За аренду она платит шестьдесят баксов в месяц. На складе она хранит старые гитары, лютню и все остальное, что не помещается в ее комнатушку, в том числе велосипед. И конечно, искусственную елку. В декабре прошлого года мы отправились на склад вместе, потому что решили во что бы то ни стало разыскать дерево. Мы пробирались сквозь свежевыросшие сугробы, и ноги вязли в снегу, как в зыбучем песке. Снег продолжал идти; снежинки падали с неба, похожие на большие, толстые, пушистые ватные шарики. Машины, припаркованные по обочинам дороги, накрыло словно пуховым одеялом; владельцам оставалось либо откапывать их, либо ждать оттепели. Из-за снегопада полгорода оказалось отрезанным от остального мира, и улицы – редкий случай – были пустынными. Мы с Эстер брели по снегу, во всю глотку распевая рождественские песни – все равно нас никто не слышал. По дорогам в тот день ездили только снегоочистители, да и они пробирались с трудом. Работу отменили – и у Эстер, и у меня.

Итак, мы шли на склад, где рассчитывали найти маленькое пластмассовое деревце, которое должно было украсить нашу квартиру в праздники. По пути к боксу, в коридоре, мы остановились перед камерой видеонаблюдения и исполнили для охранника головокружительный танец. При этом мы обе истерически хохотали. Мы живо представляли себе охранника – вызывающего дрожь тихого интроверта, который сидит в своей каморке и наблюдает по монитору, как мы отплясываем ирландскую джигу. Мы хохотали до упаду, а когда наконец отсмеялись, Эстер отперла своим ключом навесной замок, и мы принялись рыться в ее боксе номер двести три. Я еще заметила, как странно: мои родители живут в доме двести три по Дэвид-Драйв. Судьба, заметила Эстер, но я возразила: нет, не судьба, а просто дурацкое совпадение.

Поскольку разобранная елка хранилась в коробке, найти ее оказалось нелегко. Коробок в боксе было много. Целая куча. Я нечаянно споткнулась о какую-то коробку, как оказалось, совсем не ту, что надо. Я сняла крышку – в коробке лежали фотографии. Какие-то люди сидели у невысокого дома. Я вытащила одну наугад и спросила у Эстер: «Кто это?» Она поспешно выхватила у меня снимок и резко ответила: «Никто!» И хотя я толком не рассмотрела фотографию, мне вовсе не показалось, что на ней никого не было. Но я не настаивала. Я сразу поняла, что Эстер не любит рассказывать о своей семье. В то время как я без конца ныла и жаловалась на своих близких, Эстер держала свои чувства при себе. Она бросила снимок назад в коробку и закрыла крышку. Вскоре мы нашли елку и вместе оттащили ее домой, а по дороге зашли в нашу любимую закусочную, где, кроме нас, почти никого не было. Мы ели блинчики и пили кофе в пустом зале среди бела дня. Смотрели, как падает снег. Мы смеялись над соседями, которые с трудом пробирались по сугробам или выкапывали свои машины из снежных завалов. Везунчики, которым удавалось откопать машины, спешили застолбить расчищенные места за собой. Они заставляли их тем, что попадалось под руку, – ведром, стулом, – чтобы там больше никто не парковался. Свободные парковочные места у нас на вес золота, особенно зимой. В тот день мы с Эстер сидели в закусочной, смотрели, как наши соседи тащат из домов стулья и другие вещи, чтобы застолбить за собой расчищенные парковочные места, которые скоро вновь засыплет снег, – и смеялись. Мы радовались, что у нас нет машины. А потом мы с Эстер отнесли елку домой и весь вечер украшали ее игрушками и гирляндами. А когда закончили, Эстер села по-турецки на розовый диванчик и стала перебирать гитарные струны, а я мурлыкала себе под нос «Тихую ночь» и «Колокольчики звенят». Это было в прошлом году. На Новый год она подарила мне шерстяные носки на толстой подошве, чтобы у меня не мерзли ноги. Я без конца жаловалась, как мне холодно; я не могла согреться. Подарок свидетельствовал о ее заботе и внимании; он доказывал, что она слушала меня, когда я жаловалась на холодные ноги. Я смотрю на свои ноги: вот они, шерстяные носки. А где Эстер?

Поиски продолжаются. Я сама не знаю, что ищу, но нахожу только разрозненные ручки и автоматические карандаши. Любимая с детства мягкая игрушка, выцветшая и потертая, лежит на полке неглубокого стенного шкафа. Старые раздвижные дверцы плохо ходят по направляющим. Вдоль дверцы выстроились обувные коробки. Заглянув в них, я понимаю, что красивой обуви у Эстер нет. Практичные туфли без каблука, мокасины, кеды – черные, белые и коричневые. Ни одной пары на каблуках. И ни одной пары другого цвета…

И еще письмо.

Оно лежит на столе из «Икеи», в стопке бумаги под учебником по основам трудотерапии, среди счетов за мобильную связь и домашних заданий.

Письмо не запечатано; листок сложен втрое, как будто она собиралась сунуть его в конверт и послать по почте, а потом ее отвлекли.

Я завинчиваю крышку на бутылке с водой, собираю упавшие ручки. Как это я до сих пор не замечала, какая Эстер неряха? Чего еще я не знала о своей соседке?

Конечно, я читаю письмо, потому что… как теперь его не прочесть? От письма меня бросает в дрожь. Оно напечатано на машинке – вполне в духе такой дотошной особы, как святая Эстер, – и подписано: «С любовью, Э. В.». Эстер Вон…

До меня с опозданием доходит: может быть, святая Эстер вовсе не такая уж и святая.

Сразу должен пояснить вот что: в привидения я не верю.

Для всего можно найти логическое объяснение, и иногда оно оказывается совсем простым, вроде лампочки, которая вот-вот перегорит. Или неработающего выключателя. Или неисправной проводки.

Я стою на кухне в одном ботинке, допиваю остатки газировки. Надеваю второй ботинок и замечаю вспышку света в доме напротив, через дорогу. Есть – нет. Есть – нет. Как непроизвольные сокращения мышц, тик, подергивание. Есть – нет.

Потом свет гаснет, и я уже не понимаю, на самом ли деле он включался, или у меня просто разыгралась фантазия.

Когда я выхожу, отец ничком лежит на диване, раскинув ноги и руки. Рядом, на кофейном столике, початая бутылка канадского виски, «Гибсонс Файнест». Крышка потерялась где-то среди подушек или зажата в его потной ладони. Отец храпит, из груди вырывается сухой хрип, как у гремучника. Рот у него открыт, голова на подлокотнике. Он наверняка отлежит шею и, проснувшись, почувствует это вдобавок к головной боли от похмелья. Воздух в комнате спертый. Дыхание у отца несвежее, как будто старый выхлоп. Азот, угарный газ и оксид серы наполняют комнату. Словно гостиную заволакивает черный дым. Конечно, мне это только кажется, но я невольно зажимаю нос.

Отец не снял ботинок – темно-коричневых, кожаных. Один развязан, и шнурки свисают с дивана.

Куртку он тоже не снял, нейлоновую куртку темно-зеленого цвета. Она застегнута на молнию. Судя по запаху старомодного одеколона, вчера у него было очередное свидание. Очередное неудачное свидание. Оно прошло бы куда успешнее, если бы он снял обручальное кольцо. Шевелюра у него гуще, чем у многих его ровесников; он стрижется коротко, и все же волосы на макушке и по бокам уже отросли. Рыжеватые волосы неплохо выглядят на фоне дубленой кожи. Многие его одногодки уже лысые и толстые. Мой отец не такой. Он выглядит молодцом.

И все же, даже когда отец спит, сразу видно, что он потерпел в жизни поражение. Он пораженец, что гораздо более серьезная беда для сорокапятилетних мужчин, чем животик или редеющая шевелюра.

А еще он пьяница.

Телевизор работает со вчерашнего вечера; сейчас показывают мультики, как всегда рано утром. Я выключаю его и выхожу на крыльцо. Смотрю на заброшенный дом через дорогу, где всего несколько минут назад то включался, то выключался свет. Есть – нет. Дом очень маленький, старый, желтый, как школьный автобус. Бетонное крыльцо, алюминиевый сайдинг, провалившаяся крыша…

В доме напротив никто не живет. Жить в таком доме хочется не больше, чем лечить зубной канал или ложиться на операцию по удалению аппендикса. Много зим назад водопроводная труба замерзла и лопнула – во всяком случае, так мы слышали – и все внутри залито водой. Некоторые окна забиты досками, их иногда отдирают будущие гангстеры. Двор зарос бурьяном, газон погиб. Водосточная труба прохудилась, раструб валяется на земле. Скоро его завалит снегом.

Это не единственный заброшенный дом на нашей улице, но единственный, о котором столько говорят. В том, что гниют и разрушаются другие дома, виноваты экономика и рынок жилья, спад, который свел на нет ценность остальных наших домов и превратил некогда идиллический район в позорное пятно.

Но с домом напротив нашего история совсем другая.

Я засовываю руки в карманы серой куртки и быстро шагаю по улице.

Утром озеро сердится. Волны плещут о берег, вода набегает на песок. Холодная вода, не больше двух градусов. Хотя и выше нуля, потому что пока не замерзает. Прошлой зимой, когда ударил мороз, озеро Мичиган замерзло, и льдины терлись о деревянный пирс. Правда, то было прошлой зимой. Сейчас еще осень. У озера будет время, чтобы покрыться льдом.

Я отхожу на пару метров от воды, чтобы не промочить ботинки. Но они все равно промокают. Сейчас прилив, волны докатываются до середины пляжа. Будь сейчас лето, туристический сезон, пляж наверняка закрыли бы: из-за отбойных волн купаться опасно. Но сейчас не лето. И туристов нет.

В городке тихо; многие магазины закрылись до весны. Над головой серое небо. Светает все позже, а темнеет все раньше. Я задираю голову. Звезд нет; не видно и луны. Они спрятаны за плотным слоем облаков.

Громко кричат чайки. Они кружат над головой; их можно различить лишь в тусклом луче из световой камеры маяка. Свищет ветер, поднимая на озере рябь, и чайкам трудно летать, во всяком случае, по прямой. Их уносит в сторону. Они упрямо хлопают крыльями и все же зависают на одном месте – они никуда не двигаются, совершенно никуда, как и я.

Я натягиваю на голову капюшон, чтобы в глаза и волосы не попадал песок.

Пересекаю парк, удаляясь от озера, и прохожу мимо старинной карусели. Смотрю в нарисованные глаза лошади, жирафа, зебры. Прохожу мимо кабинки в виде морского змея – шесть лет назад в ней я впервые в жизни целовался. Ли Форни теперь первокурсница в Мичиганском университете; изучает биофизику или что-то молекулярное – во всяком случае, так я слышал. Нет, не только Ли. Ник Бауэр и Адам Готт тоже уехали. Ник учится в Калифорнийском технологическом, а Адам – в Университете Уэйна, он разыгрывающий в баскетбольной команде. Ну и Персивал Аллард, он же Перси, поступил в какой-то колледж Лиги плюща в Нью-Гемпшире.

Все уехали. Все, кроме меня.

– Опаздываешь, – говорит Придди после того, как меня выдает звон колокольчика над дверью.

Придди стоит за стойкой и пересчитывает долларовые купюры в кассовом ящике. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Она даже не поднимает на меня глаза, когда я вхожу. Длинная челка закрывает ей лицо; тугие серебристые кудряшки достают до плеч накрахмаленной строгой блузки.

Только Придди можно ходить с распущенными волосами. У официанток, которые снуют вокруг в своей черно-белой форме, расставляют по столам солонки, перечницы и миски с заменителями сливок, волосы стянуты в конские хвосты или заплетены в косы. Миссис Придди не такая, как все.

Вначале я попробовал было звать ее Бронуин. В конце концов, так ее зовут. Имя написано на ее бейджике: «Бронуин Придди». Однако ей это не понравилось.

– Пробки, – говорю я, и она хмыкает. На безымянном пальце у нее обручальное кольцо, которое подарил ей покойный муж, мистер Придди.

Говорят, он и умер потому, что не вынес ее постоянного хмыканья. Так это или нет, могу только гадать. У Придди родинка на лице, в ложбинке между ртом и носом. Родинка выпуклая, темно-коричневая и идеально круглая; из нее торчит седой волос. Почти все мы считаем Придди ведьмой. Не только из-за родинки, конечно, еще из-за ее злобности. Ходят слухи, что метлу свою она держит в запертом чулане за кухней. Метлу, котел и что там еще требуется ведьме – летучую мышь, кошку, ворону? Она прячет свои вещи за металлической дверью, хотя иногда кажется, будто оттуда доносится кошачье мяуканье и карканье. И будто летучая мышь хлопает крыльями.

– Пробки? Это сейчас-то? – переспрашивает Придди.

Она улыбается. Над верхней губой у нее светлый пушок – его не мешало бы свести. Наверное, чтобы он был не так заметен, она красит брови. Они у нее темно-русые, хотя им уже положено поседеть. Может быть, она считает, что брови отвлекают внимание от ее усиков.

Придди ненадолго перестает считать деньги и, глядя, как я стаскиваю бежевую куртку, язвительно замечает:

– К твоему сведению, Алекс, посуда сама не помоется. Ну-ка, за работу!

По-моему, в глубине души она меня любит.

Волосы у нее темно-русые. Но не везде. У корней они темнее, а к кончикам светлее, почти платиновые. Это называется колорирование, или омбре. Постепенный переход оттенков от темных к светлым. Иногда трудно понять, крашеные волосы или просто выгорели на солнце. Волосы у нее до плеч. С ними хорошо сочетаются карие глаза; они, как и волосы, как будто меняют цвет, если долго смотреть. Она входит одна, пропустив вперед двух стариков и придержав для них дверь. На ногах у нее сапожки-угги – наверное, дорогие. Она отходит в сторону и ждет, когда старики займут столик, хотя ясно, что она пришла раньше. Стоя у входа, она почему-то выглядит одновременно уверенной в себе и робкой. Она не сутулится, не суетится и не нервничает, а спокойно ждет своей очереди.

Но глаза у нее пустые.

Хотя никогда ее здесь раньше не видел, я уже много лет представляю, что она придет.

Когда подходит очередь, ее усаживают за столик у окна. Оттуда удобно наблюдать за предсказуемыми посетителями. Одни приходят, другие уходят. Зато в ней ничего предсказуемого нет. Она снимает пальто в черно-белую клетку. Потом стаскивает черную вязаную шапочку, плотно облегающую голову. Шапочку она бросает на пустую коричневую банкетку, рядом со своей холщовой сумкой. Разматывает вязаный шарф и его тоже кладет на банкетку.

Она миниатюрная, хотя и не такая, как те худосочные модели, на чьи фото можно поглазеть в модных журналах, пока стоишь в очереди в кассу в супермаркете. Нет, она совсем не такая. Она не тощая, как иголка, но телосложение у нее хрупкое. Ее можно назвать невысокой, но не миниатюрной; худенькой, но не тощей. Скорее, она среднего роста и нормального телосложения… правда, к ней и такие слова не подходят.

Под пальто на ней джинсы и толстовка – синяя, с карманами.

Снаружи занялся день. Еще один день без солнца. Тротуар завален палой листвой – пожухлой и засохшей. Те листья, что остаются на деревьях, к концу дня тоже опадут, если западный ветер не утихнет. Он неожиданно налетает из-за углов зданий из красного кирпича, заползает под пестрые маркизы, где только и ждет, как бы стащить у кого-нибудь шляпу с головы или вырвать газету из рук, утепленных перчатками. Дождя можно не опасаться – во всяком случае, пока. Но холод и ветер сулят скорую зиму. Поэтому многие сегодня стараются не выходить на улицу.

Она заказывает кофе. Сидит за столиком у окна, пьет кофе из дешевой керамической кружки, купленной с оптовой скидкой, и смотрит в окно, хотя смотреть-то особенно не на что: кирпичные здания, разноцветные маркизы, палая листва.

Из нашего кафе не видно озера Мичиган. Но посетители все равно любят сидеть за столиками у окон и представлять себе, что озеро совсем рядом. Восточный берег озера действительно недалеко. Нас называют «прибрежным округом»: несколько маленьких городков на берегу озера километрах в ста – ста пятидесяти от Чикаго. Вроде бы не так далеко, а для меня сто километров – все равно что три штата или целый мир. Чикаго! Во всяком случае, оттуда приезжают почти все наши посетители. Попадаются приезжие из Детройта, Кливленда или Индианаполиса. Но чаще всего из Чикаго. Наш городок – хорошее место, где можно провести выходные. Во всяком случае, дольше, чем на два дня, у нас почти никто не задерживается.

И даже такое случается главным образом летом, когда к нам в самом деле кто-то приезжает.

Сейчас не приезжает никто. Никто, кроме нее.

Наше кафе довольно далеко от Главной улицы; после нас магазины и рестораны уже сменяются жилыми домами. А рядом с нами всего понемножку – с одной стороны сувенирный магазин, с другой – маленький отель. На той стороне улицы, мощенной брусчаткой, приемная психотерапевта. Она находится в ряду домов на одну семью. Кондоминиумы. Автозаправка. Еще одна сувенирная лавка, закрытая до весны.

Мимо меня проходит официантка и щелкает пальцами у меня перед глазами.

– Второй столик, – говорит девушка, которую я прозвал Рыжиком. У меня для всех есть клички: Рыжик, Косичка, Скобка. – Второй столик нужно убрать.

Я не двигаюсь с места. По-прежнему глазею. Я и гостье даю прозвище, которое, по-моему, очень ей подходит. Она смотрит в окно и о чем-то мечтает. Строит замки на песке. Большое событие – наконец-то у нас что-то происходит. Наконец-то день не похож на другие дни. Здесь, у нас, где вообще ничего не происходит. Если бы Ник или Адам остались, а не уехали в колледж, я бы позвонил им и рассказал о девушке, которая сегодня зашла в кафе. О ее глазах и волосах. И они захотели бы узнать подробности: в самом ли деле она отличается от тех безликих, одинаковых девушек, которых мы видим каждый день, девушек, которых знаем с первого класса? И я сказал бы им: да, она другая.

Мой дед обычно называл бабушку – в молодости она была брюнеткой, хотя я запомнил ее с копной седых волос – Капучеттой. Видимо, прозвище имеет какое-то отношение к монахам-капуцинам, во всяком случае, так утверждал мой дед-итальянец; капюшоны, которые носили монахи, вроде бы напоминали шапку пены на кофе, который поэтому тоже стали называть капучино. Во всяком случае, так утверждал дедушка, когда смотрел бабушке в глаза и называл ее Капучеттой.

Ну а мне просто нравится само звучание слова. По-моему, такое прозвище тоже подошло бы этой девушке, хотя волосы у нее совсем не темные, а переливчатые. Она окутана таинственностью, словно скрыта под капюшоном монашеской рясы. Но я не люблю кофе… Потом я замечаю на ее тонком запястье жемчужный браслет – он кажется слишком маленьким даже для ее узкой руки. Эластичный шнурок, на который нанизаны молочно-белые жемчужины, туго натянулся и врезается в кожу – наверное, если снять его, можно будет увидеть красный след.

Жемчужины потускнели и стерлись по краям.

Она то и дело машинально дергает шнурок, но потом отпускает, и браслет снова врезается в кожу. Ее простой жест завораживает. Дерг. Дерг. Дерг. Я какое-то время наблюдаю за ней, не в силах оторвать взгляд от браслета и ее гибких рук.

Жемчуг решает дело. Никакая она не Капучетта, решаю я. Буду звать ее Перл – Жемчужиной!

В кафе входит группа прихожан; они бывают у нас каждую неделю в одно и то же время. Они занимают свой обычный большой стол, за которым умещается десять человек. Хотя они ничего не заказывают, им сразу приносят два кофейника. В одном обычный кофе, в другом – с пониженным содержанием кофеина. Им ничего и не нужно заказывать, все и так известно. Они бывают у нас каждое воскресное утро: теснятся за одним и тем же столом, страстно обсуждают такие вопросы, как проповеди, священники и Священное Писание.

Официантка Косичка три раза подряд выходит на перекур. Когда она наконец возвращается, от нее воняет табачной фабрикой. Я вижу ее желтые зубы, когда она убирает в карман передника скудные чаевые и тяжело вздыхает. Полтора доллара, причем четвертаками.

Она извиняется и говорит, что ей нужно в туалет.

Обстановка в кафе приближается к нормальной. Правда, сейчас в зале Перл – девушка с переливчатыми волосами. Она смотрит в окно на разноцветные дома и пестрые маркизы. С ней кафе словно преображается. Она что-то ест. Присмотревшись, вижу, что ей принесли яичницу-болтунью с английским маффином, который она намазала маслом и клубничным джемом. Ей подливают кофе. Во вторую чашку она высыпает два пакетика сухих сливок и розовый пакетик сахарозаменителя, который даже не размешивает. Неожиданно ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляда от ее рук. Слежу, как она подносит кружку к губам и делает глоток.

И тут в мои мысли врывается тоненький металлический голосок Придди.

– Алекс! – зовет она, я оборачиваюсь и вижу, что она манит меня к себе скрюченным пальцем. Ногти у нее выкрашены в ярко-оранжевый цвет. На стойке перед Придди картонная коробка и пластиковый стакан с газировкой из автомата. В коробке лежат сэндвич с беконом, салатом и помидорами, гора жареной картошки и маринованные огурчики. Все как всегда. Доставки у нас нет, но для Ингрид Добе мы делаем исключение. И сегодня моя очередь нести ей обед. Обычно я с нетерпением жду походов домой к Ингрид – хоть какое-то разнообразие, – но сегодня не такой день. Сегодня я предпочел бы остаться.

– Я? – спрашиваю как идиот, глядя на коробку, и Придди отвечает:

– Да, Алекс. Ты.

Я вздыхаю.

– Отнеси это Ингрид, – обращается ко мне Придди. Никаких «пожалуйста», никаких «спасибо», просто приказ: – Иди!

Я медлю долю секунды, не сводя взгляда с девушки с переливчатыми волосами – Перл. К ее столику подходит Рыжик и в третий раз подливает ей кофе.

Перл сидит у нас уже час, а может, и два. С едой покончено, но она не уходит. Со стола убрали. Прошло добрых полчаса с тех пор, как Рыжик положила на стол чек рядом с кофейной кружкой. Она раза три спрашивала, не хочет ли Перл что-нибудь еще, но та лишь качает головой и отвечает, что ей ничего не нужно. Рыжик все больше досадует; ей не терпится получить очередные скудные чаевые, на которые она начнет жаловаться, как только Перл уйдет. Но пока она никуда не уходит. Сидит за столиком у окна, смотрит на улицу, мелкими глотками тянет свой кофе. Она явно не спешит.

Я обещаю себе поторопиться. Может быть, успею вернуться до того, как она уйдет.

Почему? Сам не знаю. По какой-то причине мне хочется быть здесь, когда она встанет из-за стола. Мне хочется видеть, как она снова натянет на голову черную вязаную шапочку, скрывающую переливчатые, колорированные волосы. Посмотреть, как она обмотает шею шарфом, закинет на плечо холщовую сумку. Наденет пальто в черно-белую клетку. Я хочу видеть, в какую сторону она пойдет.

Обещаю себе поторопиться; я вернусь до того, как она уйдет. Повторяю одно и то же снова и снова. Если я правильно рассчитаю время, может быть, когда я доставлю Ингрид заказ и вернусь, мы с ней столкнемся в дверях. Может быть.

Я придержу ей дверь. И скажу: «До свидания, приятного вам дня».

Спрошу, как ее зовут. «Вы недавно приехали к нам?» – спрошу я.

Может быть. Если я правильно рассчитаю время.

И если не буду трусить, как последнее дерьмо, – что, скорее всего, и произойдет.

Ради быстрой пробежки через дорогу куртку можно не надевать. Хватаю коробку, стакан и, пятясь, выхожу в застекленную заднюю дверь, толкнув ее спиной.

На улице ветер норовит вырвать коробку у меня из рук. В такие минуты я жалею, что у меня нет волос. То есть они есть, но их мало. Хочется, чтобы их было гораздо больше, чем мой ежик, который совсем не согревает ни кожу на голове, ни уши. Конечно, можно было надеть шапку и куртку. Но на мне форма, обязательная для всех служащих кафе: дешевые клетчатые брюки, белая рубашка, застегнутая сверху донизу, и черный галстук-бабочка. Словом, выгляжу я ужасно; предпочитаю не появляться на публике в таком виде. Правда, Придди не оставляет мне другого выхода. Рукава рубашки хлопают на ветру, ветер забирается под полиэстер, и он раздувается, как парашют или воздушный шар. На улице холодно, не выше пяти градусов. И ветер – какой сильный ветер! Следующие четыре месяца все только о нем и будут говорить. На дворе еще только ноябрь, а метеорологи уже предрекают холодную зиму, одну из самых холодных в истории, с двадцатиградусными морозами, сильными ветрами и обильными снегопадами.

Зима в Мичигане, ну кто бы мог подумать?!

Ингрид Добе живет в деревянном коттедже под двускатной крышей – такой стиль называется кейп-код. Ее домик построили в сороковых или пятидесятых годах прошлого века. Дом выкрашен в голубой цвет, а ставни на окнах синие. Крыша довольно высокая. Дом выглядит крепким и симпатичным. Он старомодный, но милый, какой-то идиллический. Летом, конечно, на улице шумно, но в такое время, как сейчас, шума почти нет. У нас тихо.

Если Ингрид стоит у слухового окна в мансарде, она отлично видит сверху все, что происходит в кафе. Я замечаю ее – она стоит у окна, как призрак, не сводя с меня взгляда, пока я пропускаю машину, а потом перебегаю дорогу. Она машет мне рукой из-за стекла. Я машу в ответ и вижу, что она отходит от окна. Я поднимаюсь по ступенькам на широкое белое парадное крыльцо и тут же слышу громкий скрип дверных петель. Потом хлопает сетчатая дверь соседнего синего дома, в котором доктор Джайлс, городской мозгоправ, устроил свою приемную. Он появился у нас меньше года назад. Кошусь в его сторону – он стоит в дверях и прощается с пациенткой, а потом, сунув руки в карманы, озирается по сторонам, как будто ждет еще кого-то. Интересно, обнимает ли он пациентку на прощание до того, как она выходит на крыльцо? Я почти уверен, что да; неловко обнимает одной рукой, на что не решился бы на публике. И вот что странно. Он смотрит на часы. Потом озирается по сторонам. Налево, направо, прямо. Следующий пациент опаздывает, а доктор Джайлс не хочет ждать. Похоже, он обиделся на то, что приходится ждать. Я понимаю это по его косящим глазам, по чересчур прямой спине, по тому, как он скрещивает руки на груди.

Он мне нисколько не нравится.

Вышедшая от него пациентка накидывает на голову капюшон, отороченный мехом капюшон на толстой черной парке. Непонятно, для чего ей нужен капюшон – для тепла или чтобы почувствовать себя уединенно. Не знаю. Лица ее я не вижу – она семенит прочь по другой стороне улицы. Я ее не вижу, но слышу. Думаю, что ее слышит полгорода или, во всяком случае, половина нашего квартала. Она громко, со всхлипами плачет.

Это он заставил ее плакать. Доктор Джайлс заставил эту девушку плакать. Лишний повод не любить его.

Когда доктор Джайлс устроил свою приемную в крохотном синем домике, в городе разгорелся настоящий скандал. Дело в том, что здешние дамы начали рыскать вокруг кафе, прогуливаться туда-сюда по улице, чтобы увидеть, кто входит к доктору Джайлсу или выходит от него. Всем было интересно, кто из местных жителей посещает мозгоправа и почему. Вот что самое ужасное в маленьком городке: здесь, похоже, не догадываются о праве человека на личную жизнь.

Наш городок – поистине образец маленького городка. У нас всего один светофор; есть городской пьяница, которого все знают. Этот пьяница – мой отец. Все сплетничают. Как будто озабочены только одним: как бы подставить друг друга. И подставляют.

Ингрид открывает, не дожидаясь моего звонка. Она открывает дверь, я вхожу и вытираю ноги о плетеный придверный коврик. Она улыбается. Ингрид примерно столько же лет, сколько было бы моей матери, живи она по-прежнему с нами. Не поймите меня превратно, моя мать вовсе не умерла (о чем я иногда жалею). Просто она не здесь, не с нами. Стрижется Ингрид коротко; такие стрижки я часто вижу у сорока-пятидесятилетних женщин. Волосы цвета мокрого песка. У нее приветливые глаза. Улыбка милая, но грустная. Во всем городке нет ни одного человека, способного сказать о ней что-то плохое. Зато говорят о том плохом, что с ней случилось. Жизнь Ингрид – настоящая трагедия. Ясно одно: ей страшно не повезло. И из-за этого все заботятся о ней. Она боится выходить из дому. Всякий раз, как она пробует переступить порог, на нее накатывает паническая атака, сжимается грудь, ей трудно дышать. Я видел это собственными глазами, хотя и не знаю всех подробностей. Стараюсь не совать нос в чужие дела, но однажды я видел, как Ингрид усадили в машину скорой помощи и увезли в больницу, когда ей показалось, что она умирает. К счастью, ее опасения не подтвердились. У нее, как говорят, обычный случай агорафобии, как будто для пятидесятилетней женщины обычное дело сидеть в доме и до смерти бояться окружающего мира.

Она вообще никогда не выходит из дому, даже для того, чтобы, например, забрать письма из почтового ящика, полить цветы или выполоть сорняки. В своих гипсокартонных стенах она чувствует себя неплохо, но за пределами этих стен все обстоит наоборот.

При этом Ингрид не сумасшедшая. Она примерно так же нормальна, как и все окружающие.

– Привет, Алекс, – говорит она.

– Здрасте, – отвечаю я.

Ингрид одета как и подобает пятидесятилетней женщине: на ней нечто ярко-оранжевое вроде свитера и черные трикотажные брюки. На шее цепочка с медальоном. В ушах серьги-гвоздики. На ногах туфли без каблука.

Прежде чем Ингрид закрывает за мной входную дверь, я успеваю быстро оглянуться и увидеть Перл, хотя ее лицо почти заслоняется отражением противоположной стороны улицы. Стеклянная перегородка осложняет восприятие того, что внутри, и того, что снаружи; ничего удивительного, что птицы иногда врезаются в стекло и разбиваются насмерть.

И все же сквозь шатер деревьев и в отражении половины мира в стеклянной панели я вижу ее.

Перл.

Она смотрит в окно, но не на меня. Проследив за взглядом Перл, вижу вывеску на крыльце соседнего дома: «Доктор Джайлс. Дипломированный психолог».

На крыльце соседнего дома стоит доктор Джайлс собственной персоной. Брюнет с модной стрижкой и холеным лицом нетерпеливо ждет, когда появится следующий пациент.

Вот это да! Она за ним наблюдает.

Неужели она записалась на прием к доктору Джайлсу? Может быть. Наверное, в том и дело. Мысли мои принимают другой оборот, но не настолько, чтобы я перестал думать о ее волосах или глазах, потому что я не перестаю думать о них. Более того, они возникают передо мной всякий раз, стоит мне моргнуть.

Ингрид закрывает дверь и просит меня:

– Запри, пожалуйста!

Дом у Ингрид очень маленький, но ей вполне подходит, потому что она живет одна. Я задвигаю засов и несу ее обед на кухню. Там на рабочем столе стоит открытая картонная коробка, рядом лежит небольшой запас романов. Все, что нужно, чтобы скоротать время. Рядом подставка с ножами; в их числе профессиональный разделочный нож, которым Ингрид обычно разрезает упаковочную ленту.

Работает телевизор, маленький плоскоэкранный телевизор, который Ингрид не смотрит, хотя наверняка слушает; по-моему, благодаря голосам актеров на экране у нее создается впечатление, будто она не одна. Ей кажется, что в доме, кроме нее, есть еще кто-то, хотя все это сплошная фантазия. Она сама себя обманывает. Должно быть, человеку, который никогда не покидает собственного дома, очень одиноко.

Во всем доме тишина. Наверное, когда-то, очень давно, здесь слышался топот ног и детский смех, а сейчас ничего нет. Все звуки ушли.

– Алекс, надеюсь, ты окажешь мне одну услугу, – говорит Ингрид, и я нехотя отрываюсь от созерцания девушки в кафе.

Кухня у нее вся белая: белые стены, белые шкафчики. Зато грязный дощатый пол очень темный, почти черный. Он составляет резкий контраст с окружением. Обстановка аскетическая: все выдержано в нейтральных серых тонах, безделушек или аксессуаров почти нет, в отличие от моего дома. Мой отец – тот еще барахольщик. Он ничего не выбрасывает. Нет, он не копит мусор годами, не наваливает его кучами посреди гостиной, бродячие кошки не рожают у нас во всех углах, и по дому не носятся дикие котята – в общем, он не похож на тех патологических нерях, каких показывают по телевизору. Просто отец сентиментален; никак не может расстаться с моими дневниками из средней школы и молочными зубами. Наверное, это должно мне нравиться. Может быть, мне и нравится… в глубине души.

Но, помимо всего прочего, такая сентиментальность говорит о том, что у отца в целом свете нет никого, кроме меня. Если я уеду, что с ним будет?

– Я составила список покупок, – говорит Ингрид, и, не дожидаясь, пока она спросит: «Ты не сходишь?», я отвечаю:

– Конечно. Завтра, хорошо?

Конечно, хорошо, кивает она.

Из кухонного окна мне прекрасно видно крыльцо доктора Джайлса. Домик Ингрид стоит чуть выше; окно кухни – просто идеальный наблюдательный пункт, чтобы смотреть на дом напротив. Вид не потрясающий, и тем не менее все же какой-то вид. Пока Ингрид роется в сумочке в поисках двух двадцатидолларовых купюр и вручает их мне, я кое-что замечаю, нечто темное и смутное – просто тени за стеклом. В домике напротив кто-то есть. Я вглядываюсь, но недостаточно долго. Так нельзя. Не хочу, чтобы Ингрид считала меня любителем совать нос в чужие дела. Я кладу деньги в карман и обещаю сходить для нее в магазин. Завтра утром куплю ей продукты. Как ходил уже много раз. Беру список покупок и прощаюсь.

Выйдя из дома, я спускаюсь с широкого крыльца на тротуар.

И тут вижу: в окне кафе уже никого нет.

Та девушка ушла.

Я часто думала о том, что Эстер прозрачная, как оконное стекло. Что видишь, то и есть. Но сейчас, сидя на корточках на полу в ее крошечной комнате – ноги онемели – и держа в руках письмо, которое начинается словами «Любовь моя», думаю: выходит, я ошибалась. Ох, как я ошибалась!

Выходит, Эстер все-таки не прозрачная. Теперь она кажется мне не оконным стеклом, а игрушечным калейдоскопом, где сложные мозаичные узоры меняются всякий раз, стоит чуть повернуть трубку.

Мы с Эстер познакомились, когда я прочла объявление в «Ридере».

– Ты что, шутишь? – спросила моя сестра Мэдисон, когда я показала ей объявление: «Девушка ищет соседку для совместного проживания в 2-к. квартире. Отличное место, рядом с автобусной остановкой и ж/д вокзалом». – Ты ведь видела кино «Одинокая белая женщина»? – продолжала Мэдисон, сидя на краю своей узкой кровати. Перед ней валялись карточки с текстами и картинками по естествознанию; они напомнили мне кроликов на покрывале.

Я взяла карточку.

– Ты ведь понимаешь, что эта дрянь тебе никогда в жизни не понадобится? – спросила я, прочитав неправильное определение на обороте. – Во всяком случае, в реальном мире.

Мэдисон наградила меня своим фирменным взглядом и ответила:

– Завтра у меня контрольная.

А то я не знала!

– Ты серьезно, Шерлок? – Я бросила карточку назад в кучу. – А после школы? Эта дрянь тебе никогда не пригодится.

Конечно, уж мне-то не стоило давать кому-нибудь советы, тем более по поводу образования. К тому времени я пять месяцев как окончила колледж, довольно второразрядный – он не входит в рейтинг лучших колледжей Соединенных Штатов. Зато плата за обучение там невысокая – куда ниже, чем в других местах. Кроме того, меня туда приняли, чего нельзя сказать о других высших учебных заведениях, куда я рассылала заявки. Все дело в одной мелочи под названием «необучаемость». Это нечто среднее между СДВГ и дислексией. Меня не воспринимали всерьез, свидетельством чему были многочисленные письма с отказами, которые я получала из одного колледжа за другим. Поперек моего заявления стояли большие красные штампы со словом «Отклонено».

Такой опыт, наверное, хорошо сказывается на самооценке… Или наоборот.

Первые два из восьми семестров я провела на испытательном сроке. Но после того как декан пригрозил исключить меня, я взяла себя в руки и раскрыла учебник. Кроме того, я не забывала время от времени принимать риталин и нехотя призналась в своем диагнозе. До сих пор считаю настоящим чудом то, что мне удалось окончить колледж со средним баллом 3,0. Разумеется, мои советы по поводу образования никому не нужны, и меньше всего Мэдисон, моей младшей сестре, которая, судя по всему, окончит школу лучшей ученицей. В общем, вскоре я заткнулась. Во всяком случае, на эту тему.

Кстати, фильм «Одинокая белая женщина» я посмотрела. Конечно, посмотрела. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер, а я была в отчаянии. Мне было двадцать два года, я пять месяцев назад окончила колледж, и мне отчаянно нужно было сбежать из дома в пригороде, где я жила с родителями, гениальной младшей сестрой и ее вонючей морской свинкой. Мэдисон оканчивает школу. Она настоящий гений – ее ждет карьера врача. А может быть, бальзамировщика, потому что ее отличает нездоровое пристрастие ко всему неживому. В свое время она купила на свои карманные деньги чучело белки; то же самое она хочет сделать с морской свинкой, когда та наконец отбросит копыта. Набьет из несчастного зверька чучело, чтобы его можно было поставить на полку.

Мэдисон была всем довольна в родительском доме и совершенно не понимала моего желания сбежать оттуда. Мне же было невообразимо скучно; более того, меня ужасно раздражало, что мама в своем минивэне всегда встречала меня после работы на пригородной станции Баррингтон-Метра. Сидя за рулем, мама допытывалась, как прошел у меня день.

«Ты сегодня с кем-нибудь подружилась?» – спросила она меня в первый день новой работы референтом в солидной юридической фирме в центре Чикаго, как будто я провела первый день в детском саду, а не на работе.

Я устроилась на работу, слегка покривив душой; сказала, что потом планирую поступать на юридический, хотя право меня совсем не интересует.

«Ты научилась чему-нибудь новому?» – спросила мама чуть позже по дороге домой.

Конечно, кое-что я все-таки поняла. Я поняла, что моя работа – полный отстой. А когда мы с мамой приехали домой, я вынуждена была слушать, как родители наперебой расхваливают Мэдисон. Они прямо соловьями разливались. Ах, какая Мэдисон умная, как она блистательно сдала очередной экзамен! Ее заранее приняли в какой-то пижонский колледж, ну а мне пришлось выбирать колледж по принципу дешевизны и еще потому, что меня брали. Пришлось поступить туда после многочисленных отказов, которые я получила из-за того, что плохо сдала тест на проверку академических способностей.

Я должна была вырваться из родительского дома. Там я задыхалась, на меня все давило.

И тогда произошло вот что. По пути домой я открыла раздел объявлений в «Ридере» и увидела объявление Эстер. Оно стало для меня маяком в темном ночном небе.

Я и раньше пробовала искать себе жилье, но на работе мне, как новичку, платили чуть больше минимальной зарплаты, и, хотя я пыталась экономить на всем – искала студии, комнаты, квартирки на дешевой южной стороне, мне попросту было не по карману жить в Чикаго самостоятельно. О квартирах за пределами Чикаго не могло быть и речи, потому что тогда мне, кроме жилья, понадобилась бы еще и машина, какое-нибудь средство передвижения, чтобы добираться до вокзала и обратно не с маминой помощью.

Отлично! Я тут же перезвонила, и мы договорились встретиться.

В тот день, когда мы с Эстер должны были познакомиться, я мысленно готовилась к встрече с кем-то вроде Дженнифер Джейсон Ли. По правде говоря, Мэдисон здорово меня завела с этим фильмом «Одинокая белая женщина». Хуже того, я посмотрела фильм прямо перед нашей встречей; Дженнифер Джейсон Ли в роли Хэди оказалась опасной психопаткой. Успокаивало меня только то, что у нас ситуация обратная. Поскольку в квартиру к Эстер въезжала я, мне и предстояло находиться в положении героини Дженнифер Джейсон Ли, а сама Эстер олицетворяла очаровательную Бриджит Фонду. И она в самом деле оказалась очаровательной.

В тот день Эстер опоздала; ее задержали из-за сотрудницы, которая взяла больничный. Она позвонила, когда я ехала смотреть квартиру, и мы договорились встретиться в книжном магазине на Кларк-стрит, где, как я вскоре узнала, она и работала. Эстер сообщила, что устроилась на полставки на время учебы в магистратуре. Она хочет стать специалистом по трудотерапии. Кроме того, она поет – время от времени выступает в одном из местных баров.

– Чтобы легче было платить по счетам, – объяснила она, хотя со временем я поняла, что дело не только в этом. Эстер втайне мечтала стать следующей Джони Митчелл.

– Что такое специалист по трудотерапии? – спросила я, пока она вела меня мимо многочисленных книжных полок в тихую подсобку.

Мы устроились на ярко-оранжевых пуфах, на которых обычно сидят дети в «Час чтения». Эстер извинилась за то, что затащила меня в книжный, отказавшись от первоначальной договоренности. Была суббота; в магазине было полно завсегдатаев, которые рылись на полках и выбирали себе книги.

Все они показались мне умниками, все до одного, и Эстер тоже, хотя и в спокойном, современном смысле. Несмотря на оленьи глаза и вежливость, в Эстер заметны были признаки внутреннего бесенка – они проявлялись и в серебряном пирсинге в носу, и в колорированных волосах. Эстер сразу мне понравилась. Понравилось и то, как она была одета – в уютном кардигане и брюках карго. Я решила, что она крутая.

– Мы учим людей заботиться о себе. Помогаем инвалидам, людям с задержкой развития, травмами. Пожилым. Это как реабилитация, самопомощь и психиатрия, вместе взятые.

Мне понравились ее зубы, идеально ровные и ослепительно-белые. Глаза у нее оказались разного цвета – один карий, другой голубой. Такого я раньше никогда не видела. В тот день она была в очках, хотя позже я узнала, что она носит их только для виду, считая подходящим реквизитом для роли продавщицы в книжном магазине. Она уверяла, что в очках выглядит умнее. А по-моему, Эстер не нужны фальшивые очки, чтобы выглядеть умной; она и без того умная. В тот день, когда мы познакомились, она спросила, где я работаю и по карману ли мне половина квартирной платы. Она предъявила мне единственное требование: чтобы я платила свою часть.

– Я смогу, – обещала я, подтвердив свои слова последним чеком с работы. Пятьсот пятьдесят долларов в месяц – такая сумма была мне по карману. Пятьсот пятьдесят долларов в месяц за комнату в квартире с отдельным входом на северной окраине Чикаго! Позже мы пошли туда; квартира находилась всего через улицу от книжного магазина. Эстер повела меня туда после «Часа чтения». Она читала вслух малышам, которые сидели на оранжевых пуфах. Эстер отлично читала – то за медведя, то за корову, то за утку; ее голос умиротворял и звучал приятно. Кроме того, она успевала приглядывать за своими подопечными, следя, чтобы все вели себя хорошо и слушали внимательно. Она так переворачивала страницы огромной книги, что завидно делалось. Даже я невольно заслушалась ее. Она буквально завораживала.

Потом мы отправились смотреть квартиру. Эстер показала мне мою будущую комнату – если, конечно, я пожелаю в ней поселиться.

Она так и не сказала, что случилось с ее прежней соседкой, хотя в следующие недели я находила следы ее пребывания. Так, в узком стенном шкафу я увидела ее имя, нацарапанное на стене карандашом, и нашла на полу обрывок старой фотографии; на нем я различила лишь прядь разноцветных волос, принадлежащих Эстер.

Обрывок фото я отдала Эстер сразу после того, как въехала, а имя на стенке стенного шкафа замазывать не стала. Я поняла, что на фото волосы Эстер, потому что таких волос, как у нее, я ни у кого больше не видела. Они так же уникальны, как гетерохромные глаза. От корней к кончикам ее волосы постепенно светлеют – она сказала, что это называется омбре. Темно-русые на макушке, на кончиках они почти платиновые. Фото было разорвано пополам; человек, изображенный на другой половине, исчез бесследно.

Я не выкинула фото, а отдала его Эстер, когда привезла свои вещи и обустраивалась на новом месте – почти год назад. Сказала: «Кажется, это твое». Она выхватила обрывок у меня из рук и выкинула его; в то время ее поступок не вызвал у меня вопросов.

Но теперь я вспоминаю ее поведение и понимаю: это что-то значило. Только вот что?

Несколько часов я жду, что та девушка вернется; то и дело смотрю на приемную доктора Джайлса, пытаясь различить, что творится за шторами. Но девушка не показывается. Я подумываю тайком проскользнуть в проулок между домами Ингрид и доктора Джайлса, встать на цыпочки – и, может быть, мне удастся заглянуть внутрь. Или, может быть, еще раз сходить к Ингрид? Сделаю вид, будто я что-то у нее забыл или мне что-то нужно. Может быть, мне удастся разглядеть Перл в окно кухни. Я представляю, что Перл там, в домике доктора Джайлса, и занимается тем, чем обычно занимаются люди в кабинете мозгоправа: сидит на кушетке и изливает душу человеку, который получает кайф от чужих проблем. Но идет время – полчаса, час, два часа… и я говорю себе, что она что-то долго там сидит, рассказывая о себе все доктору Джайлсу. Прием у психиатра не может продолжаться два часа. Или может? Понятия не имею.

Проходит еще сколько-то времени, и я сдаюсь. Внушаю себе: ее там нет. Но я, конечно, ни в чем не уверен. Могу только гадать.

Под вечер я иду домой. Возвращаюсь той же дорогой, которой шел утром, по улицам городка, мимо магазинчиков, которые закрываются на ночь. Владельцы переворачивают таблички с «Открыто» на «Закрыто», запирают двери. Я устал; у меня гудят ноги и кружится голова. Перед глазами все время мелькает лицо той девушки: вот она здесь, и вот ее уже нет.

Улицы вымощены брусчаткой, вернее, прямоугольными гранитными блоками, похожими на булыжники. Два ресторана еще открыты, но бутики – один с дорогущими вещами для младенцев в витрине, и второй, где торгуют всякими мелочами, сувенирами и чересчур дорогими открытками, – скоро закроются. Улицы пустеют, низкое серое небо предвещает дождь. На обочине большой черный ворон доедает скелет кролика, сбитого машиной. В такое время года наваливается чувство безысходности. По телефонному столбу скачет белка, надеясь, что ворон ее не заметит. Впереди меня идут мальчишки в одних шортах и футболках; они не спешат, как будто холод им нипочем. На пустой улице их смех кажется особенно звонким. Один из них затягивается сигаретой, хотя на вид ему не больше двенадцати-тринадцати лет.

Я натягиваю на голову капюшон, глубже засовываю руки в карманы и ускоряю шаг. Прохожу мимо карусели и оказываюсь на берегу озера. Мне одиноко и грустно.

Я думаю о моих приятелях, Нике, Адаме и Перси. Они уехали в колледжи и наслаждаются жизнью. А еще я думаю о девушке, с которой даже незнаком и которую, скорее всего, больше никогда не увижу. Вероятно, у нее не в порядке с головой.

Волны набегают на берег, совершенно так же, как утром. Только сейчас видно дальше. Вдали образуются белые барашки; волны выбрасывают их на песок, как полки конных рыцарей. Кавалерия в атаке. Песок тускло-бурого цвета. У озера есть свой запах; его нельзя назвать неприятным. От него пахнет болотом, сыростью и холодом.

Песок липнет к подошвам моих черных спортивных туфель. Я обхожу заросли осоки; густые кустики пробиваются сквозь песок. Трава сейчас не зеленая, а бурая и жесткая. Скоро она совсем пропадет от холода, ветра и снега. По привычке обшариваю взглядом берег в поисках морских лилий – крошечных дисков, которые попадаются в гравии и на песке. Для меня поиск морских лилий – одержимость, навязчивая идея, слабость, дурная привычка. Морские лилии, или четки святого Кутберта. Для меня они все одинаково ценны – окаменелые доисторические существа, которые когда-то населяли озеро Мичиган. Я собираю морские лилии в песке и любуюсь ими, чуть поворачивая ладонь. По-моему, они красивее, чем глинистый сланец или базальт; гораздо выразительнее, чем гранит или шлак, хотя на самом деле смотреть-то особенно не на что. Кое-кто делает из них бусы и браслеты, ну а я просто храню в пластиковом пакете на застежке. Пока я складываю находки в брючный карман и крепко сжимаю, чтобы не выпали.

На пирсе парочка – мужчина и женщина; они отошли не слишком далеко от берега, чтобы их не снесло в воду, и все же достаточно далеко, чтобы насладиться свежим воздухом. Они держатся за руки – не дают друг другу упасть на сильном ветру. Парочка любуется штормовым озером и апокалипсическим небом. Потом они разворачиваются и бредут к машине, оставленной на парковке. Мне уходить некуда. Я стою на месте и размышляю о том о сем. И только после того, как их черная машина покидает парковку и устремляется прочь из городка, я вижу ее. Она сидит совершенно одна на детской площадке, на качелях, и возит ногами по песку. Руками она вцепилась в цепи, но отталкивается не сильно – качели вместо нее раскачивает ветер. Она качается размеренно, если вообще качается; просто отклоняется туда-сюда, рассеянно и лениво, а сама думает о чем-то своем.

Перл.

Она в пальто; и шапочка тоже на ней. Руки без перчаток; мне кажется, что они замерзли. Шея обмотана шарфом, хотя ветер поднимает его концы и дергает то туда, то сюда. Начался дождь – пока он лишь слегка моросит. Похоже, Перл ничего не замечает, как будто водонепроницаемая. А может, она любит дождь. Вода попадает мне в глаза; я весь пропитываюсь ею. Терпеть не могу дождь. Мне лучше поспешить домой; более того, я должен спешить домой. Поскорее убежать отсюда.

Но я никуда не бегу. Наоборот, я иду под крышу, на летнюю площадку для пикников, где стоят деревянные столы. Самое главное, там есть навес. Сажусь на деревянную столешницу в полусотне шагов от того места, где сидит Перл. Она меня не видит.

Зато я вижу ее.

Я дочитываю письмо до конца, и в голове у меня возникает одна простая, но назойливая мысль: кто это «Любовь моя»? Надо спросить об этом Эстер, очень надо. Последняя строчка словно кричит, снова и снова повторяя: «…вы меня тогда видели? Вы нарочно хотели меня разозлить?»

Мне хочется спросить у Эстер: «Кто это – „вы“?»

Я выхожу в гостиную проверить, не вернулась ли она – может, вошла тихонько, пока я была в ее комнате. Я почти ожидаю увидеть ее на розовом диване – она в моих мыслях сидит по-турецки, как обычно, когда читает малышам в книжном магазине. Я представляю, как спрашиваю Эстер, протягивая ей письмо: «Кто это – „Любовь моя“?» В моих мыслях она сокрушенно смотрит на меня, когда я допытываюсь: «Кто он?»

В голове всплывают строчки из письма: «А может быть, все придумала она и нарочно оставила свет включенным, чтобы я все видела. В конце концов, она ведь победила!»

В мыслях я трясу Эстер за плечи и снова и снова спрашиваю: «Кто она такая? Кто она такая, Эстер?» – и вот на лице Эстер появляется раскаяние, и она начинает плакать.

Но нет. Я не могу так поступить с Эстер. Не вынесу, если она заплачет.

И все же я хочу знать: кто такая «она»?

Конечно, ничего не выходит, потому что, когда я выбегаю из комнаты Эстер, не застаю ее в гостиной. Ее там нет. Конечно, ее нет. Я одна в пустой квартире. Телевизор выключен, поэтому в квартире тихо, если не считать шипения в радиаторе. Все в гостиной напоминает об Эстер, особенно разрозненные предметы мебели, которые она приобрела до того, как с ней поселилась я: розовый диван, унылый металлический кофейный столик, ультрасовременное кресло в черную и белую клетку, диванные подушки болотного, желтого и синего цвета. И конечно, ворсистый коврик, который мы вместе притащили домой с какой-то дворовой распродажи в Саммердейле – мой единственный вклад в обстановку квартиры, если, конечно, не считать меня самой. Мы с этим ковром прошагали пешком не меньше трех кварталов, Эстер впереди, я сзади. Почему-то всю дорогу мы хохотали. Нам было смешно из-за того, какой он тяжеленный, из-за того, что он желтовато-зеленоватого цвета. Я думаю о стенах квартиры, ослепительно-белых, которые миссис Бадни строго-настрого запретила нам красить.

Миссис Бадни, восьмидесятидевятилетняя старая полька, которая живет в квартире под нами, – владелица нашей квартиры. В некрашеные стены вкручены многочисленные крючки для одежды, подсвечники и доска, на которой пишут мелом, – мы с Эстер оставляем на ней друг другу важные сообщения и короткие послания:

В очередной раз понимаю, как здесь одиноко. Как одиноко в квартире, если Эстер нет дома.

Я хватаю телефон, собираясь позвонить Бену, моему коллеге и другу. Бен – почти единственный человек, с которым я общаюсь на работе. С другими тоже приходится общаться, но только потому, что мне за это платят. С юристами, которые манят меня пальцами и приказывают отнести куда-нибудь документы или сделать копии, я разговариваю только по необходимости. Так надо. Это входит в мои служебные обязанности.

Но с Беном я разговариваю, потому что хочу. Кроме того, он мне нравится.

Потому что он милый.

А еще он очень хорош собой, ему двадцать три года, и он трудится референтом, как и я, хотя, в отличие от меня, позже в самом деле собирается поступать на юридический.

К сожалению, у Бена есть подружка. Они вместе учились в колледже, и она, как и он, готовится к поступлению на юридический факультет. Как только она получит диплом помощника юриста в Иллинойском университете в Чикаго, они вместе поступят на юридический факультет в Вашингтоне. Как романтично! Его подружку зовут Прия… Даже имя у нее необычное и красивое.

Никогда не видела Прию во плоти, зато видела множество фотографий, которые Бен хранит в своем крохотном отсеке на работе. На снимках Прия одна, вместе с Беном, с Беном и их общей собакой – подумать только! – одноглазым чихуахуа по имени Шанс (и если уж одноглазый пес не свидетельствует о том, какое у Бена доброе сердце, не знаю, какие еще нужны аргументы).

Отыскиваю номер Бена в списке исходящих вызовов, жму кнопку. Через пять гудков меня переключают на автоответчик. Бен записал простое, безыскусное и совершенно очаровательное сообщение. Его голос произносит: «Это Бен. Оставьте сообщение». Я готова снова и снова слушать эти слова хоть всю ночь. Но не слушаю. Как положено, после гудка оставляю ему довольно туманное послание.

– Привет, – говорю я, – это Куин. Мне нужно с тобой поговорить. Перезвони, хорошо?

Об исчезновении Эстер я не упоминаю. Глупо доверять такие сведения автоответчику; глупо и пошло. Важные вещи не предназначены для голосовой почты. Поверьте, я знаю, о чем говорю. В прошлом меня не раз вот так бросали – по телефону.

Я собираюсь ввести Бена в курс дела после того, как он мне перезвонит. Конечно, я догадываюсь, что Бен сейчас с Прией. Интересно, когда же он все-таки перезвонит? Вполне возможно, к тому моменту мои сведения уже устареют. Эстер наверняка скоро придет… правда, чем дальше, тем меньше я в этом уверена.

Я сижу на диване в полном одиночестве и слежу за тем, как квартира постепенно погружается во мрак. Ночь. Единственный источник света – уличный фонарь за окном нашей квартиры. На нашей улице совсем немного фонарей, и расставлены они нечасто. Наш маленький спальный квартал расположен слишком далеко от центра Чикаго, поэтому его освещают совсем не так ярко, как небоскреб Уиллис-Тауэр или шикарный отель Дональда Трампа. В темноте мне делается совсем не по себе. Где же Эстер?! Не поймите меня превратно, Эстер и раньше куда-то пропадала, но никогда еще, ни разу она не покидала меня на целый день, не сказав, куда идет и когда вернется. Никогда раньше она не вылезала в окно по пожарной лестнице и не исчезала среди ночи. Я смотрю на настенные часы, и до меня доходит: прошло целых двенадцать часов с тех пор, как я проснулась от верещания ее будильника. А ее все нет.

Я начинаю беспокоиться. Что, если с Эстер что-то случилось… что-то плохое?

Кому бы еще позвонить? Нет, не Бену, конечно, а в полицию. Может, надо позвонить в полицию?

Мысли в голове набегают друг на друга. «Позвони…» – «Не звони». Как будто я гадаю на ромашке. «Любит – не любит»… И все же я решаю позвонить. Набираю 311, альтернативный номер, по которому можно сообщать о важных ситуациях, не требующих срочного вмешательства экстренных служб. Пока что, по-моему, срочного вмешательства пожарных, скорой и полиции не требуется. Мне очень хочется верить, что дело не срочное. Отвечает женщина-диспетчер; живо представляю, как она сидит за столом в наушниках и поправляет прическу.

По просьбе диспетчера излагаю суть дела.

– У меня соседка пропала, – говорю я и сообщаю необычные подробности: открытое среди ночи окно, оторванная москитная сетка, пожарная лестница.

Диспетчер слушает, не перебивая, но потом не слишком дружелюбно интересуется:

– Вы уже обзвонили ближайшие больницы?

– Нет, – отвечаю я, внезапно чувствуя себя полной дурой. – Мне не пришло это в голову… Ну да, я не могла даже помыслить о том, что Эстер могла пострадать.

– Обычно все начинают поиски именно с больниц. – Судя по ее тону, я напрасно первым делом набрала номер ее службы. – Вы звонили родственникам соседки? Друзьям? – продолжает она, и я молча качаю головой.

Никому я не звонила. Точнее, я звонила Бену, то есть все-таки сделала один шаг в нужном направлении. А родственникам Эстер я, разумеется, не позвонила – если уж на то пошло, я не знаю их номер и понятия не имею, как его найти. Я даже не знаю, как зовут ее родителей; для меня они просто мистер и миссис Вон – если, конечно, у них такая же фамилия, как у Эстер. Скорее всего, на свете не один десяток тысяч людей по фамилии Вон. Кроме того, я давно поняла, что Эстер не стремится поддерживать отношения со своими родителями. И рассказывать о них не любит. Насколько я понимаю, отца у нее нет – он умер или ушел. А с матерью они давно стали друг другу чужими. Откуда мне известны такие подробности? Моя мать постоянно шлет мне по почте посылки со всякими мелочами, а иногда является ко мне в гости без предупреждения. А мать Эстер не заходила ни разу, даже для того, чтобы познакомиться со мной или под предлогом, что «она просто проходила мимо». Когда я спросила у Эстер о ее семье, она ответила, что не желает обсуждать эту тему. Больше я никаких вопросов не задавала. Однажды ей по почте пришло письмо; Эстер четыре дня не забирала конверт с кухонного стола, а потом, не вскрывая, выкинула в мусор.

– У вас есть основания подозревать, что она пропала при подозрительных обстоятельствах? – спрашивает диспетчер, и я отвечаю:

– Нет.

– Может, ваша соседка чем-то больна и у пропавшей угрожающее жизни состояние? – спрашивает она, и я снова отвечаю:

– Нет.

Голос у диспетчера отстраненный, недружелюбный, как будто ей все равно. Возможно, так и есть, но хочется верить, что диспетчер службы экстренной или неотложной помощи сохраняет хотя бы каплю сочувствия. У меня язык чешется что-нибудь соврать, например, что у Эстер диабет, а инсулин остался дома или что у нее астма, а ингалятор она с собой не взяла. Тогда, возможно, тетка-диспетчер и озаботится. Может быть, надо было сказать ей, что оконную сетку разрезали? Или разбили стекло. Что на полу лужа крови – ее так много, что Эстер, похоже, совсем обессилела… После таких слов меня, скорее всего, переключат на службу спасения, так как подобные обстоятельства явно тянут на экстренный случай. А может быть, диспетчер намекает, что с Эстер все в порядке? Мою догадку подтверждают ее следующие слова:

– Почти семьдесят процентов пропавших уходят по собственной воле и в течение двух-трех суток возвращаются, также добровольно. Конечно, если хотите, приходите в полицейское управление и пишите заявление о пропаже без вести. Правда, полиция обычно не слишком торопится, если речь идет о взрослых, совершеннолетних людях. Если нет подозрительных обстоятельств, скорее всего, следствие не открывают. Любой может исчезнуть, если возникает такое желание, законом это не запрещено. Если вы заявите о пропаже, вашу соседку поместят в базу данных пропавших без вести и по делу начнут следствие… – Помолчав, она спрашивает: – Ваша соседка пьет, принимает наркотики? – Я быстро качаю головой и два раза отвечаю: «Нет». Конечно, время от времени Эстер выпивает бокал «Маргариты» или «Дайкири», но она не алкоголичка, ничего подобного.

Потом диспетчер спрашивает о психическом состоянии Эстер – нет ли у нее депрессии? Я живо представляю себе добрую улыбку Эстер и думаю: нет, не может быть. У нее такое невозможно.

– Нет, – тут же отвечаю я. – Конечно нет.

– Вы с ней не ссорились? – спрашивает диспетчер, и я понимаю: она намекает на то, что я сама каким-то образом причинила вред Эстер. Ссорились ли мы с Эстер? Конечно нет. Но вот вопрос: как Эстер вчера отнеслась к тому, что я пошла в бар без нее? Она ведь сама просила меня идти… Повторяю, она сама просила, чтобы я ушла. Вот что она сказала: «Куин, я только испорчу тебе настроение… Иди без меня, тебе будет веселее». Вот ее точные слова. С чего же ей на меня злиться?

– Нет, мы не ссорились, – говорю я, и диспетчер предлагает мне два варианта: либо пойти в полицейское управление и заявить о том, что Эстер пропала без вести, либо подождать.

Мне становится не по себе; я понимаю, что звонила напрасно. Конечно, я подожду! Меньше всего мне сейчас хочется объясняться со следователем и чувствовать себя полной дурой в присутствии других. Такого опыта у меня и без того хватает.

Пожалуй, для начала обзвоню больницы и попробую отыскать родителей Эстер. Потом, наверное, перезвонит Бен. Если повезет, Эстер сама вернется домой. Диспетчер говорила – от двух до трех суток? От сорока восьми до семидесяти двух часов… Мысленно представляю себе, как два или три дня жду возвращения Эстер. Выдержу ли?

Я нажимаю отбой и жду, когда же перезвонит Бен. «Прошу тебя, Бен, – думаю я. – Пожалуйста, перезвони». Но Бен не перезванивает. Открываю поисковик, ищу сайты ближайших больниц. Начинаю с ближайшей больницы методистов. Звоню в справочную: не привозили ли к ним Эстер? Я называю ее имя и фамилию, а также приметы – колорированные волосы, разные глаза, добрая улыбка… У Эстер такое лицо, что, если его увидишь один раз, то уже не забудешь. Но ни в больнице методистов, ни в больнице Вейсса, ни в других лечебных учреждениях ее нет. Слушая очередной бесстрастный ответ, я все больше теряю надежду.

Я чувствую себя одинокой и потерянной, как вдруг слышу рингтон. Звонит не мой мобильник, а мобильник Эстер. Она поставила себе какой-то хит из «Биллборда» восьмидесятых годов прошлого века; теперь такое уже никто не слушает. Рингтон Эстер. Телефон Эстер… Эстер нет, так почему ее телефон дома?! Я вскакиваю и бегу его искать.

Интересно, понимает ли она, что за ней следят?

Она сжимает и разжимает кулаки, чешет голову. Все время меняет позы – закидывает одну ногу на другую, ставит обе ноги на землю, снова скрещивает их… Наверное, не очень удобно так долго сидеть на качелях. Потом она отталкивается ногами от земли. Смотрит налево, направо, задирает голову и открывает рот, чтобы поймать капли дождя, которые падают с неба.

Сам не знаю, сколько времени я вот так глазею на нее. Достаточно долго, наверное, потому что пальцы немеют от холода и сырости.

Проходит какое-то время, и девушка встает с качелей и направляется к воде. Угги каштанового цвета вязнут в сыром песке. Идти по песку трудно, да еще сильный боковой ветер. Он толкает ее то туда, то сюда; она раскинула руки в стороны, как будто идет по канату. Ставит одну ногу перед другой, осторожно продвигается вперед.

Она останавливается в трех шагах от линии прибоя. А я не свожу с нее взгляда.

Дальше начинается самое странное. Сначала она снимает сапоги, стараясь не потерять равновесие. Стаскивает сначала один, потом второй и ставит их рядом на песок. Когда она снимает носки, я думаю: «Она что, спятила?» Подумать только – хочет помочить ноги в озере Мичиган! В ноябре! Вода сейчас почти ледяная, не выше одного градуса. Она не боится переохлаждения?

Носки она засовывает в сапоги, чтобы их не унесло ветром. Я по-прежнему сижу на своем наблюдательном пункте и жду, когда девушка просеменит к озеру и намочит ноги, но она никуда не идет. Проходит миг – а может, много мгновений, не знаю, я совершенно потерял счет времени, – и она начинает расстегивать куртку. Куртка летит на песок рядом с сапогами и носками. Когда она начинает стаскивать с себя джинсы, я думаю: «Не может быть. Этого просто не может быть». Озираюсь по сторонам – нет ли еще кого-то на берегу. Может, кто-нибудь подтвердит, что все происходит на самом деле, что у меня не просто разыгралась фантазия? Неужели все взаправду? Не может быть. Не может быть, чтобы это было на самом деле.

Сам не замечаю, что встал и иду в ее сторону. Прячусь за деревянными колоннами, которые держат навес над площадкой для пикников. Я обнимаю колонну руками и прищуриваюсь. Наблюдаю за тем, как Перл расстегивает молнию на джинсах, потом стаскивает их с себя, усевшись на мокрый песок. Джинсы она кладет рядом с курткой и сапогами. Дождь усилился; он косой из-за ветра. Заливает даже на площадку для пикников; я насквозь промок. Потом она встает и берется за свою синюю толстовку. Больше на ней ничего нет. Только толстовка и трусики. И шапка с шарфом.

А потом она снимает и толстовку.

И идет в воду. В одном нижнем белье, шарфе и шапке. Она входит в воду, как будто не чувствует холода, словно императорский пингвин. Она явно собирается намочить не только ноги. Слежу за тем, как вода доходит ей до лодыжек. Потом до коленей. Она не останавливается. По-моему, она могла бы дойти до самого Чикаго, водя руками по поверхности воды. Набегающие волны накрывают ее с головой.

Вскоре я понимаю, что вышел из-под крыши и стою на песке. Как я туда попал? Не знаю. Здравый смысл подсказывает, что нужно позвать кого-то на помощь. Но кого – полицейских? Или, может быть, доктора Джайлса?! Сколько времени нужно для того, чтобы началось переохлаждение? Пятнадцать минут? Полчаса? Не знаю. Конечно, я никого не могу позвать, потому что я совершенно оцепенел и лишился дара речи, а ноги будто примерзли к песку. Я даже не в состоянии достать из кармана телефон. Потому что не могу отвести взгляда от Перл. Она уже плывет. Плывет кролем, плывет так давно, что уже пора звать на помощь. Я смотрю, как она неспешно двигает руками – то одна наверху, то другая. Ноги ритмично двигаются в воде без брызг. Она плывет и плывет, ни разу не повернув голову. Мне кажется, что она даже не дышит, как будто рыба с жабрами вместо легких и плавниками.

Если бы мне было чем заняться, наверное, я бы не стоял на берегу и не смотрел, как она плывет. Но делать мне нечего. Поэтому я стою и смотрю, как она плывет.

Потом – я по-прежнему стою на том же месте – она разворачивается к берегу. В то время как любой нормальный человек, дрожа, выбежал бы из воды и постарался поскорее обсушиться и согреться, она этого не делает. Она шагает медленно, неторопливо. Как будто рассчитывает каждый шаг. Она, конечно, вся мокрая. Белье стало абсолютно прозрачным. Ноги облеплены мокрым песком, который у меня на глазах темнеет.

Мне бы отвести глаза. Я понимаю, что должен отвести глаза. Но не могу.

Нельзя меня за это винить. Какой восемнадцатилетний парень на моем месте отвернется, отказываясь посмотреть? Уж точно не я. Уверен, что ни один из моих знакомых тоже не отвернулся бы.

И потом, мне кажется: она сама хочет, чтобы ее видели.

И вот она стоит на мокром песке, и вода словно замерзает у нее на коже на осеннем холоде. Она не пытается ни вытереться, ни одеться. Теперь она стоит спиной к озеру и смотрит на детскую площадку, на карусель, на жухлую траву, на голые деревья. И на меня.

Неожиданно она поворачивается ко мне и машет рукой.

И я доказываю всему миру, что я – последний трус, потому что ухожу, притворяясь, что не заметил ее.

Телефон Эстер звонит где-то на кухне. Бегу туда, рассчитывая найти его на рабочем столе рядом с банками с мукой, сахаром и печеньем. Но не тут-то было. Я никогда не подхожу к ее телефону и даже не замечаю звонка, но сейчас мне вдруг делается тревожно. Может быть, Эстер действительно попала в беду; может быть, ей нужна моя помощь. Может быть, звонит сама Эстер – хочет попросить меня о помощи. Например, она заблудилась, ей не хватает денег на такси… ну или что-то вроде того.

Но ведь в таком случае она скорее позвонила бы на мой телефон. Конечно, это логично. И все-таки… Может быть… Включаю духовку вместо подсветки и слушаю глуховатый рингтон. Иду на звук, как сказочные Гензель и Гретель шли по хлебным крошкам в глухом темном лесу. Звук слабый и доносится как будто издалека – или как будто в ушах у меня вата. Я открываю и закрываю дверцы духовки, холодильника, кухонных шкафчиков, хотя это кажется совершенно нелепым – искать телефон в холодильнике. И все же я ищу.

Продолжаю поиски. Телефон умолкает и звонит снова. Я почти уверена, что звонок переключится на автоответчик и все поиски ни к чему не приведут, как вдруг нахожу его в кармане красной толстовки на молнии, которая висит на плечиках в нашем крошечном шкафу для верхней одежды.

Выхватываю телефон, обрушив вешалку, и, глядя, как она падает на пол, нажимаю кнопку приема вызова. На экране вижу: «Неизвестный номер».

– Алло! – кричу я, прижимая трубку к уху.

– Это Эстер Вон? – спрашивает голос на том конце линии.

– Нет, это не она! – выпаливаю я и тут же жалею о том, что поспешила. Наверное, надо было ответить: «Да, это я». Зачем? Затем, что мне любопытно. И дело не только в неизвестном номере. Мне тоже то и дело звонят с неопределяемых номеров. Как правило, звонят коллекторы и напоминают о неоплаченных счетах: старых кредитных картах с отрицательным балансом, по которым я не платила годами, о студенческих кредитах.

– Она дома? – спрашивает низкий мужской голос. Судя по голосу, его обладатель не любит вести светские разговоры, не ценит остроумные ответы или шутки.

– Нет, – говорю я и поспешно добавляю: – Что ей передать? – Почти в полной темноте стараюсь нашарить нашу доску для записи и маркер. Подхожу к криво висящей доске, собираясь записать имя и номер телефона под загадочной надписью: «Убежала. Скоро буду». Внезапно эта фраза становится очень многозначительной. «Убежала. Скоро буду».

Это написала Эстер, точно! Почерк не мой, а ее. Смесь курсива и печатных букв, слова то с прописной, то со строчной. Почерк у нее одновременно мужской и женский. Вот интересно, когда она сделала эту надпись и почему? Может, на прошлой неделе, когда бегала в книжный магазин поискать забытые очки без диоптрий? Или пару дней назад, когда спешила в Эджуотерский филиал Чикагской публичной библиотеки на Бродвее, чтобы успеть вернуть книгу до закрытия? Эстер помешана на том, что книги нужно возвращать вовремя.

А может быть, размышляю я в ожидании, пока тип на том конце линии решит, передать ей что-нибудь или нет, может быть, она написала это вчера вечером, прежде чем вылезла через окно и спустилась вниз по пожарной лестнице? Да, скорее всего, уверяю я себя. Волноваться нет причин. Эстер оставила мне записку; она скоро будет дома. Ведь так и написано на доске.

К моему замешательству, тип на том конце линии сухо отвечает:

– Это личное дело. – Голос у него сдавленный. – Сегодня у нас была назначена встреча. Она не пришла.

Судя по всему, он не считает «личным делом» сведения о небрежности и забывчивости Эстер. Чего нельзя сказать о том, как его зовут или о причине его звонка. На заднем плане слышны звуки, которые я изо всех сил пытаюсь расшифровать: машины, плеск волн, бетономешалка. Правда, я ни в чем не уверена. Все звуки сливаются в общий шум. Гвалт. Грохот.

– Я передам, что вы звонили… – говорю я, ожидая, что мой собеседник назовется. Или скажет, зачем звонил.

– Я сам перезвоню, – говорит он и нажимает отбой. Я стою босиком на черно-белой плитке; ноги у меня мерзнут. Телефон темнеет. Провожу пальцем по экрану. Телефон требует ввести пароль. Как пароль?! Ах ты… Сердце у меня бьется чаще.

Я наугад тычу в экранную клавиатуру. После очередной попытки меня предупреждают о блокировке. Телефон перезагружается. Мне приходится ждать целую минуту – шестьдесят долгих секунд, за которые можно сойти с ума от злости – пока мне снова предложат ввести пароль. То же самое повторяется еще раз. И потом опять.

Я не самая умная личность на свете; мне довольно часто об этом напоминают. Поэтому не слишком удивляюсь, сообразив: я понятия не имею, как войти в телефон Эстер, не зная ее пароля и не имея отпечатка ее пальца. Радует одно: неизвестный абонент обещал перезвонить. Ворчливый голос на том конце линии сказал, что он перезвонит сам.

В следующий раз поступлю умнее, внушаю я себе. Непременно!

Вечер у нас дома. Я готовлю ужин. Отец смотрит телевизор, закинув ноги на старый кофейный столик; в руке у него бутылка пива. Он пьян, но еще что-то соображает. Может отличить левую руку от правой – иногда это для него большое достижение. Когда я вернулся домой с работы, он не спал. Тоже успех. Похоже, ему и душ удалось принять. Он надел чистую полосатую рубашку, и от него больше не несет жутким одеколоном и нечищеными зубами, как утром, когда я уходил на работу. Теперь от него воняет только перегаром.

По телевизору футбол. Играют «Детройтские львы». Отец разговаривает с телевизором, орет на него.

В духовке куриные наггетсы; на плите подогревается банка зеленой фасоли. Отец заходит на кухню за пивом, предлагает бутылочку и мне.

– Мне восемнадцать, – отвечаю я, глядя в его заплывшие глаза. Вряд ли он сейчас что-то соображает.

На дверце холодильника рисунок, который я нарисовал лет десять назад, – космос: солнце, луна и звезды, Нептун, Юпитер. Я нарисовал его восковыми мелками. Он пообтерся по краям, одного уголка не хватает, и он миллион раз выпадал из магнитной рамки. Цвета тоже поблекли. Как и все в последнее время – похоже, все блекнет.

В той же магнитной рамке открытка от матери. Когда она пришла, я выкинул ее, но отец нашел ее в мусорном ведре и вытащил, отряхнув хлебные крошки и колбасные обрезки. Открытка отправлена из Сан-Антонио. На ней написано «Аламо».

«Не сердись на нее», – сказал отец, достав открытку из мусорного ведра. А потом повторил то, что говорит всегда, когда речь заходит о матери: «Она старалась как могла».

«Как скажешь», – ответил я перед тем, как выйти из комнаты. Интересно, можно ли одновременно ненавидеть человека и жалеть его? Сейчас мне ее точно жалко. Видимо, она просто не создана для того, чтобы быть матерью.

Вместе с тем я ее ненавижу.

Отец пьян в стельку, и чем больше он пьет, тем больше думает о матери. О том, как она нас бросила много лет назад, сбежала, даже не попрощавшись. А он до сих пор хранит их свадебный снимок в рамке – он висит в спальне на стене. И обручальное кольцо еще носит, хотя с тех пор, как мать ушла, прошло целых тринадцать лет. Мне тогда было пять. Я был совсем маленьким, играл в «Лего» и собирал фигурки из «Звездных войн». Вот когда она ушла. По-моему, обручальное кольцо давно пора снять и выкинуть.

Нет, я не затаил на нее зло – ничего подобного. Просто думаю, что я бы обязательно выкинул кольцо. Или отнес в ломбард – отец ведь заложил мое кольцо с выпускного, а деньги пропил. А обручальное кольцо отца становится животрепещущей темой, когда он идет на свидание с очередной одинокой дамочкой. Правда, тема уже успела всем изрядно надоесть и скоро совсем иссякнет. По-моему, отец уже успел сходить на свидание со всеми одинокими дамочками в нашем городке. Кроме, может быть, Ингрид – думаю, причин объяснять не нужно, ведь у нее агорафобия. Отец встречается с дамочками в разных питейных заведениях, набирается там и рассказывает, как мать бросила семью, когда мне было пять лет. Наверное, надеется своим рассказом вызвать сочувствие, а на самом деле выглядит как полный болван.

Потом отец начинает плакать, дамочки пугаются и сбегают. Они напоминают мне старые жестянки, которые выстраивают в ряд, чтобы упражняться в стрельбе. Отец очень удивляется, почему он по сей день один. Жалкое положение! Вместе с тем он мой отец; мне и его тоже жаль.

Я выкладываю наггетсы на тарелку, фасоль на блюдо с обколотыми краями и зову его ужинать; он ковыляет на кухню с пивом в руке и занимает место во главе стола – единственное место, откуда видно телевизор.

– Лови мяч, мать твою! – орет он, со всей силы бьет по столу потной ладонью, вилка подпрыгивает и падает на пол. Отец нагибается за ней, ударяется головой об угол деревянного стола и ругается. Потом он смеется – на лбу надувается и краснеет шишка.

Очередной вечер в нашем доме.

Сегодня мы светских разговоров не ведем. Я демонстрирую хорошие манеры – намазываю масло на хлеб ножом, беру фасоль вилкой, а не руками, и так далее. Смотрю, как отец вываливает в свою тарелку полпачки маргарина, и думаю: ничего удивительного, что он до сих пор один. Он мог гораздо больше предложить матери, когда был молодым, трезвым и у него была работа. Естественно, ничего этого сейчас нет. Но ушла она вовсе не поэтому. А почему? Все дело в материнстве. И во мне. Впрочем, стараюсь не забивать голову такими мыслями.

– Ешь вилкой, – замечаю я, увидев, как он хватает фасоль руками, запихивает в рот и чавкает.

Не обращая на меня внимания, он орет на телевизор, брызгая зеленой слюной.

– Фальстарт! – Он вскакивает с места и тычет пальцем в судью. Можно подумать, судья его слышит! – Ты что, слепой, козел? Был фальстарт!

Потом он снова садится.

Я смотрю, как он сидит за столом и ест. Замечаю, как трясутся у него руки. Интересно, отец понимает, что у него тремор, или нет? Я-то понимаю. Руки у него трясутся мелко и быстро всякий раз, как он что-то ими делает: берет куриный наггетс, отвинчивает крышку очередной пивной бутылки. Он напоминает мне дедушку, хотя у дедушки руки тряслись только от старости. Иногда отца так трясет, что мне приходится самому открывать ему пиво. Скажете, это непоследовательно? Чем больше он пьет, тем меньше дрожат у него руки; реакция парадоксальная. Руки находят покой, когда он совершенно нагрузится. Кажется, все должно быть наоборот, и все же дрожащие руки сразу говорят мне о том, сколько еще ему нужно выпить. Никогда не стоит спрашивать, сколько еще ему нужно выпить; либо он так пьян, что ничего не соображает, либо врет.

Сегодня отец явно выпил недостаточно.

Он снова быстро вскакивает и на чем свет стоит ругает тренера, который вдруг вскочил со своей скамейки и выбежал на поле. Ненадолго он снова садится, но почти сразу же вскакивает, когда мяч выбили из рук бегущего защитника. На этот раз он переворачивает стул. Он в ужасе смотрит, как «Гиганты» трусят по полю с мячом. Мне даже голову не нужно поворачивать, чтобы смотреть телевизор. Отец все повторяет, и я жду, когда он швырнет в телевизор недоеденный ужин. Вскоре он идет к холодильнику за пивом, проклиная всех «Львов» на поле.

– Сквоттеры! – вдруг произносит он, и я не сразу обращаю на него внимание. Наверное, он снова комментирует происходящее на экране. У кого-нибудь такая или похожая фамилия, или он так прозвал кого-то из тренеров или игроков. – Сквоттеры гребаные! – повторяет он. – Ты меня слышишь?

И тут я понимаю, что он все-таки обращается ко мне. Рубашка у него мокрая; ему все же удалось пролить на нее пиво. К подбородку прилип стручок фасоли. Вид тот еще!

Неожиданно я понимаю, что отец смотрит вовсе не на меня. Оборачиваюсь, слежу за его взглядом. Он смотрит в окно на ту сторону улицы. И тогда я снова вижу, как в доме напротив загорается и гаснет свет: есть – нет.

Как непроизвольное подергивание мышц. Как судорога. Тик.

Есть – нет.

Отец повторяет:

– Сквоттеры гребаные, опять заселились!

Он имеет в виду желтый, как школьный автобус, дом напротив. Дом, что называется, «с богатым прошлым»; про него предпочитают не говорить, хотя все о нем знают. Не в первый раз там селятся сквоттеры – незаконные захватчики. В разное время там обитали самые разные подонки общества. Вселится туда какой-нибудь бродяга, поживет немного и уходит. Обычно незаконные жильцы уходят сами, соседям не приходится вызывать полицию. И все же неприятно сознавать, что в пустом доме напротив нашего обитает какой-то бездельник.

На заднем дворе с ветки старого дуба свисают самодельные качели, сделанные из автопокрышки. Их тоже забросили, как и дом. В одном окне по-прежнему висят занавески, старомодные «паутинки». Наверное, когда-то они были белыми, а теперь желтоватые, с дырами в нескольких местах – как если бы кто-то надрезал их с углов ножницами. Скорее всего, кружево проели мыши. Вокруг дома валяется цементная крошка, похожая на измельченное печенье; ею завален и бывший газон. Рядом стоят таблички: «Посторонним вход воспрещен» и «Опасно для проживания». Ярко-оранжевые надписи выделяются на черном фоне. Их трудно не заметить. Но сквоттеры не обращают на них внимания. Плюют на предупреждения и селятся в доме. Вот и сейчас там живет какой-нибудь бездельник, а может быть… Нет. Я качаю головой.

Повторяю, в привидения я не верю. Но, похоже, я такой один. Все остальные жители нашего городка очень горячо верят в потусторонние силы.

В каждом американском городишке можно отыскать хотя бы один дом с привидениями.

У нас – так уж получилось – такой дом как раз напротив нашего. Не знаю семью, которая раньше жила в том доме. Сейчас, говоря про дом напротив, все наши соседи называют его просто «тот дом». Он пустует уже много лет, жильцы покинули его еще до моего рождения. Почему-то я никогда не интересовался, кто там жил – мне было все равно. По-моему, прежние соседи давно умерли, оставив после себя обрывки воспоминаний о когда-то счастливой семье и заброшенном доме. Единственная обитательница «того дома», о которой все говорят, – мертвая Женевьева, хотя в основном ее называют просто «она», а иногда даже «оно» или «существо», отказывая ей в праве быть человеком. Некоторые уверяют, что видели призрак Женевьевы, существо, которое перемещалось по комнатам. Ее душа навечно заключена там, как в тюрьме. Но я-то понимаю, как глупо верить в подобные байки. Рассказчики просто пудрят мозги. Никаких привидений не существует.

– Сквоттеры гребаные, – в последний раз повторяет отец, вставая из-за стола. Спотыкаясь, он бредет к холодильнику за очередной бутылкой пива. Колпачок кладет на рабочий стол; потом идет в гостиную, где продолжает смотреть футбол. Грязную тарелку он оставляет мне, зная, что я ее вымою. Салфетка валяется на полу, и я ее подбираю.

Мне не приходится слишком долго ждать.

Я по-прежнему стою на кухне и держу в руке телефон Эстер. И вот он снова звонит. Я вздрагиваю от неожиданности и вижу на экране номер. Он местный, начинается с кода 773. Слышу женский голос – доброжелательный и приветливый. Скорее всего, это моя ровесница, хотя по телефону трудно определить возраст, потому что я, разумеется, ее не вижу.

Когда она спрашивает Эстер, я быстро отвечаю:

– Да, это я.

Очень забавно выдавать себя за Эстер. Я очень высоко ее ценю. Если на свете и есть человек, на кого я хочу быть похожей, то это Эстер. Она красивая, умная и добрая. Иногда она бывает бесстрашной и отважной; к тому же она отличная соседка.

Но все мои соображения быстро отходят на второй план, когда неизвестная девушка объявляет:

– Я по вашему объявлению в «Ридере».

– Какому еще объявлению? – спрашиваю я, ненадолго забывая, что выдаю себя за Эстер. Потом начинаю соображать. Наверное, она что-нибудь продает – скорее всего, расчищает свой бокс на складе. Вдруг кому-то понадобилась ее старая лавовая лампа? Такие лампы давным-давно вышли из моды.

– Объявлению о поиске соседки, – отвечает моя собеседница, и у меня пересыхает во рту. На какое-то время я лишаюсь дара речи. – Вы уже нашли кого-то? – спрашивает она, и проходит куча времени, прежде чем ко мне возвращается способность говорить.

В голове у меня кружится тысяча мыслей, но главная из них вопрос, которым я задаюсь снова и снова: зачем? Зачем Эстер поместила объявление в «Ридере», зачем она ищет новую соседку, зачем она хочет от меня избавиться?

Мне больно. Чувствую себя так, словно Ромео ударил меня кинжалом в спину. Вспоминаю свои прегрешения: да, я неряха; часто плачу не половину квартплаты, а всего сорок пять процентов, у меня почти никогда не бывает наличных на оплату своей доли коммунальных расходов… А еще я часто оставляю свет зажженным и забываю выключить воду.

И все-таки… Эстер ведь тоже неряха! Я невольно думаю: «Эстер, как ты могла так поступить со мной?» Думала ли она о том, куда я денусь после того, как она меня вышвырнет? Обратно домой в «одноэтажную Америку», к родителям и гениальной сестричке Мэдисон? Да ни за что на свете! Эстер могла бы прямо сказать, что ей во мне не нравится; мы бы все обсудили… Она хотя бы могла предупредить меня заранее, что хочет найти новую соседку! У меня было бы время поискать себе новое жилье… У меня сжимается сердце. Я считала Эстер своей подругой! Выходит, ошибалась. Наверное, Эстер была мне просто соседкой – и не более того.

– Если нашли, ничего страшного, – говорит моя собеседница, но я откашливаюсь и, изображая радость, отвечаю:

– Нет, не нашла. Очень рада, что вы позвонили. – И я договариваюсь о встрече с девицей, которая должна меня заменить; она займет мое место за кухонным столом, мое место на розовом диване. Скоро она займет мою комнату и станет лучшей подругой моей бывшей лучшей подруги, а меня выкинут, как остатки вчерашнего ужина.

Я жалею себя: остаюсь совсем одна в большом городе, без Эстер. Мне не по карману снимать в Чикаго квартиру одной. Наша с Эстер квартира стоит тысячу сто долларов в месяц, что для Чикаго очень дешево. Эстер живет здесь уже много лет; вот почему ее квартира дешевле, чем такие же по соседству. Все дело в законе о контроле над ценами. Если бы я сегодня пришла к миссис Бадни и сказала, что хочу отдельную квартиру, такую же, как та, которую снимаю пополам с Эстер, она сдала бы мне квартиру не за тысячу сто, а за тысячу шестьсот долларов в месяц. Таких денег у меня и близко нет.

Я соглашаюсь встретиться с моей заменой завтра после работы в маленькой кофейне на Кларк-стрит. Мы прощаемся, я захожу на сайт «Ридера» и, разумеется, нахожу там объявление: «Девушка ищет соседку в 2-к. кв. в Андерсонвилле. Отличное местоположение. Звонить Эстер» – и номер ее мобильного телефона рядом с фотографией дорожки у нашего крыльца. Дорожка завалена осенними листьями. Судя по всему, снимок сделан недавно – вчера или позавчера.

«Ну почему, Эстер? – с горечью думаю я. – Почему?!»

Я встаю рано, задолго до рассвета, и собираюсь на улицу. Нужно сходить в центр и купить Ингрид обещанные продукты. Утро такое морозное и ветреное, что трудно дышать. Холодный воздух обжигает легкие; пока я закрываю и запираю за собой дверь, у меня замерзают пальцы и уши. Отец еще спит.

С собой у меня счета – по пути брошу их в почтовый ящик. Я оплатил их из своей зарплаты за прошлую неделю. Со счетом за газ прислали уведомление: если мы не оплатим счет, нам отрежут отопление. Счет пришел неделю назад, и отец еще бурчал: пора ему взять себя в руки и найти работу. Рад, что он принимает хоть что-нибудь близко к сердцу.

По пути к почтовому ящику я не свожу взгляда со старого, заброшенного дома напротив, выискивая признаки того, что там снова поселились сквоттеры – и вообще признаки жизни. Надо сказать, дом довольно уродливый. Он портит нашу во всем остальном приличную улицу. Конечно, и у нас есть пустующие дома, заложенные без права выкупа. Есть и свои долгострои: на заросших лужайках валяются кучи фанеры, досок и прочих стройматериалов. К сожалению, жилищный кризис – примета нашего времени. Потомки будут читать о нем в учебниках истории. Отчего-то приятно сознавать, что даже эти заброшенные, полуразвалившиеся, недостроенные дома войдут в историю.

По соседству с нами живут в основном работяги; многие приезжают сюда из других городков, есть такие, которые ездят из Портейджа, Индианы или Хобарта. Они получают зарплату раз в неделю, и ее едва хватает на коммунальные расходы. Наши соседи в основном трудятся в обрабатывающей промышленности; кое-кто устроился в розничной торговле – в каком-нибудь местном магазине. Нам и нашим соседям, «синим воротничкам», деньги достаются нелегко, и все же мы находимся на ступеньку выше обитателей трущоб в районе Эмери-Роуд. Там живут получатели субсидий, низкооплачиваемые работники, которым правительство доплачивает до минимального размера оплаты труда. Словом, хотя в нашем квартале есть и другие необитаемые дома, все говорят только об одном: желтом, как школьный автобус, строении напротив моего дома.

Тот дом не всегда был позором нашего квартала, портившим пейзаж. Хотя на моей памяти он всегда стоял заброшенным, кое-что я слышал от соседей. Иногда они стоят в своих палисадниках, скрестив руки на груди, и мрачно смотрят на желтый дом, качая головой. Они уверяют, что дом напротив не всегда был таким. «Стыд и позор», – говорят они. Было время, когда в том доме жила семья и он выглядел уютно. Соседи хотели, чтобы его снесли, но банку, которому принадлежит участок, невыгодно платить за снос. Это дорого стоит. Поэтому его оставили в теперешнем состоянии. Сколько себя помню, он всегда считался позором нашего квартала. Как и все остальные, я хочу, чтобы его сровняли с землей и, так сказать, избавили от страданий.

Конечно, многие рассказывают о призраке Женевьевы. Дети (по неведению, по глупости или от того и другого вместе) подкрадываются к самым окнам и заглядывают внутрь, стараясь разглядеть ее венок через стекла. Конечно, к заброшенному дому ходят не только дети. Некоторые взрослые тоже уверяют, будто видели крошечное привидение в белом, которое плавает из комнаты в комнату, потерянное и одинокое, и зовет маму.

В местной средней школе придумали своего рода ритуал посвящения: нужно провести ночь в доме с привидением. Я сам участвовал в таком ритуале, когда мне было двенадцать. Ну то есть как участвовал? Нас хватило на пару часов, не больше. Самое трудное было выбраться из собственного дома так, чтобы не заметили родители, хотя мой отец в тот вечер так напился, что ему было плевать, дома я или меня нет. Но другие парни врали родителям, говорили, что остаются ночевать у приятелей. А одному пришлось долго ждать, пока родители заснут, и выбираться через окно спальни на втором этаже. Повторяю, ночь в заброшенном доме считалась своего рода посвящением; после такого подвига смельчаков переводили из категории «ботанов» в высшее общество. И все после ночи с привидением. В общем, мы провели там ночь – во всяком случае, попытались. Мы заранее запаслись фонарями, складными ножами, биноклями и едой; мы без конца подначивали друг друга – слабо провести ночь в желтом доме с привидением? Почему? Не спрашивайте. Мы так делали, и все.

Мы прихватили с собой дешевую камеру-«мыльницу», чтобы на следующий день похвастать в школе своими снимками. Доказать, что мы смельчаки. Провели ночь в доме с привидением и остались в живых. Один мой приятель запасся прибором ночного видения, другой – портативной видеокамерой. Еще один прихватил из дома какую-то штуку – он уверял, что это тепловизор (кстати, соврал). Мы проникли в дом через разбитое окно – я поцарапал подбородок об осколок – и раскинули лагерь в бывшей гостиной бывшей счастливой семьи. У нас были спальные мешки, подушки и все прочее. Мы фотографировались по отдельности и все вместе на фоне затянутого паутиной камина, на старом, продавленном диване, кишевшем клопами, и на пороге ее комнаты. Ее комнаты. Комнаты Женевьевы.

Судя по многочисленным рассказам, Женевьева была ужасным ребенком. В пятилетнем возрасте ее не раз ловили на том, что она разоряла птичьи гнезда и отрывала по одной лапки у пойманных жуков. Такие вещи обычно хорошо запоминаются. Малышка Женевьева залезала на деревья и выбрасывала из гнезда птенцов малиновки, а потом она спрыгивала с дерева и наступала на беззащитных птенчиков, а вокруг нее вилась мама-малиновка, которая никак не могла спасти их. Ровесники Женевьевы, разумеется, давно выросли и разъехались кто куда, но их родители по-прежнему живут в нашем городке. Все они говорят, что их дети не хотели играть с Женевьевой. Женевьева была жестокой. Женевьева была злой. Она дергала детей за волосы; она обзывалась нехорошими словами. Она заставляла их плакать. Из-за нее многие дети жаловались, будто у них болит живот. Они не хотели идти в школу, потому что там была Женевьева. Она дралась, лягалась и кусалась. Она была вспыльчивой злюкой, во всяком случае, я так слышал. Не просто капризной маленькой девочкой – многие пятилетки дуются, часто ноют и плачут. Судя по тому, что о ней рассказывают, в пять лет на нее уже можно было надевать смирительную рубашку или, по крайней мере, давать ей психотропные препараты.

Ничего удивительного, что полгорода уверено: она вернулась как привидение, чтобы преследовать их даже после своей смерти.

Мы с парнями выдержали в том доме несколько часов, а потом сообразили, что там не одни, и убежали.

Правда, привидениями там и не пахло. Зато нас одолели крысы. Проклятые крысы! Они водились на чердаке. Мы не досидели и до одиннадцати вечера, когда они спустились вниз на запах еды.

После смерти Женевьевы прошло много лет, но соседи уверяют, что по ночам из дома доносятся странные звуки. Детский голосок поет колыбельные, кто-то плачет. Лично я не сомневаюсь: в пустом доме просто завывает ветер.

Но другие считают иначе. Особо суеверные личности стараются вообще не ходить мимо нехорошего дома. Они специально переходят на противоположную сторону улицы. Другие, идя мимо, задерживают дыхание, как будто проходят по кладбищу, и стараются не шуметь, чтобы не потревожить духов мертвецов. Еще кое-кто, проходя мимо дома, сжимает кулаки, убирая внутрь большие пальцы, правда, я не знаю почему. Знаю просто, что кое-кто так делает. Суеверия, связанные со смертью, у нас распространены очень широко. Если видишь свою тень без головы, значит, скоро умрешь. Сова, которая ухает днем, предвещает чью-то смерть. Птица, которая бьется в окно, тоже означает, что смерть близка. Смерть приходит три раза. А покойников надо выносить из дому вперед ногами. Всегда.

Ни во что такое я не верю. Для этого я слишком скептик.

Самое смешное, Женевьева даже умерла не в том доме. Жила-то она, конечно, там, а умерла в другом месте. Так с какой стати там должен обитать ее призрак?

Но, может быть, я слишком прагматичен.

Наступает вечер, сгущаются сумерки, а Эстер все нет.

На следующий день я с трудом выхожу на улицу и тащусь на работу, хотя больше всего мне хочется сидеть дома и ждать Эстер. Она может вернуться на вторые или на третьи сутки, если верить диспетчеру службы 311, а Эстер нет всего сутки.

Семьдесят процентов пропавших уходят добровольно; это тоже она мне сказала. А еще я знаю, что Эстер ищет новую соседку – хочет меня заменить. Пораскинув мозгами, я прихожу к выводу: исчезновение Эстер как-то связано со мной и моей небрежностью. Я уже поняла, что я – никудышная соседка. Да, возможно, я в чем-то виновата, но лучше мне не становится. Эстер как будто врезала мне ногой в зубы. Оказывается, она хочет меня выставить…

Но я не могу сидеть дома еще два дня и ждать, что Эстер появится, как по волшебству. Мне нужно ходить на работу и надеяться: когда она вернется, мы все обсудим. Если она вернется.

Утром в понедельник я сажусь на двадцать второй автобус и еду в центр. Сама не знаю, почему я решила надеть короткую юбку. На каждой автобусной остановке – а автобус останавливается буквально на каждом перекрестке – двери открываются, и в салон врывается морозный ноябрьский воздух и нападает на мои голые ноги. На мне колготки, не поймите меня неправильно, но тонкие колготки совершенно не защищают от безжалостного ветра в Городе ветров, как называют Чикаго. В сумке у меня туфли-лодочки, на ногах – спортивные туфли; я воплощение работающей женщины. Видела бы меня сейчас моя мать! Она бы гордилась мною.

На мне наушники, в планшете, лежащем на коленях, играет музыка. По крайней мере, музыка заслоняет меня от кашля, чихания и сопения окружающих пассажиров. Я даже могу притвориться, будто меня здесь нет, хотя ласковый голос Сэма Смита, который уговаривает меня остаться, – совсем не плохое начало дня. Какой-то болван приоткрыл окошко, и температура в салоне автобуса стремительно падает. Я плотнее укутываюсь в куртку и рявкаю на сидящего сзади мужчину, чтобы перестал трогать мои волосы. Я вижу его уже не в первый раз. Это бездомный, бродяга; наверное, все, что насобирал на улицах, потратил на билет, чтобы хоть немного погреться. Не потому, что ему некуда ехать, а потому, что он никуда не едет. Он катается на автобусе, потому что в автобусе тепло. Едет, пока его не выгоняет водитель, а потом сходит. Клянчит еще денег и, как только набирает еще два доллара, платит за проезд и снова катается.

Мне его немного жаль. Совсем немного.

Но если он еще раз до меня дотронется, я пересяду.

Впереди показывается центр города – Петля; чем дальше мы от Андерсонвилля, тем выше здания. Проезжаем Аптаун, Ригливилль, Панораму, Линкольн-парк.

Двадцать второй автобус, покачиваясь, едет по Кларк-стрит, а у меня руки покрываются гусиной кожей и холодок пробегает по затылку, лаская мои длинные золотистые локоны. Я страшно злюсь. Эстер пытается меня заменить.

Больно, как бывает, если прищемишь мизинец – или когда выходит камень из почки. Очень больно. Нет, еще больнее – как будто прищемила пальцы дверцей машины. Я хочу заорать и разрыдаться. В сердце пусто; теперь я знаю, что мне скоро негде будет приклонить голову. Я слышала, как вчера говорила та девушка, что звонила Эстер, – доверчиво и бодро она объявила: «Я по вашему объявлению в „Ридере“… Объявлению о поиске соседки».

Она еще не знает, что меньше чем через год Эстер и ее заменит.

Я выхожу из автобуса и семеню к моему офисному зданию, небоскребу на Уобаш-авеню. Он высокий и черный; на пятидесяти одинаковых этажах одни конторы. Когда-то из окон верхних этажей открывался великолепный вид, но теперь его загораживает более новый монстр: девяностовосьмиэтажный небоскреб из стали, с зеркальными стенами, который возвели почти за одну ночь, точно напротив моего рабочего места, на противоположной стороне улицы. Старшие партнеры нашей компании, которые выбрали себе огромные кабинеты с панорамным видом, очень раздосадованы тем, что они больше не видят из окон озера Мичиган. Они брюзжат и ругают эгоиста – какого-то промышленного магната, потому что его супернебоскреб все для них загородил.

Проблемы первого мира.

Я сажусь в лифт и поднимаюсь на сорок третий этаж. Улыбаюсь девушке-администратору; она улыбается мне в ответ. Я почти уверена, что она не знает, как меня зовут, но хотя бы больше не требует у меня пропуск. Работаю здесь уже почти год, триста шестьдесят дней. Работа мне совсем не нравится; должность референта на тотемном столбе ниже даже уборщика, человека, который подметает полы и моет туалеты.

Я устроилась сюда по одной-единственной причине: здесь платят. Немного, но платят. Кроме того, мне с моим гуманитарным дипломом из второразрядного колледжа на многое рассчитывать не приходится. Но с такой работой я справляюсь.

Стою у двери дома Ингрид Добе и смотрю на палисадник, заваленный опавшей листвой. В следующий раз надо будет принести грабли и сгрести листья. Вот самое малое, что я могу сделать для Ингрид.

Вряд ли она способна сгрести листья сама, потому что для этого нужно выйти из дому, а она из дому не выходит. Скоро выпадет снег. Не хочу, чтобы ее газон пожух.

В руках у меня два бумажных пакета с покупками – по одному в каждой руке. В кармане сдача, доллар семьдесят пять центов. Так как обе руки заняты, я жму на звонок коленом и жду, когда Ингрид мне откроет.

На улице светит солнце. Не тепло – даже наоборот, но хотя бы солнечно. Морозный денек. Чайки что-то раскричались, подняли шум. Стаями кружат над головами прохожих, садятся на крыши и навесы.

Когда Ингрид открывает, вид у нее неважный. Волосы растрепаны; она встречает меня в халате, наброшенном поверх ночной рубашки. Она не накрашена, на лице проступили глубокие морщины – под слоем косметики я их не замечал. В голову приходит одна-единственная мысль: Ингрид выглядит старухой.

– Доброе утро, – глухо здоровается она, и я отвечаю:

– Доброе утро.

Впустив меня, она сразу же захлопывает за мной дверь. Она очень спешит, чтобы не впустить в дом ветер с улицы. Иногда ее беспокойство усиливается. Бывает, страх внешнего мира начинается и заканчивается на пороге, и, пока Ингрид находится в доме, она разговаривает и ведет себя как совершенно нормальный человек. Но за его пределами она боится самого воздуха: микробы, загрязнение, пыльца, дым, чужое дыхание… да мало ли еще какие ужасы таятся на улице! Видимо, сегодня как раз такой день. Она быстро втаскивает меня в прихожую, озирается по сторонам, чтобы убедиться, что за мной нет слежки, что ветер не залег за мной в засаде, готовый наброситься на нее, – и сразу же захлопывает дверь, задвигает засов и запирается на ключ.

Потом она глубоко вздыхает и улыбается.

«Уф, – говорит ее улыбка. – Чуть не попалась!»

У Ингрид бывают хорошие и плохие дни, но какой сегодня день, дело не мое, поэтому я притворяюсь, будто ничего не заметил и мне все равно. Я не совсем понимаю, что такое агорафобия, зато знаю, что почтальон довольно часто оставляет у ее двери пакеты. Иногда они такие пухлые, что не пролезают в щель для писем. Мальчик-сосед возит ее мусорные баки к обочине, я или другой простофиля вроде меня покупают ей продукты и выполняют другие поручения. Судя по тому, что мне известно, все началось с панической атаки на рынке в центре городка. Несколько лет назад, летом в субботу там собралось много народу. На рынке было очень тесно, и именно тесноту сплетники винят в том, что у Ингрид началась паническая атака. Толпа. Кроме того, было жарко, жарко и душно, тяжело дышать. Очереди казались бесконечными; вокруг были люди, незнакомцы, которых Ингрид никогда раньше не видела. Туристы, приезжие. Одни зеваки видели, как она схватилась за горло и стала хватать ртом воздух; другие слышали, как она визжит: «Убирайтесь!» и «Оставьте меня в покое!». Ее поспешили оставить в покое и вызвали службу спасения.

«Не трогайте меня!» – кричала Ингрид, по слухам. Она боится, как бы паническая атака не повторилась, и потому вообще отказывается выходить на улицу. Боится потерять самообладание, боится умереть на местном рынке, чтобы все глазели на нее, показывали пальцами. Конечно, она никогда бы в этом не призналась; я только так думаю. Потому что и сам я меньше всего хотел бы умереть на местном рынке в окружении вонючего рыбного филе и многочисленных туристов.

Ингрид забирает у меня пакеты и несет их на кухню; я плетусь за ней следом. Вижу на кухонном столе колоду карт. Она раскладывает пасьянс «Солитер». Как грустно! Рядом с картами лежит листок бумаги. Она ставит галочки в тех случаях, когда пасьянс сошелся. Пока счет три-один в ее пользу.

Кроме того, на столе лежат материалы, нужные для изготовления бус: ленты, нити, шнуры. Бусины и застежки. Пустые картонные коробки из-под украшений. Папиросная бумага всех цветов радуги. Написанный от руки список заказов, который нужно отправить по почте. Несмотря на то что Ингрид обрекла себя на затворничество, она на удивление изобретательна. Ингрид изготавливает украшения и открыла собственный интернет-магазин. Все необходимые материалы ей доставляют на дом, готовые заказы забирает курьер с почты. Ингрид передает ему большие коробки с ожерельями или серьгами. Она зарабатывает себе на жизнь, не покидая собственного дома. Когда-то давно она и меня пыталась приобщить к делу, хотела научить делать украшения, которые мне все равно некому дарить. Но мои неумелые руки никак не могли освоить, как гнуть проволоку, как нанизывать бусины. Ингрид с милой улыбкой заявила, что ученик из меня никудышный. После того случая я только выполняю ее поручения, покупаю продукты и приношу обед из кафе. Позже она подарила мне украшение на шею, которое сделала сама. В нем нет ничего девчачьего или вычурного. Это ожерелье из акульих зубов на шнурке, длину которого можно регулировать. На нем совсем немного черных и белых бусин. «Для силы и защиты», – пояснила Ингрид, вкладывая ожерелье мне в руку. Наверное, она уже давно поняла, что мне нужны сила и защита. Видимо, акульи зубы именно их и символизируют. Ожерелье стало моим оберегом, моим счастливым талисманом. Я ношу его не снимая. Правда, пока оно ни разу не сработало.

Сегодня мы болтаем о всякой всячине. О том, как «Львы» продули вчера «Гигантам», о том, что сегодня она собирается печь печенье. Мы говорим о погоде, говорим о чайках.

– Никогда не слышала, чтобы они так громко кричали, – замечает Ингрид.

– Мне тоже не приходилось слышать, – отвечаю я.

Хотя я, конечно, слышал. Чайки всегда громко кричат.

Я думаю, стоит ли упоминать о сквоттерах в желтом доме через дорогу от моего; решаю, что лучше не надо, скорее всего, ей неприятны такие темы. Я помогаю Ингрид вытащить продукты из пакетов. Складываю покупки на стол, чтобы ей легче было все разложить по местам. Она дает мне еще двадцатку за труды. Я отказываюсь, но она всовывает купюру мне в руку. На второй раз я ее беру.

Одно и то же повторяется каждую неделю.

Раскладывая покупки, Ингрид что-то напевает себе под нос – незнакомую монотонную песенку. Я ее не знаю, но мне отчего-то становится грустно. Она навевает тоску. У Ингрид тоже грустный вид. Усталый и грустный. Она сутулится и движется как в замедленной съемке.

– Давайте помогу, – предлагаю я, забирая пустые бумажные пакеты с рабочего стола и складывая их пополам.

– Я почти закончила, – отвечает Ингрид. Она ставит на полку коробку с попкорном для микроволновки и закрывает дверь кладовой. – Алекс, ты обедал? – спрашивает она и предлагает сделать мне сэндвич.

Я вру, что обедал. «Спасибо, не надо», – говорю я. Предполагается, что я пришел ей помочь, а не взваливать на нее лишнюю работу. Трудно сказать, кто из нас ведет более жалкую жизнь – Ингрид или я.

После того как продукты разложены и я понимаю, что можно попрощаться с Ингрид и уйти, я неожиданно для себя беру колоду карт и начинаю ее тасовать.

– Сыграем в джин рамми? – предлагаю я.

Ингрид немного успокаивается и даже улыбается. Я знаю, что она любит джин рамми, потому что мы с ней уже как-то играли. Мы садимся за стол, и я сдаю карты.

Даю ей выиграть первую партию. Мне кажется, что я поступаю правильно.

Во второй раз я сражаюсь дольше, но она снова выигрывает.

Ингрид неплохо соображает в картах; пальцы у нее ловкие. Она смотрит на меня поверх своих карт, которые держит веером; старается просчитать, что у меня на руках. Королева бубен, валет и туз пик.

Кроме того, она здорово умеет выспрашивать, но вопросы задает настолько тактично, что трудно на нее сердиться.

– Ты работаешь у миссис Придди полный день? – интересуется она, когда я в третий раз тасую колоду, и я отвечаю:

– Да, мэм.

Она приглаживает волосы ладонью, чтобы не стояли дыбом. Плотнее запахивает халат. Садится поудобнее. И все же ей не по себе; ее выдают выражение лица и беспокойные глаза. Она встает и подходит к кофеварке. Спрашивает, хочу ли я кофе. После того как я отказываюсь, наливает кофе себе, добавляет сухие сливки и сахар. Я снова вспоминаю Перл – как она выходит из озера Мичиган и с нее капает вода. Со вчерашнего дня эта картина все время стоит у меня перед глазами.

– Все твои ровесники разъехались по колледжам, – говорит Ингрид, как будто эта подробность от меня ускользнула, как будто я не замечаю, что в нашем городке не осталось никого из тех, с кем вместе я рос. – А ты что же, не захотел? – спрашивает она, когда я сдаю карты: десять ей, десять себе.

– Колледж мне не по карману, – говорю я, хоть это и неправда. С одной стороны, конечно, так и есть – нам с отцом колледж не по карману. Но дело не только в стоимости обучения. Мне предлагали полную стипендию, оплату обучения и общежития, но я отказался. Поблагодарил и отказался. Я умный, что мне прекрасно известно. Не люблю хвастать своими познаниями. Предпочитаю считать себя хитрым и изворотливым. Хотя знаю много умных слов, я редко пользуюсь ими в разговоре… Впрочем, иногда все же пользуюсь. Иногда умные слова очень пригождаются.

– Как твой отец? – негромко спрашивает Ингрид.

– По-прежнему пьет, – тут же отвечаю я.

Отец уже много лет не может удержаться ни на одной работе. Нельзя же выходить на смену под мухой и рассчитывать, что никто ничего не заметит. Несколько лет назад, после того как нам чуть не отказали в праве выкупа закладной, я устроился в кафе Придди на полдня – она сквозь пальцы смотрела на то, что мне тогда было всего двенадцать. Я мыл посуду в подсобке, поэтому никто меня не видел. Налоговая служба тоже ничего не знала, потому что Придди платила мне неофициально. Разумеется, все в городке были в курсе, но помалкивали.

Я спешу сменить тему; как-то не хочется говорить об отце. И о колледже. И о том, что все остальные разъехались, а я застрял тут.

– Зима, наверное, будет холодная, – говорю я, слушая, как свистит ветер. Словно гонщик: визжат тормоза, скрипят шины.

– Как всегда, пожалуй, – замечает Ингрид.

– Ну да, – глубокомысленно киваю я.

Но Ингрид не унимается.

– Мать не давала знать о себе? – спрашивает она, как будто не может отделаться от неприятной для меня темы.

– Нет, – отвечаю я. Хотя иногда мы и получаем от нее весточки. Она присылает открытки из таких мест, где я вряд ли побываю: Маунт-Рашмор, Ниагарский водопад, Аламо. Самое смешное, она никогда ничего не пишет. Даже не подписывается.

В книжный магазин я звоню по дороге домой, то и дело извиняясь, потому что в автобусе очень плохая связь. Я очень стараюсь говорить искренне. В самом деле стараюсь. Пытаюсь говорить самым добрым голосом, изображаю олицетворение доброты, искренности и заботы. Гремучая смесь!

Даму, которая подходит к телефону, зовут Анна; она вечно настороже, какая-то слишком нервная и законопослушная – я подметила эти ее качества в тот единственный раз, когда мы с ней встречались. Как-то я зашла за Эстер в книжный магазин, чтобы составить ей компанию в положенный ей получасовой обеденный перерыв. Стоило мне объяснить, зачем пришла, Анна поспешила указать, что я пришла рано. Хотя на часах двенадцать двадцать четыре и в магазине нет ни одного покупателя, обеденный перерыв у Эстер начнется в двенадцать тридцать и ни минутой раньше. И она, как коршун, принялась следить за Эстер, которая расставляла книги на деревянной полке. Какие-то нужно было ставить обложкой наружу, какие-то корешком. Она отпустила нас ровно в двенадцать тридцать. Тогда я еще подумала, что Анна мне совершенно не нравится. Очень некстати, что из всех сотрудников магазина на мой звонок ответила именно Анна. Я представляюсь, стараясь не выдать себя, не проболтаться, что я вот уже тридцать шесть часов или даже больше не знаю, где Эстер.

На том конце линии долгое молчание. Сначала мне даже кажется, что тощая, похожая на скелет старуха пошла искать Эстер. В моей душе загорается слабая искорка надежды: может быть, Эстер в самом деле там, на работе? Может быть, сейчас она расставляет книги на деревянных полках обложкой наружу… Целых десять или даже двадцать секунд я надеюсь, что услышу голос Эстер. Но молчание так затягивается, что я уверена: из-за плохой связи нас разъединили. Отрываю телефон от уха и смотрю на экран, считая секунды. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Моя собеседница не отключилась.

– Алло! – зову я. – Анна! – Кажется, я несколько раз окликаю ее по имени, хотя в автобусе очень плохо слышно. Пассажиры шумят, работает дизельный двигатель, снаружи непрестанно гудят клаксоны. Сейчас час пик, повсюду пробки. Ну кто бы мог подумать!

Наконец Анна подает голос:

– Эстер должна была прийти в три… А вы знаете, где она? – довольно отрывисто спрашивает она, как будто подозревает, что я морочу ей голову. Похоже, она не заметила моих наигранных теплоты и искренности.

Мне не нужно спрашивать, я и так знаю, что сейчас уже шестой час. Вокруг меня бурлит людская толпа. Все спешат в пригороды. Меня сдавили со всех сторон; пытаюсь удержаться на месте, вцепившись в поручень. В салоне плохо пахнет. От пассажиров пахнет потом, нечищеными зубами. Трудно рассчитывать на что-то другое в конце рабочего дня! Ко мне прижимается чье-то потное плечо, но отстраниться нельзя: некуда.

Конечно, странно, что Эстер не вышла на работу. Эстер всегда ходит на работу, даже в такие дни, когда с трудом встает, жалуясь, что у нее нет сил. И все же идет. Она работает усердно; она старается всем угодить. Очень хочет произвести хорошее впечатление на начальство и сотрудников, даже на Анну, хотя я не раз говорила ей, что это напрасная трата времени. Анне невозможно угодить. И все же совсем не похоже на Эстер не выходить на работу. Как бы я ни злилась на нее из-за того, что она подыскивает новую соседку – от ее предательства мне по-прежнему больно, – я совсем не хочу, чтобы Эстер попала в беду или потеряла работу, поэтому решаю ее прикрыть.

– Она заболела, – говорю я, не в силах придумать с ходу ничего лучше. – Бронхит или пневмония… – И я подробно описываю сухой кашель, похожий на крупозный. Рассказываю о желтовато-зеленой мокроте и о том, как Эстер не в состоянии встать с постели уже целые сутки. – У нее температура. Озноб. И все же утром она собиралась на работу, – добавляю я, напоминая о том, какая Эстер добросовестная и трудолюбивая; она хотела выйти на работу, несмотря на высокую температуру и озноб. – Должно быть, она почувствовала себя по-настоящему паршиво, раз все-таки не пошла.

Похоже, Анну ничем не проймешь. Она сурово заявляет: Эстер должна была позвонить и предупредить о том, что заболела.

– Странно, в субботу Эстер выглядела нормально, – продолжает она, как будто допускает – только допускает, – что Эстер вовсе и не больна.

– Все развивалось очень быстро, – лгу я. – Она свалилась с простудой.

– Подумать только! – отвечает Анна, а сама, наверное, думает: «Врешь ты все».

Возможно, у той кофейни даже есть название, но я его не знаю. Для нас это просто «кофейня на углу Кларк и Беруин». Так я называю то место, где мы с Эстер часто сидим. Для нас кофейне не нужно никакого названия. «Давай встретимся в кофейне», – говорим мы друг другу по телефону, и вскоре, словно по волшебству, обе оказываемся там. Кстати, это доказывает, что мы все-таки подруги… то есть были подругами. Мне казалось, я всегда знаю, о чем думает Эстер. Но теперь я уже ни в чем не уверена.

Я замечаю ее в окне еще до того, как вхожу. Сразу обращаю внимание на колорированные рыжеватые волосы и очень белую кожу. Уже вечер, снаружи темнее, чем внутри, поэтому я без помех разглядываю зал, декорированный в стиле промышленного дизайна. Все кажется каким-то незавершенным: стальные столы, спасенные и переработанные вещи, которые свисают с потолка и стен. Она, сутулясь, сидит на высоком табурете у одного из деревянных подоконников, которые тоже служат столами, держит в руке бумажный стакан, смотрит в окно и ждет меня. Я сразу понимаю: не то. Мы с Эстер обычно сидим не у окна, а в дальнем углу, за камином, у голой кирпичной стены.

Кроме того, мы ждем друг друга, прежде чем сделать заказ. Всегда берем одно и то же, какой-нибудь кофейный напиток. Мы обсуждаем, что возьмем, пока ждем своей очереди. Но эта девушка сидит у окна совершенно одна; она заказала себе кофе, не дождавшись меня. И села не за тот столик.

Она плохо сочетается с Эстер. Совсем не сочетается. Вот что я решаю.

Войдя, я иду по залу, глядя себе под ноги, на бетонный пол в пятнах краски. На девушку я не смотрю, пока не подхожу ближе. Тяжело смотреть в глаза человеку, который собирается занять твое место в жизни – сознательно или бессознательно. Я понимаю, что она ни в чем не виновата, но от этого неприязнь к ней не уменьшается. Можно сказать, я ее заранее ненавижу.

Смотрю себе под ноги, на скругленные мыски кожаных сапог.

Ее светлые глаза перемещаются от окна на меня; и тогда она улыбается – улыбка хотя и приятная, но довольно сдержанная.

– Вы Эстер? – спрашивает она, протягивая крошечную ручку, и я киваю: да, я Эстер, хотя, конечно, я не Эстер. Я Куин, что, впрочем, сейчас совершенно не важно. Для нее я Эстер. Ее, как она говорит, зовут Меган; правда, она тут же спохватывается и как-то нерешительно добавляет: – Мег. – Рукопожатие у нее вялое, и это еще мягко сказано. Жеманное. Я даже не уверена, что наши руки соприкоснулись.

Я ничего не заказываю – мне не хочется.

Сама не знаю, почему я согласилась с ней встретиться. Мне почему-то захотелось взглянуть на нее. Она кажется мне молодой и наивной; такая девушка, скорее всего, даже такси не может вызвать. Такой же когда-то была и я. Сажусь на барный табурет рядом с ней и говорю:

– Вас интересует квартира.

Она отвечает: да, интересует. Она выпускница, точнее, выпускается в декабре и ищет новое жилье. Сейчас она живет со своей матерью-одиночкой в районе Портейдж-Парк, но ищет что-нибудь поближе к центру, помоднее, где больше молодежи. После выпуска ее ждет работа в западной части Петли. Ей нужна квартира близко к остановкам общественного транспорта. Она театрально встряхивает головой и заявляет:

– Поездки из Портейдж-Парк и обратно отнимают целую вечность!

Больше всего меня раздражает то, что она говорит очень похоже на меня, точнее, на ту меня, какой я была несколько месяцев назад, когда увидела прежнее объявление Эстер в «Ридере» о поиске соседки. Тогда я решила, что мне необычайно повезло, но сейчас я уже не так в этом уверена.

Сейчас я кажусь себе не чем-то уникальным, а товаром массового производства. С каждым новым словом Мег все больше разбивает мне сердце. Она говорит, что специализируется на графическом дизайне. Летом мечтает ездить на работу на велосипеде – оказывается, она ярая защитница окружающей среды. Ей не терпится поскорее переехать из родительского дома; жаль, что придется оставить там кошку. Кроме того, она говорит, что любит готовить и маниакально аккуратна. Сердце у меня разрывается не потому, что мне нравятся черты ее характера, но потому, что кажется: Мег очень, очень понравится Эстер.

Остается единственный вопрос: понравится ли ей Мег больше, чем я?

– Вы ищете новую соседку? – спрашивает Мег, и я киваю и смотрю в окно, на толпу, которая идет мимо. Те, кто спешат в пригороды, только что вышли из двадцать второго автобуса.

– Моя соседка, – с грустью говорю я, – собирается переехать.

И я рассказываю, что она иногда не в состоянии полностью заплатить свою долю квартплаты. Что она иногда не платит за коммунальные услуги, ест мою еду, не спросив предварительно. Я не лгу; иногда я на такое способна. Неужели из-за таких пустяков меня можно назвать плохой соседкой?

Интересно, что я буду делать, если Эстер меня выставит?

А еще интересно, где Эстер и почему она не придет домой, чтобы мы все могли обсудить? Почему она упорно избегает меня?

Мег спрашивает насчет квартиры; она задает вполне разумные вопросы о залоге за первый и последний месяц проживания, о размере платы и о том, есть ли в доме прачечная. Мне-то в свое время такие вопросы даже в голову не пришли. Когда она спрашивает, можно ли осмотреть квартиру, я отвечаю: нет. Пока нет.

– Сначала я побеседую еще с несколькими кандидатками, – лгу я, хотя гадаю, сколько еще человек отзовутся на объявление Эстер в ближайшие часы и дни. Один, десять – или даже двадцать? Неужели целых двадцать молодых девиц пожелают вытеснить меня из дома, занять мою постель, мою комнату, отобрать у меня лучшую подругу?

– Обязательно вам перезвоню, – обещаю я, но, уходя, бормочу себе под нос, так, чтобы она не слышала: – Но не думаю, Мег, что ты подойдешь.

Хотя Мег могла бы оказаться Джейн Аддамс, матерью Терезой или Опрой Уинфри, я все равно не думаю, что она достаточно хороша для Эстер. Но Эстер поместила объявление о поисках новой соседки, потому что сочла, что я недостаточно хороша для нее. Вот вам ирония судьбы.

Алекс

Я брожу по улицам в поисках Перл.

Дорога проходит по самым разным городским кварталам. Я иду мимо величественных особняков, чьи владельцы богаты до безобразия. Иду мимо маленьких провинциальных домиков вроде моего, чуть лучше трущоб. Я двигаюсь от берега озера Мичиган вглубь материка; передо мной открываются буколические виды.

Прохожу мимо школ: начальной, средней и старшей. Все они размещаются в невыразительных зданиях из светлого кирпича. Школы выстроились в ряд. Чтобы заполнить все классы, приходится принимать к нам детей из близлежащих городков; их привозят на автобусах. Перед каждым зданием развевается американский флаг на флагштоке; три флага бьются на ветру, как крылья летучей мыши. Нет, как будто там не одна летучая мышь, а целая колония. На игровой площадке школьники; они толпятся, чтобы согреться. Те, у кого уроки физкультуры, одеты в форму и нарезают круги по древнему стадиону старшей школы. Мимо проносится пожарная машина с включенными сиреной и маячком – добровольная пожарная дружина нашего городка. Я стою на тротуаре и смотрю вслед пожарной машине, выискиваю дым вдали. Из-под больших колес во все стороны летит гравий. Надеюсь, отец не устроил в доме пожар… К счастью, пожарные едут в другую сторону.

Иду дальше, мимо старой протестантской церкви, старого кладбища, нового кладбища, кафе. Проходя под линией высоковольтных проводов, слышу, как гудит электричество. Дальше с двух сторон фермы, кукурузные поля, уже убранные, с сухими стеблями, которые скоро скосят. Вижу животноводческие фермы с тучными коровами, тощими коровами и коровами, состояние которых где-то посередине между первыми и вторыми. Это Мичиган, Средний Запад. Наш городок находится на самом краю Кукурузного пояса; стоит немного отдалиться от его центра в любую сторону, и увидишь ферму. Я брожу кругами; мне больше нечем заняться. Пожалуй, работа меня отвлекла бы и развлекла, но сегодня я выходной.

Спустя какое-то время я оказываюсь у старой карусели возле пляжа; в такое время года она не работает. Я иду туда, потому что надеюсь, что там может оказаться Перл. Ее там нет, во всяком случае, я ее не вижу. И все-таки перелезаю через ограждение и сажусь в кабинку в виде морского змея, точнее, несуществующего создания синего цвета, полудракона-полузмея. Устраиваюсь на старинном жестком и холодном, сиденье. Хотя сейчас тихо, в голове у меня звучат старые мелодии из мюзиклов Роджерса и Хаммерстайна. А наяву ветер гоняет по асфальтированной парковке мятую алюминиевую банку. Трудно поверить, что одна банка, выхваченная ноябрьским ветром из переполненного мусорного бака, способна производить столько шума. Банку с грохотом носит туда-сюда по пустой парковке, словно корабль в шторм.

У меня в подсознании живет образ девушки. Она похожа на Ли Форни, одноклассницу, которая украла мое сердце в двенадцать лет, и вместе с тем еще целую вереницу девушек, в которых я был влюблен в разные периоды своей жизни. Девушка моей мечты одновременно похожа на Селену Гомес и ведущую прогноза погоды по новостному каналу «Каламазу». У девушки моей мечты овальное лицо, очень белая кожа и близко посаженные светло-карие глаза, которые сидят почти у самой переносицы ее вздернутого носика. Волосы у нее светло-русые, точнее, цвета карамели, и гладкие; в моих мечтах их вздымает ветер, и они развеваются вокруг головы. У нее широкая, веселая, беззаботная улыбка.

Она обитает не в самых глубоких фазах сна, не в быстрых снах – там место для моих кошмаров, повторяющихся снов о том, как папаша допивается до смерти или дотла сжигает дом, и мы оба пытаемся оттуда выбраться, но не можем. Нет, та девушка живет в том месте, где находятся легкие сны, где часто размыта грань между сном и явью. Она приходит перед тем, как я засыпаю, и когда я просыпаюсь, прихожу в себя, перехожу от сна к реальности. Ее неземная фигура подплывает ко мне. Она гладит меня по щеке, дотрагивается до моего плеча или тянет меня за руку и шепчет: «Пойдем…» – хотя всегда, всегда, когда я решаю полностью проснуться, она уходит, тает у меня на глазах. Наяву я никак не могу четко представить себе ее волосы, глаза или ее жизнерадостную улыбку, хотя, закрывая глаза, точно знаю, что она вот-вот появится, позовет меня, поманит за собой. «Пойдем…»

В двенадцать лет я впервые поцеловался с Ли Форни. В самый первый и в самый последний раз – именно здесь, в этой кабинке в виде морского змея. Был летний вечер, и карусель, как сейчас, не работала. Парк уже закрылся на ночь. Я взял из дома телескоп; мы сидели на краю пляжа, на песке и смотрели на звезды; я показывал ей Двойное скопление в Персее, туманность Ориона, Плеяды, а она притворялась, будто ей интересно. А может, ей и правда было интересно – не знаю. Мы с Ли дружили с детства; в пять лет вместе играли в классики. Она жила недалеко от нас в доме пятидесятых годов постройки на небольшом участке земли; ее дом был такой же, как мой. Я захватил с собой телескоп – к тому времени, как дотащил его до пляжа, у меня руки отнимались, такой он был тяжелый – потому что обещал кое-что ей показать, кое-что крутое. Я думал, что ей понравится. Не знаю, почему мы не смотрели в телескоп дома. Я подумал, что у воды будет лучше. И ей действительно понравилось. Какое-то время она меня слушала, а потом сказала: «Спорим, я быстрее тебя добегу до карусели». И мы побежали, с трудом передвигаясь по песку. Потом пересекли парковку, перелезли через оранжевую ограду и очутились на сонной карусели. Мы совершенно забыли о телескопе и о ночном небе. Мы, смеясь, упали в кабинку. Я дал ей выиграть, как много раз до того, когда мы бегали от ее дома до моего или от моего дома до ее.

И именно тогда она поцеловала меня сухими, деревянными губами – так целуются двенадцатилетние дети. Для меня с того дня мало что изменилось. Трудно усовершенствоваться в чем-то, если у тебя нет практики. Зато у Ли в то время практики было хоть отбавляй – в этом я не сомневаюсь.

Потом мы долго сидели молча, понимая, что больше уже не будем прежними друзьями; после нашего поцелуя что-то изменилось. Если это можно назвать поцелуем – мы сидели, прижимаясь друг к другу губами, секунды две, не больше.

К тому времени, как мы вернулись на пляж за телескопом, там уже собралась целая компания придурков из баскетбольной команды; они смотрели в телескоп на парочку, которая обнималась чуть дальше на пляже. Быстро оглянувшись на карусель, я тогда еще подумал: интересно, что еще они видели. Когда я попросил вернуть телескоп, они меня обругали. Обзывали меня неудачником и умником. И еще пидором. Они перебрасывали телескоп друг другу, чтобы я его ловил. Потом они сказали Ли: зря она со мной связалась, ведь она может найти кого-нибудь получше. И она почему-то им поверила. Когда я, грустный и одинокий, возвращался домой с телескопом в руках, Ли осталась с теми парнями.

Уже тогда я сознавал свою роль в социальной иерархии. Прошло шесть лет, но в моем положении почти ничего не изменилось.

Ли уехала, те парни уехали. А я по-прежнему здесь, сижу на карусели совершенно один и выслеживаю какую-то недосягаемую девушку; она так же далека от меня, как девушка моей мечты.

Эстер – замечательная соседка. Была такой почти всегда. Она ни разу не сердилась на меня до того дня, когда я переставила продукты в ее кухонном шкафчике. Тогда она разозлилась на меня по-настоящему. То есть я хочу сказать, что у нее реально поехала крыша – мне так показалось. Кстати, я даже не переставляла ее продукты. Мне нужно было кое-что найти – сушеный укроп. Я хотела добавить его в свой попкорн для микроволновки. Немного соли, немного сахара, немного чеснока, немного сушеного укропа – и готово! Попкорн – одна из многих моих слабостей. Эстер была на занятиях, на вечерних занятиях по трудотерапии, а я пришла домой и собиралась посмотреть какую-то телепередачу.

У каждой из нас есть свой шкафчик для продуктов. Один шкафчик общий, для посуды, но запасы хранятся отдельно. Мой шкафчик под завязку забит всякой ерундой, чипсами и прочим, а по шкафчику Эстер сразу понятно, что она любит готовить и придерживается здорового образа жизни. У нее на полках стоят лапша с водорослями, семена базилика, сушеный укроп, арахисовая мука и даже смесь гарам-масала – понятия не имею, что это за фигня. А на завтрак она ест готовые хлопья.

Итак, я решила приготовить попкорн. Конечно, я могла бы ограничиться одной солью, но, зная, что у Эстер есть все необходимое для моей особой заправки, я немного порылась в ее специях, крупах и остальном в поисках сушеного укропа. Мне показалось, что я потом все поставила на место, но Эстер, видимо, так не считала. Когда она пришла домой, я смотрела телевизор и ела попкорн. Звук мы по вечерам всегда прикручиваем, чтобы не побеспокоить миссис Бадни снизу. Стоит сделать звук телевизора чуть-чуть погромче, как она начинает стучать нам в пол шваброй. Живо представляю, как она стоит посреди комнаты в платке на своей круглой голове, с белым рыхлым лицом, и дрожит от ненависти.

В тот день телевизор работал так тихо, что я сама почти ничего не слышала. Эстер вернулась в хорошем настроении, но все изменилось, когда она полезла в свой кухонный шкафчик за зерновыми хлопьями.

– Куин! – позвала она тоном Ганнибала Лектера в «Молчании ягнят», когда тот говорил: «Здравствуй, Кларисса…» Потом она влетела в гостиную и выключила телевизор.

– Эй, ты что? – возмутилась я. – Я же смотрю!

Эстер бросила пульт в клетчатое кресло.

– Поди сюда, пожалуйста, – попросила она и тут же, не дожидаясь моего ответа, вышла из гостиной.

Я отложила попкорн и побрела за ней на кухню. Ее шкафчик был приоткрыт. Мне вовсе не показалось, что на полке беспорядок. По-моему, все стояло на своих местах. Укроп стоял там, где ему и положено быть, – между петрушкой и фенхелем. Она расставляет специи в алфавитном порядке.

– Ты трогала мою еду? – спросила Эстер, и голос у нее странно дрожал – раньше я ни разу не слышала, чтобы у нее дрожал голос.

– Отсыпала немножко сушеного укропа, – ответила я. – Извини, Эстер, – добавила я, заметив, как она расстроилась. Я еще больше удивилась, потому что обычно Эстер на меня не обижалась. – Я куплю тебе еще, – обещала я, когда она покраснела как маков цвет, мне даже показалось: у нее из ушей вот-вот пойдет дым, как пар из паровоза. Она все больше злилась.

Подойдя к открытому шкафчику, Эстер крикнула:

– Сушеный укроп стоит здесь! – Она приподняла банку с укропом и с грохотом поставила точно на то место, где я ее оставила. – А арахисовая мука – здесь! – Она так же приподняла и плюхнула на место пакет муки – часть муки высыпалась на полку и на пол.

Поскольку я не трогала арахисовую муку, я хотела обидеться и сказать Эстер, что не прикасалась к муке. Но потом я поняла, что все разговоры сейчас бессмысленны.

– Вот смотри, что ты наделала, – продолжала Эстер. – Смотри, что ты наделала, Куин. Посмотри, какой беспорядок!

Она имела в виду дорожки муки на полке. Вдруг она опрометью выбежала из кухни, а мне пришлось убирать за ней. Убирать, хотя беспорядок был ее рук делом!

«Век живи – век учись», – твердила я себе и на следующий день купила себе отдельную банку сушеного укропа, будь он неладен.

Я возвращаюсь домой из кофейни; иду по обшарпанному коридору к нашей квартире. В коридоре постелено старое, протертое и оборванное, ковровое покрытие. Практичный рыжеватый цвет маскирует грязь и другую дрянь, которую мы приносим на подошвах обуви. Стены облупились. Одна лампочка перегорела, поэтому в коридоре полумрак.

Здесь тоскливо. На подступах к нашему дому не грязно и не опасно, а просто тоскливо. Все старое. Очень старое. Как полотенце, которым уже невозможно вытираться. Коридоры не мешает заново покрасить, настелить новое покрытие. Проявить хотя бы видимость заботы. Хотя, по контрасту с убогим коридором, наша с Эстер квартира кажется особенно уютной. Там приятно и тепло.

Вставляя ключ в замок и поворачивая ручку, я очень надеюсь, что Эстер уже вернулась домой. Представляю, как она готовит ужин в любимом свитере с застежкой на спине и джинсах. Запахи, которые приветствуют меня, восхитительны и божественны. Либо включен телевизор – кулинарный канал, либо проигрыватель, и из трех супердорогих динамиков льется акустический фолк, а Эстер подпевает, и ее легато и диапазон голоса гораздо лучше, чем тот, что льется из проигрывателя, хотя той певице платят за то, что она поет.

Если радиатор не включен на полную мощность, Эстер встретит меня у двери с моей вытертой флисовой курткой и тапочками. Потому что это Эстер. Святая Эстер. Такая соседка, которая встречает у двери, готовит ужин, а по воскресеньям приносит мне кофе и бейглы, даже если я ее не прошу.

Но Эстер нет, и я весьма обескуражена, чтобы не сказать большего.

Без Эстер мне самой приходится искать свою флиску. Потом я нахожу тапочки. Включаю проигрыватель.

Роюсь в холодильнике в поисках съестного; останавливаюсь на замороженной пицце, в которой много жира и куриного мяса «механической обвалки». Я не отличаюсь здоровыми пристрастиями в еде, скорее наоборот. Обожаю жирную пищу – и мороженое. Это своего рода бунт, естественно, способ отомстить матери. Мать все детство кормила меня курицей в сухарях, запеканками и тушеными замороженными овощами, которые быстро остывали на тарелке: горошком, кукурузой, резаной зеленой фасолью. Мне запрещалось вставать из-за стола, пока я все не съем. И не важно, сколько мне было лет – восемь или восемнадцать.

Первым делом, вселившись к Эстер, я бросилась в магазин и скупила все то, что мать никогда не разрешала мне есть. Еда стала моей Декларацией независимости: отныне я сама себе хозяйка! Эстер выделила мне кухонный шкафчик и полку в холодильнике. Свой шкафчик я тут же набила чипсами и печеньем «Орео». А в морозилке у меня столько готовых пицц, что ими можно накормить целую футбольную команду.

Конечно, иногда Эстер намекала мне, что я питаюсь неправильно. Эстер отлично готовит, лучше всех, кого я знаю. Даже цветная капуста и спаржа получаются у нее вкусными – восхитительными, пальчики оближешь! Она ищет рецепты в Интернете; она читает кулинарные блоги. Ну а я? Я не готовлю. Сейчас, когда Эстер нет, некому готовить для меня. Поэтому я нахожу противень и сбрызгиваю его растительным маслом.

Пока запекается пицца, я захожу в комнату Эстер. Там темно, и я включаю настольную лампу, которая стоит на краю ее письменного стола. Комната оживает. Понимаю, что рыбка Эстер, далматинская моллинезия, умирает с голоду. Смотрю в ее черные глазки-бусинки, и мне кажется, будто она просит: «Накорми меня». Засыпаю в аквариум пригоршню корма и начинаю наугад вытягивать ящики письменного стола и комода. Вчера я осматривалась с чисто ознакомительными целями, но сейчас начинаю поиски всерьез. Полный обыск. Без всяких барьеров. Я пришла не для того, чтобы что-нибудь выудить (простите за невольный каламбур). Мне нужны сведения.

Вытаскивая наугад бумаги из ящиков, я вдруг понимаю, что у нас с рыбкой есть кое-что общее: Эстер нас обеих бросила. Бросила на произвол судьбы, оставила на смерть.

В основном мне попадается всякая ерунда. Меню из ресторанов. Эссе по приспособительной реакции и еще одно – по диспраксии. Заметки по кинестезии, где попадаются такие словосочетания, как «зрительно-моторная координация» и «сенсорные ощущения». Они записаны на листках отрывного блокнота почерком Эстер. Поздравительная открытка от ее двоюродной тетки Люсиль. Стихи церковного гимна. Клейкие листочки с напоминаниями: «Забрать вещи из химчистки» и «Купить молока». Случайный телефонный номер. Коробка контактных линз, цветных контактных линз – найдя ее, я замираю на месте. Потом внимательно осматриваю содержимое. Линзы голубые, ярко-голубые, как написано на коробке. Я представляю себе ангельское личико Эстер, с одним карим глазом и одним голубым. Разные глаза – явное доказательство ее непохожести на других, ее избранности.

Я застываю на месте. Неужели… Не может быть!

Неужели один голубой глаз Эстер – фальшивка?

Нет, внушаю я себе. Нет. Невозможно! И все же…

Другие находки тоже приводят меня в замешательство. Распечатки с лекциями о горе, о процессе горевания, о семи стадиях горя. Я стараюсь убедить себя, что это как-то связано с ее занятиями трудотерапией – «Если бы Эстер в самом деле горевала, уж я бы заметила!» – и что это не на самом деле. Горе никак не связано с ее жизнью, с жизнью Эстер. С чьей-нибудь еще – да, возможно. Вскоре я уже ни в чем не уверена. Из груды бумаг выпадает визитная карточка, черно-белая, с монограммой с одной стороны, именем, адресом и номером телефона – с другой. Это карточка врача. «Психолог, психотерапевт», – написано на ней. Я беру карточку и целых три минуты глазею на нее, стараясь убедиться, что там написано именно «психолог, психотерапевт», а не, скажем, «подиатр», «пульмонолог» или «педиатр». Какой-нибудь другой врач, чья специальность начинается на «п». Но нет. Там точно написано «психолог, психотерапевт». Эстер было грустно. Эстер и сейчас грустно. Она горюет, а я ничего не замечала. Но почему, думаю я, почему Эстер грустно?

И что еще она от меня скрыла?

Дальше – больше. В стопке бумаг нахожу документ под шапкой «Штат Иллинойс». Передо мной официальное прошение в окружной суд округа Кук о смене имени.

Документ заполнен, подписан. Внизу стоят дата и печать. Эстер больше не Эстер, а Джейн?! Нелепо представлять Эстер с таким банальным именем, как Джейн. Имя совершенно не сочетается с Эстер, олицетворением всего необычного. Мне кажется, если бы она вдруг пожелала переменить имя, она наверняка выбрала бы что-нибудь вроде Порции, Корделии или Астрид. Такие имена гораздо больше подходят Эстер, чем Джейн. Но нет. Эстер теперь Джейн. Джейн Жирар.

Внезапно я кое-что вспоминаю. Дело было месяца три или четыре назад. Мы с Эстер сидим на диване и смотрим телевизор. Она где-то отсутствовала весь день, а на вопросы, где была и чем занималась, упорно отмалчивалась. Поэтому я мысленно восполнила недостающие подробности. Я решила, что Эстер встречалась с каким-нибудь женатым любовником. Женатым, с детьми. Они поехали в сомнительный отель, где по-прежнему рекламируют «туалет в номере» и «цветной телевизор» как последнее достижение.

И хотя такое на Эстер совсем не похоже, мне было забавно представить ее в таком месте. Она не хотела рассказывать о том, где была и что делала, а на мои вопросы отвечала односложно: «Да», «Нет», «Хорошо».

Тогда она сказала кое-что странное; я запомнила два необычных вопроса. Во-первых, она спросила: «У тебя когда-нибудь бывало такое – ты хотела что-нибудь исправить, но только все испортила?» Когда я попросила ее объясниться, она не стала развивать свою мысль. Да, ответила я, со мной такое случалось, и не раз. Более того, я сказала: «Это как раз про меня».

Потом, когда мы сидели рядом на диване, она вдруг спросила, грустно и задумчиво:

– Если бы ты могла переменить имя, ты бы какое выбрала?

Подумав, я выбрала имя Белль. А потом принялась разглагольствовать о том, как мне нравится имя Белль и как я терпеть не могу имя Куин. Что вообще за имя такое – Куин? По-моему, оно гораздо больше подходит мальчику. И вообще, оно скорее напоминает не на имя, а на фамилию… Так или иначе, это совсем не подходящее имя для девочки.

Вот что я тогда сказала.

Кстати, сама Эстер так и не призналась, какое бы имя выбрала. Теперь я знаю. Джейн. Эстер выбрала имя Джейн.

Эстер сменила имя. Законным образом. Она обратилась в суд и попросила о смене имени. А мне ни слова не сказала! Как вышло, что я не в курсе?

Кроме того, я вижу, что у стены стоит шредер, включенный в розетку. Снимаю крышку и вижу, что шредер набит обрезками бумаги. Набит до краев – вряд ли сюда можно запихнуть еще хоть один лист.

Интересно, сколько уйдет времени, чтобы разобрать все ленточки и снова сложить из них целые листки? Возможно ли такое вообще?

Я возвращаюсь к столу, роюсь в бумагах. Нахожу закладку, купон, подарочный сертификат и фото, судя по всему, на паспорт – три одинаковые маленькие фотографии лежат в папке с логотипом аптеки. Четвертая фотокарточка отсутствует, ее аккуратно отрезали ножницами. Паспорта нет, только три фото. Интересно, кому они принадлежат, Эстер или Джейн?

И кстати, где паспорт?

Я ищу повсюду, но паспорта нигде нет.

Если Эстер сменила имя на Джейн и получила паспорт как Джейн, ей нужно было сменить и другие документы: водительское удостоверение, карточку социального обеспечения. Неужели Эстер разгуливает где-то с водительскими правами, на которых написано «Джейн Жирар»?!

Потом, когда мне кажется, что больше я уже ничего не найду, я вдруг вижу в ящике стола еще одно письмо, напечатанное на машинке и подписанное «С любовью,Э. В.». Почерк в подписи такой же, такие же «Э» и «В». Эстер Вон. Письмо сложено втрое, как и первое, и спрятано на самом дне нижнего ящика стола.

«Любовь моя…» – читаю я, и тут на кухне звякает таймер. Принюхиваюсь – пицца вот-вот сгорит.

Я бросаю письмо на стол и выбегаю.

В наши дни все можно отыскать в Интернете, особенно про публичных людей, как доктор Джайлс. Благодаря таким сайтам, как HealthGrades и ZocDoc.com, куда любой может войти без труда, я надеюсь прочесть отзывы. Первым делом я обнаруживаю, что у Джайлса есть имя и его можно звать не просто «доктор». Джошуа. Его зовут Джошуа. Доктор Джошуа Джайлс.

По какой-то причине все меняется, когда я представляю его себе беспомощным младенцем на руках у матери. Младенца окрестили Джошуа.

Кроме того, я узнаю, что доктору Джайлсу тридцать четыре года.

Он женат.

У него двое детей.

Он окончил Северо-Западный университет Чикаго; в разделах «Время ожидания приема» и «Доступность записи» у него отзывы выше среднего. Если верить сайтам HealthGrades и ZocDoc.com, пациентам он нравится.

Всю вторую половину дня я провожу в публичной библиотеке за заранее зарезервированным компьютером. В отличие от всего остального мира, у нас с отцом компьютера нет. В библиотеке стоят настольные компьютеры HP, такие же старые, как сама библиотека. Нашу библиотеку основали в двадцатых годах прошлого века. С тех пор ее два раза расширяли, и все же она довольно маленькая по современным меркам. Книг маловато, и они по большей части старые. Кроме того, здесь еще можно взять фильмы на видеокассетах – их гораздо больше, чем DVD.

В закутке, где стоят компьютеры (даже странно, что в библиотеке все-таки компьютеры, а не пишущие машинки или счеты), нет ни дверей, ни стен. Поэтому мне то и дело приходится смотреть через плечо, чтобы убедиться, не следят ли за мной, не интересуется ли кто-нибудь из местных любопытных, что это я ищу в Интернете.

В нашем городке обожают совать нос в чужие дела. Напоминаю себе: перед уходом не забыть очистить историю поиска, чтобы позже кто-нибудь из библиотекарей не проверил, что я искал, не прочел блестящие отзывы о докторе Джошуа Джайлсе, которые всплывают на мониторе один за другим. Пациенты пишут: «Добрый», «Хороший собеседник. Умеет утешить. Серьезный. С ним легко разговаривать». В одном отзыве написано: «Он лучший!!!» Судя по обилию восклицательных знаков, у оставившего (или оставившей?) отзыв не все в порядке с психическим здоровьем.

Что касается личной жизни доктора Джайлса – его жену зовут Молли Джайлс; у него двое детей, четырехлетний сын и двухлетняя дочка. Как зовут детей, не написано. На его сайте есть фото из местной газеты. Есть портреты самого доктора Джайлса – профессиональные снимки в темно-синей спортивной куртке на темно-сером фоне, по-моему, на таком фоне снимаются все врачи. Но фотографий его близких нет. Дом он купил года полтора назад за 650 тысяч долларов. При желании в Интернете можно найти все: имя покупателя, дату покупки, его адрес, сколько он платит налогов. В наши дни больше нет такого понятия, как частная жизнь.

– Нашел, что искал? – спрашивает проходящая мимо сотрудница библиотеки.

Я вздрагиваю и машинально закрываю окно. Библиотекарь тоже пережиток прошлого: седая усталая женщина не первой молодости.

Я отвечаю, что нашел; все просто отлично. Хотя на самом деле нет. Я даже не знаю, что именно ищу, но испытываю смутное недовольство. Наверное, в глубине души я надеялся наткнуться на что-нибудь скандальное и плохое. Например, пациенты жалуются, что он наводит на них страх, что он странно себя ведет или пристает к ним – что-то в таком духе. Возможно даже, я надеялся, что его исключили из Ассоциации американских психологов за нарушение профессиональной этики. Или думал, что найду много отрицательных отзывов: доктор забывает о назначенных встречах, его приходится долго ждать, он засыпает в кресле посреди сеанса. Но, насколько я могу судить, пациентам он нравится. И его биография чиста как стеклышко.

Я встаю и едва не падаю – у меня затекли ноги. Старое уродливое ковровое покрытие протерлось, и я спотыкаюсь на дырке. Надеваю куртку поверх толстовки. Напоследок проверяю, что вышел из всех поисковиков, еще раз просматриваю историю поиска, чтобы убедиться, что там ничего не сохранилось. Так и есть. Все пусто.

Я уже собираюсь уходить, когда слышу:

– Алекс? Алекс Галло?

Обернувшись, вижу миссис Хаккет, мою учительницу естествознания в старших классах. Она стоит совсем рядом с какой-то книжкой в бумажной обложке; на сгибе локтя висит зимнее пальто. За те полгода, что прошли с те пор, как я окончил школу, она совершенно не изменилась, и меня вдруг охватывает тоска. Я скучаю по школе, по друзьям, по классам в старом здании из светлого кирпича с рядами вишнево-красных шкафчиков и линолеумом на полу…

У миссис Хаккет те же темные длинные волосы, тот же прямой пробор, тот же асимметричный конский хвост; те же темные глаза, те же густые брови и та же добрая улыбка. Только если раньше она была стройной, теперь раздулась в средней части – у нее под свитером как будто воздушный шар, который она то и дело поглаживает ладонями. На ней нечто длинное вроде туники, раздутое в центре; видимо, свободное платье должно скрадывать протуберанец. Ребенок! У миссис Хаккет будет ребенок, причем скоро. Почему-то, увидев ее живот, я улыбаюсь, хотя она смотрит на меня неодобрительно, скрестив руки и поджав губы.

– Я всем говорила: не может быть! Я говорила, что не поверю, пока не увижу собственными глазами. А оказывается, ты в самом деле здесь. – Она протягивает ко мне руки, и я с вымученной улыбкой отвечаю:

– Ну да, вот он я, во плоти.

– Почему, Алекс? – со страдальческим видом спрашивает она. – Почему? Почему ты отказался от стипендии?

Я пожимаю плечами:

– Наверное, я просто домосед. Не могу уезжать далеко от дома.

Мои слова – и правда, и неправда. В нашем городке все знают, почему я никуда не уехал, хотя никому не хочется говорить об этом вслух.

– Как твой отец? – спрашивает миссис Хаккет.

– Нормально, – отвечаю я.

Она вздыхает.

– Раньше ты, бывало, все время приходил сюда. – Она обводит рукой библиотеку.

Так и есть. Прежде я целыми днями торчал в библиотеке и рылся на полках; передо мной на столе высились башни книг по астрономии. Я читал их до позднего вечера, пока библиотекари меня не выгоняли. Небо завораживало меня с самого детства; я мечтал о небе еще до того, как научился читать. Когда-то давно, когда отец еще мог себе это позволить, он купил мне телескоп. Я уже почти не помню, когда это было. А в телескоп я не смотрел с той самой ночи, когда мы с Ли Форни целовались на пляже. Меньше всего мне хочется вспоминать, что мои мечты уплывают в космос с облаками межзвездной пыли и туманностей. Вот чем я хотел заниматься, когда вырасту… Я хотел стать астрономом или, если не получится, строить авиационно-космическую технику. Космические корабли и самолеты. Изучать Вселенную, искать внеземные цивилизации, доказывать то, что я интуитивно знал с самого детства: мы не одни. Вот чем я хотел заниматься, а не работать целый день в кафе Придди, убирая со столов грязную посуду. Мог ли я представить, чем все закончится? Где-то дома валяется письмо, которое я иногда перечитываю, чтобы напомнить себе, что это не выдумка. Мне в самом деле предложили стипендию в Мичиганском университете, от которой я был вынужден отказаться. Через два дня после того, как пришло письмо, отец так напился, что его экстренно увезли в больницу с алкогольным отравлением. По-моему, мы до сих пор расплачиваемся за то его лечение. После долгих переговоров с экономическим отделом больницы мне удалось уладить дело с беспроцентным кредитом.

Я смотрю куда-то вдаль, на корешки книг, выстроившихся в ряд, а миссис Хаккет продолжает:

– Давно тебя здесь не видела.

– Я все время занят, – отвечаю я.

– Работаешь? – спрашивает она.

– Работаю, – киваю и спешу сменить тему, показывая на ее большой круглый живот: – Мальчик или девочка?

Все, что угодно, лишь бы она перестала напоминать мне о том, как я не оправдал ее ожиданий… Она отвечает, что внутри круглого шара девочка. Имя ей уже придумали: Элоди. Элоди Мэри Хаккет.

Я говорю, что имя мне нравится. Она спрашивает, не хочу ли я потрогать живот, но я отказываюсь.

Потом ухожу, не в силах вынести ее разочарования.

В центр городка я возвращаюсь той же дорогой. Думаю только о том, как выйду на берег озера и, как всегда, отправлюсь домой. Почти пять часов; скоро стемнеет. Отец, скорее всего, проголодался и гадает, куда это я запропастился и почему не готовлю ужин. Сегодня у нас макароны с сыром в томатном соусе (из банки) и консервированная кукуруза. Шеф-повар в нашей семье обычно я. Возможно, я разогрею немного колбасы и добавлю ее к макаронам. Правда, тут мои мысли принимают другой оборот.

Срезаю путь по Главной улице, мимо дома Ингрид и кафе, хочу скорее выйти на берег озера. Я думаю о Перл – может, она придет туда, чтобы искупаться. Если она окажется там и снова улыбнется, мне, возможно, удастся помахать ей в ответ, а не обделаться в буквальном смысле слова. Вдруг я слышу, как хлопает сетчатая дверь. На крыльцо синего домика выходит доктор Джошуа Джайлс собственной персоной.

Он запирает свой кабинет на ночь.

На нем пальто и перчатки, под мышкой кожаная сумка.

Прием окончен; последние пациенты ушли, и доктор Джайлс направляется домой. Улица пустынна. Почти все магазины закрылись на ночь, хотя машины снуют туда-сюда. Едут медленно, останавливаются на бессветофорных перекрестках, где есть только знак «Уступи дорогу». В квартале отсюда какая-то женщина выгуливает собаку, маленькую, вроде терьера; перед тем как перейти улицу, она берет ее под мышку и пропускает проезжающую машину. Появляются первые звезды: сначала Сириус, самая яркая звезда на ночном небе. Я останавливаюсь на углу и задираю голову. Слышу, как через наш городок проезжает поезд. Доктор Джайлс идет домой.

Все понятно, и все логично.

Однако совсем непонятно, почему я следую за ним.

«Любовь моя, я многое забываю. Но кое-что запомню навсегда: твой голос, твою улыбку, твои глаза. Твой запах, то ощущение, когда твои руки впервые коснулись моих рук.

Я не напрашивалась. Тебе следовало уйти, ведь и я об этом просила. Я так и сказала: уходи. Но ты по-прежнему здесь, ты рядом, и я больше ничего не могу поделать. Ты здесь, а уйти пришлось мне. Иногда я гадаю, вспоминаешь ли ты меня. Ты помнишь меня?

С любовью,Э. В.».

Мать постоянно поучала меня, и несколько ее уроков я запомнила на всю жизнь. «Не выдавливай прыщи, останутся шрамы». И еще: «Пользуйся зубной нитью, иначе к тридцати пяти потеряешь зубы». Да-да, она в самом деле считала, что кариес и гингивит влекут за собой потерю зубов. Кроме того, она пугала меня дурным запахом изо рта; по ее словам, он способен оттолкнуть молодых людей. Неужели я хочу остаться старой девой? Такие разговоры мать вела со мной, стоя у двери ванной в нашем пригородном доме и следя, чтобы я не забывала пользоваться зубной нитью. Мне было лет двенадцать, а она уже представляла меня старой девой, которая живет с тысячей кошек.

Но один урок выделялся из остальных. В виде исключения она тогда дала мне хороший совет. Мне было пятнадцать, и я поссорилась со своей лучшей подругой Кэрри, с которой мы дружили одиннадцать лет. Мы поссорились по самой банальной причине: из-за парня. Я собралась пригласить одного футболиста на танцы по случаю нашего перехода в старшую школу, но оказалось, что Кэрри пригласила его первой. «Кто не успел, тот опоздал», – сказала мне Кэрри, и именно тогда я решила, что нашей дружбе конец. Мне хотелось наорать на нее, отругать ее публично, затеять неприличную драку прямо в школьном коридоре, выдрать ей волосы. Я жалела, что не могу по желанию выпускать когти, как кошка; очень хотелось выцарапать ей глаза на глазах у толпы подростков, которые делали бы ставки на победителя и подзадоривали нас.

Но мать мудро предупредила меня: это ничему не поможет. Подумав, я поняла, что она права. Начать с того, что Кэрри была выше ростом и сильнее. Она играла в баскетбол и волейбол. Наверное, если бы мы подрались, она бы меня отлупила, поэтому я решила не давать ей такой возможности. Потом мама предложила мне написать Кэрри письмо. Письмо бывшей подруге.

– Излей свои чувства на бумаге. Подробно запиши все, что ты испытываешь, – посоветовала она и добавила: – Только не отправляй письмо по почте. Не отдавай его ей. Храни у себя. Вот увидишь: как только ты выразишь свои чувства на бумаге, ты сможешь жить дальше. Ты справишься со своими эмоциями и сумеешь обдумать ситуацию. Ты обретешь покой.

И она оказалась права. Я написала не одно письмо, а несколько. Я ругала Кэрри последними словами на линованных тетрадных листках. Письма я писала любимой гелевой ручкой. В своих письмах я отчитывала Кэрри. Хватала ее и уводила в сторону, где ругала без посторонних. Я признавалась ей, что ненавижу ее. Писала, что желаю ей смерти.

Конечно, я не отправляла Кэрри своих писем. Я писала их и выбрасывала. И в конце концов мне действительно стало легче. Я обрела покой.

Вскоре я нашла и новых подруг, хотя и не таких близких, какой когда-то была Кэрри.

Так было до того дня, когда я познакомилась с Эстер.

И вот я сижу на полу в комнате Эстер, ем горячую пиццу, подбирая пальцами моцареллу, а думаю вот о чем: наверное, примерно то же испытывала и Эстер, когда писала человеку, к которому обращалась словами «Любовь моя». Таково было ее намерение, она хотела излить чувства на бумаге, чтобы ей стало легче обрести покой после того, как кто-то разбил ей сердце.

Она не собиралась отсылать эти письма.

Порывшись еще в нескольких ящиках, в обувных коробках, в чулане и под кроватью, я опускаю руки. В списке моих находок – коробка с контактными линзами, распечатки лекций о потере и горе, фото на паспорт, прошение о смене имени… Мои находки вызывают больше вопросов, чем ответов. Главный из них: кто же такая Эстер на самом деле?!

Я подавлена, и это еще мягко сказано. В голову лезут разные мысли: Эстер, она же Джейн, получила паспорт и уехала за границу. А может быть, Эстер, она же Джейн, сейчас где-то прячется. Она настолько охвачена горем, что у нее просто нет сил вернуться домой. Странно сознавать, что Эстер настолько плохо – а я ничего не замечала. Разыскиваю визитку психотерапевта и набираю номер, напечатанный на лицевой стороне. Пропускаю пять гудков, но он не отвечает. Меня переключают на автоответчик, и я оставляю сообщение, в котором делюсь своими тревогами.

– Моя соседка Эстер Вон исчезла, – сообщаю я. Далее объясняю, что нашла его визитку в ее вещах. Может быть, он знает, где она? В глубине души я надеюсь: может быть, Эстер сказала психотерапевту, куда собирается уехать, где хочет спрятаться. Если она решила поехать за границу, почему не взяла с собой телефон? А может быть, она даже объяснила ему, почему решила поискать другую соседку в «Ридере»? Почему хочет заменить меня рыжей Мег из Портейдж-Парк? Вдруг он знает. Может быть, Эстер сидела у него в тускло освещенном кабинете и рассказывала, какая я никудышная соседка. Я не всегда полностью вношу свою долю за квартиру, не люблю и не умею готовить. Съела ее сушеный укроп. Иногда психотерапевты даже поощряют своих пациентов начать жизнь заново, разорвать прежние связи. Может быть, это он посоветовал избавиться от меня, выкинуть меня на обочину? Велел ей уйти без сожаления, раз уж ее так раздражают мои лень и неряшливость. Возможно, он посоветовал ей, чтобы она не позволяла мне ее использовать?

Может быть, именно он виноват в сложившемся положении. А может, и я.

Правда, меня посещает еще один вопрос: понимает ли он, о ком я говорю? Может быть, он знает Эстер под именем Джейн? И это я тоже говорю в телефон. Я говорю, что моя соседка пользуется псевдонимом Джейн Жирар. Я бросаю взгляд на прошение о смене имени, и мне вдруг приходит в голову: как странно признаваться совершенно незнакомому человеку в том, что моя соседка, оказывается, вела двойную жизнь, о которой мне ничего не известно. Более того, я признаюсь даже не живому человеку, а автоответчику. Я щиплю себя и приказываю: «Проснись!»

Но я не просыпаюсь. Не могу проснуться, потому что и так бодрствую.

Я даю отбой. Мне обидно, потому что вопросов у меня целая куча, а ответов – ноль.

Я сижу и ломаю голову. Где еще можно поискать хоть какие-то следы, зацепки?

Звоню Бену, чтобы узнать, удалось ли ему разыскать родственников Эстер, но он снова не подходит к телефону. Проклятая Прия, отвлекает его от важного дела! Я наговариваю сообщение, а сама смотрю на приколотое к стене фото. Мы с Эстер на фоне искусственной елки… И вдруг я вспоминаю складской бокс, где мы в прошлом году искали елку, весь тот зимний день, когда мы тащили елку по снегу. Что еще, кроме елки, хранится у Эстер на складе? Ключа от ее бокса у меня нет, может быть, удастся уговорить сторожа впустить меня? Вряд ли. Вот у Эстер наверняка получилось бы, а я… Я не способна, как Эстер, очаровать кого-то своими глазами и улыбкой.

И все же перед тем как пойти спать, я собираю все свои находки и сажусь в эркере в гостиной, перебирая их по одной и перечитывая письма, которые начинаются словами «Любовь моя». Я читаю лекции о семи стадиях горя, провожу пальцами по имени психотерапевта, оттиснутому на визитке. На улице темно, огни большого города похожи на мириады ярких золотых звезд. Почти никто из соседей, как и я, не задергивает шторы. Жильцы сидят в полностью освещенных комнатах, куда снаружи может заглянуть кто угодно. Доступность – неотъемлемая часть жизни горожан; вот и я приучилась не задергивать шторы и впускать в комнату огни большого города, а также любопытные взгляды соседей. Трудно представить себе нечто подобное в родительском разноуровневом доме. Мама закрывала занавеси и жалюзи при первом признаке сумерек, как только звезды и планеты делались видны невооруженным глазом. Мы отгораживались от внешнего мира задолго до захода солнца. Я смотрю в окно и восхищаюсь всем, что вижу: освещенными зданиями, звездами, планетами, мерцающими огнями пролетающего в небе самолета. Он бесшумно движется на высоте десять километров. Интересно, что видят пассажиры с такой высоты? Видят ли они меня?

Потом я смотрю вниз, на улицу, и вдруг замечаю одинокую фигуру, которая стоит в тени на Фаррагут-авеню и смотрит наверх, на мое окно… прямо на меня. Мне кажется, что это женщина; ветер играет прядями ее волос, и они порхают вокруг головы, словно дюжина бабочек, которые хлопают хрупкими крылышками. По крайней мере, мне кажется, что я все вижу, хотя уже стемнело. Одинокая фигура нисколько не пугает; даже наоборот, она внушает не тревогу, а надежду. Эстер? Она стоит вдали от фонаря и потому почти неразличима, невидима. Она как будто прячется. И все же она есть.

«Пожалуйста, пусть это будет Эстер», – мысленно прошу я. Она вернулась домой! Вернулась по крайней мере отчасти, хотя еще не убеждена в том, что можно войти. Я должна убедить ее. Вскакиваю, понимая, что с улицы меня прекрасно видно. Я как будто в аквариуме. Машу рукой. Мне не страшно. Вглядываюсь в темноту в ожидании ответного жеста. Очень надеюсь, что одинокая фигура помашет мне – хотя бы чуть-чуть, едва заметно. Вначале я ничего не вижу. А потом… Она нерешительно взмахивает рукой. Или мне кажется? Эстер!

Я бросаю то, что держу в руках, и быстро выбегаю из квартиры, спускаюсь по плохо освещенной лестнице. Лишь бы только она не убежала! Если там Эстер, я должна убедить ее остаться. Я бегу. «Останься, – твержу я себе. – Не уходи!» Не раз спотыкаюсь – так быстро я в жизни не бегала. Чтобы не упасть, не удариться пятой точкой о ступеньки, хватаюсь за перила. Выбегаю на улицу, бросаюсь на ту сторону, не обращая внимания на машины.

– Эстер! – зову я, один раз шепотом, чтобы не разбудить соседей, а во второй раз в голос.

Ответа нет. Бегу вперед, туда, где полминуты назад я видела фигуру – или мне только так казалось, теперь я ни в чем не уверена. В том месте никого нет. Ряд припаркованных вдоль улицы машин, невысокие дома. Улица пустынна. Я смотрю направо, налево, но не вижу никаких признаков жизни. Ничего. Пусто. Фигура, которую я видела – или думала, что вижу, – исчезла.

Эстер нет.

В тоске поворачиваю назад, к своему четырехквартирному дому, но возвращаться домой мне не хочется. Какое-то время я брожу по улицам Андерсонвилля, по тем местам, где мы с Эстер любим бывать, и ищу ее. Все здесь мне знакомо. Наши любимые рестораны, наша любимая кофейня, магазинчики дорогих подарков на углу Кларк и Беруин. Приставив ладонь козырьком ко лбу, заглядываю внутрь – вдруг Эстер там. Но ее нигде нет.

Прохожу мимо театра на Кларк-стрит; судя по афишам, там идет сатирическая пьеса. Эстер умирала от желания посмотреть спектакль, а я отказалась пойти. «Люблю смотреть представление со стереозвуком и попкорном, – сказала я Эстер несколько недель назад, когда она просила составить ей компанию. – И попкорна должно быть много…». Помню, я еще долго разглагольствовала о том, какой отстой живой театр.

Жаль, что я тогда не заткнулась и не пошла с ней.

Из театра выходят зрители богемного вида. Поспешно открываю фото Эстер в телефоне и показываю одному из них:

– Вы не видели эту девушку? – Руки у меня дрожат. – Она была на представлении?

Зритель качает головой и возвращает мне телефон. Он не видел Эстер, и я с грустью смотрю, как он и его расфуфыренные друзья уходят, радостно смеясь, обсуждая пьесу: настоящая бомба, говорят они.

Я брожу по затихающим городским улицам, которые пустеют у меня на глазах. Спускается ночь; вдали затихают шаги, кругом все темнеет. Прохожу мимо католической церкви, где Эстер поет в хоре. Двери огромного храма в неоготическом стиле не заперты, несмотря на поздний час. Я тяну за почерневшую ручку и вхожу, тихо и безнадежно зовя Эстер.

– Эстер! – шепчу я, идя по проходу и озираясь по сторонам. Если она не дома, не спит в своей постели, где же ей быть, как не здесь?

Но в церкви пусто, и я слышу лишь эхо собственных слов, особенно гулких в пустом помещении. Эстер здесь нет.

Постепенно свыкаюсь с мыслью о том, что мне придется одной, без Эстер, вернуться в пустую квартиру. Когда я приду, Эстер там не будет, она не будет ждать меня. Во всяком случае, сегодня. Утешает одно: возможно, Эстер вернется домой завтра. Завтра будет двое суток, сорок восемь часов с тех пор, как она пропала. Диспетчер службы 311 уверяла: обычно пропавшие возвращаются через двое-трое суток. Значит, завтра, твержу я себе. Завтра Эстер вернется домой… Может быть.

Ночью мне не спится. Проворочавшись какое-то время в постели, я встаю, иду в комнату Эстер и включаю свет. Не знаю почему, но ноги сами ведут меня к стоящему на полу шредеру. Я снимаю крышку и вываливаю содержимое на деревянный пол, а потом стою и смотрю на кучу бумаги. Одни ленты нарезаны из обычной белой бумаги для принтера, но попадаются и более плотные, разноцветные – зеленые, синие, желтые. Обращаю внимание на глянцевые полоски фотобумаги. Провожу пальцами по гладкой, блестящей поверхности, гадая, кто был на фото – да и фото ли это вообще? Машинально вытаскиваю из общей кучи полоски фотобумаги, откладываю их в сторону.

Интересно, сколько понадобится времени, чтобы выбрать все нужные полоски и снова соединить их? И возможно ли такое вообще? Не знаю, но я твердо решила попробовать.

Походка у него характерная, приметная. Шаги короткие, вес тела больше приходится на пятки, чем на носки или на всю ступню. Это почти незаметно, только я все вижу, потому что иду за доктором Джайлсом, держась шагах в двадцати позади и стараясь, чтобы он меня не заметил. Возможно, у меня тоже необычная походка: я осторожно крадусь по улице, прячась за высокими, толстыми дубами всякий раз, как он замедляет шаг или даже вздыхает. В руке сжимаю мобильник, готовый притвориться, будто с кем-то разговариваю, если он вдруг обернется и увидит меня. На всякий случай я отключил в телефоне звук.

Обычно доктор Джайлс не ходит домой пешком. Он и сегодня должен был поехать на машине. Его практичный седан припаркован на дорожке рядом с синим домиком, где у него приемная. Хотя многие люди в нашем городке ходят пешком или ездят на велосипедах, даже когда температура падает почти до нуля, доктор Джайлс предпочитает автомобиль. Что же случилось сегодня? Оказывается, у его седана спустило колесо. Точнее, на его машине проколота покрышка. Стоя на другой стороне улицы, я смотрел, как он проводит пальцами по месту прокола, как в ужасе смотрит на спущенное колесо. Наверное, воздух выходил из камеры медленно, постепенно после того, как он напоролся на гвоздь или на камень. А может быть, колесо прокололи специально. Кто знает?

Вот почему он оставил машину рядом с приемной, а сам пошел домой пешком.

Доктор Джошуа Джайлс симпатичный. Если я назову его уродом, то совру. Нет, я не интересуюсь мужчинами, но он в самом деле симпатичный. Он симпатичный мужик и, похоже, знает об этом. Вот что хуже всего. Вот что меня прямо бесит. Он высокий, под метр девяносто. Темные волосы и глаза – такие типы, насколько мне известно, нравятся женщинам. На нем модные большие очки в тяжелой черной оправе, которые прячут его добрые глаза. Интересно, он по-настоящему добрый или такому выражению учат в школе мозгоправов? Надо, чтобы у психотерапевта были добрые глаза. Сочувственная улыбка. Интересно, учат ли их размеренно и ритмично кивать? Учат ли крепкому рукопожатию? По-моему, все их приемы – просто обман.

В отличие от меня он одевается безукоризненно. На мне потертые джинсы, толстовка стального цвета с растянутой резинкой и без шнурка. На докторе Джайлсе модные мягкие брюки оливкового цвета, которые приличествуют мужчинам солидного возраста. Не таким, как мой отец, а как другие отцы. Мужчины, у которых есть работа. Понятия не имею, что у него под черным плащом, но думаю, тоже что-нибудь классное. На запястье покачивается кожаная сумочка; он направляется в ту часть городка, где обитают богачи. Они живут в старых, но отлично отремонтированных домах – коттеджах в тюдоровском стиле или огромных особняках первых поселенцев. Такие нам с отцом не по карману. Все знают, где живут богачи; они прячутся за декоративными металлическими оградами и аккуратно подстриженными газонами. От Главной улицы ходу туда с полкилометра в противоположную сторону от моего дома. Богатые дома стоят на невысоком холме, откуда открывается вид на озеро Мичиган и на центр городка.

К тому времени, как мы добираемся до места, уже совсем темнеет. Мимо нас проезжают машины; их водители и пассажиры возвращаются домой с работы. Фары освещают им путь. Я вздрагиваю, когда слышу звонок мобильника – не моего, а доктора Джайлса – и застываю на месте, как бурундук, стою совершенно неподвижно. Дует пронизывающий ветер; он пробирает до костей, до самых внутренностей.

– Алло, – говорит доктор Джайлс, остановившись. Голос у него мягкий; он говорит своему собеседнику, что скоро придет домой. Его задержали на работе; он припозднился. О проколотой шине не упоминает. На пустой ночной улице его голос делается гулким; он отдается от асфальта и деревьев. Доктор то и дело вставляет «дорогая» и «милая». Значит, ему звонит жена. Потом они прощаются, и он нажимает отбой.

Он идет быстро, и его шаги слышны на весь квартал. Я тоже иду быстро, хотя и бесшумно.

Доктор спотыкается, попав ногой в выбоину на узкой улице. Я снова замираю. В какой-то миг он останавливается и оборачивается, как будто знает, что за ним следят, и я спешу спрятаться за припаркованной машиной, чувствуя себя полным идиотом. И все же я прячусь, жду, затаив дыхание. Постояв какое-то время, мозгоправ идет дальше.

Когда доктор Джайлс толкает скрипучую калитку в металлической ограде и направляется к дому по длинной дорожке, я слежу за ним с противоположной стороны улицы. Сижу за припаркованной машиной, старым черным «ниссаном», который выглядит на такой улице неуместно. Понятия не имею, что я собирался сделать или увидеть и почему пошел за ним следом. Что я надеялся у него узнать? Понятия не имею. Но по крайней мере, теперь мне известно, что он живет: в коттедже, который мог бы стоять в каком-нибудь английском селе, а не здесь, в невзрачном городке на озере Мичиган.

Он толкает сводчатую дверь; жена встречает его на пороге. Они обнимаются и целуются – привычно, как все супруги, прожившие вместе не один год. Они привыкли к губам, рукам, точно знают, сколько у них есть времени до тех пор, пока не выбегут дети. Они появляется, словно услышали мои мысли; малыши встают на цыпочки и тянут руки, просят, чтобы их подняли. Доктор Джайлс поднимает их на руки по очереди, сначала старшего, потом младшую. Совершенно чуждая для меня сцена. Я такого не понимаю. Не знаю. Для меня это так же необычно, как иностранный язык. Образ счастливой семьи, ячейки общества – мама, папа, двое детей… Скорее всего, у них и собака имеется. По сравнению с моей семьей это как белое и черное. Полная противоположность.

Мое детство было совершенно другим.

Мать и отец никогда не ссорились; по-моему, их погубило молчание. Бывало, они целыми днями сидели дома, дышали одним и тем же воздухом, вдыхали кислород и выдыхали углекислый газ, но друг с другом не разговаривали, а просто молча передвигались, как будто оба находились в прозрачных воздушных шарах. В одном мама, в другом папа, в третьем я. Правда, в отличие от доктора Джайлса и его жены, вряд ли мои родители любили друг друга. Точнее, один-то любил и любит до сих пор, а другая…

Жена у доктора Джайлса хорошенькая, но она похожа на куклу, что мне не очень нравится. Даже издали я вижу, что она слишком густо накрашена, и в ее льняных волосах слишком много лака. Вряд ли она капризная, как примадонна, больше похожа на дамочку, которая изо всех сил старается хорошо выглядеть, когда муж приходит домой с работы. Что, может быть, и неплохо.

Она прижимается к нему, его руки обнимают ее за талию, она кладет свои ему на плечи, и на долю секунды мне кажется, что они сейчас станцуют на радость всем окружающим.

Я не слышу детей, но вижу их. Они улыбаются во весь рот, хихикают, глядя, как обнимаются родители. Почему-то их радость меня бесит. Догадываюсь, что все дело в зависти. Я им завидую.

Они понятия не имеют, что я за ними наблюдаю. Если бы они знали, интересно, чтобы подумали? Но нет, вряд ли они меня видят. И все же с меня хватит. Больше не хочу на это смотреть.

Я оборачиваюсь и вдруг слышу какие-то звуки – мяуканье, блеянье, плач, точно не знаю. Звуки доносятся сзади, из-за деревьев.

– Эй! – шепчу я, но не слышу ответа. Только шорох листьев. – Здесь есть кто-нибудь?

Страх подкрадывается ко мне, сердце бешено колотится, кружится голова. На улице темно, тьма почти кромешная, свет из дома доктора не доходит до ограды. Снова дует ветер, и я вздрагиваю, меня пробирает дрожь от кончиков пальцев до макушки.

Кто здесь? Что здесь? Я никого не вижу. Вижу только дома и деревья, дома и деревья. Мимо проезжает машина; фары освещают сцену. Я вглядываюсь в удаляющиеся лучи, но по-прежнему ничего не вижу.

И вот опять – как будто тихий плач.

– Эй!

Ничего.

«Это белка, – внушаю я себе. – Или бурундук, или барсук. А может, птица в гнезде на дереве. Мусор на улице. Коршун, сова. Последние сверчки, которых еще не прикончил холод, поют свою песенку».

Но хотя все мои доводы кажутся разумными, меня охватывает странное чувство, будто я не один.

Уходя, я все отчетливее понимаю: рядом со мной кто-то есть; он следует за мной по пятам, шаг за шагом.

На следующее утро я просыпаюсь рано и несколько минут складываю на полу в комнате Эстер кусочки пазла. Я делаю успехи, хотя их и немного; удалось собрать только синее небо, и больше ничего. Остальная картинка пока притаилась в куче бумаги на полу. Быстро принимаю душ и переодеваюсь, чтобы идти на работу. Звонит Бен. Он хочет узнать, не объявилась ли Эстер, и я говорю: к сожалению, нет. Ему тоже пока не удалось ничего выяснить.

Перед уходом я беру немного денег из конверта, в который мы с Эстер складываем квартплату. Конверт лежит в кухонном шкафчике. Там осталась одна двадцатидолларовая купюра и еще несколько долларов. Вчера я заказывала сэндвичи в закусочной «Джимми Джонс», а сегодня забираю остатки. Пустой конверт нужно выкинуть. Я нажимаю на педаль мусорного ведра, собираясь выкинуть конверт.

И вижу в мусоре чеки из банкомата. Они лежат на самом верху.

В обычный день они бы не привлекли моего внимания – я не из тех, кто роется в мусоре, – но я вижу банковские реквизиты Эстер и сразу понимаю, что чеки не мои. Это чеки Эстер. Я лезу в ведро, измазав руку кетчупом – чеки лежат рядом с грязной салфеткой. Достаю их. Чека три. Они датированы четвергом, пятницей и субботой. Вторая половина дня. Судя по ним, Эстер три дня подряд снимала со счета по пятьсот долларов наличными. Всего получается полторы тысячи баксов. Кругленькая сумма, что и говорить.

Зачем Эстер понадобились полторы тысячи долларов, да еще снятые в течение трех дней? Сама не знаю почему, но я представляю себе клубничные «Дайкири» на курорте – например, в Пунта-Кана. Похоже, неплохое место, где Джейн Жирар могла бы провести отпуск. Да и для меня тоже, хотя сомневаюсь, что мне удастся когда-нибудь накопить на Доминикану. Пятьсот долларов – лимит, который установлен многими банками для снятия в один день. Правда, мне еще не приходилось столько снимать; у меня на счете и пятисот долларов нет. Все, что я зарабатываю, сразу же переходит к Эстер на оплату квартиры и коммунальных услуг. Остается только немного мелочи на то, чтобы время от времени поужинать не дома да купить пару новых туфель.

Интересно, почему Эстер разгуливает по городу, запихнув в сумочку полторы тысячи долларов? Нет, сейчас я не могу об этом думать. Сейчас у меня в голове другие мысли.

Я уже собираюсь выйти, распахиваю дверь и вдруг вижу напротив квартиры Джона, нашего техника-смотрителя. Джону лет восемьдесят, не меньше. Как всегда, на нем синий рабочий комбинезон, хотя зачем нужен комбинезон, чтобы время от времени сменить лампочку или вывести муравьев?

Рука у него застыла в воздухе – видимо, он как раз собирался постучать. У его ног стоит ящик, в котором масса всевозможных инструментов. Я знаю, как называются одни, а другие мне совершенно неизвестны. Кроме того, он держит новенькую дверную ручку и коробку с врезным замком.

– Что это? – спрашиваю я, глядя на врезной замок, с которого он как раз снимает упаковку. Хотя миссис Бадни я недолюбливаю, к Джону отношусь хорошо. Он похож на моего дедушку, который умер, когда мне было шесть лет. У Джона такая же копна седых волос, такие же очки в проволочной оправе… и вставная челюсть.

– Вы просили поменять замок, – говорит Джон.

– Ничего не просила, – резко отвечаю я, хотя вовсе не хочу его обидеть. Он хороший, и мне не хочется ему грубить.

Джон тут же отвечает:

– Ну, значит, не вы, а ваша соседка просила. – Он обводит левой рукой лицо: – Та, с такими волосами.

Я сразу понимаю, что он имеет в виду. Переливчатые волосы Эстер сразу бросаются в глаза.

В тот день, когда мои родители нагрузили фургон и помогли перевезти мои двадцать девять коробок и меня в городскую квартиру, волосы Эстер их напугали; более того, повергли в ужас. У жителей «одноэтажной Америки» волосы бывают светлые, темные или рыжие, но никогда не сочетание первого, второго и третьего. А у Эстер волосы меняют цвет постепенно: русые – кофейные – рыжеватые – песочные. Мать отвела меня в сторону и зашептала:

– Ты уверена, что тебе это нужно? Еще не поздно передумать! – Она то и дело косилась на Эстер. Я нисколько не сомневалась: да, мне нужно именно это!

Но сейчас я, конечно, думаю о другом. Возможно, тогда мне следовало проявить больше благоразумия и меньше самоуверенности.

Я снова спрашиваю у Джона, точно ли Эстер попросила сменить замки, и он отвечает: да, совершенно точно. Он даже показывает подтверждающий документ, заказ от миссис Бадни поменять замок в триста четвертой квартире. Дата заказа – три дня назад.

Три дня назад Эстер позвонила по телефону миссис Бадни и попросила сменить замок.

«Почему, Эстер, почему?!»

Не даю себе слишком долго думать. Ответ приходит еще до того, как Джон включает шуруповерт и начинает вывинчивать из двери старый замок. Я оказалась плохой соседкой, и Эстер хочет, чтобы я уехала. Она хочет заменить меня Меган – Мег – из Портейдж-Парк или другой девицей, похожей на Мег. Ей нужна новая соседка, которая будет вовремя платить за квартиру, вносить свою долю за коммунальные услуги, которая не забывает выключать за собой свет и не разговаривает во сне.

Перед уходом я беру у Джона второй комплект ключей.

Вот о чем Эстер не подумала! Ловлю такси и еду на Линкольн-сквер, в полицейское управление. Здание из светлого кирпича занимает целый квартал. Оно окружено флагами и полицейскими машинами, белыми «фордами» марки «Краун Виктория» с красными надписями и синими полосами по бортам. Вижу эмблему с надписью: «Служить и защищать».

Не знаю, правильно ли я поступила, что приехала сюда.

Я стою на улице минут десять или даже больше, гадая, идти мне внутрь или нет. Эстер пропала – да, возможно. А возможно, и нет. Мне ведь советовали переждать еще несколько дней. Вдруг она сама вернется домой? Диспетчер службы 311 порекомендовала не надеяться, что стражи порядка бросятся искать ее, независимо от того, напишу я заявление или нет. «Любой может исчезнуть, если возникает такое желание, законом это не запрещено», – вот что она сказала. Ну да, законом не запрещено… Потом она еще намекала, что полиция почти ничего не станет предпринимать, разве что имя Эстер попадет в какую-то базу данных. Но что, если заявление поможет вернуть Эстер домой?

Тогда дело того стоит.

Но что, если Эстер сама не хочет, чтобы я писала заявление? Может, она предпочла бы, чтобы я оставила ее в покое?

И вот я стою у входа в полицейское управление совершенно озадаченная, прислонившись к кирпичной стене и гадая, что делать: заявить о том, что моя соседка пропала, или нет. В конце концов я вхожу. И пишу заявление.

Я отвечаю на вопросы дежурного. Описываю приметы Эстер и рассказываю о деталях ее в кавычках исчезновения. Я перечисляю скудные подробности, но о многом умалчиваю; мне кажется, что Эстер не все хотелось бы предавать гласности. Например, что она ходила к психологу. Достаю мобильник и нахожу фото: мы с Эстер на уличном фестивале середины лета, слушаем живую музыку и едим вареную кукурузу; мы снимались на закате, когда лучи солнца окрашивают весь мир в золотой цвет. Мы попросили снять нас какого-то прохожего, пижона, который, конечно, сразу сделал стойку на Эстер. В зубах у нее был кукурузный початок, подбородок в растаявшем масле – и все же он, как и я, решил, что она красавица. Она в самом деле красавица. От нее трудно отвести взгляд, и дело не только в переливчатых волосах и разных глазах – по-настоящему они разноцветные или нет. Куда больше, чем волосы, глаза и безупречная кожа, всех притягивает ее доброта, то, что рядом с ней сразу чувствуешь себя кем-то особенным, даже если ты совершенно обычное, заурядное существо вроде меня… да, вроде меня.

Я протягиваю снимок дежурному, и даже он долго смотрит и говорит:

– Красивая девушка.

Я киваю: да. Мне кажется, что мы оба краснеем.

Итак, полиция откроет следствие. Со мной свяжутся. Эстер, конечно, будут искать не с таким рвением, как если бы она, например, была четырехлетней малышкой. Если честно, я не знаю, чего ожидала; может быть, надеялась, что передо мной выстроится поисковый отряд в оранжевых жилетах с собаками? Думала, что на поиски разошлют патрульные машины, вертолеты, конных добровольцев, которые будут ездить по улицам Чикаго с лассо в руках и громко звать ее по имени. Ну да, я надеялась на нечто подобное, но ничего не происходит. Дежурный советует расклеить в нашем квартале плакаты, поспрашивать знакомых. Намекает даже на частного детектива. Кроме того, он без улыбки говорит: скорее всего, им придется обыскать нашу квартиру.

Заверяю его, что я уже везде смотрела – Эстер там нет. Он смотрит на меня так, что я сразу вспоминаю свою младшую сестру – как будто он Эйнштейн, а я великан-невежда, – и повторяет: они со мной свяжутся. Хорошо, говорю я и иду на работу, сама не зная, помогла я Эстер или только все испортила.

Утро начинается как и во все остальные дни: я просыпаюсь на рассвете, выпиваю банку газировки «Маунтин-Дью» и иду на работу. Отец спит и ничего не слышит. Стараюсь понять, что за шаги преследовали меня вчера ночью, и все напрасно. Там кто-то был – а если был, то кто? Или просто у меня фантазия разыгралась? Не знаю. Заранее могу предсказать, как сложится день в кафе, и мне заранее тоскливо: Придди будет ворчать на меня за медлительность, спрашивать, почему я так медленно переодеваюсь и когда соизволю наконец приступить к работе. Мне предстоит перемыть горы посуды, которую повара оставляют в раковине. Вода такая горячая, что я ошпарю руки. Рыжик и Косичка будут ныть и жаловаться на скудные чаевые. Мне придется собирать с пола осколки разбитой посуды и еду. Восемь часов буду чувствовать себя полным лузером.

Бредя по берегу неспокойного озера Мичиган на встречу с Придди, я надеюсь только на одно: что Перл снова придет. Она будет сидеть за столиком у окна и смотреть на приемную доктора Джайлса. Только мысли о ней скрашивают монотонную, унылую дорогу на работу, только мысли о Перл помогают справиться с тем, что следующие восемь часов мне предстоит провести на ногах. Буду носиться по залу и собирать со столиков грязные вилки и ножи. И мыть посуду – горы посуды. И вытирать со столешниц и с пола пятна еды. День за днем, день за днем… А самое тяжелое – знать, что это никогда не кончится.

Я иду вдоль озера, мимо остановившейся карусели, а потом направляюсь в центр городка.

В нашем городке останавливаются поезда «Амтрак». Станция недалеко от пляжа, за парковкой. Станция совсем крошечная: зал ожидания и билетная касса да несколько велосипедных ячеек. Ранним утром они еще пустуют. Даже сортира и того нет. Поезд проходит станцию раза два в день, либо в сторону Гранд-Рапидс, на восток, либо в Чикаго, на запад. Сегодняшний поезд носит название «Пер Маркетт», и идет он в Гранд-Рапидс, Мичиган. Я еще ни разу там не был.

На станции никого нет, когда я прохожу мимо, направляясь на работу. На поезд садятся несколько пассажиров. Им предстоит ехать два с половиной часа. Еще один пассажир выходит; он только что прибыл из Чикаго. У всех пассажиров в руках дорожные сумки и чемоданы. Некоторые путешествуют с пустыми руками – только сумочка на плече или бумажник в кармане джинсов. И в ту и в другую сторону ехать недолго; такую поездку можно совершить за день, туда и обратно.

Похоже, именно так поступила Перл, догадываюсь я, глядя, как она спускается на платформу и идет по перрону. Опять!

Она уезжала, а теперь вернулась; похоже, знаю об этом только я.

Мои наблюдения ничему не помогают, потому что мне не дает покоя вопрос: зачем?

Все утро я жду, когда она появится в кафе.

В целом день можно назвать спокойным. Первая утренняя волна – это я просто так говорю «волна» – состоит главным образом из стариков, которым уже не надо спешить ни на работу, ни в школу. В свое время они исчезают; их сменяют водители школьных автобусов, которые в свое время тоже исчезают.

И тогда наконец появляется Перл.

Все как в тот день, когда она пришла впервые. Она робко ждет своей очереди, а потом просит посадить ее за столик у окна. Оттуда открывается вид на приемную доктора Джайлса через дорогу. Кроме того, можно наблюдать за немногочисленными пешеходами.

Я смотрю, как она разматывает шарф, снимает шапочку и кладет ее на пустой стул слева от себя. Снимает пальто и вешает на спинку стула, и я невольно подбадриваю ее, думая: «Не останавливайся» – и вспоминая, как она раздевалась до трусов на берегу озера. Но она, конечно, останавливается. Заказывает кофе, когда к ней подходит Рыжик, садится на стул и скрещивает лодыжки; сапожки-угги у нее мокрые, как будто она целый день бродила в них по озеру. Кроме того, угги облеплены мокрым крупным песком. Такой песок цепкий, как репейник.

Рыжик – девица крупная, руки у нее пышные, как тесто, и белые как мел; они спрятаны от солнца под марлевым полотенцем, и кажется, будто раздуваются, словно на дрожжах. Ее голос, ее манеры нарочито сексуальны и грубы. И еще от нее пахнет; мне кажется, что пахнет грязными ногами. Она сильно виляет бедрами при ходьбе.

Перл – полная противоположность Рыжику, пусть она даже безумна, как мартовский заяц. Она старше меня лет на пять или даже на десять, но в наши дни никто не обращает внимания на разницу в возрасте. Достаточно того, что в ней есть неуверенность и изящество, которыми не обладают большинство моих ровесниц. При этом Перл вовсе не такая старая, чтобы глазеть на нее было неприлично.

Когда Рыжик снова подходит к ней, Перл заказывает еду. Она говорит тихо, почти шепотом. Рыжик наклоняется поближе и переспрашивает. Навостряю уши, чтобы расслышать тихий голос Перл. В кафе, как всегда, очень шумно. Звякает касса, то и дело открывается и закрывается дверь, из динамиков льется музыка, хоть и приглушенно. Перл не производит впечатления застенчивой. Вовсе нет. Скорее, она тактична и тонка. Она не орет, стараясь перекричать шум, потому что это было бы грубо.

Рыжик отходит от ее столика и на ходу громко повторяет заказ повару – голос у нее сиплый, потому что она слишком много курит. Так же много, как Косичка; они вдвоем целыми днями по очереди выходят на перекуры – а Придди смотрит на меня убийственным взглядом и велит браться за работу. Ирония судьбы! Сексизм – вот как это называется. Могу пожаловаться на домогательства. Точно могу. И все же я послушно вытираю столы и складываю грязную посуду в лоток, слушая, как звякает столовое серебро.

Ноябрьское солнце заглядывает в окно, как часто бывает именно в это время, около полудня. Солнце проходит по высшей точке нашего меридиана. Я смотрю, как безмятежные лица завсегдатаев начинают светиться, глаза косят, руки приставлены к головам, словно они отдают честь. Свет их ослепляет.

Если бы не солнце, я бы вообще не подошел к окну. Но я подхожу, чтобы приспустить венецианские жалюзи, чтобы чуть приглушить солнце и вместе с тем не мешать Перл наблюдать за улицей. Меньше всего мне хочется лишить ее вида.

Я знаю, как ей нравится смотреть в окно, наблюдать отсюда за приемной доктора Джайлса.

Сначала я улавливаю запах ее шампуня – или лосьона, а может, лака для волос, откуда мне знать? Там есть нотки грейпфрута и мяты; они задевают мои обонятельные рецепторы. По правде говоря, от такого аромата у меня подгибаются колени. Я не из тех, кто падает в обморок. Но на сей раз, похоже, вот-вот упаду. Руки у меня дрожат, посуда в лотке звякает так, что я ставлю его на стол, чтобы ничего не разбить. Интересно, не она ли та девушка, то неземное создание, которое приходит в мои сны? Не она ли приходит ко мне по ночам и зовет: «Пойдем…»

– Я тебя уже видела, – говорит она, когда я подхожу к ней. Говорит негромко и равнодушно, даже не глядя на меня. Неужели она ко мне обращается? Я озираюсь по сторонам, чтобы убедиться наверняка.

Кроме меня, рядом никого нет.

Она повторяет те же слова, другим тоном, но те же:

– Я видела тебя позавчера.

– Знаю. – Голос у меня дрожит, прерывается, как лампочка, которая вот-вот перегорит. Внутренний голос напоминает: я трус. Я лузер. Я притворщик. Красивых женщин я до нее видел только в журналах, которые прячу в шкафу под одеждой, чтобы отец не нашел. На свидания я ходил всего с тремя девушками и ни с одной не встречался дольше двух недель.

– На пляже, – говорит она.

– Знаю, – отвечаю я. – Я тебя тоже видел. – Лучше ничего в голову не приходит.

Сзади слышу, как мать велит маленькому мальчику сесть как следует и есть. Я оборачиваюсь. Когда он тянется к ней и трогает ее за руку, она быстро отстраняется и резко говорит:

– Не трогай меня! – Она произносит это так демонстративно, что я сразу вспоминаю собственную мать. «Не трогай меня, Алекс!» Правда, эта мать добавляет: – У тебя руки в сиропе. – И протягивает сынишке салфетку.

Моя мать никогда не говорила, почему она не хочет, чтобы я ее трогал. Просто: «Не трогай меня».

– Мог бы и поздороваться, – говорит Перл, отвлекая меня от воспоминаний о матери.

На сей раз она оглядывает меня с ног до головы, замечая и черные спортивные туфли, и дешевые мятые рабочие брюки, и форменную рубашку, и галстук-бабочку, а я думаю: «Ну что тут ответить?» Логично было бы спросить, почему она купалась в ледяном озере в середине ноября. Почему у нее не было купальника, пляжного полотенца? Известно ли ей о том, как опасно переохлаждение? Неужели она не понимает, что могла замерзнуть до смерти? Получить обморожение? Но это было бы глупо.

– У тебя имя есть? – выпаливаю я, старательно изображая невозмутимость.

– Есть, – отвечает она, даже не взглянув на меня.

Я жду, извиваясь от волнения, когда же она скажет, как ее зовут. Пока жду, в голове рождаются всякие предположения: Мэллори, Дженнифер, Аманда?

Но тут ей приносят еду – Рыжик отпихивает меня с дороги, чтобы поставить горячую тарелку на стол. Девушка начинает есть, глядя сквозь грязное окно на пешеходов, совершенно не замечая ни солнца, которое светит в глаза, ни меня, стоящего на полшага позади нее и ждущего ее имени.

Имя у нее есть, но она не говорит, как ее зовут.

Придя на работу, я понимаю, что не могу думать ни о чем, кроме Эстер. И пусть это ей не известно, она занимает каждую свободную секунду моего времени. У меня звонит телефон, и первая мысль, которая возникает: «Это Эстер». Но это не Эстер. Слышу, как меня вызывают по громкой связи в приемную. Со всех ног несусь по скользкому лакированному полу, уверенная, что там Эстер, что она стоит у стойки и ждет меня, но вместо нее я вижу напыщенного адвоката, который велит мне отнести документы на экспертизу. Выполняю задание, по-прежнему думая об Эстер. Я испытываю одновременно боль и тревогу. То и дело вспоминаю, что Эстер пыталась избавиться от меня, что она меня предала. Обида часто сопровождается страхом за нее. С ней что-то случилось!

Выполнив поручение, я возвращаюсь к себе и разыскиваю Бена. Оказывается, он тоже зашел в тупик. Поиски мистера или миссис Вон ни к чему не привели. Когда я захожу в крошечный отсек, где сидит Бен, он вздрагивает от неожиданности и резко оборачивается. При виде меня он потирает затылок и вздыхает. Мы с ним теряем надежду. На мониторе перед ним то и дело возникают слова: «Результатов по запросу не найдено».

– От Эстер вестей нет? – спрашивает он.

– Ни слова. – Я качаю головой.

Не только я не могу сосредоточиться на тупой и нудной работе. Меня совершенно не волнуют такие вещи, как сквозная нумерация страниц, представление документов и крайний срок, к которому какой-нибудь ненормальный адвокат требует от меня скопировать несколько тысяч листов. Все отступает на второй план, ведь Эстер пропала!

Не только я испытываю досаду от такого странного оборота событий. Бен, сидя в своем унылом отсеке, чувствует то же самое. Мы признаемся друг другу в том, что не в состоянии сосредоточиться на работе, когда думать о работе хочется меньше всего. Сговариваемся уйти и в два пятнадцать симулируем отравление. Мы хватаемся за животы и уверяем, что съели что-то испорченное, гнилое или протухшее.

– Ростбиф! – восклицаю я.

Бен обвиняет во всем куриный салат. Мы уверяем, что нас тошнит и нам нужно сейчас же, немедленно отправиться домой.

– Ну идите!

И мы уходим.

Садимся в такси – я угощаю, потому что Бен едет ко мне в Андерсонвилль. Попробуем разгадать загадку вместе.

Конечно, он благородно предлагает разделить пополам счет за такси – как же иначе, ведь он мой рыцарь в сверкающих доспехах (хотя ему пока об этом не известно). Я отказываюсь. Таксист везет нас по извилистым чикагским улицам, а мы сидим рядом на вытертом кожаном сиденье, и нас швыряет то в одну, то в другую сторону. Мы покидаем центр; такси едет по Лейк-Шор-Драйв и съезжает на Фостер. Я смотрю в грязное окошко на озеро Мичиган; вода в озере голубая, как небо, но безоблачное небо не означает тепла. День ясный, солнечный; говорят, в такие дни с верхнего этажа Уиллис-Тауэр виден весь штат Мичиган. Не знаю, что оттуда можно разглядеть. Скорее всего, просто другой берег озера, на котором раскинулся какой-нибудь невзрачный городишко.

На улице холодно, дует пронизывающий ветер. Вспоминаю неофициальное название Чикаго – Город ветров, – и оно кажется мне чрезвычайно уместным.

Таксист едет по Лейк-Шор-Драйв под сто километров в час; и хотя мы с Беном немного напуганы, дружно хохочем.

Кажется, что в нашем положении неприлично смеяться… Это нехорошо. Ведь Эстер в самом деле может быть в опасности. Наш смех отнюдь не беззаботный, а скорее истерический.

Я боюсь за Эстер и одновременно возмущена ее тайными кознями. Почему она так хочет заменить меня? И куда ведут многочисленные следы? Эстер писала жутковатые письма человеку, к которому она обращается «Любовь моя»; Эстер поместила объявление в «Ридере» о поиске соседки; Эстер сменила имя; Эстер сфотографировалась на паспорт; Эстер попросила сменить в нашей квартире замки. Эстер, Эстер, Эстер…

С чего мне волноваться за Эстер, если все происходящее – ее рук дело?

Кроме того, если я не буду смеяться, я сойду с ума.

Мы вылезаем из такси в нашем маленьком жилом квартале на Фаррагут-авеню; ветер треплет мне волосы и тащит в противоположную от дома сторону. Инстинктивно хватаю Бена за плечо, и он помогает мне не упасть и не улететь.

Я выпускаю его.

– Ты как? – спрашивает он.

– Нормально, – отвечаю я. – Просто ветер сильный. – Но я по-прежнему ощущаю прикосновение его плеча и невольно думаю: «Что такого, в конце концов, он нашел в Прии? Почему она, а не я?!»

Гоню прочь неуместные мысли.

Бен идет первым; я поднимаюсь на наше крыльцо за ним по пятам. Открыв белую дверь, мы входим в пустой подъезд. Внизу нет ничего, кроме шестнадцати почтовых ящиков и грязного серого коврика. Коврик весь в пыли и саже.

На коврике написано «Добро пожаловать», хотя он перевернут и надпись видна, когда уходишь.

Понятия не имею, что сделаем мы с Беном или как мы попытаемся разыскать Эстер. Зато я знаю другое. Я счастлива до безумия, потому что не одна. Рядом со мной умный, практичный Бен; он поможет мне разобраться во всех бессмысленных идеях, которые приходят мне в голову. Кроме того, мне просто одиноко и ужасно хочется, чтобы кто-нибудь составил мне компанию. Приятно беседовать не только с самой собой. И все же самое приятное, что рядом со мной не просто «кто-то», а Бен.

Вынимаю почту из ящика, и мы начинаем подниматься по лестнице: Бен впереди, я сзади. Я солгу, если скажу, что не глазею на его зад.

У двери долго вожусь с ключами; совсем забыла, что мой ключ – маленький медный ключик, которым я пользовалась почти год, – уже не подходит к замку; роюсь в карманах в поисках нового ключа, который взяла у техника-смотрителя Джона. Когда мы входим в прихожую, я захлопываю дверь ногой и бросаю стопку писем на столик. Иду на кухню, даже не просмотрев почту. Бен заглядывает на кухню: в руках у него какой-то каталог.

– Интересно, – говорит он, – кто из вас покупает по этому каталогу – ты или Эстер?

Он улыбается, словно поддразнивает, но внезапно я испытываю раздражение и замешательство. Я часто вижу этот каталог. Он регулярно появляется в нашем с Эстер почтовом ящике; конечно, он почти сразу же отправляется в мусорную корзину, как реклама ресторанчика, в котором мы с Эстер как-то отравились. Почему нам по-прежнему бросают этот каталог? На обложке изображена девица не старше двадцати в каком-то оккультном наряде: платье-туника, которое было бы милым, если бы не узор из черепов и скрещенных костей, туфли на платформе с пиками, торчащими со всех сторон. На шее у нее кожаный ошейничек; он такой тугой, что мне странно, как его владелица не задыхается. Я беру у Бена каталог и, сама не знаю почему, переворачиваю его. Чей адрес там указан? Почему его упорно бросают в наш почтовый ящик? Может, каталог заказывает Эстер? Может, в прошлой жизни она была вампиром? Готом? Одевалась в черное и тусила по клубам под кличкой Ворона, Буря или Друзилла? Может, у нее странное влечение к смерти, к сверхъестественному? Не знаю. Ничего не знаю… У меня ужасное чувство: я больше не знаю, кто такая Эстер.

Но в адресном прямоугольничке значится совсем другое имя. Там написано: «Келси Беллами или нынешний обитатель дома 1621 по Фаррагут-авеню».

Адрес определенно мой, но кто такая Келси Беллами? Я ни разу не спрашивала Эстер о ее предыдущей соседке, а она никогда ничего о ней не рассказывала. Ее словно и не было, хотя, конечно, я знала о ее существовании. Именно поэтому в ее квартире освободилось место; Эстер понадобилось заполнить комнату, которая когда-то дышала жизнью, но вдруг лишилась ее.

У меня неожиданно возникла мысль, воспоминание: имя, нацарапанное на стене в моем встроенном шкафу, забытый кусок фотографии, на котором я заметила прядь волос Эстер – я нашла его на полу в тот день, когда въехала.

Я спешу в свою комнату.

– Ты куда? – спрашивает Бен и идет за мной.

Я подхожу к шкафу, раздвигаю дверцы и начинаю наугад вытаскивать вещи; платья на плечиках швыряю прямо на пол, отодвигаю чемодан на колесиках, которым никогда не пользовалась. Его подарили мне родители на выпускной – на тот случай, если мне вдруг придется «собраться и уехать». Сейчас у меня действительно потребность «собраться и уехать». Но куда?

– Что ты ищешь? – спрашивает Бен, и я дрожащей рукой показываю на пять букв, выцарапанных на сухой штукатурке. Похоже, их вырезали перочинным ножиком. Еще час назад эти пять букв ничего для меня не значили, но теперь значат.

«Келси».

«Все веселятся и играют, пока кто-нибудь не пострадает…» Кажется, так говорится в пословице?

Как нельзя кстати.

Мы сидим в гостиной. Бен устроился на розовом диване, я в черно-белом клетчатом кресле, потому что мне кажется, что я не должна навязываться. Так лучше. Конечно, я могла бы сесть на диван рядом с ним; он сдвинулся на самый край и оставил мне достаточно места. Но сесть рядом с ним я стесняюсь; по-моему, это было бы чересчур смело. А что, если, после того как я подсяду к нему, он встанет и пересядет в кресло? Совсем нехорошо.

Нет, лучше не надо… В кресле я словно на водительском месте, в седле, у руля.

Именно я сейчас главная. Кстати, с его места напротив меня лучше видно. «Чтобы лучше видеть тебя, милая».

Его русые волосы подстрижены скобкой; чтобы поддерживать форму, ему приходится через неделю ходить в парикмахерскую. Лицо серьезное, как всегда, когда он работает, например, когда, как и я, занимается важнейшим делом – проставляет сквозную нумерацию. Только сейчас он не наклеивает ярлычки. Его пальцы порхают по клавиатуре; время от времени он взглядывает на монитор. Снова что-то набирает и снова смотрит. Набирает и смотрит. Туфли он снял, а ноги положил на кофейный столик. Носки у него черные, до середины икры. Галстук он тоже снял и расстегнул две пуговицы на винтажной оксфордской рубашке. Под рубашкой нет нижнего белья; кожа загорелая и гладкая.

Мне хочется ее потрогать.

– Очень странно, – говорит он мрачным тоном и поднимает голову. Наши взгляды встречаются, хотя я и так не свожу с него глаз.

Почти пять вечера. Скоро наши сотрудники разойдутся по домам, спеша покинуть черный небоскреб, словно крысы – тонущий корабль. За окнами квартиры быстро сгущаются сумерки. Конец рабочего дня. Я встаю с клетчатого кресла, чтобы включить изогнутый торшер. Комнату заливает желтый свет.

– Что странно? – спрашиваю я, и Бен отвечает:

– Вот послушай. – Он откашливается и начинает читать: – «23 сентября, во вторник, в Методистской больнице скончалась Келси Беллами, двадцати пяти лет, жительница Чикаго (штат Иллинойс). Она родилась 16 февраля 1989 года и переехала в Чикаго в 2012 году из родительского дома в Уинчестере (штат Массачусетс). До своей кончины два года работала учительницей на замену в системе публичных школ Чикаго. У Келси остался жених, Николас Келлер, а также родители, Джон и Шеннон Беллами, брат и сестра, Морган и Эмили. Кроме того, ее оплакивают многочисленные дедушки, бабушки, тети, дяди, кузены и друзья. Проститься с ней можно в пятницу, 26 сентября, с 15 до 20 часов в похоронном бюро Палмера в Уинчестере (штат Массачусетс). Вместо цветов можно делать пожертвования в Фонд борьбы с пищевой аллергией или в Фонд образования».

Он находит дату под некрологом: прошлый год. Келси умерла в сентябре прошлого года, всего за несколько недель до того, как к Эстер переехала я. Несколько недель!

– Будь я проклята, – говорю вслух и думаю: «Как грустно». И еще: «Вот черт!» Потом спрашиваю: – А она точно та самая? Та Келси Беллами, которая жила здесь?!

В голову мне приходит еще одна мысль. От всей души надеюсь, что Келси Беллами не здесь умерла, но отчетливо представляю себе мертвую девушку на полу в моей комнате. Поспешно прогоняю страшную картинку из головы.

– Конечно, я ни в чем не уверен, – продолжает Бен, – но она – единственная Келси Беллами во всем Чикаго подходящего нам возраста. Как-то не могу представить, чтобы Эстер делила квартиру с шестидесятилетней дамой.

– Просто не верится, – говорю я. – И Эстер мне ничего не рассказала… – Впрочем, теперь я способна поверить во все, что угодно. Два или три дня назад я бы сказала: «Не может быть!», но теперь я уже ни в чем не уверена. Начинаю понимать: я многого не знаю о жизни Эстер, Джейн или кто там она еще такая. – Кстати, а от чего она умерла?

– Здесь не написано, – отвечает Бен, – но, по-моему… – Голос его затихает, и вдруг он оживляется: – Вот, взгляни. – Он двигается, оставляя мне еще больше места на диване. Дважды просить ему не приходится, хотя меня слегка обижает, что он так далеко отодвинулся. Неужели он считает, что у меня такой широкий зад?

Бен показывает на экран своего планшета, а я швыряю подушку на пол и подсаживаюсь к нему. На экране планшета – Келси Беллами.

В конце концов именно любопытство толкает меня в заброшенный дом напротив нашего. Я возвращаюсь после очередной рабочей смены; у меня болят ноги и ноют все мышцы. Войдя в прихожую, я вижу в окне напротив вспышку света – точно такую, какую мы с отцом видели накануне: есть – нет. И именно она привлекает мое внимание.

На провалившейся крыше сидит птица, обыкновенный гракл; голос у него похож на скрип несмазанной двери. Синяя голова птицы поблескивает в тусклом лунном свете. Гракл сидит на старой, прогнившей крыше, его черные глаза смотрят на улицу, на меня, и заостренный клюв нацелен в мою сторону. Я вижу все: блестящее оперение и искривленные лапки, сморщенные, словно старушечьи руки. Луна, идеально круглый шар, высоко поднялась в ночном небе, и мимо неспешно проплывают облака.

Прихватив кое-какие инструменты, я издали разглядываю дом напротив, прикидывая, как лучше проникнуть внутрь. Хочу знать, кто там живет и в самом ли деле дом захватили бездомные, как думает отец. Беру с собой несколько круассанов, которые мне дали в кафе. Круассаны с шоколадной начинкой. Обитатели дома напротив наверняка голодные.

Перехожу дорогу, ступаю на растрескавшийся тротуар. Под ногами у меня чьи-то имена. Несколько десятков лет назад их вывели в застывающем бетоне. Имена доказывают, что и здесь когда-то жили люди. Дом напротив не всегда был заброшенным.

Сумерки – такое время, когда весь мир приобретает синий оттенок. И заброшенный дом тоже синеет. Немногочисленные окна забиты фанерными щитами. Через окна в дом не забраться. Не собираюсь отдирать фанеру голыми руками. К тому же щиты приколочены старыми ржавыми гвоздями, так что я, наверное, умру от столбняка, если дотронусь до этих проклятых гвоздей. Мне не хочется думать о столбняке – судорогах, смерти – поэтому я беру захваченный из дома отцовский гвоздодер и надеваю толстые рабочие перчатки. Обхожу дом с тыла, где меньше риска, что меня заметит случайный прохожий, выдергиваю старые гвозди и аккуратно ставлю фанерный щит на землю.

Встаю на скамеечку, также захваченную из дома, чтобы удобнее было лезть в окно, Смахиваю с подоконника гвоздодером оставшиеся осколки. Внутри еще темнее – почти ничего не видно. Правда, луна светит как раз сюда. Уже очутившись в доме, я вижу, какого свалял дурака: шагах в десяти от меня есть еще одно окно, с которого уже сняли фанерный щит. И стекло там уже разбито. Сквоттеры!

Задираю голову. Потолок просел; весь пол в кусках штукатурки. Внутри темно, но, к счастью, я захватил с собой и фонарь. Щупаю стену в поисках выключателя. С удивлением – и вместе с тем без всякого удивления – отмечаю, что электричества нет. Скорее всего, его отключили много лет назад. Значит, нелегальные захватчики пришли со своим фонарем. Вот какой свет мы с отцом иногда видим в окно. «Есть – нет». Фонарь или лампа. А может, и свеча.

Осмотревшись, я понимаю: прежние владельцы поспешили все бросить.

Уходя, они, конечно, забрали все ценные вещи. И электроприборы, и почти всю мебель. Остались безделушки, мелочи, которые обладают ценностью не материальной, а скорее сентиментальной. И все же при желании за них можно было бы хоть что-то выручить. Ваза, шахматная доска, сломанные часы – стрелки навсегда застыли на 8:14. Со временем газ и свет отключили за неуплату; воду же отрезали только после того, как в доме замерзли и лопнули трубы. Банк пытался продать дом с аукциона, но не нашлось ни одного желающего его купить. Поскольку снос стоит дорого, про дом просто забыли. Соседи даже подумывали поджечь заброшенный дом – тогда хоть можно погреться в пламени и посмотреть на пожар. По-моему, в данном случае поджог – не такая плохая мысль. Но никто не хотел злить дух Женевьевы, то есть нечто несуществующее.

Внутри стены исписаны граффити. Какие-то вьющиеся растения проросли с улицы сквозь трещины в стенах. Лужайка заросла бурьяном, кусты так разрослись, что грозят разрушить фасад. На заднем дворе всюду спиленные деревья; их пеньки почернели от гнили. Внутри дома заметны какие-то признаки жизни: на шкафчике стоит стопка меламиновых мисок, покрытая паутиной и экскрементами грызунов. В тех местах, где крыша провалилась, на полу валяются куски сухой кладки. Снизу видна черепица. Получился импровизированный потолочный люк. Изоляция вываливается из стен, как набивка из рваного плюшевого мишки.

Передвигаясь на цыпочках по заброшенному дому, я ожидаю встретить сквоттера, может быть, даже небольшую семью сквоттеров, которые сгрудились на полу под одеялами. Или банду юных хулиганов, которые курят травку в таком месте, где, как им кажется, их никто не найдет. Не исключено, что тут поселился бродяга, который проходил через наш городок и искал сравнительно теплое и сухое место для ночлега.

Наверное, я все-таки не такой умник, каким меня все считают, потому что совершенно не рассчитывал встретить здесь Перл. Она стоит посреди заброшенной гостиной. Я замираю на месте. Вот она – во плоти. Я вижу ее разноцветные волосы, которые волнами спадают по спине; лицо разрумянилось, словно ей дали пощечину. Глядя на меня, она прижимает к красным щекам кончики пальцев; сразу видно, что пальцы у нее окоченели. Несмотря на то что она под крышей, осенней ночью в доме с разбитыми окнами совсем не жарко. Глаза у нее блестят – слезятся от холода? Из носа течет, от розовых губ идет пар. При каждом выдохе от нее словно отделяется облачко. Она стоит почти в темноте;

и тут с улицы снова доносится скрип гракла, а в разбитое окно светит полная луна. Перл поворачивается ко мне и улыбается.

– Ну привет, – говорит она. – А я все гадала, придешь ты или нет.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, и она отвечает голосом спокойным, как запруда у мельницы:

– То же, что и ты. – Голос у нее напевный, ритмичный; говоря, она поворачивает маленькие ноги в мою сторону. – Любопытствую. – Указательным пальцем проводит по слою пыли на каминной полке, какое-то время смотрит на испачканный палец и вытирает его о штанину.

В комнате темно – не кромешный мрак, но все же темно, хотя в окно и проникает свет полной луны. Она мерцает из-за пухлых облаков, ее свет становится то сильнее, то слабее, как луч фонарика в руке у Перл. Она снова и снова нажимает кнопку: есть – нет. Есть – нет.

Я думаю о том, как отец совершенно один сидит в доме через дорогу, смотрит на это мерцание в окно. Слышу его слова: «Сквоттеры гребаные… опять заселились». А оказывается, нет. Здесь никакие не сквоттеры, а Перл. Сквоттеры и Перл – взаимоисключающие явления, по крайней мере для меня.

Девушка, которая стоит передо мной, не может быть сквоттером, потому что… ну потому что не может, и все. Она заслуживает большего, лучшего, чем грязь, сажа и копоть. Она заслуживает лучшей жизни.

Я медленно вхожу в гостиную, не совсем понимая, что сказать или сделать. Да, мы в гостиной – здесь по-прежнему стоит диван, обитый тканью в клетку, а в дальнем углу виднеются остатки камина: чугунная вставка, а над ней мраморная полка, покрытая толстым слоем пыли. Перл водит по ней пальцем, словно изучает дорожную карту.

На полу у ее ног лежит одеяло, дырявое, побитое молью одеяло, и плоская подушка – догадываюсь, что она взяла ее с дивана, чтобы голове было помягче. Ткань такая же, как на диване, сине-белая клетка. В то, что такая ткань когда-то могла быть в моде, верится с трудом. И все же она когда-то была модной. Когда-то. Давно. Сердце у меня надрывается, когда я думаю, что Перл провела ночь на грязном жестком полу и клала свою хорошенькую головку на эту мерзкую подушку.

Она обхватывает себя руками и вздрагивает. В помещении, наверное, не больше десяти градусов тепла. Я кошусь на камин. Очаг пустой и холодный.

– Ты здесь ночуешь? – спрашиваю я, хотя ответ очевиден. Мне хочется рассказать ей о крысах, клопах, о табличках снаружи, на которых написано: «Вход воспрещен» и «Опасно для проживания», но я молчу. Скорее всего, о существовании табличек Перл и так знает. Вместо ответа, она смотрит на меня в упор, и ее ошеломленные глаза изо всех сил пытаются прочесть мои мысли, как и я силюсь понять, о чем она думает.

– Знаешь, говорят, что в этом доме живет привидение. – Гадаю, надо ли говорить больше, рассказывать о Женевьеве, о маленькой девочке, которая умерла в ванне, чей дух, как утверждают, преследует каждого, кто входит в этот дом.

Но я молчу. Просто не успеваю ничего сказать, потому что она улыбается мне уверенной улыбкой и, пожав плечами, решительно говорит:

– Я не верю в привидения.

Улыбаюсь в ответ:

– Ну да. Я тоже. – Машинально засовываю руку в карман и нащупываю шоколадный круассан. Но улыбка у меня вовсе не уверенная, и слова выходят вязкими и хриплыми, как будто я наглотался ваты. Голос у меня дрожит, как и руки.

Я достаю из кармана помятый круассан – вид у него жалкий – и нерешительно протягиваю Перл. Она качает головой и говорит:

– Нет.

Она стоит передо мной как инженю. Да, вот как она выглядит. Как девушка из соседнего дома, которая попала в беду. Что-то в этом роде – а может быть, я просто хочу, чтобы она была такой. Судя по виду, она устала, замерзла и, может быть, даже чуть-чуть испугана.

Вблизи я вижу, что одежда у нее мятая – не в стиле «потертый шик», а такая, какой ей и положено быть после того, как она несколько дней бродила по округе и провела ночь на грязном, пыльном полу.

Однако в присутствии Перл я превращаюсь в интроверта, асоциального одиночку, который совершенно не умеет разговаривать с девушками. И дело не в ней как таковой, а в том, что она девушка – женщина, к тому же красивая. Вот из-за чего у меня дрожат руки, вот почему мне так трудно подобрать слова, вот почему я то и дело смотрю на отвратительный пол под ногами, а не ей в глаза.

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

– Алекс. – Я бросаю на нее взгляд и снова опускаю глаза в пол. Но когда, в свою очередь, спрашиваю, как ее зовут, она отвечает уклончиво:

– Мама запрещала мне разговаривать с незнакомцами. – И улыбка на ее губах говорит остальное. Она вовсе не так застенчива, как мне хотелось бы верить. В ней чувствуется игривость, возможно, даже хитрость. Правда, я совсем не против. Ее уклончивость мне даже нравится.

– Ты ведь уже говоришь со мной, – возражаю я, но понимаю: она по-прежнему не намерена мне представляться.

Я не настаиваю. Возможно, у нее целый ряд причин не называть свое имя. Она в бегах и прячется здесь. У нее неприятности с полицией – а может, и с каким-то парнем. Не мое это дело. Я думаю о ней и докторе Джайлсе, о том, как она глазела на него из окна кафе. И вспоминаю, как вчера, когда она уходила по улице вдаль, он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за холмом. Интересно, входила ли она в его синий домик, была ли у него на приеме? Не знаю. Догадываюсь, что ее пребывание здесь как-то связано с ним, может быть, она его пациентка, но сюда примешивается воспоминание о том, как она смотрела из окна кафе – завороженно и с любопытством, может, даже с тоской. Возможно, между ней и доктором Джайлсом нечто большее, их связывают не просто отношения врача и пациентки. Но это только догадка, я придумываю сказку на ночь. На самом деле ничего не знаю.

– Давно ты здесь? – спрашиваю я, и она пожимает плечами:

– Пару дней… наверное.

В нашем городке есть дешевый мотель, семейный пансион и отель, предназначенный для длительного проживания. Кое-кто из местных жителей сдает дома на лето, пляжные домики; есть даже один или два кемпинга. Но я догадываюсь, что подобные условия ей не по карману, поэтому ничего не говорю. Я бы помог ей деньгами, если бы мог, но денег у меня нет. Хотя в полумраке почти ничего не видно, я все же ищу признаки дурного обращения или насилия – синяки, кровоподтеки, переломы, хромоту. Что-то, способное подсказать, что она бежит от кого-то или чего-то. Ничего подобного я не вижу.

Но вскоре она снова обхватывает себя тонкими руками и вздрагивает от холода, и я смелею.

– Жаль, что здесь нельзя зажечь огонь. – Я показываю пальцем на полуразрушенный камин, больше похожий на грязную дыру в стене.

Сделав шаг в ту сторону, чувствую, как расшатались половицы. Я иду быстро, словно боюсь, что, если буду долго стоять на одном месте, меня засосет зыбучий песок, черная дыра. К счастью, ничего подобного не происходит. Когда ненадолго останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями – и рассмотреть, как просел кусок пола под старым ковром, – радуюсь тому, что пришел сюда. Не зря незваных гостей предупреждают, что дом опасен для проживания. Нагибаюсь и стараюсь рассмотреть каминную трубу. Она совершенно забита птичьими и беличьими гнездами, сажей и всяким мусором. Я не трубочист, но готов поспорить, что кирпичная кладка расшаталась. Трубу не мешает укрепить раствором. Ну а металлическая вставка внутри так заросла грязью и сажей, что, наверное, сразу взорвется, если попробовать разжечь внутри огонь. Дом наполнится угарным газом, и мы, не успев ничего сообразить, уснем и умрем, присоединившись к Женевьеве в загробной жизни.

– Ты уверен? – спрашивает она, разглядывая камин.

Я снова думаю обо всем – огонь, угарный газ, смерть – и простодушно отвечаю:

– Да, топить камин не стоит.

Но я придумал кое-что другое.

Я расстегиваю молнию на своей спортивной куртке, снимаю и протягиваю девушке:

– Вот, надень.

Она не сразу берет куртку. Долго смотрит на нее и на мои дрожащие руки, и я чувствую себя полным идиотом, который только что перешел запретную черту. Уже собираюсь снова надеть ее и притвориться, что никогда ничего не предлагал. Чувствую, как она пытливо смотрит на меня, смотрит на куртку в моих руках. Но потом берет куртку и говорит:

– Как мило с твоей стороны. Правда, очень мило. А тебе самому разве не холодно?

– Нет, – отвечаю я, пожав плечами. Конечно, это неправда. Мне уже холодно. Но я скоро пойду к себе домой, лягу в мягкую постель, укроюсь одеялом. А термостат у нас выставлен на двадцать градусов. Скоро я согреюсь. А ей по-прежнему будет холодно.

Она останется здесь, всю ночь проведет в холодном полуразвалившемся доме.

Когда она надевает мою куртку поверх своего свитера с капюшоном, ее длинные растрепанные волосы оказываются поверх пухлого капюшона, руки закутываются в мягкий поношенный хлопок уже согретых карманов, я понимаю: мне нравится, что моя куртка будет согревать ее всю ночь.

Я не задерживаюсь надолго. Не хочу злоупотреблять гостеприимством. Утешает то, что я еще не наделал глупостей; надеюсь, что так будет продолжаться и впредь.

Я провожу с ней еще несколько минут. У меня на глазах она садится на пол и укрывается побитым молью одеялом. Она подтягивает колени к груди, садится по-индейски и начинает что-то тихо мурлыкать себе под нос. Я обхватываю себя руками – теперь на мне лишь тонкая футболка – и думаю, что у нас в гараже и то теплее, чем здесь. Как и в нашем деревянном сарае. Но эта девушка не знает меня с детства. Невозможно поверить, что она согласится провести ночь в нашем гараже.

Черт, да ведь отец, скорее всего, в полной отключке; я мог бы провести ее прямо ко мне в комнату, и там, в моей постели, она могла бы поспать в тепле и уюте – конечно, сам я устроюсь на полу. Я совсем чуть-чуть тешу себя такой мыслью.

Вслух я, правда, ничего подобного не предлагаю – она не выглядит настолько наивной. Она просто откажется, и все, а я буду считать себя дегенератом даже за то, что мне в голову могла прийти подобная мысль. Перл решит, что я – чудовище. Так что лучше промолчать.

– Ты здешняя? – спрашиваю я, и она отвечает довольно равнодушно:

– Вроде того… На самом деле нет.

Я робко улыбаюсь и интересуюсь, что она имеет в виду.

– Наверное, можно и так сказать. – Она пожимает плечами.

Я по-прежнему ничего не понимаю.

– Живешь ближе к Батл-Крик?

Я сразу соображаю, что сморозил глупость. В штате Мичиган больше тысячи больших и маленьких городов, может, и две тысячи. Почему именно Батл-Крик? И все же я спрашиваю, потому что, стоит мне открыть рот, как оттуда вылетают эти слова. К моему удивлению, она несколько раз кивает, и мне становится ясно: либо я угадал, либо она просто хочет, чтобы я поскорее заткнулся.

– Любишь плавать? – задаю я еще один вопрос, вспоминая позавчерашний день на озере.

Она отвечает вопросом на вопрос:

– А ты?

Я уже заметил эту ее особенность. Она старается ничего не рассказывать о себе. Не делится никакими сведениями.

– Очень люблю, хотя в это время года вода холодная.

– Думаешь? – спрашивает она, и я по-прежнему не могу понять, соглашается она со мной или нет; вспоминаю, как она плывет в холодной воде озера Мичиган и дождь падает ей на спину с бессолнечного неба. Непонятно, что она имеет в виду, и все же я киваю:

– Да. Сейчас холодно.

– Ты местный? – спрашивает она.

– Здесь родился и вырос, – отвечаю я, глядя, как она то и дело дергает на руке тесный жемчужный браслет – дерг, дерг, дерг, – из-за которого я про себя прозвал ее Перл. Понятия не имею, долго ли наблюдаю за ней.

Когда она кладет голову на подушку в сине-белую клетку, я прощаюсь и ухожу. К тому времени глаза у нее закрываются, и, если она и отвечает мне «До свидания», я ничего не слышу. Я ухожу, успев заметить, как она проваливается в сон. Возвращаюсь тем же путем, что и пришел сюда, вылезаю из разбитого окна на подставленную скамеечку. Точно знаю, что Перл сегодня будет занимать центральное место в моих снах – если мне вообще удастся заснуть. Неожиданно я понимаю, что пословицы не всегда верны. С глаз долой, но из сердца не вон.

Пока меня тошнит, Бен придерживает мою голову над унитазом.

Хорошо, что на обед я ограничилась сэндвичем с ростбифом. В основном из меня выходят желудочный сок и желчь. К тому же я вовремя успела добежать до туалета, так что убирать за мной не придется.

Мы сидим рядом на грязном полу; в ванной такая же черно-белая плитка, как и во всей квартире. Вижу на полу комья пыли и обмылки… Ничего не понимаю. Откуда здесь обмылки? И все же они есть; кто-то ронял мыло. И на ободке унитаза желтые пятна… Мысленно проклинаю Лэндона, Брэндона, Аарона или Даррена – как там его звали, – которого я привела домой вечером в субботу: такую грязь мог развести только он. Нас с Эстер трудно заподозрить в том, что мы мочимся на сиденье. Тогда, шестьдесят с чем-то часов назад, я еще не подозревала, что скоро склонюсь над фарфоровым другом и увижу его мочу – нечто вроде прощального подарка.

Когда рвота переходит в натужный кашель и постепенно прекращается, Бен кладет мне на лоб холодное полотенце и приносит банку газировки из холодильника.

– Лучше уходи, – шепчу я, помня о том, что сейчас почти шесть вечера. Прия наверняка удивляется, куда Бен подевался. Они живут не вместе, хотя Бен хочет съехаться. Он так и сказал, а я притворилась, будто поддерживаю его: конечно, если они съедутся, то сэкономят на квартплате. «Целую кучу денег», – подтвердил Бен. Но Прия упорно отказывается. Бена прорвало только один раз; он поведал, как его бесит, что Прия постоянно сопротивляется. Она как будто держит ногу в двери – не для того, чтобы оставить за собой возможность выйти. Она просто еще не готова полностью войти в его жизнь. Интересно, когда она почувствует, что уже готова? Прия очень независима. Ее самостоятельность вначале даже привлекала Бена. Прия самодостаточная и уверенная в себе девушка. Она не виснет на своем парне, не липнет к нему, не обвивается вокруг него, как лиана. Все наоборот. Нет, Бен не липнет к ней, просто он хочет, чтобы Прия больше доверяла ему. А может быть, он чувствует, что не нужен ей так, как она нужна ему. И все же они часто ужинают вместе – сегодня тоже должны. Готовить будет Прия. Бен должен быть у нее в шесть. Она собирается угостить его каким-то блюдом под названием «Алу Гоби». Бен сам мне рассказал, я не спрашивала… Правда, при упоминании еды я поспешила в туалет.

– Никуда я не пойду. – Он встает и выходит из туалета.

Сидя на полу, я слушаю, как он рассказывает Прии, что их планы на вечер накрылись.

– Привет, малышка, – говорит он, но обо мне не упоминает.

Как и о том, что сейчас находится в моей квартире.

И об Эстер ни словом не заикается.

И о случайной смерти ее прежней соседки.

Бен уверяет, что должен подготовить какие-то важные документы. Их необходимо переслать с «Федерал экспресс» к закрытию, к девяти вечера. Ничего необычного; такое случалось и прежде; толпы референтов носятся туда-сюда, нумеруют листы, копируют документы, чтобы они успели дойти до противной стороны к какому-то крайнему сроку.

– Мне очень жаль, – продолжает Бен, – начальница сказала обо всем только под вечер. Придется задержаться на работе. – Хотя я не слышу голоса Прии, понимаю, что она его утешает. – Спасибо, что поняла, – говорит Бен и добавляет: – Ты самая лучшая. – Потом он еще говорит: «Люблю тебя» – и чмокает воздух, отчего меня снова тошнит, и я склоняюсь над унитазом.

Бен возвращается в туалет и подсаживается ко мне.

– Ты сейчас можешь разговаривать? – спрашивает он, подтягивая к себе планшет, который, как всегда, находится у него под рукой. – Тебе не кажется, что мы должны все обсудить? – Потом он, разумеется, добавляет: – Если ты готова, конечно.

Я говорю, что готова, хотя ни в чем не уверена.

Бен входит в поисковик и вскоре находит газетную статью. В ней говорится, что по нашему с Эстер адресу приехала скорая помощь. Медики нашли Келси Беллами, которая уже ни на что не реагировала. Ее привезли в Методистскую больницу, где позже врачи констатировали смерть. Я представляю себе отделение экстренной помощи: врачи делают все, что могут, надеясь на чудо, но вот на мониторе появляется прямая линия, и какой-то мрачный тип произносит: «Время смерти – восемь двадцать три». Разумеется, на самом деле я понятия не имею, в котором часу умерла Келси.

Потом в голову приходит другой образ: распечатки лекций, посвященных горю, процессу переживания, семи стадиям горя. Горевала ли Эстер потому, что Келси умерла?

Друзья и родственники на мемориальной страничке Келси в «Фейсбуке» обвиняют Эстер в равнодушии, пренебрежении, полном безразличии, называют ее виновницей смерти своей соседки. Но почему? Их посты довольно туманны, и это еще мягко сказано; они умалчивают о сути дела, и человеку постороннему, вроде меня, который случайно оказался на этой страничке, невозможно ничего понять.

Келси не жила со мной в одной квартире, она не была моей подругой. Почему же, когда я смотрю на фото Келси Беллами, мне грустно? На глаза наворачиваются слезы, и Бен тут же протягивает мне бумажный платок.

– Эстер этого не делала, – говорю я, хотя и догадываюсь, что мы оба думаем об одном и том же. Делала.

У Эстер есть привычка взваливать на себя чужие дела, считать их своей обязанностью. Само по себе неплохое качество – она настоящая пчелка с огромным сердцем.

Вот типичный пример: как-то раз Нэнси со второго этажа решила, что в нашем доме нужно ввести раздельный сбор мусора. Нэнси надоело смотреть, как жильцы выкидывают в мусор пустые пивные бутылки и нечитаные газеты. Ну, а миссис Бадни, конечно, палец о палец не ударила. Миссис Бадни, можно сказать, уже стоит одной ногой в могиле, и ей наплевать на то, что она оставит детям и внукам (к тому же у нее нет ни тех ни других). В общем, Нэнси ограничилась тем, что повесила в подъезде плакатик, в котором перечислила центры переработки мусора в нашем районе. Плакатик довольно долго висел рядом с почтовыми ящиками, но все жильцы его упорно игнорировали.

Все, кроме Эстер. Она съездила в центр переработки и заключила договор. Купила несколько контейнеров для раздельного сбора мусора – на собственные деньги, нужно добавить – и выставила их за домом и возле прачечной. Потом она расклеила объявления, в которых подробно указывалось, что куда нужно выбрасывать и что будет с планетой, если не перерабатывать мусор: переполненные действующие свалки, потребность создавать новые. Она призывала соседей к «трем П: понижению уровня потребления, повторному использованию упаковки, переработке». Она предложила награду для того жильца, который окажется лучшим в новом начинании (сразу скажу: награду заслужила не я). И в отличие от Нэнси, которая, по сути, ничего не сделала, Эстер добилась полного успеха. Мы рьяно взялись сортировать мусор.

Именно Эстер приучила меня питаться более здоровой пищей. Позже она убедила меня сменить профессию. Как-то раз я обмолвилась, что ненавижу свою работу, и Эстер тут же принялась решать мои проблемы. При этом ее нельзя назвать деспотом; она не давила на меня и ни к чему не принуждала. Просто очень тактично сообщила, что мне лучше быть учительницей младших классов, а не прозябать в референтах. Услышав ее слова, я расхохоталась: мне стать учительницей?! Ее предложение вначале показалось мне совершенно нелепым. И все же Эстер убедила меня попробовать. После того как я стала помогать ей на «часе чтения» в книжном магазине, она уговорила меня поступить на программу подготовки учителей начальной школы. «Ты хорошо ладишь с детьми, – сказала она, – и потом, не хочешь ведь ты вечно оставаться на своей жуткой работе? Куин, ты заслуживаешь лучшего». – «Мне мозгов не хватит для того, чтобы быть учительницей», – ответила я. Дело было после «Часа чтения»; я помогла какой-то кудрявой малышке выбрать книжку с картинками «про принцесс». Нет, я не стала работать в книжном магазине, просто довольно часто присутствовала на «Часе чтения» и познакомилась с некоторыми детишками. Да, я люблю сказки, хотя стесняюсь в этом признаться, но еще больше мне нравилась сопричастность к миру Эстер. До нее у меня никогда не было такой подруги. Я считала Эстер почти сестрой – и любила ее гораздо больше своей родной сестры.

«Ты ведь умнее четырехлетнего ребенка, правда?» – спросила тогда Эстер, и я пожала плечами. Как же я надеялась, что в самом деле умнее четырехлетки! «У тебя все получится», – подбадривала она. Через неделю я разыскала в Интернете информацию о программах подготовки учителей в Чикаго, и Эстер взялась подготовить меня к вступительному тесту по английскому языку и литературе, чтению, письму и математике. Тест можно сдавать не больше пяти раз. В первый раз я провалилась. Эстер помогает мне готовиться; она клянется, что в следующий раз я обязательно поступлю. Мы справимся, говорила она. Мы – Эстер и я. Она мне уже раз двадцать повторила, что к такому тесту нельзя готовиться в одиночку. Мы команда, Эстер и я. Вот ее слова.

Еще один пример ответственности Эстер: как-то я упомянула о том, что хотела бы больше заниматься спортом, чтобы оставаться в форме. Пусть я не толстуха, но и худышкой меня не назовешь. Эстер миниатюрна, а я нет. Втайне я виню в высоком росте и широкой кости моих мифологических прародительниц-амазонок. Чаще всего я вспоминаю о своих габаритах, когда делаю покупки онлайн. Я получаю свитер или юбку гораздо большего размера за те же деньги – на них идет куда больше ткани, чем, например, на юбочку для низкорослых женщин, а цена та же. Как говорится, кто-то теряет, а кто-то находит!

И все же я не молодею, как, кстати, и не уменьшаюсь в размерах! Как-то я совершила ошибку – а может, и наоборот, признавшись Эстер в своих опасениях. Эстер тут же составила фитнес-план для себя и для меня. Она не заядлая спортсменка, но бегает от случая к случаю. Нет, она не участвует в марафонских забегах, но способна продержаться милю-другую. Этим мы и занялись. Эстер обычно поднимала меня с постели рано утром – задолго до рассвета, и мы бежали по одному и тому же маршруту, по Кларк к Фостер. Потом мы перебегали улицу под Лейк-Шор-Драйв и оказывались на так называемой Озерной тропе, которая проложена вдоль берегов озера Мичиган. Длина ее почти тридцать километров. Разумеется, мы ни разу не добежали до конца – и даже до половины. Более того, я вообще не уверена, что бежала, то есть что мои ноги по очереди отрывались от земли. Скорее, наши пробежки можно было назвать прогулками. Мы старались идти спортивным шагом, то есть быстро, и не слишком отставать от толпы любителей бега, будущих марафонцев или олимпийцев.

Но даже после таких прогулок у меня буквально отнимались ноги; их сводило судорогой. Много раз. Я не могла дышать.

Но Эстер – такая Эстер – все время подбадривала меня. «У тебя получится», – уверяла она. Она специально бежала медленнее, чтобы быть рядом со мной и я не чувствовала себя неуклюжей колодой, хотя я почти уверена, что я выглядела как неуклюжая колода – я размахивала руками, как подстреленная птица, которая падает с неба.

Эстер не сдавалась. День за днем, день за днем она вытаскивала меня из постели, хотя я каждый раз пыталась увильнуть, хныча, что натерла ноги, что у меня болят суставы, мышцы и сухожилия. У меня действительно все болело. Я с трудом могла присесть в туалете, надеть носки или туфли. Но Эстер не оставляла меня в покое. «Просыпайся, просыпайся!» – пела она мне каждое утро, выманивая меня из постели. Она делала теплую ванночку для моих уставших конечностей, добавляла туда английскую соль, которую называла «панацеей от мышечных болей». Заставляла меня делать упражнения на растяжку. Помогала натянуть носки. Завязывала мне шнурки. Вытаскивала на Озерную тропу. И я бежала.

Я просыпаюсь раньше обычного и еду на велосипеде в единственный продуктовый магазин в городке, который работает круглосуточно. В нашем холодильнике почти не осталось еды, а у того, что есть, либо вышел срок годности, либо оно уже позеленело от плесени. До магазина километров пять; я еду туда на велосипеде и привожу домой дюжину яиц, пакет молока, тертый сыр и фрукты. Вешаю пакет с фруктами на руль. Сейчас свежих сезонных фруктов не найти, поэтому взял пару яблок и кисть красного винограда. Сойдет.

Вернувшись домой, я мою виноград и яблоки, взбиваю яйца. Добавляю к яйцам молоко и сыр, как любит отец, солю, перчу. Дом заполняется ароматами еды, но отец все равно не просыпается. Он крепко спит, и дверь в его спальню закрыта. Я роюсь в посуде, выискиваю тарелку покрасивее, не старую и не треснутую, раскладываю еду то так, то эдак: яичницу горкой, виноград. И все равно тарелка кажется мне полупустой и довольно жалкой. Конечно, надо было добавить к яичнице что-нибудь еще: тост, бублик, нарезанную колбасу. Ну и ладно! Наливаю стакан молока, жалея о том, что не купил сока. Или кофе. Или хлопьев. Подчиняясь внезапному порыву, достаю из холодильника банку «Маунтин Дью» – на всякий случай. Неизвестно, чем ей захочется запить яичницу. Поставив все на поднос, я выхожу из дому и перехожу дорогу. Отцу я тоже оставляю тарелку с завтраком.

Перл еще спит, когда я вхожу, но ее будят мои шаги. А может, запах яичницы. Она медленно, как старуха, садится на своей импровизированной постели. Потягивается, как будто у нее затекли мышцы.

– Доброе утро, – говорю я, может быть, слишком оживленно, и она хрипло отвечает:

– Доброе утро.

Голос у нее еще сонный. Я улыбаюсь.

Я рад тому, что она еще здесь.

Полночи я думал о том, как принесу ей завтрак. Гадал, будет ли она ждать меня или исчезнет к утру. Я заранее готовился к худшему, к тому, что она уйдет. Снова будет бродить по улицам городка – или, может быть, сядет на поезд «Пер Маркетт» и уедет далеко отсюда. Но вот она во плоти, бледная, растрепанная спросонок. Моя куртка по-прежнему на ней; капюшон надвинут на голову. Как только я вхожу, она пытается из него высвободиться, как будто я пришел забрать свою вещь.

– Оставь, – говорю я, и Перл вздыхает. Утром я принял душ и переоделся; на мне новая куртка из того же мягкого хлопка, такая же серая, как та, которую я дал ей, только немного другого оттенка. – Вот принес тебе завтрак. – Я ставлю поднос на пол рядом с ее импровизированной постелью. Ожидаю, что на запах еды сбегутся крысы, но их нет. В заброшенном доме тихо и пусто.

Она накалывает на вилку кусочки яичницы, а перед тем, как отправить ее в рот, дует на нее. Слышу, как у нее урчит в животе. Судя по выражению лица, яичница ей нравится; а может быть, она так изголодалась, что готова есть все, что угодно, и нахваливать.

– Как хорошо! – говорит она, и на ее хорошеньком личике появляется другое выражение: удивления и благодарности, а может быть, даже доверия, потому что она продолжает: – Обычно никто не делает мне ничего хорошего. – Я молчу, не зная, что ей ответить, и она продолжает: – Знаешь, и тебе совсем не обязательно это делать.

Я отвечаю, что знаю. Но сердце наполняется теплом, хотя в заброшенном доме по-прежнему холодно.

– Если хочешь, принесу еще, – говорю я, воспользовавшись тем, что Перл ест. Она смотрит на меня, и я говорю, чтобы она не останавливалась. – Не жди меня, – продолжаю я. – Я скоро вернусь.

И я снова вылезаю в окно с тыльной стороны дома.

На заднем дворе в густых зарослях, которые когда-то были симпатичным садом, я попадаю в кусты, которые не мешало бы подстричь. Кусты проникают и в дом; ветки заползли даже под алюминиевый сайдинг, поэтому его листы отваливается от дома. На лужайке стоят пеньки мертвых деревьев; они постепенно разрушаются под действием грибков и бактерий. Но мое внимание привлекает другое: качели из шины, которая свисает со старого дуба на веревке. Я подхожу к качелям и легонько дергаю, а потом смотрю, как они качаются туда-сюда в сером ноябрьском воздухе. Я слышу, как воображаемые дети кричат от радости: «Уиии!» Они просят: «Еще, еще!» Когда-то они здесь жили, но теперь их нет.

Быстро бегу в наш гараж, чтобы взять то, что мне нужно. На улице тихо и пустынно; в такой ранний час все еще спят.

Зато я почти не спал ночью. Мне не давали покоя мысли о том, что Перл лежит на голом полу и умирает от холода. Тогда я вспомнил, что в нашем гараже есть керосиновый нагреватель и полупустая канистра с керосином – отец держит ее на тот случай, когда в городке отключат электричество; такое иногда бывает во время сильных снегопадов и метелей. Нам нужно как-то согреваться, когда снег заваливает нас с головой. Отец купил нагреватель лет десять или пятнадцать тому назад, и он не раз нас выручал. Много лет назад он не позволил бы мне прикасаться к нему – сказал бы, что это слишком опасно. Сейчас же все наоборот: я близко не подпускаю его к нагревателю.

С трудом тащу неудобный, тяжелый нагреватель в заброшенный дом. Перл сидит на полу с тарелкой на коленях. Она съела почти все, и я уже вижу, что она насытилась; может быть, даже довольна.

– Что это? – спрашивает она, увидев меня.

Я рассказываю про нагреватель, заливаю внутрь горючее, подкручиваю фитиль. Потом зажигаю горелку. Оранжевый язычок пламени освещает комнату, и на лице Перл появляется солнечное выражение, которого я раньше не видел.

Она улыбается. Я еще подкручиваю фитиль и говорю, хотя и думаю, что это излишне:

– Такие нагреватели – вещь опасная. Их нельзя оставлять без присмотра и обязательно нужно тушить перед уходом. – Я пожимаю плечами. Не хочу, чтобы она чувствовала себя дурочкой, поэтому добавляю: – Но ты это наверняка и так знаешь.

Привычка – вторая натура; отец все время напоминал мне, чтобы я не забыл выключить плиту, закрыть парадную дверь, спустить воду в туалете.

Вместо того чтобы сказать что-нибудь о нагревателе, она вдруг говорит:

– Мне нравится твое ожерелье. – И мои руки механически взлетают к ожерелью из акульих зубов, которое много лет назад сделала мне Ингрид.

– Спасибо. – Я вижу, какие у нее глаза – светло-карие, как янтарь.

– От девушки? – прямо спрашивает она, и я не сомневаюсь, что лицо у меня делается таким же красным, как пламя нагревателя.

Я качаю головой и сажусь на пол.

– Подарок друга, – отвечаю я, хотя мне хочется рассказать ей больше, рассказать о Ли Форни и о том, что у меня на самом деле не было никаких девушек. «Для силы и защиты», – сказала Ингрид, когда много лет назад подарила ожерелье. Тогда я только начал работать на Придди, чтобы поддержать отца. Она подарила мне ожерелье, потому что жалела меня, как, впрочем, и многие другие жители нашего городка. Мать меня бросила, а отец пьяница. Ну и жизнь!

Я провожу пальцами по кончику акульего зуба и, глядя в глаза Перл, думаю: может быть, в конце концов, ожерелье все-таки работает. Конечно, вслух я ничего не говорю. Оставляю все недосказанным: просто «друг». В комнате делается тихо.

Я о многом хочу ее расспросить: для начала как ее зовут и что она здесь делает – в нашем городке, в этом доме. Открываю рот, но не успеваю произнести ни слова. Она начинает расспрашивать меня обо мне.

– Ты живешь в доме напротив, – говорит она, и тут я понимаю: она наблюдала за мной. У нас на кухне горит яркий свет; конечно, ей было отлично видно, как мы с отцом сидим за столом. Может быть, ей известно обо мне больше, чем мне казалось.

– Да, – отвечаю я.

– С родителями? – спрашивает она, и я сначала отвечаю:

– Да, – а потом уточняю: – Нет, только с отцом. Не поймите меня неправильно, отца я люблю. Просто ответить на ее вопрос сложнее, чем кажется.

– Братьев и сестер нет? – спрашивает она, и я качаю головой. – Где твоя мать? – спрашивает Перл.

И хотя в голову приходит множество легких, ложных ответов – она умерла, или лежит в больнице в коматозном состоянии после черепно-мозговой травмы, или сидит в тюрьме за наркоторговлю и убийство – я говорю правду:

– Она ушла. – Я тянусь за забытой виноградиной на тарелке Перл, кладу ее в рот, чтобы больше не нужно было ничего говорить.

Я немногое помню о маме, и все же что-то помню. Воспоминания не очень веселые. Я стою рядом с ее кроватью после того, как мне приснился страшный сон. Я плачу. Не хнычу, как часто хнычут дети, а плачу от страха. Боюсь чудовища, которое спряталось под моей кроватью. Я прошу маму прогнать его. Мама долго притворяется, что спит. Наконец она садится и велит мне возвращаться к себе в комнату. «Алекс, сейчас ночь». Несмотря на то что мне пять лет, я понимаю, что в ее голосе нет ни сочувствия, ни любви. Она холодна как камень. Я говорю ей, что боюсь, но она с головой укрывается одеялом, отворачивается и притворяется, будто не слышит меня. Отец работает в ночную смену; его нет дома. Я тычу пальцем в одеяло и прошу ее пойти со мной. Она отталкивает меня. Она не встает, и через какое-то время я сдаюсь. Но к себе в комнату не иду. Я не хочу спать с чудовищами. Сплю на полу в коридоре. Утром, еще сонная, с полуоткрытыми глазами, она наступает на меня. Когда я плачу, снова на меня орет.

Во всем виноват я.

Материнство порядком ее напугало. Она не хотела становиться матерью. Думаю, она вообще боялась любой привязанности. Мать редко улыбалась, а ее нечастые объятия были напряженными и тревожными. Она обнимала меня словно через силу. Как будто ей было больно меня обнимать. Вот то немногое, что я помню из раннего детства, – как она отпихивала меня, когда я пытался обхватить ее за коленки или за талию – куда дотягивался – или ходил за ней хвостом, протягивая к ней руки. Я вечно просил, чтобы она еще разок обняла меня, и она начинала злиться.

«Уходи, Алекс! Оставь меня в покое. Не трогай меня».

И вот еще одно воспоминание. Мать босиком идет по ковру – ступни у нее очень маленькие – а меня отгоняет, как муху. «Алекс! – говорила она, бывало, на грани истерики, но ей все же удавалось не сорваться. – Я же велела тебе уходить. Не трогай меня».

– Куда ушла? – спрашивает Перл, и я просто отвечаю:

– Прочь, – потому что, откровенно говоря, понятия не имею, куда ушла моя мать, и стараюсь не думать об этом, о том, что у нее может быть другая семья – другой муж, другой ребенок.

– Тяжело, – замечает она, отодвигая от себя тарелку. – Иногда люди бывают такими эгоистами, тебе не кажется?

Я киваю: да, кажется.

Потом, непонятно почему, набираюсь храбрости и спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь?

Она снова улыбается своей лукавой улыбкой и отвечает:

– Алекс, я могла бы тебе рассказать. Но тогда мне придется тебя убить.

И мы смеемся, и, хотя смех сдержанный, подавленный, я вдруг понимаю, как мне приятно. Давно уже я не смеялся. Слишком давно. Здесь, в заброшенном доме, все звуки гулкие; они эхом отдаются от старых стен и снова попадают в уши. Я уже и забыл, как хорошо смеяться. Когда люди смеются, они счастливы.

Я уже забыл, что значит быть счастливым.

А еще я замечаю, что у нее красивая и милая улыбка. Маленьких белых ровных зубов почти не видно из-за губ. Подозреваю, что она тоже давно не улыбалась и не смеялась. Во всяком случае, не смеялась по-настоящему, от души.

– Хочешь правду? – спрашивает Перл, обрывая смех, и вдруг бесстрашно протягивает руку – нас разделяет совсем небольшое пространство – и проводит кончиками пальцев по моему акульему зубу. Я невольно напрягаюсь, кровь стынет в жилах. Мне трудно дышать. – Я здесь проездом, – говорит она, хотя, судя по выражению ее глаз, я догадываюсь, что дело не так просто, и мои мысли снова возвращаются к одному-единственному человеку: доктору Джошуа Джайлсу. Во мне вскипает ревность, и я понимаю: у меня появилась лишняя причина не любить этого типа.

Перл приехала ради него, хотя я больше всего на свете желаю, чтобы она приехала ради меня.

Интересно, что означают ее слова «Я здесь проездом»? Решаю, что она просто плывет по течению, перебирается из одного маленького городка в другой. Интересно, есть ли у нее где-нибудь семья, друзья – может быть, парень, который скучает по ней. Может быть, ее ищут. Человек, который думает о ней так же, как сейчас думаю о ней я.

– Ты надолго? – спрашиваю я. – Скоро уедешь?

– Я не тороплюсь. – Она пожимает плечами, и я гадаю, что это значит. Сколько она здесь пробудет: день, неделю, год? Очень хочется ее спросить. Я хочу точно знать, в какой день я приду в заброшенный дом и не найду ее здесь. Завтра? В пятницу? На следующей неделе? Попрощается ли она, прежде чем уехать? Попросит ли она меня поехать с ней, последовать за ней в ее путешествии? Сомнительно, и все же… Помечтать-то можно.

Ни о чем таком я ее, конечно, не спрашиваю. Вместо вопросов вожусь с нагревателем, чтобы не смотреть в ее красивые глаза.

Сегодня я надолго не задерживаюсь: не могу. Смотрю на свои дешевые часы. Неужели уже так поздно? Скоро мне нужно быть на работе. Еще один день убирать со столов за ту минимальную плату, которую выделяет мне Придди.

– Не забудь выключить нагреватель перед уходом, – напоминаю я, когда ее рука падает с моего ожерелья, и Перл отвечает, что не забудет. Я киваю и говорю, что мне пора. Перед тем как уйти, я в последний раз смотрю на нее через плечо.

Эстер часто готовит одно вегетарианское блюдо – жаренные в масле овощи с бобами, брокколи, молодой кукурузой и сыром тофу. Я долго отказывалась его пробовать, но потом поняла, что боялась напрасно. Оно очень вкусное, просто восхитительное. К овощам полагается подливка, в которую входят соевый соус и рисовый уксус. И четверть чашки арахисовой муки.

Мне это все равно, чего нельзя сказать о Келси Беллами.

Ей было четыре года, когда у нее впервые нашли аллергию на арахис. Я узнаю обо всем от ее жениха Николаса Келлера. Я сижу напротив него на кухне в недавно отремонтированной квартире у Гайд-Парка. Небольшой стол со стеклянной столешницей рассчитан на одного. На него.

Он безутешен; стоит мне назвать имя Келси, и его карие глаза наполняются слезами.

– До четырех лет она ела арахис, и ничего, – говорит Николас, – но со временем все стало хуже. У аллергиков так бывает. В четыре года ее мама впервые дала ей сэндвич с арахисовым маслом и джемом, и сразу после этого – так говорят – Келси стала задыхаться. Горло распухло, она вся покрылась сыпью. Анафилактический шок. С того дня она постоянно носила с собой шприц-тюбик «Эпипен». Бенадрил, антигистаминный препарат, снимающий симптомы аллергии. Она всегда была наготове… Она всегда очень внимательно следила за тем, чтобы не есть арахис. Мы вообще редко ели не дома – слишком рискованно. Она вечно читала на всем этикетки. Абсолютно на всем, – говорит он. – Не ела полуфабрикаты, все, что произведено на крупных предприятиях, боясь перекрестного загрязнения. Никаких готовых хлопьев, никаких злаковых батончиков, крекеров…

– Что же тогда произошло? – спрашиваю я.

Он качает головой и говорит: несчастный случай, ужасное стечение обстоятельств.

Найти Николаса Келлера оказалось нетрудно. Во всех Соединенных Штатах их оказалось двадцать, и только двое жили в Иллинойсе.

Он был первым, кому я позвонила. Угадала с первой попытки. Поездка из Андерсонвилля в Гайд-Парк заняла добрых час двадцать минут: надземка, два автобуса и полмили пешком.

Я ждала до вечера, когда он наверняка вернется домой с работы. На LinkedIn я узнала, что Николас Келлер – финансовый консультант. И вот я уже звоню ему в дверь. Какое-то время мы ведем светскую беседу, а потом я называю причину своего визита. Он кажется мне довольно строгим малым; не такого жениха Келси Беллами я себе представляла. Что ж, как говорится, противоположности сходятся.

– Я училась с Келси в начальной школе, – вру я, – в Уинчестере.

– Вы из Уинчестера? – спрашивает он.

Я киваю: да, из Уинчестера, штат Массачусетс.

– Вперед, «Ред Сокс»! – добавляю я, потому что знаю про Бостон только то, что там неплохая бейсбольная команда. А вспомнив «Бостонское чаепитие» из истории, предполагаю, что бостонцы, наверное, любят пить чай…

– У вас совсем нет бостонского акцента, как у Келси, – замечает он, и я говорю, что мой отец военный и в Массачусетсе мы прожили недолго.

– Форт-Девенс? – уточняет он, и я киваю, хотя понятия не имею, с чем я, собственно, соглашаюсь. Рассказываю, что мы с Келси вместе учились в четвертом классе.

– В четвертом или… – Я притворяюсь, будто задумываюсь. – Может, в пятом? Точно не помню.

Я быстро окидываю взглядом квартиру: она совершенно мужская. Настоящая холостяцкая берлога.

По словам Николаса, они с Келси собирались поселиться здесь вместе после свадьбы. Они купили эту квартиру, но, пока в доме шел ремонт, жили раздельно, в разных частях города. Келси жила в Андерсонвилле, а он – в Бридж-Порте. В первый раз, когда они увидели этот дом, он был довольно жалким – бывший склад, в котором сделали перепланировку и устроили лофты. И все же там было все, что они искали в новом доме: просторные комнаты, трубы, выведенные наружу, толстые кирпичные стены, деревянная обивка. Келси дом сразу понравился – правда, она не успела увидеть, во что все превратилось. Она умерла. Сейчас жилище Николаса представляет собой скудно обставленное пространство с грязными тарелками в раковине и грязным бельем на полу. Жених Келси безутешен.

Они уже назначили дату свадьбы. Келси даже платье купила, и он показал его мне – простое платье из тафты. Оно висит во втором встроенном шкафу; если не считать платья, шкаф пуст. Платье голубое, потому что, по словам Николаса, «для белого она была слишком нонконформисткой». Он произнес последнее слово не осуждающе, а романтично. Возможно, он и полюбил Келси за ее нонконформизм. Как грустно! Они уже заказали зал для трехсот с лишним гостей – надеялись, что все приедут к ним на свадьбу. Правда, они еще не решили, куда поехать на медовый месяц. Выбирали между Румынией и Ботсваной.

– Келси не любила валяться на пляже в бикини, – говорит Николас. – Такое не для нее, – поясняет он, и я говорю, что понимаю. На самом деле я ничего не понимаю. Правда, я видела «готическое» фото, где Келси с головы до ног в черном и обратила внимание на ее белую, как у альбиноса, кожу, что наводит на определенные мысли.

– Конечно, прошло уже много времени, – говорю я, – но я только что узнала про Келси. Мне так жаль! Мы с ней много лет не поддерживали отношений. Понимаю, что не нужно было этого делать, но мне показалось, что я должна заехать к вам и выразить свои соболезнования.

Потом он усаживает меня за кухонный стол со стеклянной столешницей и рассказывает про аллергию на арахис.

– Как вы меня нашли? – спрашивает Николас. – Он ничего не подозревает, он в самом деле хочет узнать.

– Через знакомых знакомых. – Я сама понимаю, до чего неубедительно звучит мой ответ.

– Через Джона? – предполагает он. – Джонни Аккер… – Я киваю: да, совершенно верно. Он сам мне помог.

– Так я и думал, – кивает Николас. – Только его я и помню по начальной школе, в которой училась Келси. Трудно представить, что они все эти годы поддерживали отношения.

– Да, что и говорить.

В квартире есть снимки Келси. Те же иссиня-черные волосы и «размытый» макияж, та же белая кожа, но на этих фотографиях готика чуть приглушена. В ней была изюминка, это несомненно. Сразу видно: девушка с характером. И любила черный цвет. Однако никаких черепов и скрещенных костей, никаких корсетов или жутких черных «викторианских» ботинок. Никакого стимпанка или эмо. Просто черное. На многочисленных снимках я вижу Келси и Николаса у статуи Свободы, в Большом каньоне, наверху горы Пайкс-Пик в Колорадо. Выглядят они полными противоположностями: он чопорный и правильный, она – как раз наоборот. А еще сразу видно, что они были влюблены друг в друга.

– Мне позвонила ее соседка, – вспоминает Николас, и его глаза снова наполняются слезами. – Сказала: «Что-то не так… Она не дышит. Келси не дышит!» Я сразу понял, что произошло, и велел: «Найди ее „Эпипен“. Ей нужен „Эпипен“!» А она все повторяла: «Уже поздно. Слишком поздно, Ник!» Одно и то же, снова и снова. Тогда Келси уже умерла…

Я не выдерживаю и плачу. Обычно я не такая плакса. Я не рыдаю в голос. Но меня настолько захватывают чувства – злость, страх, печаль, – что я заливаюсь слезами. Мне хочется посмотреть Эстер в глаза и спросить: «Что ты наделала? Как ты могла так поступить с Келси?»

– Простите меня. – Николас похлопывает меня по руке и протягивает бумажный платок. – Вам тоже тяжело. Иногда я забываю, что она оставила не только меня.

– Она съела арахис? – спрашиваю я, когда наконец беру себя в руки настолько, что могу говорить.

– Да… – отвечает Николас. – Нет… – И наконец признается: – Арахисовую муку.

Он рассказывает мне о блюде, которое готовила Эстер. Соевый соус. Рисовый уксус. Арахисовая мука. Я столько раз его ела! Живо вспоминаю тот день, когда взяла у нее сушеный укроп. Помню, как усталая Эстер вернулась домой после вечерних занятий, и голос у нее сделался как у Ганнибала Лектера: «Сушеный укроп стоит здесь. А арахисовая мука здесь», и она стучит банками и пакетами, и темно-желтая мука рассыпается по полке. Тогда я подумала: она расстроилась из-за того, что я взяла у нее сушеный укроп.

Тогда мне в голову не закралось ни тени сомнения. Но сейчас… Выходит, дело было вовсе не в укропе.

– Произошла ошибка. Несчастный случай, – говорю я, и он кивает, правда не слишком уверенно. Ошибка. Несчастный случай.

Но так ли это?

– Они что-то пили, – говорит Николас. – Коктейли «Маргарита». Обе слегка перебрали. Соседка Келси уверяла, что всегда заменяла для Келси арахисовую муку пшеничной. Всегда! Но не в тот раз. В тот раз она забыла… – И он повторяет: – Они перебрали.

Хотя Николас повторяет, что произошла ошибка, мне кажется, что он сам себе не верит. По его словам, Келси всегда носила в сумочке «Эпипен». Всегда. Кроме того вечера, когда лекарства на месте не оказалось. Его нигде не могли найти.

Эстер приготовила свое коронное блюдо с арахисовой мукой, и поэтому Келси Беллами умерла. А лекарства не нашли; «Эпипен» просто исчез.

– Одна ошибка – еще куда ни шло, но сразу две ошибки… – Николас умолкает. Я понимаю, о чем он думает. Он думает о том, что Эстер убила его невесту. Я думаю то же самое. – Келси никуда не выходила без своего «Эпипена», – говорит он.

– Потом его нашли? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он.

Напоследок Николас говорит:

– Если бы мы поженились, ее бы звали Келси Келлер. – Он грустно улыбается – видимо, вспоминает – и рассказывает, что она всегда находила свое новое имя смешным до истерики. Келси Келлер.

Я улыбаюсь:

– Как это похоже на Келси! – И добавляю, что у нее было потрясающее чувство юмора, как будто в самом деле знала ее.

Весь день на работе я поглядываю в окно, замечаю, как приходят и уходят пациенты доктора Джайлса. Всякий раз, как дверь со скрипом открывается, он выходит на порог, радостный, как жаворонок. На лице у него еле заметная улыбка – он пожимает пациентам руку, хлопает их по спине и приглашает войти.

Потом он закрывает дверь и задергивает шторы, и мне остается лишь гадать, что творится там внутри.

Я замечаю, что чаще к нему приходят женщины; иногда – девочки-подростки или младшие школьницы. Одних я узнаю, других нет. Одни его пациенты живут в нашем городке, а другие приезжают издалека. Они ставят машины вторым рядом на улице, озираются и перебегают дорогу к приемной доктора Джайлса, дипломированного психолога и психотерапевта. Они похожи на представителей высшего общества, которые украдкой проникают в «магазин для взрослых», надеясь, что их никто не заметит.

Сегодня Перл тоже заходит в кафе, но совсем ненадолго. Она появляется и почти сразу же исчезает, но в те несколько минут, что проводит здесь, она сидит за столиком у окна и смотрит на улицу. На сей раз она заказывает кофе, только кофе, и задумчиво пьет, глядя в окно на мир по ту сторону. Я наблюдаю за ней издали. Смотрю на ее затылок. Считаю глотки кофе, наблюдаю, как она осторожно ставит чашку на блюдце, чтобы не звякала, как подносит чашку к губам и делает глоток. Я понимаю, что она скоро уйдет, и смотрю на нее издали, не желая портить момент.

Через какое-то время Придди велит мне браться за работу. Я вожу грязной тряпкой по столам, придвигаясь все ближе к тому месту, где сидит Перл. Рыжик приносит ей чек, а я, стоя за два столика, наблюдаю, как Перл роется в холщовой сумке в поисках денег. Когда ее рука выныривает ни с чем, я достаю из бумажника пятидолларовую купюру.

– Угощаю! – говорю я, не дожидаясь, пока она признается в том, что у нее нет денег. Кладу купюру на ее столик и отхожу.

– О нет! – говорит она. – Я не могу… – Мне приятно, что я могу ее выручить, пусть даже и в такой мелочи. Она краснеет; ей стыдно признать, что у нее совсем нет денег, ничего, кроме трех четвертаков, которые она наконец выуживает со дна своей сумки. Три скудных четвертака, семьдесят пять центов.

– Ерунда! – Я пожимаю плечами. Мне приятно, что я сделал доброе дело.

– Ты хороший друг, – говорит она, быстро прикасаясь к моей руке. Видя, что я молчу – я настолько ошеломлен, что не могу говорить, вдруг лишившись дара речи, – она продолжает: – Мы ведь друзья, да? – На сей раз краснею я. – Мы с тобой. Мы друзья.

Не уверен, вопрос ли последняя часть или утверждение. Неужели она в самом деле считает, что мы с ней друзья?

Я киваю. Да, мы друзья. Сказал я это вслух или только подумал? Не знаю. Так или иначе, мы с ней друзья.

Испытываю потребность записать это, сделать фото, скрепить договор кровью – чем-то доказать, что все происходит на самом деле. Мы с Перл друзья.

Но потом все портит Придди; она зовет меня, показывает на большой круглый стол в центре зала, с которого нужно убрать. Я отхожу секунд на десять, не больше, а когда возвращаюсь, Перл уже нет, а моя пятидолларовая купюра лежит рядом с чеком. О ее пребывании свидетельствует только розовая обертка из-под сахарозаменителя. Перл – вовсе не сон, как убеждает меня здравый смысл. Она настоящая.

«Мы ведь друзья, да? Мы с тобой. Мы друзья».

Позже, когда Придди наконец отпускает меня, я не иду домой. Слоняюсь в окрестностях кафе, убивая время на стальной скамейке с пластиковым сиденьем – руки и уши краснеют от холода, из носа течет. Я жду и надеюсь, что Перл вернется, надеюсь, что она пройдет мимо, направляясь на сеанс к доктору Джайлсу, а может быть, снова заскочит в кафе, чтобы повидаться со мной.

Но она больше не появляется в кафе. И не идет на сеанс к доктору Джайлсу.

Я пока не готов идти домой. Сижу на скамейке и смотрю, как мимо проезжает почтальон в своем грязном фургоне; он забирает и разносит почту. Он не спешит. Для почтальона час довольно поздний, скоро сумерки. Но в такое время года все двигаются медленнее. Никто не спешит. Люди ходят медленнее, едят медленнее, разговаривают медленнее. Как будто все впадают в спячку до весны, а потом снова оживают.

Смотрю, как по тротуару мимо переполненного мусорного бака горделиво шествует пятнистая кошка. Владелица магазина собирает дохлых жуков и комочки земли из керамического горшка, стоящего у двери, и заполняет его вечнозелеными ветками и пластмассовым остролистом. Скоро праздники. Мисс Хейз, владелица киоска с сувенирами и поздравительными открытками, уже готовится к Рождеству, хотя еще не прошел День благодарения.

Когда небо начинает темнеть и на наш городок постепенно опускается ночь, я сдаюсь. Перл не придет – во всяком случае, сегодня. И все же я еще не готов идти домой. Я не хочу идти домой.

Поэтому перехожу дорогу и забираю почту Ингрид из медного почтового ящика. Стучу в дверь ее домика.

– Ингрид! – громко зову я, чтобы она услышала меня из-за толстых деревянных стен. Стучу в дверь во второй, в третий раз и снова кричу: – Ингрид, это я! Алекс Галло!

Из-за двери доносится звук телевизора; он работает на полную мощность, так что Ингрид, скорее всего, ничего не слышит. Нажимаю кнопку звонка, слышу, как звонок оповещает о моем присутствии, о том, что я стою у нее на крыльце уже четыре минуты, отморозив себе весь зад. Подпрыгиваю на месте, стараясь согреться. Я замерз. В ожидании разглядываю стопку писем в руке: счета от «Клиппер мэгэзин», ежемесячного журнала, посвященного декору дома, конверт от Госдепартамента, правда, он предназначен не Ингрид, а какой-то даме по имени Нэнси. Нэнси Рис. Я вздыхаю – последнее время почтальон становится рассеянным. Неделю назад нам с отцом доставили почту неких Ибсенов, а еще за неделю до того – Соренсенов.

Когда Ингрид в конце концов открывает, вначале посмотрев в окошко, чтобы убедиться, что это я, она рада, заметив почту у меня в руках.

– Какой ты милый, – говорит она, забирая у меня письма. На ней фартук в голубую и белую полоску, в руке – кухонные ножницы. Она готовит ужин. Из кухни пахнет теплом, чем-то вкусным и домашним. Там громко вещает телевизор; узнаю новоорлеанский выговор шеф-повара Эмерила Лагасса и его «фирменное» восклицание: «Бабах – и готово!» Но Ингрид сразу же приглашает меня: – Входи, вхожи же! – и свободной рукой тянет за рукав рубашки в прихожую. Она поспешно закрывает и запирает дверь, снова смотрит в окошко, чтобы убедиться, что за мной не следят, что ветер не проник за моей спиной к ней домой.

Плетусь за Ингрид на кухню. Там она стоит у плиты, помешивает то, что готовит на сегодня. Улавливаю запахи чеснока, лука и орегано.

Потом я совершаю ошибку, потому что говорю, что пахнет чудесно, и она тут же приглашает:

– Оставайся! – Она не просит, а прямо требует: «Ты останешься».

– Спасибо, не могу, – торопливо отвечаю я. Мне очень хочется попробовать то, что помешивает Ингрид – явно не из консервной банки, – но это неприлично. Нельзя. – Отец ждет меня дома. – Я умолкаю, потому что мне стыдно продолжать. Скорее всего, он дрыхнет на диване, потому что весь день беспробудно пил и, скорее всего, ничего не ел с утра, после того как я ушел на работу. Мне надо спешить домой, прежде чем он надумает приготовить себе ужин, включит плиту и забудет выключить.

Такое случалось не однажды.

– Здесь и твоему отцу хватит, – говорит Ингрид, роется в своих белых кухонных шкафчиках, достает оттуда посуду. – Мы ему оставим. Я дам тебе с собой контейнер, в котором можно разогревать еду.

Потом Ингрид уговаривает меня остаться. Я должен остаться. И не успеваю ничего возразить, как она уже кладет мне половником нечто вроде пасты – макароны-паутинки с томатным соусом и грибами; кроме того, она наливает мне в стакан молока. Прямо как мама. Не моя мама, а мама вообще. Не помню, чтобы мать когда-нибудь что-нибудь мне готовила. Но ведь мамы должны готовить, да?

После того как мать ушла, было время, когда я упорно льнул к другим матерям – матерям других детей. Прошло много лет, и я не сомневаюсь: Фрейду нашлось бы что сказать по этому поводу. Разумеется, в детстве я не подозревал ни о чем таком.

Как-то в шесть лет я вышел из дому и отправился на детскую площадку на другом конце городка. Отец валялся дома пьяный; он понятия не имел, что я ушел. На площадке я подружился с одним мальчиком примерно моего возраста; его мать сидела рядом, на скамейке, и смотрела, как мы играем. Позже, когда она позвала своего сына домой, я пошел с ними. Он подбежал к матери и схватил ее за руку, я тоже подбежал к ней и схватил ее за другую руку. Она не оттолкнула меня; она не сказала: «Не трогай меня!» Кажется, только тогда до нее дошло, что со мной нет взрослых. Я был совершенно один.

– Где ты живешь? – спросила она, а я, вместо ответа, спросил, нельзя ли пойти домой вместе с ними. Нет, ответила она, но ее глаза были добрыми и внимательными. Вместе с тем в них была и надежда на то, что я, как потерявшийся щенок, все же уйду к себе домой.

Нечто подобное повторялось еще несколько раз.

– Ешь, – просит Ингрид, глядя на стол, на стоящую перед нами еду, и добавляет: – Пожалуйста, ешь. Для меня одной здесь слишком много. Не люблю, когда еда пропадает. Ты ведь останешься, Алекс, да? – В ее голосе слышатся нотки мольбы, а я стою у стола, не сводя глаз с еды, которую она ставит передо мной. Мне кажется, что я исхожу слюной, как голодный пес. Глядя ей в глаза, я в очередной раз поражаюсь тому, какие они у нее грустные. Глаза у Ингрид грустные, одинокие. Она предлагает мне остаться под тем предлогом, что не хочет выбрасывать еду, но настоящая причина в другом: ей одиноко. Ей не с кем поговорить, не с кем поесть, кроме знаменитостей по телевизору, а разговаривать с телевизором – последнее дело.

Поэтому я остаюсь на ужин. Сначала ем макароны, за ними персиковый компот с ванильным мороженым. Потом мы играем в джин рамми. Ингрид трудно отказать. Пожалуй, мне вообще не хочется ей отказывать. Не хочется уходить. После еды мы смотрим телевизор, сидя за кухонным столом и сдвинув тарелки на край. Повторяют старый выпуск телевикторины «Своя игра», и мы хором выкрикиваем правильные ответы. Она отвечает на вопрос «Кто такой Берт Рейнолдс?», а я отвечаю на вопрос «Что такое Прованс?». Потом она берет колоду карт и начинает сдавать. Десять мне, десять ей. Вот что значит быть частью семьи.

Почти все вечера я провожу в одиночестве. Ну не совсем в одиночестве, с отцом, но это почти то же самое, что быть совершенно одному. Иногда мы сидим в одной комнате, но не разговариваем, а иногда даже и в одной комнате не сидим. Все мои друзья разъехались; подружек нет. Я, как и Ингрид, провожу вечера в обществе телевизора, если не слежу за городским мозгоправом или не проникаю тайком в заброшенный дом.

Я предлагаю помочь вымыть посуду после «Своей игры» и карт. Ингрид отказывается.

– Ты мой гость, – говорит она, но я настаиваю, подхожу к раковине из нержавейки, смотрю, как она заполняется полупрозрачной мыльной пеной. Я по одному лопаю мыльные пузыри указательным пальцем, потом погружаю в пену тарелки и начинаю мыть. На сушилке быстро накапливается башня из влажных тарелок – такая высокая, что кажется: еще одна – и тарелки с грохотом упадут и разобьются.

– Где кухонное полотенце? – спрашиваю я у Ингрид, роясь в шкафчике в поисках чего-то, чем можно вытереть посуду.

Но Ингрид качает головой.

– Оставь их, – говорит она. – За ночь высохнут… Ты слишком усердно работаешь, – продолжает она, а потом вдруг говорит: – Ты хороший парень, Алекс. Ты ведь это знаешь, да?

И тут я замечаю морщинки у нее под глазами; кожа там тонкая и припухшая. Вижу, какие тусклые у нее глаза, какие красные белки. Наверное, у нее конъюнктивит. Острый конъюнктивит. Аллергия. Или ей просто грустно.

Я киваю: да, знаю. Правда, я иногда сомневаюсь, так ли это. Хороший я или нет, чувствую я себя полным изгоем. Именно эта мысль преследует меня среди ночи. Она для меня очень важна. Самая важная в жизни – в той жизни, какую я знаю. Я думаю: мне никогда ничего не светит, кроме того, что есть. Наш городишко, жалкое существование. Кафе Придди. Всю жизнь мне придется убирать за кем-то грязную посуду. А потом я слышу, как девушка из моих снов зовет меня: «Пойдем…»

Появится ли у меня когда-нибудь такая возможность?

– Твоя мать… – говорит Ингрид, и голос ее утихает, прежде чем ей хватает смелости закончить фразу, сказать вслух то, что она думает. – Зря она ушла. – И она хлопает меня по плечу, когда я поворачиваю к выходу, неся с собой контейнер с остатками макарон.

Когда я выхожу, где-то вдали воет койот, через городок с грохотом проходит поезд, на сей раз товарняк. Для пассажирского сейчас уже поздно. Пассажирский прошел несколько часов назад. Интересно, села ли в него Перл? А может, она еще здесь и бродит по улицам…

Уже десятый час; местные жители впали в спячку до весны.

Когда я прихожу домой, отец крепко спит, лежа ничком на диване. Рядом с перевернутой пивной бутылкой – очередное уведомление, от которого пахнет спиртом. Бумага прилипла к столу; чуть не разорвав его, я читаю и громко ругаюсь:

– Отец, черт побери!

На сей раз электричество. Нам грозят отрубить свет. Я смотрю на телевизор, на лампу, на уродливую потолочную люстру со скрытой проводкой в гостиной, на открытую дверцу холодильника – все включено, все работает. Он ухитрился оставить все включенным, а счета растут! Чтобы заплатить за свет, придется работать сверхурочно; еще больше времени надрываться на Придди, в то время как отец сидит дома и надирается. И берет деньги на пиво. Вот где настоящая засада! Своих денег у отца нет. Как-то, еще давно, когда я был маленький, он разбил мою копилку. Потом стало известно, что он научился подделывать мои чеки, полученные от Придди; он шел в банк и пытался их обналичить. Когда все вскрылось, он стал тайком проникать ко мне в комнату и воровать мои вещи. Он унес все мои бейсбольные трофеи, мое выпускное кольцо – все, что можно продать в комиссионном магазине в центре городка.

Теперь я выдаю ему немного карманных денег, чтобы он не трогал мои вещи. И все же он снова взялся за старое. На прошлой неделе я обнаружил, что пропал телескоп – он пропил еще одно сокровище. Правда, это для меня только вещи. Материальные ценности. То, что для меня дороже денег, я храню под кроватью, куда отец не полезет. Там я храню свою коллекцию морских лилий. Иглокожих, найденных на берегу озера. Крошечные окаменелости, которые я держу в пакете на застежке. Пусть отец забирает телескоп, раз уж он ему так нужен, но морские лилии – мои.

Как и ожидалось, он оставил включенной единственную конфорку на плите. На кухне воняет гарью. На сковороде сгоревший сыр, а отец храпит себе и ничего не чувствует. Рот открыт, из угла вытекает слюна. Масло вынуто из холодильника, стоит на рабочем столе рядом с упаковкой американского сыра. По-моему, и масло, и сыр уже с душком; выкидываю их в мусор. Дверца холодильника распахнута;

еда внутри стала теплой. На полу лужа пролитого пива; оно просачивается сквозь половицы.

Пробую растолкать его – пусть убирает за собой. Он не шевелится. Прижимаюсь ухом к его груди; он дышит. Хоть это хорошо. Теперь я смогу убить его, когда он наконец проснется. Он ведь мог сжечь весь дом!

Я открываю окна, чтобы вонь выветрилась, и приступаю к уборке. Опять мне приходится выгребать за ним грязь! Мой гнев приглушает лишь то, что желудок у меня полон.

Сегодня мама накормила меня и позаботилась обо мне… да, мама, пусть и не моя.

К тому времени, как я выхожу от Николаса Келлера, на улице уже стемнело. Не просто сумерки, а кромешная тьма. Беззвездное ноябрьское небо черное, как сажа.

Я сажусь на пятьдесят пятый автобус. Район Гайд-Парк километрах в десяти южнее центра Чикаго. А я живу километрах в пятнадцати севернее центра. В общем, путь неблизкий. Мне кажется, что моя квартира находится совершенно в другом мире, на другой планете, в другой галактике, и, хотя мне хочется там оказаться, я сама не знаю, буду ли еще когда-нибудь чувствовать себя там как дома.

С самого начала я полна дурных предчувствий. Ехать мне больше часа; я возвращаюсь тем же путем, что добиралась в Гайд-Парк, – тогда солнце только начало заходить. Два автобуса, поезд надземки и около километра пешком.

Но то было раньше. До того, как Николас Келлер подтвердил, что Эстер убила его невесту, которую похоронили под бронзовой табличкой на идиллическом кладбище в пригороде Бостона.

Кое-чего я не понимаю. Что связывает несколько странных происшествий: исчезновение Эстер, желание найти новую соседку, прошение о смене имени, смерть Келси Беллами.

И еще одна мысль никак не выходит у меня из головы. Вдруг Эстер ищет новую соседку, потому что и мне желает смерти?

Неужели Эстер хочет убить меня?!

Холодок пробегает у меня по спине, и я представляю, как пауки карабкаются вверх по моему позвоночнику, словно по лестнице – тысячи членистоногих лезут по мне наверх, впиваясь в кожу когтями… Они плетут паутину под моей рубашкой. Неужели Эстер – убийца?

Вдруг мне становится страшно.

Кроме того, я так и не узнала, кого она называет «Любовь моя».

Кто такой «Любовь моя»? Кто, кто, кто? Мне очень нужно знать ответ, причем сейчас же.

Я напрягаю память, вспоминая всех мужчин, которых Эстер приводила домой в то время, пока мы жили в одной квартире. Уверена в одном: их было немного. Один ее поклонник любил готовить – красавчик с высокими скулами, волевым подбородком и большими льстивыми глазами. Был тайный обожатель, который посылал ей цветы, дюжину красных роз без карточки.

Может, «Любовь моя» – кто-то из них? Не знаю. И при чем здесь я?!

Одно я знаю наверняка: творится что-то странное.

В ушах у меня завывает пожарная сирена. Сирены предупреждают о неминуемой ядерной атаке. Куда бы я ни взглянула, вижу огромный красный флаг. «Опасность, Уилл Робинсон!»

Мне страшно.

Вечерний час пик настал и прошел. Автобус уже полупустой, что одновременно и хорошо и плохо. Сейчас я бы порадовалась тесноте и давке; я бы даже не возражала стоять в толпе, сдавленная другими дурно пахнущими пассажирами… Я бы порадовалась тесноте и давке по одной-единственной причине: среди людей безопасно.

Но не сегодня. Сегодня я одна.

Сажусь на продавленное сиденье и смотрю в окно. Наступила ночь. Плотнее запахиваюсь в пальто, чтобы не замерзнуть. Бесполезно. Из-за того, что в автобусе светло, снаружи почти ничего не видно. Огни большого города горят вдали, наше озеро, одно из Великих озер, кажется всего лишь темной пропастью. Бездонной ямой. Я гадаю, что находится на другой стороне этого большого, черного озера. Висконсин. Мичиган. А за ними – ничего. Только тьма.

Но это не мешает мне воображать то, что я не могу увидеть.

То и дело я вижу Эстер, которая стоит на краю Озерной тропы, спрятавшись за облетевшим деревом. Внезапно меня охватывает дурное предчувствие. Она где-то рядом… Эстер, моя дорогая подруга Эстер, хочет меня убить. Почти уверена, что мельком заметила ее на водительском сиденье красной двухместной машины, которая остановилась на перекрестке рядом с автобусом. Она смотрит прямо на меня, и взгляд у нее угрожающий, враждебный и злой. Я замечаю пальто Эстер на автобусной остановке, которую мы пролетаем по пути к станции красной линии надземки: ее пальто в черно-белую клетку и ее вязаную шапочку…

Тяну шею, во что бы то ни стало желая разглядеть обладательницу этих вещей, но, стоит мне обернуться, ее уже нет. На том месте, где я только что ее видела, маячат курчавые черные волосы какой-то девчонки. На ней толстовка в полоску и джинсы.

Я внимательно рассматриваю каждого из пассажиров автобуса – не Эстер, не Эстер, не Эстер. Мысленно вычеркиваю их из списка подозреваемых. Внимательно изучаю тех, кто входит в автобус и платит за проезд. Так приходится делать на всех остановках. Замечаю волосы, глаза, повсюду ищу признаки Эстер. Приказываю себе не терять бдительности – она может маскироваться. Какая-то женщина средних лет тоже пристально смотрит на меня и спрашивает:

– Девушка, на что вы так смотрите?

Я отворачиваюсь, и она, хмыкнув, садится за мной. Не найдя Эстер, я не испытываю никакого облегчения. А может быть, она наняла кого-то, чтобы прикончить меня? Сначала новая мысль кажется мне глупой, но, когда я вспоминаю все, что произошло недавно, нахожу все это не таким уж и глупым. Эстер убила Келси, а потом нашла меня. Келси с пищевой аллергией стала легкой добычей. Эстер могла убить ее с закрытыми глазами и руками, связанными за спиной. Шаг первый: выкинуть «Эпипен». Шаг второй: арахисовая мука. Легче не бывает.

Ну а я – другое дело. У меня нет аллергии.

И вот теперь Эстер ищет новую соседку. На ее объявление уже откликнулась Меган из Портейдж-Парк. Значит, мое время на исходе. Вот что я твержу себе, сидя в автобусе, почти парализованная страхом. Эстер хочет меня убить!

Я стараюсь все осмыслить, но прихожу к единственному выводу: Эстер наняла киллера. Она не может убить меня сама, поэтому наняла кого-то, кто сделает это вместо нее. Вот зачем она снимала деньги в банкомате! Три дня подряд снимала по пятьсот баксов, всего полторы тысячи долларов. Неужели моя жизнь стоит полторы тысячи долларов?

Интересно, как выглядит наемный убийца? Я думаю о нем, выходя из автобуса и пересаживаясь на красную линию надземки. На станции тусклое освещение и грязно; я почти не вижу лиц других пассажиров. Все куда-то спешат. Они проносятся мимо, и всем есть куда идти, кого увидеть.

Я стою как в тумане. Вместо того чтобы искать проездной, осматриваю своих спутников. Ноги словно примерзли к грязному бетону.

Кто-то врезается в меня сзади и рявкает:

– Вы перегородили дорогу!

Но я по-прежнему не могу сдвинуться с места. Интересно, как выглядит наемный убийца? Мне все страшнее и страшнее. Хрипатый здоровяк с гнусавым выговором? На ум сразу приходят чемпионы по реслингу. А может, он, наоборот, какой-нибудь мозгляк с пирсингами на лице и миллионом татуировок. Или изнуренный, чахлый наркоман. Или лысеющий очкастый толстяк. Я смотрю на других пассажиров. Похож ли наемный убийца на кого-то из них, а может, он сочетает в себе все эти черты? Кстати, почему он обязательно должен быть мужчиной? Может, иногда киллером бывает и женщина? Есть ли какие-то правила относительно того, как должен выглядеть или вести себя наемный убийца? Наверное, киллеру лучше выглядеть непритязательно, этаким занудой-ботаником, скучным, как посудомойка, от одного взгляда на которого сводит скулы; он читает газету посреди платформы, пока я оплачиваю проезд и спускаюсь на станцию.

Возможно, Эстер наняла именно его, чтобы он меня прикончил?

Когда появляюсь я, взгляд человека на платформе отрывается от газеты, и он улыбается мне, словно намекает: «Я тебя жду». Присматриваюсь, стараясь понять, где он прячет орудие убийства, пистолет или нож – в кармане или в руке. Вдруг меня осеняет: «Меня убьет поезд!» Не могу думать ни о чем другом, пока иду по платформе. Верчу головой, словно хамелеон, который обладает круговым обзором. Пытаюсь убедиться, что за мной никто не идет. Сердце бьется быстро. Я роняю проездной не один, не два, а целых три раза; с большим трудом мне удается убрать его в карман сумки.

Иногда в надземке бывают несчастные случаи: пассажир падает на рельсы или его сбивает поезд. Такое уже случалось не раз. Я видела сюжеты в новостях. Нечасто, но случается. А еще, если прикоснуться к контактному рельсу, убьет током… Нескольких человек задавило поездом.

Чаще всего причиной несчастных случаев становится самоубийство. Линию сразу же закрывают, начинается расследование, и все остальные пассажиры считают произошедшее страшным неудобством. Очень досадно и некстати, когда какой-то дурак решает покончить с собой в час пик, в главном городском средстве общественного транспорта!

Но сейчас я думаю о другом. Я думаю, что чувствуешь, когда падаешь на рельсы, когда через тебя проходит тысяча вольт или когда по тебе проносится тяжелый состав… Когда тебя убивают. На всякий случай стараюсь держаться подальше от типа с газетой, от типа с татуировками, от лысеющего толстяка в очках и от женщины за пятьдесят – да, и от женщины с седыми прядями. Лучше перестраховаться. Думаю только о том, что чувствуешь, когда умираешь.

Поезд красной линии подходит к станции, и я вхожу в вагон. Стою рядом с дверями, готовая бежать, если понадобится.

Я могла бы взять такси. Почему я не поймала такси? По правде говоря, мне кажется, что в толпе как-то безопаснее. Чем больше народу, тем лучше. Что-то в этом роде говорила моя мать. Может быть, она все-таки не такая глупая? Кстати, мама велела мне носить с собой баллончик со слезоточивым газом. Миллион раз напоминала. Я отвечала, что это нелепо. Я ругала ее за мнительность, когда она ахала и охала, не в силах представить, как я покину наш безопасный пригород. Она вообще всего боится: городских хулиганов, бандитов, высокого уровня преступности.

– Мам, расслабься, – говорила я. – Ты волнуешься напрасно. – Но теперь я уже ни в чем не уверена. Хочу газовый баллончик. А еще больше я хочу маму.

Я снова перебираю в голове одну улику за другой: то, что Эстер пропала, письма, адресованные «Любви моей», странный телефонный звонок на ее мобильник насчет пропущенного визита под вечер воскресенья, прошение о смене имени, чеки из банкомата, поиски новой соседки, которая заменит меня после того, как я уйду. Куда уйду? Но самое главное – смерть Келси Беллами. Остальные улики, возможно, обманки, призванные сбить меня со следа. Я уже ни в чем не уверена.

Наконец я подъезжаю к своей станции. Мне предстоит еще одна пересадка – на автобус. Спешу к автобусной остановке. Благодарю Всевышнего, что автобус подъезжает сразу же и мне не приходится ждать его холодной темной ночью. Занимаю место рядом с водителем. Наивно надеюсь, что в случае чего водитель меня защитит.

Автобус трогается с места до того, как я успеваю сесть, и я чуть не падаю. Едва устроившись, роюсь в сумочке в поисках подходящего средства самозащиты. Так, что тут у меня? Ключи, пилочка для ногтей, бальзам для губ, антисептик для рук. Заранее обдумываю следующие шаги. Выйдя на своей остановке, я поспешу домой. Взбегу на три этажа, к квартире триста четыре. Запрусь изнутри. Правда, у Эстер есть ключи, так что запираться бесполезно. Значит, решаю я, нужно забаррикадировать дверь. Придвину все стулья, какие найду. И клетчатое кресло из гостиной, и стулья из кухни, и рабочее кресло Эстер. И диван из гостиной тоже придвину к двери, и кофейный столик, и письменный стол. Всю мебель.

Потом я вспоминаю: нет у Эстер ключа от нашей квартиры! Уже нет. Техник-смотритель Джон сменил замок. Вздыхаю с облегчением, но решаю все равно забаррикадировать дверь стульями и столом. На всякий случай. Есть ничего не буду – вдруг все продукты отравлены рицином или цианистым калием?

Кстати, есть же еще пожарная лестница – вдруг Эстер решит вернуться так же, как она ушла? Поднимется по пожарной лестнице и через окно попадет в свою комнату. Окно закрыто и заперто, но это не значит, что она не сможет просунуть руку за сетку и разбить стекло кулаком.

А может быть, она вообще подожжет весь дом.

Живо представляю наш четырехквартирный дом, охваченный оранжевым пламенем.

И тут я понимаю: кто-то осторожно поглаживает мои длинные светлые волосы. И я визжу на весь автобус.

Ночью я лежу в постели, но стоит мне начать проваливаться в сон, как я просыпаюсь. Испытываю толчок, какой обычно бывает перед тем, как заснуть, – тело готово отдыхать, а разум нет. А может, все наоборот? Гипнотический толчок, дрожь в ночи. Вот что меня будит – во всяком случае, я так думаю.

Все тихо, и вдруг я слышу какой-то звук, как будто стекло звякает о стекло. Целую минуту я соображаю, где нахожусь, а потом понимаю, что шум исходит от окна. Я встаю и, подойдя к окну, замечаю, как снизу летит камешек. Он ударяется о стекло и падает вниз, на черепичный навес над крыльцом.

Я открываю жалюзи и смотрю вниз, на заросшую лужайку. Там стоит она – Перл.

Она в своем черно-белом клетчатом пальто, на голове у нее вязаная шапочка. На улице темно, и я вижу ее неотчетливо. И все-таки вижу. Она стоит в ночи, похожая на размытую фотографию. Ее фигура одновременно расплывчатая и очень четкая. Когда я поднимаю жалюзи и высовываюсь в окно, совершенно обескураженный, она машет мне рукой. Зачем она здесь? Не знаю, но благодарю небеса за то, что она пришла.

Всю жизнь я мечтал, чтобы какая-нибудь девушка пришла ко мне среди ночи – и вот вам пожалуйста.

Я машу ей в ответ, машу вяло, хотя внутри у меня все пылает; я совершенно забываю, что уже засыпал, думая об отце и неоплаченном счете за электричество, о том, что отец пропил мой телескоп. Я жалел себя. Дулся. Мечтал о другой жизни, не похожей на теперешнюю.

Поднимаю указательный палец и одними губами произношу: «Одну секунду!» Правда, сомневаюсь, что она видит. Хватаю свитер, который висит на дверце шкафа, и выбегаю, не дожидаясь, пока она передумает и уйдет.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я еле слышно, спускаясь к ней на лужайку.

Трава мокрая, в росе. Подошвы спортивных туфель промокают, ногам сразу делается холодно. Волосы у нее мокрые, и мне очень хочется дотронуться до них, перебирать разноцветные пряди пальцами. Мне кажется, что их текстура меняется в зависимости от оттенка. Самые грубые волосы песочного цвета, а дальше они шелковистые и бархатистые. Наверное, шел дождь, думаю я, и поэтому у нее промокли волосы. Хотя никакого дождя я не слышал. На траве роса, но бетон на тротуарах и на улицах сухой. Может, она снова купалась, бродила по воде в озере Мичиган? Да, наверное, в этом все дело. Она плавала.

Но я ни о чем ее не спрашиваю.

– Мне было скучно, – признается Перл.

Так вот почему она пришла! Не знаю, что ей ответить и что думать. Неужели ей стало так скучно, что она решила навестить меня? Но я не даю сомнениям овладеть мной. Она здесь, а остальное не важно. Она здесь!

Перл разворачивается и идет вперед; я следую за ней, как потерявшийся щенок. Сегодня морозно, и наш городок странно тихий. Ночью ничего не слышно, кроме скрипа наших подошв по гравию. Ни машин, ни поездов, ни чаек, ни сов. Весь мир спит, кроме нас – меня и Перл.

Мы идем. Не знаю, куда мы направляемся; по-моему, она тоже не знает. Насколько я могу судить, никакой цели у нас нет. Мы почти не разговариваем. Мне это даже нравится. Меньше вероятности, что я ляпну какую-нибудь глупость и все испорчу. Но время от времени мы отпускаем какое-нибудь замечание, вроде: «Какой уродливый дом», или: «Похоже, уличный фонарь опять перегорел».

Болтаем о чем попало. Такие дела.

Когда мы обходим квартал по второму разу, она вдруг говорит:

– Мои предки от меня отказались. – Слова появляются словно из ниоткуда, хотя готов поспорить, что они находились у нее в подсознании долго и искали выхода, как лабораторные крысы ищут выход из лабиринта. – Когда я была маленькая, – добавляет она, и я складываю в голове ее слова, ее признание: «Предки отказались от меня, когда я была маленькая». Мне кажется, что такие признания гораздо проще даются в темноте, когда не заметны жалостливые взгляды на лице собеседника, взгляды, от которых тебе иногда даже хуже, хотя предполагается, что они должны утешать.

– Что значит «отказались»? – спрашиваю я. – Отдали на удочерение?

– Ага, – говорит она.

– Очень жаль, – говорю я, так как не могу придумать ничего лучше. Не похоже, что я имею право выспрашивать подробности. Так что я останавливаюсь на безличном «Очень жаль», надеясь, что она поймет: мне в самом деле жаль. Она не ребенок. Ей достаточно лет, и можно подумать, что за много лет можно преодолеть обиду. И все же я догадываюсь, что такие вещи не преодолеваешь до конца. Просто острая боль переходит в тупую, тянущую. И длится она вечно.

Перл пожимает плечами и говорит:

– Все нормально. Я это пережила.

Но мне не кажется, что она это пережила. По моим прикидкам, ей лет двадцать пять, может быть, двадцать восемь, но она по-прежнему злится на своих родителей, которые отдали ее в приемную семью. Да, в таком случае по-другому не бывает. Воспоминания очень болезненны; периодически они нарывают. В природе человека таить обиду. Трудно думать о будущем, когда с такой болью вспоминаешь о том, что осталось позади, – точнее, о тех, кто оставил тебя позади. Моя мать уже тринадцать лет как ушла, но не проходит ни дня, чтобы я не вспоминал ее с обидой… По правде говоря, я по сей день злюсь на нее. И все время думаю о ней. Я бы посоветовал Перл забыть прошлое и думать о будущем, но подозреваю, что она ответит: «Чья бы корова мычала». Я не лицемер. Иногда такие вещи проще сказать, чем сделать.

– Как это вышло? – спрашиваю я. – Почему твои предки тебя бросили?

В темноте я ее не вижу, но чувствую, как Перл пожимает плечами.

– Почему бросают детей? – равнодушно говорит она.

Вопрос риторический; она не ждет ответа. Конечно, я мог бы назвать много причин: финансовые проблемы, развод, молодая незамужняя мать, отсутствие поддержки… или просто женщина, которая не знала, что такое быть матерью… Не знала и не желала знать. Я совершенно уверен, что Перл не станет меня слушать. В ее голосе я очень ясно слышу обиду. Более того, она хочет, чтобы я сказал ей, что предки бросают детей, потому что они никудышные люди и ужасные родители. Потому что они просто плохие. Но я не успеваю ничего сказать. Перл не дает мне такой возможности.

– Плохая девочка, – вдруг шипит она, и от ее ярости я вздрагиваю. От нее исходит что-то мощное и злое, поток злой энергии. Потом она вдруг грозит пальцем, ни к кому конкретно не обращаясь, и повторяет: – Плохая девочка. Ты была плохой девочкой.

Я вздрагиваю. Мне делается не по себе. Что нашло на Перл? Она вспоминает прошлое? Конечно, я и раньше догадывался, что она немножечко не в себе, но ее слова дают дальнейший повод усомниться в ее психическом здоровье. Впрочем, я не спешу ее осуждать. Может быть, мне просто приятно находиться в обществе человека, который не обращает внимания на общественные нормы, которому все равно, что подумают другие. И все же ее слова в ночной тишине – «Плохая девочка!» – застревают у меня в голове. «Ты была плохой девочкой». Наверное, ей часто это повторяли, как мне: «Уходи, Алекс. Оставь меня в покое. Не трогай меня!»

Становится тихо. Я слушаю наши шаги, стараясь идти с ней в ногу. Мы бредем медленно и бесцельно, даже не рядом. Лучше сказать, плетемся. Мы плетемся ночью по улице, под покровом ночи. Над нами звезды и деревья.

Где-то вдали, в лесу или в поле, воют койоты. Стая испускает высокочастотный вой, когда готовится кого-то убить. Мы молча слушаем, представляя, как стая койотов окружает луговую собачку, кошку, белку.

– Вот что мне всегда говорили: «Ты была плохой девочкой», – повторяет Перл, но на сей раз тише, сдержаннее.

Я хочу спросить, правда ли это, в самом ли деле она была плохой девочкой. Может, правда, а может, и нет. Может быть, слова вырваны из контекста или чрезмерно раздуты. В самом деле, все дети когда-нибудь ведут себя плохо… Дети эгоцентричны. Это заложено в их природе. Догадываюсь, что и я, наверное, был таким; может быть, потому моя мать и ушла.

После того как Перл признается, что родители от нее отказались, мне уже не кажется, что моя мать хуже всех. Да, она меня бросила, но у меня, по крайней мере, остался отец. Она не забрала меня у отца.

– Ты только сейчас об этом узнала? – спрашиваю я. – О том, что от тебя отказались?

Нет, отвечает Перл; она знает об этом уже довольно давно.

– Тебе кто-то сказал?

– Нет, сама догадалась, – отвечает она.

Начала видеть сны, говорит она. Во сне появлялись они: другая мать, другой отец. Они грозили ей пальцем и снова и снова повторяли одно и то же, как испорченная пластинка: «Ты плохая девочка». Это началось много лет назад. Тогда она еще жила в родительском доме. Она рассказала приемным родителям о своих снах, хотя могла и промолчать – они и так слышали, как она кричит во сне. Они поняли, что ей снятся страшные сны. Вначале она считала, что ей просто снятся страшные сны. Оказалось, что это воспоминания. Во сне она вспоминала. И мало-помалу сложила все кусочки головоломки и все поняла. Да, и еще то, что она была совершенно не похожа на родителей; они были высокими, крепкого сложения, светловолосые и зеленоглазые. У них с ней не было совершенно ничего общего.

Перл тогда пришла в замешательство. Никак не могла справиться с тем, что ее бросили. Хотя у нее были близкие люди, которые ее любили, ей все время было грустно. И больно. Оказывается, мать и отец от нее отказались, бросили ее. А приемные родители ее обманывали и выставляли дурой.

Приемные родители раскаивались.

– Они были хорошими, – говорит Перл, когда мы идем по разбитой мостовой улицы. – То есть они и сейчас хорошие. – Теперь мы стали ближе друг к другу, идем почти рядом. Мы не держимся за руки, но время от времени, взмахивая рукой, она касается моего плеча. – Они хотели как лучше.

Перл не называет мне их имен, ничего о них не рассказывает, но признается, что они окружали ее любовью и заботой; они отвели ее к психотерапевту. При упоминании психотерапии в моей голове звучит сигнал тревоги.

Доктор Джайлс!

– Они, как могли, старались справиться с тем, что есть, понимаешь? Со мной всегда было непросто. Со мной и сейчас непросто. Ее… мать… я часто доводила до слез. А отца… выводила из себя. И все же они хорошие. Они не орали на меня и не били, когда я плохо себя вела. Во всяком случае, не собирались бросить меня, отдать чужим, незнакомым людям. Как можно назвать людей, которые так поступают? – Перл язвительно усмехается. Я молчу. Она и не ждет от меня никаких слов. – Им со мной досталось, понимаешь? Они меня удочерили. Подписали все нужные бумаги. А я устроила им адскую жизнь. Знаю, так и было. Ничего не могу с собой поделать, я такая, и все. И все-таки, когда мне исполнилось восемнадцать, я все поняла и решила уехать, – продолжает она. – Им больше не нужно было, чтобы я ошивалась рядом и мучила их семью. И вообще, то была их семья, а не моя… Я стала искать родных, – признается она. – Моих настоящих родителей. И я их нашла. – Она заметно мрачнеет. В ее рассказе зияет огромный пробел. Думаю, больше она ничего не хотела сказать. «Я стала искать родных… и я их нашла». Мне хочется узнать больше;

хочется расспросить ее, что же произошло. Но я ничего не говорю. Молчу, надеясь, что со временем она сама мне все расскажет.

Вместо слов я снимаю с себя ожерелье с акульими зубами и протягиваю ей. Для силы и защиты. Сейчас они нужны ей больше, чем мне.

– Не могу, – говорит она, но потом все же берет ожерелье из моих дрожащих рук.

Мы по-прежнему бредем куда-то в ночи, идем, пока мне не кажется, что больше я не пройду ни шагу. Мне совсем не хочется возвращаться домой.

– Я стала искать родных, – повторяет Перл спустя какое-то время, спустя долгое время – такое долгое, что мне кажется, будто она уже никогда ничего не расскажет, – и я их нашла. Выследила их. – Я слышу ее дыхание в сонной ночи; дыхание хриплое, тяжелое, как глина. Дышать ей тяжело. Последствия ходьбы – или стресса. А может, и горя. – Но они по-прежнему не желали меня знать, – продолжает она. – Прошло столько лет, а они по-прежнему не желали меня знать!

Сердце у меня сжимается; я помню, что было со мной после того, как мать меня бросила. Я слушаю, а она рассказывает, как нашла своих родственников, но они сразу же попытались отделаться от нее: не отвечали на телефонные звонки, предлагали заплатить, чтобы она уехала. Неожиданно я понимаю: моя мать просто сбежала, что вовсе не так плохо. Если бы я увидел мать снова и она во второй раз отказалась от меня… не знаю, как бы я реагировал. Скорее всего, смирился бы.

– А ну-ка, тихо! – рявкает на меня водитель, здоровяк с грубым голосом. Он почти не поворачивается ко мне, только косится, чтобы убедиться, что меня не насилуют на переднем сиденье. Но скорости не снижает. Он не жмет на тормоз, не вызывает по рации полицейских. – Все в порядке? – равнодушно спрашивает он, как будто интересуется, дать ли мне к мясу картошку фри.

За мной сидит какой-то бродяга, которому нравится трогать мои волосы. Почти сразу испытываю облегчение. Он не убийца, внушаю я себе. Просто дурак.

Но облегчение быстро проходит.

Когда бродяга улыбается, я вижу, что у него недостает половины зубов. Остальные желтые и кривые. Их он тоже скоро потеряет. Точно знаю.

Перед тем как заорать, я несколько раз просила: «Пожалуйста, не трогайте мои волосы».

Такой напугает кого угодно даже в хороший день, но у меня сегодня день не хороший. Бродяга способен напугать даже при ярком солнце, среди бела дня, но сейчас не день, а ночь; на улице пустыно и темно. И при одном взгляде на него меня бросает в дрожь.

У него много волос – на голове, на лице. Они вьются и жесткие на концах. Из-за волос почти не видно его прыщавого лица. На голове у него темно-синяя кепка, которая совсем не греет уши. С ним рюкзак, портупея и пояс, а еще туристическая палка. Куртка невыразительная, синтетическая, с капюшоном, тускло-коричневого цвета. На ногах у него разные кеды. Наверное, выдали в какой-нибудь благотворительной организации, например в Армии спасения, а может, он разжился обувью на помойке. Руки у него немытые. От него воняет. На шее у него шнурок с биркой, на которой написано «Сэм». Готова поспорить, что он не Сэм. Бирку он нашел, а скорее всего, украл.

Смотрю ему за спину и понимаю: если не считать пары расфуфыренных подростков на задней площадке, мы в автобусе единственные пассажиры. Подростки не обращают на нас никакого внимания. На них темные очки, хотя на улице ночь. Они сидят рядом, но шлют друг другу эсэмэски. На них наушники, и они роняют такие слова, как «годный», «верняк» и «прибор»; догадываюсь, что значения этих слов не совпадают со словарными. Один из мальчишек встает и говорит: «Ну я катапультируюсь». Второй отвечает: «Да пошел ты, дружище». Они не смогут меня спасти. Никак не смогут.

В автобусе только ряды пустых сидений. Некому помочь.

Бродяга говорит:

– Мне нравятся твои волосы. – Он снова наклоняется, чтобы потрогать их, и я резко отдергиваюсь, роняя сумочку. Половина ее содержимого оказывается на полу: бумажник, косметичка, телефон. Просовываю руку между грязными сиденьями, чтобы ничего не упустить, но рука возвращается пустой – если не считать чьей-то выплюнутой жвачки.

– Они красивые, – продолжает бродяга, и я обращаюсь к водителю:

– Выпустите меня. Мне нужно выйти из автобуса. Мне нужно выйти сейчас же! – К тому времени я уже собрала с пола свои вещи и перекладываю их в сумку.

И какова же реакция водителя?

– Следующая остановка через полквартала, – равнодушно бросает он. – Если дело не срочное, придется вам подождать.

Потом он все же рявкает на бродягу, чтобы тот оставил меня в покое. На следующие двадцать секунд тот действительно оставляет меня в покое. Он перестает трогать мои волосы. Откидывается на спинку сиденья и перестает со мной разговаривать.

Я хватаю свои пожитки и встаю. Дергаю веревку, радуясь, что сейчас моя остановка. Когда автобус останавливается, я не выхожу. Я бегу.

Слышу свои торопливые шаги. Хотя на улице есть и другие прохожие, мне очень одиноко. Понимая, что каждый прохожий может оказаться убийцей, я уже не знаю, кто хороший, а кто плохой.

Кому можно доверять, а кому нельзя.

Я обхожу людей, которые входят в двери ресторанов и выходят оттуда; женщин, которые выгуливают собак, и мужчин, которые болтают и смеются с другими мужчинами. Я наблюдаю за всеми. Наблюдаю и гадаю: это ты? Ты? Ты?

В голове крутится один и тот же вопрос: наняла ли Эстер кого-нибудь, чтобы убить меня?

Перед тем как перейти дорогу на перекрестке, я дважды, трижды смотрю во все стороны; обхожу решетки канализационных люков и ливневые стоки – их могли нарочно снять, чтобы я провалилась туда и сварилась заживо.

Можно ли умереть в ливневом стоке? Не знаю. Понятия не имею, какой несчастный случай мне приготовили. Стараюсь не идти слишком близко к домам с кондиционерами, чтобы они вдруг не рухнули мне на голову. Черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Да, они часто приводят к смерти. Кровоизлияние в мозг. Внутричерепное давление.

Когда я покидаю оживленный перекресток Кларк и Фостер и бреду по сонной Фаррагут-авеню, страх полностью завладевает мною. Меня бьет дрожь. Нервная дрожь. Возможно, я даже обмочилась со страху.

Я хочу домой. Хочу оказаться дома. Не в четырехквартирном доме, не в той квартире, которую делю с Эстер. Я хочу оказаться в доме мамы и папы, с родителями и сестрой Мэдисон. Я хочу три раза щелкнуть каблуками и сказать: «Лучше дома нет ничего».

Но туда я сейчас не попаду.

В деревьях свищет ветер, ероша мне волосы; он дует мне в глаза, и я ничего не вижу. Страх растет; ветер оставляет волосы в покое и забирается мне под пальто, как будто касается голой кожи. Меня передергивает; хочется закричать на ветер.

Вдали шумят машины. Какой-то человек в костюме-тройке спрашивает у меня дорогу.

– Подскажите, пожалуйста, как попасть на Катальпа-авеню? – спрашивает он, но я ему велю убираться.

– Не знаю, – отвечаю я. Три или четыре раза повторяю одно и тоже: «Не знаю… не знаю… не знаю». Слова смешиваются, сливаются в одно.

Мужчина злобно смотрит на меня и растворяется в воздухе.

И вдруг я слышу свое имя, которое словно шипит ветер. «Куин… Куин», – зовет ветер. По крайней мере, мне так слышится. А потом смех – выворачивающий душу смех. И вот он выходит из тени за деревом.

Это он!

Желтые кривые зубы, спутанные немытые патлы… Он совсем близко, тянет ко мне свою грязную руку, пытается дотронуться до моих волос. Я быстро отстраняюсь, спотыкаюсь, падаю на землю.

– Чего ты от меня хочешь? – кричу я, лежа на холодном бетоне.

Он молча тянет ко мне свою грязную руку, пытаясь помочь встать. Я сопротивляюсь. Не хочу прикасаться к его руке; не хочу прикасаться к нему. С трудом отталкиваюсь от земли, царапая ладонь о шершавую поверхность. В темноте видно, как из раны идет кровь. Растираю руку, снова взмолившись:

– Оставь меня в покое!

Я пытаюсь убежать, но он крепко хватает меня за плечо и не пускает. Он держит меня так крепко, что кровь стынет у меня в жилах.

– Пусти! – визжу я, но он не пускает. Конечно, не пускает. Извиваюсь, как червяк на крючке, лягаюсь и кричу во все горло.

И вдруг в его руке что-то появляется – оружие, в свете фонаря, стоящего шагах в двадцати, что-то тускло поблескивает – сталь, какой-то металл. Что там – пистолет, нож? Не знаю. Вырываюсь, плачу.

– Не обижай меня, – прошу я. – Пожалуйста, не делай мне больно! – Он крепко вцепился мне в плечо, и оно болит; сухожилия и мышцы натянулись. А он только смеется.

В Чикаго три миллиона человек, и ни один из них не в состоянии меня спасти! Надо кричать. Звать на помощь…

– На помощь! Спасите! – хочу я закричать, но с моих губ срывается еле слышный шепот. Я открываю рот, но звука нет.

– Не обижать? – говорит он. – Я вовсе не хочу тебя обидеть.

– Пусти, пусти, пусти! – повторяю я.

– Ты кое-что обронила в автобусе, – говорит он. – Вот и все. Кое-что обронила, а я подобрал.

И я вижу, что у него в руке. Слышу тихое звяканье. Оказывается, у него в руке не пистолет, не нож, а телефон. Телефон Эстер. Должно быть, он выпал из сумки и оказался под сиденьем. Я выхватываю у него телефон, и он выпускает мое плечо. Я поспешно отшатываюсь и снова спотыкаюсь. Правда, на этот раз не падаю.

Вижу, что на телефон Эстер только что пришло сообщение.

Мне не нужно знать пароль, чтобы прочесть его. Сообщение высвечивается на экране.

«Как аукнется, так и откликнется», – говорится в нем.

Алекс

Мы сидим на пыльном, грязном полу в старом типовом доме. В таких домах нет ничего уникального. Штук сто таких же домов возникли в нашем городке почти за одну ночь пятьдесят или шестьдесят лет назад; этот точно такой же, как соседний, и следующий, и тот, что дальше. Все они одинаковы, все до одного – разве что один коричневый, а другой синий. Но все они уродливые, нудные, откровенно нелепые. Совсем как мой собственный дом через дорогу. Он тоже уродливый.

На улице темно, еще ночь. Мы гуляли до тех пор, пока не поняли, что ноги больше не идут; и тогда, вместо того чтобы вернуться домой и лечь в постель, я пришел сюда. В дом напротив. В дом Перл.

– Расскажи о привидении, – просит Перл.

Она сидит рядом со мной на полу, подтянув колени к груди. Не помню, как я здесь очутился. Просто очутился, и все. Она обхватывает руками колени. Мерцающий свет, который проникает в щели заколоченного окна, высвечивает острый треугольный акулий зуб. Подаренное ожерелье висит у нее на шее поверх футболки. Здесь темно. Из-за забитых окон и полумрака я уже не понимаю, день сейчас или ночь. Я совершенно утратил чувство времени. Перл сидит совсем рядом, смотрит на меня; я уже не помню, как меня зовут и почему я здесь оказался.

– О каком привидении? – спрашиваю я, хотя, конечно, понимаю, что она имеет в виду.

Перл явно обессилела. Устала. Наверное, непросто спать на голом полу и целыми днями бродить по улицам маленького городка. «Я тут проездом», – сказала она, и я гадаю, когда же она уедет. Нет, я не хочу, чтобы она уезжала, совсем не хочу, просто представляю: придет день, когда я появлюсь в этом Богом забытом доме, а ее здесь уже не будет.

– Ты говорил, что в этом доме водится привидение, – напоминает Перл.

Она, конечно, не поверит в те сказки, которые рассказывают местные жители; в них не верю даже я. Но надо же поддерживать беседу. Светскую беседу. И потом, гораздо важнее привидения – точнее, дурацких баек о привидении, в которые верит половина нашего городка, – маленькая девочка, которой когда-то была она. Остальное – просто для забавы. Люди любят, когда их пугают. Им нравится рассказывать страшные сказки и пугать других. Но все это сплошное притворство.

Женевьева умерла давно, еще до моего рождения. Мне известны лишь слухи. Если верить соседям, она утонула в ванне, в каком-то отеле, пока ее мать отлучилась в соседнюю комнату, чтобы присмотреть за вторым ребенком, младенцем. В это время пятилетняя Женевьева ушла под воду и захлебнулась. Она не кричала, как кричат люди, когда им больно или они в опасности; смерть наступила быстро. Она наглоталась воды и просто уснула. Даже не вскрикнула ни разу… Так все рассказывают.

Со временем смерть Женевьевы обросла подробностями. Говорят, что девочка сидела в пенной ванне. Под шапкой пены можно было различить лишь прядку ее волос. Семья поехала в отпуск; они сняли номер в дорогом отеле. Описание сцены смерти было приятным: красновато-коричневые пузырьки с запахом малинового сорбета, сливочная кожа девочки, порозовевшая от теплой воды. Правда, никто из тех, кто рассказывал о смерти Женевьевы, не присутствовал на месте событий и ничего не видел собственными глазами: шапки пены, пузырьков в воздухе и на кафельных стенках. Женевьева утонула, забытая в ванне, потому что ее младшая сестренка, которой тогда был всего год, выпала из кроватки и заплакала. Мать, конечно, сразу поспешила к ней.

Было слишком дорого везти тело через границу штата – во всяком случае, так говорят соседи, которые еще помнят тот день, когда на дорожке перед желтым домом остановилась семейная машина. Крошечное тельце перевезли в багажнике, чтобы обойти формальности.

По словам соседей, они никогда не забудут, как толпились на потрескавшейся бетонной дорожке, а потом помогали нести маленький деревянный гробик. Его вытащили из багажника и отнесли в могилу, выкопанную на городском кладбище. Известие о смерти Женевьевы пришло в наш городок задолго до того, как привезли ее тело.

Все были потрясены. Маленькие девочки не умирают! Все, что от нее осталось, – призрак Женевьевы, который, как говорят, преследует людей во сне, и в их снах появляется вода, которая переливается через край ванны, и маленькая мертвая девочка, похожая на ангелочка. Кожа у нее белая как мел, на спине крылья. Мокрые волосы цвета воронова крыла.

Я ничему из этого не верю.

– Женевьева, – обращаюсь к я Перл. – Так ее звали, так звали девочку, которая умерла. Видимо, так же зовут и привидение.

– Красиво, – говорит она. – Красивое имя.

– Да.

– Значит, она умерла?

– Да, умерла.

– Здесь? – Перл обводит рукой комнату.

Я качаю головой. Слежу за ее тонкой рукой, разглядываю тени, которые затаились во всех углах, кружева паутины, свисающие с потолка. Очень хочется сбегать за шваброй и пылесосом, как следует здесь прибраться. Перл достойна лучших условий. Я бы сделал дом более пригодным для проживания и даже симпатичным. Конечно, всего я не исправлю, это невозможно. Но я мог бы подмести пол, убрать паутину и так далее. Ей не обязательно обитать в такой дыре.

Благодаря нагревателю стало жарко. Так жарко, что Перл сняла пальто и мою толстовку и сидит в тонкой хлопчатобумажной рубашке и джинсах.

Руки у нее двигаются изящно, как у балерины; они меняют положение в воздухе. Я хочу спросить, не занималась ли она танцами, может, ходила на уроки балета. Кроме того, мне любопытно, какие отношения связывают ее с доктором Джайлсом. Но я молчу. Я не имею права ни о чем ее спрашивать. Все это меня не касается. У всех есть свои тайны. Она не спрашивает меня о моих, а я не буду спрашивать ее. Хотя, если бы она спросила, я бы ничего от нее не утаил – рассказал бы ей все, что она пожелает узнать.

«Мы ведь друзья, да? Мы с тобой. Мы друзья».

– Нет, – говорю я, возвращаясь к предыдущей теме. – Она умерла не здесь. Женевьева умерла не здесь. – И я рассказываю, как семья поехала в отпуск в роскошный отель. О пенной ванне, мыльных пузырях и всем прочем. Я рассказываю о смерти маленькой Женевьевы, и Перл становится все печальнее.

– Девочка не умела плавать? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами:

– Наверное, нет. – Конечно, если бы она умела плавать, то задержала бы дыхание и не наглоталась воды. Кто-то предположил, что Женевьева попыталась встать, но поскользнулась, ударилась головой и потеряла сознание. Но это всего лишь одна версия из многих. Там никого не было, и никто не может ничего знать наверняка. Никто не видел, как умерла Женевьева. Возможно, она баловалась в воде, хотела проверить, сколько секунд сможет не дышать, но в конце концов вода ее победила. Считается, что кислородное голодание усиливает дыхательный рефлекс, потребность вздохнуть, даже если человек с головой погружен в мыльную воду. Сначала вода заполняет желудок, а потом легкие. Сотни тысяч людей тонут каждый год. Из них многим пять лет или даже меньше, как Женевьеве. Утонуть можно везде: в ванне, в туалете, в луже. В голову мне приходит отец, который допился почти до смерти; когда-нибудь он утонет в собственной бутылке пива…

– Интересно, что чувствуешь, когда тонешь, – говорит Перл. – Интересно, это больно? – И она смотрит на меня; в ее печальных глазах я вижу любопытство.

– Не знаю, – отвечаю я, – наверное, больно. Наверное, страшно, когда не можешь дышать.

Я говорю не то, что Перл хочет услышать. Она хочет, чтобы я рассказал, что Женевьева просто закрыла глаза и погрузилась в сон. Что она ничего не успела понять; только что пускала пузыри в ванне, и вот уже умерла. Очутилась в загробной жизни. На небе. У жемчужных ворот и все такое. Она не поняла, что умирает. Вот что хочет услышать Перл. Но я почему-то говорю ей правду.

Может быть, потому, что думаю: ей достаточно лгали, и она заслуживает правды.

– Действительно страшно, – соглашается она. – Ты когда-нибудь видел ее после… ну, ты понимаешь… потом?

– Имеешь в виду – ее тело? После того, как она умерла? – уточняю я, и она кивает: да. Именно это она и имеет в виду. – Нет. – Я качаю головой. – Когда она умерла, я еще не родился. Знаю обо всем только с чужих слов.

– Вот как, – говорит она. Похоже, она немного подавлена; как будто ей хочется услышать что-нибудь еще. Наверное, она жалеет, что я не видел трупа Женевьевы. Но больше мне рассказать нечего. – Представляю, как горевали ее родные! – говорит она, и я киваю:

– Да. Они очень горевали. – Хотя я и этого не знаю. Я ничего не знаю о родных Женевьевы. Они уехали из нашего городка задолго до моего рождения.

А потом я начинаю гадать.

– Когда умрешь, как по-твоему, ты вернешься на землю в виде привидения? – спрашиваю я. Вопрос не имеет прямого отношения к нашему разговору; он всецело гипотетический. Теоретический, спекулятивный и совершенно надуманный. Конечно, я не верю в привидений, и все же спрашиваю – просто так, ради поддержания разговора.

– Нет, – решительно отвечает она. – Ни в коем случае! Никаких привидений не существует. И потом, если бы они существовали, думаю, меня вряд ли бы кто-нибудь испугался. – И она светит фонариком себе под подбородок, напускает на лицо загробное выражение и издает призрачные стоны: – О-о-о… О-о-ох…

Я смеюсь.

Она совсем не страшная, скорее наоборот. И ее голос, и теплая улыбка, и добрые глаза утешают. Оказывается, что я больше не нервничаю… Ну почти. Я по-прежнему до смерти боюсь сморозить какую-нибудь глупость и все испортить. Но ее саму я нисколько не боюсь. Есть в ней нечто такое, отчего рядом с ней чувствуешь себя непринужденно.

– Ну а ты? – спрашивает она, имея в виду, вернусь ли я из загробного мира и стану ли преследовать своих близких. Я отвечаю: да. Я бы кое-кого преследовал. Ну, не совсем близких, но некоторых людей – с удовольствием.

– Я бы разобрался со всеми парнями, которые цеплялись ко мне в школе. С девчонками, которые не обращали на меня внимания. С моей начальницей, миссис Придди, которая вечно ко мне придирается… Ну и так далее, – говорю я и на минуту лелею мысль о том, как мой призрак достает Придди из загробного мира. Я улыбаюсь. Идея мне нравится.

– Ты когда-нибудь думаешь об этом? – спрашивает она.

– О чем?

– О смерти, – говорит она. – Об умирании.

– Нет. – Я качаю головой. – Точнее… в общем, нет. О таких вещах стараюсь не думать. А ты?

– Успокойся, – повторяет Бен. Я сижу на модерновом кухонном стуле из металлических трубок, а он перевязывает мне руку. – Расскажи, что произошло. – Его лицо совсем близко; я чувствую, что от него пахнет соевым соусом.

У меня на щеках засохшие слезы. Рука в крови.

Меня бьет дрожь. Не только от холода, но и от страха.

В комнате холодно. У меня на коленях плед, толстый синий плед. Понятия не имею, как он туда попал. И еще я каким-то образом ухитрилась потерять туфлю. Рукав рубашки порван в том месте, где меня дернул бездомный; кожа покраснела – наверное, растяжение… Бен лезет в морозилку за льдом, набивает им целлофановый пакет. Кладет пакет мне на предплечье, и я бледнею. Холодно!

По моей просьбе Бен придвинул к входной двери три стула. Он ни разу не сказал, что это глупо, и не спросил, в чем дело. Просто выполнил мою просьбу. Кроме стульев, он придвинул к двери клетчатое кресло из гостиной и рабочее кресло Эстер. Он не спросил зачем. Просто выкатил его и приставил к двери.

На столе рядом со мной лежит мобильник Эстер; мы несколько раз смотрели последнее сообщение – оно по-прежнему высвечивается на экране.

«Как аукнется, так и откликнется», – говорится в сообщении, отправленном с неизвестного номера.

– Она следит за мной, – говорю я.

Бен наливает мне красного вина и садится напротив. Взгляд у него теплый; когда я смотрю на него, мне уже не так холодно.

– Выпей, – советует Бен. – Вино успокоит тебе нервы. – Он придвигает ко мне вино. Он налил его не в бокал, а просто в пластиковую чашку. Очень разумное решение – руки у меня так дрожат, что стекло я бы непременно разбила. Даже чашку поднимаю с трудом. Рука Бена под столом ложится мне на колено. Его прикосновение теплое и успокаивающее. Оно меня утешает.

Я повторяю:

– Она следит за мной.

Эстер за мной следит.

Когда я в истерике позвонила Бену, они с Прией были в каком-то ресторанчике в Чайна-тауне и ели дим-сумы.

– Что значит – вы не можете найти файл? – спросил он по телефону. – Я же оставил его на столе! – Потом он сказал Прии на весь переполненный ресторан, чтобы я тоже слышала: – Мне очень жаль, детка. На работе какая-то путаница. Пропал важный файл. Мне надо ехать. – И он бросил Прию в Чайна-тауне, а мне привез еды: хрустящую курицу в кунжуте с блинчиком. И бутылку красного вина. Когда он вошел, вид у него был беспокойный: морщины на лбу, озабоченный взгляд. Он улыбался, но я сразу поняла, что ему совсем не весело; он лишь хотел поднять мне настроение.

– Я постарался побыстрее, – пояснил Бен сочувственно. Он успел переодеться после работы в нечто совсем не такое официальное – непривычно видеть его в джинсах и серой толстовке с капюшоном. Но волосы у него великолепны, и от него пахнет свежим, прохладным одеколоном, от которого у меня кружится голова и немеют руки. Я сама не своя от радости.

– Надеюсь, Прия не очень рассердилась, – сказала я, когда Бен пришел, и он почти ничего не ответил, кроме того, что это не важно. Если честно, мне все равно, разозлилась Прия или нет; я просто радовалась, что он приехал. И испытала облегчение. Они как раз заканчивали ужинать, а потом Прия все равно хотела сбежать, потому что у нее накопилось много домашних дел. Так говорит Бен. Он предлагал ей помочь – по крайней мере, составить ей компанию, – но она отказалась.

– Она сказала, что у нее слишком много дел, – объяснил Бен, и я убедила себя: он рад, что мне он нужен, что я, в отличие от Прии, одна не справляюсь. Мне нужна его помощь… и его общество.

Поэтому он промыл и перевязал мне руку. Забаррикадировал дверь. Приложил к моей руке лед. Налил мне вина. Мой рыцарь в сверкающих доспехах.

И я рассказала, что случилось: о том, как я ездила к Николасу Келлеру, как возвращалась домой, о жутком бродяге, который гладил меня по голове, об эсэмэске на мобильнике.

– Почему ты не сказала, что собираешься к Николасу Келлеру? – спрашивает Бен. Он сидит за столом напротив меня с озабоченным видом. У него добрые глаза. Прежде чем положить руку себе на колени, он легко касается моего плеча.

– Не хотела тебя беспокоить, – признаюсь я, и это правда.

Бен и так потратил много времени и сил, стараясь понять, куда подевалась Эстер и что она замышляет. Да, Эстер и его друг тоже, и все-таки последние события больше касаются меня, чем его. А к Николасу я собралась вдруг, внезапно. Почти не понимала, что делаю, пока не вышла из дому и не села в автобус. Я ничего не планировала заранее, а действовала спонтанно, и теперь все мои поступки кажутся мне глупыми.

Надо было попросить Бена поехать со мной. Надо было сидеть рядом с ним на кухне у Николаса Келлера; мы бы оба услышали, как Эстер убила его невесту.

Бен придвигается еще ближе, его рука гладит меня по джинсам, и мое сердце, которое и так едва бьется, почти совсем замирает.

– Я бы поехал с тобой. Ничего бы ты меня не побеспокоила. Для этого и нужны друзья, – говорит он, и я вяло киваю, думая: ну конечно, именно для этого и нужны друзья. Они не следят друг за другом, не пытаются друг друга убить. И я повторяю в третий или даже в четвертый раз:

– Она за мной следит.

– Может быть, – отвечает Бен и, посерьезнев, снова берет командование на себя, что мне так в нем нравится: – Мы должны позвонить в полицию. – Он убирает руку с моего колена и выпрямляется. Вдруг мне кажется, что он где-то далеко – слишком далеко. Хотя нас разделяет совсем небольшое расстояние, он отстранился от меня. Я невольно наклоняюсь к нему, надеясь преодолеть разрыв. «Вернись, Бен!»

– Уже это сделала, – признаюсь я. – Ходила в полицейское управление и заявила о том, что моя соседка пропала без вести. – Повторяю все, что мне сказал дежурный. Он попросил описать приметы Эстер и обещал распечатать ее фотографию. Он сказал, что со мной свяжутся, но пока никто еще не связался.

– Может быть, пора заявить о преступлении, – говорит Бен, хотя мы оба понимаем, что нам не о чем сообщать, кроме безосновательных догадок. У нас всего лишь дурное предчувствие.

Смерть Келси Беллами признали несчастным случаем. С тех пор никаких доказательств преступления не нашли, потому что преступления не было. Во всяком случае, пока.

Во мне поселился иррациональный страх. Где-то неподалеку бродит Эстер, которая хочет меня убить. Эстер, моя лучшая подруга, милая соседка, твержу я себе, Эстер ни за что не причинит мне вреда! Но я уже ни в чем не уверена.

Будущий юрист Бен все понимает лучше меня; он знает, что полиция не отнесется к нашим словам всерьез. Распечатки лекций о горе, прошение о смене имени, чеки из банкомата – все это несущественно. Менять имя не запрещено, как и испытывать грусть. Как и снимать деньги с собственного банковского счета. И просить поменять замки в квартире. Эстер не совершила ничего дурного. Или?..

– И потом, – задумчиво говорю я, глядя в его светло-карие глаза, надеясь, что могу найти в них ответы на многие мучающие меня вопросы, – что, если мы ошибаемся? Что, если произошла дурацкая ошибка, а мы позвоним в полицию и сдадим ее? Что будет с Эстер, если мы ошибаемся? Она попадет за решетку. – Голос у меня дрожит; я представляю, как Эстер проводит остаток своих дней в тюрьме за преступление, которого она – возможно – не совершала. – Эстер слишком мягкая для тюрьмы, – говорю я, – слишком добрая.

Но тут я представляю себе не ту Эстер, которая поет в церковном хоре, а ту, которая нарочно подмешала арахисовую муку в еду для Келси, чтобы убить ее. Не может быть, чтобы Эстер была и такой и эдакой.

Совершала ли Эстер что-нибудь дурное? Наверняка я не знаю.

– Убила ли она ее? – спрашиваю я, глядя на Бена. – Убила ли Эстер Келси Беллами?

Бен пожимает плечами:

– Наверняка не знаю, но, по-моему, да.

Он подтверждает подозрение, которое завладело мною. Эстер убила Келси, а теперь покушается и на мою жизнь.

– Но что, если мы ошибаемся и обвиним ее без всякого на то основания? – спрашиваю я. – Мы сломаем ей жизнь.

Бен задумывается.

– В старших классах я учился с одним парнем, – говорит он спустя какое-то время. – Его звали Брайен Эббинг. Ходили слухи, что он как-то ночью вломился в дорогой магазин свадебных платьев и украл из кассы несколько тысяч баксов. Воры вломились в магазин через окно возле двери черного хода и учинили там полный разгром, всюду валялись разбитые манекены и порванные платья. Доказательств того, что Брайен виновен, не было, и все же на него стали показывать пальцами.

– Почему? – спрашиваю я.

– Кто-то видел, как он слонялся на той улице. Ну и еще он был как раз таким парнем, к которому все вечно цеплялись. У него не было девушки, он шепелявил, не дружил ни с кем, кроме Рэнди Фукуи, такого же отшельника, как и он сам. Они все делали не так – не так одевались, не так стриглись, слушали не ту музыку. Целыми днями говорили о компьютерных играх или слушали старого учителя, ветерана вьетнамской войны, который только и делал, что рассказывал об огнеметах и ракетных установках.

– Над ними смеялись, потому что всем не нравилось, как они одеваются? – уточняю я, потому что слушала его не слишком внимательно.

– Дело было в старших классах, сама понимаешь, – говорит Бен, и я киваю. Да, конечно, понимаю.

Я ненавидела школу, особенно старшие классы. Все ненавидят школу, кроме тех, кто входит в школьную элиту, как правило, самые тупые и стервозные – игроки в лакросс или девчонки из команды чирлидеров. Они ходят по школе хозяевами, а остальные при них стараются уйти в тень. Учась в старших классах, я считала дни до выпускного.

– Что случилось с ним? – спрашиваю я, и мне внезапно становится жаль Брайена. Меня тоже часто дразнили, в основном за глупость. Плохо считаться дурочкой, когда ты при этом еще и блондинка. Меня по-разному обзывали: балдой, тупицей, Лютиком, феей Динь-Динь. И без конца рассказывали анекдоты про блондинок.

– Полиция так и не нашла того, кто это сделал, во всяком случае в то время. Не было ни улик, ни отпечатков пальцев… Но ребята все равно его осуждали. В него тыкали пальцами, обзывали его. Даже Рэнди перестал с ним разговаривать. Стоило ему войти в класс математики, как пол-школы обзывало его вором и клептоманом. К тому времени, как полицейские схватили настоящего преступника, а случилось это полгода спустя, Брайен спрыгнул с вышки сотовой связи.

– Покончил с собой?!

– Покончил с собой.

– Ух ты, – говорю я. Для меня такой поступок кажется крайностью, но я понимаю, как трудно жить, когда все тебя обзывают и тычут в тебя пальцами. Иногда ночью мне снится, как хохочет весь мой класс по экономике, потому что всякий раз, как меня вызывают к доске, я словно немею. «Земля вызывает Куин…»

– То же самое могло случиться и с Эстер, – предполагает Бен. – И не важно, что ее оправдали или даже вообще не предъявляли никаких обвинений. На нее всегда будут смотреть и думать: «Убийца», независимо от того, убила она Келси или нет.

Я вяло киваю, понимая, что думаю то же самое.

Эстер – убийца.

– Кто убил однажды, будет убивать всегда, – говорю я, дрожащими руками поднося к губам пластиковую чашку с вином; несколько капель проливаются на столешницу. Вино алое, как кровь. – Эстер будет больно, если окажется, что мы ошибались.

Не думаю, что сейчас уместно заботиться о чувствах Эстер, но ничего не могу с собой поделать. Я за нее беспокоюсь. Правда, если наши подозрения подтвердятся, больно в конце концов будет не ей, а мне, хотя и совершенно в другом смысле, чем Эстер. И все же я представляю себе Эстер совершенно одну на вышке сотовой связи, как Брайена Эббинга, который вот-вот отправится в свободное падение, и понимаю: звонить в полицию нельзя. Во всяком случае, пока. До того, как мы не будем больше знать.

– Нет никаких надежных доказательств, ничего существенного, и свидетелей нет, даже слухов, – говорит Бен.

Он берет салфетку и вытирает со стола пролитое вино. Если бы все было так просто! Теперь он соглашается со мной и берет назад свой совет насчет полиции. Мы соглашаемся, что пока никому ничего не скажем.

Потом мы долго молчим. Бен достает из бумажного пакета куски курицы в кунжутной панировке и дает мне вилку. Подливает в мою чашку вина, наливает и себе, а потом придвигается к столу, и наши колени соприкасаются – кухонный стол очень маленький.

Вино меня, можно сказать, оглушает. Мы задумчиво пьем мерло маленькими глотками. Я уже не обращаю внимания на то, как дрожат мои руки, когда подношу чашку к губам. Больше всего мне хочется заорать. Завизжать так громко, чтобы слышали все соседи, чтобы слышала миссис Бадни, но самое главное, чтобы услышала Эстер. «Почему?! – хочу я спросить. – За что ты так со мной?!»

После второго стаканчика мы встаем из-за стола и переходим в гостиную, где садимся бок о бок на маленький диван. Мы машинально шутим и смеемся, а сами думаем, что в такое время смеяться грешно. Но смех заразителен; мы хохочем все громче. Настроение повышается, и мир вокруг кажется уже не таким черным. Мне хорошо.

К тому времени, как мы наливаем в третий раз, я уже почти не помню, почему у меня оторван рукав и почему ладонь перевязана бинтом и заклеена полосками пластыря. К четвертому разу наши ноги переплетаются, как в игре Дженга – его нога на моей, а моя нога на его, и мы постоянно выдергиваем их и задираем все выше, чтобы было удобнее. Ничего фривольного в нашем поведении нет. Просто нам уютно и хорошо. Я наконец-то отвлекаюсь от странных событий последней недели, после которых перешла от нормального существования к напряженному и откровенно безумному. Мы говорим о чем-то не имеющем отношения к Эстер. Обсуждаем Аниту, нашу начальницу, которая обожает гонять ленивых референтов вроде нас с Беном. Мы говорим о смертной казни и эвтаназии, спорим, в самом ли деле оранжевые конфеты самые вредные. Я считаю, что да; Бен со мной не согласен, хотя, конечно, он ошибается. В какой-то момент Бен спрашивает о моей личной жизни, точнее, о ее полном отсутствии (это мои слова, а не его), я морщусь и неожиданно задаю ему вопрос о Прии. Подогретая спиртным, я задаю вопрос, который уже несколько месяцев не дает мне покоя.

– Что ты в ней нашел? – бесстрашно спрашиваю я, хотя вовсе не хочу показаться ему пошлой или грубой. Я благодарна вину за смелость, как и за многое другое: за то, что Бен здесь, уютно устроился рядом со мной; за то, что я не вижу ничего дурного в том, чтобы держать его за руку, не боясь, что он отстранится; за то, что впервые за несколько дней меня наполняет радость, а не страх.

– Все, – говорит Бен, и сердце у меня падает – я медленно убираю руку и как будто тону, но тут же снова выныриваю на поверхность, когда он вздыхает и продолжает: – Ничего. – И я уже не знаю, во что верить: все, ничего или нечто посередине. – Мы с ней полжизни вместе, – признается он, глядя на меня; язык у него чуть заплетается от вина, а лицо так близко, что я чувствую его дыхание, когда он говорит. – Не представляю, что значит не быть с Прией.

Мне кажется, я его понимаю. Чувство близости и уюта, которое со временем проникает в отношения, полностью затмевает волнение и страсть. Сама я не слишком хорошо знакома с такими отношениями; мои романы продолжались от силы трое суток. Вместе с тем я понимаю Бена. Вспоминаю, что мои родители больше не целуются; они не держатся за руки. Я часто видела, как отец спит в гостевой комнате, если они оба всю ночь не бодрствуют из-за хронической бессонницы матери. Бен и Прия еще не женаты, но в их отношениях уже нет ни волнения, ни страсти. По крайней мере, мне хочется так думать… Но кто я такая, чтобы судить об их личной жизни? И потом, сейчас я не хочу об этом думать; не хочу думать о Прии. Я прижимаюсь к Бену, и мы сидим так, бок о бок, положив ноги рядом на кофейный столик. Как будто это нормально. Как будто мы так всегда делаем.

Понятия не имею, как он собирается провести ночь, но я рада, что он здесь.

– Эй! – тихо зову я, влезая в пустой дом через разбитое окно и светя фонариком.

Раннее утро, над горизонтом показался только самый краешек солнца. В доме по-прежнему темно; солнечные лучи сюда не проникают. Темно и тихо. Наверное, Перл спит, что само по себе неплохо.

Я не возражал бы против того, чтобы немного посидеть здесь и посмотреть, как она спит.

Я думал о ней всю ночь, после того как проводил ее домой с кладбища. Мы распрощались на улице. Посреди улицы, посреди ночи.

И с тех пор она не выходит у меня из головы.

Я тихо иду по заброшенному дому, держа в руке кружку с растворимым кофе. Сам я кофе не пью; нашел его в кухонном шкафчике. Не хочу ее будить – во всяком случае, пока, до того, как увижу ее спящей, увижу, как ее разноцветные волосы разметались по клетчатой подушке, побитое молью одеяло натянуто до подбородка, лицо раскраснелось, глаза закрыты. В доме тепло, благодаря нагревателю, повсюду витает слабый запах керосина. Кроме керосина пахнет еще чем-то химическим, довольно неприятно – как будто нафталиновыми шариками и плесенью.

Но, добравшись до гостиной, я вижу, что импровизированная постель пуста. Перл здесь нет. Нагреватель включен, и я знаю, что она в доме. Ей хватит ума не оставлять включенный нагреватель. Кроме того, я ее предупредил. И все же ее здесь нет; она не спит на полу, где я ожидал ее увидеть, в моей толстовке, с моим ожерельем на шее. Кладу руку на одеяло – оно уже остыло. Неужели она ушла, не попрощавшись? Мне становится грустно, и я чувствую себя покинутым. Она ушла!

Но потом сверху доносятся какие-то звуки.

Я слышу голос, высокий голос. Она поет песенку. Я останавливаюсь, прислушиваюсь; жалко, что сердце не может остановиться, чтобы было лучше слышно. Она поет едва слышно, но в пустом доме все звуки гулкие. Зато шагов я не слышу; их скрадывает старый ковролин. Стою, затаив дыхание, пережидаю, когда пройдет звон в ушах.

Это она. Там Перл, и она поет.

Оставляю кофе и поднимаюсь по лестнице, медленно переставляя ноги. Иду на звук.

На втором этаже я одну за другой осматриваю спальни, жалея семью, которая когда-то здесь жила. Вижу забытые игрушки; на полусгнившей стене так и висит детский рисунок. Печально, жалко! Особенно плохо то, что люди, которые вынесли холодильник, кондиционер и медные трубы, бросили в доме плюшевых медведей и кукол. Наверху холодно; воздух с улицы врывается в спальню, ничем не сдерживаемый. Разбитые окна распахнуты настежь, а тепло от нагревателя сюда не доходит.

Иду на голос Перл и, прежде чем понимаю, что происходит, заглядываю в спальню –ееспальню, спальню Женевьевы. Я сразу понимаю, что в комнате жила Женевьева, потому что вижу на двери большую деревянную букву «Ж». Передо мной старый, потрескавшийся комод, разбитое зеркало. Стены когда-то были выкрашены темно-розовой краской.

Перешагиваю осколки на полу; конечно, тут поработал какой-то вандал – и зеркало разбил, приговорив себя к семи годам несчастий. В комнате полно брошенных, никому не нужных вещей. На полу лежит кукла и смотрит на меня жутковатыми акриловыми глазами. Вижу старую мебель, рассохшуюся кровать и потрескавшийся комод, которые оставили крысам и мышам. И еще здесь Перл.

Она стоит в дальнем углу комнаты, спиной ко мне. Она не слышала, как я вошел. В руках у нее кукла, мягкая тряпичная кукла, у которой вместо волос синие нити. Ну да, синие. Не спрашивайте почему. Не это самое странное.

Самое странное – выражение лица Перл, которое я замечаю в осколке зеркала на полу. Она с грустным умилением прижимает к себе куклу, баюкает ее, нежно гладит по синим волосам. Потом целует куклу в тряпичный лоб. На кукле вязаное зеленое платье, такие же зеленые туфельки и розовый кардиган. Длинные рукава закрывают беспалые руки. Кукла улыбается – на ее лице пришита полоска красной пряжи. Глаза из бусин. Кукла старая и уже разлезается. Она столько лет, столько долгих лет была заброшена вместе с домом. Совсем как Перл.

Я смотрю на Перл, лишившись дара речи. Она прижимает куклу к груди, укачивая, словно мать – ребенка. Закрывает глаза, покачивается из стороны в сторону и напевает песенку, из-за которой я поднялся на второй этаж по старой лестнице. До меня доходит, что это не просто песенка, а колыбельная. Разбираю отдельные слова: «Спи, малышка, не плачь…» Она укачивает куклу и поет для нее, а кукла безжизненно лежит у нее в руках. Перл прижимает к себе куклу очень нежно и вместе с тем властно – как будто имеет на нее право.

Очень странно!

По-прежнему не могу вымолвить ни слова. Кроме того, я словно прирос к месту, не могу пошевелиться. Не отрываясь, смотрю, как Перл баюкает старую куклу и медленно-медленно раскачивается вперед-назад, вперед-назад… Голосок у нее чистый и звонкий. Мне кажется, она и меня способна убаюкать.

«Спи, малышка, не плачь…»

Я чувствую: что-то здесь не так. Внутренний голос приказывает: беги, уходи! Но я не ухожу. Во всяком случае, вначале. Не могу уйти, потому что совершенно заворожен. Она размеренно покачивает бедрами, постукивает носком ноги о пол, и каждое ее движение сопровождает скрип половицы… Мне хочется что-то сказать, дотронуться до нее, поменяться местами с куклой, чтобы она так вот укачивала не куклу, а меня. На миг закрываю глаза и только на миг позволяю себе представить, как Перл обвивает мою шею руками, чувствую ее теплое дыхание у моего уха. Конечно, это только мечта. Мне хочется сказать ей, чтобы она прекратила. Положила куклу. Вернулась со мной вниз, и мы оба притворимся, что этого не было, что я ничего не видел. Хочу сидеть рядом с ней на побитом молью одеяле и говорить о привидениях и о смерти. Хочу вернуться назад во времени – пусть даже всего на десять минут. Вот бы вернуться всего на десять минут назад, когда я радостно влезал в разбитое окно с кружкой дешевого кофе в руке, думая, что, может быть – может быть! – сегодня мы поцелуемся.

Но в глубине души мне хочется убежать.

Утром мы танцуем тустеп на крошечной кухне, постоянно натыкаясь друг на друга, когда берем кофе и кружки. Мы то и дело наступаем друг другу на ноги. Оба хихикаем, краснеем и одновременно говорим: «Ах, прости», а потом снова смеемся. Я наливаю ему кофе; он берет сахар из сахарницы, стоящей на рабочем столе. Как будто мы раньше делали то же самое тысячу раз.

«Бедная Прия!» – вот что я должна была думать, но вместо того в голове радостные мысли: «Ай да я!»

Мы не спали вместе. Во всяком случае, не в том смысле, какой обычно вкладывают в эти слова. И все же мы спали вместе. То есть наши тела крепко спали совсем рядом друг с другом – на моей кровати, валетом. Может быть, мы целовались, а может, и нет. Мы столько выпили, что я уже не помню.

И теперь, при свете дня, стоя на кухне, я спрашиваю:

– Хочешь хлопья на завтрак?

Открываю холодильник, а потом шкафчик. Запасы почти закончились. Остались хлопья Эстер, какие-то овсяные хлопья, не требующие варки, пакет молока – возможно, срок годности истек, но, может, и нет.

– Нет, – говорит Бен. – Я не любитель завтракать. – Он пьет кофе, а я насыпаю в миску хлопья Эстер и ем их всухомятку – на всякий случай. Вряд ли Эстер отравила бы собственные хлопья. Или?..

Я поспешно выплевываю то, что уже взяла в рот, – наверное, я тоже не любитель завтракать.

– Мне пора, – говорит Бен и продолжает сухо и отрывисто: – Душ… Работа… – Нам обоим становится неловко.

Большинство мужчин, которые проводили со мной ночь, исчезали еще до рассвета, обычно по моей просьбе. Я заранее знаю, как все будет. Они обещают позвонить, но так и не звонят. Я сижу и жду, когда же зазвонит телефон, жалею себя, когда он не звонит, а потом злюсь на себя за то, что опять надеялась напрасно. Потому что я думала: ну уж в этот раз он позвонит… Пора поумнеть.

Я решила расставаться первой. Поэтому выгоняю своих кавалеров до рассвета, до того, как солнце получит возможность подчеркнуть его последнюю ошибку. Гораздо проще бросать самой, чем быть той, кого бросают. Слышу собственный голос: «Моя соседка проснулась. Тебе пора уходить».

Но с Беном все по-другому. Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу прощаться. Хочу поблагодарить Бена за то, что пришел мне помочь и спас меня… И забинтовал раненую руку. За то, что провел со мной ночь, которая без него была бы ужасной. За еду, вино и компанию… И может быть – точно не помню – за поцелуй. Если он был. Хочется притвориться, что был, просто чтобы поскорее миновать эту стадию. Первый поцелуй почти всегда бывает неловким. В следующий раз будет легче, уверяю себя я. Все будет романтично и страстно. Вот что я твержу себе, глядя, как Бен надевает куртку и обувается.

Но вместо всего этого мне удается лишь натужно произнести:

– Ты самый лучший.

И он улыбается в ответ:

– Ты тоже ничего.

Потом он уходит, а я все думаю над тремя его последними словами: «Ты тоже ничего» – пока мне не кажется, что у меня вот-вот лопнет голова.

Я подбегаю к окну и смотрю ему вслед; напоминаю себе собаку, которая смотрит вслед уходящему хозяину. Как только он поворачивает за угол и скрывается из виду, я перевожу взгляд на часы на микроволновке: 7:58. Смотрю на свой наряд: я в пижаме. У меня семнадцать минут на то, чтобы принять душ и переодеться на работу.

Быстро составляю грязную посуду в раковину; меньше всего мне хочется, чтобы квартира выглядела как свинарник, если Эстер все-таки решит вернуться домой. Не нужно подливать масло в огонь, давать ей лишний повод избавиться от меня. Я приоткрываю окно, надеясь, что выветрится запах вчерашней курицы в кунжутной панировке, которая теперь застывает на тарелке на кофейном столике. Выношу тарелку на кухню, выкидываю курицу в мусорное ведро, тарелку ставлю рядом с раковиной. Я уже собираюсь пойти в душ, когда слышу, что звонит мой телефон. Он лежит на столе на кухне рядом с пустой бутылкой из-под красного вина. Хватаю телефон и нажимаю кнопку ответа, даже не посмотрев на экран.

– Алло! – кричу я, прижимая телефон к уху. Хочу, чтобы позвонила Эстер. Ну пожалуйста, пусть это будет Эстер!

Но мне звонит не Эстер.

– Это Куин Коллинс? – интересуется суровый мужской голос.

Я отвечаю: да, это я. Слышу, как соседи спешат на работу: хлопают двери, звенят ключи.

– Да, это Куин Коллинс, – повторяю я, думая, что сейчас меня будут уговаривать перейти на новый тариф или пожертвовать деньги в фонд исследований рака груди.

– Мисс Коллинс, говорит детектив Роберт Дэвис, я звоню по поводу вашего заявления о пропавшей соседке, – говорит мой собеседник. Его голос лишен харизмы, какой можно ожидать от продавца. Детектив Дэвис недружелюбен; он говорит отрывисто и устрашающе, и первая мысль у меня – я что-то сделала не так, упустила какую-то подробность, о которой непременно должна была знать. У меня неприятности. Я снова облажалась. Так ко мне обычно обращался отец, учитель, работодатель перед тем, как уволить за какую-то оплошность или просто за лень. Похоже, я вечно кого-то подвожу.

– Да, – кротко отвечаю я, опираясь спиной о крашеную стену, прижав телефон к уху, и робко признаюсь: – Да, я писала заявление. – Хотя не вижу своего лица, чувствую, как краснею.

Слышу на том конце линии шуршание бумаги и представляю, как детектив Роберт Дэвис листает мое заявление, смотрит на снимок, который я отдала в Чикагское полицейское управление: мы с Эстер стоим на уличной ярмарке и поедаем кукурузу. Снова вспоминаю заходящее солнце, на сцене оркестр исполняет какую-то мелодию АББА, Эстер смеется, улыбается в камеру, а между зубами у нее торчит кукурузный початок.

«Где ты, Эстер?» – мысленно спрашиваю я.

– Вы соседка Эстер Вон? – спрашивает детектив Дэвис, и, когда я отвечаю утвердительно, он говорит, что хотел бы задать мне несколько вопросов, для чего нам необходимо встретиться. Сердце у меня падает. В чем дело? Зачем он хочет поговорить со мной? Тем более – встретиться… Неужели нельзя задать вопросы по телефону?

– У меня неприятности? – по глупости спрашиваю я, и он гулко хохочет. Такой смех призван не развеселить, а устрашить. Надо признать, у него получается: мне страшно.

Смотрю на часы. До выхода на работу четырнадцать минут. Я не успею по пути заскочить в полицейское управление. Кроме того, не думаю, что стоит беседовать с детективом в одиночку. Мне нужен Бен.

– Давайте я зайду в управление во второй половине дня, – предлагаю я, хотя, конечно, этого мне хочется меньше всего. – После работы.

– Нет, мисс Коллинс, – говорит детектив, – до вечера дело не терпит. Я сам к вам приеду… – и он спрашивает, где я работаю – хотя я-то думала, что он уже все про меня разузнал. Правда, мне совсем не хочется, чтобы он приходил ко мне на работу и беседовал со мной. Повторяю, у нас на работе сплетни и слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Сотрудники начнут шушукаться: «Ее допрашивал следователь!» Историю дополнят выдуманными подробностями: наручниками, правами Миранды, залогом в миллион долларов. К концу дня наши сплетники решат, что я прикончила свою соседку, а заодно и Келси Беллами.

Я качаю головой:

– Нет. Давайте лучше встретимся с вами через час, где-нибудь на нейтральной территории.

Мы договариваемся встретиться в Миллениум-парке через два часа. Итак, скоро я увижу детектива Дэвиса. Звучит довольно странно, но еще и немного болезненно и страшно, как визит к зубному. Я вздыхаю, нажимаю отбой и делаю два звонка подряд: один на работу, говорю, что заболела – у меня второй приступ желудочного гриппа, объясняю я начальнице Аните. Она недовольна. Потом я звоню Бену, но он не отвечает, к моей досаде.

И вот что самое странное – хотя, конечно, в этот день, на этой неделе странно все. Во время разговора с детективом Робертом Дэвисом меня не оставляет мысль, что мы с ним уже разговаривали прежде. Его голос кажется знакомым, как старая песня, чьи стихи не забываешь.

Я больше не спешу. Наоборот, надо как-то убить время, потому что до встречи с детективом целых два часа. Иду в комнату Эстер, сажусь на пол и снова принимаюсь собирать фотографию. Скоро разрозненные кусочки складываются в одно целое: рукав свитера цвета сливы, черная туфля. Нити светлых волос, очень похожих на мои, светлые разлетающиеся волосы поверх толстого свитера с воротом-лодочкой. Чем больше полосок ложится на место, тем больше дрожат у меня руки. К концу процесс ускоряется. В куче на полу уже не так много полосок. К тому же я становлюсь настоящим знатоком, уже отличаю голубизну неба от голубого короткого рукава рубашки мужчины, который стоит на заднем плане, под навесом у входа в магазин – навес, конечно, тоже голубой. Я по одной подбираю полоски и укладываю их на место, наблюдая за тем, как получается картинка: городская уличная сцена. Мне не идет бордовый цвет, но тот свитер мой любимый. Из-за выреза лодочкой рукав соскальзывает с плеча, обнажая ключицу; вид довольно сексуальный. Свитер темно-бордовый, не слишком феминистский и не такой изысканный, как лавандовый или фиолетовый. В общем, мой любимый свитер цвета темной сливы. Меня сняли в движении, я иду по городской улице. Я не улыбаюсь; даже не смотрю в камеру. Более того, я даже не знаю, что меня снимают, и – поскольку меня окружают другие пешеходы, так же не ведающие о камере, как и я, – я представляю, что Эстер спряталась на другой стороне оживленной городской улицы и снимает длиннофокусным объективом. Но зачем?

Ответ приходит, когда я дрожащими пальцами кладу на место последнюю полоску. Меня пробирает дрожь. Наверное, я бледнею.

Вижу, как под моими руками оживает мое лицо: плоский лоб, тонкие брови, большие глаза. Я собираю нос, губы, двигаясь сверху вниз, дохожу до голой шеи над горловиной сливового свитера и вижу: кто-то перечеркнул ее красным фломастером, словно отрезал.

Стараясь не шуметь, вылезаю из дома, но к себе не иду. Притаившись, сижу в зарослях у входа. Я еще не сообразил, что делать, поэтому мешкаю и размышляю, размышляю и мешкаю. Правда, времени у меня немного. Не успеваю я что-нибудь сообразить, как слышу шорох. Он доносится от окна. Потом слышу шаги на лужайке. Хруст гравия, шорох осенних листьев под ее ногами. Перл все за меня решает.

На ней пальто, шапка, а в руках у нее лопата. «Неужели лопата?!» – удивляюсь я, разглядывая то, что она сжимает в руках. Да, лопата.

Она идет прочь. Меня она не замечает – я крадусь следом шагах в двадцати от нее. Мы проходим центр городка и движемся к старому кладбищу. Опять! Я иду на цыпочках, стараясь заглушить шаги. Сама Перл словно летит по воздуху.

С замиранием сердца смотрю, как Перл распахивает скрипучую металлическую калитку, идет по ковру из палых листьев. Я по-прежнему крадусь следом. Еще очень рано, солнцу только предстоит развеять густой туман, окутавший землю, сгустивший воздух в облака. Мы всю дорогу словно идем по облакам: Перл впереди, я сзади. Видимость не больше десяти шагов, так что мы оба понятия не имеем, что там дальше. По крайней мере, я понятия не имею, что там есть и чего нет, как будто я – Христофор Колумб, подозревавший, что с плоской земли можно упасть. Черное сереет в тумане – кора деревьев, металлическая калитка. Из-за тумана все какое-то размытое, белесоватое. Ветки и старые надгробные плиты становятся неосязаемыми, а по краям словно исчезают. Растворяются в тумане у меня на глазах. Горят уличные фонари, но их свет не проникает дальше десяти шагов. Я то и дело спотыкаюсь – о камни, древесные корни и надгробные плиты. Мы идем к могиле Женевьевы. Перл не знает, что я тоже здесь. Я держусь в отдалении, полностью скрытый густым туманом и ветками разросшихся кустов. У меня на глазах она втыкает в землю лопату и начинает копать.

На улице холодно. Солнечно, правда, но солнце особо не помогает.

Солнце отражается от стекол зданий, ослепляя меня. Я замедляю шаг. Слепит глаза, я ничего не вижу, хотя видеть нужно – я пробиваюсь в толпе народу, оглядываясь вперед, назад, спеша в Миллениум-парк. То и дело оборачиваюсь, проверяя, не следят ли за мной.

На улице около нуля; по всей Мичиган-авеню рабочие зажигают праздничные гирлянды на домах и на деревьях. Сейчас еще слишком рано для Рождества, только ноябрь, однако через несколько дней появятся Микки и Минни и возглавят парад, фестиваль света, на который мы с Эстер вместе ходили в прошлом году.

В этом году уже не пойдем.

Вспоминаю красную линию, перечеркнувшую мою шею на изрезанной фотографии, и думаю: «В этом году я, возможно, умру».

Улицы оживленные. Между утренним часом пик и обедом тротуары переполнены людьми; толпы стоят на всех перекрестках и ждут, когда переключится светофор. Мимо проносятся такси, слишком быстро – явно выше разрешенной скорости в тридцать миль в час. Я стою на перекрестке, жду зеленого. Смотрю, как таксист жмет на тормоза, испугав женщину посреди улицы. Она роняет коврик для йоги, показывает таксисту средний палец, но он проносится мимо – ему все равно.

А я спешу в Миллениум-парк.

Миллениум-парк – огромный парк в самом центре Чикаго. Помимо собственно парка, там есть сад, открытая эстрада, каток, фонтан с зеркальным прудом – и, конечно, «Боб». Это скульптура, у нее есть название, только я никак не могу вспомнить его, пробегая мимо. Большинство чикагцев очень к месту называют ее просто «Бобом». Она похожа на боб. «Если кто-то говорит как боб и ходит как боб, возможно, это боб и есть».

Каждый день в Миллениум-парк приходят тысячи людей, и чикагцев, и приезжих. Миллениум-парк – одна из городских достопримечательностей. Дети брызгаются в зеркальном пруду; в них попадают струи воды из фонтана «Корона». Они валяются на спине рядом с «Бобом», чтобы полюбоваться своими отражениями в стальных пластинках, похожих на кривые зеркала. Они едят в уличных кафе, слушают живую музыку на лужайке у павильона, ловя лучи теплого летнего солнца. Они бродят по тропинкам и мостикам в парке и едят мороженое под высокими деревьями.

Но не сегодня.

Сегодня слишком холодно.

Я не подумала об этом, когда предложила детективу встретиться в людном месте, на нейтральной территории.

Я пришла рано. В ожидании детектива пытаюсь спрятаться среди голых ноябрьских деревьев, но они прозрачны, за ними не укроешься. Туристы с камерами проходят мимо и просят сфотографировать их. Я отказываюсь. Говорю, что спешу.

Поскольку надо как-то убить время, захожу в небольшое кафе. Заказываю латте и сажусь за столик у дальней стены. На столе лежит газета – ее, должно быть, кто-то забыл. Закрываю ею лицо и думаю о фотографии, разрезанной на миллион полосок – они валяются на полу в комнате Эстер. Это угроза, откровенная угроза. Она хочет лишить меня жизни. Эстер сфотографировала меня, а потом перечеркнула мою шею красным фломастером. Вот явное доказательство того, что она желает мне смерти.

Мелкими глотками пью латте; руки у меня так дрожат, что я проливаю кофе – ничего удивительного. Я никому не смотрю в глаза. Без конца достаю телефон и проверяю, не звонил ли Бен. Где Бен?

Приближается назначенное время, и я спешу в условленное место встречи: на западную сторону фонтана «Корона».

Вокруг фонтана и пруда стоят деревянные скамьи. Когда я подхожу, детектив уже ждет меня. Я сразу понимаю, что это он, потому что… ну потому, что он выглядит как типичный коп: приземистый и мрачный здоровяк. Мне кажется, что он вечно портит своей мрачностью воскресные званые ужины… правда, я ничего о нем не знаю. Он сидит без куртки, как будто холод его не берет; ну а меня он едва не парализует. На нем рубашка, застегнутая сверху донизу, и черные джинсы. «Неужели кто-то до сих пор носит черные джинсы?» – думаю я, обходя зеркальный пруд и направляясь к детективу Роберту Дэвису. Оказывается, носит.

Я нервничаю. Более того, я сама не своя от страха. Все время гадаю, что ему от меня нужно. Стандартная ли это процедура в том случае, если человек пропал без вести? Не знаю. Жаль, что Бен не отвечает на мои звонки; вот бы он был здесь со мной и шел на полшага впереди, а мы держались бы за руки и вместе отвечали на вопросы мрачного детектива. Но Бена нет. А раз его здесь нет, придется действовать самой. Хотя рыцарь в сверкающих доспехах – это замечательно, на сей раз мне самой придется себя спасать.

Я подсаживаюсь к детективу на холодную деревянную скамью. Называю свое имя, а он называет свое, хотя я его, конечно, и так уже знаю. Место не совсем свободное; здесь есть и другие. В конце концов, Чикаго – большой город. Правда, окружающие заняты своими делами: фотографируют небоскребы, кормят голубей картошкой фри, ругают детей.

На нас с детективом никто не смотрит.

Детектив Роберт Дэвис лысеет. Кажется, это называется «облысение по мужскому типу». У него высокий лоб. Зато в его шевелюре пока нет ни одного седого волоска. Хоть чем-то можно гордиться… Наверное, трудно стареть.

Он достает крошечный блокнот и спрашивает:

– Давно пропала Эстер?

– В воскресенье, – отвечаю я, но тут же уточняю, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что прошло уже пять дней с тех пор, как я видела Эстер собственными глазами. – Или, может быть, в ночь с субботы на воскресенье. – Невольно смотрю на свою правую руку, на серебряный браслет с овальным камнем. Не могу заставить себя взглянуть детективу в глаза.

Снова слышу ее слова, слова Эстер: «Куин, я только испорчу тебе настроение… Иди без меня, тебе будет веселее». Помню, что мы собирались на торжественное открытие в бар на Балморал-стрит. Следующая картинка: Эстер сидит на диване в гостиной, укутанная в пижаму и теплый плед цвета морской волны. Тогда я видела подругу последний раз.

– Мы с вами уже разговаривали, – многозначительно замечает он, когда я задерживаюсь с ответом на долю секунды. Мне не очень хочется признаваться в том, что Эстер сбежала из дома по пожарной лестнице. Взгляд у него острый, как у орла или коршуна. На лбу морщины, крупный нос. Готова поспорить, он никогда не улыбается – вообще никогда. – Мы с вами, – повторяет он, – уже разговаривали, – и я киваю.

Конечно, разговаривали – совсем недавно, два часа назад. Я была еще дома, и мы условились встретиться здесь, в парке. Я совершенно уверена, что изрыгаю струйку дыма – или, по крайней мере, закатываю глаза. Неужели он настолько туп, что не помнит наш утренний разговор? И вдруг он – ну надо же! – улыбается.

Надеюсь, его улыбка не предвещает ничего плохого.

– Куин, мы с вами разговаривали не только сегодня, – с насмешкой говорит он, и только тогда я вспоминаю, о чем подумала, когда нажала отбой на мобильнике после его звонка: я уже слышала его голос прежде. Но где и когда?

Стараюсь вспомнить, представляю его голос в другом месте, сопоставляю его голос с другим голосом, и вдруг в голову приходят слова: «Это личное дело… Сегодня у нас была назначена встреча. Она не пришла».

Так вот кто звонил вечером в воскресенье по телефону Эстер, когда я нашла его в кармане красного свитера с капюшоном! Оказывается, тогда ей звонил детектив Роберт Дэвис, и он ничего не попросил ей передать. Сказал, что сам перезвонит. Но не перезвонил. Во всяком случае, тогда. До сегодняшнего дня, до того, как я заявила о том, что моя соседка пропала без вести. Только сегодня он звонил не Эстер; он звонил мне.

– Вы звонили Эстер позавчера! – восклицаю я. – Вы с ней должны были встретиться… У вас была назначена встреча.

Детектив кивает:

– Она не пришла.

– Тогда она уже пропала… – мрачно говорю я и спрашиваю: – Зачем вы собирались встретиться? – хотя и догадываюсь, что он ничего мне не скажет по причине секретности. «Это личное дело».

К моему удивлению, он все же кое-что отвечает, правда, только после того, как я рассказываю ему, что мне известно. На сей раз я рассказываю все по порядку, абсолютно все. О бегстве по пожарной лестнице, о странных записях, о смерти Келси Беллами. А потом я показываю детективу телефон Эстер с угрожающей эсэмэской: «Как аукнется, так и откликнется». Он сосредоточенно смотрит на экран; на секунду подносит телефон к глазам, чтобы отчетливее видеть слова. Похоже, у него и зрение садится. Старость – вот как это называется. Я видела рекламу линз. И меня снова поражает мысль: должно быть, стареть противно. Правда, мне это чувство пока не знакомо.

– Это Эстер мне прислала, – говорю я.

– С чего вы взяли? – удивляется детектив. – С какой стати Эстер посылать эсэмэску на собственный телефон?

Эта мысль мне раньше в голову не приходила. В самом деле, почему Эстер отправила эсэмэску на собственный телефон, а не на мой?

– Сама не знаю, – признаюсь я. – Может быть, она знает, что ее телефон у меня. Или… – Я быстро умолкаю и пожимаю плечами. Понятия не имею, почему Эстер вздумалось послать эсэмэску на собственный телефон. – Она убила прошлую соседку, – тихо признаюсь я, хотя мне кажется, что я предаю Эстер. Последние слова произношу шепотом, как будто боюсь, что Эстер меня услышит. – Келси Беллами, – продолжаю я. – Она и меня пытается убить. – Я рассказываю об изрезанной в шредере фотографии, на которой я иду по улице в сливовом свитере, о красной полосе поперек моего горла. Это явная угроза.

– Эстер не пытается вас убить, – отвечает детектив. Судя по голосу, он вполне уверен в своих словах, как будто нисколько не сомневается. Как будто точно знает.

– Почему вы так говорите? – спрашиваю я. – Откуда вам известно?

И он начинает объяснять.

По словам детектива Дэвиса, они с Эстер познакомились с год назад, когда он расследовал смерть Келси Беллами. По его словам, дело оказалось очень простым. У Келси была пищевая аллергия. Она съела что-то, на что у нее аллергия, и вовремя не получила лекарство. Каждый год от анафилактического шока умирают сотни людей. Это не слишком частая причина смерти, и все же такое случается. Вот что говорит мне детектив. Да, возможно, свою роль в гибели Келси сыграла халатность, и тогда многие обвиняли Эстер.

– В нее тыкали пальцами, – говорит он. – Людям нравится тыкать в кого-то пальцами. Им нужно кого-то обвинять. – Но после того как смерть Келси признали несчастным случаем, Эстер и детектив Дэвис вздохнули свободно. Детектив нисколько не сомневался в том, что Эстер ничего не подмешивала Келси намеренно. – На своем веку я повидал самых разных лжецов, – говорит он, – но Эстер не из таких. Она замечательно прошла проверку на детекторе лжи. Она сотрудничала со следствием. Ее можно назвать образцовым свидетелем. К тому же она очень раскаивалась. Она ужасно себя чувствовала из-за того, что случилось с Келси. Она сразу призналась в том, что перепутала муку, и не пыталась оправдываться. Не могу сказать то же самое о большинстве свидетелей – тем более о виновных… – Он вздыхает и продолжает: – В субботу вечером она неожиданно позвонила мне… Мы с ней не виделись давно – возможно, около года. А в субботу она сказала, что должна кое-что мне показать… У меня создалось впечатление, что она напугана. – В его голосе слышится убежденность. Я невольно затаиваю дыхание, словно забываю дышать. Эстер была напугана? Но почему? При одной мысли об этом мне хочется плакать. Эстер было грустно, Эстер была напугана – а я ничего не знала!

Почему я ничего не знала?

Что я за подруга?

– По телефону она была немногословна. Сказала, что хочет что-то рассказать при личной встрече. Кажется, она получила какое-то письмо или записку… Не знаю, что там было; возможно, письмо имело какое-то отношение к мисс Беллами, – говорит детектив.

Сердцебиение у меня учащается; руки, которые я грею в рукавах голубого свитера, начинают потеть.

– Когда она вам звонила? – уточняю я.

– В субботу вечером, часов в девять, – отвечает он.

Часов в девять… Вскоре после того, как я пошла в тот дурацкий караоке-бар, оставив Эстер дома, в пижаме, под пледом. Она нарочно ждала, пока я уйду, чтобы позвонить детективу? Да была ли она в самом деле простужена? Эстер получила какое-то письмо или записку… Не может быть! Я вспоминаю письма, начинающиеся со слов «Любовь моя». Эстер ничего не получала, а те письма написала она сама. Наверное, он ошибается. Подпись вполне недвусмысленна: «С любовью,Э. В.». Эстер Вон. Она подписала письма своим именем. Она сама их написала… Разве нет?

Возможно ли, что сама Эстер – «Любовь моя»? В такое верится с трудом.

– Письма у меня, – говорю я детективу Дэвису, лезу в сумку и протягиваю ему два листка. – Я захватила их с собой.

Я таскаю их с собой в сумке, потому что не могла придумать другого безопасного места, где их можно было оставить. Конечно, я их читала, и не один раз; ни в одном из них нет ни слова о Келси Беллами. Детектив Дэвис бегло просматривает письма; судя по всему, они и на него не производят особого впечатления, хотя он спрашивает, можно ли на время взять их. Я киваю и смотрю, как он осторожно убирает письма в нечто вроде пакета для улик; наверное, потом с них снимут отпечатки пальцев и проведут криминалистическую экспертизу, чтобы узнать, на какой машинке их напечатали.

Похоже, земля твердая. Не мерзлая, а просто твердая. Труднее всего снять дерн, верхний слой почвы, но Перл не сдается, нажимает на лопату подошвой сапожка. Дерн слежался; многочисленные корни переплелись и не пропускают лезвие. Тяжелая работа, но Перл потихоньку продвигается вперед. С благоговейным ужасом смотрю, как растет кучка земли рядом с ее стройной фигуркой. Ей жарко – она в испарине и вся дрожит. Сначала она снимает пальто, потом шапку, швыряет одежду на росистую траву. Невольно вспоминаю тот день на озере, когда Перл разделась до трусов и вошла в холодную воду.

После того как она снимает верхний слой, копать становится легче; земля под дерном мягкая и уже не требует таких усилий. Перл копает без остановки; наблюдая за ней, я теряю счет времени. Ее движения меня гипнотизируют и одновременно пугают. Мне по-настоящему страшно. Кто эта девушка и чем она занимается? Зачем она выкапывает останки Женевьевы? Внезапно мой порыв, стремление идти за ней кажется мне идиотизмом. Откровенной глупостью. На моем месте любой, у кого есть хоть капля мозгов, сразу же вызвал бы полицию или, по крайней мере, держался бы от нее подальше. Я же пошел за ней – и вот сижу на заброшенном кладбище и прячусь в кустах, глядя, как безумная женщина выкапывает труп из земли. Туман понемногу рассеивается; чтобы Перл меня не увидела, мне приходится сесть на корточки. Не хочу даже думать, что она со мной сделает, если поймет, что я был здесь. До поры до времени я еще могу прятаться за кустами.

Наблюдая за Перл издали, я вспоминаю все, что мне известно о девочке, похороненной в той могиле. Надо признать, что известно мне немного; Женевьева умерла до моего рождения. Многие вспоминали, как простой деревянный гроб достали из багажника машины и опустили в эту самую могилу. Женевьеву похоронили быстро, без долгого прощания и похоронной процессии. Гробик извлекли из багажника, поставили в яму, забросали землей – и никто не задавал никаких вопросов. Соседи даже радовались, что она умерла. Хотя ей было всего пять лет, она была настоящей преступницей: донимала других детей, портила имущество, мучила животных. Так мне рассказывали.

Конечно, никто не желал маленькой девочке смерти, и все же соседи испытали облегчение, когда она умерла.

«Особенно настрадалась от нее мать», – вспоминают соседи спустя много лет, глядя на заброшенный дом и бормоча себе под нос что-то вроде: «Стыд и позор».

Насколько мне известно, на могилу к Женевьеве никто не приходит. Могу лишь предположить, что ее родственники уехали, как только похоронили девочку. Дом они поспешили бросить.

Вскоре Перл добирается до песка; под песком вижу терракотовую глину. Еще ниже битый камень. Потом сталь ударяется о дерево – она дошла до гроба. Но над ним еще есть крупные камни, которые трудно перетаскивать. Должно быть, они тяжелые; Перл с трудом поднимает их.

Наконец, она добирается до нужного места. Я понимаю: ради этого она сюда пришла.

На кладбище тихо, я слышу только затрудненное дыхание Перл. Ей не хватает воздуха. Наверное, в горле у нее пересохло. Даже мне хочется пить, хотя я не работал. Она вся в испарине от напряжения, а я закоченел от долгого сидения на одном месте. Даже легкие болят. Холодно; скоро наступит зима – не успеем мы оглянуться. Трава вокруг пожухла и пожелтела, готовится к зимней спячке. На ощупь она жесткая и больше не растет. Скоро ее накроет снегом. Туман вокруг меня начинает подниматься, и мир приобретает очертания. Вижу гранитные и мраморные надгробия, нелепые, искривленные деревья и церковь – маленькую прямоугольную протестантскую церковь, на известняковом фундаменте, обшитую досками по фасаду. Простые окна без наличников. В начале девятнадцатого века вообще строили без изысков. Позже маленькие церкви в нашем городке сменились более современными и красивыми.

Не знаю, есть ли прихожане в этой церкви или она стоит тут просто так, словно труп, словно те, кто зарыты на кладбище вокруг нее.

Неожиданно Перл перестает копать и отшвыривает лопату в сторону. Хватается за полусгнивший деревянный гроб, но не может его поднять – он слишком тяжелый и слишком плотно стоит в земле. Доски рассыпаются у нее в руках. Она сдвигает остатки крышки и заглядывает внутрь.

Мне не видно, что находится в могиле Женевьевы, но я наблюдаю за реакцией Перл. Лицо у нее делается самодовольное, как будто она надеялась что-то доказать всему миру – и доказала. Она подбоченивается; она улыбается.

Лопату она бросает рядом с разрытой могилой и горой земли.

Потом вытирает рукавом вспотевший лоб, берет пальто, шапку и собирается уходить. Но не уходит, задерживается еще ненадолго. Озирается по сторонам. Смотрит на старую церковь, старинные надгробия… и на меня. Во всяком случае, мне кажется, что ее взгляд задерживается на моем укрытии: я свернулся калачиком на земле за вечнозелеными деревьями и голыми кустами. Она качает головой, язвительно улыбается и вздыхает.

Но если даже она меня и видит, не произносит ни слова. А потом поворачивается и уходит.

Я не иду за ней, а выжидаю. Жду довольно долго; но вот скрипит ржавая калитка – значит, она ушла. И все же на всякий случай я выжидаю еще немного. И только потом с трудом встаю – ноги затекли – и подхожу к могиле. Что она нашла?

Ничего. Перл обнаружила, что в могиле ничего нет.

Полусгнивший деревянный ящик, стоящий в земле, совершенно пуст.

Прежде чем сесть в машину детектива Дэвиса, я требую, чтобы он показал какой-нибудь документ – например, водительские права, свидетельство о регистрации транспортного средства, страховой полис. Как говорится, лучше перебдеть… Я посмотрела по телевизору множество юридических триллеров и детективов и точно знаю: копы не всегда бывают хорошими. Но с Дэвисом вроде все в порядке. Вот почему я так думаю: он совершенно не пытается меня очаровать. И вообще держится недружелюбно.

– Ну как, годится? – спрашивает детектив Роберт Дэвис, протягивая мне карту страхового свидетельства.

– Да, годится, – киваю я и сажусь в его непримечательный форд «Краун Виктория» без опознавательных знаков полиции. Машину он поставил на общественной парковке рядом с Коламбус-авеню. В салоне воняет фастфудом – на переднем пассажирском сиденье лежит скомканный пакет. Он спешит выхватить пакет, прежде чем я сяду на него, и швыряет в ближайший мусорный контейнер. В машине гораздо теплее, чем на улице, потому что не холодно и нет ветра. И все равно мне не по себе на закрытой парковке, в замкнутом пространстве.

Детектив Дэвис слишком быстро выезжает из узкого бокса; он несется по пандусу так, что у меня все переворачивается внутри. Он непрестанно жмет на клаксон – предупреждает других, что двигается с головокружительной скоростью – выворачивает на Коламбус и везет меня домой. Желчь снова подступает к горлу. Я боюсь, что меня сейчас стошнит. Дрожат руки; кружится голова. На меня наваливается усталость. Сердце словно отрастило крылья и порхает в грудной клетке, как птичка.

Я думаю об Эстер, грустной и напуганной. Почему я ничего не замечала, ничего не знала? Она в самом деле была грустная и чего-то боялась или все это просто фарс? И кто такая Эстер на самом деле? Эстер она или Джейн?

Перебираю в голове вопросы и понимаю: я больше ничего не соображаю и ничего не вижу.

Детектив Дэвис высаживает меня у дома. Не успеваю я обернуться, чтобы попрощаться с ним и поблагодарить за то, что он меня подвез, как он уже уносится прочь, увозя с собой мобильник Эстер и письма к человеку, которого Эстер или другой (другая?) автор писем называет «Любовь моя». Теперь они в его распоряжении. Телефон он отдаст на экспертизу. Интересно, что криминалистам удастся из него выжать. Если повезет, они извлекут из телефона все контакты Эстер, выяснят, кто оставлял ей сообщения на автоответчике, ее видео и фото.

В руке у меня его визитка. Напоследок детектив Дэвис велел звонить, если что-нибудь случится, если я что-нибудь обнаружу, если получу известие от Эстер, если Эстер вернется. Просто позвонить.

Выйдя из машины, я смотрю в окно нашей с Эстер квартиры, словно ожидаю увидеть, как она стоит там и смотрит на меня сверху вниз. Но, конечно, никакой Эстер там нет. Вижу только зашторенное окно, в котором отражается противоположная сторона Фаррагут-авеню. И вдруг я вижу в подъезде дома какую-то женщину. Она раз за разом нажимает кнопку домофона и, притоптывая ногой от нетерпения, ждет ответа, но ответа нет. Смотрю на ее руки в перчатках: она держит в них синюю стеганую сумку Эстер! Незнакомка невысокая, не выше метра шестидесяти, и худенькая, зато шевелюра у нее пышная – такое впечатление, что волосы весят столько же, сколько она сама. На ней все узкое: брючки в обтяжку, куртка в талию, узконосые сапожки.

– Вам помочь? – быстро спрашиваю я, не сводя взгляда с сумки.

У меня возникает желание выхватить у нее эту сумку. Я хочу закричать: «Это сумка Эстер!» Опускаю глаза и вижу, что руки у меня по-прежнему дрожат. Мне не по себе. Я все больше волнуюсь за Эстер. После слов детектива мне то делается страшно, то я прихожу в замешательство. Из-за странных событий последних дней во мне смешались страх, злость и тревога. Теперь я уже не думаю о том, что кто-то охотится на меня – что Эстер охотится на меня. Гораздо больше я волнуюсь за саму Эстер.

Пока не знаю ответы на многие свои вопросы. Что все-таки случилось с Келси Беллами, почему Эстер поменяла имя на Джейн Жирар и подыскивает себе новую соседку вместо меня? Зачем она сняла в банкомате полторы тысячи долларов? Ничего не понимаю, совершенно ничего.

– Вы Джейн… – говорит незнакомка у домофона и смотрит на карточку, которую сжимает в руке. – Вы Джейн Жирар?

Интересно, кто же теперь Эстер Вон? Знаю ли я Эстер?

Я быстро качаю головой: нет, я не Джейн Жирар, но я ее соседка, меня зовут Куин. Догадываюсь, что незнакомке все равно, как меня зовут. Она пришла к Джейн.

– Вот и хорошо, – говорит она, вздыхает с облегчением, широко улыбается, встряхивает пышными волосами. – Смотрите, что я нашла! Представьте себе, она валялась в мусорном контейнере!

Я беру сумку, радуясь, что у меня есть хоть что-то, какая-то часть Эстер. Прижимаю сумку к груди. От сумки еще слабо пахнет Эстер, хотя ее аромат сильно разбавлен запахами помойки и резкими духами незнакомой дамы с нотками жасмина и розы.

– Вы нашли сумку в мусорном контейнере? – переспрашиваю я, просто чтобы убедиться, что не ослышалась.

Она кивает и рассказывает, как собиралась выкинуть бумажный стакан из-под кофе, как вдруг увидела на куче пакетов из-под фастфуда эту сумку. Ее внимание привлек синий цвет.

– Красивая сумочка, – говорит она. – Такие красивые вещи не выбрасывают! Я решила, что сумка попала в помойку по ошибке. – Она добавляет, что живо представила, как волнуется моя соседка, узнав о пропаже: – Я бы точно забеспокоилась, если моя сумка потерялась.

– Очень любезно с вашей стороны, – говорю я, нисколько не кривя душой. Незнакомка в самом деле очень любезна – разумеется, если у нее нет какого-то скрытого мотива. Сейчас я уже ни в чем не уверена. Я слишком устала и издергалась. У меня раскалывается голова и дрожат руки. Если в голове появятся новые вопросы, она может просто лопнуть.

Как сумка Эстер очутилась в мусорном контейнере?

– В каком контейнере вы ее нашли? – спрашиваю я.

– Вон там. – Незнакомка неопределенно машет рукой в сторону Кларк-стрит.

– Вы нашли ее сегодня, сейчас? Несколько минут назад?

Она качает головой и вздыхает:

– Нет, пару дней назад… У меня выдалась трудная неделя. По-настоящему трудная. – Как будто ее слова способны объяснить, почему она решила вернуть сумку только через день или два. – Я живу неподалеку, – продолжает она. – Вот и зашла по пути… – Под конец она говорит, что Джейн… Джейн! – нужно быть внимательнее, тем более если она носит в сумке столько денег!

До меня кое-что доходит: во-первых, эта дама рылась в сумке Эстер, и, во-вторых, там лежит крупная сумма – полторы тысячи долларов.

Эстер сняла деньги в банкомате, но не воспользовалась ими. Она не нанимала убийцу, чтобы тот меня прикончил. Она не отправилась в отпуск в Доминикану и не пьет сейчас клубничные «Дайкири».

Где же Эстер?

– Как вы узнали, где мы живем? – вдруг спрашиваю я.

Мы стоим на крыльце, вздрагивая от осеннего холода.

– Адрес есть на водительских правах… Не думайте, будто я сую нос в чужие дела! – Голос у нее и извиняющийся, и обиженный. Конечно, она рылась в сумке, значит, сунула нос в чужие дела. – Я просто хотела вернуть сумку. Вы передадите ее своей соседке… Джейн?

– Да, конечно, – киваю я. Еще раз благодарю незнакомку, мы прощаемся, я вхожу в подъезд и мягко прикрываю за собой дверь.

В нашей квартире никого нет, но в ней пахнет Эстер: ее готовкой, ее дезодорантом с ароматом пиона. На меня накатывает ностальгия.

Медленно подхожу к ее двери и, едва переступив порог, вижу, что ее рыбка плавает брюшком кверху. Подхожу к аквариуму, выключаю свет, чтобы не смотреть на бедную мертвую рыбку на розовых камнях. Из-за шипения фильтра мне кажется, что она дышит, хотя я уверена, что нет. Она побелела – признак гниения. Я стучу по стенке аквариума, но рыбка не шевелится. Она умерла. Рыбка Эстер умерла. Давно ли?

Одними губами произношу: «Прости, рыбка». Сама не знаю, что я сделала, но не сомневаюсь, что снова поступила неправильно.

В третий раз обыскиваю квартиру, идя по собственным следам. Я в полном отчаянии.

Здесь должно быть что-нибудь еще, что я упустила.

Снова роюсь в ящиках стола и комода; заглядываю в ее шкаф. Наугад перебираю вещи и швыряю их на пол, не думая о беспорядке. Я мну ее бумаги; вынимаю ящики из письменного стола, ищу фальшивое днище. Я тяжело дышу, я усердно тружусь.

Ничего.

В комнате Эстер моими стараниями полный кавардак. От злости я швыряю на пол стаканчик с карандашами. Роюсь в стопке учебников и один за другим кидаю их на пол. Они падают с громким стуком. Миссис Бадни, наверное, сейчас начнет стучать в потолок шваброй, но мне плевать.

Звонит мой мобильник – я уверена, что это Бен. Наконец-то он ответил! Но я не могу остановиться. Я должна найти Эстер. Добравшись до нижнего учебника в стопке, я наступаю грязными туфлями на голубое с оранжевым одеяло Эстер. На ткани остаются темные следы. Живо вспоминаю, как в тот день Эстер говорила: «Сушеный укроп стоит здесь… А арахисовая мука – здесь».

Ей не понравится, что я сотворила с ее комнатой и ее вещами. Очень не понравится.

– Здесь ничего нет, – говорю я сама себе, вскинув руки вверх. Признаю свое поражение.

С двойным рвением обыскиваю гостиную и кухню. Выдвигаю все ящики, отодвигаю все, что можно отодвинуть, снимаю картины, отгибаю угол ковра. Просовываю руку за диванные подушки; обстукиваю стены, надеясь найти тайник. Заглядываю даже в вентиляционное отверстие – в нем можно что-нибудь спрятать. Но не нахожу ничего, кроме пыли и грязи.

В голову приходит неожиданная мысль, и я оживаю. Одно место я еще не обыскивала. Влезаю на столешницу и осматриваю верх кухонных шкафчиков, заглядываю в узкие щели между ними. Последняя попытка найти хоть какой-то след, любую зацепку. Хоть что-нибудь. Я оставляю грязные следы на столешнице, но мне плевать. На шкафчиках тоже ничего нет.

И вдруг, еще стоя на столешнице, я кое-что замечаю. Во время обыска я совершенно выбилась из сил, вспотела, раскраснелась. Я закатываю рукава свитера до локтей и вдруг замечаю на полу у двери что-то синее. Сумку Эстер! Она лежит там, где я ее бросила.

Спрыгиваю со столешницы и, не обращая внимания на боль в коленях, хватаю сумку. Как же я про нее забыла?! Переворачиваю, трясу, высыпаю содержимое на пол. Саму сумку откладываю в сторону после того, как расстегиваю и застегиваю все карманы, ощупываю подкладку, ища потайное отделение. В одном карманчике нахожу пластинку жвачки.

На полу валяются: швейный набор, повязка на голову, зеркальце, три тампона, мятные леденцы, синий бумажник Эстер – в тон сумке – пачка бумажных носовых платков, книга, ключи. Ключ от входной двери, ключ от двери квартиры, ключ от навесного замка в ее складском боксе.

И сложенное втрое письмо, напечатанное на машинке. Еще одно!

Оно адресовано человеку, которого автор называет «Любовь моя», и подписано: «С любовью,Э. В.».

Я прибегаю в библиотеку незадолго до открытия. Топчусь на крыльце за белыми колоннами; жду, когда библиотекарь отопрет дверь. Она не спеша вставляет ключ в замок и смотрит на часы, чтобы убедиться, что уже девять. Библиотека открывается в девять часов и ни секундой раньше. Наконец она впускает меня, и я спешу в зал, вдыхая резкий запах ее лака для волос.

– Ты сегодня первый, – говорит она, как будто и так не ясно то, что я здесь первый. Первый и единственный. «Угу», – бормочу я в ответ и спешу дальше, к компьютерному терминалу. Жаль, что мне не пришло в голову заранее зарезервировать компьютер. Хотя других посетителей сейчас нет, библиотекарь смотрит на меня с подозрением и внимательно читает мою абонементную карточку. Потом она наставительно замечает: «Правила есть правила». А я уже нарушил одно из двадцати семи «Правил пользования библиотечными компьютерными терминалами». Она неодобрительно смотрит на меня и медленно отходит. Кроме нас, утром в библиотеке только другие библиотекари, две пожилые женщины, которые раскладывают по полкам возвращенные книги. Они стоят по другую сторону стеллажей и аккуратно расставляют книги в алфавитном порядке. А потом придут посетители и снова их перемешают. Наверное, от такой безалаберности библиотекари с ума сходят.

У меня не слишком много сведений для того, чтобы начать поиск. Зато теперь я точно знаю, что могила, в которой должна покоиться Женевьева, пуста. Стараюсь извлечь из памяти рассказы очевидцев о пятилетней Женевьеве, о том, какой она была до того, как утонула в ванне. Тогда я еще не родился; меня, можно сказать, даже в проекте не было.

Для меня Женевьева всегда была привидением. Я считал ее не ребенком, а призраком из дома напротив, привидением в белом, которое летает из комнаты в комнату и зовет свою маму. Но для остальных она когда-то была ребенком.

Я вхожу в поисковую систему и вскоре узнаю, что мне можно предпринять. Заплатив тридцать четыре доллара, я получу право запросить свидетельства о рождении и смерти в отделе записи актов гражданского состояния штата Мичиган. Необходимо составить запрос, заплатить еще двенадцать баксов за доставку и ждать. У меня нет времени ждать. Ответы нужны мне сейчас, немедленно. Судя по тому, как там все устроено, мне, возможно, вообще не пришлют копии документов, о которых я попрошу; скорее всего, эти документы – конфиденциальная информация. Впрочем, мне не нужно свидетельство о рождении Женевьевы, зато ее свидетельство о смерти очень даже пригодится, поможет мне понять, почему ее гроб оказался пустым.

Пробую зайти с другой стороны. Пытаюсь найти следы заброшенного дома напротив, разыскать семью, которая в нем жила. К сожалению, дом забросили давно, еще до того, как возникли базы данных недвижимости «Зиллоу» и «Трулиа». Можно найти в Сети сведения о банкротствах, но только тех, которые произошли за последние несколько лет. Так, я нахожу дом на две семьи на западной окраине нашего городка, жалкую хибару на востоке и еще несколько домов между ними. Наверное, банкротство – веяние времени. Грустно; всех этих людей выгнали из домов, потому что они не платили по счетам.

Довольно скоро их ряды пополним и мы с отцом; будем стоять на каком-нибудь оживленном перекрестке, держа перед собой картонные плакаты: «Бездомные» и «Помогите». Мы будем благодарны, если нам подадут доллар-другой…

Пробую найти некролог Женевьевы – возможно, в нем упомянуты какие-нибудь родственники. И снова захожу в тупик. Ничего. Ноль. Ввожу ее имя и слово «некролог», потом проверяю правописание спелчекером. Добавляю название нашего крошечного городка, чтобы сузить поиск, но результатов все равно не найдено. Конечно, какие-то Женевьевы всплывают, но не те, которые мне нужны: женщина средних лет из Гамильтона (штат Огайо) и монахиня-доминиканка из Нэшвилла (штат Теннесси), которая скончалась в возрасте 82 лет. Это не моя Женевьева. Насколько я могу судить, некролога маленькой девочки нигде нет. Может быть, дело просто в том, что она умерла двадцать с лишним лет назад, а может, тут что-то другое.

Мимо проходит библиотекарь, и я прошу ее включить аппарат для чтения микропленок. Возможно, некролог двадцатилетней давности отыщется в архивах какой-нибудь местной газеты. Пожилая библиотекарь останавливается рядом со мной; у нее на шее, на золотой цепочке, висят бифокальные очки. Волосы легкие, как пух, и совершенно седые. Мне кажется, что старше ее я никого не видел. Бреду за ней по залу в дальний угол, где стоит аппарат для чтения микропленок. Навстречу нам попадаются две библиотекарши помоложе. Они, конечно, двигаются быстрее и ловчее управляются с техникой, чем старушка, к которой я обратился. Уныло думаю, что напрасно трачу время. И вдруг оказывается, что старушка именно тот человек, который мне нужен.

Прежде чем включить аппарат, она спрашивает:

– Ты что-то ищешь?

– Пожалуй, можно и так сказать, – отвечаю я.

– Какого рода сведения тебя интересуют? – доброжелательно спрашивает старушка. Она вовсе не любопытна. Хотя мне не очень хочется говорить, я все же признаюсь:

– Хочу побольше узнать о заброшенном старом доме на Лорел-авеню.

– Что именно ты хочешь узнать?! – Старушка замирает. Я понимаю, что привлек ее внимание, но пока сам не знаю, хорошо это или плохо. Как бы там ни было, понятия не имею, как читать микропленки на устройстве; без ее помощи мне все равно не обойтись.

– Просто интересуюсь, кто жил там раньше, – с небрежным видом говорю я, как будто речь идет о сущем пустяке. Но ее ответ переворачивает все вверх дном. И ее голос, и все поведение резко меняются. Она смотрит на меня, как будто я либо полный идиот, либо только что слез с дерева.

– Для этого тебе не нужны микропленки. – Она нагибается ко мне, и от резкого запаха ее лака для волос меня мутит. – Я и так могу тебе рассказать, кто жил в том доме. – Ее лицо так близко, что я вижу гнилые зубы, прозрачную, морщинистую кожу и, хотя я ожидаю очевидного, например, что она начнет туманно разглагольствовать о призраке Женевьевы, ее слова заставляют усомниться во всем, во что я когда-то верил.

«Любовь моя!

Ты отняла у меня моих родных и теперь должна понять, что чувствуешь, когда теряешь любимых. Мне пришлось уйти из-за тебя. Хочу убедиться, что ты все узнаешь. Мне говорили, что я плохая девочка и именно поэтому не могу остаться. Но мы обе знаем, что это неправда.

Та девушка ни в чем не виновата. Во всем виновата ты. Хотелось бы сказать: мне жаль, что она ушла, но мне не жаль. Это было необходимо. Все было просто, проще некуда, раз – и готово: подменить муку, пока ты была на работе. Очень рекомендую поменять замок на двери, моя дорогая. Нехорошо, если посторонние рыщут у тебя дома, пока тебя нет.

А как я веселилась, наблюдая за вами! Ты насыпала муку в миску и скормила своей бедной, ничего не подозревающей соседке. Она схватилась за горло, ее вырвало – ситуация стремительно вышла из-под контроля. Все прошло даже лучше, чем мне представлялось. Да, это было забавно. Очень забавно! Мне пришлось ждать несколько дней, пока ты приготовила что-то не с той мукой, но ожидание того стоило. Я получила настоящее наслаждение, наблюдая за сценой, которая разыгрывалась у меня перед глазами. Все было словно в пьесе, которую я написала сама. Превосходно, идеально.

К несчастью, пришлось забрать у твоей соседки „Эпипен“.

А ведь он бы ей так пригодился, правда? Теперь он мой.

Знаешь, ведь это ты виновата в том, что я вернулась. Ты сама меня нашла. Могла бы просто оставить меня в покое.

Если бы не ты, мне бы ни за что не узнать, что я уже умерла. Видела бы ты меня сейчас, милая Эстер! Видела бы ты, какая я стала!

Я уже давно за тобой наблюдаю; успела изучить твои привычки, твои манеры, твой распорядок дня. Я следила за тобой и знаю, где ты работаешь, где учишься. Знаю, какие поручения ты выполняешь. А ты меня видела? Ты знала, что я рядом?

Я делаю покупки там же, где и ты, и одеваюсь так же, как ты. У меня такие же туфли, такое же пальто, такие же волосы. Это оказалось нетрудно. Когда-то ты была единственной Эстер Вон, но теперь я тоже Эстер.

Ты думала, что можно сменить имя, можно просто исчезнуть. Можно заплатить мне, чтобы я уехала. Какая ты наивная!

Ты всегда была ее любимицей, но, если я стану тобой, может быть, она меня тоже полюбит.

С любовью,Э. В.».

Я бегу изо всех сил, не чувствуя под собой ног. Я вообще ничего не чувствую.

Поднявшись на крыльцо, я молочу в дверь кулаками – раз, и другой, и третий. Металлическая рама сотрясается от моих ударов.

Она открывает дверь и смотрит на меня с озадаченным видом; волосы зачесаны назад, маленькие руки сложены на животе.

– Алекс! – говорит она, одновременно спрашивая и утверждая. Я вхожу и затворяю за собой дверь. – Вид у тебя такой, словно ты увидел привидение. С тобой все в порядке?

Я не могу ответить. У меня нет слов. С трудом пытаюсь отдышаться. Ингрид, шаркая, идет из прихожей в гостиную, а оттуда – на кухню. Я слышу, как она шаркает, но не могу произнести ни слова – мне не хватает воздуха. Сгибаюсь пополам, кладу потные ладони на колени, а когда это не помогает, сажусь на корточки.

– Принести тебе воды? – спрашивает Ингрид издали. Не успев ответить, я слышу, как она открывает кран на кухне и наливает воду в стакан; потом о стекло звякают кубики льда. На улице кричат чайки, перекрывая рокот мотора, – по тихой улице проезжает грузовик. На повороте он притормаживает, визжат покрышки.

«Дыши, – приказываю себе я. – Дыши!»

– Сегодня я тебя не ждала! – кричит Ингрид из кухни. – Если бы предупредил меня заранее, я бы что-нибудь испекла. Банановый кекс или…

Она говорит и говорит, но я не слышу ни слова, потому что в голове у меня слова старой библиотекарши, сенсационные и совершенно неожиданные. «Раньше там жила Ингрид Добе, – сказала она, и я застыл, разинув рот. – Это был ее дом. По мужу ее фамилия Вон… ты не знал? А после его смерти она снова взяла девичью фамилию, Добе. По-моему, Добе – голландская фамилия. Конечно, никто не говорит о том, что раньше дом принадлежал Ингрид. Там ведь такая трагедия случилась. Ты слышал о ее дочке Женевьеве?» Старушка еще что-то говорит, а я уже бегу со всех ног. Оказывается, всякий раз, сидя в кафе и глядя в окно, Перл смотрела вовсе не на дом доктора Джайлса.

– Я не голоден. – Вот и все, что мне удается ответить Ингрид. Заставляю себя выпрямиться и плетусь на кухню, с трудом переставляя ноги. Чтобы не упасть, держусь рукой за стену. Перед глазами у меня все плывет. Очень хочется встать на голову, чтобы кровь прилила к мозгам. Голова кружится, мне трудно дышать. А Ингрид как будто ничего не замечает.

Я делаю еще несколько шагов; она выключает воду, в доме становится тихо. И вдруг я слышу, как она мурлычет песенку, простую, незамысловатую песенку – я уже слышал ее раньше.

Еще день или два назад я бы сказал, что не знаю этой песенки, но теперь все изменилось: эту колыбельную я узнаю где угодно.

– «Спи, малышка, не плачь», – говорю я, остановившись на пороге кухни и глядя Ингрид в глаза. Она держит в руках стакан с водой для меня. Я произношу слова, но не пою их. Голос у меня дрожит, хотя я и пытаюсь унять дрожь, держаться прямо. Напоминаю себе испуганного кота, который выгибает спину, чтобы казаться больше.

– Ты знаешь эту песенку? – спрашивает Ингрид с довольной улыбкой, а когда молча, уныло киваю – я устал, мне страшно и я уже ничего не понимаю, – она признается: – Я пела ее своим дочкам, когда они были маленькие, – и, не пропустив ни такта, продолжает: «Спи, усни, моя малышка»…

А я вижу перед собой Перл, которая прижимает к груди старую тряпичную куклу и покачивается вперед и назад на старых половицах в старом доме. В старом доме Ингрид…

Не желая, чтобы глаза ее выдали, Ингрид поворачивается ко мне спиной и продолжает мурлыкать колыбельную, которую пела, когда укачивала своих дочек перед сном.

Она моет посуду, а я стою рядом точно в каком-то тумане, по-прежнему не в силах отдышаться. Я не знаю, что сказать, что сделать. Что мне сказать? Что мне сделать? Сказать ли Ингрид про молодую женщину, которая забралась в старый, заброшенный дом, о женщине, которая выкопала из могилы Женевьевы пустой гроб и поет ту же колыбельную, что теперь мурлычет Ингрид?

А может, лучше развернуться и незаметно уйти, притворившись, будто я не вижу того, что находится перед самым моим носом, что сложилось, как головоломка из отдельных кусочков?

«Мои предки от меня отказались», – сказала Перл, когда мы с ней бродили по улицам, но теперь я уже ни в чем не уверен.

Полдень, солнце стоит высоко; оно без приглашения заглядывает во все окна. Вдруг мы с Ингрид вздрагиваем, чувствуя сквозняк. Слышно, как распахивается входная дверь; мне кажется, что весь дом ходит ходуном.

– Дверь, Алекс! – говорит Ингрид, вздрогнув. Ее глаза полны ужаса. – Ты ведь закрыл входную дверь. Ты ее запер.

Я не помню, закрыл я дверь или нет.

Из мокрых рук Ингрид выскальзывает тарелка с резными краями; вдребезги разбивается о кухонный пол, и Ингрид взвизгивает.

– Эстер! – говорит она, глядя поверх моего плеча, и стон вырывается из ее горла; она поспешно бежит в гостиную, наступая на осколки. Из крана по-прежнему течет вода, в раковине вспухает мыльная пена – вода вот-вот перельется через край. Пузыри, как в той ванне. – О нет! – стонет Ингрид, прижав руку к горлу. – Нет, нет, нет!

Я оборачиваюсь и вижу Перл. Она стоит у меня за спиной.

– Алекс… Как мило, что ты зашел, – говорит она, но на меня даже не смотрит; не сводит взгляда с Ингрид.

– Ты так похожа на нее, – скулит Ингрид. Голос ее доносится словно издалека, словно она под водой, словно тонет в кухонной раковине. – Ты совсем как она. Я уж подумала, что ты… – Она проходит мимо меня, шагает к Перл, робко поднимает руку и гладит взъерошенные разноцветные волосы.

Перл радостно улыбается, как маленькая девочка, которая только что нашла новую подружку. Она приглаживает разноцветную прядь, чуть приседает. Подол ее клетчатого пальто достает до колен.

– Так и думала, что тебе понравится, – говорит она, сияя. – Она всегда была твоей любимицей. Я решила, что больше понравлюсь тебе, если напомню тебе о ней.

И тут она хватает нож.

Дочитав письмо до конца, я кричу, не сдерживаясь. Ничего не могу с собой поделать. Крик рвется с губ. Инстинктивно закрываю рот рукой.

Письмо у меня в руках дрожит, как лист на ветру. Никак не могу унять дрожь. Стараюсь понять, что же я только что прочла, перечитать письмо, но слова плывут у меня перед глазами; я уже не различаю буквы. Буквы и слова сливаются в одно. Они мечутся по распечатанной странице, издевательски ухмыляясь: «Не поймаешь, не поймаешь, не поймаешь!»

Кое-что я все же понимаю. Кем бы ни была эта Э. В., Келси Беллами убила она. Скорее всего, она же сделала что-то плохое и с самой Эстер. Она притворяется Эстер, рыщет по городу, выдавая себя за Эстер.

Кто она? В письме упоминаются родные: «Ты отняла у меня моих родных», – но это совсем не похоже на Эстер. Эстер никогда не рассказывала мне о своих родственниках; иногда мне вообще казалось, что у нее нет семьи, а вырастили ее гномы в лесном домике под соломенной крышей. Когда я расспрашивала ее о близких, Эстер сразу умолкала. Она резко захлопнула крышку коробки с фотографиями, на которую я случайно наткнулась в складском боксе. Там была коробка с семейными фотографиями… Когда я спросила, кто эти люди на фото, она резко ответила: «Никто».

Но было ясно, что там вовсе не «никто». И теперь мне отчаянно хочется еще раз взглянуть на те снимки; мне хочется увидеть родственников Эстер и понять, есть ли среди них особа, написавшая письмо. Мне нужно их увидеть. Пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь, но не получается. Я не помню, кто был на снимках, – правда, Эстер и не дала мне возможности их рассмотреть в тот зимний день, когда мы пришли на склад за елкой. В тот день было холодно; снаружи намело сугробы. Мы мерзли в бетонном боксе. Хотя склад обогреваемый, от пола и стен тянуло холодом. «По-моему, она вон там», – сказала Эстер, имея в виду елку, но вместо этого я подняла крышку с обувной коробки с фотографиями. Да, я сунула нос не в свое дело, однако мне совсем не казалось, будто я шпионю – ведь Эстер была рядом со мной. Я не думала, что она будет против.

А она была против.

Сердце у меня бьется учащенно; комната то исчезает, то снова появляется перед глазами; розовый диван то куда-то уплывает, то приближается. Окна вдруг оказываются совсем рядом, так близко, что я могу до них дотронуться, а в следующий миг они исчезают. У меня то пропадает, то снова появляется слух, как будто я угодила в омут или вода попала мне в уши. Я ничего не слышу. В голове у меня повторяются одни и те же слова: «Если бы не ты, я бы ни за что не узнала, что я уже умерла».

Что это значит?

Смотрю на мелочи из сумки, разбросанные по полу, и вижу ключи Эстер. Их три, три никелированных ключа на бисерном брелоке: ключ от двери подъезда, ключ от квартиры и ключ от навесного замка в ее складском боксе…

Ключ от склада!

Я встаю с пола и, взяв с собой сумку Эстер, торопливо покидаю квартиру, думая только об одном: снимки. Я должна увидеть те снимки.

Я бегу по улицам, мимо магазинов, ресторанов, крытой автобусной остановки, крошечного закутка, который по идее должен защищать от пронизывающего чикагского ветра, но не защищает. Ветер теребит страницы «Чикаго трибьюн»;

газету бросили на лавке. Я не останавливаюсь, пока не добегаю до склада на Кларк-стрит.

Сам склад ужасно меня пугает – множество дверей, пустых пространств, а народу мало. Точнее, здесь вообще никого нет, если не считать какого-то малооплачиваемого интроверта-дежурного, который сидит за стойкой. Кстати, он тоже наводит на меня страх. Но я не могу допустить, чтобы страх победил меня; не могу допустить, чтобы он мне помешал.

Открываю дверь, ведущую к боксам, ключ-картой, которую нашла в бумажнике Эстер. Дежурный всего один; он сидит за стеклянной перегородкой и что-то печатает на компьютере. Он даже не поднимает на меня глаз. Я иду мимо подъемных дверей бежево-миндального цвета – одна за другой, они остаются позади. Слышу собственные гулкие шаги на бетонном полу в длинном пустом коридоре. Я не помню, где мы были в прошлый раз. Двери совершенно одинаковые; я отчаянно стараюсь вспомнить номер бокса, в котором хранятся вещи Эстер. Вставляю ключ в три замка по очереди, но он не подходит ни к одному. Я напоминаю себе, что уже была здесь. Велю себе пошевелить мозгами. Думай, Куин, думай! Вспоминай. Та миндальная дверь или эта? Их не меньше сотни, сто бежево-миндальных дверей, и замки на всех выглядят одинаковыми. Их тысяча! Мне все они кажутся одинаковыми. Я переношусь назад во времени; стараюсь вспомнить тот раз, когда мы с Эстер приходили сюда. Мысленно возвращаюсь по нашим шагам, ищу подсказки: сначала были несколько более мелких ячеек, за ними идут боксы побольше, двери в них похожи на гаражные. Напротив на стене висела камера, перед которой мы с Эстер отплясывали. Невольно улыбаюсь, вспомнив, как мы с Эстер отплясывали ирландскую джигу для дежурного за стойкой. Как же нам тогда было весело!

И вдруг меня осеняет: ячейка номер двести три! Такой же номер дома у моих родителей, где они живут и сейчас… Помню, как Эстер тогда сказала: «Судьба!» – а я ответила: нет, обычное дурацкое совпадение. У меня перед глазами появляются цифры. Я увидела их в декабре прошлого года, когда чуть отошла и наблюдала за тем, как Эстер отпирает бокс.

Нахожу дверь с номером 203. Вставляю ключ в замок – он подходит! И вуаля – я вхожу.

Поднимаю тяжелую дверь и, заглянув внутрь, кричу.

Я не просто кричу. Из моего горла вырывается отчаянный вопль, который срывает дежурного с места. Он спешит ко мне, отпирает металлическую дверь, но не успевает подхватить меня. Окружающий мир перестает для меня существовать; я с глухим стуком падаю на бетонный пол.

Ключи, телефон и прочее рассыпаются по полу. На моих колготках растекается темное пятно – мочевой пузырь подвел. Я подворачиваю ногу и снова кричу от боли. Голова ударяется о бетон и отскакивает вверх, как мячик. Ничего не замечаю. Я лежу ничком на полу рядом с Эстер – так близко, что могу до нее дотронуться.

Она по-прежнему в пижаме, уютной байковой пижаме, которая была на ней в последний раз, когда мы с ней виделись. Она сидела на диване в гостиной, укрывшись пледом цвета морской волны, и говорила: «Куин, я только испорчу тебе настроение… Иди без меня, тебе будет веселее». Она убедила меня, и я ушла. Ушла без нее и веселилась. А теперь гадаю, что было бы, если бы я осталась. Если бы только я тогда осталась! Сумела бы я спасти Эстер от ее судьбы?

Я замечаю вскрытые коробки; их содержимое разбросано по Эстер. Фотоальбомы. Журналы. Детские альбомы Эстер, в которые ее мать с любовью наклеивала снимки, когда Эстер была совсем маленькой. Фотографии Эстер в младенчестве, малышки Эстер, которая учится ходить, юной Эстер. Почти все снимки выдраны из пластиковых конвертов и разорваны на мелкие кусочки. Кто это сделал?

И конечно, здесь сама Эстер; она лежит совсем рядом со мной, с закрытыми глазами.

Совсем рядом с ее мертвенно-белой рукой лежит единственная уцелевшая фотография, на которой запечатлены две девочки: одна побольше, другая поменьше. Вижу слова, нацарапанные в верхнем углу снимка черным маркером: «Женевьева и Эстер».

Кровь стынет у меня в жилах; я не могу дышать. Ноги постепенно немеют; колени подгибаются. Еще немного, и я упаду.

– Неважно выглядишь, Алекс, – замечает она, вертя в руках нож, большой разделочный нож из прочной стали с остро заточенным лезвием. Поварской нож, который она выхватила из подставки. Она гонит нас с Ингрид в гостиную и приказывает нам сесть. Мне кажется, что мои шаги гулкие, как выстрелы в тире. Кровь стучит в ушах. Шаги громкостью в сто пятьдесят децибел или даже больше. Словно с каждым шагом извлекают пробку из бутылки шампанского. Или гремит гром. Или дождь барабанит по капоту машины, барабанит уныло, громко и нескончаемо.

– Не надо, – говорю я, обращаясь к ней. Она стоит посреди комнаты с ножом в руках. Она совершенно уверена в себе; она уверена, что должна сделать то, что собирается сделать. Однако ее самоуверенность приправлена безумием, неистовством. У нее маниакальный блеск в глазах. Женевьева безумна. Она притоптывает ногой. Нога подрагивает. Глаза вылезают из орбит; руки, те самые руки, которые держат нож, мелко дрожат.

Она держит нож не так, как человек, который собирается отрезать кусок мяса или именинного торта. Она готова ударить человека… кого-то зарезать. Рука так крепко сжала рукоятку, что видны голубоватые вены.

– Тогда там была ты, да? – спрашивает Ингрид. – Ведь я тебя видела на рынке. Я знаю, что это ты.

– Конечно. Я хотела, чтобы ты меня видела, – говорит Женевьева.

– Столько лет прошло! Как ты запомнила?

– Как я могла забыть? Ведь ты моя мать, – отвечает Женевьева. – Дочь никогда не забудет мать. – И я замечаю покорный взгляд Ингрид: она знала, что рано или поздно это случится. Ее тайна перестанет быть тайной.

Рынок… Именно там у Ингрид впервые случилась паническая атака. Последнее общественное место, в котором она была; после того раза она превратилась в затворницу в собственном доме.

Когда с Ингрид случилась паническая атака, прохожие слышали, как она кричала: «Уходи», «Оставь меня в покое» и «Не прикасайся ко мне!». По их словам, она громко вопила.

– Я пошла за тобой, – говорит Женевьева, и по комнате плывет ее едва слышный сорванный голос.

– Тогда ты выглядела по-другому, – говорит Ингрид. – Ты была похожа на…

– Тогда я была похожа на себя, – отвечает Женевьева, – а сейчас я похожа на нее. Сейчас я больше тебе нравлюсь, да? Ты всегда любила ее больше. Но я не хочу говорить об Эстер… тем более сейчас. – Она вспоминает тот день, когда пошла за Ингрид на городской рынок. Она смотрела, как Ингрид ходит по рядам с корзинкой для покупок в руке: туда-сюда, туда-сюда. Она долго-долго ходила за ней. Она вспоминает, как Ингрид выронила корзинку, когда заметила ее, Женевьеву, на другом конце ряда. Ингрид выронила корзинку, схватилась за сердце, издала душераздирающий вопль. – Как ты поняла, что это я? – спрашивает Женевьева, и Ингрид торжественно отвечает:

– Мать никогда не забывает своего ребенка.

Женевьева расхаживает по комнате – туда-сюда, туда-сюда. Она ходит мелкими шажками, а мы с Ингрид сидим на диване. Вид у нее хладнокровный, чего не скажешь обо мне. Да, Ингрид напугана, хотя ее страх смешивается с облегчением; яркий признак поражения. Она сдалась. Она сидит в неуверенной позе, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Волосы падают на лицо. Ингрид не сводит взгляда с Женевьевы; она смотрит на нее немигающим взглядом. Она не плачет, не просит отпустить ее. Зато мне очень хочется закричать и попросить отпустить меня, но я молчу. Я не могу говорить. Не могу вымолвить ни слова.

Постепенно в их чертах замечаю сходство. У них одинаковая форма глаз, носа, тонких губ. Одинаково вздернутые носы. Лица в форме сердечка, высокие скулы, заостренные подбородки. И цвет глаз.

– Ты должна понять, – говорит Ингрид, и голос у нее вибрирует, словно деревянный маракас. – Я сделала все, что могла. Перепробовала все. Абсолютно все! – Женевьева по-прежнему ходит туда-сюда. Я мог бы броситься на нее, повалить на пол, как-то нейтрализовать, но понятия не имею, куда она нанесет удар. В легкие, в почки, в низ живота? – Тогда все было по-другому, – продолжает Ингрид. – В наши дни всем детям сразу ставят какой-нибудь диагноз. Аутизм, синдром Аспергера, СДВГ. Но тогда ничего подобного не было. Тогда считалось, что у детей с отклонениями просто дурной характер. Ты, Женевьева, была плохой девочкой. В наши дни я отвела бы тебя к психиатру, тебе бы поставили какой-нибудь диагноз и выписали таблетки. Но тогда, больше двадцати лет назад, все было совершенно иначе… Тогда о тебе много говорили, Женевьева. О том, что ты делала, и о том, чего не делала. Что ты вытворяла с детьми в школе. О тебе перешептывались. «Подумать только, ей всего пять лет», – говорили соседи, представляя, что ты натворишь, когда вырастешь, ожесточишься, станешь хитрее и расчетливее. Страшно было представить, что ты способна будешь натворить. И я боялась это представить… А знаешь, как реагировали остальные – учителя, соседи, – когда ты выкидывала очередной номер? Они презирали меня, – говорит Ингрид, и из ее глаза выкатывается одинокая слеза и течет по лицу. Она нависает на дрожащем подбородке, цепляясь из последних сил. Я стараюсь увидеть на лице Ингрид раскаяние, но не понимаю смысла ею сказанного. Выходит, она нисколько не удивилась из-за того, что перед ней, в этой комнате стоит живая Женевьева. Она все время знала, что ее дочь жива. Она не везла из отпуска в багажнике машины тело мертвой дочери. Она позволила соседям похоронить пустой гроб, внушила им, что Женевьева умерла. Она выслушивала слова соболезнования…

А на самом деле она просто отказалась от Женевьевы.

Что она за мать?

«Быть матерью нелегко», – говорила она мне.

– Я с тобой не справлялась, – признается Ингрид, – еще до рождения Эстер. Женевьева, мы с тобой обе знаем, как ты относилась к Эстер. Я видела, что ты с ней делала… Она была совсем крошкой. Как ты могла так с ней поступать? – жалобно спрашивает она, и ее голос постепенно замирает, как будто его уносит ветер. Она молчит, и ненадолго в комнате становится тихо.

Потом Ингрид продолжает; она говорит резко, отрывисто, как будто печатает на машинке. Печатает рассказ для меня. Женевьева была для матери не просто головной болью и наказанием, а скорее проклятием. В ней с самого рождения засело зло, в ней было безумие, на нее накатывали приступы ярости. Так говорит Ингрид.

– Помнишь, что ты делала с Эстер? – спрашивает она. – Конечно, помнишь! Ты должна помнить!

Она все же напоминает дочери – на тот случай, если та забыла. Рассказывает, как Женевьева пыталась задушить Эстер, когда малышка крепко спала в колыбельке. Если бы не счастливая случайность – Ингрид вовремя вернулась в комнату, – Женевьева задушила бы сестру подушкой. В голосе Ингрид слышится злость. Тогда она еще пыталась найти старшей дочери оправдание, внушала себе: когда Женевьева накрыла лицо спящей сестренки подушкой и надавила, она не ведала, что творила. Но в глубине души Ингрид знала уже тогда: Женевьева прекрасно понимала, что делает. Даже в таком юном возрасте, около пяти лет, Женевьева понимала, что после ее поступка ребенка больше не будет. И именно этого она добивалась: она хотела, чтобы ребенка не стало.

В комнате воцаряется тишина. Только тихо всхлипывает Ингрид. Да еще тикают часы на стене; они стремительно говорят: «тик-так, тик-так», аккомпанируя бешеному биению моего сердца. Я слежу за тем, как секундная стрелка обегает циферблат. Потом открывается крошечная дверца, и оттуда показывается птичка. Часы с кукушкой отбивают двенадцать часов. Полдень. И в комнате уже не тихо. «Ку-ку… Ку-ку…» Кукушка кукует двенадцать раз. В кафе через дорогу наплыв посетителей. Одни входят, другие выходят, не ведая о том, что происходит здесь. Надеюсь только на Придди. Надеюсь, что, пока мы тут мило беседуем, Придди пакует обед для Ингрид: сэндвич с беконом, салатом и помидорами, гору жареной картошки и маринованные огурчики.

– Я давно поняла, что не справлюсь с тобой и не смогу тебя оставить. Ты представляла опасность для Эстер, опасность для меня. Я сделала все, что могла. Нашла почтенное бюро по усыновлению, и они подобрали тебе хорошую семью. Женевьева, твои приемные родители были хорошими людьми. Они могли позаботиться о тебе лучше, чем я.

– А может, ты просто не старалась, – парирует Женевьева.

– Я старалась, – шепчет Ингрид еле слышно. – Ах, как я старалась! – Потом она наклоняется вперед и дрожащими пальцами трогает жемчужный браслет на тонком запястье Женевьевы – Перл. Браслет ей мал; эластичный шнурок врезается в кожу. – Как ты нас нашла? – спрашивает Ингрид. – Ты до сих пор его хранишь? – Она говорит, обращаясь к Женевьеве, точнее, напоминая: – Я сделала его для тебя, когда ты была совсем маленькой. Ты его сохранила… – Последние слова – не вопрос. Ингрид сама сделала жемчужный браслет для Женевьевы.

Женевьева словно не слышит. Она выдергивает руку.

– Спроси лучше, как Эстер нашла меня! Да, совершенно верно. Это Эстер меня разыскала. Через Интернет. Сначала нашла, а потом захотела, чтобы меня не стало. Она предлагала заплатить мне, чтобы я уехала. Представляешь? Но, видишь ли, я не хотела уезжать. Я хотела остаться со своими родными. С тобой и с Эстер. А когда Эстер от меня отказалась, я подумала: что ж, у меня есть еще и ты. Я могу остаться с тобой. Если я буду выглядеть как Эстер, вести себя как Эстер, может быть, ты меня тоже полюбишь. Особенно после того, как Эстер уже не будет.

– Что ты сделала с Эстер?! – восклицает Ингрид.

– Увидишь. – Женевьева пожимает плечами. И приказывает Ингрид рассказывать, что было дальше: как та привезла домой пустой гроб, а соседям сказала, будто ее дочь утонула, захлебнувшись в ванне.

– Это не меняет того, что твои будущие усыновители, Женевьева, твои приемные родители были образцовыми. Я видела все документы. Во время вашей первой встречи я незаметно подглядывала. Он врач, а она учительница. Я понимала, что они лучше о тебе позаботятся. Мне казалось, что все к лучшему. Что с ними тебе будет лучше, чем со мной.

– Ты сказала, что уходишь по делу, и оставила меня с каким-то незнакомым человеком. Ты велела: «Веди себя хорошо». И ушла.

– На самом деле я не ушла, Женевьева. Я смотрела на вас в окно. Видела, как они пришли, а потом вы ушли вместе. Твоя новая мама держала тебя за руку. Она держала тебя за руку, когда вы уходили. А я… – Она неожиданно умолкает. – Я… – снова начинает она и снова осекается. Наконец она собирается с духом и тихо признается: – Я в жизни не испытывала такого облегчения. Ты ушла… и все было кончено.

– Ничего не было кончено! – Женевьева снова начинает расхаживать туда-сюда. – Ты меня бросила. Ты меня отдала. Предпочла мне Эстер – вот что ты сделала. Ты любила только Эстер. Эстер, Эстер, Эстер! А на меня тебе было наплевать.

– Не думала, что ты запомнишь, – признается Ингрид. – Ты была так мала… Я надеялась, что ты будешь счастлива.

– Я никогда не была счастлива, – отвечает Женевьева.

Я взвешиваю все за и против: удастся ли мне повалить Женевьеву? Думаю о сосудах, которые можно перерезать ножом; представляю, как кровь вытекает из внутренних органов… Если она перережет аорту или печеночную артерию, мне еще повезет. Тогда смерть наступит сразу. Если же удар придется в печень, почки или легкие, я буду медленно умирать от потери крови…

А еще я думаю о своей новой подруге Перл. О том, что мне по-прежнему хочется потрогать ее волосы, хочется держать ее за руку. Но этого я сделать не могу. Прекрасно понимаю, что никогда этого не сделаю, но в глубине души по-прежнему хочу… Хочу погладить ее по голове, взять за руку и уйти. Выйти из дома и зашагать по улице, держась за руки.

Ингрид старается отдышаться. Она дышит неровно, приступами; иногда мне кажется, что вот-вот задохнется.

Бывают секунды, когда лицо Ингрид искажается от ужаса. Ей не хватает воздуха, она не может дышать – а потом делает вдох и ненадолго успокаивается. Она кладет дрожащую руку на грудь, радуясь, что еще может дышать, напоминая себе о том, что нужно дышать.

Женевьева садится на диван рядом с Ингрид и приставляет нож к ее шее. Ингрид морщится. Женевьева отворачивает манжету на ее рубашке, и на руке Ингрид проступают серо-голубые вены. Они такие выпуклые, словно собираются отделиться от нее. Смерть от обескровливания, вот как это называется. По определению – смерть от потери крови.

Женевьева наклоняется к самому уху Ингрид и шипит:

– Сиди тихо. Иначе моя рука может дрогнуть… – Голос ее набирает силу: – Только не говори, что и ты собираешься снова от меня отказаться, как Эстер.

Я не могу сидеть сложа руки и молча наблюдать за происходящим. Ингрид хорошая, напоминаю себе я, хотя сейчас мне приходится в этом себя убеждать.

Хотя я напуган до полусмерти, стараюсь сохранять спокойствие, собранность и хладнокровие. Стараюсь держать себя в руках.

– Ты пока еще никому ничего плохого не сделала, – напоминаю я Женевьеве, хотя не знаю, правда это или нет.

В самом деле не знаю. Со стороны я, возможно, кажусь спокойным, по крайней мере относительно. Но я понимаю, что никогда уже не буду прежним. Что-то изменилось. И дело не только в Женевьеве, которую я целых сорок восемь часов считал девушкой моей мечты. Дело и не в Ингрид. Я изменился.

– Ингрид хорошая, – продолжаю я, глядя на Женевьеву. – И ты хорошая, и я, – тычу пальцем сначала в себя, а потом в нее, хотя в том, что я хороший, сильно сомневаюсь. – Ты ведь еще можешь передумать. Вряд ли тебе что-то грозит после того, что она… твоя мать… с тобой сделала, – продолжаю я и показываю на лезвие в ее руке. – Ну а это даже не оружие, а нож, просто нож. Для готовки. Понимаешь, о чем я?

Я сижу на диване рядом с Ингрид.

– Полиция уже едет сюда, – вру я. – Я обо всем догадался еще до того, как пришел, и позвонил в полицию.

Вдали и впрямь слышится завывание сирен, хотя машины едут не сюда. Я не вызывал полицию. Мог бы позвонить по пути из библиотеки, но не позвонил. Я спешил к Ингрид. – Тебе лучше сдаться, – продолжаю я, надеясь на силу своего убеждения. – Или бежать… Ты еще успеешь! Если уйдешь сейчас же, тебя не поймают. Вот деньги, – я достаю из кармана две двадцатки, больше у меня нет. Подозреваю: это гораздо больше того, что есть у нее. Сорока долларов хватит, чтобы купить билет на поезд и уехать отсюда. Смотрю в окно и вижу на окраине столб черного дыма. Пожар! Что-то горит.

Но Женевьева только смеется страшным, чудовищным смехом, который будет являться мне в кошмарах. Она переводит взгляд с меня на Ингрид и обратно.

– А еще, – быстро говорит она, – я могу прямо сейчас прикончить вас обоих! Главное – все сделать быстро. Успеть до приезда полиции. Потом я заберу твои деньги и убегу. – Она кивает на купюры у меня в руке.

Я тоже киваю. Колени у меня начали дрожать; мне трудно успокоиться. Но сейчас я не могу думать о будущем. Сосредотачиваюсь на главном.

– Да, конечно, можно сделать и так, – соглашаюсь я. На самом деле я вовсе не согласен с ней. Совсем не согласен. Просто у меня появился план. Я разговариваю с Женевьевой, рассчитывая завоевать ее доверие. Говорю тихо, медленно и спокойно; надеюсь, что Женевьева ко мне прислушается. Надеюсь, мне удастся ее успокоить и она не набросится на нас. – Женевьева, я тебя понимаю. Ты имеешь полное право злиться.

Мы стоим на углу улицы. Вокруг нас бегают люди в форме: полицейские, санитары, детективы. Они снуют туда-сюда, иногда собираются группами у машин, рядом с одноэтажным оштукатуренным зданием, на импровизированном командном пункте. Всеми руководит детектив Роберт Дэвис. Склад обнесли желтой лентой. На ней написано: «Полиция. Вход воспрещен». Однако я тоже стою за ограждением с толстым кусачим шерстяным одеялом на плечах. Я смотрю, как многочисленные люди в форме то и дело подныривают под ленту. Проходят внутрь, а потом выходят. Санитары несут носилки; на них лежит тело, примотанное к носилкам эластичными лентами и накрытое одеялом.

Эстер.

Быстро сгущаются сумерки. Машин на улице все больше; в час пик они еле ползут, бампер к бамперу. На узких чикагских улицах все время час пик. Сейчас же всех тормозит еще и скопление в нашем квартале. Все притормаживают, чтобы посмотреть, что происходит, еще больше задерживая движение. Водители и пассажиры удостаивают беглыми взглядами и меня под кусачим шерстяным одеялом; я прикладываю к затылку пакет со льдом. Они смотрят, как из склада выносят Эстер. Подъезжают журналисты, бригада из выпуска новостей с микрофонами и камерами; полицейские не пропускают их к детективам, сотруднику склада, тоже закутанному в одеяло, и ко мне.

Гудят клаксоны.

В ноябре в Чикаго темнеет раньше пяти вечера. Солнце склоняется к западу, уходит в пригороды, исчезает над разноуровневым домом моих родителей, оставляя слабые следы света. Небо становится кобальтовым. Рядом со мной стоит Бен, он положил руку мне на плечо, хотя я почти не чувствую ее веса. Не знаю, как он сюда попал; не помню, чтобы я ему звонила. Может быть, и звонила.

Я неотрывно смотрю на Эстер, лежащую на носилках; она пробует сесть, но у нее нет сил.

Санитар кладет ей руку на плечо и приказывает не шевелиться.

– Лежи тихо, – говорит он. – Расслабься. Отдыхай.

Легко сказать!

Эстер пролежала в складском боксе несколько дней. Пять дней она ничего не ела, а пила лишь те капли воды, которые передавала ей ее тюремщица.

– Она… Женевьева… приходила сюда… – говорит Эстер, но я не знаю, идет речь о живом человеке, или Эстер только померещилось, или она увидела Женевьеву во сне. – Она давала мне воду. Теплую воду, чтобы мучить меня, дразнить, чтобы продлить мои мучения… Чтобы я умерла не сразу.

Эстер несколько дней пролежала на холодном бетонном полу, замерзшая, одинокая и перепуганная. Вот что она сказала мне, когда я тоже лежала на полу рядом с ней и ждала приезда скорой помощи. Я прижалась к ней, чтобы согреть. Она понятия не имела, какой сегодня день, который час. Она лежала в собственных экскрементах, а во рту у нее был кляп, чтобы она не могла кричать или стонать. Сотрудник склада почти ничем не мог ей помочь. Правда, он вызвал службу спасения и включил радиатор на полную мощность, стараясь хоть как-то согреть бетонный бокс, чтобы она так не дрожала. Но температура не повысилась. Или повысилась, но не сразу. Мы закутали Эстер в наши свитера и куртки, во все, что сумели отыскать, чтобы согреть ее. Сотрудник склада принес немного воды; он приложил бутылку к ее губам, хотя и предупредил: если она сразу выпьет много, ее вырвет. Я не знала, как лучше, хотя, если бы это зависело от меня, я позволила бы ей выпить все сразу.

Потом приехала скорая и полицейские, и нас с дежурным выгнали на улицу.

Бен снова кладет руку мне на плечо и привлекает меня к себе. Я дрожу – от холода и от страха. Бен говорит, чтобы я прижалась к нему, оперлась о него; он жалеет, что ветер такой сильный.

– Ты вся дрожишь, – говорит он.

Волосы прилипли у меня к голове; холод пронизывает до костей. Сегодня обещали снег, первый снегопад в этом сезоне. Я думаю о радиаторе в нашей с Эстер квартирке – хватит ли его, чтобы согреть наши комнаты. Я думаю о съемной квартире, обо всех наших с Эстер вещах, которые там есть. Опускаю голову. Глаза наполняются слезами. Слезы текут по лицу. Надеюсь, что Бен ничего не замечает. Сегодня я не пойду ночевать домой; я побуду с Эстер.

– Она вас зовет, – говорит чей-то голос.

Я оборачиваюсь и вижу детектива Роберта Дэвиса.

– Меня? – удивляюсь я и слежу за его взглядом: рядом с машиной скорой помощи стоит каталка, на которой лежит Эстер. Задняя дверца машины распахнута. Фельдшер берет у нее анализы. Скоро ее отвезут в больницу, где тщательно обследуют; она проведет там ночь. Я подхожу к машине.

– Как она? – спрашиваю я у фельдшера. Он обещает, что с ней все будет в порядке. Никак не могу собраться с духом и посмотреть Эстер в глаза. Хотя я не вижу ни крови, ни ран, мне кажется, что внутри у нее все переломано.

– Я была не очень хорошей соседкой, – признаюсь я, косясь на Эстер, но вижу, что она смутилась и пришла в замешательство. Потом она снова смотрит на меня, и я вижу, какая она слабая. Ей было холодно и страшно. Глаза измученные, спутанные, грязные волосы отросли, подчеркивают ее худобу. Ей нужно подстричься. Глажу ее по голове; трудно поверить, что всего сутки назад я была уверена в том, что она меня преследует, что она пытается меня убить.

Но теперь я отчетливо осознаю: моя Эстер не такая. Нет. Эстер меня ни за что бы не обидела.

Только теперь я понимаю, что это правда.

– Что ты имеешь в виду? – тихо, еле слышно спрашивает она. Она, кажется, потеряла голос. Подносит руку к шее; так и есть, у нее болит горло. – Ты хорошая соседка, Куин. Очень хорошая. Ты ведь меня нашла, – шепчет она. – Ты меня спасла! – Она заходится кашлем.

– Не нужно ничего говорить, – отвечаю я. – Отдыхай.

Но когда я отворачиваюсь, она хватает меня за руку.

– Не уходи! – просит она, я глубоко вздыхаю и вспоминаю обо всем, что натворила: обыскивала ее комнату, да не один и не два, а целых три раза, как я нашла то, что явно не предназначалось для моих глаз. Мне не нужно рассказывать ей, что я нашла: она и так знает.

Она понимающе кивает, когда я одними губами произношу: «Джейн Жирар». Так теперь зовут Эстер.

Потом я рассказываю, что ей звонила девица по имени Мег; она откликнулась на ее объявление в «Ридере». Мег собиралась стать ее соседкой вместо меня. Стараюсь не выдавать обиды; ведь Эстер и так многое пришлось пережить. И все же мне больно рассказывать о Мег, больно признаваться: я знаю, что она хотела заменить меня другой соседкой.

– Ах, Куин! – говорит Эстер и из последних сил сжимает мне руку. – Соседка нужна тебе. – Я прихожу в полное замешательство. – Это я собиралась съехать.

Потом она все объясняет.

Когда Эстер была маленькой – ей было всего год или два – ее сестра утонула. Она умерла. Эстер ничего не знала о своей сестре, хотя видела ее фотографии, а также слышала историю, которую ей несколько раз рассказывали: они жили в отеле, Эстер, ее мать и сестра Женевьева. Стоило всего на минуту оставить Женевьеву одну в ванной, она захлебнулась и умерла. Почему же ее оставили одну в ванной? Из-за Эстер. Так ей рассказывали, хотя мать всегда добавляла в конце: «Эстер, ты ни в чем не виновата. Ты тогда была совсем крошечной. Ты ничего не понимала».

Однако Эстер росла с сознанием своей вины. Кроме того, ей всегда казалось, что ей чего-то недостает. Из-за нее умерла ее сестра. Ей трудно было справляться с горем; она обратилась за помощью к одному психологу, тому самому, чью визитку я нашла; его звали Томас Наттинг. Он ей помог, но только чуть-чуть, не до конца. Горе то и дело напоминало о себе, пригибая Эстер к земле. Она не могла дышать. До того дня, когда мать призналась, что Женевьева вовсе не умирала. «Она меня обманывала, – говорит Эстер. – Она всех обманывала. Никогда не прощу ее за то, что она сделала».

И Эстер, которая делает все на сто десять процентов, решила найти Женевьеву. Она ее разыскала. По ее словам, она нашла сестру года полтора назад. Нашла ее через сайт усыновления, и они договорились встретиться.

Эстер предвкушала счастливое воссоединение семьи. Ее переполняла радость.

Однако воссоединение обернулось шантажом и угрозами. Женевьева хотела разоблачить мать за то, что та отдала ее в приемную семью, бросила, солгала. Она стала преследовать Эстер. Без конца названивала ей по телефону, хотя Эстер дважды меняла номер. Женевьева все время находила ее. Она приходила к ней домой; посылала ей письма. Эстер не собиралась соглашаться с Женевьевой; она не хотела участвовать в травле родной матери, хотя и понимала обиду сестры. Та уверяла, что хочет зажить счастливой маленькой семьей, но Эстер понимала: этому не бывать. Вот почему Эстер собралась исчезнуть. Она официально поменяла имя и получила заграничный паспорт. Она хотела уехать и начать все сначала, начать новую жизнь без матери и без Женевьевы.

– Но тебя я просто так бросить не могла, – говорит она. – Я не хотела оставлять тебя одну. Соседка предназначалась для тебя.

Эстер беседовала с кандидатками, чтобы найти идеальную соседку для меня. Перед тем как уедет, она хотела убедиться, что у меня все хорошо. Я киваю: такой поступок вполне в духе Эстер.

– Потом Женевьева начала слать мне письма, – продолжает Эстер. По ее словам, вначале они были безобидными, хотя и странноватыми. Большинство из них она выбрасывала, не думая, что Женевьева собирается исполнить свои угрозы. У Женевьевы не в порядке с головой, это Эстер поняла сразу, но думала, что у сестры лишь легкое психическое расстройство. Что она безобидна.

А потом пришло письмо, в котором Женевьева признавалась в убийстве Келси.

– Келси, – повторяет Эстер и начинает плакать. Она считает, что Келси умерла по ее вине. Из-за нее. Келси в жизни ничего не сделала плохого. – Тогда я поняла, что должна обратиться в полицию. Ситуация вышла из-под моего контроля. Дело зашло слишком далеко… – И она признается: возможно, ее мать, в конце концов, не так уж и не права. Может быть, она правильно поступила, избавившись от Женевьевы. В ночь с субботы на воскресенье, после того как пришло последнее письмо, она попросила миссис Бадни сменить в нашей квартире замки, чтобы Женевьева не смогла попасть внутрь и как-то навредить и мне. Эстер старалась меня оградить. Она позвонила детективу Дэвису и попросила о встрече. Она собиралась что-то ему показать. Письмо!

И в тот момент все становится на свои места.

В ту ночь, после того как Эстер заперла дверь и легла в постель, Женевьева снова и снова звонила в домофон, а после того, как Эстер ей не открыла, влезла к ней в окно и утащила ее с собой.

– Либо ты пойдешь со мной, – сказала она Эстер, волоча ее по пожарной лестнице, – либо твоей соседке будет плохо. – Она показала фото, на котором я иду по улице в бордовом свитере. Перед тем как уйти, Женевьева сунула снимок в шредер. Она следила за мной.

Эстер пыталась меня защитить.

Эстер понятия не имела, куда они направляются. Зато стало ясно другое: Женевьева выдает себя за Эстер.

– Она старалась стать мною, – говорит Эстер, – в надежде, что наша мать будет больше любить ее. «Ты всегда была ее любимицей», – говорила она, но откуда мне было знать? Ведь я была совсем маленькая, когда ее не стало… – Она плачет.

Долгих пять дней и пять ночей Эстер лежала на бетонном полу. Ей было трудно дышать из-за кляпа во рту. Воздух с трудом проникал в заложенный нос. «Нас не может быть двое, верно? – спросила Женевьева перед тем, как запереть Эстер в складском боксе. – Это было бы странно». Женевьева избавилась от Эстер, чтобы самой стать Эстер. Эстер Вон.

К нам снова подходит детектив Роберт Дэвис. В руке у него мобильный телефон Эстер, который он еще раньше конфисковал у меня для экспертизы.

– Это вас, – говорит он с усталой улыбкой и спрашивает, может ли она сейчас разговаривать. Эстер слабо кивает и смотрит на меня. Она просит меня подержать телефон.

– Я устала, – признается она, что видно невооруженным глазом. – Как я устала!

– Конечно! – Я нагибаюсь к ней и прикладываю телефон к ее уху. Я так близко, что слышу каждое слово. Звонит ее мать, мать Эстер, с которой она много лет не общалась.

Услышав голос матери, Эстер вздыхает с облегчением и снова плачет.

– Я думала, что потеряла тебя! – говорит она, и мать Эстер, тоже плача, признается в том же самом:

– Я тоже думала, что потеряла тебя!

Обе просят друг у друга прощения; обе что-то обещают. Они хотят начать жизнь с белого листа. Все сначала.

Я не подслушиваю, точнее, не подслушиваю специально, и все же слышу и начинаю кое о чем догадываться. После того как Женевьева заперла Эстер в складском боксе, она разыскала Ингрид, свою мать и мать Эстер. Женевьева угрожала ей; она сказала, что Эстер умерла. Ингрид спас соседский парень, он пожертвовал жизнью ради нее.

– Алекс Галло, – говорит она. – Помнишь его? – Эстер качает головой: она не помнит этого парня. – Он герой… – Я слышу по телефону голос матери Эстер и ее заключительные слова: – Он спас меня. Если бы не он, меня бы уже не было.

Потом следует передышка – короткая передышка, во время которой обе плачут. Потом Ингрид решительно объявляет:

– Женевьева больше нас не побеспокоит.

Как выясняется, остаток жизни Женевьева проведет за решеткой за убийство.

– Ее нужно доставить в больницу, – говорит фельдшер, и я киваю: хорошо. Забираю у Эстер телефон и говорю ее матери, что Эстер перезвонит ей, как только сможет. Я обещаю Эстер, что приеду в больницу; я поеду прямо за ней. Она не останется одна. Я буду с ней.

Я возвращаюсь к Бену, и тут звонит его мобильник. Это Прия.

Он извиняется и отходит на несколько шагов, чтобы они могли поговорить. Бен скоро уйдет, а я смогу уйти, когда меня отпустят полицейские. Поеду в больницу, чтобы побыть с Эстер.

Смотрю, как Бен разговаривает с Прией, и мне еще более одиноко, чем раньше, хотя меня окружает множество людей.

Когда Бен возвращается, я говорю:

– Тебе совсем не обязательно оставаться со мной. – Показывая на телефон, который он сжимает в руке, я поясняю: – Тебя ждет Прия.

Он вяло и безжизненно кивает. Прия в самом деле ждет его.

– Да, – отвечает он и повторяет: – Да. Мне надо идти.

Он объясняет, что Прия приготовила ужин и ждет его…

Но я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу, чтобы он остался. «Останься», – мысленно прошу я.

Но Бен, конечно, не останется.

Он в последний раз обнимает меня, в последний раз кладет руки мне на плечи, и его объятие захватывает меня целиком, согревает изнутри. А потом я слышу его голос совсем рядом.

– До свидания, – говорит он, а я смотрю в его великолепные глаза, смотрю на его слегка заросший подбородок, на его обезоруживающую улыбку.

Интересно, какой смысл он вкладывает в свои слова? «До свидания, любовь моя» или «Еще увидимся, дружище»?

Время покажет, думаю я, отвечаю: «До свидания» – и смотрю, как он уходит, развернувшись кругом и удаляясь к перекрестку.

И вдруг он оборачивается, возвращается – и там, на углу улицы, в окружении целой толпы людей в форме, посреди вечерней пробки, репортеров с камерами, которые снимают сюжет для выпуска новостей, мы в самый первый раз целуемся.

А может быть, во второй.