Место под треногой на этот раз выпало чистое — прямо хоть пляши. Уже притерпевшийся к неудобствам своей нынешней работы, Илья не мог надивиться: ни кочки тебе, ни пня! И ни грамма воды под ногами к тому же. Сушь, вот просто сухо под треногой — и все тут.

Не работа, а одно удовольствие, — можно бегать вокруг штанги с закрытыми глазами. Ближе к полудню, когда припекло не на шутку, Илья решился даже разуться, раскинул на рогульке, над остывшей золой от костра, залубеневшие портянки, сунул в тень от палатки сапоги — не какая-нибудь там кирза, как у Фролки, к примеру, хотя он и мастер, а настоящая кожа, память об армии; пальцы с непривычки свело на майской земле, но потом разбегался, обвыкся — подошвам стало жарко.

Да и откуда бы тут взялась мокрядь, — закраина болотины осталась ниже по склону метрах в двадцати, Фролка вынес треногу сюда не долго думавши — какая, говорит, разница, что там песок да морена под нами, что здесь. Так-то оно, может, так, — да то чудно, что главный геолог экспедиции, эта молодая, но дотошная, видать, женщина, тому же Фролке наказывала в прошлый свой приезд закладывать скважины именно на перегибе, на самом террасном шве, как она выразилась.

А Фролка будто запамятовал — выпер треногу где посуше, и вся недолга. Хотел Илья напомнить как бы между прочим про указание строгой геологини, да случая удобного не представилось: сказать-то надо было с глазу на глаз, не при Катьке, по пятам ходившей за своим мужиком. Нечего и думать, что Фролка внял бы такому напоминанию, высказанному к тому же при жениных ушах, — для него это значило бы изменить свою тактику и по отношению к самой Катерине. «Курица не птица, баба не человек» — вот Фролкина мудрость, а тут — на глазах подчиниться приказу чужой бабы, хотя она и начальник.

Пощадил Илья мастера, не стал ничего говорить, будто так и надо. Молчком разгрузили машину, спешно поставили треногу и, едва перекурив, тут же забурились — на одном дыхании вогнали целую штангу, на всю мощность покровного суглинка. В работе Фролка злой и брыкучий, как жеребец необъезженный, лишнего ему ничего сказать нельзя. Да ведь и то правда: когда нынешней ранней весной мастер с начальником партии брали его, только что отслужившего солдата, уговор между ними был простой: делать любую работу, какую ни заставят. Фролка тогда посмеялся еще: «Зачисляю тебя, сержант Данилов, в бригаду на должность. Бери больше — кидай дальше, понял?» Разозлиться и плюнуть на них с таким уговором было вроде не с чего, — он же понимал, что взять его в партию могут только рабочим. Конечно, какую уж работу ни дадут. А Фролка насчет должности-то просто пошутил, у него все шутки такие — перченые, как и сам характер.

В полдень, когда солнце уперлось в самую макушку, Илья сквозь мокрые, в горячем соленом поту ресницы увидел краем глаза, что Семен паньшинский, новичок на один сезон, уже выдохся. Нехитра вроде бы работка: вкручивай в землю штопором стальную штангу, разрывай вековой ее целик остро заточенным наконечником — полой трубой-желонкой с клапаном, достающей наружу глубинную породу. А для удобства бурового дела — еще дедами придуманные приспособления. Дивился Илья нестареющей придумке человека! Просто все, куда как просто. Вертикальная штанга, чтобы не вихлялся верхний ее конец, крутится в сальнике, висящем на стыке трех бревен, раздвинутых комлями в треугольник, — тоже великое изобретение, которое, вычитал в книжке Илья, еще египтянам, как основа рычага, помогало поднимать громадные блоки пирамид. Перехватил штангу зажимками, надел на концы этих тисочков, с четырьмя ручками врастопырку, метровые обрезки трубок — для рычага опять же, — и дави на них, крути каруселью штопор! Куда как просто, была бы сила.

У Семена, которому дашь все пятьдесят, ее оставалось, как видно, совсем не для бурения. Будто уперся грудью, давит на свой патрубок, а сам повис на нем, словно пустой куль. Ноги заплетаются, как у пьяного, — в коленках не разгибаются, попробуй-ка упрись на таких рогульках.

Илья виду не подал, смолчал, но вынужден был поднажать — как бы надбавить газу, используя какие-то внутренние свои силы, о которых раньше он и сам, похоже, ничего не знал. И без того коренастый, с коротко посаженной головой и длинными ручищами, которые Илья вечно держал так, будто под мышками у него было что-то зажато, парень теперь словно заживо врастал в землю от непомерного напряжения, ломавшего его в пояснице. Желонка шла с натужливым, саднящим душу скрипом, отдаваясь в голове, прижатой к патрубку, истошным хрястом дробящейся где-то в глубине гальки.

— Дави, дави! — сипло выдохнул Фролка, ощутимо надбавляя и от себя тоже. Но Семена уже начало заносить то в одну, то в другую сторону, и маленький сухожилистый Фролка после сильного толчка в патрубок — руками, грудью! — вдруг резко прогнувшись вперед, как под турником, носком сапога поддел паньшинца пониже колена. Тот с маху выстелился пластом. Терявший над собой власть мастер крикнул: — Вставай, ты! Лезь на зажимки!

Семен вскочил и, пришибленный стыдом и болью, загнанно вертел головой в такт карусельного движения бурового снаряда, на осевых ручках которого будто прикипели и не могут теперь остановиться Илья и Фролка.

— Лезь, тебе говорят!

— Дак на ходу, что ли!

— А то еще как! Может, остановку для тебя сделать?! — откуда-то из-под распластанных словно в полете рук строжился мастер.

Семен засеменил рядом, по внешнему, большому кругу, пугливо норовя угодить в промежуток между двумя выпиравшими в стороны патрубками, Ильюхиным и своим, сиротливо пустым и казавшимся теперь особенно опасным, неуправляемым. Раза два его цапнуло по плечу, отбрасывая прочь, но лютый голос мастера подхлестывал Семена пуще плетки; он бежал все резвее и, как бы наперекор тихому своему нраву, исподволь накалялся тоже. Откуда и силы взялись! Занозисто ругнув вырывавшийся из рук патрубок, Семен с прыжка навалился на него животом и, цепляясь за вертикальную штангу бурового снаряда, раскорякой взгромоздился вверх, как на ходулях. Уперся подошвами о патрубки — ой, не соскользнуть бы! А то поминай как звали. Обвыкся в таком положении малость — под смех Катерины, наблюдавшей эту картину от костра, где чистила жинка мастера картошку на обед, — и, не отпуская спасительную штангу, нащупал, подхватил, держась теперь за них, пеньковые веревки в ушках стальной многопудовой «бабы», продетой по оси на штангу.

— Колошмать же, кикимора чертова!

И Семен, собирая силы, рывком поднял «бабу» чуть повыше живота, насколько духу хватило, она на мгновение замерла, тяжело повисла и, сама уже по себе, не успев разогнаться, как бы с ленцой лязгнулась на зажимки. Новый в бригаде человек, Семен все же знал, как надо делать: положено было поднятую вверх «бабу» тут же, добавляя ей свою силу, обрушивать вниз с удвоенной тяжестью; и эту половинчатую работу Фролка почувствовал тотчас, хотя и ни разу не поднял головы, — по звуку металла понял, по дрожанию патрубка в своих руках. Дорого бы дал он сейчас, чтобы спихнуть с зажимок этого непутевого человечка. И уж сам-то, живой или мертвый, доколотил бы эту чертову морену как миленькую, не много ему и надо, до двадцатиметровой отметки, а там — баста! Есть коренные породы, нету — никто не заставит его бурить глубже. До нормы добил бы, норма — это закон. Но кто тогда будет крутить штангу? Один Илья, хотя и здоровый бык, не шибко бегом-то разбежится. А то и вообще не возьмет. Ничего удивительного.

На чем свет стоит матюгая Семена, мастер позвал жену:

— Слышь, Катька, давай полезай к этому охламону, а то мы тут прочикаемся до вечера. Стенки-то вверху завалит без обсадки, ты че думаешь или нет?!

Катерина перестала смеяться над Семеном, готовно бросила нож и картофелину, подбежала к станку. На нее и кричать не надо было, она и без того знала: в эти минуты ее Фрол живет только одной скважиной; как помешанный, он не выпустит из рук патрубка, пока меловая отметина на штанге не скроется под землей. Не бросит, не остановит эту проклятую карусель, даже если у него на глазах произошло бы что-то страшное с самой Катериной.

Желонка с глубины в двадцать метров достала все ту же морену. Коренных не было, даже никакого намека. Уже отошедший и довольно посмеивающийся, что «до мелка» добурились удачно, Фролка шлепал назойливое комарье и раскладывал образцы породы в ячейки ящика. Приятная была обязанность мастера, вроде как его привилегия, и Илья обычно не проявлял к этому праздному занятию никакого интереса. Дел у него в эти минуты и без того хватало — разложить по местам штанги, зажимки, переходники, чтобы в работе все было под рукой. Он и сейчас не обратил бы внимания на эту ворожбу Фролки с образцами, да понадобился топор — из березовой чурки вырубить пробку для ствола скважины. На месте, под тентом, где хранился от дождя сушняк, топора не оказалось, кинулся искать — туда, сюда, нету! А что тонкая, им же самим отточенная рашпилем сталь топора прозрачно, вроде как жалобно звенит в Фролкиных руках, чего-то ради вздумавшего разбивать здоровенную гальку из ручья, да еще и обухом, — это до Ильи дошло не сразу.

— Ты бы, Фрол Евстигнеич, лучше кэ-к-кувалдой, — сказал он, подходя к мастеру и дивясь про себя такой несуразности его занятия. — А для чего нам гэ-г-га-а… это… галька битая? — Илья заикался сильнее, когда что-то ему не нравилось.

— А на спрос! Кто спросит — тому в нос! — дернулся Фролка.

Поговори вот с таким… Илья поневоле тут забыл про березовую пробку, пошел к костру — обуваться, но Фролку из виду уже не выпускал. Крупные куски разбитой гальки мастер старательно пачкал красноватой моренной глиной и складывал в ящички вместе с настоящими образцами морены, в которой гальки, по правде-то говоря, было не так уж много. «Ерунда какая-то», — удивился Илья. Про такую геологию, чтобы в глубинную морену добавлять камни из речки, он и слыхом не слыхивал. Хотя и пустяковый у него стаж работы в партии, всего-то неполная весна, не то что у мастера, но все-таки кислое от пресного и дитя малое отличит. К тому же заметно тряслись у Фролки руки, дело для него, видать, непривычное, — вот и схватил топор вместо кувалды. Что под руку попало.

— Вообще-то морена к-к-какой категории, Фрол Евстигнеич, а Фрол Евстигнеич? — мягко поинтересовался Илья, опять подвигаясь к мастеру. Но тот уже кончил мудровать с галькой. Будто не слыша обращенного к нему вопроса, мелкую колотую крошку старательно собрал щепотью и вышвырнул подальше в кусты.

— Вот Лопатник явится с машиной, — отряхивая ладони, устало, мечтательно потянулся он, вспоминая отрядного шофера, — так сразу и завихримся в Паньшино. Седни ж суббота. А по субботам сразу три праздника бывает. Знаешь каких? Пол моют, хлеб пекут и еще это… — он отыскал глазами свою Катерину, суетившуюся у костра над полуведерными котелками, и двусмысленно подмигнул Илье. — Жалко, веников свежих нету. Береза же еще не распустилась. Семка хвалился, что баня у него по-черному, с каменкой. А ты, Илюха, давай пузырек сообрази — с тебя причитается. Аванс баба Женя тебе выдал? Выдал. А ты жмешься чего-то, непонятно чего… — Фролка весело скалился, не глядя на Илью и думая о чем-то дальнем уже, не о предстоящей бане и выпивке.

— За мной не з-за-заржавеет, пару б-бутылок водки я возьму, дело не в этом…

— А в чем еще? — лениво покосился мастер. Илья глядел в сторону ящиков с образцами, и Фролка нахмурился. — Да хоть и не возьмешь, так я сам тебя угощу. Велика беда. А Катерину придется в лагере оставить. Она все равно не любит париться, — сразу поскучнев, поднялся Фролка. Он постоял над ящичком с образцами, как бы прикидывая напоследок что-то еще раз, но по лицу его было видно, что передумывать он не собирается. Расстегивая на груди рубаху, Фрол мутно глянул на небо. Лютое солнце, сморившее всех до потери сил, перекрыло глубокой сизой тучей, успевшей слинять в восточном углу до блеклых ватных лохмотин, видимо исходивших дождем в верховьях Чоусмы. — Теперь зарядил…

Фролка закатал рукава и, как бы сердясь не только на одну погоду, нетерпеливо подставлял сомкнутые ладони под чайник, из которого сливала ему улыбающаяся Катерина, шумно фыркал и жестко растирал небритые свои щеки. Волосы на голове у Фролки слиплись, скатались, и Катерина, зорко следя за ладонями мужа и носком чайника, пальцами свободной руки осторожно приглаживала мужнины волосы, пробуя уложить их на одну сторону — с пробором.

— Тебе бы только погыгыкать, — умывшись, тряхнул головой Фролка. — А нет чтобы подумать о чем другом…

— О чем, например?

— Добрые люди уже отсадились, земля была сухая, тепло. И теперь им трын-трава. Пускай дожди полощут. Картошка быстрей взойдет. А у нас с тобой что?

— А что у нас? — пожала плечами Катерина, снова берясь за свою работу у кухонного столика под тентом и на всякий случай сгоняя с лица улыбку.

— Она еще спрашивает! Чего вот ты, интересно, торчишь тут со мной? Тебе баба Женя давал должность сторожихи — и сидела бы на базе, как таракан в тепле! А у меня на бригаду штатная единица поварихи не положена, мы бы и без тебя тут уж как-нибудь не умерли с голоду…

Илье было стыдно слышать эту семейную перепалку. Фролку он никак не понимал и осуждал: чтобы свою жену, которая делает для тебя добро, гнать на базу только из-за лишних денег, которых и без того у мастера хватает?! Сняв с костра перекипевший суп, Илья отнес котелок под тент и, стараясь не глядеть на плачущую Катерину, пошел в палатку.

— Чего они там опять? — невнятно спросил Семен, не открывая глаз. Он лежал на раскладушке, поверх спального мешка, в перепачканной глиной телогрейке — страдал от тошноты, подступившей к нему, когда вертелся на патрубках. — Лопатника с машиной не видно?

— Приедет, куда де-де-денется, — заверил Илья, жалея в душе слабожильного паньшинского мужичка. — Только я не знаю, как ты дальше тут с нами д-д-думаешь. Сезон же только начинается. Баба Женя гэ-г-говорил по телефону кому-то, что этих скважин нынче ой-ей-ей сколько…

— И все вручную?

— А то еще как!

Семка страдальчески поморщился:

— На хрена попу гармонь… Попрошусь на другую работу. В маршруты, например, ходить с геологами. Я знаю. У нас как-то стояли геологи, не помню, в каком году, так рабочий с рюкзачком за геологом ходит весь день, как понятой, — всех и делов.

— Как на к-кэ-курорте. Это так тебе показалось. Что-то же и там надо делать, не так просто.

— Оно известно…

— Ты из к-к-колхоза-то почему ушел?

— Из-за конфликта, — не сразу и многозначительно ответил Семен, со стоном ощупывая свой живот. — Сена в пойме подкосил для своей коровы, — выждав, не спросит ли парень, что за конфликт такой, продолжал Семен, — ну, а председатель, известное дело, велел свезти его на ферму, сено-то, да еще и на собрании критикнул и ссуду после нового года не дал.

Илья напяливал на себя энцефалитку. Всунув голову в воротник, замер в неловкой позе — напряженно вслушался, как где-то в стороне паньшинского водораздела явственно обозначился и пропал срезанный кромкой склона рыкающий звук отрядного вездехода. Никаких тут сомнений. У кого еще так орет машина, это только Петру Лопатникову лень приварить оторвавшийся глушитель. Все руки не доходят, как же…

— Едет, — встрепенулся Семен.

— Ага, кажись. Его звук.

Илья знал, что с запиской мастера, извещавшей начальника партии о завершении буровых работ на скважине, шофер выедет сегодня в ночь на базу, в Юхломск. День-деньской он где-то калымил в свое удовольствие, а сейчас отвезет их в Паньшино, вымоется вместе со всеми в Семкиной бане, выпьет на дорожку и явится к утру, как огурчик, на базу партии. А Фролка будет ждать инженера или техника для контрольного замера глубины скважины.

Илья-то знал, а Семен — нет. Замотавшийся вконец за эти дни, он пугался самой мысли, что завтра с утра Лопатник повезет их по приказу мастера на новое место — поставят они треногу и айда упираться лбом о патрубок! Забыв про тошноту, Семен засуетился — стал складывать в мешок свои шмутки.

— В крайнем случае, — как бы оправдывался он перед Ильей, — я бы на механическом согласился работать, на «Андижанце» этом, что во дворе Улькиной матери стоит. А так, заместо лошади… Что мне, жить надоело…

Про какой-то там «Андижанец» переспрашивать Илья не стал, пропустил мимо ушей, а вот имя его заинтересовало.

— Улька, ты говоришь… это к-кэ-которая в столовой работает, что ли? — спросил он по возможности безразличнее.

— Но. Еще какая же! У нас одна Улька в Паньшине — тетки Голубихиной дочка. И станок к ним в огород потому поставили на сохранение, что дальше столовой в тот день они не попали — к нам как раз перед Майскими пиво свежее забросили, бочковое. А Улькина изба рядом, через дорогу. Как привезли они его в канун Мая, так и пошли гурьбой, сами-то, в столовую, а потом уже потемну отгрузили станок и уехали.

— Я вроде видел станок-то, — как бы припоминая, сказал Илья, думая между тем о другом — ту или не ту девушку, какую он представляет себе, назвал сейчас по имени Семка.

— Да видел, конечно, кто его не видел! Небольшенький такой, хотя и тяжелый — как сгружать-то решили, так они его кое-как по слегам сдвинули. Я сам рядом был.

Лопатников любил ездить лихо — с оглушающим ревом проскочила его машина между костром и палаткой; хватанул за душу истошный писк тормозов, напахнуло угарным газом, в остановленном моторе что-то еще продолжало попыхивать под бульканье кипевшей в радиаторе воды. Собственного авторитета ради Фролка встретил шофера укоризною за столь долгую отлучку.

— Тебе что: ты сел и укатил… попёр самопёр до сармописаря, — выговаривал он ему прибауткой, хотя знал, что Петро Лопатник в карман за словом не полезет. — Я к тому говорю, что а вдруг кто нагрянет из начальства, а тебя и днем с огнем не сыщешь.

— Разговорчики! — пьяным голосом в шутку кричал из кабины Лопатников, маскируя свою виноватость. Эта его привычка — по делу и без дела вставлять ефрейторское какое-то словечко — уже надоела Илье. «Как немтырь, одно слово заладил».

Минутой позже мастер и шофер заговорили тише. Фролка выяснял, хорошо ли калымилось Лопатникову, кому что привез и сколько загреб, а тот, довольнехонький, был себе на уме: всю правду-то и собственной жене не выкладывал.

— Илья, Семен, поехали! Живо, живо!

Уже в кузове, издали глядя на прыгавшую в глазах треногу, Илье вдруг пришло в голову, что в том же телефонном разговоре бабы Жени с экспедиционным начальством, который при случае в конторе уловил он краем уха, что-то такое говорилось не только о самих скважинах, но и о ручном бурении, — будто как высказали бабе Жене сверху директиву о закрытии ручного бурения начисто, чтобы, значит, и духа его больше не было. Правильно, вспомнил: баба Женя еще удивился нехорошо — зажав трубку ладонью, он тихо, но с чувством матюгнулся тогда. Но Ильи эта новость вроде бы не касалась, вот и вылетело из головы, будто и не знал он ни о чем таком вовсе.

«А ведь у бабы Жени небось, — удивился теперь Илья, — уже и приказ на бумажке есть, а о нем никто и ведать не ведает».

Цепко держась за обшарпанные, занозистые борта, чтобы не вылететь из кузова, Илья дал себе слово сходить и поглядеть любопытства ради, что это за «Андижанец» такой стоит во дворе у Голубихиной Ульяны.

Пиво было теплое и кислое, но, как ни странно, с каждой новой кружкой в голове становилось яснее, туман и бьющий в виски гуд куда-то девались мало-помалу, и Илья, не теряя из виду белый передничек, мелькавший в проеме раздаточной, даже разговорился — стал уточнять у Фролки, как оно было на самом деле.

— Лопатник, что ли, тоже был с нами в бэ-бб-бане?

Фролка отрицательно мыкнул, мотнул головой.

— А-а… он стерег ее, бутылку-то! — укоризненно восхитился Илья, будто журил плутоватого шофера.

Но Фролка опять не согласился:

— Я ее с собой в баню взял. Всю четверть. Вот!

Теперь Илья вспомнил. Как же, право Фролки на внештатную должность виночерпия было неписаным законом. На то он и значился капитаном — не по чину, конечно, а просто по прозванью. И хотя самогонку привез Лопатник, мастер сразу деловито придвинул к себе пузатенькую четверть, бьющую в глаза тугим глянцевым блеском. Капитан и есть, не иначе.

Илье тут же до зарезу захотелось поведать о таком внезапном Фролкином повышении каким-то двум паренькам, попивавшим пивко за соседним столиком и, как ни странно, тоже пялившимся на белый передничек в окошке раздаточной.

— Между пэ-п-прочим, с вами тут рядом чин, а вам хоть бы хны. Вы даже и не знаете, — начал было он улыбчиво и вдруг споткнулся. — Интересно… А вы что, — отодвинул он от себя недопитую кружку, — мэ-м-может, Ульяну еще раньше меня за-за-за… это… знали?

Парни с любопытством оглядели Илью. Зеленая его энцефалитка с капюшоном говорила сама за себя. Геолог, таежный волк. Громадный его кулак, лежавший на столе, был разве чуть поменьше пивной кружки. Парни переглянулись, смолчали, отвернувшись на всякий случай от окна раздаточной.

— Ты с ними. Илья, не связывайся, — пьяно подперев щеку ладонью, сказал Фролка, уставившись перед собой во что-то невидимое, — нынче знаешь какая молодежь, еще те гаврики, чуть что — сразу на дыбки поднимаются. Прямо все психованные.

— Я у н-н-них про Ульяну…

— А это тем более. Из-за бабы еще хуже. Возьми мою Катьку. Я, может, подозреваю, что она с одним нашим геологом путается, а молчу же. А почему, спроси, молчу? — Фролка икнул, отстранился от стола, снова икнул. Как плакал. Илья забыл про парней, уставился на своего мастера: пьяный он, что ли, в дымину — мелет, сам не знает что. — Я знаю-ю… — погрозил Фролка пальцем кому-то невидимому. — Капитан все должон знать, и он знает! То есть это я знаю, — ткнул он себя в грудь. — Хотя, может, и не точно, а пока догадываюсь только. Пере… перед… предполагаю! — еле выговорил Фролка. — Хошь отнекивайся, хошь сознавайся.

— Зачем же ты т-т-тогда прогнал ее на базу?

— Кто — я? Да ты что! — Фролка икнул. — Я и не думал прогонять ее. Она моя баба. Я просто передал с Лопатником, чтобы она ехала в Юхломск сажать огород. Там у нас нарезанный участок есть. Баба Женя еще в апреле отвел. А я проволокой обтянул. Чин чинарем. Сотки три, поди, будет. Пускай привыкает! А то взяла повадку бегать за мной, что я ей, трехлетний ребенок, что ли…

Перед тем как подняться и подхватить своего мастера под руки, Илья поставил ему условие:

— Д-дд-давай сначала к Голубихиным во двор зайдем, на «Андижанец» глянем… Ты что, не знаешь про этот с-са-станок? Зато я знаю. Тебе он ни к чему, ладно, зато мне, м-м-может, интересно.

Фролка что-то мыкнул невнятное, махнул рукой. Рыжая голова его безвольно клонилась книзу, заляпанная глиной маленькая кепка угодила в тарелку с остывшим борщом и так и осталась, — на залоснившейся подкладке лавровым листом глянцево темнел ромбик фабричной марки.

Нового геолога Андрея Званцева в партии не знала ни одна душа.

Да и вообще сама эта новость, что на Чоусминский планшет назначен еще один итээр, даже начальнику партии Уваркину стала известна только вчера — поздно вечером, видимо уже из дома, звонила главный геолог экспедиции Протягина. Она потому и не отложила, как понял потом Уваркин, этого звонка хотя бы на утро, что инженер был принят ею уже в самом конце рабочего дня и выехал из Москвы тотчас же, вечерним поездом.

Ехать Званцеву предстояло всего одну ночь. Царапал о стекла боковой дождик. В ночной темени скрипуче раскачивало бегущую махину, будто поезд вот-вот сорвется с рельсов. И хотя все уже было решено и передумано, что-то накатило на Андрея, — осоловелыми от бессонницы глазами таращился в пустое окно, в котором только и видно было в мелькающем свете полустанков, как катятся вниз дождинки, цепляясь за грязное снаружи стекло.

Время от времени тихо чиркал спичкой, прикуривал и, коротко затягиваясь и поспешно разгоняя над головой дым, видел возникавшее в мокром окне скуластое свое лицо. «Хорош, ничего не скажешь, — усмехался про себя, — показаться бы институтским ребятам…» Никого он не хотел видеть, по крайней мере до тех пор, пока все у него не выяснится, не встанет на свои места. Мать да та пергаментно непроницаемая, как ему показалось, особа, к которой он ходил со своими документами, — вот и все его встречи. Для матери — он из всех-то лучший, это ясно, и разглядывать и думать тут нечего; а начальница, соблюдая по возможности деликатность, в зряшном разговоре о месте прежней его работы, о кондициях съемки и теме монографии, до которых ей не было никакого дела, сразу же хотела выяснить, за какую провинность был осужден и можно ли доверить человеку должность.

Откидываясь на подушку, Андрей пытался отогнать все думы-передумы, заставляя себя с болезненной сосредоточенностью считать иноходное поцокивание колес на стыках и хотя бы малость соснуть. Спал и не спал. Ему грезилась клокочущая в каменной теснине Черная Убинка, по которой, блестя мокрым желтым днищем, пусто колыхалась резиновая лодка…

На рассвете постучал проводник.

В серых окнах проскакивали телеграфные столбы. Чахлый кривульный березняк был оторочен ольшаником и болотистыми сограми. Открылось озерцо с холодноватым тусклым отсветом, камышистой каймой и россыпью черных лодок на приколе. Стреноженная лошадь подняла голову и уставилась на поезд. Замельтешили голые клочки огородов, заплоты окраинных изб, шлагбаумы, будки стрелочников…

Андрей снова почувствовал какую-то знобящую расслабленность во всем теле.

Разыскал бы он базу партии и без адреса на бумажке — три строчки на бланке этикеток к образцам породы, живая мета его делового свидания с главным геологом экспедиции.

От пустынного вокзала, бегло оглядевшись, Андрей сразу выбрал направление на окраинный косогор в соснах, свеженадрезанный наискосок по дернистому скату колеями тяжелых машин, — возможно, как раз буровыми самоходками. Настоявшуюся за ночь тишину ничто не нарушало; и душа негаданно повеселела, будто одиночество, мнившееся теперь как избавление, выпало ему надолго — до неясного по срокам дня.

За сосновым борком, впритык к спаренному ряду серых от времени пригородных домов, с резными наличниками и ухоженными палисадниками, нагловато притулился, как цыганский шатер на воскресной ярмарке, сборнощитовой барак в не успевшей вылинять дощатой обшивке. Только тут и могла быть контора партии со всеми ее службами. Чуть поодаль, за колонкой, стоял новенький финский коттедж с опущенными жалюзи.

Хозяйственный народ зря время не терял, используя первую же весну на новом месте, — вкривь и вкось, кто где захватил, чернели свежевскопанные огороды, а возле сколоченных на скорую руку сараюшек на майском солнышке подсыхали поленницы. Обычное дело — муж-буровик днюет и ночует на участке, а жена управляется с детьми и хозяйством на базе. Через время, по приказу, все они снимутся с насиженных мест и табором переедут на другой планшет. Останутся пустовать обомкнутые колючей проволокой грядки, лунки, клумбы, по весне кое-где прорастут одинокие былки картофеля или мака, а потом все заглушат дождавшиеся своего часа лебеда и крапива. И разъезженная грязь хоздвора, с вдавленными в нее досками, мало-помалу укроется травой, и о былом здесь живом месте будет напоминать разве что ржавый остов списанной и «раскулаченной» зиловской кабины.

Через лужи и колдобинно изжеванные колеи Андрей выбрался к самодельной колонке; приставил, где посуше, чемоданчик, оглядывая сонные окна. Ни души. Собачонка бы какая появилась, что ли. Взлаяла бы раз-другой — и то хорошо. Андрей подставил ковшичком ладонь и нажал рычаг — бирюзовая на просвет вода пузырилась от напора и была холодна до зубной ломоты. Закуривая, опять подумал о матери: может, она и права. Мало дурню одного урока. Опять впрягается.

Последний его свободный час, разделенный с этой безлюдной тишиной, уже ничего не решал. Просто сидел человек на видавшем виды своем чемодане и бездумно палил сигарету за сигаретой.

Он выкурил добрых полпачки, когда звякнули наконец запоры и открылась дверь коттеджа. Словно тщетно пытаясь со сна осмыслить нежданное видение, перед Андреем встал человек неопределенного возраста и ничем не примечательной внешности, — только и бросались в глаза посверкивающие наконечники авторучек в нагрудном кармане новенькой его энцефалитки.

Андрей еще не успел сообразить, кто бы это мог быть, как откуда-то сзади, от барака, сонно шмурыгая отворотами кирзовых голенищ, подошла и молча встала рядом сторожиха с ружьем. Молодая больно для этой должности, лет двадцати пяти, не больше, но оружие за плечами говорило само за себя. Она мельком глянула на раннего гостя и, с какой-то бабьей ленивцей в движениях перекинув с плеча на плечо старую одностволку, выжидательно уставилась на угол сарая, где скрылся по своей надобности человек из коттеджа. Стояла сторожиха так, будто взяла незнакомца под стражу и теперь ждала дальнейших указаний.

Андрей бросил недокуренную сигарету в глянцево отстоявшуюся лужицу в колее и, скованно улыбаясь, поднялся с чемодана. Человек в энцефалитке вышел из-за угла сарая довольно скоро, только не с той стороны, с какой его ждали. Как бы смущаясь за невольную эту свою задержку, он протянул Андрею руку:

— Уваркин. Будем знакомы. О вас мне звонили вчера из Москвы. Знаю, знаю, все знаю…

Переминаясь, помолчали неловко. Обескураженная сторожиха боком, боком переместилась с караульной своей позиции — встала так, чтобы видеть обоих мужчин сразу. Начальник разглядел, что сапоги у нее надеты на босу ногу, а волосы под наспех накинутым платком нечесаны — спутались за ночь на подушке. Да и лицо со сна помятое.

— Ты — чего? — спросил он ее вкрадчиво.

Сторожиха встрепенулась:

— Гляжу — человек вроде незнакомый… А я как раз обход делала с той, — махнула она рукой, — стороны. А тут и вы пробудились. Но я думаю, дай подойду все же, мало ли что.

— Ну да, ну да. Как же: горишь на посту, можно сказать. У мужика под теплым боком. — И, не давая сторожихе возможности возразить, спросил у Андрея первое, видимо, что пришло в голову: — Вы каким поездом — архангельским небось? — А, воркутинским… Восемьдесят вторым. Тоже удобный. Отправление из столицы в двадцать два пятнадцать. В нем купированных всегда больше. Чисто, и проводники культурные: сядешь в Москве поздно, уже ночь, а чаем все равно напоят.

Уваркин опять сбился и со спасительной озабоченностью поглядел на пустые окна конторы, словно показывая тем самым, что он уже весь там, за столом с телефоном, а здесь только на минутку и остановился — приветить, как и положено, нового в партии человека. Он чуть было не спросил еще, где до этого работал Званцев, да вовремя спохватился: этот вопрос надо было приберечь для конторы, уже для знакомства официального. К тому же вчера по телефону Протягина сказала, что последняя запись в трудовой книжке нового геолога была сделана в Черноубинской экспедиции, на Алтае. И Евгений Иванович сразу, едва положил трубку, подумал, что с этим местом было что-то такое связано, но что именно — вспомнить, как назло, так и не смог. Конечно, проще простого было бы задать сейчас вопросик-другой самому Званцеву — и, глядишь, картина прояснилась бы. Но он вроде как боялся спрашивать геолога о каких-то подробностях, что-то его сдерживало, и эта неопределенность начинала томить его.

— Ты, Лопатникова, — с мягкой насмешливостью перевел Уваркин разговор на сторожиху, желая, как видно, на том и закончить его, — опять, говорю, возле мужчин задержалась. Как бы твой Петро не приревновал тебя. Увидит из окошка, прибежит, как тогда, в кальсонах, прямо с постели…

Он подмигнул Андрею с тем выражением, будто напоминал что-то хорошо известное им обоим, и уже на ходу дал указание сторожихе:

— Проводи человека в общежитие да иди поднимай своего благоверного. Пускай в контору явится. Дам ему задание общественности — привезти назём для огородов. А то люди просят, и если сейчас не воспользоваться — все лето машина будет в поле, кусай потом локти.

Но теперь, как видно, настал черед сторожихи отыграться за все сразу — на весь день вперед, — она давно молчаливо выжидала с какой-то одной ей понятной ухмылкой.

— Без назёма какие огурцы… Так, одно название. А у вас нынче аж пять грядок. Машину и надо, меньше делать нечего. Только вот в чем загвоздка… Петро-то мой еще не приехал. Нету. Некого мне будить. Забурились они там, видно, по всем статьям. Фролка-капитан да Петька Лопатник — два сапога пара. Два передовых ударника.

Уваркин еще успел машинально улыбнуться при воспоминании о Фролке, одном из колоритных своих кадров, но смысл сказанного сторожихой уже проник в сознание.

— Как… не приехал?

Обежал взглядом хоздвор. Вся техника на месте — компрессор, два штанговых насоса, персональный его ЗИЛ-157, второй месяц стоящий на ремонте, — а лопатниковского «газона» нету. Только рваная колея от вездехода и осталась еще с позавчерашнего дня; она отчетливо выделялась среди множества парных извилин тем, что была как бы глубже и жирнее прочих — стояла почти без воды, небольшенький дождик прошел поздней ночью, тогда как в старых колеях накопились целые лужи.

— И хотел бы поругать, да язык не поворачивается. Не по своей же воле задержался человек. По делу. Бурят, перевыполняют… — словно задумался, отстранился Евгений Иванович от всего мирского, уходя взглядом к чему-то одному ему видимому. — Трудовое рвение, так сказать.

Он вздохнул и скосился на Андрея: ради него ведь и говорил. Пусть человек сразу же привыкает к самым ходовым словам в партии.

— Стремятся опять на вахту. Теперь уже послепраздничную, — внимательно посмотрел Евгений Иванович в лицо геолога.

А язвительная бабенка между тем уже уходила от них, перекидывая ружье за плечами с возмутительной независимостью и оставляя Уваркина в замешательстве: и тут-то стоять больше нечего, прямо как два пня ивановских, и в контору уйти, как собирался минуту назад, было теперь неудобно — придется и геолога с собой вести, а там опять говори с ним о чем-то, — до девяти-то часов, когда начнется рабочий день, еще далеко.

И Уваркин решил завернуть домой, пока не соберется в конторе народ; но, прежде чем уйти, он еще проследил за сторожихой со смиренно-постной миной на одутловатом лице.

— Нашего отрядного шофера баба, — пояснил он Званцеву. — Молодая, а выдра. Слабинку взяла с некоторых пор… Давно бы перо в одно место воткнуть надо и по ветру пустить, да сторожить и полы мыть некому.

В сквозном коридоре барака, куда вошел Андрей, у дверей висели на гвоздиках детские ванночки, рассохшиеся стиральные доски, в мыльных оплесках стояли тазики на табуретках под литыми, звонкими умывальниками. Возле одного из них, глядясь в косо умащенный на крышке обломок зеркала, как раз и прихорашивалась сторожиха.

— Если баба Женя, — невнятно сказала она, держа в зубах приколки, — определил вас к технику и музыканту… — она подхватила упавшую прядь, нимало не смущаясь незнакомого человека, — то заходите вот сюда, — не отнимая рук от своих волос, она указала голым локтем на дверь, примечательную тем только, что возле нее не было никакого семейного скарба.

Андрей не удивился этому странному «баба Женя», — видимо, подумал он, так звали заглазно начальника партии. Возможно, как раз за голос — тонко вибрирующий на всех диапазонах.

— А чего там стучаться? — с испытующим лукавством покосилась на него сторожиха. — Входи, да и все. Дрыхнут небось. Что техник, что музыкант — оба хороши. Два сапога — пара. Они тут все Майские праздники с начальниковой племянницей прохороводились, теперь отсыпаются — хоть за ноги выноси.

— Музыкант… это что же — просто веселый такой, песни поет, что ли?

Сторожиха поправила зеркало, усмехнулась:

— Какие уж там песни! Вечно чего-то не в духе, что твоя злыдня. Профессия у него музыкальная, на пианино, дескать, играл. Да чего-то недоиграл — из студентов прямо сюда, в работяги. — Она уже просто не могла остановиться. — Вот что я у вас спрошу. Вы ведь городской, тоже небось учились, должны знать. Я тут этому музыканту устроила допрос: «Ты, говорю, в своем ли уме, без пяти минут артист, на эстраде бы работал, в костюме с бабочкой, пи-или-икал бы себе, наяривал, а рубль-то у них длинный, ни для кого же это не секрет. Куда ты, говорю, голову толкаешь: геологией соблазнился! Ну хотя бы геологией — ладно, куда ни шло, а то ведь вся твоя геология будет — это лом да лопата». А он, представь себе, смеется: ничего, дескать, заочно буду учиться на геолога… Так ведь заочно-то и пройдет вся жизнь! — сказала она и пытливо поглядела на Андрея.

Он только пожал плечами, и сторожиха опять усмехнулась — но теперь уже с таким видом, будто она-то сама давно все знает, но вот захотелось ей испытать еще одного городского, и результат, конечно, все тот же: сам черт их не поймет, этих интеллигентных да ученых.

На раскладушках в маленькой комнатке спали два парня. Лежавший ближе к двери был длинным и тощим, спальный мешок не вмещал его — он вылез из него почти до пояса, свесив руки к самому полу. Зато уж второй упаковался, — Андрей и не подозревал, что у спального мешка, обычного, ватного, столько петелек и тесемок, — и спал, сердечный, вот уж точно без сновидений, вытянувшись чинно и ровно, как мумия; даже волосы его, с пробором, не потеряли вечерней прибранности.

Как бы там ни было, сказал себе Андрей, а и техник, и музыкант-рабочий были отныне его коллегами по партии. Всеми теперь управляла одна сила, хотя еще не раз и не два каждый из них обманет себя ощущением полной личной свободы, потому что неизбежно тянулся организационный период и какое-то время никому из начальства не будет до них дела.

В этой утренней тишине, которая могла вот-вот оборваться, Андрею хотелось побыть одному, и он с неодобрением глянул на сторожиху, бесцеремонно вошедшую вслед за ним с ведром и тряпкой в руках. По тому, как держала она ведро за дужку — двумя только пальцами, старательно вымытыми минуту назад, — он тут же понял, что уборки никакой не будет; этой молодухе просто не сиделось на месте, тем более в одиночестве.

— Полюбуйтесь, пожалуйста, — показала сторожиха пустую коньячную бутылку, которую она обнаружила в громадном артельном чайнике. — Заметьте, как приноровились… — Бутылка была пристроена внутри чайника всего лишь с помощью проволочки, а нацелена была горлышком в сеточку носика — закрыв чайник крышкой, можно было разливать коньяк в стаканы, как чай.

Сторожиха затараторила еще о чем-то, но Андрей уже слушал и не слушал. Он присел на табуретку у стола, облокотился и полистал попавшую под руку геологическую брошюрку. Вернулся к заглавию, опять перебросил страничку-другую, вчитался… Снова, как и утром, в поезде, засосало под ложечкой.

Уваркин сидел у себя в коттедже за лаково пустым столом и, барабаня пальцами, хмуро поглядывал на беленький телефон.

Только что звонила Протягина — уже из Каменева, с базы экспедиции. Видно, тем же воркутинским, только в другом вагоне, и выехала вчера из Москвы. Ну, выехала — и ладно. Кто ее держит, лимитирует, так сказать, — сама себе хозяйка. Приехала — и славу богу. Могла бы и вовсе не появляться ни на базе, ни в партии, хоть сто лет, — тоже плакать бы никто не стал. Только вот по делу и без дела трезвонить-то зачем? К тому же и рабочий день не начинался — до девяти еще добрых полчаса.

Застарелая досада опять ущипнула за сердце Уваркина. Ведь до конфуза, можно сказать, дошло с этим телефоном. Как-то раз пополудни, во время законом предусмотренного перерыва на обед, сидел Евгений Иванович с кем-то в вокзальном буфете за кружкой пива. Расположились, душевно беседовали о чем-то в углу под фикусом, — может, даже о производстве и шла речь. Скорее всего о нем. А тут как раз базу партии соединяют с Москвой. «Мне — Евгения Ивановича!» Обед не обед — подавайте ей самого начальника партии, и все тут. Ладно еще, что ответить есть кому. Сиднем сидящий в конторе нормировщик Пашка Тихомиров ответствовал честь честью: «А Евгений Иванович только что вышел на территорию!» То есть, мол, хотя время и обеденное, а начальник и не на обеде вовсе, а ходит по хоздвору, хозяйство у партии большенькое, небось с шоферами какое дело прямо на месте решает, а то и к завхозу на склад по какому вопросу заглянул. «А вы, — говорит она ему, — позовите, я на проводе подожду!» Пашка не растерялся: легонько пристроил трубку на зеленый бархат стола и потопал сапожищами по полу, хлопнул для слуховой видимости дверью, замер… а простояв тут же минуты две, зашумел снова, что твой звуковой имитатор за кулисами, и, будто запыхавшись от бега, докладывает опять: «Нигде нету, все видели, что был только что — да куда-то на минутку, видно, и отлучился». Находчиво намекал Пашка на одно деликатное место, куда за человеком пока что бегать не принято, кто бы ни требовал его к себе. Открутился-отбоярился, варнак. Но все же после такого переполоха и у самого Евгения Ивановича, как бы ни завидовали иные его якобы невянущему здоровью буровики, всякое светлое настроение враз отшибает — просто не до пива становится.

Вот и сейчас — ну что путного, директивного сказала Протягина? А ничегошеньки ровным счетом. «Выезжайте в поле. Начинайте съемку». Так это и без главного геолога известно.

Правда, не обошлось без того, чтобы не колупнула она болячку — как бы мимоходом задела вопрос о ручном бурении. «Сняли треногу?» — «Снял, снял, а как же, в соответствии с приказом от тридцатого апреля». Но бурение, дескать, продолжаем — механическим станком ЗАМ-300, а посему нормировщика Тихомирова пришлось перевести с конторской должности на свою специальность дипломированного буровика, что все равно не снимает вопроса о сменных мастерах с повестки дня — кадров нет как нет, хоть матушку репу пой.

Вот этого Протягина просто органически не выносит, не переваривает, так сказать, когда к ней с ножом к горлу пристают — требуют чего-нибудь. «Кадры подбирайте сами, дайте объявление, в конце концов организуйте учебу своими силами, — это вам не на СБУ-150-ЗИВ мастеров подыскать, на колонковое бурение бригаду мы вам уж сами дадим, это другое дело».

Известно, что другое. А вот первое, главное дело решать выпадает всегда одному Евгению Ивановичу. Вот, например, перед самыми Майскими праздниками приключилась канитель: из экспедиции спустили директиву, что всякое ручное бурение, как тяжелый физический труд, в честь пятидесятилетия Советской власти начисто запрещается. Хватит, дескать, поупирались на этих станочках деды и прадеды, пускай же в наш век справедливости и всеобщего прогресса поработает за человека умная, сильная машина.

Кто спорит, сказал тогда себе Евгений Иванович, высокому начальству видней. Только легко сказать: «Снять ручников». А взамен-то что — станок ЗАМ-300, это чудо-юдо с двигателем марки «Андижанец», хуже которого еще ничего не придумали?

Ну, есть у него такой станок, хоть сейчас ставь на профиль. Завезли в Паньшино авральным порядком сразу же, как о приказе насчет ручного бурения узнали по телефону, — официальная бумага по почте еще и дойти не успела. Как же, сориентировались. Правда, стоит он сейчас там в ограде без дела, этот станочек, но все ж не на хоздворе, на глазах у каждого любопытного. А хоть бы и на самый профиль его выперли — что толку-то? Бурить же некому. Ненадежен в эксплуатации и расценки не те, что у «ручников». К примеру, Фролку Чекунова, капитана этого новоявленного, силком на «Андижанец» не поставишь, если бы даже он и смыслил что-нибудь в технике. Фролка только один механизм признает — лбом в патрубок упираться. О Пашке же Тихомирове вопрос особый: из конторы убирать его Евгений Иванович не собирался. Сказать-то главному геологу пришлось, что отправил нормировщика на бурение, но ведь как не сказать было! Уж кто-кто, а Протягина давно на Пашку зуб имеет: нечего, мол, буровика держать в конторе. Где ей понять, для какой такой задумки держит Уваркин в конторе этого человека. И уж нынче она бы моментом воспользовалась — перевела бы Пашку сама, приказом по экспедиции.

Некому бурить и нечем. Вся надежда у Евгения Ивановича и была на ручников, на бригаду Фролки-капитана. Скважин-то по титульному списку ой-ёй-ёй сколько, а план каждый месяц дай!

Снять ручников, умную и сильную машину взамен… Может, колонковый буровой станок СБУ-150-ЗИВ, о котором упоминала сегодня Протягина?

Конечно, чего бы лучше, да только он еще с прошлого года в Каменеве, на базе экспедиции, стоит без всяких признаков жизни — как есть до последнего болтика разобран. И хотя спешно дали приказ о его ремонте и даже сама Протягина за этот станок хлопочет, — а дальше-то что? Природа — она ведь от бога, хоть и в век справедливости и всеобщего прогресса: дорога ж от Каменева до партии пораскисла, повздулась, как тесто в квашне, дороги здешние известные, теперь этот СБУ только летом, по подсохшей колдобинной колее, приколыхается на второй скорости. Опять же если лето выдастся ведренное.

«Дела, как сажа бела, — по привычке вздохнул Уваркин и сейчас. — С такими директивами свыше не только перевыполнения, а и выполнения не дашь, какие уж тут премии. И это перед самой-то пенсией…»

Из труб как бы нехотя сочился наружу реденький дымок. Туман распадался на рваные лохмы, они цеплялись за макушки сосен, сбиваясь в набрякшие низкие тучи, и солнцу сегодня никак не пробиться. Острая потяга, с утра разгулявшаяся было по сиверку, явственно спадала теперь, на смену ей шла тихая, нудная морось. Уваркин какое-то время тоскливо наблюдал за шумными действиями сторожихи, выгонявшей начальниковых кур из своего огорода; снова, в который уж раз, дал себе слово уволить проклятую бабу и, притаив в себе до поры это намерение, опять вернулся к прерванным мыслям. «Снять ручников». Оно только сказать легко. Со стороны да сверху. А ведь именно под Фролкиной треногой ковался, так сказать, трудовой план партии, приводились в соответствии с пунктами ее соцобязательства. Еще с зимы, считай, бригада ручников ковыряла мелкие скважины по створам. И хотя та же Протягина выговорила как-то, что ни одна из скважин не достигла коренных пород, все «висячие», с пустым для геологии результатом, и к тому же выносились в натуру наобум лазаря, факт остается фактом: эта самая трата народных денег, как она по горячности выразилась, лично для них, для их партии, оборачивалась приличной статьей выполнения плана.

Правда, теперь вот, вспомнил Уваркин о только что прибывшем инженере, лишняя душа в сводке прибавилась, план выработки-то спускается еще и с учетом численного состава партии, а какой прок с итээра — съемка гроши стоит, не то что бурение.

Воспоминание о новом геологе вдруг вызвало в памяти то, что мучительно ускользало со вчерашнего вечера, — в Черноубинской экспедиции трудился когда-то однокашник Евгения Ивановича!.. Как же — Димка, Дмитрий Игоревич Семисынов. Еще в тридцатые годы на курсах буровых мастеров среди всех выделялся, грамотешка вроде та же — пять классов, шестой коридор, а назначение получил в главк, инструкции своему же брату спускал. А после войны объявился на высоком горизонте — начальник крупной на Алтае экспедиции. Перевыполнения, премии — это у него как бы само собой получалось. Считай, уж и до пенсии дотянул с почетом, да вышла какая-то осечка. Что-то стряслось тогда у него, года два или три назад, и след Семисынова затерялся. «Ах, Дима, Дима… вот тебе и Дима!» Недаром говорят, — не без сладко щемившей гордости подвел Евгений Иванович свой собственный итог, как бы исходя из неудачи фартового однокашника, — что не тот конь хорош, который широко скачет, а тот, который канавы под собой чувствует.

Да и у парня, подумал он еще о Званцеве, вид-то совсем не весенний, нет ли тут какой связи с историей самого Семисынова… Выведать, срочно выведать надо. Уж на что Евгений Иванович шустрых не любит, а этот ну прямо так смирнехонько стоял сегодня перед ним и ждал терпеливо, чего он ему скажет. А что ему сказать… лето в подчинении проходит, а там уж не его забота.

Не его, не его забота, — все кончится через полгода, а то и раньше. Протягина как-то говорила, что на пенсию отпустят сразу же, как только найдут замену. А чего ее искать долго, когда она уже есть. Кто-кто, а Евгений Иванович загодя стал думать об этом, иначе какой бы тогда смысл держать ему при себе в конторе классного буровика Пашку Тихомирова и, как сыну родному, приводить в порядок все его автобиографические параграфы, — в прошлом году, например, в конце полевого сезона, как раз на покров, благополучно приняли Пашку в кандидаты. Лучшей замены себе он и не видит. Главное, с хорошей хваткой парень, — цифру плана на ощупь чувствует. Не то что ученый вертопрах Роман Лилявский, — молодой специалист, только-только, месяц назад, произведенный в начальники съемочного отряда. Этот, правда, тоже шустёр, пальца в рот не клади, но шустрость его как бы другого направления — в науке лихость проявляет. Хотя к плану, к святым его цифрам, относится халатно, спустя рукава, можно сказать.

Но не считаться с Романом нельзя, это было бы ошибкой, рассудил и теперь Евгений Иванович. Парень два года после институтской скамьи бегал в техниках и ни о каких чинах не мечтал, а тут вдруг устроил бунт — ходил на прием к самому начальнику управления. Сначала перевели его в инженеры, а нынче, с переходом партии на новый планшет, когда прежние кадры растасовали кого куда, приказом по экспедиции назначили Романа Лилявского начальником съемки. Но теперь уже сам Евгений Иванович выхлопотал ему это место, — малый пробойный, такому лучше сразу дать верхнюю ступеньку маленькой лестницы, чем оставить на средней высокой лестнице, начальник съемки — это как раз то, что нужно, пусть занимается отчетом, а место начальника партии достанется Пашке.

Лилявский, как и другие геологи до него, будет фактическим автором отчета (и Званцева теперь вот пристегнет к этой своей упряжке), а Пашка, как и сам Евгений Иванович в прошлые годы, станет номинальным Главным исполнителем, — первая подпись, почетное место на защите в управлении… Оно, конечно, ответственно — с первого же и спрос, но и честь опять же.

Косматился туман по сосновому вершиннику. И морось — нету конца и края серой пелене. Не будет сегодня солнышка, и Лопатников с машиной как сквозь землю провалился.

Уваркин запер коттедж и, накинув на голову башлык энцефалитки, по доскам, брошенным на грязь хоздвора, пошел в контору. Кому-то, может, и все равно, с горькой усмешливостью думал Евгений Иванович, какая будет расстановка в партии, но лично он рассуждает так: «У учителя должен быть ученик». А это только Тихомиров. Во-первых, анкета такая же. Во-вторых, сравнивать и сопоставлять, если кому захочется, будет не с кем и не с чем: один стиль, один почерк.

Роман приехал на следующий день после Званцева.

Собственно, он мог приехать и еще на день позже, а то и через неделю — его свободу теперь никто не ограничивал.

Уваркин?

Конечно, баба Женя предпочел бы, чтобы все итээровцы вообще не уезжали из партии ни на праздники, ни на отгулы. «Отгулы вам за прогулы».

Нет, работать в праздники он их не заставит — просто баба Женя не хочет, чтобы кто-то уезжал гулять, тогда как сам он заведомо остается. У него же с тоски и одичания скулы сводит: человек почти безвыездно сидит на базе. Разве что на совещание какое выедет или на престольный праздник, к жене в Подмосковье, иной раз выберется, — не молится, а верует, ну смех и грех! А то все на базе, на базе, на каком бы планшете партия ни стояла. Прямо подвижник. К тому же и в будние дни почти все работники партии так или иначе крутятся на участке, а на базе он да Пашка Тихомиров, да еще сторожиха ночная, — не больно-то разгуляешься с такой компанией.

А в праздники — кто не знает! — в любой партии стоит дым коромыслом, гуляют с утра до вечера и в обратном порядке, — разумеется, в праздники законные, а не религиозные. А тут, видишь ли, итээровцы моду взяли — уезжать домой, в Москву, благо что ехать поездом всего лишь одну ночь.

Это для бабы Жени главное огорчение. Однажды, когда еще партия стояла на другом планшете, лично он, Роман, пытался хохмы ради перепеть, подыгрывая себе на гитаре, голосистого бабу Женю, да сбился, первый же дал петуха где-то на тридцатой песне. Здоро-ов, старый хрен, такого бы впору за буровой станок поставить, а не на пенсию провожать.

Да, было времечко, когда он трепетал перед бабой Женей, являлся всегда тютелька в тютельку, — точно в назначенный срок. А теперь он тоже не какая-нибудь тюха-матюха, не последняя спица в колесе. Хватит, поболтался два года и младшим техником, и старшим. Все в техниках бегал, будто и не кончал вуза. Крутился волчком, и не потому вовсе, что хотел выделиться, чтобы заметили. Работалось легко и с душой, и было удивительное удовлетворение оттого, что делал любую работу, был, как говорил баба Женя, на подхвате. Не жаловался — понимал: в геологии много черновой работы, и делать ее кому-то тоже надо. Это хорошо усвоилось в институте и на практиках, где приходилось, бывало, и в патрубок упираться, помогая ручникам проворачивать буровой снаряд.

Потом вдруг стал замечать — а ведь многие в партии и палец о палец не ударят, и ничего, даже ловко у них получается: и фамилия на титульном листе отчета стоит первая, и зарплата самая высокая, и ответственности, если разобраться, никакой.

Поразился: возможно ли такое в наше-то время?!

Видит: возможно…

А как же тогда совесть? Неужели за каждым следить, проверять каждого?

«Ха — совесть! — подстегнул он себя. — Я вот проявляю сознательность, а на мне и пашут без роздыху!»

Да и кто о нем думает! Делает какую-то там работу молодой специалист Роман Лилявский, вроде бы всем доволен и пусть на здоровье продолжает дальше.

Было все равно — да вот теперь и не все равно. И приятели вон хвастают — давно в инженерах…

В одном из маршрутов, когда в партию приехала главный геолог Протягина, он загнал ее, как худую лошаденку, — за день подмял под себя километров тридцать, и все маршрутом, на крупномасштабной съемке, сделав более шестидесяти точек в день. Работать он мог и выложился в тот день весь без остатка. И что же? Скупо похвалили, еле отдышавшаяся Протягина дала Уваркину указание перевести его на должность старшего техника.

И тогда ему подсказали.

В Москве он пошел не к кому-нибудь, а прямо к начальнику геологоуправления и выложил заявление на стол. Как так? А вот так! Он к ним распределился? Больше года назад. Он гидрогеолог? Чистейшей воды. А чем он у них занимается? Техник на побегушках, кто куда пошлет. Э-это — что? Нарушение пункта Положения о молодых специалистах — предоставление работы не по профилю. Дисквалификация. Значит, он может автоматически считать распределение не состоявшимся. Он уходит от них!

Уходит? Гм… Это когда специалисты его профиля на вес золота, это когда Пленум ЦК КПСС принял специальное решение по вопросу о мелиорации заболоченных плодородных земель, о привлечении к этому государственной важности делу специалистов-гидрогеологов? Начальник управления усадил его в кресло и тут же, связавшись по одному телефону с Протягиной, по другому — с Уваркиным, уладил все в пять минут и поздравил молодого специалиста Романа Лилявского с производством в инженеры. Теперь, мол, будет у вас и своя тема: «Гидрогеологические исследования на территории заболоченных речных долин Юхломского района с целью выработки мелиоративных мероприятий». Типично геологическая формулировка, длинная, заковыристая, но какое это имеет значение — ведь теперь это его тема!

Вернулся победителем. Принимал поздравления. Один только баба Женя встретил с удивленным прищуром: «Верток, оказывается».

А через малое время последовал новый приказ:

Первый бой ему пришлось выиграть, а вторая победа пришла сама. Как говорится, рубль к рублю идет. Он рассудил про себя, что это, в общем-то, справедливо. Разве он хуже того же бабы Жени?

Не хуже — просто неопытный. Ведь до чего же хитер, хите-ор, старый… Ну кто бы мог подумать, что Пашку-нормировщика он держит при себе как потенциальную замену — вроде стажера на высокий пост. Но это уж дудки! Важно, что он вовремя раскусил этот маневр, и теперь самое время зайти во фланг. Теперь у него есть наука, уж как-нибудь не проморгает. Еще не хватало, чтобы под Пашкой ходить… Вот через пару деньков, когда выедут в поле, всей партией отпразднуют его, Романа, день рождения, — прямо как святой праздник, усмехался он, с этого дня вот уже который год начинался в партии полевой сезон. А в этот раз должна приехать Протягина, от ее визита он многое ожидает, — начальственные дни бабы Жени сочтены, самое время подумать о разных привходящих.

Павел пришел с папочкой под мышкой — тесемки завязаны на узелок с бантиками. Романа он заметил еще с улицы — тот сидел на краешке стола бабы Жени и о чем-то веселом, видно, разговаривал с Лизкой-секретаршей.

По коридору яловые сапоги нормировщика с подковками простучали дробно — ждал Романа, как отца родного, заказывал ему стабилизатор для телевизора.

— Ты когда приехал? Сегодня? — Павел от порога протянул ему руку, как бы не замечая больше никого.

Лилявский, неопределенно щурясь, сделал вид, что занят, — прижал к уху телефонную трубку, поднятую как раз в тот момент, когда нормировщик появился в дверях, и стал крутить взыкающий телефонный диск — словно нанизывал безуспешно на тонкий холеный свой палец ускользающие цифирки в кружочках.

На Павле, как и на Лилявском, сочно-зеленого цвета туристический костюм — подарок Романа по прошлому году, когда в нормировщике тот еще не видел своего конкурента на высокий пост. Не было только на Павле широкого ремня с медной бляшкой и заковыристой, на заграничный манер, нашивки на рукаве, к которым нормировщик относился предосудительно, считая это проявлением студенческой инфантильности. Костюм же берег и любил под вечерок прогуляться в нем и яловых сапогах по центральной улице Юхломска, тем самым широко утверждая себя в звании геолога в глазах всевозможных знакомых.

— Ну, как там в Москве-то? — издалека начал Павел, не позволяя себе в присутствии ребят и Лизки с ходу говорить о главном: купил или нет?

Лилявский понимающе улыбнулся. «Как же, стал бы я для тебя стараться, — говорил его взгляд, — если бы узнал не вчера, а неделю назад, что вы тут с бабой Женей замышляете… Это я раньше думал: мелкий конторский служащий, раз просит — ну и услужу, хрен с ним, мало ли в каком деле может пригодиться. А теперь я тебя с прицельной мушки не спущу!»

— Стоит Москва, чего ж ей не стоять… Вчера «Принцессу Турандот» с Вертинской смотрел, в Вахтанговском театре, — и подмигнул новому геологу.

Будто забыв о своем столе, Павел затоптался посреди конторы, улыбаясь неровно и утирая взмокший под кепкой лоб.

— Духотища прямо с утра — хотя и дождик сеет. — «Ох уж эта мне интеллигенция, вечно не знаешь, как подъехать к ней, с какого бока, когда они шутят, а когда всерьез. Турандот!..» — говорила в то же время его улыбка, и он, помедлив еще, пошел в свой угол, не сводя глаз с Романа.

— Как там… погода-то? — уже касаясь рукой арифмометра, придумал нормировщик последнее, о чем еще можно было спросить без опаски казаться заискивающим. В другое время ни с того ни с сего он тары-бары разводить бы не стал.

— Да как и здесь — весна, — опять посмотрел Роман, в сторону Званцева, перебиравшего в шкафу папки с материалами по нынешним скважинам. Вот-вот баба Женя явится, какое-нибудь собрание на полдня затеет, а этот новенький все отмалчивается. — Весна, милый, и в Москве и в Юхломске, — нехотя ответил Лилявский Павлу. — А стабилизатор я тебе купил.

— Да ну! Вот спасибо, а то как вечер — плитки все повключают, напряжение упадет, а потом вдруг подпрыгнет!

Павел обрадовался, и, чтобы хоть как-то скрыть это, он уткнулся в табеля, в месячную сводку о ходе выполнения плана. Трррэк, трэк! — крутанул ручку арифмометра. С хрустом, с пугливым мельтешением проскакивали на барабане цифры, и с каждым поворотом очередная двойка, тройка, пятерка ли коротким щелчком возвещала о своем прибытии в гнездо. Они нанизывались одна к другой, как четки, и за игрушечным их перемещением, как бы даже сумбурным, хаотичным, вдруг возникало перед Павлом конечное число, полное всяческого смысла. Как зачарованный, он не сводил глаз с маслянисто мерцавших цифр, словно забывая в эту минуту и о Романе, и о стабилизаторе. Вполне возможно, въедливое ржавое верещание арифмометра воспринималось им, как благостная музыка, дарящая к тому же порядок и разумение.

Лилявский снова взялся за телефон, а Лиза, выглядывая в окно дядю Евгения Ивановича, зашедшего к завхозу в склад, чистила пилочкой свои ногти и снисходительно слушала Славку.

— Я тебе точно советую: просись на съемку. Там же коллектив. Костер. Гитара. А здесь ты же закиснешь, — разглагольствовал техник.

— Ну да, а с тобой я там сразу расцвету…

— Вот ты опять! Как ты не понимаешь. Вот я, например, почему, думаешь, не хочу больше сидеть на скважине? Коллекторские обязанности, а я же выпускник техникума, как-никак. Мне скукота ни к чему.

— Так это твоя работа? — вполголоса спросил музыкант, показывая Славке мешочек с образцами. Добровольно помогавший Андрею, он уже понял по глухой воркотне геолога, что бывший коллектор, а ныне техник Вихров грубо напортачил с образцами. Музыкант держал на весу комковато ссохшийся мешочек и смотрел на Славку с незлобивой насмешливостью.

— А в чем, собственно, дело, мальчики? — свысока глянул на них техник. Считавший себя старожилом, он признавал только троих: бабу Женю, Лилявского и Фролку. Перед первым он трепетал, как-никак начальник партии; Романа по прошлогодней привычке звал сокращенным именем, ставя себе во всем в образец; мастера же ручников просто боялся.

— Ты же этикетки не заполнил, гео-олог… — сказал Славке музыкант.

Андрей хмурился, недовольный и такой безалаберностью бывшего коллектора, и еще тем в особенности, что Костя-музыкант затеял этот разговор именно сейчас, в присутствии начальника съемочного отряда.

— Чего — не заполнил? — техник сразу понизил голос и опасливо покосился на Романа, но тот был поглощен телефонным разговором с юхломскими телефонистками, не дававшими связь с Каменевом.

— А ничего. Только глубины взятия образца указал — и все, — сказал Костя.

— А тебе-то, маэстро, чего еще надо? — совсем тихо, но угрожающе зашипел Славка.

— Мне — ничего. А вот, говорят, не худо бы еще и породу описать. А то в морене вдруг чистые речные окатыши объявились.

— По-твоему, я их положил?

— Нет, я.

— Ну-ну… Если бы Фролу Евстигнеевичу об этом сказать, — усмехнулся Славка, — вот удивился-то бы…

Лиза приметила, что дядя уже выходит из склада, и на всякий случай затюкала одним пальцем по клавишам новенькой машинки «Оптима», в которой со вчерашнего дня торчала одна и та же закладка. Секретарь-машинистке Лизе Уваркиной было поручено начальствующим дядей отпечатать этикетки для проб воды и грунтов, — другой работы пока что не было, а оправдывать должность, придуманную на основе штатной единицы старшего техника, надо было. Лилявскому дали наконец Каменево.

— Але, але, кто у телефона? Роман говорит, из Юхломска! Ро-ма-ан! Ну Лилявский!.. О, здрасьте, Полина Захаровна! — Он прикрыл трубку ладонью, дурашливо округлил глаза и посмотрел опять-таки на одного Званцева: — Протягина уже прискакала в экспедицию! — И, опять прилипая к трубке, заворковал: — Да-да, я слушаю, Полина Захаровна, слушаю!.. Ах, я-то зачем звоню, спрашиваете? Так ведь ждем вертолет, Полина Захаровна, по смете же два с половиной летных часа предусмотрено, хочется сделать рекогносцировочный облет долины… («А ты, милый, почтительнее, прямее на меня смотри, — говорил его взгляд Андрею, — не лыком я шит, как видишь, не шутейный парень, а твой непосредственный начальник, и со мной надо доверительно, иначе какая работа?»)… А по-моему, Полина Захаровна, без вертолета нам никак — ведь паводок только начал сходить, надо глянуть сверху: много ли воды на пойме, и вообще нельзя ли проследить с воздуха границы древних террас, на локальное существование которых указывают составители проекта, но которых, строго говоря, может и не быть, если учесть, что проект составлялся по результатам мелкомасштабной съемки… Что, что? — Видимо, перебила Протягина трескотню Романа. — Да нет, я не думаю ничего оспаривать. Конечно, на месте будет видно… Хорошо, хорошо, завтра же выедем на машине, завтра же с утра. Хотя вообще-то на ходу у нас только одна машина — лопатниковский ГАЗ-69, а надо еще буровиков завезти на участок, на Майские праздники ручники приезжали на базу. Отгулы, так сказать… Тихомиров? — Роман поглядел на Пашку, глазами давая знать, что главный геолог интересуется им. — Да вот он, сидит за арифмометром, а что? — Мембрана похрипывала возле уха, а с лица молодого начальника стекал румянец. — Впервые слышу, Полина Захаровна, впервые слышу… Конечно, я понимаю, ответственность ложится и на меня тоже… Да разве лично-то я смог бы игнорировать приказы экспедиции, что вы! Я, конечно, свое слово Уваркину скажу. Для меня все ясно: Чекунова снять с профиля, а Тихомирова, как сказал вам сам Уваркин, — поставить. На ЗАМ, на ЗАМ, разумеется!.. Да, да. Да… До свидания, Полина Захаровна…

Он подождал, пока на том конце положат трубку. Слез с подоконника, вытер тыльной стороной ладони лоб.

— Я ж говорю, что духотища, — тихо сказал Павел, забывший на время о своих цифрах. — Мне всю поясницу разломило, хотя вот и скажи, что молодой… Радио обещало ненастье на всю неделю.

— Ты слышал? — со сдержанным сарказмом, сменившим минутную растерянность, кивнул ему Лилявский на телефон. — Я ей говорю, буровиков завозить надо, а она меня про тебя спрашивает — сколько, мол, Тихомиров набурить успел… — Пришедший в себя, он опять был ироничен и бросал быстрые насмешливые взгляды то на Лизу и заигрывающего с ней техника Вихрова, то на геолога и музыканта, копавшихся в мешочках с образцами. Это просто удача, говорил он себе в эти минуты, что не напоролся на начэкса, от того держись подальше, тому и по телефону соврать не удастся. — Да, а Чекунов-то где? — вдруг спохватился Роман, как бы впервые заметив отсутствие мастера ручников. — Я говорю, где капитан?

— Так на участке, где же еще.

— Как… на участке?

— А так. Сели в лопатниковский «газон» и уехали. Праздники же кончились. Надо работать.

— Но он же не знает, на какое место ставить треногу. Он что, в Паньшино, возле столовой забурился?!

— А ты на меня, Роман Николаич, особенно-то не повышай голоса, — тоже совсем справляясь с собой, сказал Пашка и придвинул к себе арифмометр. — Вынести точку заложения скважины — это забота инженера, начальника съемки, а не моя. От что я скажу тебе.

Новый инженер, глазами как бы прося извинения за вмешательство, вдруг поинтересовался:

— Мне говорили, что крупномасштабной съемки на Чоусме еще не было. А бурение уже ведется. Не может ли потом оказаться, что в иных местах скважины были и не нужны?

Он уже спрашивал — как утверждал. И Лилявский уловил это сразу.

— Наверное, может, — пожав плечами, будто это было само собой разумеющееся, сказал Лилявский, как ответил бы — он не сомневался — и этот инженер. — Но иного выхода нет.

— Почему?

— В пойме полно воды, — не просто терпеливо, но доброжелательно говорил начальник отряда, — съемку вести бессмысленно.

— Что же мы будем делать? — улыбнулся Андрей. Лицо у него еще не отошедшее, но уже нет в нем вчерашней землистости. Гладко выбрит и в свежей рубашке, ежастые волосы будто устали голосовать, поулеглись, и прическа получилась даже фасонистой.

— Ну-у!.. Пока туда-сюда, съездим вот на рекогносцировку, потом перебазируемся, сходим в учебный маршрут, как и положено при новом составе партии и на новом планшете… а там и воды поубавится. — Роман улыбался тоже.

— Вот бы и подождать недельку с бурением. Что толку все равно в этих скважинах.

— Толку? Не скажи-ите… Это вы по его документации, — насмешливо кивнул Роман в сторону Славки, — сделали такой вывод? — Он легко засмеялся, и техник Вихров, на удивление, тотчас поддержал этот смех и раскатился тем дробным хихиканьем, которое говорит, что человек не только не обиделся — он, напротив, смеется сам над собой, потому что это просто смешно, и не более того. — Собственно говоря, — продолжал Роман, — я потому и не заставлял его делать описание образцов, что сам хотел подзаняться этим. Главное — точно проставить интервал отбора пробы. А уж описать породы и составить затем геологический разрез, сами понимаете, одно удовольствие… Так что всесторонний анализ этих скважин еще только предстоит сделать.

Костя-музыкант выудил грязно-слипшуюся этикетку из последнего мешочка и, разложив образцы прямо на полу в соответствии с обозначениями глубин, напряженно уставился на Званцева — ждал, что тот ответит начальнику отряда, так ловко, на глазах у всех, вышедшему сухим из воды. Костя не знал еще, как это объяснить, но сторону нового геолога он принял безоговорочно, хотя и Лилявский был для него тоже новым человеком.

— Тут вот еще что, — как бы подсказал он Андрею, — приказ о снятии станка ручного бурения, кажется, уже получен. На доске объявления его нет, но когда мы со Славкой переставляли стол в коттедже у Евгения Ивановича, я его видел… — Костя смутился. — Совершенно случайно обратил внимание, потому что Уваркин был расстроен чем-то, и я подумал, может, из-за этой бумажки, что лежит на столе.

— Такого приказа нет, — вдруг твердо заявил Пашка, а Роман, неожиданно для самого себя, поддакнул тоже:

— Ты не туда смотрел, милый, и вообще это дурная привычка — заглядывать в чужие бумаги.

— Вот я, например, — сказал Славка, — ничего такого не видел.

— Ну как же ты можешь так говорить?!

— Могу, раз говорю. А ты на меня не кричи, никто тебе не давал права так разговаривать с итээром. — Славка преданно смотрел на Лилявского, но тот досадливо поморщился. «Что это на меня нашло, — спрашивал себя Роман, — беру под защиту бабу Женю с Пашкой…» Раз уж сама Протягина говорит, значит, приказ действительно есть. И пусть снимают треногу. Ему-то что! «А то, — сказал Роману второй голос, — что и меня по головке не погладят за невыполнение плана». Скажут, вы же начальник съемочного отряда, и буровики в полном вашем подчинении. Надо, мол, было нормировщика Тихомирова на ЗАМ поставить. А как ты его поставишь, если баба Женя даже самой Протягиной голову морочит и расставаться с Пашкой не собирается.

— Есть приказ, нету приказа — не в этом, видно, дело, — как бы заканчивая этот бесполезный, по его мнению, разговор, сказал Андрей, принимаясь за описание образцов. — Вся причина, как мне сказали утром, в трудовом рвении…

Лилявский, секунду-другую помедлив — веки сомкнулись в затаенный прищур, — неожиданно весело согласился с геологом:

— Я бы на месте товарища сказал то же самое — при разных, возможно, подтекстах. Лично мне нравится такое отношение к работе мастера Фрола Чекунова и рабочего Ильи Данилова, это наши кадровики, а Данилов еще и коммунист. Дай бог, как говорится, чтобы у всех нас было такое рвение.

— Тогда, разумеется, план мы шуранем досрочно, — еще безразличнее сказал Андрей, а Костя хлопнул в ладоши.

Тут и Лиза не выдержала — не то чтобы и до нее тоже дошел весь смысл деликатной стычки Романа и этого инженера, — просто она болела, как и положено, за новенького.

— Э-этто что за аплодисменты в рабочее время?

Дверь конторы отворил хозяин ее — Уваркин. Лиза ударила по клавишам сразу несколькими пальцами и, не глядя, что там отпечаталось, поспешно крутнула барабан, вытащила закладку и сунула ее в стол как готовую продукцию.

— Да мы тут о нашем капитане вспомнили, — с улыбкой успокоил Лилявский вставшего столбом посреди конторы бабу Женю. — Как это он тогда, Евгений Иваныч, в заблуждение-то ввел всю юхломскую милицию, помните?

Уваркин, потирая подбородок и улыбаясь в кулак, прошел к своему столу.

— Фролку, помирать будешь, не забудешь.

Он сел и посмотрел в окно, на хоздвор, все еще переживая только что закончившуюся перепалку со сторожихой. Ведь вот ведьма, ну поедом съела его кур, гонит из огорода, и только! Скажи на милость, обеднеет — в грядках у нее покопаются. А кто, интересно, ее мужику путевые листы оплачивает, не срезая ни копейки, хотя и можно бы срезать иной раз, — разве не он, не Евгений Иванович? А много он видел за это благодарности?

Однако, со вздохом сказал себе Уваркин, если уж нельзя без шума уволить эту ленивую молодуху, надо будет зачислить ее к тому же Лилявскому в отряд. А тот не откажется. Не он ли к Катюхе Чекуновой еще с прошлого года липнет, хотя, говорят, и безуспешно? Да и от Лизки будет подальше держаться, уж до Лизки-то Евгений Иванович его не допустит, хотя эта дуреха крашеная так и ест глазами чернявого пижона.

И вообще это неплохая мысль — для прыткого Лилявского на всякий случай будет у него, так сказать, технический ограничитель: аморальное поведение с сотрудницей, замужней женщиной…

— Ну-у, Роман Николаич… вы уже тут обсудили все ладом или меня ждете? Как и что у вас будет, насчет выполнения плана и индивидуальных обязательств что думаете, сколько единовременно будет у вас съемочных групп, какой объем выработки на группу прикидываете и так далее и тому подобное, а?

Новый инженер сноровисто чертил на миллиметровке, откидывая от себя мешочек за мешочком, и Лилявский, не выпускавший его из виду, не сразу понял, о чем это говорит Уваркин.

— Дядя, — сказала Лиза, мотнула головой, поправилась: — Евгений Иванович, а Евгений Иванович, а я завтра на участок со съемщиками съезжу, можно? Посмотреть на Чоусму хочется.

— Нечего там смотреть, — не глядя на племянницу, отрезал Уваркин, стараясь вникнуть, чем занимается этот Званцев и чего, интересно, косится на него Лилявский.

Славка явно огорчился, что Лизу с ними не отпускают, а нормировщик, в знак полного согласия с мнением бабы Жени, звучно трррэкнул арифмометром.

Он один и видел из-за плеча, что за фигуры так старательно вычерчивает новый инженер. Не успел объявиться, а сразу спешил проявить трудовое вдохновение… Павлу не то чтобы это было в диковинку, — доводилось ему видеть за время своей работы в геологических партиях и не таких инициаторов, иной ночами корпит над разрезами и профилями, будто светового дня человеку не хватает, — смутили нормировщика и озаботили в чертежах геолога невинные с виду, просто еле обозначенные карандашом, вопросительные знаки: по крючочку внизу каждого разреза по Фролкиным скважинам.

Не обучен был Павел премудростям этой науки, но к чему относятся карандашные знаки, что они в себе таят — это он, в общем-то, понял. Как бы вопрошал товарищ новый инженер: а где в скважинах цоколь, почему все они висячие, какой от них, скажите на милость, прок? И хотя вопросы эти самого Павла обходили стороной, никак его не касались, все же стало человеку не по себе. Впервые за долгое время не по себе стало — вот что его обескуражило.

И весь остаток рабочего дня до шести часов — когда они всем наличным составом партии, за исключением сторожихи, устроили культпоход в вокзальный буфет — и еще какое-то время уже за столиком под фикусами одолевали Павла невеселые думы. Даже выпивка не размягчала душу. Ведь надо же было, досадливо вздыхал нормировщик, накануне решающих событий в партии откуда-то выискаться этому Званцеву. Все определилось, можно сказать, встало на свои места, — а теперь им с бабой Женей небось опять надо будет пересматривать свою тактику. Это уж точно, как пить дать. Новый геолог даже с виду крепко разнится от стиляжного Лилявского. А полевой сезон еще только-только разворачивается, впереди шесть долгих и муторных своей неясностью месяцев. И пока-то баба Женя подаст наконец заявление на пенсию, — ведь черт-те что, мысленно ужаснулся Павел, может случиться за эти полгода!

Да что там полгода, — уже как бы в самое ближайшее время не возникло никакой заварухи, тут еще и Протягина жмет, жме-от… вон как высказалась про ручное бурение, этот станок ЗАМ-300 у нее из головы не выходит. А ну-ка, легко ли: после арифмометра снова встать за рычаги, а они ведь там без пластмассовых гладеньких ручек, живо понабьешь себе мозоли…

Одно утешило Павла, что этот Званцев оказался не такой уж сухарь — и выпил со всеми вместе, и начальниковой Лизкой, похоже, заинтересовался. Все переглядывался с нею. Что уж совсем было неплохо, потому что говорило об инженере, что он все-таки живой человек и думает не только о чертежах. А раз так, то и сам он, стало быть, не без грехов. Надо только глаз с него не спускать, присматривать за ним в оба, сказал себе нормировщик, вновь обретая ровное расположение духа.

Небо было зыбким, высоким. Солнышко светило с утра умыто, играючи, словно теша людскую надежду на вёдро.

Андрей вспомнил, как ночью в отдалении глухо рокотала гроза, секли густой горизонт шальные сполохи, а поутру безмолвно слезились оконные стекла.

Лопатников прикатил ночью, будто чувствовали они с Фролкой, что машина понадобится съемщикам.

Спал не спал шофер — подпоясывайся в обратный путь. Где-то в глубине барака, злой на самого себя, он ругался с женой, — кричал ей по-ефрейторски: «Разговорчики!»

Расселись парни в кузове в рядок, на узкую лоснящуюся лавочку, лицом к дороге. Андрей раза два обернулся, будто выглядывал кого-то. Но никого, кроме начальника с нормировщиком, вышедших из конторы, на хоздворе не было.

— Лиза-то, — словно ненароком предположил Костя, — может, поедет с нами? Собиралась же вчера. Давайте спросим.

— Думаешь, она как ты? — ухмыльнулся Славка. — Как же, соблазнишь Лизку геологией… — Техник делал вид, будто все-то он знает.

— А что? — спросил Андрей, не поворачивая к нему лица.

— Так она же законченная медичка, у нее диплом медсестры. Для Лизки все это секретарство — легкий калым. Говорит, охоты нету возиться с больными, запах эфира не переносит. А тут добрый дядя подвернулся, непыльную работенку племяннице подкинул. Та и согласилась. На лето. А там, говорит, видно будет. Да и правильно сделала! Сиди себе весь день на одном месте, в цивильной обстановочке — ни тебе комаров, ни тебе клещей энцефалитных, как у нашего брата съемщика… сиди и тюкай пальцем по клавишам, а ставка за это тюканье что надо: сто десять рублей, как у старшего техника, и плюс сорок процентов полевых. Я вас спрашиваю, мальчики: есть резон?

— С ума можно сойти от такого благополучия, — буркнул Костя, исподтишка наблюдая за Андреем.

Тот молча курил. Костя терялся в догадках: «И что за характер?»

Вчера, как только вышла сторожиха, он и говорит им со Славкой: «В преферанс-то, ребята, играете? Не умеете — не беда: научу. Моя платформа, на ближайший месяц по крайней мере, — никаких производственных разговоров». Славка в дикий восторг пришел, загорланил: «При таком повороте дела — это мы с очень даже большой радостью! Научиться в преферанс — моя мечта!» Андрей и ухом не повел, ноль внимания на этот щенячий восторг, и тут же спрашивает дальше: «А этот, Уваркин… он вообще-то геолог?» — «Э, — подумал тогда же Костя, — а еще голову морочит насчет какой-то платформы». — «Что ты, — махнул рукой Славка, подсаживаясь ближе к Андрею, — Уваркин такой же геолог, как я министр!» Андрей покосился на Славку, чем-то, видимо, остался недоволен, хмыкнул: «Министр из тебя, прямо скажем… Ну а другой начальник, Лилявский?» И тут же, избегая прямого взгляда Кости, смешался и махнул рукой: дескать, да ну их всех.

А в конторе опять раскрылся: поддел Лилявского насчет трудового рвения и плана. Выражение лица наивное, а глаза хитрющие… Даже Лиза, вертушка эта, потом весь день на него с интересом пялилась.

Не из-за него ли она и ехать надумала?

Нет, Лиза, такого парня в ноги не бросишь. Это тебе не Славка-ветрогон.

Тут вышел из барака шофер.

— Катька! — крикнул он в глубь огорода, за поленницы, вернувшейся вместе с ним жене Чекунова. — Ты слышь, Катьк: Фрол велел передать — скоро не жди, мешок картох просил приготовить и комбижиру какого-нибудь, бурить, говорит, буду до победного — пока не явится начальство и собственноручно не разберет треногу!

Катерина что-то отвечала.

Андрей глянул на музыканта будто так просто, машинально как бы, но Костя это понял по-своему: инженер молчаливо обменялся с ним мнениями. Слыхал, мол, про ручников-то? Оказывается, они и не думают кончать это дело — пустое сверление негодных дырок на профилях!

Переглянулись — друг другу ничего не сказали, А Славка знай пел себе вполголоса, ужасно фальшивя:

Роман уже сидел в кабине, деловито шелестел разложенными на коленях картами.

Уваркин и Павел провожали съемщиков взглядами, улыбками, взмахами руки и какими-то веселыми зряшными словами, будто те уезжали невесть куда и надолго и они их как бы подбадривали.

А Лиза так и не показалась.

Судорожными рывками миновали обсохший колеистый хоздвор, выбрались на мощенный булыжником тракт. Славка и петь забыл, накинул капюшон энцефалитника, затянул шнурки, какой тут петь — холодный ветер откуда-то навалился, сек лицо невидимой мошкарой.

— Ни фига себе! — захлебывался ветром техник. — Черемухи-то, черемухи-то!

Все трое принюхивались, и хотя сильно отдавало бензином, от кабины, им казалось, что слева и справа двумя густыми полосами идет сладковато-терпкий ядреный черемуховый настой.

— Скорей бы уж в поле! — кричал Костя в самое ухо Званцеву. — Я бы из палатки утром выскочил — и мордой, мордой в черемуховый цвет! А они небось в росе, лепестки-то, лучше всякой туалетной воды. А еще вот не сегодня-завтра сирень зацветет.

— Ой ты и ботаник! — влезал в разговор Славка. — Не из-за этой ли природной парфюмерии ты и музыку на геологию променял?

«Газик» резко затормозил — из кабины в кузов полез Лилявский.

— Чего это вы тут, — улыбнулся, оглядывая всех сразу, — митингуете? Горланите — в кабине слышно, а о чем речь — не могу разобрать.

Он примостился рядом со Званцевым.

— Да все о природе толкуем, — за всех ответил Славка.

Роман достал из кармана сигареты.

— Ну, как твою природу зовут — мы в общем-то догадываемся. Она мне вчера порассказала, как ты за нею увивался на праздниках. Безнадежное это дело, милый. Хотя — попробуй…

Он опять улыбнулся, шире прежнего, но теперь эта улыбка предназначалась одному только Званцеву.

— Ты бывал когда-нибудь в здешних местах, Андрей? Ты прости, старик, что я на «ты», но ведь надо же нам рано или поздно…

— Я был два года в Заполярье, севернее. Но там все иначе. Тундра. А здесь уже лес. Хотя… у нас на Алтае уж лес — так лес. И горы — летом на гольцах снег, речки студеные.

— На Алтае… — Роман посмотрел в пространство, разминая в пальцах сигарету. «Что-то, — словно говорил его вид, — у тебя из головы Алтай не выходит. Высказал мне вчера баба Женя свои догадки, обрадовал, как же. А мне ведь геологи нужны, милый, а не политики». — На Алтае, к сожалению, бывать не приходилось, а вот эти места, — долго затягиваясь, с выражением бесконечной усталости и безразличия обежал он взглядом окрест, — изучил досконально. Дальше некуда.

— Ну и как они тебе, Роман Николаич? — по возможности солиднее и значительнее спросил Славка.

— А горы в снегах, — продолжал Роман, не слушая техника, — это, должно быть, красиво. Недаром старик Хемингуэй любил, бывало, на них поохотиться…

— На Алтае? — спросил Славка.

Костя засмеялся.

— Слушай. Ты помолчал бы, милый, — сказал Лилявский технику. — Ты свое еще скажешь. Сегодня же. — «Попру вас, — он прищурился сбоку на Званцева, — с буровой к Чоусме, через болото, и сразу все станет ясно». — Я говорю, Андрей, горы в снегах — это, конечно, экзотика, не работа — а сплошной туризм, как сказал бы нам баба Женя. А тут, где мы будем вести съемку, — Роман ткнул пальцем в пол кузова, будто весь планшет уместился сейчас под ними, — болото на болоте, причем встречаются и трясины.

— Ни фига себе, — прошептал Славка, — представляю себе картинку: шагнул — и нету тебя! Только что был — и уже одни пузыри от тебя и остались…

С натужливым подвыванием, чадя перегоревшим маслом, машина долго выбиралась на седловину. Едва мотор низко, облегченно заурчал, обещая скорость на спуске, как шофер сбросил газ и со скрипом тормозов съехал влево, к бровке кювета, и, теперь уже сдерживая рвавшуюся вперед машину, стал объезжать дорожный знак «ремонтные работы».

Два человека в брезентовых штанах и майках, обнажавших красно обгоревшие плечи, укладывали булыжник. На песчаную подсыпку, пристукивая большими деревянными молотками, они мостили один к одному речные голыши, делая это с той неторопливой обстоятельностью, будто им предстояло справиться с небольшим двориком, а не с дорогой, уходившей к повороту у подножия спуска и много дальше. Сплошные колдобины со следами буксовки — была эта дорога. А за спуском, где подтекали грунтовые воды, торчали врастопырку бревна изжеванной шинами и гусеницами лежневки. Над ней почти смыкался лес.

— Вот так, мальчики, — сказал Роман. — Ну, кто в кабину? Лично я не откажусь, — он проворно спрыгнул на крыло и, уже прячась за дверцей, насмешливо предупредил: — Держитесь зубами за землю: сейчас из слабых будем делать мыло!

Буровую увидели сразу, как только поднялись на лысый водораздел. Скважина была заложена близ проселка, на пологом склоне — метрах в двадцати от перегиба, где и проходил шов залесенной, заболоченной долины.

Андрей поднялся в кузове, держась ладонями за теплую, нагретую солнцем кабину. Лопатников спускал машину тихо, крадучись, звука мотора почти не было слышно, и на буровой никто не разогнул спины — ни те двое, что ходили вокруг штанги, упираясь руками и головой в патрубки, ни третий наверху, ухавший по зажимкам «бабой».

Лилявский высунулся по локоть из кабины.

— Слышь, Андрей, а ведь сейчас самый нерест. Лещишки в Чоусме, между прочим, ничего себе — иной в сковородке не уместится. Ты как вообще-то — балуешься рыбалкой?

— Редко приходилось. В горных реках иногда — на хариуса… А кто выносил в натуру скважину?

— Как кто… В соответствии с проектом. Профили через болото пробурили еще зимой, по льду. Мастер буровиков знает их наперечет, сам с топором участвовал в деле. Вот на одном из профилей он и обосновался нынче.

— Да, но откуда знать проектантам, — удивился Андрей, — где конкретно будут проходить профили для детальных исследований? У них под руками были материалы мелкомасштабной съемки, очень приблизительные данные. Они только предполагают, а точно определить места для скважин можно лишь после нашей, крупномасштабной съемки.

— Согласен с тобой, старик, согласен. Но… — Роман засмеялся и покрутил головой, — как ты, право, не поймешь нашей специфики! На Алтае под ногами твердь, скалы. А у нас — болота, трясина, — разница есть? Не проруби мы профили загодя, зимой, — на что бы мы надеялись теперь, когда воды по пояс?

«Но ведь бурить-то сейчас все равно не будешь, если столько воды в пойме, — хотел возразить Андрей, но смолчал. — Наверное, — подумал он, — этому Уваркину просто нужно было до зарезу заактировать выполнение какого-то объема работ — любых работ, главное, чтобы в денежном выражении. Вот они и продали государству эти профили».

И все-таки он не утерпел, сказал начальнику отряда:

— Ну ладно — эти профили… А вот скважина на склоне ни к чему бы пока. Если уж на то пошло — пусть бы на перегибах и буравили. Там и до съемки можно. Шов террасы, как-никак.

— Опять не понимаю тебя, старик…

В голосе Лилявского не было ни досады, ни раздражения, — слышалась все та же терпеливая снисходительность, и Андрей, усмехнувшись, решил не отвечать. Тем более что шофер вдруг резко газанул и, дурачась, выскочил с проселка на целину — прямо к палаткам. Буровики побросали работу, выгнули онемевшие от напряжения спины. Они были перепачканы с ног до головы глиной — и вчерашней, уже засохшей и кое-где отскочившей от их энцефалиток, и новой, шоколадно-маслянистой, не затвердевшей.

Первым подошел к машине, из которой, как бы привыкая к тишине и устойчивости, никто пока не спрыгивал на землю, приземистый парень. Он поздно заметил, что приехал еще один новенький, и, не зная теперь, что и говорить, старательно смотрел себе под ноги.

— Да ты в хорошей форме, Илья, прекрасно выглядишь! — сказал Лилявский, прямо из кабины пожимая парню руку и напряженно посматривая в сторону второго буровика. Тот, видимо, раздумывал, подходить или нет, шел-шел да и остановился у поваленной березы, хмуро остукивая ее ствол носком сапога.

По тому, как третий буровик, что катался на зажимках, — мешковатый и немолодой, не дожидаясь начальства, сразу же затрусил к ближним кустам до ветру, можно было догадаться, что мастер здесь именно этот, стоящий у березы.

И верно. Лилявский, тихонько хмыкнув, выбрался из кабины и шагнул к нему сам:

— Здорово живешь, Фрол…

Мастер неожиданно просветлел, захлопал линялыми ресницами, буркнул: «Здорово!», коротко оглядел Званцева и опять стал пинать березу, приглаживая пальцами свои реденькие волосы, окантованные в кружок прической «полубокс».

— Бурим помаленьку? — все тем же вкрадчивым тоном говорил Роман.

— Та, какой там… — враз меняясь в лице, раздраженно зачастил Фрол. — Один говорит: «Бури!», другой говорит: «Не бури!» Кого слушать — хрен его знает… Стал я бурить. Ну, бурил, бурил, вот уже двадцать метров наворочал, никогда столько не делал, за два дня чтобы, а цоколя так и не достиг, не копнул. Опять висячая. А приказ Протягиной знаешь какой? Висячую не оплачивать, так? Пускай, мол, гонят каждую скважину до коренных. А как лично я буду гнать дальше, если мне обсадить ее нечем, зажимает стенки. Вы там, на базе, телефонограмму мою получили?

— Какую это еще?

— А чтоб трубы обсадные везли мне.

— Так на базе труб нет, Фрол.

— А это я и без тебя знаю. Были бы — так я бы не бегал на почту телефонить, я бы их сам сюда привез. Это уж Илья мне подсказал: дай телефонограмму. Все же как документ. Может, мол, зашевелятся. А так… говори вам с бабой Женей, не говори, — Фролка махнул рукой, — один пустой звук. Никакого результата.

Начальник отряда, косясь на Званцева, мягко улыбался:

— Что за паника, капитан? Ведь ты все равно буришь, твои метры же никуда не денутся…

— Ха, буришь! Ты, что ли, будешь за меня бурить? Потому и бурю, что поставлен на это дело… Здесь, Роман Николаич, — с радостным блеском, который он не мог да и не хотел скрывать, ткнул пальцем Фрол в сторону скважины, — знаешь сколько сплошной морены с валунами?

— Сколько? — как бы тоже загораясь, в тон Фролу поинтересовался Лилявский.

— А почти все двадцать метров — не хочешь?

— Хочу! Пятая категория — и никаких гвоздей! Разве я, товарищ капитан, спорю?

Фрол сбился, помолчал, прикидывая, как это понимать начальника отряда. Вдруг начал оправдываться:

— Дак, Роман, ты думаешь столько метров и все с валунами — это тебе раз плюнуть? По ним же долотом идешь, чикаешься-чикаешься…

Званцев заметил, как мастер при этих своих словах переглянулся с рабочим — настырно так глянул на Илью, как бы настаивая на чем-то известном только им двоим.

— Как же вы еще бурите без обсадки? — удивился Андрей. — Ее ведь давно должно завалить.

— И заваливало! — обрадовался Фрол этой нечаянной поддержке. — Вот без передыха с самого рассвета и крутим. С Ильей все жилы повытянули, а вон тот недомерок колхозный, — с усмешкой кивнул Фролка на кусты, — жидковат для этого дела. Пристал тут, как банный лист… прими и прими! Я и взял, думаю: все равно по смете будут набирать, оформят. Посадили его к «бабе», катается только, а стучит мало, голова, мол, не выдерживает карусели. Так что, Роман Николаич, — обретая, как видно, свое обычное состояние, с нажимом подытожил мастер, — давай мне трубы и кадры, а то сидите там, в Юхломске…

— Трубы, Фрол, будут, — сразу поскучнел тот, — сегодня же дам телефонограмму в Каменево, чтобы подбросили.

— У них там нету коротких, — авторитетно возразил Фрол, — а мне только короткие.

— Нарежут, на базе есть чем нарезать, — поколебавшись, нашелся Лилявский.

— Нарежут… Это как раз месяц их будешь ждать. Ты деньги привез, Роман? — спохватившись, быстро спросил Фрол. — Мы тут на одних макаронах, как эти… итальянцы. Ни пожрать как следует…

— Ни выпить! — засмеялся Роман, ни на минуту не упуская из виду Званцева. Тот поковырялся с музыкантом в мокрых грязных мешочках с образцами, сел на желонку. Опять за миллиметровку взялся, чертит.

— А чего бы и не выпить с устатку, — оживленно помаргивая, согласился Фрол.

— Вас баба Женя не познакомил? — опять повел в сторону Лилявский, уловивший как бы тайную связь в переглядываниях инженера и мастера.

Фрол неопределенно пожал плечами и на всякий случай незаметно обтер ладонь правой руки о штанину и приготовил ее лодочкой.

Андрей встал и, досадуя на Лилявского, который затевал какой-то спектакль, быстро подал мастеру руку.

— Просто Фрол, или Фролка, кто как привык… — буркнул тот, сунув свою лодочку Андрею.

— Не-ет, милый, — дождался, игриво протянул Лилявский, — так дело не пойдет! Ты человек военный? Военный. Сейчас мы все в запасе, а все равно военные. Так что же ты хреново отрекомендовался? Надо по форме: капитан запаса Фрол Чекунов! — вот как, милый. Давай-давай.

— Та! — отмахнулся, покраснел мастер. — Иди ты, Роман, знаешь куда…

— Страна должна знать своих героев! Ты, Андрей Сергеич, не слыхал, за какие заслуги нашему Фролу капитана присвоили?

— Чего мелет, сам не знает… — Фролка махнул рукой, подсаживаясь к Андреевой пачке поближе.

— А дело было за неделю до Майских, как раз перед моим отъездом на отгулы. Поддал наш мастер, словом, крепенько. А пьяный он шабутной — да-да, милый, заводной ты пьяный!.. — и попер прямиком на вокзал, в буфет, — ему, видишь ли, показалось, что Катерина его драгоценная сидит там в нашей честной компании и чего-то ради угощается. А буфетчица его не пускать, — видит же, человек не в себе малость. Фрол наш на дыбы, а тут как раз и старшина милиции: «Не изволите ли пройти за мной?» — «Ка-ак так! Какое имеете право! Я капитан, ветеран войны, орденоносец, член партии!»

Звонит старшина на работу, прямо на базу: «Это ваш сотрудник?» — «Да наш, чей же еще». — «Он член партии?» — спрашивает. А у телефона оказался сам баба Женя, у которого были переговоры с женой, и смотался он потому из буфета пораньше. То ли пожалел он своего мастера, уберечь от пятнадцати суток решил, то ли, тоже спьяну, не разобрал, про какую партию речь идет. Брякнул: «Как же — член, член!..»

Славка хохотнул — будто впервые слышал эту историю. Лилявский переждал и закончил:

— Вот с тех пор Фрол Чекунов у нас капитан.

— Капитан-орденоносец! — добавил Славка.

А Званцев, удрученно косясь на готовый чертеж, заладил свое:

— И все-таки уж лучше бы заложить скважину вон там, на линии шва.

— А это, товарищ, для науки было бы совсем неплохо, — сказал Фролка, многозначительно поглядывая на глянцево-коричневую полевую сумку Романа, — мы тоже мало-мало кумекаем, что к чему, да нам говорят: бури тут — и мы бурим тут… Давай, Роман, не томи душу!

— Это кто же тебе, интересно, дает такие ценные указания? — счел нужным удивиться Лилявский.

— А ты.

— Я?

— А кто же еще?

— Да ты что!..

— А вот то. Раз тебя нету, укатил в Москву на свои отгулы, я сам и распорядился. Баба Женя на план жмет, ты же сам знаешь. А кого мне еще дожидаться с приказами, где бурить, а где не надо. Я подумал, что ты именно это место, — указал Фролка на скважину, — и определил бы мне. Сухо тут, гладко — чего еще надо…

— Да ты, я смотрю, артист… — нехорошо улыбнулся Лилявский.

— Не-а, Роман. Артисты — это вы. А я только так, на подхвате, как говорится.

Сильно заикаясь и смущаясь оттого еще больше, крепыш Илья, видимо, собрался с духом и встрял в разговор мастера с начальником отряда:

— Вот уж точно, что на п-по-подхвате… А-а-а… это а-активный, говорю. Спасу нет. К-ка-камни из ручья зачем-то в морену п-па-па… положил.

— Какие камни? — покосился на рабочего Лилявский.

— Обыкновенные. Г-га-галыши. По н-науке так надо?

— Ага, по науке, — оборвал его Фрол. — Может, я для розыгрыша того же бабы Жени положил, понял? Испытать его хотел — раскусит он маневр или нет. А ты на что подумал? Что я категорию хочу завысить, тебе, такому охламону, побольше зарплату обеспечить, да? — Фролка потемнел лицом, но голоса особенно-то не повышал.

Ругая про себя и мастера и недотепу рабочего самыми последними словами, Лилявский тут же раздумал делать контрольный замер глубины скважины. Надо как можно быстрее, решил он, одних отправить в Паньшино — получат деньги и сами напросятся попить пивко в столовой, — а других увести в болото, маршрутом к Чоусме. А то, чего доброго, этот Званцев с музыкантом кинутся помогать Фролке, — не так-то просто втроем поднять желонку с глубины в двадцать метров, да еще когда стенки скважины не обсажены трубами, а смыкаются, заклинивают буровой снаряд. И мастер, натура широкая, в порыве растроганности тут же возьмет да и переставит треногу на шов, как подсказал новый инженер.

— Подпиши акт, — Лилявский положил на сумку заготовленный заранее бланк. — Вот здесь проставь глубину, а здесь — подпись. Да получи деньги. Наш кассир велел выдать вам по два червонца.

— Не густо, — для порядка буркнул Фрол, расписываясь в акте. И тут же просиял: — Это кого ты переименовал так, бабу Женю, что ли?

Роман молчал, даже сурово как-то отсчитывал деньги, и Фролка как ни в чем не бывало подмигнул Илье: ишь ты, мол, кассиром бабу Женю прозвал, это своего любимого-то начальничка, которому еще до Майских огород помогал копать… Представил себе Фролка начальника партии, толстого Уваркина, за маленьким окошечком и со счетами, как заправского кассира в нарукавниках, и совсем широко улыбнулся.

— Ох, Роман, отпустил бы ты меня на «газоне» в Паньшино — душа болит: газет давно не читал!

Подошли Илья с паньшинским сезонником. Мучительно краснея, парень-кадровик расписался непослушными пальцами в ведомости, сунул деньги в карман, не пересчитывая. А Семену получать нечего — два дня трудового стажа в партии. Знает — а огорчился.

— Не заработал еще, — удостоверяет Фролка, садясь в кабину. — Долго тебя ждать?

— Погоди ты, ради бога. У меня вопрос к товарищу начальнику.

Лилявский снизу вверх покосился на Семена.

— Я, товарищ начальник, — откашлялся тот, — все здешние болота наперечет знаю. Одно, к примеру, с виду что твой окиян, оторопь берет — как туда сунуться? Ан можно, оказывается, ступай и ступай себе… одной тропочкой. — Семен боялся, что Фролка уедет, и взялся одной рукой за борт машины, полагая, видимо, что так оно все-таки спокойнее. — А другое место — будто бы плевое по своей наружности. Лужица просто. Чего, мол, там долго думать — айда вперед. Но, товарищи… — лукаво погрозил Семен технику Вихрову, позволяя себе этот жест только по отношению к самому молодому, — скажу я вам чистосердечно, это была бы роковая ваша ошибка.

— Понятно, — сказал начальник отряда. — Чего же вы хотите?

— Мочи нет больше на этой карусели. Может, проводником бы меня оформили, а? — живо предложил Семен. — Попутчиком геологов то есть… А то вот я стою перед вами, и ведь трезвый же стою, как стеклышко, а все-то качается, будто мы куда-то плывем, плывем…

Фролка захлопнул дверцу, и машина отошла, отдернув руку Семена. Он забыл про Лилявского, бодро затрусил вслед и, неловко подпрыгивая, достал, навалился животом на борт. В ту же минуту Лопатников застопорил, и Семен плюхнулся в кузов.

— Так едешь или нет, Илюха? — высунулся из кабины мастер.

Илья напряженно молчал.

— Ладно. В де-дд-деревню я с тобой поеду, а вот тэ-тт-тут, — ткнул он пальцем в сторону скважины, — ни одной минуты б-больше не останусь…

— Работнички… — проводил машину взглядом Лилявский, досадуя, что так и не пресек публично эту идею инженера насчет террасного шва: Фрол же сдуру все равно передвинет треногу и пробурит скважину почти что рядом с этой. Протягина потом взыщет: куда, мол, смотрели — две скважины, бок о бок! — Сейчас шуранем вот так, на юго-юго-восток, по азимуту, — он показал в сторону залесенной долины реки Чоусмы и с насмешливым ожиданием покосился на Вихрова: надо же на ком-то сорвать свой промах! — У тебя, Слава, компас в порядке? Ну и прекрасно! Ты и поведешь нас… Задача самая простая: пересечь заболоченные лесистые вторую и первую надпойменные террасы, по ходу отбить между ними границу и нанести на карту уступ. У реки посмотрим пойменную флору, замерим соответствующие параметры самой Чоусмы… — Он был серьезен и словно не замечал растерянности Славки.

— Так, Роман Николаич, — пролепетал парнишка, с надеждой взглядывая на Андрея, — у нас в техникуме такого не проходили, чтобы шпарить по прямой, по компасу. Наш же техникум торфяной! А то я выведу вас, — он заискивающе хохотнул, — в такое местечко, что ты потом и сам не разберешься, где мы… Опять же я в прошлом году все лето просидел на скважине. Я ж вообще, можно сказать, начисто отвык от маршрутов!

Лилявский поправил на боку сумку и, не глядя на Званцева, заключил:

— Вот и давайте посмотрим, Андрей Сергеевич, может ли съемка в наших условиях опережать бурение, чтобы в соответствии с методикой было, как вы говорите… — Он сразу крупно шагнул вниз по склону; не оглядываясь, вломился в ольшаник, окаймлявший кочкарниковое болото, и захлюпал, казалось, уже где-то далеко.

Андрей взглянул на Славку.

Тот подмигнул ему, счастливо улыбаясь: отделался легким испугом. На всякий случай небрежно сказал, придвигаясь сбоку:

— Вообще-то чего ж: и вывел бы! Главное, — уже тоном непререкаемого авторитета как бы поучал он Андрея, — с самого места взять правильное направление по азимуту.

— Главное, я думаю, — мрачно заметил Костя, пристраиваясь последним с двумя лопатами на плече, — это поменьше трепать языком.

— И еще помнить, — с улыбкой добавил Андрей, — что на болотах надо ходить след в след, а то никакой азимут не поможет.

Славка торопливо пристроился между инженером и музыкантом и больше уж ни о чем не говорил и вообще не поднимал головы, стараясь попадать резиновыми сапожищами точно в отпечатки следов впереди идущих.

Последнее время Костя плохо спал. То ему снился его концерт в училище, но будто бы играл он не Скрябина, а какую-то незнакомую вещь, все играл и играл, без малейших пауз, и утром, когда просыпался, в суставах ныли пальцы; то снилось, что он идет по тайге многодневным маршрутом, на поясе у него в чехле Славкин компас и карта в планшетке, а сам техник тащится где-то сзади, с лопатой и буром, а еще дальше плетутся начальник партии Уваркин и нормировщик Павел Тихомиров, и тоже с лопатами.

Костя просыпался и таращился в сизое предрассветное окно, переживая последний сон, как вчерашнюю явь. Но рядом посапывал молодой специалист Славка Вихров, и на столе подле него, тускло отсвечивая, лежал великолепный горный компас техника. А под раскладушкой самого Кости ждал своего часа его шанцевый инструмент — лопата и тяжеленный бур.

Все правильно, говорил себе Костя. С семи лет все решали за него. «Мальчик будет музыкантом», — и в доме появилось пианино. А по нему — так век бы его не бывало, этого инструмента. Только бы поковыряться в куче разбитой взрывом породы, из которой квасцовыми сколами гляделись наружу ребристые хрупкие карандашики бирюзового берилла. Отсвет от него на ладошке зеленовато-палевый, теплый, а на ощупь сам кристалл холодный, даже если стоит лето, жара — вечно же был в земле.

С прииска уехали в город, а берилл не забывался. Играл Костя все бойчее, делал, говорили, успехи, а хотелось бы ему всю эту музыку променять на один счастливый миг — глянуть хотя бы краем глаза на ту горушку в багульнике, в развороченном боку которой небось и по сию пору находят бирюзовые кристаллы.

«Поздновато, сынок, надумал, — сокрушенно качал головой отец. — Да что теперь делать!»

И вот он здесь, не так далеко от дома, как хотелось: последняя уступка матери. И на нем пахнущий свежей тканью энцефалитник. А под раскладушкой — лопата, штыковая, тоже новая, которой и предстояло одолеть гору его детской мечты.

Только гору ли? За те несколько дней, что он здесь, ему показалось — в партии жизнь какая-то сонная, непонятно, для чего здесь собрались люди и какую пользу геологии они собираются принести. Даже начальник Уваркин и нормировщик Тихомиров только об огородах своих да о яйценосности кур и рассуждают. Из всей шатии-братии разве что трое и заняты настоящей работой — бурмастер Чекунов, рабочий Данилов и кто-то из местных, деревенских.

Однако — настоящей ли? Позавчера на рассвете его разбудил шум лопатниковского «газона» на хоздворе. Не поленился, выбрался из мешка и выглянул в окно. Бурмастер Чекунов — или, как его здесь все зовут, Фролка-капитан, — без лишнего шума впихивал в кузов буровые штанги. Чекунову помогал здоровяк Илья Данилов.

«Что это они затевают?» — подумал Костя и вышел к ним во двор.

— Айда с нами, музыкант! — весело позвал Чекунов. — За пару дней полста рублей будешь иметь. А то у нас все равно третьего постоянного нету: прийдут — уйдут, как туристы.

— Гм… Так вы это бурить собрались?

— А то куда!

— А я слыхал — запрещено ручное бурение.

Донельзя удивленный Чекунов, уже влезая в кабину, беззлобно ругнулся.

— Ты смотри-ка, Илья, чего придумал этот маэстрик. Да он просто философ, а? Он, видите ли, знает, а я, буровой мастер, выходит, не в курсе дела.

— Я видел приказ, — торопясь, что ему не поверят и уедут со двора, сказал Костя, — на беленькой бумажке, а внизу печать.

— На беленькой? И печать, говоришь, внизу? — Фролка засмеялся, но все же покосился на коттедж Уваркина. — Слушай, музыкант… Мы одной с тобой масти. Рыжие-красные, люди опасные. Поехали, пока я не передумал.

— А как же приказ…

Фролка терял терпение:

— Заладил! Типун тебе на язык… Если даже он и есть, так ведь это же пока на бумаге! На беленькой, сам говоришь. Для Уваркина с Лилявским приказ. А как до меня дойдет — так я им пару скважин успею навертеть: знай раскошеливайся! У меня нынче гравий пойдет, места я те знаю, а он высокой категории. Айда, говорю, с нами. Серьезно и авторитетно тебя приглашаю, — как бы даже проникновенно сказал Фрол, — ты хоть и тощий, а — двужильный, видать. И песни петь нам будешь. Ну! Кумекай же быстро, черт жердявый! А то как бы Уваркин глаза не продрал — остановит еще, чего доброго, придет дурь в голову.

— А польза от этих скважин будет ли? — Костя словно прикидывал, а не поехать ли впрямь. — Я слыхал, висячие они, не добуриваетесь вы до коренных пород.

Чекунов сквозь прищур посмотрел на него и, улыбнувшись как-то непонятно, захлопнул дверцу.

Подпрыгивая на кочках, машина выехала со двора. Илья отрешенно сидел в кузове на мешке с хлебом и покуривал. Помахал Косте рукой.

А сегодня, сутки спустя, они с Андреем видели результаты этого бурения. Все пущено на самотек: ни задания на скважину, ни ориентировочного разреза по профилю. Мастер бурит вслепую. И скважину закладывали, видимо, наобум, где удобнее было подъехать.

Сам Костя не о многом бы догадался — кое о чем он читал, верно, но вся эта картина стала ясна из тихой воркотни Андрея.

А почему бы прямо там, на скважине, не сказать обо всем этом тому же Лилявскому? Касается это его или нет, как начальника съемочного отряда? Это же пустая работа, выброшенные на ветер деньги, — хотя соответствующие цифры в плановом отчете Уваркина и набегут, ясное дело.

Промолчал Андрей. Только о самой точке заложения скважины и сказал несколько слов — и то как бы самому себе. И теперь — идет и молчит. Раза два, ни слова не говоря, выхватывал у него лопату и делал закопушку — иловатая болотная глинка. Синяя, с запахом тухлых яиц. Ничего, запашистый минерал — ни с чем другим не перепутаешь.

А Роман как зарядил, как взял с места в карьер, так и прет без передыху. Костя не переставал удивляться: ну и ну, ведь без компаса ведет, силе-он…

Андрей изредка посматривал в спину мелькавшего средь кустов Лилявского и хмыкал втихомолку. Старые штучки! С ходу загнать не привычных к такой ходьбе людей, хвалясь своей свежестью, способностью идти и идти, тогда как остальные валятся на первую же сухую кочку, обливаясь потом в три ручья и облизывая спекшиеся губы. Ну и, мол, начальник у нас: не человек — машина! И вывел ведь без компаса, на глазок, попробуй-ка теперь усомниться в таком, ослушаться, не уважить хоть однажды.

Однако незаметно Андрей и сам вошел в азарт. «Это еще посмотрим, кто кого», — мысленно говорил он Лилявскому. Хочешь идти долго — надо ступать между кочек. А начальник отряда прыгал как раз по ним, — значит, идти не далеко. И это уже спорт, а не работа. Прыгай точнее, чувствуй под ногами кочку. А они, дьявольское семя, высоки, упруги — стоит поставить на нее ногу не в центр, а с краю, как она гибко уходит в сторону и нога соскальзывает в воду. Кусты ольшаника то помогают — за них можно цепляться при падении, то мешают — густым сплетением разгораживают кочки. Паутина вклеивается в потное лицо, и невольно шарахаешься от нее, заваливаясь меж кочек.

— Братцы-ы! — как бы шутливо орал где-то сзади Славка, отпугивая собственный страх. — Не могу боль-ша-а! — Он едва успевал засекать в просветах фигуру Кости, опередившего его, и шел, в основном, на треск сучьев и чавканье воды под ногами передних, о себе давая знать голосом: — Каюк мне, братцы-ы!

— Подождем, — предложил Андрей.

— Ничего с ним не сделается, пусть привыкает! — обернулся Лилявский. — Пока орет — значит, живой. Отвечайте ему время от времени.

В сапогах студено хлюпало. Кирзовые, что твои промокашки, — посуху в них еще можно ходить, но не по болоту. На троих выдал экономный баба Женя одни болотные сапоги сорок четвертого размера — резиновые с голенищами до паха. На них и позарился, клюнул Славка — уцепился, выклянчил у музыканта, которому шурфы копать и стоять в воде в этих сапогах и смену, и другую — с утра до вечера, весь световой день, не нормированный для полевиков. Тяжела была резина для ходьбы — хлюпал Славка где-то сзади, а еще завтра же застонет, зажалуется — будут ныть натруженные ноги, и вспухнут парафиновыми натеками водянистые мозоли. Эх, сюда бы те яловые сапожки, в которые приобулись баба Женя с нормировщиком! А им бы вместо сапог хороши и галоши на босу ногу.

Стал сдавать и Костя. Там, где юркий Андрей подлезал под полуповаленное дерево, спрямляя путь, музыкант вставал, как сохатый перед изгородью. Ни подлезть, ни перелезть. Совался то вправо, то влево, влетая в мочажины, и был мокр уже до пояса.

Но молчал, не выдавая голосом усталости. Только раз, догнав Андрея, тихонько усомнился:

— Сдается мне, кружим на одном месте. Мимо вот этих кустов, кажется, уже проходили.

— Нет, — заверил инженер, приостанавливаясь и смахивая с лица паутину. — Лилявский ведет нас все время по прямой.

— Хм… — удивился Костя, которому их путь представлялся если уж не замкнутым, бестолковым кругом, то во всяком случае затейливо, по-заячьи петляющим серпантином. — Это как же вы узнали? Я видел, что и вы ни разу не взглянули на компас.

— По солнцу. Мы идем около часа, оно немного переместилось, но по-прежнему светит слева.

— Вот как! А вы заметили, тут часто встречаются целые плантации болотной калужницы. Ее здесь на каждом шагу. Это растение — я где-то читал! — из семьи так называемых «жабников» — является индикатором высокого уровня грунтовых вод.

Он выдрал с корнем широколистное растение с желтыми цветами и глянцевыми скользкими листьями, осмотрел, обнюхал и удовлетворенно заключил:

— Будем составлять каталог растений-индикаторов для северных заболоченных равнин.

Андрей неопределенно хмыкнул, но, чтобы человек не помял свою калужницу, забрал у него тяжелые лопаты. Пошли тише, совсем выпустив из вида Лилявского.

На последнем дыхании настигал их Славка. Мокрый, встрепанный. Накинутый на голову башлык энцефалитника косо сполз на одну сторону, прикрывая всю правую часть лица. Левым же глазом Славка щурился на солнце — держал ориентир.

— Ты хоть узрел уступ-то? — по-рыбьи глотая воздух, спросил он Андрея, отбрасывая назад капюшон и восторженно блестя глазами.

— Уступ? — с сомнением определил Костя. — Ты лучше скажи, видел ли ты Caltha palustris?

— Чего-чего? — вытянулось Славкино лицо. Он пренебрежительно усмехнулся: — Маэстро забывает, что в геологии ни к чему все эти палестрисы, миноры и мажоры.

Андрей расхохотался.

Славка необидчиво переждал, относя, видимо, этот смех в адрес музыканта, и повторил, обращаясь к Андрею уже как бы официально:

— Я вам талдычу без хохмы: вы засекли уступ или нет?

— Где ты его видел-то? — готовый опять рассмеяться, спросил Андрей. Он знал наверняка, что уступ Славке примерещился.

— Где, где! Между террасами, конечно! Между первой и второй. Клевый такой уступ. Я это хиляю себе за вами, не гоню, как чокнутый какой-нибудь, зычу по сторонам внимательно, — небрежно присел Славка на кочку, добившись, наконец, внимания. — Хоп: что за штуковина, думаю? Я это ррраз — присмотрелся: уступ! Е-мое, думаю! Так если по кочкам драпать, как вы, его и вовеки не заметишь, а не спеша, вдумчиво — как тут и был!

Славкины оттопыренные уши на солнце розово просвечивали, длинные волосы потемнели от пота, слиплись, обнажая белую кожицу, обсыпанную по надлобью сосновыми иглами.

— Вы чего на меня так уставились? Думаете, свист? Точно вам говорю: уступ! Где Роман-то, заблудился, что ли?

И, окончательно приходя в себя, техник загорланил:

— Рома-а-ан!

Крик настиг его уже у поймы. Он не оглянулся, не замедлил шага. С ходу протаранил последний крапивный ряд по окоему кончившегося ольшаника и, прохлюпав по залитой пойме к ближайшему остожью, распластался на пахнущем прелью сене.

Лицо горело от пота и паутины. Тугой волной поднималось раздражение: «Какого черта плетутся!» Все этот Званцев, конечно. Без него бы они драпали за ним, как привязанные. А то явятся теперь не спеша, свеженькие, как огурчики, — не шибко, мол, вы нас удивили, Роман Николаич, хотите напролом бежать — пожалуйста, а мы, во главе с Андреем Сергеевичем, все больше по принципу: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!»

Парило. С запада, близко прогромыхивая, натягивало дождь. Река была рядом, и Роман слышал, как играла крупная рыба. Нерест! Мудрая матушка природа всецело поглощена лишь одной проблемой — воспроизводством себе подобных. Без числа и счета. Без заботы, будет ли миллионной семейке хорошо, сытно, не сожрут ли ее более сильные.

А что в первую очередь интересует нас, спросил он себя, существа мыслящие?

Увы, иной раз заботы еще более меркантильные. Все одинаковы, с усмешкой почесал он себе подбородок, провожая взглядом пару уток, все об одном хлопочут — и люди, и звери, и какая-нибудь там инфузория. С той лишь разницей, что искушенный грешный человек достигает этой цели чаще всего не по хорде, а по дуге.

Вот сам он, Роман Лилявский. С ума сойти, сколько лет потратил на учебу. Пятнадцать лет за партой и плюс два года на выдвижение. Правда, зато его телега теперь катится полным ходом, и он имеет право позволить себе кое-какие послабления. Например, с маршрутами. Пусть Званцев рассчитывает только на себя; этот шкет Вихров поднатаскается малость — и тоже будет самостоятельно ходить в маршруты. Сам он в свое время повкалывал, старался на совесть, а оказалось — хватись он раньше, теперь бы небось и начальником партии был. Как баба Женя. Вот кому спасибо-то сказать нужно — за школу, за науку. Девятнадцать красненьких и плюс сорок процентов полевых — многие ли столько имеют, пусть даже и с образованием? А у бабы Жени они в кармане. Да еще премиальные.

Да что там говорить!

Не поднимая головы и не обнаруживая себя, Лилявский вслушался в нарастающий треск ольшаника. Идут, архаровцы.

Первым на пойму выскочил техник, огляделся, присвистнул при виде реки.

— А Роман-то, наш любимый шеф, как сквозь землю провалился! — недоуменно заключил он. Званцев оглядел пойму, задержал взгляд на остожье и повернулся к музыканту. У того в руках вместо лопат была целая охапка каких-то болотных трав. Мирный, тихий вид у всех троих.

«Ничего-то я не выяснил», — вяло подумал Роман, чувствуя, что раздражение его против воли проходит нерастраченным, опадает, как охолодавшее тесто. Да и чего он, собственно, добивался? Ну, не помчался за ним инженер, оттянул на себя этих задрипанных романтиков. Так этого следовало ожидать: это, конечно, не мальчик, гусь стреляный. И это еще не причина для отчаяния, — как известно, вол тоже бегать не любит, а срабатывает больше всякой лошади.

Продолжая лежать, он будто не видел и не слышал ничего. А сам сквозь редкую вздыбленную охапку сена напряженно всматривался в Андрея.

— Трудно будет отбить на глазок границы террас в таких лесах и болотах, — донеслось до Лилявского, — надо просить экспедицию: пусть высылают геодезиста, отнивелируем профили.

Роман приподнялся, сел, словно только что заметил ребят.

— Хо! — воскликнул Славка. — Мы его ищем, а он вот он, как тут и был!

— Это ты меня ищешь? Вот я тебя собирался искать — это точно. Где вы там запропастились? — Он смотрел на Андрея и улыбался с мягким упреком.

— Значит, Роман Николаич, так, — плюхаясь на сено, стал докладывать Славка. — Хотя кое у кого и есть сомнения… но лично я тебе скажу: засек уступ!

— Где же это?

— Там, Роман Николаич, там! — махнул рукой Славка. — Уступ, надо прямо сказать, классный.

— Так ты что, — улыбнулся одной щекой Лилявский, — вернуться хочешь?

— Зачем? — испугался Славка. — Я и так, по карте, показать могу!

— Спасибо, милый, — с той же улыбкой отстранился Лилявский. — Твой уступ я нанесу на карту мысленно. А что это у тебя за букет, Костя?

— А это будет нашим наглядным пособием. Образцы трав-индикаторов на грунтовые воды, на литологию.

— Во-она! Это кто же тебе сказал? — Лилявский покосился на Андрея. Тот как ни в чем не бывало перематывал мокрые портянки и с интересом посматривал на реку. Поднялся, взял лопаты и пошел к берегу.

Костя усмехнулся:

— Я читал об этом.

— Слушай… а где твои лопаты? — сказал Роман, чувствуя, что злость свою сорвать на ком-то все-таки должен. — Ты что, в пионерском лагере, что ли? Запомни, милый, раз и навсегда: гербарий — это хорошо, можешь и бабочек ловить… в свободное время! Но пока его у тебя нет и не скоро будет. Поэтому настоятельно советую с лопатами не расставаться.

Шумно хлюпая своими яловыми сапогами, Лилявский пошел вслед за Андреем, к реке.

Захмарило, сизо закосматилось небо над Чоусмой.

Славка страдал, сидя на остожье и разглядывая вспухшие на пятках мозоли.

Он словно быстро трезвел после затянувшегося похмелья. А ведь это даже не маршрут, а так себе — кусочек, и все холостым ходом. А ну как будешь останавливаться через каждые триста метров и делать точку? Мало того что запурхаешься в этом болоте, так еще и комары живьем сожрут! (Славка пока еще толком ничего не знал об энцефалитных клещах, которые дошли и до этих лесов.)

Он уныло смотрел вокруг. Цветики-цветочки. Выходит, только с машины хорошо глядеть на этот «зеленый рай», а сунься-ка в него…

Господи, а ведь еще в техникуме помешались все: в экспедицию, в экспедицию! Практики на унылых торфяниках опостылели, хотелось раздолья. Он сам, к примеру, как прикидывал? Тайга, зверье благородное — зайцы серые, лисы рыжие (волки или медведи в виду не имелись, еще сожрут за милую душу). Вечером костерок, гитара семиструнная, геологини и веселый разговор о том о сем, — романтика, словом. А что получается?

А уж про геологинь и говорить не приходится. Одна Лизка — и та на базе останется, под боком у дяди. Да и Лизка-то… В глазах какой-то застарелый интерес к киномужикам. Ты ей, к примеру, о живой лирике, а она тебе — о Смоктуновском начинает, о принце Гамлете. Одним словом, сытый голодному не товарищ, как говорится.

Правда, есть еще два перестарка — сторожиха да Катька Чекунова. Но с этими огородницами не шибко развеселишься. А уж начальство…

Тот же Лилявский. Всем Романам Роман. Вся капелла поначалу думала: демократичный, не успел обюрократиться. А он сегодня погнал их, как на скачках, да еще его хотел первым пихнуть в это мокрое пространство.

Словом, вся надежда на нового инженера. В преферанс обещал научить. Можно сказать, луч света в темном царстве. Хотя тоже черт его знает, что у него на уме. Ведь как они сегодня обхохотали его, техника Вихрова! Он им про уступы, про живую науку с вдохновением высказался, а они обсмеяли.

— Ты что, уснул тут, курортник? — подошел к остожью Лилявский. — Давай, давай, милый, натягивай свои скороходы: пора отчаливать!

И пошел наискосок, по залитой вешней водой прошлогодней отаве. Славка заторопился следом: «Вот вам, пожалуйста: уже «курортник».

Над головой вовсю гремело и сверкало. Дышать стало тяжело, энцефалитка прилипала к спине. Славка с ужасом представил себе обратный путь к буровому участку. Но Лилявский повел их берегом Чоусмы, петляя по сухим валам.

— Жарков-то, жарков-то, — шептал музыкант. К своему болотному венику он добавил еще пук оранжевых пойменных цветов-индикаторов, то и дело нюхал их, и его длинный нос был в желтой пыльце. Славка шагал впереди него, как и положено технику, и старался шибко-то не хромать.

Уже и куплет гимна проиграло радио и, пошипев, смолкло до шести утра, а Лиза с дядей все сидели и, таясь один другого, глядели на темный двор.

Собственно, и глядеть-то не на что было. Все темнота и темнота. Провальная, не майская. Не за что уцепиться глазу.

Каждый обманывал себя, что другой думает о нем: спит, мол. Дядя — тот и спичкой не ширкнул ни разу, не закурил, чтобы не выдать себя.

Но Лиза чувствовала, что сидит человек за своим столом с беленьким телефоном, с полированной голой столешницей, на которой, кроме календаря с чистенькими страничками, никогда ничего не было, сидит — уставился в окно.

— Ты спишь, Лизка? — спросил он только однажды, когда было не так поздно и радио еще играло. Дверь в боковушку двустворчатая, как ни прикрывай ее плотно, а лучик был бы. Но не было лучика, чего ради станет Лизка полуночничать — седьмой сон небось досматривает.

А потом он услыхал, как скрипнул под Лизкой стул, он-то и подвел ее, и дядя ухмыльнулся: «Тоже сидит перед окошком».

Поначалу он не придал этому значения — ну, сидит. Потом, когда радио умолкло и погодя стул скрипнул уже явственно, как бы вызывая на разговор, Уваркин забеспокоился.

Но опять ничего не сказал. Уже не просто было и говорить-то. Ага, съехидничает про себя Лизка, как днем, при солнышке, когда кругом себе хозяин, так дядя усмехался, вспоминая в разговоре съемщиков, а как теперь, в неурочное время, когда все спит и нет ни начальников, ни подчиненных, а все равны перед этой безглазой темью и глухим ненастным шумом бора, дядя расчувствовался: сидит, скажет, ждет ребят, скребут у старого кошки на сердце…

Скребут, Лизка. И не то чтобы расчувствовался, а просто страшно чего-то. Не полного мрака этого боязно — так вот, невидимым-неслышимым со стороны, иной раз даже и хорошо. Оставаться в такой час один на один с самим собой — вот что, Лизка, поруха.

Днем солнышко светит, куры кудахчут, синяя тучка набежала, громушек надумал построжиться, — это все жизнь. И ты в ней полноправная единица. Они есть, и ты существуешь.

А остался один на один с самим собой — и ничего нет, жил ты пятьдесят пять лет, не жил — все сошлось в сегодняшнем, и будто тебя уже нет, все напрасно. Днем усмехался? По правде если, так ему и днем не смешно было. Вначале он хотел подумать о Лилявском и всей его компании весело, с насмешкой, как о чем-то постороннем, его, Евгения Ивановича, не касающемся, — да вдруг сдуру что-то представилось, что есть между ними какая-то скрытная и в то же время явная связь. Ерунда, конечно, одернул он себя тут же, какая еще там связь, — каждый сам по себе! Но в голову уже втемяшилось… Круть-верть, туда-сюда, — а в мозгу одно и то же. Ладно, сказал он себе, в конце концов чего и не поглядеть на все это вроде как со стороны. Кому помешает такой взгляд?.. Вот через лето он уйдет от них, проводят его честь честью на пенсию, а они останутся. И будут жить дальше, как он их научил. То есть Роман останется, речь об одном Лилявском, — тут же решительно уточнил он, провел между ними черту, как бы уже заранее боясь чего-то в этих негаданных своих размышлениях. Троих он сознательно не хотел касаться сразу; за них другие в ответе, говорил он себе, словно оправдываясь хоть в чем-то малом. Он подумал тогда только о Романе: кто-кто, а уж этот-то за два года работы в партии мог и скопировать в чем-то его, Евгения Ивановича. Очень просто мог, чего же тут хитрого: тебе самому и ни к чему, а молодые каждый твой шаг видят… И, уже с какой-то пугающе необратимой явственностью ощущая вдруг всю зыбкость нынешнего своего житейского спокойствия, Уваркин впервые, пожалуй, подумал о прожитых годах, как о чем-то бесполезно суетливом, растраченном на пустое тщеславие и скучную будничную сытость.

Переживая заново это дневное свое открытие, еще более опустошающе тягостное по глухой ночи, Уваркин тем более обрадовался резкому внезапному свету, полоснувшему густую, замешенную на дожде, темень.

— Едут! — вырвалось у Лизки, она грохнула отодвигаемым стулом, но Уваркин опередил ее, догадался, выдохнул:

— Свет не вздумай включать, дура!

Дядя убежал, наказав:

— Сиди! Завтра с тобой поговорю, полуночница!

Осталась. Конечно, не бежать же и ей средь ночи навстречу этим съемщикам, этого еще не хватало. Кто они ей, в самом-то деле? Ну, не спала — тоже, как и дядя, все глаза просмотрела, уставившись на пузырящийся дождем хоздвор; но это и любой бы так: ведь уже давно за полночь, а людей все нет; дорога, говорят, на эту Чоусму еще та — Фролка Чекунов шутил, что дорогу эту сам черт проложил к себе в ад, да не выдержал ее колдобин, отказался, уступил, мол, нам, грешным.

Дорога дорогой, но и Лопатников тоже от черта достался — она здесь уже почти неделю, а трезвым его и не видала. А как он к своей жене относится… «Разговорчики!» Как будто она солдат, хотя и сторожиха. Честное слово, обидно за женщину. Неужели нельзя на место поставить? Тот же Фролка смеется: «Погоди, Лизка, тебе еще не такой достанется! Раз в городе жениха не нашла — губой не верти, здесь и вовсе выбора нет!»

Странные рассуждения, вот уж странные. Будто она за женихом сюда приехала.

Она и не собиралась ни в какую экспедицию. В апреле нагрянул в гости Евгений Иванович: «Хватит киснуть в городе, племянница! Успеешь еще нанюхаться больничного духу, воспользуйся моментом, пока твой дядя у руля: обещаю тебе настоящий курорт с сохранением заработной платы».

Усмехнулась: «Все лето на курорте — это скучно, дядя. Правда, коллектив в нашей больничке не ахти какой, почти сплошь старики, но все-таки не чувствуешь себя транзитным пассажиром. А у вас там что: тишь да гладь — божья благодать?»

Дядя вскинулся, насулил ей с три короба: жизнь в партии бьет ключом, поезжай, глянь на настоящие дела — собираемся наступать на болота, раскроем их вековые секреты, одолеем, осушим!

Дядя всегда так — при случае становится многоречив. Да и надоело, видимо, старику быть одному — все, мол, близкая душа будет рядом.

Подумалось тогда ей: а и в самом деле! Больница от нее никуда не денется, а второго случая посмотреть настоящую жизнь, может, и не будет. Долго ли ей в девятнадцать лет собраться в дорогу?

Прикатила, Перед самыми праздниками, Дядя с нормировщиком огороды копают, насесты для кур строят, а по хоздвору одиноко разгуливает с ружьем за плечами молодая, но крайне разбитная сторожиха Лопатничиха.

Укорила дядю: «Где же передовая работа, которую вы так ярко расписали мне?»

Похохотал Евгений Иванович: «Ай, племянница, наивный ты человек! Сразу на трудовую вахту хочется встать! Ну, погоди вот малость: скоро понаедут в партию орлы, один другого крылатее, они тебя закружат — про дела забудешь!»

Какие уж там орлы, подумала. Как этот огородник Павел?

Но в тот же день, к удивлению самого дяди, заявились в партию сразу двое — техник Славка вернулся с отгулов и с ним новенький — Костя-музыкант. С порога сделали заявление: «Нельзя ли, минуя праздничную остановку, приступить к исполнению обязанностей геологов?» А Славка еще и от себя добавил: «Рвусь в тайгу, просто сплю и вижу маршрут по тайге, по болотам, чтобы с компасом и картой!»

Дядя подмигнул ей: видала?

И впрямь орлы…

За праздники перезнакомились, ребята прихватили с собой и бутылку коньяку, в душе сожалея, вероятно, что не нашли спирта — атрибута таежной жизни. Кое-как за два вечера управились они с коньяком. Все праздники бутылка простояла на столе, в большущем чайнике, скрытно от глаз частенько наведывавшихся Евгения Ивановича и сторожихи, которым бы ребята с удовольствием выпоили этот коньяк, потому что, как бы они ни маскировались, для них это зелье было все равно что касторка, но форс новоявленные романтики держали как заправские таежные волки.

Словом, смех и грех с этими двумя орлами.

Потом прилетели еще два, поодиночке, правда, — этот странно ушедший в себя парень и чересчур уж броский и веселый Роман. «Не знаю, не знаю почему, на севере живу, а не в Крыму…»

Про Романа и вспоминать неохота, ей такие орлы в парке Сокольники на танцах в свое время надоели, а вот Андрей ни на кого из прежних знакомых не похож.

Для дяди свет клином сошелся на анкете. Кто-то сказал ему по телефону из Каменева, что Званцев якобы сидел за что-то, и Андрей теперь для него человек с порчей, такие, мол, только и умеют, что воду мутить.

А если попробовать понять человека? Ведь сразу же видно: не мазурик или пьяница, не какой-нибудь конторский приписчик, вроде Павла-нормировщика. Значит, не могло ли случиться, что и пострадал человек за горячность чистой души?

В этой своей мысли убедилась еще вчера, когда он спокойными, вроде бы нечаянными, репликами сбил всю спесь с пижонистого Романа. В первый же день знакомства, — на такое не всякий способен. Вон Славка-чижик: уже и заподлаживался к молодому начальнику, уже и неприятен этой слепой угодливостью. Музыкант Костя — тот не в пример Славке прямодушен и независим, но ой как ему не хватает спокойной зрелости Андрея, хотя по виду они почти ровесники.

Ах, если бы оттаял немного человек, поверил бы, что есть, есть души, которые отражают принятое добро, усиливая его многократно!

Сидеть сложа руки она не будет. Мало ли что дяде хочется! Раз уж она здесь, в партии, — она теперь станет неотступно следовать за этим человеком, поедет в отряд, на съемку, упросит взять ее с собой в маршрут, — пусть думают о ней что хотят!

Лиза накинула на голову дядин дождевик, вышла на улицу. Во всей округе светилось одно окошко.

Дядя в лабораторные мензурки спирт разливал, бодрился по-молодецки:

— А ну, давайте, ребятки, дерябнем с устатку!

А они, за исключением Романа, были мокрым-мокрешеньки, хоть выжми. Прополоскало… Даже Славка не хорохорился, не подмигнул ей, как обычно, нахохлился, словно мокрый кочет.

Сухонький Роман — он же в кабине сидел и не подумал поменяться с кем-нибудь местами! — облюбовал стол Евгения Ивановича в переднем углу. Одним глазом насмешливо за Уваркиным наблюдает, другим — на ребят по-хозяйски посматривает. Славка напротив Романа устроился за столом секретарь-машинистки, сонно клюет носом; Костя бочком примостился на подоконник, на коленях какой-то нелепый букет, а глаза — ку просто шальные; и этот забавный Илья Данилов, напарник Фролкин, тоже здесь, массивно громоздился на длинной лавке для собраний — возле стены, у порога, И ему поднес дядя:

— Держи, держи, Илюха! Говоришь, на съемку потянуло? Чего с Фролкой-то не поделили? Молчу-молчу, об этом потом…

На Андрея вдруг и глаза поднять ей не просто стало, будто он уже обо всем знает — и о том, что она вот не спала, беспокоилась, о нем думала, и о том, что решила правдой-неправдой ехать с отрядом на Чоусму, на все лето.

Но, и не глядя, она видела его — сидел у шкафа. На вьючном ящике. И вдруг ей показалось, что он сморит на нее с усмешкой!

Залилась краской и быстро глянула на него. Он сидел с полуприкрытыми глазами. Такой же прополосканный дождем.. Уставился в темное, слезящееся окно.

— Лизка! — шумнул на нее дядя, заметив в дверях. — Загляни-ка в чайник — есть ли вода? Для разбавления градусов, ежели кто желает. — Дядя всех обошел и себе в мензурку налил — тютелька в тютельку получилось, на дне банки ни капли не осталось. — Ты помнишь, Роман, как попервости ты хватанул неразбавленного, и задохнулся, и заперхал! — Дядя сегодня ну прямо на глазах у всех тает. Что же это с ним-то стряслось? Тоже сидел ждал почти до двух часов, вот-вот светать начнет, а он, как молодой, разошелся. Это на него не похоже.

Она прислонилась к косяку, дядя какую-то речь начал, а она стояла и смотрела на Андрея. Это казалось ей теперь естественным. Вот она стоит и смотрит на него, и пусть все видят, что она стоит и смотрит, и она будет смотреть до тех пор, пока он не почувствует и не взглянет на нее, — когда дядя ее окликнул, назвав по имени, он не шевельнулся, не дрогнул хоть слабо, еле бы приметно, может, и впрямь не слышал или не дошло до него, кто это — Лиза.

И снова дядин голос:

— Лизка! Где же чайник с водой?

Дядя маячил где-то справа, она вполне представляла его лицо с выпученными по-рыбьи глазами: дескать, что это сегодня с племянницей? — но стояла и по-прежнему смотрела на Андрея. В ней уже закипала обида: будто каменный, сидит и сидит, не шелохнется!

Потом она вдруг ощутила какую-то провальную тишину, и прежде чем дядин голос нарушил ее въедливым, едким: «Во-она ты что-о…», как Андрей открыл глаза.

Он открыл глаза и сразу посмотрел на нее, и тут-то дядя и пропел своим отвратительным дискантом:

— Во-она ты что-о…

Андрей растерянно заморгал, будто впервые ее увидел. Она подала локтем в дверь, круто развернулась и вышла.

Страх перед ночным одиночеством проходил — в конторе полно было свету, привычно сидели перед ним его подчиненные, и Уваркин снова хорошо контролировал себя. Теперь в нем снова брала верх извечная деловитая настороженность: не возникают ли какие препятствия на его пути, являющиеся следствием нежелательных настроений среди подчиненных, перед этой вынужденной осмотрительностью ночное смятение Евгения Ивановича выглядело смешным, случайным.

Покашливанием в кулак добывая голосу приличествующую мужскую солидность, он еще раз, удивляясь про себя выбору племянницы, изучающе прищурился на Званцева и продолжил свой длинный, с нравоучительной подоплекой, тост:

— Так вот, значит, с началом полевого сезона вас, товарищи, чтобы кончить нам это дело с Чоусмой так же гладко, без сучка и задоринки, как начали мы его еще зимой, по сути-то, с Романом Николаевичем! Ты бы рассказал молодым товарищам, Роман, как мы тут с тобой коченели на морозе, начиная все с нуля. Еще и ни коттеджей, ни барака этого не было, жили в вагонке на колесах. Холодища, дьявол! Плюнешь — на лету сосулька образуется!.. Ты вот, Костя, — удостоил и того внимания, — к естествознанию интерес проявляешь, променял на него свою музыку… так тебе, должно, особо любопытно будет узнать, как мы отапливались. Вот спроси-ка, спроси Романа Николаича, он тебе скажет!

— Да ладно вам, — отмахнулся Лилявский, — нашли о чем…

— А вдруг человеку интересно! — как бы искренне вскинул свои лохматые брови Уваркин. — А мы с тобой должны подсказать. Молодому, неопытному, да первый раз в партии — оно все любопытно!

Евгений Иванович оглядел по кругу ребят, как бы остро желая увидеть, угадать какие-то потаенные мысли каждого. И опять, ловя себя на этом, больше чем нужно задержал свой взгляд на Званцеве.

Как раз в этот момент, словно сговорившись, заявились один за другим нормировщик Тихомиров и сторожиха Лопатничиха. Павел еще на пороге виновато развел руками, как бы показывая начальнику, что пришел ни с чем, — видимо, по пути в контору тот успел поднять с постели своего наследника и куда-то послать. Да на дом к продавщице ларька, вероятно, куда же еще ему бежать.

А сторожиху, надо понимать, никто не приглашал. И уж она-то сама это знала — с порога выдала деловую рапортичку:

— Чего это, гляжу я, в окнах конторы свет? То не было, а то вдруг, пока я с той стороны, — махнула она рукой, — обход делала, уже и свет появился… Дай, думаю, проверю!

— Ну, а как же, а как же. Обходчица! — язвительно хмыкнул Уваркин и, поколебавшись, отлил из своей мензурки Павлу.

Но опять помешали ему выпить — торопливо загрохотали чьи-то сапоги по коридору.

— Кого это еще…

Без стука вошел шофер Лопатников, умытый и в свежей рубашке.

— А, — сказал Евгений Иванович, вынося из-за спины руку, уставшую маячить мензуркой (предусмотрительность никогда не мешает в таких случаях, распитие-то происходит в конторе как-никак). — Да у нас прямо собрание! Капитана только и не хватает… — Перед нашествием таким Уваркин на минуту растерялся — хорошо это или плохо, что все почти тут?

— А за капитана буду я, — усмехнулась сторожиха, скидывая с плеча свою берданку.

— Разве что с совещательным голосом… — постукал супруг-шофер по темной высокой бутылке, заткнутой бумажной пробкой. Бутылку эту он принес на весу, открыто.

Уваркин, нетерпеливо переступая ногами, сделал нормировщику знак свободной рукой — тот согнал Званцева с вьючного ящика и достал еще одну мензурку из полевой лаборатории.

Первым не вытерпел этой канители Роман — опрокинул мензурку в один глоток.

Покосившись на него, баба Женя крякнул и тоже выпил — как раз и Лопатников успел пристроиться с персональным самогоном.

— А ты, Костя, чего ждешь, — особого приглашения? — удивился отечески внимательный Евгений Иванович, глядя, скорее, на нетронутую мензурку Званцева.

Костя отложил свой букет в сторону.

— Тост, что ли, хочешь сказать?

— Нет, просто так… некоторые замечания по поводу работы партии.

— Во-она… — баба Женя невольно покосился на Званцева. — Ну, чего ж. Дело хорошее, эти речи. Я вот сам только что говорил о чем-то, — пошутил он с натугой, перескакивая взглядом с лица на лицо, — да перебили меня. Слушай, Роман Николаич… — будто припоминая нечто важное, он поставил мензурку на краешек стола и коротким жестом согнал Лилявского со своего места. Сел, похрумкал огурцом. — Что-то я тебя все не спрошу за разговором, как там у Чекунова с выполнением.

— Двадцать метров, и все, говорит, по морене, — сгоняя Славку с Лизиного стола, сказал молодой начальник. — Акт для банковской процентовки составил.

— Ну, это хорошо, это хорошо… — И опять баба Женя похрумкал огурчиком.

— Это плохо, плохо! — сразу сорвался с голоса Костя, боясь, что сказать ему не дадут. — Это очень, плохо, товарищи, — на ноту ниже выправил он свой голос. И еще на ноту, а то и на две сразу: — Это преступление.

— Чего — преступление? — застыл на месте Евгений Иванович.

— Нет, а я, пожалуй, выпью! — словно очнулся Званцев. Он выпил, взял огурец и захрумкал тоже, и баба Женя, тотчас отложив свой огурец, уже не спускал с Андрея глаз, хотя говорил только один музыкант.

— Лилявский меня на скважине оставлял, а я не остался! Пусть вот они, — ткнул букетом в Илью Данилова, стерегущего край скамьи, — буравят эти бесполезные дырки, если у них совесть позволяет!

— Вот это разговорчики… — тихо восхитился Лопатников, жена-сторожиха цыкнула на него, а Павел от волнения попытался крутануть ручку арифмометра не в ту сторону.

— Ты д-дд-думаешь, Костя, это тебе что ж! Ты думаешь, вэ-в-вот взял и… Я ж потому сейчас и здесь, что…

Баба Женя махнул на Данилова рукой: мол, прикройся, не твоего ума дело, сидишь себе на лавочке — и сиди.

— Правильно Илья говорит! — подхватил, переиначил Лилявский, отщелкивая от себя на край стола подушечку для печати. — Нашли кого выслушивать — музыканта… он еще на скважине голову мне морочил с каким-то гербарием. Как в детском саду, право. Выпили для согрева экспедиционного спирта — и говорите спасибо, и давайте расходиться. Завтра же — хотя какое там завтра, — многозначительно постучал он по циферблату часов, — уже сегодня, через час-другой, надо упаковываться и — в поле, в поле! Ровно в шесть, вместе с гимном, — оглядел он свою четверку, — чтобы все были в конторе, как штык.

— Нет уж, Роман, пэ-пп-пускай говорит!

— Да, вы уж, пожалуйста… — поднял голову Андрей, и баба Женя поспешно нашелся:

— Мы же не резолюцию пишем — пусть поговорит человек…

Костя, не ожидавший такого мирволия, опять сбился на сипоту.

— Начну тогда издалека… Меня, честно говоря, давно заинтересовала гидрогеология наших северных регионов. Обширнейшие заболоченные пространства, гибнет лес, исчезают пашни, закочковывается и без того узкая полоса сенокосной поймы, — голос Кости снова креп.

Славка моргнул — раз, другой и опять замер, а Данилов передвинулся в центр скамейки.

— …Нынче не обязательно быть дипломированным инженером, чтобы понять, что значит для нас мелиорация. Все газеты теперь пишут об этом, пожалуй, чаще, чем о космосе. И не удивительно. Если не мелиорация — тогда что еще поможет человеку создать надежную продовольственную базу? Что бы ни писали об океане и морях, как о весьма и весьма малоиспользованных кладовых мира, хлеб все ж родится на земле. Только на земле. А ее, оказывается, не так уж и много. И поливать ее надо, не дожидаясь дождичка. Да что я вам говорю: все это прописные истины, и не знать их может разве что человек с гастрономическими потребностями…

Андрей слушал и не слушал Костю. Вдруг со стыдливым отчаянием представил, как Лиза смотрела на него от двери. «Что это она, в самом деле, вот еще новости… Господи, вот еще не было печали!»

А музыкант прав, тысячу раз прав, сказал он себе, чувствуя трезвую ясность и какую-то пугающую решимость этого внутреннего своего голоса; нельзя считать, что ты работаешь честно, думая только о своем профессиональном призвании, если волей-неволей участвуешь в делах всего отряда, всей партии, а дела эти ведутся мало сказать спустя рукава; быть честным, если рядом с тобой ты видишь творимое другими зло и молчишь, — нельзя. Нельзя-а…

На посиневшие к рассвету окна неярко скользнул с улицы свет, дождинки отчетливо проступили, и по ровному урчанию мотора шофер Лопатников, не вставая с места, определил:

— Кажись, «газон» начэкса…

— Да ну? — встрепенулся баба Женя.

— Чей же еще, — мстительно сказала сторожиха, прильнувшая первой к окну. — Только это не сам начальник, а Протягина, вон, я вижу, из машины вышла, Полина Захаровна, как же.

Все, кроме Кости и Андрея, прилипли к окнам. Баба Женя, сделав знак убрать закуску и мензурки, устремился к двери, бурча:

— Вот не спится бабе… Прикатила спозаранку.

От Семена, ночевавшего дома, узнал Фролка Чекунов, что съемщики встали табором под Паньшином, на угоре за бором, почти что рядом с кладбищем и заброшенной церквушкой. С самим начальником отряда Семен посчитал за благо не встречаться, а перекинулся словом-другим с Ильей Даниловым, с которым столкнулся у сельмага, и айда прямиком на участок.

Выслушав подручного, капитан почесал под кепкой. Перебрались… А и хрен бы с ними, со съемщиками. Больно ему нужны. Проку-то от них: что есть они, что нету. Да обмолвился Семка, что Илья закупал в сельмаге «Зубровку» — литра три будто бы. На день рождения самого Романа. А вместе с отрядниками — что и взволновало не на шутку Фролку — якобы праздновать будет и его Катерина.

Вот этого он никак не ожидал. Сутки всего как дома, еще, поди, и с огородом-то не управилась, а уже со съемщиками путешествует. На всякий случай переспросил Семку:

— Ты точно понял, что это моя Катька? Может, другое какое имя? Сторожиха Лопатничиха, к примеру, или начальникова племянница Лизка…

— Глухой я, что ли, — сказал Семка. — Да она и сама, Катерина-то, была в сельмаге, закупала продукты. Я сразу ее признал. На ней еще платок такой вроде как с маками по полю.

Все ясно. С какой бы стати Семену придумывать. Поднесла-а женушка подарочек…

— А про скважину, случайно, ничего тебе не передавали?

— Про какую это еще? — насторожился Семен. — Новую, поди, зачинать?

— Новую, новую! — вскипел Фролка. — Не сидеть же здесь все лето. Трубы-то, где они? — подбоченясь, спросил он Семена, будто тот был виноват, что так и не доставили их на участок, хотя за сутки могли бы и успеть.

— А кто бы мне что сказал… Илья, что ли?

Фролка искоса глянул на Семена, махнул со вздохом рукой. Конечно, много ли Илья знает. Хотя тоже отмочил номер: взбрыкнул, как месячный теленок, умчался к съемщикам. Совестливость, видите ли, заела. Фролка-капитан — мошенник, завышает категорию грунта и портит научную картину, а он, Илья Данилов, чистенький, значит.

Ладно, сказал себе Фролка, еще поглядим. Только вот за что ему обидно. Разве это дело, бросить его тут одного? Ну, допустим, вчера он вернулся в дымину пьяным из Паньшина и не помнит, что тут ему говорили. Но можно же было оставить на участке вместо Ильи того же музыканта! И с указанием: завтра, мол, бурить в таком-то месте, если не придет машина с обсадными трубами. Не-ет, и музыканта забрал Ромка, и записки никакой не оставил…

— Ну, вот что, — Фролка опять вздохнул и поглядел вниз по склону. Скомандовал: — Бери-ка топор, Семен, и айда за мной.

Не смыслящему в деле паньшинцу про перенос треноги на шов, куда как бы мимоходом указал вчера новый инженер, Фролка ничего говорить не стал. Сам он уже не сомневался, что задуманное доведет до конца — охота было покориться вдумчивому человеку. Да и надо же что-то делать, как бы оправдывался перед собой Фролка, не сидеть же сложа руки. К тому же из головы не выходила Катерина. «Чего приперлась, для какой такой надобности?» — тоскливо размышлял он, вырубая по очереди с Семеном подлесок на перегибе склона.

К вечеру, вбив посреди очищенного места колышек, Фролка наскоро побрился, сменил рубаху и устремился в Паньшино напрямик, через болото, наказав Семке стеречь всякое казенное шмутье, числившееся за мастером.

Два раза ухал в бочажины — еле выкарабкался. Мокрый, поднялся на угор, сел у кладбища на груду битого кирпича и, размазывая по щеке болотную грязь, стал наблюдать за лагерем. Солнышко падало за маковки церковки, с которых давно расторопные паньшинские мужики ошиньгали кровельное железо. Нежаркий такой свет, приятный. И небо еще светлое, не закровенилось от зари, но уже глубокое, вызревшее. Вот и светило бы так всегда. Ровно. А то чего-то парит, парит, вся кожа со спины пооблезла, а потом вдруг понагонит космы, позакроет небушко и давай хлестать, и давай измываться — ну прямо наводнение!

Трава теплая. Слышно, как ласточки в карьере сумятятся, — опять, видно, сползла дернина. Сосновая шишка в бору упала, на оголенное корневище угодила — цок! Катька любит эту предзакатную пору. Бывало, и он — если дома, не на участке — приоденется и выйдет с нею, а она еще платок новый на себя накинет, — и пойдут, направятся куда-нибудь, да хоть в кино, к примеру. Идешь и молчишь, вот вроде молчишь, ни о чем не разговариваешь, а глянешь на нее сбоку — и сразу понятно, чего ты ради на участке торчишь, в патрубок рогами упираешься. Катька, Катька. И чего приехала? Разве у них тогда не было заварухи из-за этого смутительного Романа?

Вздохнул Фролка: «Лагерь-лагеречек после дождя».

Подавленно почесывая под кепкой, он насчитал семь палаток. Три одиночные, три здоровенные и одна шатровая — для столовой или камералки, видимо. Вот так цирк. Он думал, их три-четыре калеки, съемщиков-то, прикидывал, как шел сюда, что с ходу заберет Катьку и намнет им, в случае чего, бока, если бы рыпаться начали и ставить из себя инженеров. А они тут целым взводом объявились.

Пригибаясь, Фролка подкрался по траве. Ближе к нему, у карьера, — громадный шатер. Знамо, пустой. Миски, ложки, кружки там всякие. А может, полевая лаборатория Резникова. Уж как-нибудь полевик он, Фрол Чекунов, со стажем, повидал партий — как вернулся из армии — немало, вдумчивые были партии, ничего не скажешь, все делалось как положено, и любопытный в ту пору до всего хитроумного — тогда еще никакой не капитан… — перещупал он все банки-склянки в этой самой лаборатории Резникова. Сколько раз глядел, как определяли на ней состав воды. Химия-чудесница, мать честная! А тут, в Чоусминской партии, о лаборатории Резникова в зеленых вьючных ящиках вспоминали разве что тогда, когда нужны были мензурки под выпивку.

Словом, в шатре людей нет.

Следующая за ним помидорного цвета палатка — не чья иная, как начальника отряда, Капроновая, зараза, непромокаемая.

Значит, Роман — раз.

Но это и дураку ясно, что без него тут не обойтись. Как же — главный человек на съемке…

Только лично он, буровой мастер с пятилетним стажем, понимает, какой из Лилявского главный съемщик. В других партиях как было? А так, что, пока съемщики не сделают сколько им надо маршрутов на запроектированной местности, соваться с бурением на участок и не думай! И хотя лично ему это было порой не по нутру, но порядок есть порядок. Как в армии. Сделают съемщики свои маршруты, нанесут на карты точки, разобьют профили, вычертят по ним ориентировочные разрезы — и вот получай, товарищ Чекунов, рабочее задание на разведочную скважину. Даже Катька это понимала. Да, его Катерина… А во-вторых, имеешь прицел на категории пород, заранее настраиваешься на определенный заработок. Геологам тоже лучше не надо: по двум-трем скважинам скорректируют свой разрезик — и картина для них ясная.

А ведь еще год назад о Романе бы так неуважительно не подумал. Он же в техниках тогда бегал, еще просто Ромкой звался, а партия еще на другом планшете стояла, — ох и заводным был! До того дошлый, до того дошлый. Баба Женя уже успел приучить бурмастеров — гони погонаж, и никаких премудростей. А Роман-то, техник по должности, авторитетно встревать стал: а почему не делается то, а почему не делается это? Нас, мол, как в институте учили?

И тут как раз — бац! — стал он начальником. И вроде как подменили человека, вроде как второй баба Женя появился, — только масти разве что иной.

«Это ж когда, за неделю до Майских, — невпопад уточнил для себя Фролка, — дело-то было? Это ж он придумал, змея подколодная, Катерину в буфет завлечь, не Катька же сама! Тоже какой-то юбилей справлял, у таких сто юбилеев на год».

Он покусал травинку, опять поглядел по сторонам. Но в лице уже не было интереса ни к птичкам, ни к солнышку, ни к чему другому, — лицо Фролки выражало горькое недоумение.

«За один только месяц, — подумал он снова о Романе, — рога у него подросли заметно: из телка сразу в бодучего бугая превратился… А меня все ж не боднет ни за какую провинность на скважине. А все почему? — всколыхнулось в его душе старое подозрение. — А все потому, что он охаживает мою Катерину! Ну, погоди же… Ой только случай, ой только случай!»

Он упал лицом в траву и покатился, выдирая ее с корнем руками и зубами — только земля на зубах заскрипела. А потом затих, затрясся весь. Но и это скоро прошло. Поднялся какой-то усталый, не облеченный и, утирая глаза заскорузлыми пальцами, шумно отсмаркиваясь, открыто пошел к лагерю.

Они все суетились, как в последнюю декаду перед важными праздниками. «Как же, встали на трудовую вахту», — усмехнулся Фролка. Илья махал топором — ладил артельный стол. Музыкант нес на себе от ручья бидон с водой, а Лопатник лежал под своим вездеходом — гремел разводными ключами. Рядом сидел на корточках, заглядывая под раму, шофер начэкса, — Фролка без интереса глянул на зеленый «газик», будто приезд экспедиционного начальства его теперь не касался. Инженер с техником пилили на дрова сушняк, поверх лесины сидела в штанах секретарша Лизка — тоже чего-то вздумала приехать. Не съемочный отряд, а компания туристов.

Как раз в этот момент, когда Фролка подошел к ним и они увидели его, Илья свалил молоденькую березу, в три маха ошкурил ее и бересту с ветками бросил в костер. Валко прянули к сосновым верхушкам завитки терпкого дыма. Фролка удивился про себя, что перед личной его бедой с Катериной враз отодвинулась куда-то, будто и не было ее вовсе, обида на бывшего своего рабочего — обида, что сбежал самолично, не по приказу; решил небось: Фролка — рвач, Фролке бы только рубль длинный. Взять бы да сказать ему сейчас, чего он затевает с новой скважиной, но теперь и говорить неохота.

— А, Фрол! — держась за поясницу, улыбнулся инженер, но, едва глянув на мастера, тут же осекся. Бросил пилу, подошел, ерзнул пальцем по грязной его рубахе — внюхался. — По болоту шел…

— А то! По воздуху, что ли…

Инженер помолчал, как бы с удивлением стараясь проникнуть взглядом в самые Фролкины зрачки.

— А к тебе целая делегация чуть было не направилась. Роман с главным геологом да Уваркин с нормировщиком. Только вот вездеход у Лопатникова отказал некстати… А на маленьком «газике» к тебе не проскочить, ты сам знаешь.

— Знаю, знаю… Фролка-капитан все знает! — зло усмехнулся Чекунов. «А, иди они все… Катерина где?» — тоскливо огляделся он. Спрашивать про нее ни у кого не хотелось, и Фрол пошел наугад к шатровой палатке.

— Катя? — осторожно позвал он, останавливаясь перед пологом. Позвал еще тише, и опять никто не откликнулся, но уже и без того он точно знал, что Катя его здесь, шагнул, поддел сапогом полог и увидел ее. Сидела себе преспокойно, холера, чистила картошку и игриво так улыбалась.

— Ты че это прилетел? — спросила она, сдувая со лба челку. — А грязный-то, грязный, господи!

— Это я тебя хочу спросить…

Он шагнул в палатку, присел на длинный ящик с полевым буром и рывком расстегнул на груди рубаху: вот когда он почувствовал усталость. И дневную, от работы, и недавнюю, когда у него возле кладбищенской ограды вдруг сухо стало в горле.

Катерина пытливо смотрела на мужа, пальцы ее замерли, длинная спиралька кожуры свисала с оголенной картофелины. Фрол уставился на эту картошину и чему-то нехорошо улыбался.

— Ты че седни, Фролка! — натянуло засмеялась она. — Пьяный, что ли. Ну, достукаешься. Тут как раз высокое начальство понаехало.

— А чхать я на него. Ты зачем, говорю, здесь? — вздрогнул он, оторвал от картофелины взгляд и, тяжело задышав, поднялся. — А ну, живо, поехали домой! Иди она вся, геология такая!

— И впрямь очуманел, — испугалась Катерина, отсаживаясь подальше. — Ты бы сначала узнал, что к чему. Ты все хотел, чтобы я работала? Пожалуйста. Теперь я повариха по приказу. Оклад и полевые, сорок процентов. Сначала бы спросил, а потом уж и нападал. Ну прямо как с цепи сорвался.

Она сразу успокоилась и, хоть на время беря верх, уже по-семейному въедливо корила своего мужика. В ней звучало теперь долгожданное: «А ведь ревнует, ревность это в нем! Значит, любит!»

Но Фролка все еще недоверчиво щурился:

— В повара… Очень интересно. Опять же Петька Лопатник на это место свою бабу хотел пристроить…

— Он-то хотел, да и сам Евгений Иванович мечтал от нее избавиться, да Лопатничиха взбрыкнула — не согласилась. Вот я и подала заявление. А не веришь — спроси Протягину. Она сама и распорядилась. По-человечески.

— Скажи как гладко, — насмешливо протянул Фрол, но уже теряя остатки сомнений и вновь обретя покойное, ровное чувство. — Сама Протягина.

— А то кто! Если не Протягина, то чего ж тогда не произвели меня раньше, до ее приезда?

Убила, убила наповал. Хитрая баба — выкрутилась. Скажи, как повезло. Теперь они, считай, оба выбились в люди. Мастер и повар. И она как была, так и останется его баба, жена то есть, и все у них будет ладом. А Роман?.. А что Роман! Больно он ей нужен, Катерине-то, как собаке пятая нога. Да и было ли у нее с ним что-нибудь, это же одни предположения. Может, болтовня сплошная. Кто же это наговорил ему тогда про Катерину? Не баба Женя, случайно? «А ведь он, больше некому, точно! — поразился Фролка, припоминая все, как оно было. — Ах ты чертов огородник!»

Фролка-капитан, довольный таким стечением обстоятельств и своими мыслями, подтыркнул женушку в бок и подморгнул:

— Так вы что тут — никак гульнуть надумали?

Только Фрол вышел из шатра, как появилась со стороны Паньшина та самая делегация, о которой говорил ему инженер Званцев. У Пашки руки были в машинном масле, он, похоже, гордился этим, вытирать их не спешил и даже будто случайно мазанул себя по щеке, — как же, рабочий человек.

— Вот прочищу я форсунку, — говорил он бабе Жене, но так, чтобы слышала Протягина, — и сразу вывезу станок на профиль. Может, завтра же утром. Чего еще ждать.

— Завтра, завтра, конечно, — директивно закивал баба Женя, — время не терпит. Тянуть волынку — не в наших правилах. Нам указание дали, — значит, надо сделать. Главное было доставить станок в Паньшино, но вы же видели, Полина Захаровна, это мы осуществили. Выполнили, так сказать. А на профиль теперь вывезти его — это дело каких-то суток.

Фролке было ни к чему, что Протягина досадливо морщилась, хотя и молчала; мастер ждал, что ему скажет начальник партии, не сводивший с него взгляда. «Ты зачем это сюда приперся?» — говорили ему глаза бабы Жени.

— Здравствуйте, Фрол Евстигнеевич, — деловито сказала Протягина и подала мастеру руку. Удивительная память у человека, отметил про себя Фрол, всех величает только по имени-отчеству. — А мне сказали, что вы на расчистках заняты, поскольку ручной станок поставлен на консервацию, — она смотрела на него с каким-то лукавым недоверием.

— Ты почему это, товарищ Чекунов, — немедленно встрял с насупленным видом сам баба Женя, — ни с того ни с сего оставил свой трудовой участок?

— Да, Фрол, что ж это ты подводишь… — глянул на него проникновенно, как бы остро желая подсказать что-то, и молодой начальник отряда.

Свинья я какой, ругнул себя Фрол, люди мне и моей Катерине добро делают, а я их подвожу. В другое время он бы сострил: «А это меня телеграф подвел — персональная сорока наболтала, будто меня на день рождения пригласили». Но сейчас он хорошо осознавал, что в нежданно-негаданном возвышении его жены первое слово было сказано самой Протягиной. И кривляться тут перед ней, даже если это веселое скоморошничанье, было негоже.

— Дак я, Полина Захаровна, видите ли… не поимел в виду… а поскольку время рабочее кончилось и я ума не приложу, что дальше делать со скважиной, которая у меня хоть и глубокая, но опять висячая, а коротких труб все-то нет, то я и решил прогуляться сюда за руководящими, так сказать, указаниями.

— Чекунов! — официально так удивился Павел-нормировщик, пачкая себе еще и другую щеку. — Ну ты и речь выдал. Длинную, прямо как на «Голубом огоньке». Молоток! — и он опять провел ладонью — теперь уже по носу.

Ну не хмырь ли, восхитился Фролка. Видать, дела у него на мази, держится так, будто сам он и есть именинник. «Я бы тебе, Павел, сказал совсем коротко, — усмехнулся он про себя. — Я бы тебе, Паша, всего три-четыре слова сказал».

А Протягина между тем уже задала вопрос:

— Какую скважину? Какие трубы?

Фрол и рта раскрыть не успел — за него ответил Лилявский, вдруг заволновавшийся:

— Так за ним же должок, Полина Захаровна. Апрельский. Вот он себе и дал зарок — все висячие скважины довести до ума. Добуривать, конечно, будем «Андижанцем», но Фрол, на правах автора тех скважин, тоже хочет участвовать в деле. В нерабочее время, конечно. Сверхурочно. Он сам виноват — вот душа и болит у человека.

— Болит, а, Фрол? — переводя разговор на смешное, спросил баба Женя.

— Болит, — сознался мастер.

— Вот видите! — воскликнул Роман, и опять в его лице появилось выражение беспечности. — Чекунов у нас человек сознательный… Ну, прошу за стол, за стол — по христианскому обычаю, в честь дня рождения. Чем бог послал, как говорится.

Илья как раз вбил в скамейку последний гвоздь, и все шумно начали рассаживаться.

Фрол примостился на пенек позади Катерины, приладившейся с краю, у поварского места.

— Товарищ капитан! — чувствуя себя уже совсем покойно, с добродушной усмешкой сказал Роман. — Вы сегодня как-то скромно, на пенечке. Давайте за стол, рядом со своей Катериной. Кстати, Фрол, ты в курсе дела относительно повышения жены в должности? Не возражаешь, случайно?

«А тебе бы, Ромушка, я возразил бы совсем коротко, еще короче, чем Пашке, — дай мне только волю», — на мгновение потупясь на свои сапоги, подумал Фролка, но тут же, помня о новой судьбе Катерины, заставил себя как бы с открытостью глянуть в лицо уверенно-веселого начальника участка.

— Да я-то сам что… — сказал Фролка, снимая кепку и приглаживая вниз, на лоб, свой реденький чубчик. — Не я же приказы пишу. Это вам, начальству, виднее. Раз надо, — значит, так и должно быть.

— Скажи какой сегодня сговорчивый наш капитан, — насмешливо пропел баба Женя, игриво умащиваясь между Лизой и Андреем, однако с твердым намерением разъединить эту парочку.

— Тут вот какое дело, Полина Захаровна, — все приглаживая волосенки, заикнулся Фрол и выжидательно уставился на Протягину. Фролке теперь казалось, раз уж он уселся за один стол вместе с начальством, надо о чем-нибудь тут же и говорить.

— Какое же? — с беззаботной снисходительностью спросила она, изучающе разглядывая мастера ручников.

— К примеру, у меня производственный вопрос, — он искоса посмотрел на Катерину. Та, холера, ноль внимания на своего благоверного, как он выступает, накладывала себе в тарелку бычков в томате. — Я имею в виду: тут вот у нас в партии насчет ручного бурения слухи ходят…

— Чекунов, Чекунов! — укоризненно постучал баба Женя вилкой по горлышку бутылки. — Во-первых, слухам надо верить с умом, а во-вторых, совесть же иметь надо, милый. Сели за стол — давайте и говорить о чем-нибудь веселом, а то мы живо со своими производственными вопросами испортим настроение нашему имениннику. Прямо уж без ручного бурения жить не можешь, — словно бы уже и шутил Евгений Иванович. — Давайте тему полегче.

— Это верно, — поддакнул шофер Лопатников, — для начала бы ознакомиться, что это за лимонад скрывается за этими этикетками…

Разливать поручили Фролу. Он два раза пересчитывал застолицу и, прикидывая уровень бутылки на глазок, каждому плескал грамм в грамм. Оказалось, что это не «Зубровка» вовсе, как докладывал Семка, а лимонная какая-то, на наклейках желтым написано и заморский фрукт нарисован. Лимонной Фрол еще не пивал. Дело поправимое, не заперхаем, сказал он себе, а вслух поделился:

— Бурить я мал, на съемку ходить — велик, а водку разливать — в самый раз!

Протягина поколебалась, брать или нет свою порцию — в эмалированной, как и у всех остальных, кружке. Она досадовала на Лилявского, в первый же день выезда в поле устроившего эту гулянку. Завтра она уезжала, надо поговорить о деле, а обстановка складывалась явно не рабочая. И все эта ее слабость, ругала себя Полина Захаровна. Неумение быть всегда одинаково ровной в отношениях с людьми.

Взглядывая сейчас на себя как бы со стороны, она с огорчением, как и всякий раз в другое подобное время, видела эту свою странность держаться в разной манере с одними и теми же людьми — в зависимости от обстановки. У себя в камералке, в Москве, или в фанерном закутке в конторе экспедиции, как-то исподволь полнясь властной решительностью, она могла бы и прикрикнуть, скажем, на того же шофера, хотя и пожилого человека, что вез ее нынче из Каменева. В дороге же, оставшись с ним с глазу на глаз, — как, впрочем, и со всяким другим человеком, — она вроде как стеснялась попросить его о сущей, казалось бы, мелочи — поменьше дымить, а то и вовсе не курить в кабине. Окуривал ее всю дорогу, прокоптил насквозь, хотя она и без того страдала от тряски и запаха горящего масла — то неизбежное в ее работе, к чему она так и не привыкла за многие годы разъездной своей жизни.

Именно это временное ее безволие, думала она теперь, мешало прежде всего сейчас, здесь, в партии Уваркина, где нужно было проявить самую крайнюю твердость. Как-то однажды в камералке, когда она просматривала представленный Уваркиным отчет и в ответ на какой-то ее вопрос он понес чудовищную ахинею, она высказала ему прямо в глаза все, что думает о нем как о руководителе геологической партии. Высказала — да что проку. С Уваркина ее слова, как с гуся вода, скатились бесследно; все так же, по возможности избегая ее в камералке или в Каменеве, он радушно улыбается при встрече, будто век не помнил зла на нее, а в своей вотчине, на базе партии, и вот здесь, в лагере у съемщиков, улыбка его была теперь подчеркнуто сдержаннее, хотя уступчивость во всем, которая не всегда ей была нужна, оставалась прежней.

Ах, ее-то бы полная власть — стоять бы Уваркину за буровым станком! Она до сих пор не понимала, какая слепая сила вознесла человека на высоту, ни по каким статьям ему не соответствующую; ну добро бы, совершенно не зная геологии как науки, Уваркин был бы по натуре работником с крепкой хозяйственной хваткой, но вся нелепость его начальственного положения была в полной неспособности управлять людьми и делом.

Впрочем, говорила себе Полина Захаровна, эта возможность занятия человеком места, ему не соответствующего, уже не казалась ей чем-то мистическим; все было просто — проще, пожалуй, некуда: Уваркин сейчас вытягивал по любому случаю нормировщика Тихомирова, бывшего бурового мастера, и тот становился как бы единственным, на кого и падал в конце концов выбор. А что умел, что мог, что знал этот человек, уже сейчас — неофициально, правда, — считавшийся преемником Уваркина? Да оформить месячный отчет по партии — и только-то. И будет он, как и Уваркин до него, сиднем сидеть на базе, безлюдной в полевой сезон, а кто-то другой, заведомо перерабатывая за начальника партии, на своих двоих исколесит, вымеряя вдоль и поперек, болота Чоусмы и напишет отчет по изысканиям, а Тихомиров поставит под отчетом свою подпись первым как главный, почти единственный его исполнитель.

Зная наперед, что все это будет для нее не так просто, Протягина внутренне готовилась к тому, чтобы повторению уваркинского опыта воспротивиться со всею силой своего авторитета; партией должен руководить специалист-геолог, — что проку держать только распоряжальщика, выплачивая ему ежемесячно из народной казны бог знает за какие заслуги сумму, достаточную для оплаты двух инженеров. Скорее всего, партбюро поддержит ее, и тут она спокойна; ее мучило теперь другое, самое главное, — она не видела, кого можно противопоставить Тихомирову; как не хотелось ей отдавать партию на откуп выдвиженцам, необразованным и эгоистично-невежественным в своей практике руководства людьми и всеобщим делом, — так не могла она пока что согласиться и с заменой, казалось бы, более соответствующей самому предмету. Молодой специалист Роман Николаевич Лилявский… ведь вольно-невольно, давая отставку нормировщику Тихомирову, руководство экспедиции должно было рассмотреть именно эту кандидатуру, — и как раз тут Полина Захаровна сама готова была поспорить с кем угодно о преждевременности такого назначения. Недавнее прошлое этого выпускника вуза, к великому ее недоумению, отчетливо представлялось ей теперь прямо противоположным нынешнему его качеству; она помнила вчерашнюю истовость Лилявского в работе, выгодно оттенявшуюся к тому же его несомненным знанием геологической науки, — ведь она же первая и отметила это, распорядившись о повышении молодого специалиста в должности. Помнила, все прекрасно помнила — и… не понимала теперь причин такой его внезапной и скорой по времени метаморфозы.

Словом, втихомолку вздохнула Полина Захаровна, к Лилявскому ей нужно еще присмотреться, она охотнее пожила бы сейчас в Чоусминской партии дней пять-шесть, чем ехать завтра же дальше, в другую партию, где дела у нее самые неотложные; может быть, она задержится здесь уже на обратном пути, тогда и на первые результаты работы новоиспеченного начальника отряда можно будет взглянуть и кое в чем, возможно, разобраться, — тем более что у чоусминцев теперь появился новый инженер, приказ на которого составляла она сама.

Протягина глянула через стол на Званцева. За эти три дня в лице инженера появилась уверенность, но и вместе с тем, отметила она, что-то явно тревожило его. Отгоняя от себя неожиданную мысль, связанную не с прошлым, а с будущим этого человека, Полина Захаровна старалась припомнить, спрашивая себя: «Не была ли я чересчур суха и официальна в тот день, когда Званцев пришел ко мне со своими замаранными, как обычно говорят у нас в таких случаях, документами? Ох, как любим мы все же козырнуть казенщиной обращения к человеку».

Между тем баба Женя высказался за успехи и всякое благополучие талантливого геолога Романа Николаевича. Кивая в знак благодарности, именинник настороженно наблюдал за Протягиной, дважды кряду взглянувшей как бы оценочно на Званцева.

— О чем это вы задумались, Полина Захаровна? — потянулся он к ней со своей кружкой. — А ну до дна, до дна, а то обижусь!

Выпили, застучали ложками. Фролка не дремал — разлил по новой.

— За науку! — боясь, что его опередят, солидно выпрямился Славка, поднимая вторую порцию лимонной. — За твою будущую диссертацию, Роман!

— Поддерживаю! — досадуя на опередившего его техника, сказал свое слово и Павел Тихомиров, авторитетно так заявил, будто давал разрешение на эту самую диссертацию, и шофер Лопатников тоже в числе первых поднял кружку и что-то промямлил тоже — в том смысле, что и он мнение молодого специалиста Вихрова разделяет.

Начальник съемки поглядел на Протягину: видали, мол, и этот цыпленок Вихров туда же, — и улыбнулся Славке:

— Спасибо, милый…

Вскоре все пошло как по маслу. Были тосты и за геологическую науку в частности, и за мелиорацию отдельно, и совсем особо выпили за долину Чоусмы, где братьям съемщикам предстояло остаток весны и все лето нюхать болота и кормить комаров. И еще этих, как их… энцефалитных клещей, вот!

Разговор как раз зашел о них.

— Согласно справке райисполкома, — сказала Протягина, — энцефалитных клещей в районе наших работ нет.

Лилявский кивнул с тем пониманием, что да, мол, так оно и есть, откуда здесь быть клещам, а баба Женя пожал плечами и приподнял брови, сомкнув губы шнурочком. Спору нет, как бы говорил его вид, товарищам из райисполкома виднее, но вот на прошлой неделе…

— На прошлой неделе, — не выдержал, пустил он дискантом, смиренно поглядев на Полину Захаровну, — у нас под Юхломском клещ укусил девочку, впился ей в руку, повыше локтя. Так та девочка сейчас в больнице, и в очень, надо констатировать, ненадежном состоянии.

— Так и у нас, в Заовражье, намедни клещук так цапанул одного мужика, что у того аж под сорок температура.

— Заовражье — это в десяти километрах от Юхломска, там Петины родители проживают, — навел справку Павел, угождая сразу двоим: и на немой вопрос Протягиной ответил, где это самое Заовражье, и шефа своего, бабу Женю, поддержал, — дескать, в нашем, в нашем районе это случилось, под самым Юхломском, под боком у райисполкома.

— Елки-палки! — прошептал Славка, поворачиваясь к Андрею, вполголоса говорившему о чем-то Косте. — Ты слышишь, Сергеич, район-то, оказывается, энцефалитный… Вот это ни фига себе, сюрпризик.

— А если прививки сделать против клещей? — как бы озабоченно прищурился Лилявский, в свою очередь намекая Протягиной, как ей выйти из неловкого положения.

— Ого, разговорчики… Не дамся ни в жисть! — как отрезал Лопатников. — Я эти прививки знаю! Шишак под лопаткой вздуется — озвереть можно.

— Да ерунда, клещуки эти… — вяло отмахнулся Фролка, пытаясь перехватить взгляд Ильи — пора было играть в карты. — Как-нибудь перетопчемся. Я их нынче уже штук десять с себя снял, не умер же!

Павел хохотнул, а Катерина небольно шлепнула своего мужика по спине за эти бедовые слова:

— Типун тебе на язык. Ты хоть соображаешь, о чем говоришь!

— Никудышные нынче именины, — решает Лопатников, косясь на Романа: не услышал бы черт остроухий. — Совсем мало выпивки и никакого всеобщего веселья.

А Лизе отчаянно хочется внимания; перекатывая по столешнице вилку, она мучительно придумывала, как бы расшевелить Андрея.

— Ну, пожалуйста, возьмите меня в маршрут, — говорит она, черенком вилки касаясь Андреевой руки. — Свой рюкзак я же сама понесу, не бойтесь.

Евгений Иванович немедленно поворачивается к племяннице всем корпусом, загораживая инженера, и Лиза, быстро поднявшись, обходит дядю и садится рядом с Андреем.

— Мы оба заблудимся, — неловко отшучивается тот, — у меня перерыв в работе, я уж сто лет не держал в руках компас.

— Сто не сто… — подхватывает баба Женя, глазами привлекая внимание остальных к разговору, — а если конкретно.

— Два года…

— Очень интересно… Кстати, бывший начальник Черноубинской экспедиции Семисынов… он что — ушел на пенсию? Вы же должны знать.

— Его сняли. Через некоторое время после суда.

— Какого… суда?

— Надо мною. За халатность, приведшую к гибели человека.

— Вон оно что… И сколько же… дали? Вот эти два года и есть? От звонка до звонка?

— Давали три.

— А, зачеты.

— Они самые.

Уваркин помолчал остолбенело — будто о новости узнал впервые.

— Что же вы, Полина Захаровна… — сказал он, ослабляя на шее узел галстука.

— Вас не предупредила, что ли? — насмешливо покосилась Протягина.

— Ну, какой же вы, дядя!.. — вскинулась Лиза. Она не знала, что ей делать. Встала и почти бегом убежала в свою палатку.

— Да нет, я вовсе не то хотел… — заоправдывался Уваркин, чувствуя, что его не поддержал никто, хроме Пашки и Лилявского разве что. — Я не это хотел сказать. Какое, конечно, теперь имеет значение, если человек, так сказать, понес наказание и общество, закон ему доверяют. Мы тоже должны доверять. Продолжать перевоспитывать, так сказать, своим трудовым примером.

— И личным, — не то посоветовала, не то намекнула на что-то Протягина.

— …И личным, — помедлив, твердо добавил Уваркин. Он выбрался из-за стола и, не прощаясь ни с кем, пошел в большую палатку — гостевую, где были и раскладушки и даже тумбочка с салфеткой.

«Логика жизни, — хмыкнул Евгений Иванович, заваливаясь на раскладушку. — Наверно, Чекуниха расстаралась. Вот ведь! Немножко уступи человеку, возвысь его самую малость — и он в доску ради тебя разобьется».

Подбросили веток в угасший было костер.

Ночь выпала сухая и теплая — небо назначило сегодня первую передышку. Звезды, как диковинные светляки, вбирали земное тепло и наливались впрок призрачным фосфорическим светом. Опаловый северный окоем вызревал красными прожилками, и верилось в долгое вёдро.

— После кэ-кк-ки-ки… это, после фильма в клубе т-т-танцы, — сказал Илья как бы самому себе только.

— Под радиолу, — хмыкнул Фролка. — Под радиолу я и дома могу.

Илья словно не замечал мастера — весь вечер, с самой встречи. Фролка раза три принимался тасовать колоду карт, ему с Лопатниковым до зарезу нужен был третий игрок. После слов о клубе мастер спохватился, что с минуты на минуту Илья завихрится к своей Ульяне, и, не мешкая больше, подвинулся вплотную к бывшему своему рабочему.

— Между прочим, Илья, ты не думай… я те камешки крашеные, ну из ящичков-то, выкину завтра же к едрене-фене.

— А что мне д-д-думать… Я их и без тебя уже выкинул. Еще вчера.

— От дает! Может, я Романа хотел разыграть.

— Он тэ-тт-тугой на юмор, не понял бы. Зря старался.

— Но. Зря, выходит, — улыбчиво согласился Фролка. — Так давай, что ли, — партейки три, а?

Илья посмотрел на часы и встал.

— Не веришь? — поднялся и Фролка. — Я, может, решил перебурить скважину-то за свой счет.

Илья покосился на мастера — странные говорит речи.

— Точно тебе говорю! На самый перегиб поставлю. Как новый геолог говорил.

— Вот этот юмор, п-п-пожалуй, Романа проймет, — кивнул Илья и протянул к Фролке руку — за картами. Уже раскладывая на три кучки, он как бы поставил Лилявского в известность:

— Так что, Роман Николаич, я передумал — съемка съемкой, а Фролу нужно п-п-помочь.

Лилявский посмотрел на Илью отсутствующим взглядом и опять повернулся к Званцеву:

— Слушай, старик. Что это мы с тобой, в самом-то деле, как не знаю кто… Может, выпьем?

— Давай, — неожиданно просто согласился Андрей, мало вникая в смысл этих слов; он продолжал еще думать о Лизе. Пусть и не надеется, говорил себе Андрей, что он пойдет в маршрут с женщиной.

А Роман уже быстренько сбегал к себе в палатку и вернулся с непочатой бутылкой. Они отсели на пеньки поодаль, за границу светового круга.

— За дружбу? — поднял Лилявский кружку.

— За взаимопонимание! — засмеялся Андрей.

Выпили. Помолчали. Романа, похоже, заметно развозило.

— Еще раз за дружбу?

— Ага.

— Нет, ты послушай меня, а не музыканта, — тугая безысходность прорвала Романа. — Вот сегодня он дуется на весь белый свет, и ты ему потакаешь, а вчера он митинговал, наговорил семь верст до небес — и ты тоже был на его стороне! Ну скажи, скажи, не обидно мне после этого? — ведь мы же с тобой из одного вуза, Андрей! Можно сказать, однокашники.

— Я этого не знал, — посмеялся Андрей, чувствуя неловкость за эту свою веселость.

— Давай поговорим, как на духу.

— Давай.

— Мы должны сразу определить, кто мы с тобой по отношению один к другому…

— В душе у меня нет какого-то изначального зла к тебе. С чего бы, сам посуди.

— Я понимаю: работа… — усмехнулся Роман. — Дескать, все определит она и только она… Выпьем для начала?

— Выпьем.

— Вот теперь слушай: съемка, обоснование профилей, вынос в натуру скважин… Я тебе скажу прямо: все это, в наших болотных условиях, голая формальность.

— То есть как? А, ну да.

— Вот тебе и «ну да»! Что такое съемка? Нет, я знаю, что такое съемка, и мы ее сделаем. Только я бы… Нечего, скажу я тебе, рассиживать на точках. Никто нам спасибо за то, что ты ползал по колено в вонючем болоте, не скажет. А вот цифры!.. — Роман пьяно прищурился: — Ты понимаешь, о чем я говорю? Я тебе про план говорю. Цифры могут из нас людей сделать. Так что надо рраз, рраз! — и дальше, дальше. Побольше чтобы точек — и все. Вовремя и без потерь, так сказать, покрыть площадь, чтобы кондицию выдержать.

— Чтобы кондицию выдержать…

— …и единовременно, как говорит баба Женя.

— И единовременно, только единовременно! — стукнул Андрей по колену.

Лилявский посмотрел на него и засмеялся:

— Слушай, что ты за мной повторяешь?

— Это я-то за тобой повторяю? — засмеялся Андрей. — Ой, ты чудак, Роман!

— И ты чудак! Мы с тобой оба чудаки, не возражаешь? — Он положил руку на плечо Андрея. — И еще я тебе скажу: никакая съемка тебе не поможет, если у тебя нет своей, выношенной, идеи. Раньше как делали? Приходит египтянин к себе на поле. — Роман икнул, помедлил с рассказом, как бы прислушиваясь к себе. — Ложится этот самый феллах на землю. И по приливу крови к голове определяет уклон местности — ты заметил, какой мерзавец? Тут же роет канаву. Никаких тебе проектов, никаких изысканий. А канава какая получилась? До сих пор все удивляются!.. Но, Андрей, ты не подумай, что я профан, пренебрегаю наукой, — что ты! И тем не менее практически у нас знаешь как выйдет? Все наши с тобой выводы по съемке будут танцевать от уже заданной идеи. Моей идеи… А идея-то, Андрюха! — Лилявский сделал вид, будто хочет облизать кончики своих пальцев. — Сплошной смак! Идея большого канала, понял! Как у египтянина! — хохотнул он и опять потянулся, чтобы обнять его, но Андрей отстранился.

— Что-то я тебя не пойму, Роман Николаевич. То мне казалось, что ты в поддавки играешь, а то вот гляжу, ты все готов за фук взять.

— Какой фук? Я тебе про свою, про свою собственную идею говорю, — похлопал Роман себя по груди. — Надо спрямить реку, срезать все меандры этой поганой Чоусмы — и все тут! Увеличится сток — и получай осушенную плодородную долину! Вот тебе и весь фук.

— Так это ж, Роман, — неожиданно встрял Илья, тасуя карты, — Чоусма ж впадает в Кэ-к-кострому, а та, слыхал я, находится в подпоре. — Он смотрит в их сторону посверкивающими от костра глазами и видит и не видит их в темноте, тем более со света, и оттого еще явственнее смущается, пытается приставить руку козырьком, но мешают карты; Фролка торопит его, и Данилов, все так же по-слепому глядя за черту светового друга у костра, поспешно сдает и говорит еще — как бы между делом: — Значит, Кострома в подпоре, и Чоусма тоже в пэ-п-подпоре… Идея, значит, плевая, один-ноль в пользу кого тогда?

Лопатников усердно сопит над картами, Фролка же все понимает и усмешливо помаргивает с таким видом, будто лукавое его настроение вызвано знатным раскладом карт, — мол, с легкой руки сдал Илья; однако зайти ему явно не с чего, он ходит как попало и тут же подливает в угасшее было горяченького:

— Завтра перенесу треногу, — говорит он как бы только одному Илье, — да на этот самый шов, куда же еще! — словно отвечает он на чей-то немой вопрос. — Прямо на шов и выпру, как тут и была. А чего еще выкобениваться, если тебе ученый человек дельный совет дал. Что я, враг науке, что ли.

Илья сосредоточенно молчит, шлепает картой по крышке вьючного ящика и соглашается:

— Кэ-кк-конечно, не враг. Какой может быть разговор.

Тихий, неприметный доселе, человек ополчился против самого начальника участка; Роман обескураженно молчит и смотрит на вьючный ящик, где лежит карта Ильи. От ручья возвращаются Катерина с Протягиной; грея над огнем руки, главный геолог внимательно смотрит на отсевших особнячком инженеров.

— О чем это вы там? Спели бы лучше, Роман Николаевич.

Скис именинник. Как-то болезненно улыбнулся:

— Это всегда с удовольствием, Полина Захаровна. А то и кифара моя в чехле притомилась…

Андрей вдруг почувствовал ошеломляющую усталость, ощутил предутренний холод и клацнул зубами.

Едва ступив за полог, он растянулся плашмя в блаженной расслабленности. Вяло подумал: откуда берется, из чего складывается этот извечный знакомый запах? Что в нем то главное, что запоминается на всю жизнь, — запах ли нагретого днем брезента, или кошмы, или елового лапника и репудина? Будто век здесь стояла эта палатка, и век он в ней жил.

А у тухнущего костра, из последних сил плескавшего вверх рваные языки света, красно освещавшие на миг палатку, все еще бубнили невнятно.

Лопатников дивился характеру своего коллеги, шофера Протягиной, рано, еще до пиршества, ушедшего спать — им чуть свет выезжать в другие партии.

— Ей-бо, я так бы не смог: чтобы не выпить, не понюхать хотя бы — и идти спать?! Видно, из старых шоферов, из фронтовых, в машине и лег на сиденья, скрючившись.

А Илья все допытывался у Лизы:

— Не п-п-пойму я что-то, как это тебя баба Женя на съемку отпустил?

Лиза что-то тихо ответила, и они все засмеялись.

— А рябины п-п-прошлогодней ты не едала? — Это опять голос Ильи. Удивительное дело: разговорился с девушкой! — Ее вообще-то, рябины этой, по Чоусме дак…

— Она осенью соспевает, — вставил Фролка.

— А то еще когда.

— Пироги из нее — шик! — звучно цокнула языком Катерина.

А Славка спросил:

— А дальше-то, Илья?

И тот опять рассказывает об армии:

— Зимой, в мороз, — вот где не хватает г-г-горячего. Вы-в-выхлебаешь порцию — и иди, пожалуйста, к повару, он тебе нальет безо всякого… Я попервости дэ-д-двухпудовую гирю двумя руками от пола до живота поднимал, и только-то. А потом уж… Лекторов нанимали. В месяц два-три лектора. Командир спрашивает меня после стрельбы: «Ну что, Данилов, ты знаешь о внутреннем пэ-пп-положении?» — «Ну что, говорю, я знаю. Что хорошо и характерно, говорю, для нашей страны, так это в кэ-кк-космос полетел Юрий Гагарин». — «Хорошо, — говорит. — А в какой области ты живешь?» — «В Костромской». — «Ну, что там у вас есть, чем область славится?» — «Чем сэ-сс-славится… Рыбы, говорю, много. Леса много. Ну, конечно, который год и в сельском хозяйстве урожай снимают…»

Андрей слушает, с трудом раздирая веки, и уже спит и не спит, и грезится ему, как они идут в учебный маршрут всем отрядом. А Костя со Славкой не дают ни минуты роздыха, заскакивают вперед ведущего, рвут крапивные невода ольшаника. Куда спешат парни? Что нового хотят увидеть в маревых далях Чоусмы?

И еще самое смешное привиделось Андрею, будто и Фролка с ними. Илья — это само собой, а вот еще и Фролка. Делать же ему все равно пока нечего! Бурение будто прикрыто до поры — пока съемщики не отснимут первые квадраты. И вот он с ними, и тоже рвется вперед — рыжего музыканта с техником опередить. И получается, что Андрей с Лизой не хотят — а отстают. Смешно им и обидно.

А впереди уже и сама Чоусма. Едва раздевшись, с разбегу плюхаешься в недвижную, зеленовато-спокойную, всю в белых лилиях и желтых кувшинках реку. Ухая, гулко колотишь по воде ладонями, крутишься волчком, потом успокаиваешься, нежишься, ложась на спину и замирая, и вдруг замечаешь, что река тепла, как парное молоко, и отдает болотцем, набираешь в себя воздуху и ныряешь вглубь, к тайному и жуткому дну ее, и, едва уходишь с головой в воду, как закладывает уши, тонко свербит, царапает по перепонкам подводный невнятный звук, открываешь глаза и видишь совсем близко сплющенный прыгающий шар солнца и неясные, палево-зеленоватые блики, — где, когда ты уже слышал и видел такое?.. Надо бы поскорее вынырнуть, а ты все тянешься, как тонешь, ногами вниз, в вечный холод, и холод, и страх, и сладкий зов смерти охватывает тебя, стискивает, леденит грудь, ты уже задыхаешься, и будто не по перепонкам свербит, а внутрь тебя проникает усилившийся, отяжелевший клокочущий звук… и, чуть коснувшись ногами придонной травы, судорожно дергаешься вверх. Ошалело хватаешь ртом воздух и мигом подмахиваешь к берегу, тянешься к нему, хватаясь за прибрежную осоку — будто сзади кто гонится за тобой! — карабкаешься на суглинистую, обсыпающуюся сухим крошевом дернину, пачкая колени, локти, и уже на берегу весело гогочешь, прыгая на одной ноге и стараясь другой попасть в штанину энцефалитника, и жаришь себя крепкими звучными шлепками по мокрой спине, по ляжкам в безуспешной попытке прихлопнуть увертливого овода.

— Как, дно-то достали? — фыркая, отдуваясь, кричит с воды Илья, отгребая от листьев лилии на чистое место.

— С ручками — с ножками до дна! Достали! — отвечает за всех Лиза.

— Полно… — сомневается Илья. — Здесь г-глубина знаешь какая? — И он, набрав воздуха, так, что смешно, как мячики, округляются его щеки, с головой уходит под воду. Весело пузырится столб воды над Ильей, утончается до прерывистой струйки пугливо выскакивающих наверх пузырьков, и когда уже кажется, что и пузырьков нет и с парнем что-то неладно, и все разом делают шаг обратно, к кромке берега, — призрачно, медленно всплывает макушка Ильи, словно прорастает из воды лоснящаяся на солнце голова его, он по-рачьи таращит глаза и сдавленно кричит, отфыркиваясь:

— Вота… дно-то!

В-его руке влажно мерцает пучок придонной травы…

Андрей делает усилие, стягивает с себя энцефалитник и влезает в спальный мешок. Сквозь отпахнутый полог видно, как на севере, за Паньшином, тяжелая алая полоска, высветляя весь горизонт, стала зыбкой, переливчатой — где-то там, в Заполярье, катится по краюшку земли летнее незаходное солнце, скоро свет его прянет выше, матово побелеет полнеба, и в светлой холодной тишине запоют первые птицы.

Разбудил Званцева деликатный хлопок ладонью по натянутой палатке, повторившийся дважды.

— Ты спишь, Андрей Сергеич? — голос Лилявского был хрипл, словно застуженный.

— Встаю, встаю!

— Да ты не спеши, — откидывая полог, улыбнулся Лилявский. Лицо у него было помятое, неспокойное. — Голова с похмелюги не болит? У меня на части разрывается. А ведь выпили-то всего ничего… Старость, брат, не радость. — Он опять улыбнулся, уже бодрее и увереннее, чем в первый раз, и, не дожидаясь приглашения, присел у входа, на кошму.

— Что хоть там, на улице-то? — поинтересовался Андрей, выбираясь из мешка. Стесняясь присутствия Романа, он поспешно напялил на себя отсыревший за ночь энцефалитник и, подхватив сапоги, выбрался наружу через вторую створку полога.

— Все одно и то же, — хмуро и сипло, как бы самому себе, сказал Роман. — Переменная облачность, во второй половине дня возможны осадки в виде опостылевшего дождя. Нда… — Он закурил, остервенело кроша головки спичек, и, привалившись к подпорке, искоса наблюдал, как Званцев обувался в трех метрах от него. Оглядывая небо, инженер втискивал ногу в сапог.

— Держи, — кинул ему Лилявский сигареты и коробок спичек, по охлопывающим карманы движениям его догадавшись, что тот хочет закурить.

— Спасибо…

— Пожалуйста!.

Глаза их встретились, и они оба рассмеялись.

— Нет, я в самом деле подлечился бы немного, — взъерошил Роман волосы. — Я тут разведал… — он глянул на Андрея с лукавым намеком. — В столовой, говорят, свежее бочковое пиво есть.

Андрей вдруг заметил, что машин за палатками нет, пусто как-то в лагере, безлюдно, новая печка у кухонного тента стояла холодная, без дыма.

— Ну я и спал сегодня, — сказал он виновато, — хоть из ружья стреляй возле уха. Нич-чего не слышал!

— Лопатник успел подремонтироваться по рани… на участок увез Фролку с Ильей. А Катерина за своей посудой поехала. Так что… — затягиваясь, хитровато прищурился Роман, — хочешь не хочешь, а придется идти в столовую.

Андрей что-то вспомнил, глянул на гостевую палатку.

— Павел вчера про «Андижанец» что-то говорил…

— А! Слушай его больше! Они тут сегодня с бабой Женей чуть не попали в переплет, — Роман хохотнул. — Я это встаю утром — хотя, можно сказать, и не спал толком — и вижу такую картину… — Он выбрался из палатки и, дурашливо выпятив живот и надувшись, стал показывать в лицах.. — Баба Женя, значит, — Роман округлил щеки и насупил брови, — лезет в «газик» Протягиной, а Пашка подает ему полевую сумку и тоже ставит ногу на подножку. «А куда это вы, интересно? — спрашивает нормировщика Протягина. — Евгения Ивановича мы довезем попутно до Юхломска, а вы-то куда?» Пашка же, идиот, запамятовал, что ему надо совсем другую роль играть — топать в Паньшино, будто бы к станку. «А я так, прокатиться, — отвечает он ей. — Под горку немного съеду с вами…» Ты представляешь охламона? — остановился Лилявский перед Андреем. — И вот с такими деятелями мы будем осушать Чоусму.

Андрей с улыбкой посмотрел под склон, откуда нормировщику предстояло затем подняться — на другой край угора, в деревню.

— И все-таки сел в машину?

— Сел! А внизу вышел. На попутной, видимо, и уехал вслед за бабой Женей.

На кладке через ручей стояла девушка — нагнется, поплещется и снова выпрямится. Андрей не сразу узнал в ней Лизу, удивляясь про себя, что она не уехала с дядей, а осталась. Вспомнил, как вчера за столом она просила взять ее с собой в маршруты.

— Ты что? — тронул его за плечо Лилявский. — Ты меня слышишь? — Он о чем-то спросил Андрея и только теперь, проследив за его взглядом, понял, почему тот не отвечает. — А… Лиза-Лизонька… Хорошая девка. Ты просто удивил меня, Андрюха. Так с ходу закадрить — это, знаешь ли…

Андрей поднялся и молча пошел к шатру, по пути постучав по палатке Вихрова и Кости. Вынес из шатра полевой бур — в новом дерматиновом, как у патефона, футляре. Видно было, что этим буром пользоваться в партии не привыкли. Штанги лежали в заводской смазке.

— Зачем он тебе? — издали спросил Роман. — Будешь брать в маршруты? Зря. В болоте и лопаты хватит.

Вылезли на белый свет музыкант с техником. Костя виновато глянул на часы.

— Доброе утро, коллеги! — звучно зевнув, вскинул руку Славка. — Уже трудимся?

Роман усмехнулся:

— Если вы, так называемые коллеги, будете столько спать… Я тогда не знаю.

— А что делать-то? — спросил Славка. — Уже в маршрут, что ли?

— Конечно, в маршрут, — сказал ему Костя, — не в лагере же отсиживаться.

Лилявский шумно задышал носом, четко обозначились на его лице побелевшие скулы. Поправив на боку, как портупею с кобурой, свою глянцевато-новенькую полевую сумку, он раздельно произнес, буравя взглядом Костю:

— Ты вот что, милый… Что-то я не вижу, чтобы лично ты был готов к работе. Просто туристы мы, а не геологи!

Костя оглядел себя, не нашел ничего такого, на что намекал Лилявский, и, покраснев тем не менее, уставился в упор на начальника отряда. А догадливый Славка уже тащил от шатра футляр с проклятущим буром, — хорошо знакомый ему по учебной практике тяжеленный, неудобный для носки инструмент, хотя и рассчитанный на полевое применение в маршрутах.

— Пуда два небось будет. Верных, — сказал техник.

— Да я бы сказал: маленько поболе, — усмехнулся Роман, выдерживая Костин взгляд.

— Вот это ни фига себе! — дурашливо маскируя надсаду, и впрямь изогнулся, присел жиденький Славка. — Это как же таскать-то на себе такую дуру, а, Роман Николаич?

— А вот так и справляться — в основном за эту самую ручку… А для начала, значит, — опять переменил он и взгляд и тон при обращении к Андрею, — сделаем-ка сегодня учебный маршрут: то да се, разработаем систему условных знаков для полевого описания, коллективно, чтобы выработать единый, как говорит баба Женя, стиль работы, опишем точку-другую… Словом, по ходу все и определится.

Андрей, делая вид, что разглядывает сосны на склоне, тонко очерченные на маревом фоне долины Чоусмы, как бы ненароком косил на низовой ольшаник, у которого, балансируя посреди на кладочке, все еще стояла Лиза в коротеньком синем сарафанчике.

— Это все дело, конечно… — чувствуя, что надо же что-то сказать Роману, запоздало откликнулся он, — только мне лично все-таки хотелось бы пройти по профилю, на котором стоит скважина Чекунова. Причем сегодня же, — добавил он, не меняя направления взгляда и чему-то улыбаясь про себя.

Лилявский приподнял брови и так и замер, как бы деликатно выражал тем самым свое крайнее удивление.

— Ты меня извини, конечно, — взглядывая наконец на него, поморщился Андрей, припоминая вчерашний их брудершафт и какие-то детали разговора, — но вот охота — и все тут! Хотя бы поздним числом глянуть, что там к чему… Интересно, — вспомнил он Фролкины вчерашние слова, — переставит треногу в самом деле или одумается поутру? Как он вчера появился — через болото и вид решительный. Что-то с ним происходит. Надо к нему!

— Ну-у, знаешь… — криво заулыбался Лилявский. — Я тебя не совсем понимаю. К чему этот контроль? А если профиль описать хочется, что я еще мог бы понять как геолог… то места заложения скважин, скажу я тебе, в процессе опытных работ на них — ты же сам каждый день будешь приезжать на откачки! — можно будет описать доскональнейшим образом. Зачем же тратить драгоценное время на эту работу сейчас?

Андрей заметил, что Лиза возвращается.

— В таком случае ты просто вынуждаешь меня, Роман Николаевич, сказать тебе прямо… то есть, если я не ошибаюсь, повторить в который уж раз, — усмехнулся он, опять вспомнив вчерашнее, как рассказывал ему Лилявский про египтянина с каналом, — что я придерживался и буду придерживаться своей точки зрения. — Андрей с искренней досадой на этот ненужный разговор о само собой разумеющемся поскреб пятерней затылок.

— Своей? — сделал ударение Лилявский.

— Общепринятой, — покачал головой Андрей. — Сначала — съемка, а потом уже выбор профилей для более детальных исследований.

Лилявский смотрел куда-то вполоборота и как-то чудно колыхался всем телом, разводя в стороны губы, — будто смеялся беззвучным, одному ему понятным смехом. «Это же манера бабы Жени, — удивился про себя Андрей, — это же тот так делает, когда хочет показать высокомерное свое осуждение глупости собеседника!»

— Спасибо нам с тобой за такие эксперименты Уваркин не скажет, — наконец подвел итог Лилявский, как бы подтверждая упоминанием начальника партии догадку Андрея. — Фролкин профиль считается уже отработанной площадью, соответствующие квадраты учтены и запроцентованы. Даже больше тебе скажу, — понизив голос, как бы сокровенно поделился Лилявский, — в плановый актив бабы Жени и Пашки-нормировщика вошли и кое-какие квадраты со стороны… так сказать, авансом.

— Но мы же, слава богу, — сдерживая себя, сказал Андрей, — и ты, и я… и Костя вон с Вихровым, и все остальные… мы же не на бабу Женю работаем!

— Вот-вот, — злорадно, как бы предупреждая своевременно человека о том, что он не знает самого главного, закивал Лилявский, — так и скажешь потом бабе Жене, когда он к тебе с выполнением плана пристанет. Посмотрим, как он с тобой разделается — в один прием или с передышкой.

Но уже в выражении лица молодого начальника отряда что-то менялось на глазах. Словно убедившись, что добрым словом этого Званцева не проймешь, Лилявский решил сменить пластинку: не хочешь, мол, по шерсти — придется погладить супротив!

— Словом, так: идем в учебный маршрут по паньшинскому угору, — вполне буднично, но и непререкаемо тоже объявил он последнюю свою волю, обращаясь как бы уже ко всем. — Вот вы, например, Андрей Сергеевич, — не глядя на того, полез в свою полевую сумку бог весть за какой надобностью, — сколько сезонов, интересно, не бывали в поле — кряду два, если не ошибаюсь? А за два года, знаете ли, методика могла оч-чень значительно измениться — лично вам так не кажется? Ведь наука на месте не стоит, что бы с каждым из нас в отдельности ни происходило…

Андрей будто не слышал. Он глядел, как по склону от ручья, кинув на плечо полотенце, поднималась Лиза. Ровный сиверок с вершины угора временами падал короткими порывами, Лиза то прихватывала рукой разлетавшиеся волосы, то запрокидывала голову, поворачивая лицо в ветру, и в просвете меж оловянно-матовых понизу сосен освещенное Лизино лицо казалось ему смеющимся.

Вся смута, подумал позднее Лилявский, началась с появления Семки. Этот чертов паньшинский недомерок наткнулся на них у столовой: только что плотно позавтракав, пригрелись они на лужайке под белой черемухой, и техник Вихров доставлял им из буфета разливное пиво, а музыкант вместе с инженером вовсю нажимали на бур — первая епитимья за ослушание. Взбудораженные новостью паньшинцы с почтением взирали, как прямо в центре села два человека буравили дырку в земле, справлялись пока что легко, и если, мол, так дальше пойдет — то какую глубину осилят?

Сам начальник отряда, урока ради игнорируя Андрея, многоречиво распространялся перед Лизой о преимуществах экспедиционной жизни, не забывая в то же время переглядываться с молоденькими поварихами, то и дело выбегающими на крыльцо.

Семка, никак не думавший повстречать их тут, еще издали брякнул, отгоняя голосом свое замешательство:

— Списывай меня от Фролки, Роман Николаич! Это же надо подумать, что они там вытворяют, ваши кадровики! Волосы дыбом встали!

Костя с Андреем бросили бур, подошли ближе.

— Тихо, тихо, — поднял руку Лилявский. — Что ты разголосился на все Паньшино. Сбавь на пол-оборота. Давай по порядку — отчего это, интересно, на лысой твоей голове волосы дыбом встали?

Славка хохотнул, а Семен стал рассказывать. Как привез их Лопатник, мастера да Илью, на скважину, так давай они спорить между собой. Фролка говорит: «Ну, понесли треногу вниз, на шов. Будем бурить». А Илья вдруг заартачился: это, мол, ты молодец, что скважину ставишь на правильное место, только где у тебя уверенность, что теперь ты добьешь до цоколя, не выдохнешься раньше времени? «Давай, говорит, бурить на этом самом перегибе, но только «Андижанцем»! Перевезем станок, установим, наладим — а там и трубы для обсадки прибудут».

— Тут Фролку аж затрясло, — Семен попробовал показать, как именно, — вот аж передернуло его всего. Взвился на дыбы: «Ты, говорит, чего тут распоряжаешься? — Это Илье-то он. Кто, говорит, здесь мастер, я или ты? Да я ж тебя когда принимал, ты каким тихим был, а? Это получается, что в тихом-то озере как раз все черти и собрались…» А Илья знай свое: «Мэ-мм-мастер ты, не я, а бурить будем только механическим станком». Ты, мол, слыхал вчера, какую комедию затеяли Пашка с бабой Женей? Форсунку они продуют, а?! Да она же целехонька, уж я, мол, как-нибудь в технике разбираюсь, армейский опыт есть! «Я ж, говорит, сегодня ночью заводил его, во дворе Ульяны, как часики работает!» Это Илья-то Фролке…

— Да понятно, понятно! — нетерпеливо перебил Лилявский. — Чем кончилось-то, с чего это у тебя вид такой перевернутый?

— А будет перевернутый! Не хочешь — да будет, — с отчаянной убежденностью сказал Семен. — Кончилось тем, что Фролка в одиночку стал разбирать треногу и таскать на себе бревна. А Илья схватил топор и давай лес на болоте рубить — гати делать, чтобы станок завезти на этот самый перегиб. А потом видит, что Фролка раньше его со своим бурением поспеет, сгреб его, связал и сунул в палатку, а штанги Фролкины все погнул — это ж медведь, не человек! — и снова за топор взялся. А меня с Лопатником пускать не хотел — сидите, говорит, паразиты этакие, и ждите меня, коли помогать не желаете. Ключ от машины у Лопатникова отобрал. Сидим мы в кабине. Глядим. Да только повезло нам, — счастливо расцвел Семка, — когда он сам-то, Илья, тащил на себе лесину, Лопатник возьми да и заведи мотор не ключом, а проволочкой! Газанул — и нету нас! Вот, значит, такие дела, Роман Николаич…

— Молодцы-ы… молодцы! — зло стукнул себя по коленке Лилявский. — А Лопатников где?

— Да в лагере остался. Спать полез в палатку, — сказал Семен, не спускавший с начальника просительных глаз. — А Катерина Фролкина сидит плачет под тентом.

Андрей топтался на месте, как бы что-то решая про себя.

— А старую скважину, — спросил он Семена, — что же, завалило?

— Всю как есть, товарищ. Наглухо, можно сказать. Трубы же так и не поспели. Обсадные-то.

— А там, на перегибе… уже в самих кочках или на сухом хотел мастер закладывать?

От привязался, научная душа! К ним — со своей болячкой, а они к тебе — все с этим проклятым производством геологическим, век бы его не бывало. Разочарован был Семен. Чего понесла его нелегкая в эту геологию? А все оттого, говорил он теперь себе, что стоило ему только один раз сорваться с места. Два года назад вышел из колхоза, устроился на железную дорогу обходчиком. «Своя делянка пожни!» — вот что ему глаза застило. Несколько соток вдоль полотна, на так называемой полосе отчуждения. Ну, делянка. Ну, своя — каждый год у председателя просить не надо, на поклон не бегать, и проценты заработанного на сеноуборке тоже можно было не считать. Да кто же знал, что именно это свое сенцо поедом съест всю его душу, — ведь пока его выходишь, да уберешь вовремя, да свозишь на поветь — оно тебе запомнится-таки. А еще вот как летошний год засуха приперла, былка там, да былка там: с копешку-другую и набрал на своей персональной-то пожне. А другие паньшинцы, что поумнее его оказались, и в засушливый год обеспечили своих коров сеном: у колхоза угодья в понизовьях Чоусмы богатые, да по кустам прикосить разрешили — вот и набрали без особой заботушки. А он к этому времени, плешивый дурак, и жену успел сбаламутить: ушла из бригады, устроилась в будку на переезде — дескать, одни сутки напролет казенные, а уж зато вторые — твои как есть, что ночь, что день. Ан опять просчитались: теперь через сутки корова недоенной остается, не говоря уже о прочем в домашнем хозяйстве, да и ребятня почувствовала волю — сами себе хозяева! И тут-то, как раз после Майских, подвернулся Фролка-мастер: уговорил в три минуты, пока их машина стояла на переезде. Насулил горы золотые, куда там! Мол, и сена, как геолог-то, прямо на участках накосишь, между делом, и дом-то под боком, и зарплата завидная. За три дня насмотрелся Семен и на эту жизнь, и не то что не по силам упираться в патрубок, а просто стынет все на душе от непривычной, непонятной этой работы, — еще тоскливее, чем на путях. А тут еще Илья Данилов подлил масла в огонь. Дескать, вот осушат они все болота ло Чоусме, распашет колхоз торфяники, засадит урожайной капустой — кочаны в добрый обхват накрутятся! Только тебя, мол, Семка, обратно в колхоз не примут. А где, спросят, находился ты все это время, когда у колхоза таких доходов не было?.. Вот где теперь его болячка, вся душа у Семена выболела, а у этих, городских, одна на уме забота: научный интерес соблюсти.

— …И не спрашивай, товарищ, — ответил Семка на вопрос Андрея о месте скважины, — сплошной кочкарник вокруг!

С угрюмой деловитостью, обеспокоившей Лизу, Андрей поднял с травы свою полевую сумку, сунул карту в рабочее, под целлулоидом, отделение, переложил компас в нагрудный карман энцефалитки и, не говоря ни слова, направился прямиком на Фролкин профиль. Через ту же болотину, где мастер вчера чуть богу душу не отдал.

Костя еще с минуту словно раздумывал, потом сорвался с места — выдернул из земли бур, сложил в ящик и, с грохотом вскинув его на плечо, устремился за инженером.

— Ты же утонешь с этим железом! — запоздало крикнул вслед Славка. Он вскочил, пробежал немного за Костей. — Оставь, говорю, я унесу его в лагерь!

— Не шуми, чего раскричался… — коротко приказал начальник отряда. Но техник будто не слышал — он снова побежал за Костей, догнал его внизу, у ручья, прошелся рядом, жестикулируя и пробуя сдернуть с плеча ящик. Костя приостановился, что-то сказал Славке, и тот отстал, — стоял на месте, пока инженер и музыкант не скрылись в пойменном чахлом березняке.

Лилявский не сразу заметил, как исчезла куда-то и Лиза. Ругая себя, что с утра вырядилась в босоножки, в которых бежать за Андреем в болото было по меньшей мере глупо — только навредила бы тем самым человеку, она тут же у столовой села в кабину попутной машины. Намерение ее было твердое — привезти дядю. Начинались события, думала она, в которых Евгений Иванович должен был участвовать непосредственно, а не через телефонную связь.

На траве осталось в кружках недопитое пиво. Лилявский хмуро глянул на небо. Жарко. Опять парило перед дождем. Как зарядит, особенно к вечеру, так и шумит всю ночь напролет. Да еще с грозой. Никогда так не начинался у него сезон. Все опостылело в два дня.

Веревку пришлось разрезать ножом, узел был затянут на совесть. Растирая затекшие руки, Фролка первым делом попросил закурить.

— Молодцы… — сказал Андрей. — Ах, какие молодцы!

Илья безучастно сидел на земле, спиной ко всем. Башлык его энцефалитки и лопатки были перепачканы смолистой корой.

— Кустари-одиночки, — добавил от себя и Костя, плашмя растянувшись на земле; он выдохся с этим буром дальше некуда, хотя и нес его попеременно с Андреем.

— Это вы такие умные, прямо спасу нет, — жадно попыхивая, вяло сопротивлялся Фролка, — а нам, глупым, на себя приходится рассчитывать. Что ли, сидеть сложа руки и ждать, кто нам что скажет? И так вон досиделись, — кивнул он в сторону скважины, — завалило к такой матери… А может, если бы подвезли вовремя трубы, я бы еще сколько-нибудь да побурил, может, там и до цоколя-то осталось с гулькин нос.

— Ну вот что, — поднялся Андрей. — Голодного баснями, как говорится, не накормишь.

Илья выжидательно покосился на Андрея.

— Ни здесь, — инженер ткнул пальцем в сторону заваленной скважины, — ни на перегибе бурить мы пока что не будем.

— Ага, опять двадцать пять… — съязвил Фролка. — А кто мне, интересно, не позднее чем позавчера намекнул про этот самый шов? Может, мне приснилось — и давай я сдуру перетаскивать туда треногу, так, что ли?

Андрей пояснил:

— Я имел в виду, что уж если разгрузились здесь — ни дальше, ни ближе, то бурить на шве все-то было бы предпочтительнее — смысл какой-никакой.

— Предпочтительнее… — выдерживая характер, бубнил Фролка. — Поменяться бы тебе со мной местами, вот бы тогда и поговорили… что теперь делать-то?

— Бери бур и пошли. А ты, Илья, захвати лопату. Пойдем побродим маленько, что тут к чему… Останься, останься, — настойчиво столько же, сколько и мягко, остановил Андрей вскочившего Костю. — Если хочешь — свари нам тут что-нибудь.

— Точно, давай-ка! — воодушевился Фролка. — А то у нас с Ильей крошки во рту не было со вчерашнего вечера. Кишка кишке протокол пишет. Я думал, Катерина моя попутно скашеварит нам, а этот варнак, — с беззлобной насмешливостью кивнул он на Илью, — запер ее в кабине, как кавказскую пленницу, на землю не выпустил, а она и газанула от нас. Живая хоть она у меня там? — не глядя на Андрея, вроде бы в шутку поинтересовался он.

— Живая, живая. Привет передавала.

— Ишь ты, — подмигнул мастер Илье, — уже и соскучилась. Я тебе, Илья, даром, что ли, советую: женись ты поскорее на этой Ульяне, пока не отбил кто-нибудь! Нынче хорошая баба, знаешь, прямо как самородок — раз в кои веки встречается.

— Ульяна… это из столовой которая? — спросил Костя.

— А тэ-тт-тебе-то что? — насторожился Илья.

— Да так просто. Утром девчата говорили, что, мол, ваш геолог первейшую работницу от нас уводит.

— Ударница коммунистического труда, точно, — подтвердил Фролка. — В ее смене всегда вымпел на раздаточной красуется. Флажок такой угольничком и с шелковой вышивкой, как на кисете.

Андрей уже пошел было, да не выдержал:

— Так ты правда, Илья? Когда же это ты успел? — Глаза его смеялись.

— А вы не думайте, он у нас ой какой шустрый, даром что с виду тихий, — как бы и заступился и вместе с тем уколол Фролка. — Прямо на ходу подметки рвет.

— Мели, Емеля, — язык-то, он без кэ-к-костей…

— Да ладно тебе скрывать! Если не на свиданку, то куда же еще ты бегал вчера вечером? По темени, и не боится ведь ни хрена… Ой ты, Илюха, и скрытный, но я-то сразу тебя раскусил, что втюрился ты по уши, я это еще в тот день понял, когда мы к Семке в баню ходили. И сыграем же мы свадьбу, а! Костя, Костя, — уже деловито распоряжался Фролка, будто свадьба была на носу, — музыку ты нам обеспечь. В Паньшине небось имеется инструмент?

— Аккордеон! В клубе! — включился в розыгрыш и Костя. — Не знаю, как насчет свадебной обрядной, а марш Гименея прозвучит как положено!

Илья еще отмахивался, но теперь уже стеснительность выдавала горделивое настроение его души.

Радостно было ему переживать это извечное смущение человека, у которого внутри что-то и впрямь происходит, и ждать веселых шуточек и намеков, и верить потихоньку от себя самого в то, чего на самом деле пока еще не было, но будет, будет же когда-нибудь, дьявол-то их всех побери! Это же не прежние их шутки, когда у него во всем свете никого не было.

Ох как сладко было вчера прощаться и ждать, уже томить себя минутой завтрашней, то есть сегодняшней очередной свиданки! Улька, глупая, все плачет перед тем, как распрощаться на сутки: мол, удуешь сейчас в свой разлюбезный лагерь палаточный — и только и видела я тебя. Он ей и так и этак, еще добрых полчаса долдонит одно и то же — а она свое как зарядит, так и не меняет: если уж, мол, сходиться — так чего попусту время тянуть, нечего, дескать, дурочку пороть.

Ой, Улька! А то ли он против, чтобы сойтись хоть сегодня же? Господи, если бы кто знал, как надоело ему блыкаться все одному да одному как неприкаянному, — потому-то он и к партии этой Чоусминской прибился, что здесь все-таки люди, и все больше семейные, — никто никуда не рвется, не мечется. И все лето, весь полевой сезон за одним столом, рядом с тобой, будет еще несколько едоков, — это как в большой семье; и ну доведись, случилось что-нибудь с тобой, — как семья и будет тебе весь отряд, вся партия.

Но работа работой, прикидывал последнее время Илья, а жена — это совсем другое. Ему уже двадцать два, отслужил армию. И чего еще ждать — такие, как Ульяна, на дороге не валяются. Правильно говорит Фролка. Вот взяла и открыто привела к себе в дом — вчера, как только они приехали с базы. Было еще рано, часов семь утра, и он сразу, едва разгрузили машину, заскочил к ней в столовую. Побежал, как был — в рабочей хэбэшке. Переодеваться ему не надо, — то ли он был в костюме каком, когда увидел ее в первый раз и она увидела его тоже — это еще в апреле, когда они ездили с Фролкой на предыдущий профиль. Трудно теперь сказать, почему так вышло. Вдруг увидел ее, и чем-то приглянулась она сразу, и он тут же заговорил с нею, чувствуя, что земля уходит у него из-под ног. А в другой раз сам себе удивиться не успел — пригласил ее погулять. Они ходили за Волчьим оврагом на месте старой барской усадьбы, среди лип да сирени, заполнившей весь взлобок, сидели да опять ходили в обнимку; оттуда долго все видно вокруг, солнце скрыться-то скрылось, но кругом светло и светло, и зорька все ширилась и наливалась, а к полуночи развиднялось небо до самого купола, и только с южной стороны и уцелели какие звезды — да и то стали блеклыми, как на линялом ситце. А Чоусма внизу вся укуталась в молочном тумане, только челночные озы[1] плыли и плыли темными островками, что твои лодки на озере, а лохматые края тумана, достигнув низовья водоразделов, бесследно исчезали в набрякшем темью и немотой сосняке.

А тут, вчера, он забежал сказать, что теперь все лето будет рядом с нею, в лагере за бором. Ради тебя, мол, ушел от буровиков к съемщикам. Ульяна переполошилась, ойкнула, закраснелась вся, и девчата со смехом отпустили ее на часок.

Ему нужно было в лагерь, палатки натягивать, а она повела его к своей матери.

Пошли посреди деревни, она слева, он справа, и не то чтобы под ручку, конечно, но и не через дорогу друг от дружки, и у баб и девок у сельповской лавки в один момент вылетело из головы, о чем это они только что судачили, кому перемывали косточки. «Ульяна! — крикнула им вслед самая бойкая. — Ты че это набутусилась, глаза-то подыми с дороги, а то не ровен час мимо дома проведешь жениха-то!»

И Ульяна, конечно, налилась, маковым цветом — вот-вот шаять начнет, открыла плечом воротца во дворе, а в сенцах, столкнувшись с матерью, черпавшей в чугунок воду из деревянной бочки, бухнула прямо с порога: «Это, мама, Илья и есть, я уже говорила тебе!»

Ничего, попили чаю. А в первый момент у старухи чугунок чуть из рук не выпал. Поглядели фотографии в альбоме и на стенах, об урожае на нынешний год побеседовали, — а про их отношения с Улькой, про то, о чем каждый в те минуты думал, не обмолвились и словечком. Он ждал, может, сама матка, как старшая, первой закинет удочку — ну, как вы там, дескать, думаете, — и он приготовил, конечно, на этот случай свое твердое мнение. Что, мол, тут много думать, дело ясное: поженятся они к концу полевого сезона, и вся недолга! «А почему это только к концу?» — последовал бы наводящий вопрос, и он бы и тут за ответом в карман не полез: да потому, мол, перво-наперво, что не в палатке же им жизнь начинать, времена не те, — жизнь теперь идет широкими кругами, и без шалаша, как говорится, можно вполне обойтись. Снимут комнатку, к примеру, а на кровать и прочую обстановку деньжата к концу сезона у него подкопятся, надо думать.

Тут будущая теща могла зайти во фланг и ударить кинжальным огоньком: а почему, дескать, мил женишок, не пожить бы вам первое время у меня? — изба просторная, две комнатки и кухня с сенцами — чего еще для троих-то надо?

Вот этого вопроса опасался он пуще всего, — убедительного ответа на него ни для будущей тещи, ни для будущей жены у него не было. Затем и ходил к ней, к Ульке, вчерашним поздним вечером, чтобы еще и еще раз объяснить, что не может он бросить ребят и уйти от них в самый разгар полевых работ, — и без того каждый человек на учете, а тут на тебе! Да и кто, скажут, подвел: рабочий четвертого разряда Илья Данилов! Постоянный кадр и член компартии к тому же. А жить на два дома — об этом лучше и не думать.

Словом, соображения на этот счет у него были крепкие, и поэтому шуточки мастера и ребят насчет невесты он принял, как само собой положенное: шутят — и ладно, и хорошо, что шутят, значит, не сон все это — есть у него Улька! И никуда не денется, пока он сам тут живехонек-здоровехонек и месит каждодневно эти чоусминские болота.

Пополудни они пересекли правобережную долину Чоусмы в четвертый раз. Двигались по спирали, перемещаясь вниз по течению реки. Несмотря на перепадавшие в эти дни дожди, в пойме воды заметно убавилось. Паводок шел на убыль.

Закопушки и зондировку буром Андрей делал чаще, чем было предусмотрено методикой крупномасштабной съемки. Расчет был простой: чем больше будет у него с самого начала сведений о поверхностных отложениях — в пределах двух, а иногда и трех метров, — тем увереннее он будет себя чувствовать. Надежды на какие-то литературные источники не было пока что никакой. Отчет по итогам мелкомасштабной инженерно-геологической съемки прежних лет, на основе которой и был составлен проект нынешних детальных исследований, в единственном экземпляре хранился в сейфе Уваркина. Взглянуть на него удалось только мельком — баба Женя так и не выпустил отчет из рук под предлогом каких-то срочных выписок, которые он якобы делал из него. Боялся человек, что подчиненные его не геологическими данными интересуются, а штатным расписанием партии, размером ставок и процентами разных надбавок. Чуяла кошка, чье мясо съела: за счет штатных единиц итээров и сменных буровых мастеров Уваркин принял на работу завхоза, механика и шофера на персональный ЗИЛ-157.

Шут с ним, с бабой Женей, мысленно махнул на него рукой Званцев. В конце концов перед ним лучший, достовернейший источник — сама матушка земля. Только приложи ум да умение. Да и удача выпала вон какая — Фролка с Ильей вертят ему эти зондировочные мелкие скважинки, успевай только описывать! А залесенность, по поводу которой плакал Роман Лилявский, не такая уж таежная, густая — даже на глаз, без нивелира, Андрею удалось составить несколько геоморфологических профилей. И в двух местах — вот уж и впрямь пророчество Славки — они подсекли уступы. Правда, пока что было неясно, уступы каких именно в своей последовательности террас, но как раз на этот вопрос должно было ответить стационарное бурение. Это уж Фролкина задача — дать литологическую колонку на разных геоморфологических типах поверхности.

— Я понял, понял! — готовно закивал мастер, когда Андрей, не говоря ни слова, вбил колышки ниже и выше некрутого двухметрового уступа. — Все так и надо, — подмигнул он Илье, — сравнить породы террас.

— Но сюда же сэ-сс-станок не подвезем, — усомнился Илья. — В одном только «Андижанце» центнера тэ-тт-три, поди, будет…

Фролка взорвался:

— Да забудь ты про свой «Андижанец»! Хватит мне капать на мозги! — Он чувствовал теперь полную свою правоту, а потому и власть над Ильей, и отыгрывался за утреннее поражение. — Во-первых, на механическом нужны не самоучки вроде тебя, а мастера, с допуском по всей форме. Там и я не смогу. А во-вторых, даже легонький ЗАМ-300 сюда надо тащить на санях, трактором.

— Он прав, — остановил Илью инженер.

Но тот не сдавался — столько разговоров об этом ручном бурении, а они вот теперь сами цепляются за него.

— Есть же п-п-приказ о снятии тэ-тт-треноги! А трактор с тележкой для «Андижанца» — это не п-проблема. Одна отговорка. Я сам в кэ-к-колхозе добуду.

— Вот ведь дуб-то… Это же сколько времени на это уйдет?!

— Мне быстро надо, Илья, — подтвердил инженер. — Я думаю, что здесь, — указал он на колышки, — мы вскроем не только цоколь, но еще и водоносный горизонт. Это очень важно. Это и есть то самое, ради чего все мы здесь.

— Пробурим дэ-дд-две скважины — и дело в шляпе, что ли? — удивился Илья.

Фролка безнадежно махнул рукой: нашел, мол, с кем беседовать, что об стенку горох.

— Да меня-то что агитировать, мне-то что… — заговорил Илья. — Просто я чувствую, что не к до-до-до… это… не к добру все это. Мы-то бурить будем. Раз надо для нэ-нн-науки, значит, сделаем. Но просто сердце болит что-то. Со вчерашнего дня болит. Раз п-п-приказ был, то потом, в случае чего, по гэ-гг-головке не погладят. Спрашивать не будут — знали о приказе или нет.

— И чего городит? — покачал головой Фролка, закидывая на плечо бур и пристраиваясь вслед Андрею. — Это, я так скажу, только от безделья. Катаешься, понимаешь, на казенной машине — то в Юхломск, то обратно опять… — тихо засмеялся Фролка, маскируя искреннюю горечь своих слов. — Оттого-то и помитинговать вздумал. А надо дело делать. Молчком, молчком. Чтобы дыхание не сорвать. Понял?

Илья хлюпал сзади, сосредоточенно сопел, будто не слышал обращенных к нему слов мастера.

— Зря топор не захватили, — сказал он как бы самому себе, — я бы эти пни от вэ-вв-валежника посрубал, пока время есть. А то потом, когда перенесем все сюда, — ухайдакаемся не на шутку, некогда будет и место под т-т-треногой подчистить.

С машинальной безошибочностью ступая меж кочек, Илья старался думать о чем-то другом, а не об этой стычке с Фролкой. Вот, например, солнце. Он запоздало заметил, что сегодня уж было вёдро так вёдро — настоящее, без подвоха, не то что всю прошлую неделю. Небушко полное, глубокое, и нету ему конца и края. Только солнцу под силу такое пространство. И тепла хватает на всех. Все вокруг, можно сказать, только им и живет. Не будет солнца — что останется?

Илья не знал точно, что останется, а что погибнет. Люди, решил он, должно быть, погибнут. А болот небось разведется еще больше, видимо-невидимо их станет. И некому будет проводить на них геологические работы с целью мелиорации. Чудно!

Но солнце никуда не денется. Это ж ерунда, рассудил он, чтобы его вдруг не стало. Астрономию он знал так себе, в бога не верил, руководствовался своими житейскими представлениями: ну как это возможно, чтобы исчезло солнце? Нет, оно будет. А вот люди один за другим уходят. Это уже факт, это и дети знают. Солнце останется, а тебя не будет. И болот на земле — кто знает, — может быть, тоже не будет. Другие люди станут сымать с торфяников урожаи капусты, кочаны в добрый обхват, как утверждает геолог-музыкант Костя, и капусты будет завались, — а, к примеру, про того же Костю, кормившего комаров и клещей в болотах ради этой капусты, поди, никто и не вспомнит.

Эта горькая мысль напомнила ему о том, что в мира еще много несправедливости. Да что далеко ходить за примерами — впереди него хлюпал своей щелястой кирзой как раз один из тех, кто уже пострадал в своей жизни, как говорится, ни за понюшку табаку. «А у Павла-нормировщика и у бабы Жени, — подумал Илья невпопад, — сапожки-то яловые, почти неношеные. — И тут же как бы взял себе на заметку: — Постановим отдать съемщикам. Павлу на буровой они будут ни к чему».

Но какой-то второй голос со своим возражением уже был тут как тут, поспел вовремя: «Кто это, интересно, постановит? Скажи, какой комитет выискался… Ты сам-то, товарищ Данилов, сержант в запасе и бывший комсорг роты, как тут работал, на этой мелиорации?»

Справедливый вопрос — с глубоким намеком. И нечего ответить, и за чужие спины не спрячешься, потому как сам кругом виноват. Виноват! Ведь так он и работал всю весну: делал кто чего ни скажет. Начальству верил, как майору, бывало, командиру роты. А начальства-то над ним ой сколько оказалось — нормировщик и тот понукал.

Конечно, мог бы Илья и плюнуть на всю эту мелиорацию. Да была у него одна думка. Запала, можно сказать, в самое сердце, когда еще в армии службу проходил.

Подходит как-то раз к нему комроты, — а он всегда объявлялся в тот момент, когда от него и не ждешь никакого внимания. Подходит и спрашивает: «Так ты говоришь, Данилов, из Костромской области выходец?» Так точно, мол, товарищ майор! А он призадумался так и вдруг подсказывает как бы, на размышление подталкивает: «Мелиорацию, говорит, мелиорацию надо осуществлять в вашей области, Илья».

И вот эта думка и запала в сердце. Почти весь взвод после службы на Усть-Илимскую ГЭС подался, а он прямиком домой, в Юхломск, двинул. А там как раз объявления на столбах расклеили — набор в гидропартию. Так он и стал геологом-мелиоратором.

То есть если бы не тот же Андрей Званцев, вряд ли он продвинулся бы выше этого самого геологического браконьерства, которым они тут занимались во главе с бабой Женей и Лилявским. Какой уж там мелиоратор…

Не глядя на солнце, Илья почувствовал по теплу на щеке, что оно норовит ускользнуть от виска к уху. Это он, растяпа, отстал от инженера с мастером и нечаянно свернул к Чоусме, — вспомнил вдруг, как забавно рассказывал ему Андрей свой сон после Романовых именин. Только нету пока что никаких лилий, и стылая вода была непроглядно мутной. Текла и текла. С виду течения почти не заметно, а напор страшенный. На поворотах с тихой вящею силой взламывалась она в конусные берега, будто мало ей было своего вековечного русла. Видно, искала новые пути и двигалась вперед с надеждой, которой не избыть себя ни перед каким временем.

А небо-то, небо!.. Неужели теперь и вёдро? То-то хмарило и лило, считай, всю неделю. Значит, к новолунию.

Вскоре они свернули влево, угадывая за сизым ельником высокой озы буровой участок, где ждал их Костя.

Был Фролкин черед вертеться на зажимках. С надсадным скрежетом, рвавшимся наружу вдоль штанги, буровая желонка врезалась в грунт.

— Поет… голубушка, а! — кричал сверху мастер, равномерно поухивая трехпудовой «бабой». — Голос-то какой… Андрей Сергеич!

— Это не она, это он — террасный галечник! — отозвался Костя, закидывая длинные свои ноги на поворотах. — Третичный аллювий, возраст — поболе миллиона!

— Третичка… третичечка! — орал на всю долину Фролка. Удары его становились все реже, он отпустил веревочные петли, выпрямился и, держась одной рукой за штангу, смахнул рукавом пот со лба. — Я ее, эту третичечку, никогда так не любил, Андрей Сергеич, мне этот звук сердце бередит — по науке живем, скажи хоть что-нибудь, Илюха!

— Бэ-бб-бренчишь, как бо-бо-бо… это… ботало.

Илья тяжело сопел, берег силы; кто-кто, а уж он-то знал, что такая веселость мастера ничего доброго не сулила — теперь, когда врезались в галечник, загоняет, как бычков на самане. Теперь он не даст им ни минуты роздыху. А при таком ритме Андрея и Кости вряд ли хватит надолго. Ладно, если скоро заглубят до конца штангу — начнут подъем желонки, а это все-таки перекур. Но сейчас только давить и давить, а то все пропало — галечник в стволе заклинит желонку.

— Хорошо, хорошо, Фрол! Нет, правда, все так и надо. — Загнанно дыша, Званцев поднял от земли голову, пытаясь снизу глянуть на мастера, да запнулся за выступавший из мха пенек — едва лишь не выстелился, почти на коленях проволокло его за патрубком. Быстро перебирая ногами, пристроился на место, снова попал в ритм, но Илья почувствовал, что дыхание инженер сорвал. Перед этим он стоял на зажимках — считается легкая работа, но это только сказать легко. Уж на что Фролка — моторный мужик, а больше двадцати ударов кряду и он не выдерживает.

— Наддай, наддай, что вы, как неживые!..

Зеленый хоровод все ближе подступал к Фролке, будто норовя сорвать его с зажимок. Так быстро, пожалуй, под его треногой еще никогда не бегали. Вот этот азарт в работе Фролка и любил больше всего на свете, он чувствовал себя в такие минуты не просто бурмастером ручников — кем-то гораздо значительнее, хотя и не думал ни о каких сравнениях. Любая хворь и забота на диво отступались от него, ему было так хорошо, как, наверное, бывает при счастье.

орал Фролка, перекрывая скрежет желонки. Он напялил поглубже кепку, привычно согнулся, чтобы подхватить пеньковые подвески «бабы», и только на мгновение выпустил из рук штангу — в ту же секунду там, в глубине, желонка царапнула за неподатливый валун. Штангу будто повернули в обратную сторону, разогнавших ее людей ломала теперь их собственная сила. Илья упал на колени, а Фролку бросило на свободный патрубок, крутануло и кинуло в сторону — на единственный под треногой пень.

Машину Уваркина далеко слышно.

До чего же вечно надсадный звук, будто вездеход буксует, даже посуху на ровном месте, и дрожит и дребезжит разношенными и склепанными деталями так, словно сам баба Женя от разных напряжений ломается, бьется через силу в узкой для него кабине и пинает яловыми коваными сапожищами по педалям, по мотору, и машина вот сейчас, на склоне, не в силах больше справиться с этой энергией, развалится на виду у поднятого, как по команде, лагеря.

Ан нет, напрасно, товарищи, ждете этого зрелища, ЗИЛ-157 — он видал виды, он еще не скоро развалится и вытряхнет из себя Евгения Ивановича, как какую-то обтрепанную клушу из старой корзины. Вот он и по этой четвертичной морене спустился, век бы ее не было, — чуть только дождик взбрызнет, она враз, глинка эта бордово-бурая, тугопластичная, вязкая, слабоувлажненная, комковатой текстуры, с включением окатанной гальки и гравия… как там еще про нее геологи-то пишут?.. от дождя расквасится, и заскользишь, и заплаваешь на ней всеми колесами, того и гляди, на боковую сыграешь. И вот изжеванную шинами лежневку миновал; и по шатким, расхоженным бревнам накидного мостка прокрался; и теперь осталось всего ничего: подъем по-за соснами, разворот у кладбища, и с пшиком, с пылью последняя работа тормозов у бочки с лопатниковским бензином. Как бы вконец изнемогшая, тотчас в смертельной усталости прикорнувшая — с глухим, но явственным шипом, невесть откуда исходящим, даже, кажется, из пропыленных досок старого кузова, — машина выпускает наружу невредимого, — только взмокшего слегка от тепла мотора и общего погодного удушья, — того самого, ради которого и ревела мотором столько километров и изнашивала свои драгоценные части.

Вышел, оправил на заду прилипшие штаны и, не удивляясь присутствию людей в лагере в столь поздний час — из кабины, еще на ходу высмотрел и по пальцам пересчитал, все тут, кроме Званцева с музыкантом, — перво-наперво достиг длинного артельного стола с березовыми лавками на пеньках. Вчетверо сложенным платочком промокнул под кепкой залысины. Покосился в сторону печки — уголья серые, пеплом подернулись, чаем тут и не пахнет — и бросил на стол с картонным стуком, ничего не боящимся, кожаную сумку на ремне, заменявшую ему своим властно-казенным видом конторскую печать, которая в Юхломске всегда перед ним. Постучал по ней костяшками пальцев, как бы красноречиво говоря этим: мол, приехал к вам, субчики, не с веселым делом — зарплатой, это-то вы любите, это вам хоть каждый день — расписываться в ведомости руки у вас не устанут, не отвалятся.

Где-то за спиной маячил Лилявский, на него Евгений Иванович пока не взглянул ни разу и руки, как приехал, начальнику отряда не подал. «Пусть проникается опасениями, строит всякие догадки — мысленно похвалил себя баба Женя за такую тактику. Надо вовремя напомнить молодому специалисту о дистанции — между начальником партии и начальником отряда. А то большую повадку себе дал: в присутствии главного геолога, например, — вспомнил Евгений Иванович, — пытался осмеять их с Павлом. Надо сразу же дать Роману понять, что юмор юмором, но, в случае чего, вина за срыв полевых работ и невыполнение плана — хоть за декаду, хоть за месяц — целиком и полностью ложится на начальника отряда. С ходу надо так приструнить, чтобы впредь о субординации человек не забывал.

То есть, вовремя рассудил про себя баба Женя, конечно, не совсем, не начисто с Лилявским разделаться, — из-за него и с управлением, чего доброго, придется разговаривать, да и сам Ромка бодаться будет насмерть. К тому же зачем такая крайность: вместо одного нужно ставить другого — а кого, этого Званцева? А кто, интересно, даст гарантии, что и вовсе меченый этот человек не возмечтает о себе сразу же как о большом начальнике, как вот Лилявский сейчас, и не станет досрочно сживать с поста начальника партии?..

Тут уж надо гибко, подвел свое «резюме» Уваркин, барабаня пальцами по негнущейся от новизны крышке полевой сумки. Лилявского пошерстить — и оставить в прежней должности, и он будет как цыпленок в помете, ему потом надо время да время, чтобы грех загладить и опять маломальский авторитет поднять в глазах экспедиционного руководства и которое выше.

Просто и хорошо. И еще это… гуманно, как у нас призывают-то всюду.

— Значит, отдыхаете тут… — будто бы праздно заключил он. — Качели вон сделали, да? — указал пальцем, прикидывая про себя, на что бы это он мог выписать Лилявскому столько дефицитного капронового каната. Уж лучше бы тем рыбакам отдал, ругнул себя Евгений Иванович последним словом, вспоминая, как предлагали ему выгодную операцию: из капроновых канатов расплетаются знатные крученые ниточки, из которых мастерят крепчайшие сети: сеть вам, сеть нам. На кой хрен, подумалось ему тогда, сеть ему какая-то на старости лет — под Москвой, в Клязьме, что ли, рыбачить?

— Ага, качели, — откликнулся Славка, поглядывая на Лизу, вернувшуюся из Юхломска с Уваркиным и сидевшую теперь за столом как ни в чем не бывало. — Мировые, между прочим, получились качели: амплитуда колебаний метров так до десяти.

— Ишь ты, — все с той же праздной улыбочкой сказал Евгений Иванович, — а ну качнись. Поди — струхнешь?

— Да вы что! — Славка сорвался с места и, ширкая отворотами болотных сапог, устремился к качелям, подстелил под себя чью-то телогрейку, висевшую здесь же на суку, умостился и деловито попросил Семена: — Качни-ка, а!

Тот готовно подтолкнул.

Славка раскачался равномерно, выпучив глаза, заугукал от азарта и страха, и Евгений Иванович опять сказал пустое:

— Гляди, как хорошо…

Но уже он смотрел на Павла-нормировщика сквозь острый прищур, как бы давая тому сигнал к началу. Павел опустил глаза, и Уваркин, раскрыв, наконец, свою полевую сумку, вынул единственное ее содержание — ровный листок с какими-то аккуратно выписанными цифрами против каждой, в столбце, фамилии.

— Ну, Роман Николаич… Посмотрим, значит, какие у вас дела с планом за первую декаду мая. А планец, значит, на каждого съемщика в отдельности — в соответствии, так сказать, с новой экономической реформой… — подмигнул он Павлу, — выражается кругленькой цифрой: по триста пятьдесят рублей выработки в месяц, вот как… — Теперь Уваркин, как бы желая самолично вникнуть в эта самые цифры, неотвратимо нависшие над каждым, как не погашенный к сроку долг, достал из нагрудного кармана очки, про которые мало кто знал тоже.

— То есть как это — на каждого? — первым выразил свое испуганное удивление Семен.

— А так. Персональный план. На каждую живую душу съемочного и бурового отрядов.

— И вы, Евгений Иванович, тоже как живая душа в этом списке значитесь? — с добродушной миной поинтересовался техник Вихров, не зная еще про себя, то ли он пошутить хотел, то ли уязвить бабу Женю.

— А ты бы, перво-наперво, не вякал, когда тебя не спрашивают, — не менее добродушно отбрил Уваркин, — я тебя насчет качелей выслушивал… теперь ты мне не мешай, иди вон и качайся, раз у вас сегодня такой праздник.

Однако Славка с чем-то не согласился и уже раскрыл было рот, но Уваркин опередил его:

— Объясняю всем. План на партию спускается в зависимости от общего объема работ — это такая круглая цифирка, которая обозначена на титульном листе проекта, — желтым толстым ногтем постучал он по полевой сумке, как бы намекая, что и эта цифра при нем как глазная его сила. — Каждый из вас небось эту цифирку видать-то видал, да, по недоразумению, значения ей не придал. А зря! В ней-то, в этой цифре, и собака зарыта! — Евгений Иванович выждал, для отвода глаз — будто сам он в правоте и силе своих слов не сомневается и сомневаться не думает, — с умилением наблюдая за суетившимися у печки племянницей и Катериной.

— Ну, так уж и в ней… — опять настырно встрял Славка, как бы возвращая Уваркина к действительности: мол, уважаемый товарищ, вспомните, где и с кем вы разговариваете. — У нас в техникуме, например, когда я учился…

— Да нет, я такого упора не делаю, — удивляясь Славкиной шустрости, поправился Евгений Иванович, — как же, конечно, про науку никто не забывает… но что поделать, если нашу с вами науку, которую мы здесь творим, — туманно глянул он примерно в том направлении, где могла быть долина Чоусмы, — стоящие над нами товарищи учитывают с помощью вот этих самых цифирей? И хотел бы я тоже знать, как еще можно учитывать иначе?

Где-то совсем рядом, у карьера, вдруг надумала подать голос кукушка. Уваркин чуть повел шеей, но глазами не выдавая, однако, что слышит и истово внемлет этому печальноголосому зову. Славка с деловитой сосредоточенностью водил пальцем по столу, повторяя рисунок по срезу доски, словно только это и занимало его сейчас — сосчитать, проследить все извилины древесины, эти погодовые наслоения.

— У тебя, Слава, — не меняя позы и не глядя на техника, молвил Уваркин, стараясь от слова к слову изжить хотя бы для вида застарелую свою безучастность к судьбе этого человека, навязанного ему еще в прошлом году по распределению, — какая ставка-то теперь — девяносто рублей? Вот видишь… Я ж тебе еще прошлым летом что говорил: старайся, мол, Вячеслав, покажи себя, на что способен, и за мной не заржавеет: переведу из коллекторов в техники, в съемочный отряд. Скажи, было дело? Ну вот, видишь, не подвел я тебя, не обнадежил. Мое слово — закон, сказал — сделал… — Он говорил монотонно и с паузами, считая про себя арифметическое пророчество бестолковой птахи, хотя в душе, конечно, всегда посмеивался над этой бабской приметой: он вел счет и за такой дурацкой помехой все никак не мог собраться с мыслями: рубануть ли сплеча или еще поманежить маленько, чтобы выпытать как следует их настроение?

Лилявский молчал, сидел в сторонке на вьючном ящике, не проронив ни слова, — будто и не причастен ко всему, что здесь происходило; и Евгения Ивановича начинала настораживать какая-то независимо-насмешливая его ухмылка.

— Ну ладно… Тогда я так скажу… Вы тут чего прохлаждаетесь — не спрашиваю, может, вы только что собирались на какую работу, не знаю… а вот про Званцева с музыкантом — спрошу. Они, надеюсь, в маршрут куда-нибудь ушли, а не в гости к буровикам, а? — подступился Уваркин к самому главному, как ему казалось, своему козырю. Вот где он и срежет этого молодого пижона! Что же ты, мол, за руководитель такой, если в отряде у тебя все пущено на самотек, даже работяг не можешь поставить на свое место, что это, в конце концов, значит: «Не хочу бурить здесь, а буду на перегибе!» И инженер тоже хорош — завихрился к буровикам по своему, видите ли, усмотрению. Какой усмиритель выискался! — Кстати, о Чекунове… Тут кое-кто склонен думать, — потупился Уваркин, будто об этом ему бы и вовсе не хотелось говорить, да вынужден, мол, что поделаешь, — кое-кто предполагает, что твоя снисходительность, Роман Николаич, к мастеру ручников имеет, так сказать, под собой почву… намекают на якобы общий интерес к одной женщине…

— Ну, можно бы и без этого, Евгений Иванович, — сказала Лиза, подходя к столу, — без этих ваших собственных предположений. Стоит ли их обобщать? Не в этом же дело.

Уваркин круто глянул на племянницу — молчи. Его выводило из себя какое-то новое настроение Лилявского. Таким он его еще не знал. Казалось бы, пора измениться в лице и позабыть про спесь, а начальник отряда все так же снисходительно разглядывал Евгения Ивановича. «Уж не открытый ли это вызов, — спросил себя Уваркин, — мне еще полгода до пенсии, а этот щенок уже кусается?!»

— Ты что же это, Роман Николаич… вроде как разговаривать со мной не желаешь? — Уваркин положил, как припечатал, широкую припотевшую ладонь на глянцевую крышку сумки; отнял — осталось на коже пятипалое изображение. Евгений Иванович проследил, как оно исчезает, высыхая, и, жестом пригласив Лилявского к столу, в то же время остальным, кроме Павла, велел удалиться.

— Ты с этим приказом по управлению, Роман Николаич, — достал он из нагрудного кармана вчетверо сложенный листок, — конечно, ознакомился, надо думать… Подписи, правда, твоей нет, но это дело не меняет — ты просто не мог как начальник съемочного отряда, куда входят и буровики, об этом приказе не знать. Не мог, не должен, понимаешь?

Лилявский, не глянув на бумажку, усмехнулся:

— Приказ о консервации станка ручного бурения? Ну и что?

— А то, что ты будешь отвечать.

— За что? — прищурился Лилявский, сладострастно чувствуя, что баба Женя не знает еще всего.

— За игнорирование указаний. Вместо того чтобы снять станок, ты позволил тому же Чекунову начать бурение новой скважины — в каких-нибудь трех шагах от пробуренной. Протягиной вряд ли это понравится… Хоро-ош выдвиженец, скажет…

— Ну-у… — Лилявский наигранно засмеялся. — Если бы только это и случилось, вы бы тогда могли спать спокойно, Евгений Иванович. Это все, как говорится, семечки. — Он покосился на Катерину, хлопотавшую у печки, и, выпрямляясь и глядя прямо в зрачки Уваркина, тихо, но раздельно договорил: — Фролка-капитан упал с зажимок на пень. Спиной. Званцев с Ильей и музыкантом несут его через болото.

Уваркин не сразу понял — отлег от стола и внимательно поглядел на Лилявского.

— Знаешь, за такие розыгрыши…

Лилявский хмыкнул, и Евгений Иванович, цепенея, увидел по его глазам, что это правда.

— Ты откуда это узнал? — перехваченным голосом спросил он.

— Объездчик сказал. Он наткнулся на них еще на скважине. Но на лошади везти Фролку нельзя.

Павел заволновался:

— Ну, Роман. Так ведь машину же надо было срочно! Что ж ты сидел и молчал столько времени!

— Куда — в болото машину?! Одумайся. И пешком не разбежишься тоже. У них одна дорога, а у тебя сто.

— К тому же, наверно, они идут не со старого места… — догадался Уваркин. Он в минуту посерел лицом, сидел и покусывал губы, уставясь на листок с приказом. — Что же теперь делать, а?

— А ничего. — Лилявский прищурился на Павла: — Бери машину и немедленно дуй в деревню. Грузи этот чертов «Андижанец» и вези на профиль. Да бури так, — начальник отряда катанул желваками, — чтобы даже дураку ясно было, что ты стоишь на скважине не первый день, ясно?

Павел икнул, глянул на Уваркина, но тот не сводил глаз с белевшего на столе листка бумаги. Сдерживая навалившуюся на него икоту, нормировщик проворно вылез из-за стола и, кликнув Лопатникова с Семеном, потрусил к машине.

Теперь только петли Славкиных качелей, захлестнутые вокруг метластых верховин соседних сосен, монотонно выводили скрипучую мелодию. Недоуменно, торопливо шаркнув сапожищами по вытоптанной земле под качелями, он проехался на весу раз и другой, спрыгнул, упал на четвереньки, поднялся, машинально стряхивая с ладоней смолистые сосновые иголки.

— И ничего не надо делать, — вполголоса, но жестко сказал в это время Роман, и Славка напрягся, вникая в смысл такой отчужденной фразы. — Возьмите лист бумаги и напишите… И все дело с концом… Кто же еще, кроме Званцева, мог заставить Фролку начать ручное бурение, приказом уже фактически запрещенное…

— Запрещенное, а как же иначе, я же и Фролке об этом твердил, — кивнул баба Женя, подвигая к себе лист бумаги.

— Да не здесь, не здесь, — досадливо поморщился Лилявский, отбирая у начальника партии листок с цифрами плана. — Вот на этом, пожалуйста, — он вынул из своей сумки блокнот и вырвал чистую страничку. — Писать-то хоть есть чем?

Уваркин суетливо достал из кармана своей энцефалитки одну из авторучек, и Славка, как слепой, пошел вниз по склону, лихорадочно вспоминая потаенный шепот Лилявского с каким-то человеком на лошади; тот разбудил начальника отряда часов в восемь утра и что-то быстро стал говорить ему, а Славка, в то время еще не проснувшийся окончательно, только и уловил три слова: «идут болотом, напрямки».

Он отчетливо представил, как вчера, когда он провожал ребят до самого болота, за ними долго оставался след на воде — сонно побулькивающие пузырьки воздуха. И теперь этот звук не пугал Славку. По усвоенной привычке он засек положение солнца, перед тем как ольшаник сомкнулся сзади с невнятным перехлестом потревоженных веток.

Сизым февральским утром я подъезжал к родным местам.

Было еще то мглистое, сумеречное время, когда предметы за окном неясны, кругом все глухо и всякая жизнь куда-то подевалась, будто уснула в сугробах. В оттаявший пятачок на промерзшем в палец толщиной окне мелькнула лишь одинокая фигура стрелочника с желтым пятном фонаря, и снова все пусто.

Но уже на краю неба сочилась, занималась блеклая, стылая заря, и в избах вздували огонь, и к небу жиденько тянулся первый дымок печей, и даже постукивание колес становилось звучнее, усиливаясь до колкого цокота.

Люся будила безмятежно раскинувшую ручонки Катьку, а я смотрел в окно и все никак не мог представить ожидаемую встречу. Мне хотелось быть трезвым и спокойным, но чем ближе к городу подходил поезд, тем быстрее все теряло свою ощутимость, предметность, и, словно надсаженное, начинало тупо ныть сердце.

Мне казалось, что многое определит уже первая встреча на вокзале. А в том, что все они придут, я не сомневался. Вот разве что Фаина Яковлевна… с нее все станется, тут ничего нельзя предугадать. Но отец-то и Толя со Славкой — утерпят ли? Ну мало ли что было два года назад! Ведь уж столько воды утекло, так ведь и жизнь пройдет!

Да и что, собственно, было-то?

И в который уж раз за долгую дорогу я восстанавливал в памяти минувшее, все до малейших подробностей, чтобы понять и определить и свою вину, и вину отца с Фаиной Яковлевной, и единственного родного брата Толи. Вину друг перед другом. Вину в том, что все мы стали словно чужие, почти враги.

С чего же все началось? Ну, допустим, отца заело, что по возвращении в город после института я отделился от них. Но ведь не сразу! Жил же я у них какое-то время, целую зиму! И жил бы дольше одной семьей, если бы они опять не взялись за старое, — попривыкнув ко мне, возобновили пьянки, ругань… А потом? Потом Фаина Яковлевна стала говорить: «Воспитывала-воспитывала, а он неблагодарным оказался…» Но только ли деньги были ей нужны? Господи, два года назад я думал об этом проще, категоричнее, что ли, мне было легко от них отдалиться, а сейчас вот еду, и мучаюсь, и не знаю, как приблизиться…

Но самая «заваруха», как сказал бы Толя, началась, когда он вернулся из армии. Было время, писал я ему редко, а потом и совсем перестал, надеясь, что он и сам вот-вот приедет. И не знал я, что Фаина Яковлевна настрочила ему (и отца подбила приписочку от себя сделать), что твой старший брат Леня, мол, от нас совсем отошел, не роднится, не знается, отказывается наотрез и от тебя, сынок… И вместо того чтобы написать мне, объясниться, Толя затаил в себе обиду, стал себя растравлять. А дальше — больше. Как любит говорить тетя Фрося: «У глупости-то, как у темной ночи, глаз нету…» Вернулся из армии и устроил пьяный скандал у Люсиных родителей, где мы жили перед своим отъездом из города.

Вот так все было.

Но ведь совсем же не в этом дело! Это был всего лишь повод, а причина была посложнее: каждый из нас не понимал жизни другого, а потому и не принимал ее. А Толя — тот, кажется, и понимать не пытался. Мне казалось, он жил тогда как жилось. Плыл по течению. Как отец двадцать лет назад, сразу после войны…

Поезд дробно постукивал на стыках, словно добрый иноходец, но уже замедлял свой бег. В посиневшем пятачке окна наплывал вокзал моего городка, такой же, как и прежде, с очищенными от снега щербатыми ступенями, с сиротливо оголенными ветками пристанционного скверика, со старым медным колоколом, который, казалось, хотел выстоять перед всеми новшествами века.

Сонно клевавшая носом Катька держала в руках медвежонка — подарок «дедуске Егору», а Люся отпихивала меня от окна, прикладываясь к пятачку одним глазом; но все же я увидел первым: на перроне из всей нашей родни были только Люсины старики — Полина Дмитриевна и Степан Николаевич, растерянно глядевшие на наш вагон.

Тьма была кромешная, свет погас во всех домах сразу, как только мы вышли из трамвая. В подъезд вошли гуськом. Впереди — тесть с тещей, уверенные в хорошем приеме и успехе мировой, за ними, как виноватые, — Люся и я с Катькой на руках.

Тесть предварительно высморкался, нашарил дверь, добродушно урча: «Эта, что ли? Уже и забыл, якорь ее, два года ж не бывал…» И ватно постучал по войлочной обивке. Не дождавшись ответа, толкнул и, едва приглядевшись, заговорил мягко, приглушенно:

— Есть дома-то кто? Никак сватья? Здорово, сватьюшка!

Тут же, громыхнув по пути стулом, теща быстро прошла к ней, к маме — Фаине Яковлевне, подавшейся из глубины комнаты на гулкий зимний топот в коридоре. Обняла, чмокнула ее в щеку, и та как бы угадала:

— Поля? Сватья?

И, убедившись, качнулась от Полины Дмитриевны в сторону и ответила на первый голос: «Здравствуйте, сват», — и чувствовалось, как она сразу вся напряглась, пытаясь угадать, кто это еще там маячит в коридорной темени.

А одна из сводных моих сестренок, крутившаяся под ногами, уже успела ощупать Катьку и с криком: «Леня приехал, мама!» — бросилась ко мне на шею.

Вот тут-то мать, видимо, и растерялась. Сказала самое первое: «Иди ко мне, Катенька!.. Да господи, что же это со светом-то сегодня делается?!» И, не нашарив руками Катьку, уже шла в спальню будить отца:

— Гоша, вставай, кто приехал-то!..

Голос ее мягко плыл из темноты, словно она говорила о чем-то будничном: «Вставай, Гоша, на работу опоздаешь».

А может, показалось? Она все же с каким-то ударением сказала: «Кто приехал-то!» — значит, рада хоть немножко…

Все это произошло сразу, в течение какой-нибудь минуты.

И будто не два года назад, а вчера и расстались.

У отца была манера: когда он хотел разжалобить кого-то, расстроить, он говорил: «Вот я все думаю, умру скоро. Все снег и снег снится. К добру, скажешь?..»

Я знал эту манеру отца и все-таки мучительно хотел выяснить все сразу — зачем, почему на Колыму? Но за радостно-бестолковым, пьяно-сбивчивым разговором в тот первый вечер так ничего и не выяснилось.

А там прошла и неделя.

Мне ехать до отца трамваем три остановки. Как ни приеду — Толи все нет, так еще и не виделись. И жду, и боюсь этой встречи.

— Ты съездил бы к нему сам, Леня, — посоветовал вдруг отец. — Выйдешь к автостанции, сядешь на «восьмерку» и через сорок минут будешь в поселке Комсомольский. А там и искать нечего! Ты ж как-никак старший брат, Леня! Кому ж еще хороший пример подать первому, как не тебе!

И я понял, что Толя у отца не бывает.

— Я так думаю, — подталкивал отец, — Славка уже съездил к нему, предупредил, они ж с Анатолием — не разлей вода! Та-акие раздрузья, куда тебе!..

Два года назад мой сводный брат Славка ходил за мной тенью. Сейчас он был вежлив со мной вежливостью деревенского мальчика, односложно отвечал на мои вопросы, уводя глаза в сторону. А когда отец или мать говорили: «Ты погляди, Леонид, твоему младшему брату уже бритву покупать надо!» — он мельком взглядывал на Люсю и, краснея, коротко похохатывал. От него пахло табаком, а Фаина Яковлевна словно не замечала этого. Когда мы приходили к ним, Славка тотчас же норовил ускользнуть из дому. Вежливо попрощаться он никогда не забывал…

Два дня я не появлялся у отца. Легче мне от этого не стало. И если вообще так будет продолжаться — зачем же было ехать сюда, за тридевять земель? И высижу ли я что-нибудь в уютной комнатке у Люсиных родителей, если из моей родни никто, никто не придет ко мне? Отец говорит: «Когда же по гостям расхаживать, Леня, если мы с матерью то в смене, то спим после смены — и все в разное время»; а Славка неожиданно дерзко вопрошает, поднимая потупленные глаза: «А зачем? Что я там буду у вас делать?»; ну а про мать Фаину Яковлевну и говорить нечего, ее-то и силой не затащишь.

Пешком мне идти до отца минут двадцать. Дверь открыл Славка, веером держа в руке карты. Торопливо проглатывая окончания, когда не поймешь — на «вы» тебе говорят или на «ты», он выстрелил-промямлил:

— Раздевайсесь. Проходисесь.

— А дома кто?

— Да мы с отцом.

Увидев на вешалке красный шарфик и меховую гоголевку как у Толи, я быстро открыл дверь в комнату.

За столом кроме отца и Славки был еще незнакомый парень.

— В дурака режемся, — конфузливо сказал отец. — Мне сегодня в ночную смену, а мать в дневной. Вот и коротаем время. Присаживайся.

— Николай, — сам отрекомендовался парень. Что мне нравилось всегда в таких ребятах — это крепкие, мосластые руки с сухими ладонями. Чуть не рассчитаешь, сунешь свою руку как попало, одними пальцами, — и трещать им без всякой надежды на снисхождение.

Отец вдруг вскочил и в шутливом отчаянии кинулся в кухню.

— Зазевался, черт, с игрой вашей!

Славка неестественно громко захохотал. В его смехе было и подтрунивание над отцом и какая-то неловкость.

А по комнате уже плыл странный запах.

— Что это? — улыбнулся я, как человек, деликатно уходящий от подвоха.

— Хэ-ге… — совсем покраснел Славка, глядя в пространство, и опять невпопад захохотал. — Самогонка! — неожиданно выпалил он, кольнув меня дерзкими, смеющимися глазами.

Я внимательно посмотрел на Славку. Сегодня он что-то не спешил уходить. Своим поведением Славка как бы определял временное расстояние между нами и скупую надежду: «Ничего, разберетесь — помиритесь».

Вернулся из кухни отец и все с той же шутливой ноткой, за которой скрывалось смущение перед старшим сыном, журналистом, что вот, мол, отец на старости лет самогонкой увлекается… с натянутой такой улыбкой отец сказал:

— Ну, связался! Не было печали — черти накачали. Говорил же Фаине: возьмем пару бутылок — и нам хватит! Упиваться, что ли? Дак нет же!

— Не оправдывайся! Кто поверит! — с той же дерзкой улыбкой заметил Славка, бесцельно тасуя карты и поглядывая на Николая. А тому было все трын-трава, развалился на диване, покуривает.

— Покажи аппарат, интересно, — попросил я отца, чтобы как-то замять эту неловкость, — нет, честное слово, интересно! Ну, не видел я ни разу!

— Сказанул!.. Да чего там смотреть-то? Я пошел в кухню.

На электроплитке стояла большая эмалированная кастрюля, на ней, вмазанная хлебным мякишем, громоздилась глубокая эмалированная чашка, полная воды, Сквозь хлебную замазку тонкой струйкой посвистывал пар. Отец поспешно замазал это место, буркнув:

— Самый-то первач и уходит.

— А внутри что? — спросил я.

— Да бражка. На сахаре. Сахар и дрожжи. Ты ж помнишь, как мать ее готовила. Мы с матерью хмель не признаем, чтоб голова не болела.

— Примитив вообще-то, — встрял Славка, иронически поглядывая на отца. — Конденсация же пара — дно-то чашки холодное! А на браге плавает чашка поменьше, в нее по капле и набирается с донышка верхней чашки. Вся и механика. — Это он мне объяснял, все реже отводя взгляд в сторону. — А КПД равен нулю. Тебе бы наша химичка за такую схему двойку влепила, — глянул он на отца, засмеялся и поспешно исчез из проема двери. И уже из комнаты крикнул: — Лучше бы к дяде Боре Сахно сходил для обмена опытом, если уж решил специализироваться на этом деле, — тот себе мощнейший аппарат из молочного бидона смастерил! Так течет, что пить не успевает!

Отец фыркнул, но тут подал голос Николай:

— Ну так ладно, дядя Гош, как решим-то все же?

Отец посерьезнел, пошел из кухни.

— Да, надо бы решить вообще-то… — Он присел на старое место за столом, подтянулся весь, задумался, уставившись в узор на скатерке.

Обо мне они как-то сразу забыли. А может, хотелось отцу замять этот случай с самогонкой, показать, что не такие уж они пустые, никудышные люди, у которых только выпивка на уме, что и они решают жизненные проблемы. Как бы там ни было — к разговору я пока не приглашался, мог слушать, а мог, скажем, книгу взять на время, здесь полистать-почитать или в кухню выйти.

— Я думаю так, — говорил Николай, — мы с вами, дядя Гош, берем расчет с первого числа, неделю там на сборы, на то, на се, отгуляем дома Восьмое марта, как положено, а девятого — покатим! Приедем, разнюхаем все как следует, они нам оплачивают проезд, — тут уж придется с ними договор года на три составить, ничего не попишешь, — и шлем деньги на дорогу Анатолию. Он к тому времени рассчитывается тут с долгами, Аню из учениц в продавцы переводят, пацана, может, в ясли пристроят, и — к нам! Конечно… — густо пыхнул дымом Николай, — втроем-то бы сразу лучше, веселее как-то, надежнее…

Отец торопливо кивнул. Он сидел со старательно-деловым видом, будто только этот разговор и занимал его сейчас, будто не хотелось ему взглянуть на старшего сына — взглянуть, убедиться, что сын страдает от полной неясности, и что вот он приехал, а они — уезжать собираются, и надолго, видать, и когда-то придется еще встретиться, и придется ли вообще…

Помолчали. Размеренно тикали старые ходики, тренькнул трамвай, засвистела струйка пара на кухне.

Николай воткнул окурок в цветочный горшок.

— Ну, добро, — сказал он, — так и порешили!

И, глядя в сторону кухни и шумно принюхиваясь, добавил, в предвкушении улыбаясь:

— Дак как там, дядя Гош, поди, набралось маленько?

Я стал реже бывать у отца, — то не успевал, а то приедешь, а его дома нет, в смене. А мать после смены спит. Пошепчешься со Славкой: «Ну как вы тут?» — «Да ничего, хорошо». — «Не был Толя?» — «Да нет, не был». — «Ну ладно, я пойду». — «Ладно, до свидания». — «От Люси привет передавай». — «Ладно, передам». Пошепчешься вот так — и тоска, тоска! А отчего — и сам себе толком не объяснишь. То ли оттого, что всем разъезжаться скоро в разные стороны. То ли от продолжавшей стоять меж нами, меж всей моей родней, полной неопределенности — что же мы, в конце концов, за люди такие?

И вдруг отец зачастил ко мне сам. Чем меньше времени оставалось до их предполагаемого отъезда, тем растеряннее становился он. «Вот, Леня, — как-то обреченно сообщал он мне, — уже подписано заявление на расчет, теперь все».

У Люсиных родителей нам отвели комнатку отдельную, непроходную. В ней хорошо, можно сидеть часами, никто тебя не потревожит, разве что слышен через стенки шум детворы, набивающейся из всего дома к нашей Катьке, да только шум этот не мешает.

Отец приходил и своей неловкостью — что вот опять приперся — вызывал неловкость и во мне. И обязательно начинал оправдываться: «Ездил тут по делам в ЖЭК, а это ж, оказывается, рядом с вами. Дай, думаю, загляну».

— И хорошо сделал, проходи, проходи!

Отец сокрушенно чмокал, ахал:

— Наслежу я вам. Давай-ка я валенки сниму!

И каждый раз ревниво оглядывался в нашей комнате:

— Ничего вообще комнатка. Отдельно живете? Ну, я имею в виду — только вы с Люсей да Катенька здесь?.. А-а, ну хорошо так-то. Только шумно, поди? — прислушивался он. — Тут же всегда народу столько, — находил наконец то, о чем можно сказать с осуждением, — всегда шум-гам, как на проходном дворе.

С минуту он оглядывал стол, заваленный минералами и образцами пород, взятыми мной у знакомых ребят в здешнем геологоуправлении. Глядел с какой-то виноватостью — не моя, дескать, это затея, моего здесь ничего нет. Не скажешь же ты, сын, что давняя наша жизнь на приисках и ведет тебя теперь в старатели, в богом и мной проклятое дело.

Знакомое во всех деталях старательское ремесло и было для отца геологией. Разницы он не видел.

Заклял себе путь на прииски, не желал этого и сыну. Нет, не желал. И глядел на мой стол, полный камней и книг, с открытой отчужденностью.

Но и с тайным небезразличием. Что-то выйдет из этого? Сын же. Ведь будущая судьба сына — в чем-то и судьба отца на старости лет…

— А то, может, к нам бы приходил заниматься? — неуверенно предлагал он. — У нас же днями тишина: ребятня — кто где, а мы с матерью, если не в смене, отсыпаемся… Нет? Не мешают? Ну, смотри. — И он снова взглядывал на камни, и мне казалось, что в глазах отца была еще и тоска какая-то.

Потом он сидел молчаливый, мучаясь нашей общей скованностью, а я думал о нем и о всей нашей родне.

Во многое они — большой наш федотовский корень — поверили, с трудом и не сразу, но поверили. И это многое стало для них привычным, житейским — и то, что я, единственный в роду человек, закончил десятилетку и поступил в университет в большом городе, и то, что потом была у меня хорошая работа в известной, выписываемой всеми родичами городской газете, была квартира.

И все это вдруг, в один прекрасный момент, их племянник, брат и сын Ленька-Леонид, в счастливой рубашке родившийся, бросил и уехал куда-то в Хибины, о которых всем столько трундил, устроился там в геологоразведку и снова поступил на учебу. И какая уж от него теперь помощь, если он и свою-то семью вряд ли прокормит… Вернулся вот из полярных дней и ночей через два года и говорит, что нет, не нашел еще свой камень…

Отец чувствовал, что я думаю о нем, и от этого ему становилось еще более не по себе. Он пытался закурить, спохватывался, что я не курю («и без того мало на улице бываешь!»), и, несмотря на мои протесты, поспешно прятал папиросы в карман и совсем сбивался с толку.

— Ну как, что там у вас нового? — сказал я, садясь поближе к двери, подальше от стола с камнями.

— Да ничего пока. Выписываюсь вот. Да понимаешь, — как-то странно оживился отец, — хотим мы с матерью тут одну аферу провернуть… — заикнулся он было, да запнулся.

— Какую же? — спросил я без всякой тени настороженности (не знаю уж, удалось ли мне это).

Отец пытливо глянул на меня.

— Осудишь, наверно. А у меня, сынок, пока другого выхода нет.

— Да что же? Говори! Отец все-таки закурил.

— Понимаешь… привязался тут тип один… пронюхал, что я уезжать собираюсь. Пристал как банный лист. «А куда, говорит, Фаина Яковлевна — ну, мать-то наша! — с ребятами денется? С собой, что ли, возьмешь?»

«Нет, отвечаю, с собой их взять не могу — к сватам, к снохиным старикам то есть, под Краснодар отправлю. Пока у них поживут, раз те приглашают. А потом, как с Колымы вернусь, домик себе выстроим».

«А на какие, говорит, шиши поедут они в Краснодар — тоже ведь не ближний свет? Ты-то все свои отпускные-расчетные на дорогу на Колыму ухайдакаешь, а им что? Со сберкнижки какой снимешь или как?..»

Отец усиленно задымил.

— Растерялся я. Ведь верно, думаю, предсказывает человек — и впрямь не на что будет отправлять Фаину с ребятами. Да если барахло какое контейнером везти, ведь и его здесь не бросишь, — на новом-то месте все с гвоздя начинать придется… Одним словом, припер он меня своим разговором к стенке.

Я тщетно пытался поймать его взгляд.

— Ну, и дальше? — не выдержал я.

— Что «дальше»… Предлагает этот самый тип, — собрался отец с духом, — квартиру нашу продать. Ему, значит. За пятьсот рублей. Новыми, конечно. И вот, выходит, какая сейчас наша забота… Но мы с матерью пока решения еще не приняли, — поправился он, поднимая наконец на меня глаза.

Он явно спрашивал моего совета.

Я молчал, будто задумался, будто взвешивал все «за» и «против».

Я мгновенно вспомнил историю с бабушкиным домом, который отец продал несколько лет назад. Я учился в восьмом классе, жил у тети Фроси. Да, осень пятьдесят третьего. Отец продал дом за такую же цену — за пять тысяч в старых деньгах. Что это — случайное совпадение?

Деньги отец должен был разделить между тетей Фросей, покойным теперь дядей Максимом и собой. Два сына и дочь бабушки Веры, у которых она собиралась жить по очереди. Часть денег отец пропил в дороге, из остатка ни рубля не дал ни сестре, ни брату. А ведь дядя Максим тогда болел, болел последней своей болезнью — застудил себя на плотах, и хотя трудодни колхоз ему начислял, но денег на лечение не было.

Прошли годы, и бабушка Вера так и осталась в своем и не в своем теперь доме, и дальний родственник, которому был продан дом, давно поговаривает о возврате денег…

— Ну что же ты молчишь, Леня? — с беспокойством спрашивал отец. — Ты что же думаешь, сынок, отцу не привыкать такими делами заниматься?

Я видел, как растерян и жалок отец, как он клянет себя за это минутное откровение или, может быть, за то, что вот так нескладно все получается у него в жизни и во многом он ой как виноват сам.

— Не думал я об этом, в том-то и дело… Если бы думал, не ехал бы сюда к вам, за тридевять земель… — неопределенно высказался я. Мне было жалко отца, но я так и не смог заставить свой дурацкий характер сказать ему что-нибудь помягче, замять в конце концов этот разговор.

Теперь он долго и пристально смотрел на меня. Потупился и как бы подвел черту:

— Ну ладно. Все ясно. И об этом больше речи быть не может… — Он глянул на часы, будто торопясь куда, но что-то его удерживало: может, он ждал, что я сам предложу ему посидеть еще.

А на меня нашла эта идиотская бычливость.

— Ну, ладно, — вконец растерялся он. — Пойду, пора уж. Только посоветуй мне, сынок, бога ради, что нам со Славкой делать? Парень совсем от рук отбился. Школу дневную бросил, в вечернюю через раз ходит, на работу устроить — ума не приложу куда. Да ему ж еще и семнадцати полных нет.

Я удивился легкости, с какой отец сменил тему разговора.

— А чего он хочет сам-то, ты спрашивал когда-ни-будь? — вяло поинтересовался я, думая о другом.

— Чего он может хотеть… Заладил одно и то же: работать пойду! Ему, видишь ли, самостоятельности захотелось. В подъездах по вечерам с дружками покуривает, а как-то пришел домой пьяным. Тебе мать-то не рассказывала разве, нет?

— Да нет, не рассказывала. А почему ты думаешь, что Славке нельзя идти работать?

— Хо, работничек… Он думает, это так-то-просто — работать! Он же еще пацан совсем! Мать бы хоть пожалел. Ни стыда, ни совести… Мать же как убивается!

Я подумал о Толе. Ему и шестнадцати не было, когда он ушел из школы и устроился в парокотельню, учеником к кочегару дяде Боре Сахно, дружку отца. А там меньше ремеслу учили — больше за поллитровками посылали. Отсюда все и началось.

Я смотрел на отца и очень хотел понять: о ком же его забота? О матери или о ее любимце Славке, которого она баловала так, как нас с Толей — никто и никогда? Ах, если бы он жалел Славку!

Но нет, кажется, он жалеет только мать. Значит, за два года ничего не изменилось.

А что должно было измениться? Что же — отец должен был понять, в чем его вина перед Толей и мной, а теперь вот еще и перед Славкой?

— Ну что же ты молчишь, Леня?! — тревожно спрашивал отец.

Он пришел в сорок шестом, в конце лета. С Толей мы жили тогда на Алтае, у бабушек. Мне было девять, Толе — пять. Мы щеголяли в сыромятных бутылах — постолах, в телогрейке с бабушкиного плеча, в холщовых домотканых штанах и зеленых рубашках из присланного отцом военного «хаки». Сиротами нас никто не звал и не считал. «У них же батьку не убили, пока похоронки еще не было, а мать, лында, бегает за легкой жизнью где-то. Так какие ж это по нынешним временам сироты?..» Все деревенские — и детвора и взрослые — звали нас «бергалятами», вкладывая в это слово не презрительность какую-то, а беззлобно-покровительственное снисхождение. «А вы кто?» — не столько оскорбленно, сколько подавленно спрашивал я у горделивых своих сверстников-мужичков. «Мы-то? — шмыгали они носом. — Мы-то деревенские, не то что вы… Мы вообще!.. Мы вот правильно говорим: «слухай», «ись», «баско»… А ты или твой братан — «слушай», «есть», «хорошо»…» — смешно передразнивали они. Я бежал к бабушке Вере, «Тю, дурашка, — мимоходом говорила бабушка (она все делала на ходу, почти бегом, дел у нее по дому было много, и в ту пору она еще работала в колхозе, а ее старшая сестра, бабушка Арина, была полной, малоподвижной и слыла мастерицей-швеей и стряпухой, черной работой не занималась), — ты не слухай их, — говорила бабушка Вера, — побрешуть, да и перестануть! Это-ть все Куприхин Ленька затеваеть?.. Хо, нашел кого слухать!.. Да он сам-то кто и отец-то его кто — они ж сами недавно как из бергалов к нам прибились! А туда же — «деревенские»!..» А как-то позднее она все же объяснила с нотками того же неодобрения, осуждения даже: «Твой батька до войны в Риддере работал, на заводе. А там их сплошь бергалами кличуть».

Уже взрослым я узнал: бергалами называли горнозаводских рабочих. Вот и все. Соли-то в этом сравнении — «мы — деревенские, а вы — бергалы» — оказалось на пятачок, но все это очень показательно для того времени, когда из деревень в города почти не убегали и принадлежность к деревенскому сословию и молодые и старые почитали для себя за честь.

Отец пришел в августе. Я хорошо помню, что в августе, потому что бабушка Арина уже сшила мне очередную холщовую сумку для тетрадок, — значит, не сегодня-завтра идти в школу. А пока мы играли за колхозными амбарами в лапту. День был чудной какой-то — то дождь, то солнце. В такие дни в деревне говорили: «Где-то покойник». Наверно, так оно и было. Земля-то большая. И если бы добавить: «А где-то радость», — то тоже не ошибся бы. Поверье было не мудреное.

Бабушка Вера, как и всегда, появилась некстати, в разгар игры. Она остановилась у лужи и, видимо торопясь назад, дальше не пошла, а нетерпеливо поманила нас рукой издали и необычно взволнованным, почти плачущим голосом сказала:

— Леня, Толик, айдате домой, ребятки, батька ваш приехал!..

Последнее время в деревне только и было разговоров о скором приходе моего отца. Я ждал его, мне радостно было думать о чем угодно, связывая это с отцом: как мы пойдем удить хариусов, или за ягодами, или займемся чем-то по хозяйству, — все это простое, знакомое до мелочей и надоевшее мне должно было, как я думал, наполниться новым содержанием с его приходом. Я думал, что даже уроки пения полюблю, и бабушкины длинные молитвы с непонятными словами, и восемь молений в день — если этого захочет отец.

Я пытался представить, как он будет со мной разговаривать, как проведет своей большой ладонью по моей макушке. И у меня ничего не получалось, все это казалось невозможным. Его образ сложился для меня по военным фотографиям, мой взгляд упорно натыкался на казенную форму отца, на портупею с кобурой и прочее военное снаряжение. Они отделяли от меня отца, мне казалось, с каждой новой фотографией этот строгий офицер все больше и больше становится чужим, а у меня все меньше и меньше прав считать его отцом. И тогда я смотрел на единственную довоенную фотографию отца, где он был в летней рубашке со шнурочками на вороте, молодой, улыбающийся, с таким родным лицом. Мне хотелось без конца смотреть на лицо отца на этой фотографии. Мне его было жалко, как, скажем, Толика или бабушку, хотелось плакать от этой жалости, и иногда я потихоньку плакал, и в молитве, которой меня выучила бабушка, я просил бога, чтобы отца не убили и чтобы он вернулся домой.

И вот он вернулся.

Бабушка прокричала нам эту новость и заспешила обратно. Обгоняя ее, побежали наперегонки к нашему дому мои сверстники, побросав палки для игры в лапту. А я не мог стронуться с места. И в мою холщовую штанину испуганно вцепился пятилетний Толя…

Это, пожалуй, одно из самых последних воспоминаний о той поре, о которой говорят: «детство». Сразу с приходом отца все сместилось, началась какая-то колесная жизнь вместе с ним и появившейся вскоре же мамой — Фаиной Яковлевной. Хотя нет, зиму еще мы прожили у бабушек. Бергалятами нас теперь не звали. А так все было по-старому. Отец редко бывал дома, то в городе пропадал, то разъезжал где-то, а бабушки поговаривали: «Никак не остепенится Гошенька, все счастье свое уловить пытается». А Гошенька, то есть мой отец, долго еще не снимал ордена и офицерские погоны — то яблоки из Алма-Аты возил на Алтай, то с Алтая в Алма-Ату возил кедровые орехи. Вернее, в деревне он всегда появлялся без погон — ведь сколько уж месяцев прошло, как вернулся из армии! — но из своих карманов погоны никогда не выкладывал. Пьяный, хвалился перед бабушками и дальней деревенской родней: «Ка-а-ак сыпанут все с вокзала: облава!.. А я — хоп! — погоны пристегнул и сижу себе на чемоданах чин чинарем! Хэ-гэ!.. А что — плохо, да? — кричал он, задирая со спины гимнастерку. Я знал, что отец начнет сейчас показывать ало-фиолетовые свои рубцы. — А вот это как, хорошо?» — поворачивался он ко всем спиной. Бабушка Вера крестилась, успокаивала его: «Господь с тобой, Гошенька, ты ли один сейчас такой…» — а он скрипел зубами, плакал и говорил: «В шахту теперь с этими ранами, что ли?! Или, может, на завод — газ нюхать?! Ах, нет, не советуете… Только как же прикажете мне одеть-обуть, накормить-напоить вот этих голодранцев? — кивал он на нас с Толей, выглядывавших с высоких полатей. — Может, в колхоз голову сунуть?! Самому без штанов остаться?!»

Вообще-то такое бывало с отцом не часто, тогда ему, видимо, и впрямь было не сладко, — молодому еще, тридцати лет, после всех боев-ранений, после известия от матери — бабушки Веры, в сорок третьем году, что «Нюся, Гошенька, уехала куда-то, не сказала, не прописала, и ни слуху от нее ни духу, а дети пока у меня, пока руки и ноги мои дюжат». Отец писал бабушкам, что ищет смерти, а они просили его: «Подумай о детях, Гошенька, у тебя ж их двое останется…» После всего пережитого отцу хотелось хоть немного пожить по-человечески, молодость-то ведь прошла незаметно. А как жить по-человечески в благополучное-то время — все ли знают? И как надо было начинать свою жизнь не военному уже и не гражданскому еще человеку в сорок шестом — сорок седьмом годах? А тут еще сразу два нахлебника на шею, да без матери, и бабушке нужна была скорая определенность: когда же Гошенька заберет свою челеду, устала же с ними за четыре года да и обезручела-обезножела совсем, из колхоза вот выходить пора, а жить — как, если ниоткуда ни рубля, ни копейки?

Отец запутался. Ему казалось, что в это трудное и для него самого и для всех людей время надо как-то особо устраиваться в жизни, именно устраиваться, а не просто жить. Отец малого не хотел — это в нем всегда было. Но он не так и не там ловил своего журавля в небе.

Он забрал меня одного, как старшего (и в этот год, к потом еще лет пять-шесть ко мне он относился ровно, ни любви своей не выказывал, ни злости, досады, скажем, какой-то), и втроем мы уехали за Иртыш, на гремевший некогда прииск. Продал он выделенную бабушкой телку, вещи кое-какие свои военные отнес на толкучку, и покатили мы «за бонами» — золотым рублем из отцовой сказки. И еще двоих приятелей с семьями сорвал он с места. «Да вы хоть знаете, — убеждал, — как там до войны люди жили?! А, не знаете, тогда и не говорите, если не знаете… И не хотите — не ездите, а я — решил! Под лежачий камень вода не подтечет».

Конечно, прииска там никакого не оказалось, отец растерянно походил по заброшенным выработкам, глядя на сгнившие деревянные бутары, отмахнулся от проклинавших его друзей («Ну и катите туда, откуда приехали, паникеры!») да и купил на остаток денег глинобитную мазанку с потолком-крышей из плетеных прутьев, с глиняным полом и подслеповатыми окнами. «Не горюй, Фая! — хорохорился он. — Ты погляди, огород у нас какой, здесь соток пять, не меньше! А земля какая — ты видела? — ты ж видела, какая земля! Насадим картошки, зелени разной, а хлеба я достану, верь мне — достану! Не такой я человек, чтобы держать семью без хлеба!» И верно, без хлеба мы почти не жили. Не считая тех частых случаев, когда на пять, на десять дней задерживался отец сверх срока в каком-нибудь из колхозов, куда он ходил на заработки. Мы с матерью Фаиной Яковлевной ели картошку, считали дни и коротали время за игрой в самодельные карты, с трудом прожевывали картошку и не спускали с дороги глаз, и мать, напряженно прислушиваясь к шорохам за темными окнами, не постучит ли отец: «Фаина, открой!», утешала меня и себя заодно бодрой, якобы веселой, приговоркой: «Картошечка бобками, картошечка колобками, картошечка терта на четыре сорта…» — и рассказывала мне, какой это незаменимый продукт — картошка, и сколько из картошки можно приготовить блюд, и что вообще нельзя умереть от голода, если есть картошка… Отец приносил треть мешка муки, и мы ели лепешки, и завтра лепешки, и послезавтра лепешки, и я готов был поверить, что вот с лепешек с голоду не умрешь!

Потом отец сказал, что ему опостылела эта мотанка по колхозам, где-то закалымишь, а где-то и на лепешку не дадут, и порешил он, что еще раз попытает счастья на соседнем прииске, где якобы идет хороший касситерит.

Но опять опоздал отец… К нашему приезду из аула, где был прииск, разбежались почти все старатели. Отец кое-как уговорил оставшихся поискать новые места, где, как убеждал он их, «касситерита — руками греби!» Знает, мол, он такие места… Стал отец бригадиром. К концу дня приходил он домой измученный, мокрый, осунувшийся, приносил то со стакан, то с полстакана зерен касситерита; добыча такая — несколько рубликов на бригаду, это тех еще рублей, до реформы сорок седьмого года.

Бригада стала разбегаться, отец слег и провалялся всю весну — ноги опухли, пошли нарывами от каждодневного стояния в студеной воде на бутарах. Теперь мы с матерью кормили отца, собирая прошлогодние колоски пшеницы на едва освободившейся от снега стерне. Но вскоре и меня свалил надолго брюшной тиф; однако не судьба — выжил. Первенец же отца с Фаиной Яковлевной умер. От воспаления легких, — пенициллин до наших приисков тогда еще не дошел.

И надумал отец переезжать в город, устраиваться по довоенной своей специальности электросварщика. «Хватит, Фаина, поколесили…» Словно сознавался отец, что какая-то пора в его жизни кончилась, журавля в небе он не поймал, не повезло, так пусть уж будет в руках надежная синица. «Уж синицу-то я не упущу», — словно обещал себе отец.

С тех пор и по сей день — почти двадцать лет — отец прожил безвыездно в небольшом областном городке. За эти годы с ним произошло все, что обычно случается с людьми в наше время: обзавелся новыми детьми; и давно он уже не «квартирант в частном доме», а хозяин коммунальной квартиры: хорошо зарабатывал, семья жила в достатке, не сравнишь с послевоенной жизнью; и было уважение товарищей по работе — выбирали его даже председателем месткома. Многое для него сбылось, о чем он мог когда-то только мечтать.

И все же отец чувствовал — что-то так и прошло мимо него стороной. Не поймал он тогда сразу своего журавля — не поймал и за двадцать лет.

— …Что же ты молчишь, Леня? — недоуменно и тревожно спрашивал отец.

Но ответить ему я ничего не успел. В глубине коридора шмякнула обитая войлоком дверь, и два голоса глухо забуркотели:

— Проходи давай, сватья, проходи!

— Да наслежу я вам, снегу на валенках сколько…

Мы с отцом переглянулись.

— Никак Фаина? — забеспокоился он. — Чего это ее нелегкая приперла?.. — И уже тянулся к своему пальто, торопясь одеться.

— Ну что ты, ей-богу, сиди! — сказал я, останавливая его, и громко крикнул в коридор: — Мам, иди-ка сюда быстрее!

Я посмотрел на отца так, чтобы он сразу понял, что я зову маму Фаину Яковлевну, а не Люсину мать. В коридоре воцарилась тишина, там как бы соображали, к кому этот зов относится; отец успел благодарно взглянуть на меня — благодарно и за то, что иду ему на выручку, уже сидеть и молчать не буду, и за то, что вот опять называю нашу мать мамой.

Из коридора, знакомо, по-хозяйски топая валенками, уже шла к нам Полина Дмитриевна. Отец едва успел присесть, в незастегнутом пальто, с шапкой в руках, как приоткрылись створки дверей и осторожно, думая, что я один и, как всегда, работаю, заглянула Полина Дмитриевна. В ту же секунду она распахнула створки настежь, крупно шагнула и воскликнула:

— О-о! Кто пришел-то!..

Она, казалось, готова была тут же расцеловаться со сватом, со стеснительной улыбкой поднявшимся навстречу, но ее самое радость так переполняла, так ей представилось все замечательным в сегодняшнем дне, что она не торопилась определять все на свои места и ринулась прежде к застрявшей в коридоре сватье, чтобы радость и шум этой неожиданной встречи были еще большими.

— Сватья, сватья! — кричала она на одном дыхании. — Да брось ты там этот веник! Ты иди-ка, глянь, кто пришел, кто пришел-то! — Она уже тащила смущенную, неловкую от своей смущенности Фаину Яковлевну. — Нет, надо ж так угадать! — восхищенно тараторила Полина Дмитриевна, и когда мать, опешившая от изумления, глядела на отца, Полина Дмитриевна кинулась к отцу, степенно расцеловалась с ним, говоря: «Здорово, сват!»; ухватилась за отцово пальто, стягивая его с плеч, и с веселым укором сказала мне:

— Леня, Леня, ну что ты отца-то не пригласил раздеться! Вот даете! — восхищалась она одновременно моей негостеприимностью и тем, что и отца, видите ли, надо уговаривать.

— А если б я не пришла, так бы и сидели одетый?! — как бы ужаснулась она, переходя, по своему обыкновению, вдруг на «вы», и, шутливо уперев руки в бока, стояла с вопрошающим видом перед отцом.

Я помогал матери снять пальто.

— У нас же профсоюзная конференция в Доме культуры, — говорила она мне, оправдываясь, — а это ж совсем рядом! Дай, думаю, загляну. Подхожу, а навстречу сватья!

За все это короткое время они перебросились с отцом взаимно удивленными, насмешливыми фразами, за которыми каждый хотел спрятать свою неловкость.

— Хм, ты-то чего приперся? — спросила мать.

— Так я ж знал, что ты явишься сюда, — сказал отец, улыбаясь.

— Ну, грейтесь пока, я мигом. Раз-два, — уже деловито бросила Полина Дмитриевна, на ходу скинула с себя пальто и загремела на кухне посудой.

— Во наделали переполоху, — сказал отец тоном человека, который одновременно и оправдывается, извиняется как бы, и уже полон тайного предчувствия пусть небольшой, но пирушки.

— Люся-то с Катенькой где? — без выражения сказала мать, проходя к столу. Я понял, что думала она сейчас не об этом и спросила просто так, из вежливости.

— Где-то гуляют, придут скоро.

— А… — Мать села, но все продолжала вопросительно поглядывать на отца. Я знал, что настоящие расспросы начнутся дома, но матери уже сейчас было любопытно, и еще она чувствовала себя неловко оттого, что, кажется, подозревала, не состоялся ли между мной и отцом какой-нибудь разговор, осуждающий ее, мать.

— Если бы не ЖЭК, по счастью оказавшаяся рядом с нашим домом, не видать бы нам здесь папу, — сказал я матери.

Отец поглядел на мать и заискивающе улыбнулся.

— Если бы не Дом культуры, по счастью оказавшийся рядом с нашим домом, не видать бы нам здесь маму, — сказал я отцу.

Отец удовлетворенно расплылся в улыбке, а мать как бы без всякого интереса спросила его, беря со стола наугад какую-то книгу.

— Правда в ЖЭК ездил, что ли? Ну и как твой визит?

Книги мать любит. Читает много и, кажется, без особого разбора. Она любит иногда, особенно в разговоре со мной, вставить в свою речь то или иное книжное словцо, но часто путает ударения, скажет не «десе́рт», например, а «де́серт», и боже вас упаси от каких-либо поправок, принимайте все как есть, и мне порой и смешно и жалко мать, когда я слушаю ее старательно книжные, даже газетные фразы с неправильным ударением.

— Да что визит, — озабоченно сказал отец. — Затеяли они, понимаешь, волынку. Дом, дескать, ведомственный, переписать квартиру с меня на тебя, — стал объяснять он матери, — нельзя. Нужно разрешение начальника «Энергохозяйства». Так что крути не крути, а придется тебе, Фая, к нему сходить.

Два года назад отец работал в «Энергохозяйстве», нынешнюю квартиру в новом доме в центре города дали ему, а потом уж устроилась и мать в «Энергохозяйство» же, лаборанткой. Мать с сорок шестого года сидела дома, а тут надумала идти на работу, надоело, мол, с кастрюлями возиться. Вот и стала рабочим классом. Про отца же я краем уха слыхал, что переругался он в своем «Энергохозяйстве» со всеми, и вот с год как отец работает в домостроительном комбинате. Работать, говорит, все время приходится на верхотуре.

— Свариваем железобетонные блоки, а зимой у нас, ты же знаешь, не редкость и ветерок при сорокаградусном морозе.

— И в такую погоду работаете? — удивляюсь я.

— Ну да. А как же, — говорит он. — Да все бы ничего, плохо то, что крановщику при сильном ветре работать по инструкции запрещено. Блоки же раскачивает. Попробуй-ка такую махину поймать да вставить в гнездо. Намучаешься за смену.

И все-таки они работают. Даже идут на то, чтобы уговорить крановщика поработать за особую надбавку, — либо платят ему от себя, либо просто ставят водку.

— Не положено, конечно, нехорошо, — заранее соглашается отец. — Но что ж делать-то! Из-за каких-нибудь паршивых шести рублей и дурацкой инструкции простоит всю ночь целая бригада!

Днем они работают и при ветре. Днем светло.

— А при прожекторе — ну кино и кино! — восхищенно и вместе с тем с сожалением говорит отец.

Но ни новая работа, ни новый коллектив отцу не нравятся. Сказывается привычка к «Энергохозяйству», а здесь и то не так и то не этак, отец совсем отошел от профсоюзных дел, отработал смену — и бегом домой. Что-то его тревожит во всем этом. Может, поэтому он и рвется на Колыму.

Они с матерью говорят о квартире. Ее надо переписывать на мать. Откажутся они от той авантюры с незаконной продажей квартиры или нет, а переписывать ордер надо.

— Ну ладно, — говорит мать, листая книгу и не задерживая взгляд на красивых, ярких, но совершенно непонятных ей рисунках кристаллической решетки атома, — ладно, схожу я к начальнику, сейчас он вроде неплохо ко мне относится.

— Нашу мать в местком выбрали, ты знаешь! — говорит отец. — Дает она им там прикурить! — восхищенно добавляет он.

Кому «им» — мне не понятно. Вероятно, лодырям всяким, прогульщикам, пьяницам, что ли.

— Пусть не выбирают! — польщенная словами отца, говорит мать. — На свою шею выбрали, я ведь прямо в глаза выскажу, за мной не заржавеет!

Она откладывает книгу и словно натыкается взглядом на пушистую бирюзовую Люсину кофту. Ее глаза загораются знакомым мне загадочным блеском. Я никогда не мог понять, чего больше в этом блеске — восхищения красивой вещью или еще чего-то. Что мать завистлива — я бы не сказал этого. Но вещи она любит. Особенно обувь. У нее дома — в коридоре, на разных полках во встроенном шкафу и даже в ванной — можно увидеть обувь самого разного фасона, для любой погоды. Обувь — это ее страсть. Она приносит обувь домой каждый раз, как только выберется в магазин. Если ей понравятся какие-нибудь туфли, или демисезонные ботинки, или просто несколько иные, чем у нее уже есть, домашние шлепанцы, но денег с собой или вообще дома, как на грех, нет, — она займет нужную сумму у кого угодно. Очень возможно, что у той же продавщицы обувного отдела. И практичный отец смотрел на все это сквозь пальцы. А однажды, словно оправдывая мать, он сказал мне, что в детстве у нее, как у самой младшей в большой семье, не было своей обуви, ходила в «дежурных» семейных сапожищах. Пусть наверстывает теперь, пока есть возможность, как бы говорил отец.

К кофтам она неравнодушна тоже. Но это уже был обычный интерес всякой женщины.

— Люсина? — спрашивает она, снимая кофту с головок кровати. — Хорошая вещь! Конечно, импортная? Да, это дефицит…

Она бы еще спросила — обязательно! — о цене, но тут на кухне что-то стеклянно и тяжело звякает, вскрикивает, чертыхаясь потихоньку, Полина Дмитриевна.

Мы настораживаемся.

Я иду посмотреть, что там стряслось. В конце концов, мне кажется, что отцу с матерью просто необходимо, для полного их успокоения, перемолвиться словечком-другим наедине.

Полина Дмитриевна, примостившись на маленьком стульчике, как дед Мазай на утлой лодчонке, посудным полотенцем собирает с пола огромную желто-бурую лужу. Все ясно: разбила десятилитровую бутыль с бражкой! Да-а!.. Огорчениям, я представляю, теперь не будет конца.

Полина Дмитриевна, стараясь не ступать валенком в лужу, тянется за большой эмалированной чашкой, — вероятно, решила бражку собрать, чтобы смертельно не расстраивать своего Степу, Степана Николаевича.

Но коварный стульчик под Полиной Дмитриевной подворачивается, она грузно шмякается в хмельную лужу.

Когда на этот второй шум прибежали не на шутку встревоженные гости, Полина Дмитриевна сидела в луже, привалившись спиной к столу, и, колыхаясь всем телом, немо хохотала. Отец с матерью воскликнули было: «Ой, сватья!» — дескать, что это с тобой?! — но тут же все поняли, и едва лишь немой хохот пострадавшей хозяйки перешел в громкий — мы раскатились разом, словно мы были не мы, а мощный хор из трех голосов при одном сидячем солисте.

Потом мы не пили, а смаковали оставшуюся на дне бутыли бражку. Бражка была густа, пополам с гущей. И конечно, противна. Но у кого бы повернулся язык сказать такое после случившегося! Мы делали вид, что бражка была для нас редчайшим и вкуснейшим напитком.

Мой хозяйственный отец то хохотал, вспоминая сидящую в луже сватью, то принимался вполне искренне горевать, прикидывая, сколько пропало добра.

— Надо бы все ж собрать, — сокрушался он. — Перегнали бы на самогон — и всех делов-то! Никакие бы микробы не уцелели! Первач — он же чистый, как слеза!

— Да ладно, — махнула рукой Полина Дмитриевна, — возьмем на Восьмое водки. Не было бы счастья, да несчастье помогло! — Она была расстроена, хотя и скрывала это. Ведь еще неизвестно, что скажет Степа, когда вернется с работы. Не так сахар жалко, как время, — до Восьмого-то уж осталось три дня, новая бражка никак не поспеет…

— Вы как, сваты, думаете Восьмое-то встречать? — спросила она, глядя и на мать и на отца.

— Да не знаем еще, честно-то говоря, — замялся отец. — Надо бы, конечно, собраться всем вместе… да Анатолий вот не пойдет, разве ж его затянешь…

— Как это не пойдет! — всплеснула руками Полина Дмитриевна. — Вы что, Леня, еще не помирились с ним, что ли? — с искренним удивлением округлила она глаза.

— Тут другая причина, сватья, — поспешно встрял отец. — Толя вас со сватом стесняется, стыдно же ему перед вами за ту свою выходку.

— За какую? — пуще прежнего удивилась Полина Дмитриевна. — Это перед их-то отъездом, что ли? О господи, да ничего тогда и не было! Ну, пришел он к нам, ну, выпивши был, ну, пошумел немного на Леню, погорячился — так и что с того? Они ж братья, родные братья, сегодня подерутся, а завтра помирятся!..

— Ну, не знаю! — сказал я. Я чувствовал, что меня против воли вдруг начала захлестывать прежняя, знакомая волна, от которой в груди все сжималось до колик в сердце. Все пропадало, весь уготованный самим собой настрой лада, а оставалось только острое, жуткое и сладострастное томление, как перед дракой.

Я уставился в стол, сжимая угол столешницы, но краем глаза видел, как пристально смотрели на меня отец с матерью.

— Чего тут не знать-то! — все с тем же чистым удивлением говорит Полина Дмитриевна, ничего, как видно, не замечая. — Ты ж старший брат, Леня, кому, как не тебе, сделать первый шаг.

— Вот уж нет! — твердо говорю я, как рублю. — Почему вы все только и ждете, чтобы я первый пошел на мировую? Разве в этом дело? Ведь дело же совсем не в этом!

— Ну, так в чем же тогда? — спрашивает Полина Дмитриевна. У нее сейчас одно на уме — уж очень ей хочется собраться всем вместе, посидеть, поговорить. Когда-то ж еще доведется… — Ведь скоро же ваши проводины! — припоминает она и этот аргумент. — Когда ехать-то думаете, сват?

— Да вот отгуляем Восьмое марта, а там и…

— Ну так и вот? — как бы исходя из этого, коротко и строго вопрошает нас всех Полина Дмитриевна, пытаясь, сидя за столом, принять свою излюбленную позу — упереть руки в бока.

Мы не глядим друг на друга, а мать, сосредоточенно катая пальцами хлебный мякиш, говорит:

— Да, как-то глупо все получилось… Какой-то антагонизм среди родных…

Полина Дмитриевна встряхивается и, легонько подталкивая плечом мать, сидящую рядом, говорит:

— Давай-ка, сватья, выпьем, чтоб у свата на этой самой Колыме все было хорошо!

— За Колыму! — в шутливом веселье, от которого у меня заскребло на душе, вскидывается отец, высоко поднимая стакан с бражкой.

Мы пьем за Колыму.

Вернее, мы пьем втроем, а мать только пригубила и поставила, печально подергивая губами. Отец внимательно смотрит на нее и вдруг ни с того ни с сего начинает рассказывать Полине Дмитриевне, как он однажды ходил на медведя.

— Дело было, как я из армии вернулся, — говорит отец. — Мужиков на селе — ты да я да мы с тобой. Раз, два — и обчелся… А медведь-то, каналья, попался шатун! То ли вспугнул его кто, то ли с осени еще не залег, — одним словом, повадился, черт косолапый, на скотные фермы да на пасеки наведываться. А скот после войны известно какой остался: три телка на четыре загона. Как угостится мишка, так то теленка нет, то двух-трех ульев!

Председательша — ко мне. Ты, дескать, Федотов, хоть и не охотник, но все ж военный человек, бывалый, пособи, говорит, избавиться от злодея! А мы тебе напарника выделим, мало ли, мол, что…

А накануне этот шатун, оказывается, телка задрал, да почти не тронутого и оставил, валежником только прикидал.

— Они ж предпочитают тухлятинку, медведи-то, — неожиданно вставила мать, — тоже с чудинкой, как настоящие гурманы.

— Верно Фаина говорит, — радостно подтвердил отец и продолжал: — Телка́ председательша хотела было забрать на мясо, оно ж свежее было, да я уговорил ее, чтоб оставила пока. Устроим, говорю, засаду, да вместо несчастных ста килограмм телятины будет вам полтонны медвежатины!

Ну, взял я у одного немощного старичка переломку одноствольную, налил жаканов, иду, грудь выпятив, к председательше. А у нее в конторе кроме занаряженных на работу бабенок сидит какой-то заросший мужик. Нездешний вроде.

«Что, говорю, завалим мы с тобой сегодня косолапого?»

А тот молча вскидывает свою переломку за спину, идет к выходу. Э, думаю, это охотник! Не говорит «гоп», пока не перепрыгнет!

Идем — он молчит. Пытаюсь заговорить с ним о медведе, о том о сем, закурить предлагаю, — молчит, как воды в рот набрал! Ну, думаю, молчун-таежник! Видно, обмозговывает, как медведя брать будем…

И представь, сватья, так ни разу и не заговорил со мной, пока мы шли к месту и потом шалаш готовили!

Сватья слушала с интересом. А мать Фаина Яковлевна безучастно катала мякиш. Я же эту историю слышал много раз.

— Ну, залегли мы, ждем, — рассказывает отец. — Выставили свои переломы в сторону захороненного медведем телка́, смотрим. А ночь была светлая, луна на небе, слышно, как снег тает, к весне уже дело — вербами пахнет. Хорошо, думаю! Свежим воздухом подышу, медвежатинки добуду…

— Вдруг — на́ тебе! — луна как в воду канула. Откуда что взялось, — все небо обложило тучами, пошла, повалила крупа. Мой напарник заерзал, зашевелился чего-то. Ну, думаю, медведя чует!

Полина Дмитриевна исключительно из уважения к рассказчику смахнула со скатерти крошки, говоря; «Погоди-ка, погоди-ка, сват!» — облокотилась о столешницу, усаживаясь поудобнее и надолго, как бы демонстрируя тем самым, какой сват интересный рассказчик.

Сват солидно выпрямился, похрумкал огурцом.

— …Слышу: трещит валежник! Ну, думаю, явился! Прикладываюсь к ружью, жду. А чего ждать, когда луны нет, хоть глаз выколи — темень! Шепчу напарнику: «Может, пальнем из обоих стволов в направлении телка, а? Глядишь, хоть один, да зацепит! А промажем — все ж переполох устроим, шороху ему наделаем!»

— Они ж, медведи-то, на сердце слабые, — опять вставила мать. — Стукни сонного медведя палкой по животу — тут ему и каюк. Разрыв сердца.

Полина Дмитриевна удивляется, а мать, не глядя ни на кого, говорит еще:

— Он вскочить-то вскочит, да только рявкнет, опорожнится, не сходя с места, — и упадет замертво. Самый настоящий инфаркт…

— Ну ты скажи! — изумляется Полина Дмитриевна.

Отец пристально смотрит на мать. Секунду-другую молчит.

— …Так вот, шепчу я ему, — продолжает он, — а напарник хоть бы хны! — и ухом не ведет. Я ему снова, уже громче, шепчу — опять молчок!.. А медведь разошелся — рычит над мясом-то, пыхтит, чавкает, тут стреляй прямо на звук — и готово! Но черт его знает, что у моего напарника на уме! Может, момент какой выжидает?

Полежали мы так полежали, послушал я послушал, как медведь телятину жрет (даром что она свежая), — стихло. Что за дьявольщина? — думаю. Может, он мяса объелся и сам по себе околел? Может, этого-то и дожидался мой напарник?

А тут и луна появилась. Смотрю — ни медведя, ни теленка! Вскакиваю, бегу, как в атаку, — так и есть! Что не доел косолапый, на себе унес… Я — к напарнику: «Ты понимаешь, — кричу ему, — что ты наделал своей дурацкой выдержкой?!» А он как ни в чем не бывало глядит на меня и спрашивает: «Ну что, не приходил еще медведь-то?» Он же глухой оказался, сватья! Глухаря мне подсудобили! — хлопает себя по ляжкам отец и застывает в великолепнейшем изумлении, будто он вот только сейчас и обнаружил, что тот напарник охотник был глухим.

Полина Дмитриевна на секунду замирает, отрывая от стола локти, будто тоже изумлена до предела, и вместе с отцом они прыскают вначале, как школьники на уроке, а потом долго и до слез хохочут.

Мать тоже улыбается, только улыбка ее невеселая, она смотрит на меня и неожиданно говорит:

— Ну-ка, Леня, придумай-ка хороший тост!

Я пожимаю плечами. Что это, мол, вдруг! Не мастер, говорю, застольных тостов, да и под эту бражку-то — хороший тост?

— Дело не в бражке, — немедленно вмешивается Полина Дмитриевна, утирая мокрые глаза, — важно то, за что пьешь, а не то, что пьешь! — поучительно говорит она, скрывая, что, как мастер-винодел, она оскорблена до глубины души.

— Ну ладно, — говорю я, кротко соглашаясь с ней. — Вы пока разговаривайте, а я подумаю насчет тоста.

Полина Дмитриевна взглядывает на меня, как на зачумленного, и поворачивается к отцу.

— Так он, говоришь, сват, совсем глухой был?

— Совсем, сватья, начисто глухой!

Они захохотали, а я посмотрел на мать.

Ведь вот что странно. Мать Фаину Яковлевну я знал почти столько же, сколько и своего отца. Обоих увидел в сорок шестом году. Но если об отце я помню много и все в какой-то строгой последовательности, зримо ощутимом влиянии на мою жизнь каждого события, связанного с отцом, то о матери в моей памяти — отдельные эпизоды. Четкие, расплывчатые ли порой картины.

Вот появление новой мамы. Мы давно ждали этого, и все-таки случилось это как-то внезапно. Мы с Толей спали на полу, укрытые разными шубейками, зипунами. На поздний стук в дверь и голос отца: «Мама, это я, откройте!» — спустилась с печки бабушка Вера. Нашарила на припечке серные самодельные спички — «серянки» — на длинных палочках из березы, загремела заслонкой, разгребая золу на поду русской глинобитной печи, хранящей и тепло и даже угли сутками, от этих угольков вспыхнули серные спички, а затем и керосиновая лампа. В сенях бабушка долго гремела засовом-ломком, вытаскивая его из железных проушин, и едва только застуженно скрипнула обледенелая понизу дверь, как незнакомый голос: «Ой, Гоша, темно как, хоть бы руку подал!» — вскинул нас с постелей. Даже грузная бабушка Арина, покряхтывая, чинно села в своей широкой деревянной кровати, подтянув к животу ватное одеяло в чехле из разноцветных кусочков. Мы трое уставились на дверь. Бабушка Вера скороговоркой, с перемежением слов о лютом холоде, о дорогих гостях, поздоровалась с ними еще в темных сенцах и, пропустив их вперед в полуоткрытую дверь горницы, снова загремела засовом.

Они вошли обындевелые, в жидком лампадном свете, как призраки.

— Здравствуйте! — радостно, словно заждавшись этой минуты, сказала наша новая мать, — а все уже, до маленького Толи включительно, поняли, что это наша новая мать, и никто иной. Мы сидели с Толей среди разных лопатин и, ошарашенные, полуоткрыв рты, смотрели на нее.

— Вот они какие! — все с той же радостью сказала она и, вылезая из валенок, ступила на наши шубейки и зипуны, пошла прямо к нам, неся в руках перед собой огромное, заслонившее сразу весь мир яблоко. Какими словами я мог бы тогда передать это чувство: средь зимы, средь ночи, в деревне, где и летом-то не видывали и самых маленьких яблочек, — плыло к нам большое, душистое, яркое, как солнце, яблоко! Тогда я только и успел подумать, что, видимо, такие вот яблоки и возил отец из далекой Алма-Аты в маленький алтайский городок и что стоило ради таких яблок столько времени носить в карманах погоны…

А новая мама удивительно легко и просто, будто век нас знала, потормошила нас с Толей, поцеловала, поерошила волосы, села с нами на пол, с сочным хрустом разломила на две части яблоко-солнце и эти удивительно равные части протянула нам с Толей одновременно. Мы смотрели только на яблоко, и она могла тормошить нас, ерошить наши волосы и даже целовать — что было тоже непривычно — сколько угодно. У нас в руках было яблоко, и это было главным.

Прошло много дней, целая зима, они с отцом то жили вместе с нами, у бабушек, то надолго уходили в город, где была ее родня, и я не могу сейчас сказать, хорошая она была тогда, новая мать, или плохая.

Вернее, матери, как и прежде, не было, — была добрая, даже, может быть, очень добрая чужая тетя. Мы не звали ее никак. И, насколько помню, от этого никто не страдал.

Потом мы поехали за Иртыш, на прииск.

Перед самым отъездом мы некоторое время жили в городе, у ее родни. Теплый день. Подтаивает. Дело идет к весне. Во дворе были мать, ее двоюродная сестра Зоя да я. Копался себе в сторонке. По улице шел какой-то парень. Зоя и мать затаенно глядели на него со двора. Как только он прошел, Зоя горячо зашептала:

— Узнала, Фаина? Ты видела, как он глянул, а?

— Что было, то быльем поросло, что ж, что глянул…

— А вот дура ты, Файка, скажу я тебе! Позарилась на золотые погоны! А за погонами-то — два пацаненка! Где ум был — на двоих детей пойти!

— Что ж говорить теперь об этом…

— Теперь конечно! Теперь живи с вороном, коль не хотела с соколом…

Мне было тогда десять лет. Смысл всех слов, к несчастью, я понимал.

Иртыш. Вот-вот тронется лед, машины по нему уже не идут. В глубоких колеях — вода. Отец долго, по частям, переносит на себе на другой берег наш скарб — узлы с постелью, кровать. На отце офицерские хромовые сапоги. Меня отец перенес легко, небрежно. Поскользнулся, но молодецки сбалансировал, не сбавив хода. Теперь очередь матери. Отец долго уговаривает ее. Она крупная, полная, он кажется меньше ее ростом, хотя рост у них одинаков. Матери явно неудобно, что такой невзрачный мужчина понесет ее на спине через эту чертову наледь. На виду у всех. Но выхода нет, она, кажется, решилась. И, зло и смущенно глядя по сторонам, уцепилась отцу за плечи. Тот пошел, покачиваясь, еще больше боясь поскользнуться, — столько уговаривал, даже люди на берегу стали успокаивать ее: чего там, обычное дело!

Как раз посредине отец поскользнулся, взмахнул руками, но изо всех сил удержался, не упал, и мать не упала — только соскользнула по отцовой спине в воду. На берегу захохотали. Она выскочила на берег, в коротких ботиках по воде, по воде, шипя, отфыркиваясь.

— Ленька! — закричала мне сердито. — Смотри за вещами, чего рот разинул! — И вдруг заплакала, ожесточенно сморкаясь в платочек.

Кто-то в толпе таких же, как мы, сказал:

— Надо уж было бежать к тому берегу, а не сюда, посередке ж упали-то…

Вспоминается что-то еще и еще, но толком не объяснишь, почему именно это запомнилось, а не что-то другое.

Из памяти же об отце ничего не выкинешь. Его старательские увлечения, скажем, для меня не только воспоминание о красивых темно-вишневых кристаллах касситерита, шестигранных призмах бирюзового берилла, о таинственном поблескивании мельчайших золотинок в щелях деревянной бутары, — для меня это теперь вся моя жизнь. И как бы я ни начинал ее снова, как бы я ни уходил от этого в сторону, — от судьбы, как от ветра в поле, никуда не денешься. И, думаю, отец это тоже понимает. Эту связь. Только сам он обжегся на молоке, вот и хочет, чтобы и я дул на воду.

А мать Фаина Яковлевна? Что бы я ни вспоминал о ней — одна только мысль: и неустроенная жизнь, и маета с чужими, не всегда покладистыми детьми быстро надломили ее, сделали нервной, несправедливо злой и трудно отходчивой. По странным законам не прямой, не кровной наследственности передалась нам с Толей ее раздражительность и не знающая никаких рамок крутость нрава. Годы и годы теперь уходят на избавление себя от этих «благодатных родительских генов».

Да еще страх. Страх перед словом «мать», он вселился в нас еще задолго до появления Фаины Яковлевны. Бабушки все трундили: «Ну, подождите, баловники, придет батька из армии, возьмет новую матку — так она вам живо задаст жару! Научитесь у нее ходить по одной плашке!»

Они это, я думаю, говорили без злого умысла — запугать или привить нам заранее неуважение к будущей мачехе. Просто они как бы оправдывались перед собой и перед нами, что не такие уж они никудышные воспитатели. И еще, может, немножко ревновали, что вот «растят-растят вас, а кто-то придет на готовенькое». Позднее же, когда существование мамы Фаины Яковлевны стало явью, бабушки никогда, ни намеком, ни полнамеком не осудили ее. Из большого врожденного такта, я думаю; из душевной доброты к людям всяким, злы они или добры; из нежелания, наконец, сеять меж нами вражду. Все эти последние годы тетя Фрося жила в одном городе с нами, и наша жизнь бабушкам была хорошо известна. Летом мы приезжали к ним, и они говорили, вздыхая: «Слухайтесь, слухайтесь, ребятки, матку и батьку да растите скорее. Ох, растите скорее! И не приведи-то господь вашим детям вашу судьбу!»

Время неумолимо сделало все поправки, и теперь я, пожалуй, не хотел бы роптать на свою судьбу. Просто бабушки судили и могли судить обо всем только по себе, по своему времени.

— …Раз не важно, — сказал я, поднимая стакан, — что́ пьешь, а важно, за что́ пьешь, — я просто поглядел на мать, — то я предлагаю выпить за родителей, которые никогда не забывают о своих детях.

Полина Дмитриевна, заметно пьянея, весело хмыкнула:

— Ну, Леня, ты вечно с какими-то лозунгами, как на митинге!

Но стакан подняла. Она всегда легка на подъем.

Отец как бы сдернул с лица улыбку (он пересказывал Полине Дмитриевне то место, где они переговаривались с глухим напарником-охотником) и секунду-другую всматривался в мое лицо. В чем-то убедившись, он поднял свой стакан с торжественной официальностью. Может, ему и впрямь пришелся по душе мой тост, а может, он прослушал его, пропустил мимо ушей за веселым разговором со сватьей и, поняв, что я не повторю его больше, принял позу и выражение, приличествующее, как намекнула сватья, тосту-лозунгу.

Мать Фаина Яковлевна бросила на стол мякиш, который она успела намять до влажной черноты. Мякиш откатился к стакану. Мать взяла стакан, не поднимая от стола глаз. Она не удивилась моему тосту. Не обрадовалась и не огорчилась. Она как-то странно ушла в себя.

А впрочем, почему странно?

Разве ей не о чем было вспомнить? Разве ей не о чем было подумать?

Вышли на автостанцию, сели на «восьмерку» и через сорок минут доехали до поселка Комсомольский.

Был понедельник. По понедельникам промтоварные магазины закрыты, и Аня выходная. А Толе заступать в ночную, сказал нам Славка, так что и Толя должен быть дома. «Они с Аней почти никуда не ходят, с Валеркой водятся, мировой вообще-то пацан. А с Толей мы почти всегда ходим на хоккей. Законная игра! А ты как там, в своих Хибинах, — ходишь на хоккей?»

И Славка вдруг сбился, заторопился куда-то бежать, спохватившись, видимо, что заболтался чего-то ради…

А Толя, кажется, больше растерялся, нежели обрадовался. Он лежал на кровати в длинных узких брюках, в ярких безразмерных носках. На животе у него возился Валерка. Аня, которую я никогда не видел, — но ведь Аня же это должна быть, не Лена или Нюра там какая-нибудь! — варила на плитке пельмени.

Все это мы увидели, как вошли, и застряли, теснясь, у порога, а Толя, посадив Валерку меж подушек, вскочил и бестолково стал метаться по комнате, то стулья из-под стола выдвигая, то ботинки свои разыскивая среди прочей обуви у дверей и меж этими своими делами то ломко падающим, то взвинченно крепнущим голосом говоря: «Хо, здорово!», «Да проходите, чего в дверях встали, не бойтесь, не кусаемся…», «А, Катя-Катюха? А ну, иди ко мне!»

Аня оказалась в этот момент тоже не бойчее: вытерла руки о фартук, смущенно поздоровалась и прошла к Валерке, стала искать куда-то запропастившуюся резиновую соску, искоса посверкивая в нашу сторону и своеобразно так подтыркивая Толю: «Ты че седни такой? Раздень поди людей».

— Еще чего! — в шутке нашел выход Толя, возвращая себе хорохористый, независимо-бравадный тон. — Не маленькие, разденутся!

А сам, улыбаясь Люсе улыбкой воспитанного человека, улыбаясь как даме, ничего общего со мной не имеющей, ловко принял у нее пальто, шапку, понес все это пристраивать в угол, на вешалку, и срочно же помог Люсе раздеть Катьку.

— Ну, Катя-Катюха, купеческая дочь, а ну, айда к Валерке знакомиться!

Аня в это время кинулась к всплывающим пельменям, Люся зябко пошла к детям, а я — как взрослый человек и к тому же не дама — должен был ухаживать за собой сам. Потом, пока Люся и Толя наперебой угукались с детьми, а Аня деловито сторожила пельмени, мне ничего не оставалось, как заняться тоже пельменями или пройти к кровати, угукнуть несколько слов подрастающему поколению. Оглядеться, понять, как и чем живет мой брат, — на это пока что меня не хватало.

Лишь позднее, когда все пошло своим чередом, когда все поуспокоились, свободнее заперемещались по комнате, когда Аня и Люся заперешептывались, захлопотали, накрывая на стол, а Толя отлучился куда-то «на минутку», я успел и оглядеться, и даже просмотреть корешки двух десятков книжек на этажерке в углу. Здесь стояли, как и на этажерке у мамы Фаины Яковлевны, разные книги, от «Шофера третьего класса» и «Катапульты» Аксенова до томика стихов Катенина. Этажерка была с фигурно точенными ножками. А на модернистом приемничке «Мелодия» стояла модернистая длинноногая фигурка оленя.

Пришел Толя, будто с мороза потирая руками (но дальше коридора он не ходил, это точно, у Толи с мороза краснеет нос). Аня взглянула на него, словно в чем-то убеждаясь, но Толя с ходу занялся захныкавшим Валеркой, а я опять уткнулся в книги. И вдруг в приоткрывшуюся дверь всунулась головенка запыхавшегося парнишки в растерзанном свободном треухе, парнишка протянул смущенно вскочившему с кровати Толе две бутылки вина.

Я сказал:

— Толя, ну к чему это? Разве мы за этим приехали? — и, проклиная себя за казенные эти слова, против своей воли добавил еще нечто глубокомысленно-идиотское, с претензией, конечно, на философское обобщение: — Вот скажите, Аня, до чего все-таки странны у русского человека привычки: едва лишь кто на порог — уж надо бежать за зельем, как будто нельзя иначе, посидеть просто так, поговорить, чай попить…

Аня с недоумением посмотрела на меня, а Толя сказал:

— Чаем нас ты угостишь, когда мы к тебе в гости приедем.

Люся засмеялась, торжествуя надо мной: ну что, съел?

Пельмени между тем поспели, и мы сели за стол. Молчаливо застучали вилками, накладывая в свои тарелки, Толя усердно вышибал пробки ладонью, брезгливо отпихнув предложенный Аней штопор, и я радовался, что пока все обошлось как нельзя лучше, и мучился, что вот опять говорить не о чем. Так ведь домолчимся, что хоть вставай да уходи, и, как бывает в таких случаях, брякнул не думая:

— Эх, пельмешки! Запах-то какой, а? Сейчас бы к этим пельмешкам да покрепче чего!

У Толи в руках дернулась бутылка портвейна, вино плеснулось на скатерть, он отнял бутылку от рюмки и поглядел на Аню. Та — на Толю. Особенно Аня растерялась, и на лице ее словно отразилось: «Говорила ж тебе, Толя, бери белую!»

— От черт… Я ж не знал, что ты предпочитаешь белую, — пристыженно промямлил Толя, — мне отец говорил как-то, что ты совсем не пьешь, вино, мол, разве когда… Ну, вы пока не нажимайте шибко-то на пельмени, я сейчас мигом сбегаю. Одна нога здесь, другая там. Раз-два. — Он быстро выбрался из-за стола и, сняв с крючка наши пальто, извлек висевшее у самой стены свое демисезонное короткое пальтецо. А невесть когда и как успевшая выскользнуть в коридор Аня вернулась и незаметно сунула Толе в карман скомканную трешницу.

Господи, да что ж это я сегодня! Чувствую, что говорю сплошные глупости, и никак не могу войти в колею нормального разговора. Позорно, на глазах у всех, горю со своими благими намерениями миротворца.

Люся легонько, но требовательно брыкнула меня под столом. Чисто женский способ оказания помощи в критическую минуту.

Я вскочил и, заикаясь, стал доказывать Толе, что вообще никогда в жизни не пил и не собираюсь пить что-либо другое, кроме портвейна.

— Ну, хочешь — побожусь! — прибегая к последнему доказательству, сказал я, лихорадочно вспоминая какие-то смешные и трогательные слова «божественных клятв» из далекого деревенского детства.

— Побожись, — согласился Толя, улыбаясь.

— Ей-богу, святой крест, святая икона, — наугад начал я и сбился, — и вообще… крест во все пузо!

Толя хмыкнул, сдерживая себя, чтобы не расплыться в улыбке. Поглаживая воображаемую бороду, задумался, соображая, очевидно, как быть.

— Ну ладно, — сказал он и прошел к столу.

Я успокоенно вздохнул.

— Тебе что, — спросил я через минуту с глубокомысленным видом, будто нашел наконец предмет долгого разговора, — во вторую смену, что ли?

— В третью, самая паршивая смена, — сказал Толя, Ему легко, он ответил — и опять молчок, его паузы заняты разливанием вина. К нему пришли гости — он и угощает, как положено. А разводить тары-бары не собирается, это ему просто ни к чему…

— Отец говорил, твой цех — самый вредный. Воздух нехороший, с хлором.

Толя глянул на Аню, уже о чем-то своем, через посредничество Валерки и Катьки, начавшую робкий разговор с Люсей: слыхала — «нехороший»! — и снисходительно засмеялся.

— Ага, нехороший… Там такой нехороший, что как прорвет иной раз, так скорей соску в рот и мотай быстро на воздух! А чуть зазевался, хлебнул раз-другой — считай, легкие твои расперло, отпаивай тогда себя молочком. Во, видишь? — Толя закатал рукав и показал неестественно гладкую, безволосую руку. — Весь волос сожгло хлором, под струю попал. Что уж тут хорошего…

Я почувствовал себя в чем-то виноватым. Продолжать этот разговор, спрашивать: а чего ты, брат, не уйдешь к едрене-фене с этой работы? — мне явно расхотелось. Того и гляди, Толя пошлет меня самого к этой самой едрене-фене.

Я повел сторонкой, бодро так:

— Слушай, Толя. А чего это вдруг наш отец заерепенился: «На Колыму, на Колыму!»

Толя меня понимал. Удостоил короткого скользящего взгляда, наполнил свою рюмку, и все та же снисходительная улыбка тронула его губы.

— «Заерепенился»… Заерепенишься тут! Ты об отце-то нашем — все знаешь? — спросил он меня в упор.

— А — что? — тревожно застыл я с пельменем в руке.

Толя выпил, вяло поковырял пельмень и, отбросив вилку, решительно придвинул к себе бутылку.

— Отец совсем запутался. Дожил до седых волос, а только-только начинает различать, где черно, а где бело. А знаешь, когда все началось, когда ему надо было очухаться и оглядеться как следует?

— Когда? — сказал я.

— А все с той проклятой Новой Гавани. Придумал же кто-то названье! Будто морское что-то, простор, чистота. А на самом деле…

Новую Гавань я помнил так, словно это было вчера. Рабочий поселок возник в конце сороковых годов на месте палаточного городка вербованных, далеко за чертой города. Выстроили несколько двухэтажных деревянных домов — по три комнаты в каждой секции. По три хозяина на один коридор. Но это было еще хорошо. Вербованных — тех к зиме расселили в щитовых бараках, занявших остальную площадь Гавани. Двери всех комнат в таких бараках выходили в один сквозной — от торца до торца — коридор. Расселяли иногда по две семьи на комнату. Ставили ширму. Все пространство между домами и бараками застроили дощатыми сараями и уборными с огромными помойными ямами. В ямах часто тонули свиньи, свиней на Гавани разводил почти каждый. Отец тоже ежегодно держал кабанчика. После голодных сорок седьмого и сорок восьмого годов, когда мотались по Заиртышью, отец был счастлив — хлеб в магазинах есть (правда, очереди еще были страшные), картошку садили на пустырях за поселком, сало свое, — что еще человеку надо?.. Отец работать любил и зарабатывал хорошо, вскоре рванье заменили новыми тряпками, стали отец с матерью Фаиной Яковлевной выбираться в люди. У них сколотилась развеселая компания, и ни один маломальский праздник или просто выходной не проходил без гулянки.

— За войну отгуливаемся, Ефросинья, — говорил отец своей сестре.

Гуляла вся Гавань. Самой желанной в компании отца была некая Клава Чубакова. Она пьянела быстрее всех, немедленно тащила трехведерный оцинкованный бачок на улицу, выливала из него питьевую воду и, дурачась, отстукивала по дну этого бачка двумя ложками какие-нибудь частушки-нескладушки. Чаще всего про кума и куму.

Клава была кумой отца и матери по Славке, родившемуся в начале сорок девятого.

После гулянки у нас шли к куме Клаве или кому-то другому. Наша комната была узкой, в центре стоял стол, и, с двух сторон садясь за стол, гости усаживались прямо на кровати. После их ухода нам с Толей предстояло убрать все со стола, вымыть посуду и пол. Самым неприятным было смывать, соскабливать прилипшие к полу плоские, раздавленные окурки. Только потом мы ложились спать. Утром, в школе, приходилось мучительно подавлять зевоту, а учитель математики (говорили, что он грек), черный, с гладко выбритыми, сизыми щеками, внимательно смотрел на меня, слабо покачивая головой, и говорил:

— Ай, Федотов, Федотов! Математика любит свежую голову! А свежей голова будет только при соблюдении режима. У вас есть дома режим? Пригласите-ка в школу отца или мать…

Он часто говорил так, учитель математики, хотя знал, что ни отец мой, ни тем более Фаина Яковлевна в школу не придут. Им не было дела ни до моей, ни до Толиной учебы. Всякие родительские собрания в школе были для них тяжкой епитимьей. Позднее, правда, они охотно придут на мой выпускной вечер, где будут сказаны лестные слова в адрес родителей золотого медалиста Лени Федотова…

Да, все это я помнил, такие далекие те годы. И помнил предшествующие им скитания по Заиртышью, и помнил то, чего Толя никак не мог помнить, — орехово-яблочную коммерцию отца.

— Это началось не с Новой Гавани, — сказал я.

— А когда же? — прищурился Толя.

— Много раньше. За Иртышом. В ту пору, когда отец гонялся за золотой боной из придуманной им самим же сказки. Или даже еще раньше.

Толя не мог согласиться с тем, чего не знал. Он хмыкнул, усмехнувшись. И, еще раз отметив мою опасную отдаленность, и от семейных дел и от рабочего класса вообще, стал рассказывать об отце, как понимал сам.

— Все началось именно с Гавани, когда отец работал там в «Энергохозяйстве». Рабочие быстро заметили его и поверили — этот не подведет! Выбрали в местком, потом в председатели. А он освоился и начал! Он же псих, ты же знаешь, по делу и без дела на рожон лез, все больше из-за рубля спорил, расценки там оспаривал и тому подобное. И далеко не всегда был прав. А кому эта мелочность нужна! Сами же рабочие одергивать стали: «Не на то силы тратишь, Егор! Нас хоть бы не срамил! Ты о людях больше думай, о людях! Ведь для людей свет клином на той копейке не сошелся». Ну, начальство воспользовалось, что рабочие как-то откачнулись от отца, начало и впрямь его прижимать, стало ему указывать на его грехи. И дошло, что отца переизбрали досрочно, даже в местком не вошел… Обиделся, Где же, говорит, правда-то? Обвинил рабочих — хвосты, мол, поджали, язык боятся высунуть! И решил уволиться, устроился в домостроительный комбинат. Зарабатывает хорошо, да что-то с тех пор не может успокоиться, о жизни задумываться стал, — печально хмыкнул Толя, — вот и мечется, сам не знает, чего хочет…

— Ты действительно поедешь с ним на Колыму? — спросил я.

— Нет. Но я хочу, чтобы он — поехал. Я не могу все бросить и ехать, — убежденно сказал он, глядя куда-то в окно, мимо меня. — Я им говорить боюсь про отъезд, — вдруг сознался он, раскрывая свои житейские карты, предполагая, что я без лишних слов пойму, кому это «им». — Я знаю, они сразу же начнут: «Разряд повысим! Скоро дом сдадим — жилье улучшим! Если хочешь, пацана вне очереди в ясли устроим!» А что я, — как бы заранее возмутился Толя, — придурок какой, что ли, чтобы шантажировать? Я знал, на что соглашался. Так что теперь отсюда я никуда не уеду, пока не сдадим цех.

Конечно, — опять как бы соглашался он с доводами своего второго «я», — денег нам пока что и верно не хватает, Аня же с Валеркой то болеют, то вот она все в ученицах ходит, ни дело, ни работа, и за пацана бабке тридцать рублей каждый месяц отдай…

— Говорила Толе, — неожиданно встряла Аня, — уедем, Толя, к нашим, под Краснодар! Свой домик, сад и вообще все, что надо. Так разве ж послушает!

Толя посмотрел на Аню с неподдельным удивлением — надо же, заговорила!

— Да, Аннушке здесь не климат, — сказал он, — похудела за два года на тринадцать килограммов.

Они о чем-то заговорили с Люсей, кажется, та сказала, что и Толю здешний климат не красит, Толя что-то отвечал с добродушной снисходительностью, а я задумался над Толиными словами: «Я знал, на что соглашался». Я понял, что Толя попал на этот завод по путевке, как попал он до армии на карагандинские шахты. После парокотельни Толя угодил в какую-то пимокатную артель, там тоже было не лучше, потом гараж, — «Слесаря там подобрались — ухохочешься! Еще те алкаши!.. А меня приняли учеником», — писал мне Толя в институт. И еще одно письмо. «Не знаю, Леня, что было бы со мной, если бы не встретился я с одним хорошим человеком. «Ты же, говорит, комсомолец, должно быть, как же ты, кричит, дошел до такой жизни!..» — «Был, — отвечаю ему, — еще в школе комсомольцем, да вот весь вышел. Теперь, говорю, жизнь такая, что не до этого…» — «Что значит «был»? Что значит «не до этого»? — раскричался он. — Кто тебе голову забил такой дурью?!»

Ну, короче, позвонил этот человек — да шофер наш один, старый кадр! — позвонил куда-то прямо из диспетчерской, о чем-то толковал-толковал по телефону и говорит мне, как приказывает: чтобы сегодня же топал я по такому-то адресу, к такому-то человеку — он все сделает! «Да комсомольский, комсомольский билет, говорит, с собой взять не забудь!..»

И вот, Леня, пишу я тебе сейчас на средней полке скорого поезда. И пункт моего следования — Караганда, вернее, Темир-Тау. Теперь у меня все по-человечески. И того человека я не подведу…»

— Гляжу я на тебя, брат, — перебил мои мысли Толя, — и вижу, что ты вроде как стареешь… Сдавать стал в свои двадцать-то восемь лет. Да, сдавать!.. А я, честно говоря, побаивался нашей встречи, думал, кипятиться, как обычно, доказывать что-то станешь — мне, отцу, матери. А ты — нет! Тихий… Ты вроде того, футбольного мяча, из которого выпустили воздух.

— Толя, Толя! — затормошила его за рукав Аня, другой рукой прижимая к себе, тетёшкая Валерку.

Толя отмахнулся от жены. Он был не пьян, но и не трезв, — что-то будоражило его сильнее вина.

— Сравненьице! — сказал я весело. Именно весело, хотя Толя был сейчас в своей самой опасной стадии. Я уже не боялся ничего, не боялся любого исхода, потому что видел, понимал теперь Толю. И был спокоен.

Оказывается, в перемирии не столь важно официальное, чисто условное примирение, скрепленное рукопожатием и доброжелательными улыбками, — важно искреннее желание понять друг друга.

Толя хотел понять меня.

— Ну и родственнички! — кисло поморщился он. — Сам черт не разберется, кто из нас кто… А мне нужна ясность! — пристукнул он кулаком по столу. — Полная ясность! Даже если бы для этого пришлось передраться…

Мы сидели у отца. Пили не пили, веселились не веселились, — вяло тащился день, и мы с Толей, словно сговорившись, все чаще взглядывали на часы, будто ждали кого. Стол был праздничный, за ним сидели Толя с Аней, мы с Люсей и мать Фаина Яковлевна. Отец лежал на кровати осунувшийся, небритый, за эти дни он сдал совсем. И хотя он жаловался, что его «замучил прострел, ни повернуться, ни вздохнуть не дает», но я-то знал, что его свалило совсем другое…

Валерку тетёшкали по очереди все. Он дрыгал в воздухе ногами, затянутыми в розовые ползунки, и таращился на всех и смеялся. Сначала Аня его кормила кашей, и мы, отодвинув рюмки и вилки, с любопытством наблюдали, вставляя по мере своей опытности и сообразительности советы и замечания. Потом восхищались, как он издали узнавал кисель и тянулся к нему руками. Толя, когда дело касалось Валерки, делался именинно смущенным, однако со свойственной своему характеру категоричностью быстро терял именинность, становился даже злым и решительно заявлял:

— Пусть, пусть жует! Не подавится! Что он, враг себе, что ли!

Люся с ужасом смотрела, как Валерка закатывает глаза, судорожно пытаясь проглотить обмусоленный кусочек печенья. Аня с оскорбленным безразличием, что вот вечно Анатолий фокусы устраивает, все себя показать хочет, отворачивалась, как бы говоря: «Вот и пусть, пусть подавится!» И тут же, кляня, видимо, себя за эту мысль, не выдерживала и пыталась помочь Валерке. Толя отдергивал ее руки. Валерка отрыгивал кусочек и, помусолив его, благополучно проглатывал. Фаина Яковлевна невпопад хохотала, снимая напряжение:

— Ну, чудо-юдо! Этот с голоду не умрет!

Насытившись, Валерка начинал кукситься, Аня уносила его в спальню, мы с Толей взглядывали на часы, а Фаина Яковлевна цыцкала на своих дочерей, игравших на диване с Катькой:

— Тиш… развозились… вот я вам!

А через минуту, с редкой непоследовательностью, она уже смеялась, забыв о Валерке:

— Нет, ты погляди, Леня, что племянница со своими тетками вытворяют! Ну и чертенята!.. Ты погляди, погляди, Гоша!

И все некоторое время смотрели, как двухгодовалая Катька, пыжась, стаскивала с дивана незакрепленный боковой валик, тащила его под кровать деда, запихивала далеко-далеко, к самой стенке, чтобы девочки не достали, возвращалась, довольная, и без опаски, с видом сделавшего свое нелегкое дело человека, усаживалась на диван, чинно сложив на коленях руки и смущенно отводя глаза в сторону, зная, что за нею все сейчас наблюдают. Этот валик как-то «подвел» Катьку — вместе с ним она скатилась на пол. И теперь, едва только успевали раздеть ее, она проходила прямехонько к дивану и оттаскивала валик под кровать. Сестры смеха ради возвращали его на место. Катька внимательно глядела на них, как бы пытаясь понять, для чего они это делают, и, вздохнув, снова бралась за валик.

Возвращалась Аня с весело подпрыгивающим Валеркой, и мы удивленно восклицали: «Уже?! Выспался?!» — и смотрели на часы.

Отец спросил:

— Вы что, торопитесь куда?

Он старался приподняться на локтях, отвечая на наши взгляды той натянуто-поддакивающей улыбкой, которая как бы для того только и существует, чтобы еще больше разжалобить человека. И я уже начинал верить, что скрутило его, кажется, не на шутку. Сесть с нами за стол он так и не смог.

— Да пора вообще-то, — сказал я, — посидели — и хватит. Тебе же отдохнуть надо.

Отец заметно поскучнел.

— Вот жизнь: раз в кои веки собрались вместе — и то все не как у людей… — Он болезненно повернулся, страдальчески держась за спину и виновато нам улыбаясь.

— Сиди не сиди… — неопределенно начал Толя и вдруг сказал: — Я вот думаю сейчас: не съездить ли нам к тете Фросе? — и он быстро глянул на меня.

— К Ефросинье? — первым переспросил отец, сгоняя с лица болезненность.

— Ты же говорил, она прийти обещалась, — опять посмотрел Толя на часы и как-то отчужденно — на отца. — Она б пришла, если бы обещалась.

Отец насупленно запокхыкивал, пытаясь сесть в кровати.

— Не знаешь ты нашей Ефросиньи, что ли…

А мать Фаина Яковлевна, сразу забыв о детишках, расстроенно обронила, поглядев на отца:

— О господи, да лежи ты, лежи! Вот не лежится-то человеку! — И, откинувшись на стуле, уставилась в стол, опять уйдя в себя, и сидела так, отрешенная, недовольная чем-то. А пальцы ее быстро-быстро катали мякиш, и она задумчиво покусывала, пожевывала губами.

— Как считаешь, Леонид? — не праздно, а с настороженной настойчивостью спросил меня Толя. И я понял, что он давно, весь день, об этом только и думал.

«Поехали!» — чуть было не вырвалось у меня, да я вовремя спохватился и замялся.

«Ты что же, — подумал я, — скажет сейчас Толя, — специально приглашения ждал? А без того, просто так, ты не мог к своей тетке — единственной родной тетке, у которой и тебе жить приходилось, которая и тебе часто была вместо матери, — сам по себе ты не мог навестить ее?»

Да, мы жили в городе уже третью неделю, и отец как-то намекал, что надо бы тебе, Леня, попроведать Ефросинью, обидится же человек, плакать будет, ты же знаешь ее, нашу тетю Фросю! Она и без того на всех обижается, и хоть считается, что с детьми, а на самом-то деле — совсем одна. Степка в армии, а Любаша то сходится, то расходится, все мужа никак не выберет. Ты что, разве Любку со Степкой не знаешь?

А мне не то чтобы не хотелось повидаться с тетей Фросей, не то чтобы не жалел я ее вовсе, — скорее наоборот. Да только не спешил, все откладывал, оттягивал, не было во мне этого чувства — бежать к ней, как только приехали мы сюда. Не было — и все, тут уж осуждай меня, Анатолий, или оправдывай. Тетю я по-своему жалел и любил по-своему, но по-своему и недолюбливал… Она всегда начинала плакать, кого-то жалела, на кого-то обижалась…

— Поехали, — сказал я Толе. — Хотя вообще-то мы даже без подарка… Женский же день! Обидится еще тетя…

— Плохо ты ее знаешь, — успокоенно буркнул Толя, поднимаясь.

Отец вздохнул, снова умащиваясь на постели. Не то ему с нами пойти бы хотелось, не то он вообще был против этой Толиной идеи.

Как раз появились Славка со старшим сыном дяди Максима — Власом, приехавшим из деревни. Увязались за нами. Влас устраивается в школу механизации, буду, говорит, комбайнером. Пока оформляет документы, живет у наших.

Влас выше самого высокого в нашей семье — Толи. Удался и плечами, на него страшно смотреть, когда он напяливает на себя ватную телогрейку, — кажется, что она расползется по всем швам. На пуговицы он ее не застегивает, придерживая сомкнутые полы руками. Влас краснеет, когда с ним заговариваю я или Люся, К остальным он немного привык.

— Как мать-то живет, Влас? — спрашиваю я.

— А че ей… — смущенно смотрит он мимо меня. — Живеть…

— Трудно небось? — спрашиваю. Я помню, что после смерти дяди Максима в доме остались мал мала не то шесть, не то семь ртов. Ребятишек, своих двоюродных братьев и сестер, я почти не знал, потому что, кроме самого дяди Максима, никто к нам в город не приезжал. Да и сам-то он появлялся у нас в кои веки; был он добрый, тихий и говорил, стесняясь не меньше своего Власа. Отец всегда удивлялся, вспоминая, в кого брат Максим уродился такой здоровяк. «Чуть чего, — рассказывал отец, — если тронут кого с нашей верхней улицы понизовские ребята, ка-а-ак схватит Макс оглоблю — и на тех ребят! Те врассыпную, словно горох. Или воз с сеном, скажем, перевернется на косогоре, Макс один его поднимал. Копну за раз навильником подхватывал!.. Может, — говорил отец задумчиво, — я в маму, бабушку Веру, а Макс — в отца? Отца я не помню, его убило громом, когда я еще в люльке качался… Работал Макс всегда много, а жил бедно, колхоз только после его смерти стал выправляться, не дожил Макс. На реке, бывало, уже шуга, а он все плоты гонял, по колено в воде со снегом, все ему больше всех надо было».

Влас явно в отца. На мои вопросы отвечает тихо, почти шепотом. Только когда я говорю о его матери, он как бы подбирается весь, в глазах его появляется острый, недобрый блеск. Я не помню таких глаз у дяди Максима.

— А че ей трудно, — говорит Влас о матери. — Гуляеть… Пенсию за отца получить и, пока все не пропьеть, дома глаз не кажеть.

Особенно больно это слышать моему отцу.

За Власом подрастали Павел с Юркой, и председатель обещал и их пристроить в ту же школу, где теперь будет учиться Влас.

И еще я с удивлением наблюдаю, что не любившая обычно папину деревенскую родню мать Фаина Яковлевна относится к Власу не хуже, чем к своему любимцу Славке. Ей нравится, что Влас и не пьет и не курит, и я слышал, как она читала Славке нотацию:

— Тебя бы к матери Власа, в Черемшанку, — она бы живо взяла тебя в оборот!

Фаина Яковлевна сама настояла, чтобы Влас пожил пока у них, а не в общежитии.

— Еще наживешься там, — говорила она ему, — там ведь не мать родная…

Вот и сейчас она кричит нам вслед:

— Влас, Славка! Поели бы хоть сначала, на пожар, что ли, бежите!

Как растерялась тетя Фрося! Выглянула на крик в накинутой на плечи телогрейке, а это — мы, младшая ее родня! Порываясь сразу кинуться нам навстречу, мявшимся в скособоченной калитке, она приотпускала цепочку, пес злобно прыгал в нашу сторону, и она снова судорожно цеплялась за цепь.

— Цыц! Да замолкни ты, скаженный!.. Ну, Толя, Толя, ты-то хоть был бы как дома, проводи же всех в избу, проходите. Аня, Люся, ребята!.. — А щеки ее и губы уже подрагивали. А вся она так и светилась, так и светилась, зыркнула по сторонам, убеждаясь, все ли — из соседних-то домов, из дворов, с улицы, — все ли видят, как приехали к ней на большой легковушке разнаряженные молодые, не такая уж она, выходит, никому не нужная! Даром что избушку ее и сарайчик с верхом позанесло снегом, к земле придавило, и тропинка от дверей к калитке узкая, мужскими руками не расчищенная, в обледенелых вся наплесках из ведер. В последнее время она то и дело ходила по этой тропинке к калитке, черпая снег хлюпавшими галошами, чтобы из-под руки посмотреть на дорогу — не идут ли, не едут ли? Вот был бы стыд перед соседями, ведь наболтала ж своим старушечьим языком, что из дальних странствий вернулся племянник, прийти обещался. Уж к тетке-то своей он обязательно придет!

Да что соседи! У самой-то не болело бы разве сердце?

Как вошла вслед за всеми, так сразу обняла, расцеловала и меня, и Люсю, и остальных — будто и с ними век не виделась! — и тут же присела на кованый, такой знакомый мне старомодный сундук, накрытый домотканой дерюжкой, и заплакала, захлюпала носом, в горькой обиде сморщив лицо, утирая слезы концом платка.

— Думала, уж не придешь, Ленечка, забыл тетку… Старая ж, кому нужна…

Люся тоже шмыгнула носом. Дома она выскажет мне, чего стоит такой племянник, как я.

— Ну что вы, тетя Фрося! Пришел же вот, и давно собирался, да все как-то, знаете…

Толя перебил мой лепет взглядом снисходительным, насмешливым. Он чувствовал себя в этом доме своим. Твердым, неподатливым на эти слезы, — не он же, в конце концов, причина! И правым. И тетиными слезами он судил меня.

И сразу, как сказал я свою неправду, засуетилась моя тетя! Прямо не знала, за что ей ухватиться, — гостей ли раздевать, на плитку ли скорей чего ставить или, может, бежать в магазин.

Сорвался человек с места, побежал накрывать на стол, выставлять на него все припасенные, оказавшиеся в этот момент в доме закуски-выпивки, чтобы на ходу, на бегу из кухни к столу и обратно перекидываться первыми попавшимися фразами, которые — всего лишь подступление к будущему обстоятельному разговору за столом. И ты ждешь в радостном предчувствии приближение этих минут, когда начнется самый-то разговор, самое то, ради чего и пришел ты к человеку.

А бывает, что никакого разговора и не получается, и ты вяло удивляешься, припоминая недавнее настроение: «Что же это было-то? Что же это за радость только что была?»

Трудно было поверить, что тетя не ждала нас или кого другого. Стол ее был не будничный, не случайный. И твердое, с мороза, сало, и икра баклажанная своего приготовления, и матово отливавший холодец, и что-то розово подкрашенное в бутылках, и еще, и еще ставит…

— Побойтесь бога, тетя! — весело кричу я. — Мы же только что от стола!

Толя уже сидел в центре стола, явно принимая тетину радостную суетню как нечто само собой разумеющееся, на меня посматривал все так же: «Плохо ты, брат, знаешь нашу тетю».

— Ничего не знаю и знать не хочу! — кричит из кухни тетя. — Я ж не видела!

Славка с Власом развалились на диване. Им тут все знакомо-перезнакомо, не о чем и говорить. Славка что-то шепчет Власу на ухо. «Да можно бы вообще-то», — неуверенно бубнит Влас и, смущенно насупившись, старательно глядит мимо меня.

— Да ладно, потом, — вдруг раздумывает Славка, с таким же старательно-деловым видом избегая моих взглядов, — еще если б все — тогда бы другое дело, а то будем как два дурака.

— Чего вы там шепчетесь? — спросил Толя.

— Хэ-гэ!.. — засмеялся Славка. — Да так, так просто.

— В дурака, что ли? — преувеличенно громко спросил Толя. — Так давайте, чего тут жаться-то! — Меня он не спросил, буду ли я играть. Аня и Люся помогали на кухне. Славка охотно вынул из кармана карты и стал раздавать на троих — Толе, Власу, себе.

— Давай, Слава, для начала сыграем с тобой вдвоем, — сказал я и сам своим словам удивился. — Конечно, если остальные не будут возражать. Один только кон, можно?

Славка перестал сдавать, растерянно поглядывая то на меня, то на Толю.

— Играйте, чего ж нельзя, — удивился и Толя. И оживился: — А мы — посмотрим! А ну, Славка, пересдай на двоих!

Славка быстро пересдал карты.

— У меня семерка, — сказал он, сдержанно сияя.

— А у меня нету козыря, — сказал я.

Славка пошел. Я подряд принимал все карты. Славка опешил вначале, но затем развеселился, кидал мне, едва взяв из колоды, и похохатывал, показывая свои карты Толе и Власу, — у Славки должны были собираться козыри один к одному, и вот уже из шести карт — шесть козырей. Это по сияющему Славкиному лицу видно. И Толя глядит на меня, как на неудачливого шутника, с насмешливым сочувствием.

Славка еще дважды ходит ко мне — отдает козырную шестерку, потом восьмерку.

— Пожалуй, этого вальта я отобью, — говорю я, когда в колоде осталось совсем мало карт, у Славки на руках — почти одни козыри, а у меня — больше чем полколоды, шестерки всякие и семерки, но зато и какой расклад! Когда-то я получил такой урок и сейчас, вспоминая, соображал, что к чему. Славка лихо отбился, небрежно выкидывая карту за картой.

— Бери, — показываю ему на остаток колоды.

Славка набрал. Кислый такой сидит, настороженный. Толя смотрит на меня с интересом. У Славки теперь разнобой.

Последними я выкидываю на стол две шестерки. Толя с Власом взрываются в диком восторге, хватают эти шестерки и шлепают их на Славкины плечи.

— С погонами! Вот это да! — кричит Толя.

Тут и все остальные к столу сходятся, Люся внимательно глядит на меня, тревогу ее разве в глазах прочтешь, она улыбается, улыбается, а на душе-то у нее — знаю! — кошки скребут. Она не меньше меня переживает наш родственный разлад. И хотя что-то сдвинулось уже, потеплело, но до полного мира еще далеко.

— Заждались небось? — улыбается тетя Фрося, неся сковородку с жареной картошкой.

— Силён! — неопределенно говорит Толя, задумчиво тасуя карты. — Ну и правильно! Терпеть не могу хиляков! — Он вскидывается, швыряет карты в угол дивана, тянется к мутно-розовой бутылке с бумажной пробкой, а лицо его расстроенно-печальное, улыбка дрожит, дрожит — не рождается, а язык — он без костей, не то мелет, не то, что хотелось бы сказать сейчас Толе. — Давайте, брательнички, трахнем как следует!

— За встречу! — поддерживает тетя Фрося. — Спасибо, что тетю все ж вспомнили… — И снова плачет, обидчиво морщит лицо и подтягивает к глазам концы платка.

— Ну, наревелась… — с виноватой улыбкой говорит тетя, — хватит нюниться! Давайте-ка выпьем, а? Ну, Леня? — тянется она ко мне. По одной мы уже выпили. Это была какая-то убийственно горькая настойка, прямо как на алоэ. Тетя странная: все хочет, чтобы мы пили, ели: «Ну, Леня, Люся, Толя, Аня! Ну ешьте же, ради бога, да что же это за едоки такие, по ложке взяли — и все! А Славка-то с Власом чего выламываются! Вот как возьму прут да как начну им охаживать всех подряд!» Она по-прежнему расстроена, и радостна, и не знает, что бы это такое сделать скорее, чтобы все-то было хорошо, чтобы, упаси боже, так скоро не разбежались ее гости, и вот шутит, и вряд ли самой-то ей смешно…

А разговора не получается.

Мне хотелось, когда шли сюда, о многом спросить тетю — как живется ей, и что у нее за работа, и скоро ли на пенсию собирается. Все вылетело из головы.

Лепечу:

— Ну, это… Степан-то как, тетя Фрося?

Она мельком взглядывает на меня, веселым, как бы с подвохом даже, кивком приглашая меня поглядеть на Славку, — Славка пьет и не поморщится, явно хорохорится парень, и я начинаю думать о том, что уж Славке-то не надо бы давать этого зелья, и забываю про свой вопрос. Но тут как раз надумывает ответить тетя, ставит свою рюмку на стол нетронутой и, лицо свое сделав скорбным, обиженным, вздыхает и говорит, катая, как Фаина Яковлевна, хлебные шарики:

— Степан-Степан… Спасибо, что вспомнил про Степу. Служит он, теперь уж год осталось. Фотокарточку прислал. Встанем вот из-за стола — покажу.

— Здоровый стал! — восхищенно встревает Славка. — Шея — во!

— Возмужал, — соглашается тетя Фрося. — Пишет: приеду, мама, домой, начну новую жизнь, старых ребят брошу, брошу, говорит, к чертовой матери и эту анашу, — тетя Фрося с неловкостью за сына взглядывает на Люсю: мы-то все знаем, и Аня уже знает, что Степан пристрастился курить анашу, а Люся не знала, да ей вот еще в голову взбрело спросить:

— А что это такое, тетя Фрося?

— Это-то… — еще больше замялась тетя.

— Это табак такой, вроде махорки, помногу курил парень, на здоровье отражается, — холодно говорю я, сдерживая Люсю.

— А вообще хорошо, что взяли Степана в армию, — неожиданно говорит Толя. — Я ж ему еще тогда трундил, когда сам призывался: «Не глотай ты, Степка, этот лавровый лист, не прикидывайся ты больным! Там тоже не дураки сидят! Все равно тебя раза два просветят, снимки сличат — темные пятна от лаврового листа будут в разных местах. Ты ж не удержишь его на одном месте, лавровый-то лист, он же в желудке перемещается!» Так нет, не послушал… Его еще тогда заподозрили, что сачкует, так он что придумал: накурится-накурится до тошноты да таблетки еще какие-то пил, ну, давление и под потолок! Сачканул, получил отсрочку, а служить все равно пришлось, от этого не убежишь. Да и чего бегать! Себя же потом обманешь. Ведь уже был бы Степан на гражданке.

Тетя Фрося слушает молча, вздыхает.

Если так спрашивать у нее обо всем — все мы тут наплачемся. А о нас она не спрашивает. Мы же на виду, живы-здоровы, чего еще о нас спрашивать? Спрашивает о Катьке:

— Чего не принесли-то?

— Да холодно.

— Холодно… Нашли холод. Неохота мне разве посмотреть-то? — И прежде, чем мы поднимаемся из-за стола, она спрашивает об отце, это ее, видимо, тревожит с самого начала: — Батька-то чего не пришел?

— Да болен же он! Разве мы не сказали?

— Сказали…

Толя посидел-посидел, да и говорит:

— Да. Бежать надо отсюда куда глаза глядят!

— Куда бежать-то, Толя? — сказала тетя Фрося. — Не везде ли жизнь-то одинакова? Будь сам хорош — и на любом месте жить можно. Я вот за своего Степку боюсь, как бы тоже не надумал куда уехать, как вернется из армии.

— И пусть, пусть едет! — вскинулся Толя. — Я ему сам об этом скажу! Сидеть тут… штаны просиживать с нашей дорогой родней, как же! Пусть едет! Я, слава богу, поездил и еще поеду! Так хоть людей посмотришь!

— Куда же теперь? — печально спрашивает тетя Фрося. — На Колыму, батька сказывал, собрались вы с ним?

Толя нервно захохотал.

— На Колыму! С отцом уедешь, как же! Набаламутил он, наш отец! Отмочил номер на старости лет… Сам рассчитался и парня подвел. Николай же тоже расчет успел взять, как договорились, а отец — в кусты! Раздумал, дескать. Нет — и все тут! А что дальше собирается делать, тоже не знает. Метался-метался, да и слег вот. А на простуду сваливает.

Славка, странно заерзавший при упоминании об отце и Колыме, растерянно замямлил:

— Это… Толь… я не успел тебе сказать: я у отца письмо из-под подушки вытащил!

— Какое еще письмо? — насторожился Толя.

Славка поглядел на меня, ясно давая понять, кто его если не смущает, то, во всяком случае, сдерживает, но Толя нетерпеливо повторил:

— Ну, быстрее! Что ты, как немтырь, языком своим ворочаешь!

Славка глянул на Власа с выражением, что вот ничего не попишешь, раз проболтался, придется отдавать, и вытащил из кармана смятый четырехугольник. В настороженной, ждущей тишине Толя долго молча читал, то хмуря брови, то добродушно хмыкая.

— Вот, — сказал он торжественно, поднимая наконец глаза, — полюбуйтесь! — Он смотрел на меня, словно понимая и чувствуя, что я весь превратился в ожидание. — Каков, а?! — скорее восторженно, чем осуждающе говорил он, держа перед собой письмо.

— Ну, чего там? — спросила тетя Фрося.

Толя протянул было письмо мне, но вдруг вскинулся и с непривычным оживлением стал читать сам:

— «Здорово, Егор! Добрый день или вечер! Пишет тебе Чубаков Василий.

Во первых строках спешу сообщить, что пока жив, но о здоровье говорить не будем, это не новость, донимает ревматизм и радикулит. Работаю по своей специальности. Как платят — суди сам. За два последних месяца закрыли наряды по двести двадцать пять рублей в месяц. Приехал ко мне Павлик, его устроил слесарем по второму разряду, будет получать не ниже ста рублей…»

— Мой одногодок, — заметил Славка, выпрямляясь.

Толя посмотрел на Славку и продолжал:

— «Живем в общежитии. Я, Гоша, как рассчитывал: думал, Клавдия моя с ребятишками поживет пока дома, чтобы не терять на всякий случай квартиру. Но она категорически заявила мне в письме, чтобы я забрал их к себе. Шутка сказать! Здесь же с квартирами пока трудно. Дома строят благоустроенные, но мне обещают не раньше чем через год. Выходя из положения, придется покупать или строить времянку. Сюда как приезжают, так сразу занимаются самостроем.

В отношении продуктов. Здесь есть все. Правда, с овощами осенью было хорошо, но сейчас неважно. Что успели забросить до ледостава — то и есть. От Братска до нас двести пятьдесят два километра. Снег выпал десятого октября, сейчас морозы за сорок градусов. Ангару начали перекрывать, но полным ходом все пойдет весной.

Егор, написать тебе раньше не было возможности. Сначала я жил в палатках, а осень стояла студеная и сырая. Было не до писем. После нас перевели в новое общежитие, но опять первое время света и отопления не было. В субботние дни я уходил в тайгу, как хорошо я отдыхал в тайге, уходил за двадцать километров. Хоть и уставал, но был доволен. Сколько здесь черники, брусники, наткнулся на самку с медвежатами, она жила на одном месте. Я ждал морозов, но неожиданно выпал снег, и мы пошли. Она залегла, мы искали ее три дня, но берлогу так и не нашли…»

— Вот это место, наверно, не раз перечитал отец, — насмешливо сказал Толя. — Вы помните, тетя Фрося, как отец с глухим напарником ходил на медведя? — засмеялся Толя, вспоминая.

Тетя Фрося потихоньку плакала.

— Незаметно подсуну, когда отец уснет, — вслух успокоил себя Славка, пряча письмо в карман. Потом он с досадой и жалостью посмотрел на плачущую тетю и сообщил ей как бы одной утешительным тоном: — Да никуда он не уедет, теть Фрось. Ему и ехать-то теперь не на что. Чего уж тут плакать.

Никто не обратил на эти Славкины слова внимания.

Но Толя вдруг спросил:

— Как это — не на что? Он же расчетные получил только что!

— Та, расчетные, — весело хмыкнул Славка. — Вчера говорит матери: «Иди, Фая, отправь деньги маме за дом, всю душу они мне сожгли».

— Бабушке? — быстро спрашивает Толя.

— Кому ж еще, бабушке Вере! — все с тем же детским бескорыстием говорит Славка. Ему нравится быть в центре внимания.

— И пошла? — недоверчиво прищурился Толя.

— Не-ка, — качнул головой Славка. — Сказала отцу, что если он так хочет, то пусть сам идет и отправляет…

Тетя Фрося опять заплакала. Уже громко, не скрываясь.

— Ну, хватит, — решительно говорит Толя. Он это как-то радостно говорит, поднимаясь. — Торжественное собрание считаю закрытым! — Он поглядел на меня смеющимися, дерзкими глазами.

— Ну что, брательнички, — говорит он, — пойдем снег с крыши посбрасываем, что ли!

Тетя Фрося, утирая слезы и с улыбкой глядя нам вслед, вздохнула:

— Жалко, Степы с вами нет…

И, не теряя времени, взяла с этажерки семейный фотоальбом и подсела к притихшим снохам.

Мы то орудовали лопатами, то принимались лупцевать друг друга снежками. Толя снег не сгребал, он стоял, грея руки в карманах, и иронично на нас поглядывал, время от времени вставляя с улыбкой: «Вы, божьи работнички! Толь, толь не порвите, поменьше бы танцевали на крыше! Уволю я вас, однако». Славке тоже меньше всего хотелось сгребать снег, он то и дело заводил снежную перестрелку, успевая вовремя улизнуть за угол. Толя, выведенный из себя, крякал и большими своими ручищами мигом лепил снежок и принимал бой. За угол он больше не бегал, а только отскакивал от дверей, где был солнцепек, под навес сарая, выныривая оттуда то в одном, то в другом месте и успевая метнуть снежок.

Мой напарник Влас кое-как сжимал в ком рыхлый снег, перехватывал распахивавшиеся полы красными пальцами и кидал снежок вяло, неохотно, словно это была навязанная, ненужная ему работа. Кидал не целясь, лишь бы только метнуть.

— Ты резко, с силой, можешь в него пульнуть? — сказал я Власу с поддевкой: что, мол, ты, слабак такой, что ли?

— Могу вообще-то… — смутился Влас и, видимо, стал чуть быстрее.

— Ну вот и кидай! Как я! А телогрейку скинь или застегни, чтоб не мешала.

Влас тут же скинул телогрейку, и несколькими резкими бросками мы загнали осмелевшего было Славку за угол. И я с ходу, прижав левой рукой к животу несколько снежков, с тугим и увесистым снежком в правой бросился к краю навеса. Мелькнула Толина спина — он с беззаботной деловитостью сидел на корточках, лепил себе снежки с запасом, для нового обстрела. И я уже замахнулся, чтобы впаять снежок в неприкрытую спину, как из-за угла с криком, напролом, не прячась от Власовых ударов, метнулся Славка:

— Толя! Сверху!

И Славка так врезал в меня снежком, что я рассыпал прижатые к животу комки и от полной неожиданности всего этого поскользнулся на обледенелом толе, вытянулся, сжался, прикрыв голову руками, ожидая ударов в упор.

— Хэх ты! Как подкрался, а?! — восхищенно воскликнул отскочивший в сторону Толя. — Ну, вставай, вставай, лежачего не бьют!

Нашарив под собой два-три нераздавленных комка, я предпочел свалиться вниз, чтобы меня не расстреляли, пока я поднимусь на четвереньки, как корова на льду, на скользкой, очищенной от снега крыше.

Два-три встречных броска — и вдруг Толя с исказившимся лицом бросился на меня:

— Дави, Славка!

Я уверен, что это был решительный момент нашей размолвки. Она вдруг могла кончиться и так и этак. Толя, конечно, не отдавал себе отчета; разгоряченный, подвыпивший, весь во власти самых разных смятенных чувств, накопившихся в нем, он готов был для страшного удара. В грудь, в лицо ли брату, но — ударить!

Я увернулся, чудом найдя силы и ловкость в мгновенно расслабившемся своем теле. Почти зажмурившись, судорожно ухватился где-то выше Толиного локтя за пиджак, и рванул вниз, и тут же пружинисто выпрямился, и обхватил его за талию, сжал, упираясь подбородком в его ключицу, и повалил под себя. Толя глухо шмякнулся спиной, сразу же обмяк, и я вовремя успел вскочить и сбить ударом в плечо коршуном налетевшего Славку. И мигом же, в два прыжка, подлетел к углу сарая, где примыкает к нему забор, и взобрался на крышу. Скомкал снежок, изготовился будто бы к продолжению боя, улыбаясь с какой-то наигранной задиристостью: ну что, братики, еще покидаемся?

А сердце у самого — тук-тук…

Толя молча отряхивал с брюк снег, блуждала по лицу его нервная, скомканная улыбка.

Сразу же вскочивший Славка смущенно глядел куда-то в сторону, на розоватое к вечеру небо.

А Влас невозмутимо, ни на кого не глядя, лепил снежки. Гора снежков была перед Власом!

Все это заняло несколько секунд, не больше. И тут же стукнула дверь.

— Глядите-ка, — весело сказала тетя Фрося, — я думала, они только так, в охотку побаловаться. А они и вправду снег посбрасывали! Вымокли, поди, Леня? Зачем же все-то старались сделать, сбросили б маленько — и ладно! А, да я гляжу, они в снегу барахтались! А ну, пошли в избу!

Рыхлым снежком я пульнул, успокаиваясь, в Люсю и Аню, умчавшихся, толкаясь друг о друга, в сенцы, и спрыгнул с крыши. Толя расслабленно улыбнулся, глядя им вслед. Тетя Фрося все с той же веселой улыбкой глядела на всех нас по очереди.

— Эх, Степушки, жалко, нету с вами! — сказала она, и улыбка ее сникла. — Пять братьев! Да еще ж не все. Еще Павел Максимов да Юрка, подрастут вот немного… И чего б вам, ребята, не в мире жить между собой! — сказала она, будто для всех, а поглядела на Толю и меня. — Вот же вас сколько, братьев! И чего не поделите между собой?

— А мы и не делим, чего нам делить… — все с той же улыбкой хмыкнул Толя, отопывая снег с ботинок. Пригнулся, шагнул в сени. Мы пошли за ним, тоже усердно топая ботинками.

Сидения за столом больше не было. Послонялись по комнате, по кухоньке, моя руки, причесываясь. Засобирались домой.

— Я гляжу, Толя-то как побледнел, — участливо сказала тетя Фрося, сливая воду из ковшика. — Бежать тебе, Толя, от своего хлора надо, бежать! — И она поглядела на меня, ища поддержки.

— Интересно — куда это бежать? — насмешливо спросил Толя.

— Ну, куда-куда… — замялась тетя Фрося. — Не на Колыму, конечно! Мало ли другой работы в нашем городе.

— Ну ладно, пошли мы, проводите нас немного, тетя, — вдруг упавшим голосом сказал Толя, обнимая ее за плечи. — А про работу мою и отъезд — это уж старая песня.

Не хотелось тете, чтобы мы уходили. Снег на подтаявшей дороге был крахмально податлив и скользок. Люся с Аней взяли тетю под руки, приотстали, говорить в такие минуты всегда вроде бы не о чем.

— Ишь Толя все будто как прихрамывает, — любуясь сзади нами, сказала тетя Фрося. — Он и в детстве так: сделает одно плечо повыше, и у него получается вроде как хромает. А так ничего, нормальные же ноги, в армии был.

— Ага, правда, — удивленно сказала Аня. — То-то я понять ничего не могла. «Хромой ты, что ли, Толька?» — спрашиваю. «Сама ты хромая», — и пойдет ровнее, плечо поопустит.

Аня все еще, чувствовалось, шла и удивлялась тому, что увидела во дворе у тети Фроси: Толька ее, мрачный, ворчливый Толька, развозился, как маленький! В другое время он бы сказал: «Что я, чокнутый, что ли, чтобы в снежки играть».

И тетя Фрося будто уловила ее мысли, сказала:

— А ведь Толя всегда мягким был, незлобивым. Как подумаешь: откуда в нем взялась ершистость такая, злоба даже? И я вот все думаю: ах, если бы рядом с Леней и Толей была родная мать — разве ж хлебнули бы они столько горя? Нюся, Нюся, умирать буду — за детей тебе я твой поступок не прощу, пускай всю жизнь тебе мои непрощения икаются… Она в сорок третьем году привезла их к маме в деревню. «Мама! У вас все же коровка есть, огород, пусть Гошины дети поживут У вас с месяц, пока я новую работу себе подыщу». Ну, мама, Ленина и Толина бабушка, и взяла их без всякой задней мысли. Внуки же! А Нюси с тех пор и след простыл. Ни слуху ни духу…

Да бог с ней, с Нюсей! Чего о ней говорить! Она сама себя наказала. Я про Гошу говорю. Да, что я его шибко не виню. Поднять на ноги двух детей не шутка. И местные мал мала пошли. Ну-ка!..

Славка крутится возле меня.

— Приди, — говорю я ему, — заберешь лыжи. Хорошие лыжи. С ботинками. У тебя какой размер?

— Да ну, ты что! — краснеет Славка, отчетливо говоря мне «ты».

— А что? Я ж кататься больше не буду, с собой их везти, что ли! Приди, в снегу поборемся, приемы кое-какие покажу.

Славка нетерпеливо поводит плечами:

— Приемы? Вообще-то бы это можно.

— Договорились! Приходи сегодня вечером.

К нам жмется, прислушиваясь, Влас. Пуговицы все ж не застегнул, держит полы телогрейки руками. Толя молчит, крупно шагая рядом, у обочины.

Сзади окликает тетя Фрося:

— Леня, Толя! Вы бы к бабушкам-то съездили, а? Обидятся же бабушки… Скажут: совсем рядом был Ленек и не заехал. Бабушек вам, ребята, забывать грех.

— Верно, — просто соглашается Толя. Лицо его становится все мягче. — Таких старух больше нету и не будет. Надо бы выкроить время, съездить. Ты сможешь? — спрашивает он, вполоборота поворачиваясь ко мне, глядя не на меня, а на дорогу, и глядя задумчиво так, будто что-то вспоминая.

Я замялся.

— Я не знал, что ты поедешь. Мы с отцом вообще-то собирались, да он приболел вот. Надо бы раньше договориться… — лепечу я, словно захваченный врасплох, — у нас же билеты на завтра.

Толя на секунду поднимает на меня удивленные глаза. Его что-то поразило.

— Значит, едешь…

— Еду.

— Ну-ну! — со вздохом говорит он и поворачивается назад. — Ладно, тетя Фрося, хватит. Идите домой. А то вот ветер начался, простудитесь. А мы прибавим ходу.

Прощаемся. Толя первым идет вперед. Сзади остается тетя Фрося. Я то гляжу на Толю, то оглядываюсь на нее и вижу, как она из-под накинутой поверх шали достает уголки ситцевого цветастого платочка, подносит их к глазам, плачет, а Толя крупно, пружинисто, как бы прихрамывая, идет и идет, не оглядываясь. И правое плечо его чуть приподнято.

Моими делами-заботами о моей родне живет и Люся.

И хоть гостим мы по-прежнему у Люсиных родителей — разговоры все о моей родне. Получается, что моя родня — трудная, неудачливая, что ли, о ней и думы-разговоры. А у Люсиной родни будто бы все в порядке, а если что и возникает, то быстро и решается, образуется, и как-то получается, что здесь и подумать-то как следует ни о чем не успеваешь.

Самое удивительное благодушие и умиротворение исходит от Люсиного отца — Степана Николаевича. Он работает на большом заводе, кем — и сам толком не поймет. За пятнадцать лет непрерывной работы на этом заводе Степан Николаевич сменил с десяток профессий. То слесарь-наладчик, то плотник, то аппаратчик в кислотном цехе, а был и бригадиром. Сейчас собирается на пенсию, взял в отделе кадров свою трудовую книжку и по вечерам, приладив на носу потешные круглые очочки, подсчитывает свой стаж. «Понимаешь, Леня, — говорит он мне, — понаписали мне тут за некоторые годы — не разберешь. Да и разве ж я упомню, когда и сколько я работал в цехах по первой группе, а сколько — по общей? Работал и работал. Вот и получается, что если сейчас мне на пенсию идти, будут начислять по общей группе. Придется, понимаешь, еще поработать, чтобы идти по первой».

И он, кажется, рад этому, что вот напутано, что придется работать еще. Он просто не представляет себе, как это уйти на пенсию. И дело не в заработке, пенсия у него будет хорошая, — ему кажется, что все сразу потеряет свой привычный порядок и даже смысл. Я пробую соблазнить его переездом в наши края, где мы с Люсей обосновались. Ни газа, ни дыма, говорю я. На охоту, на рыбалку ходить будете.

Он снимает очки, протирает их, деликатно кивает головой, а в близоруко прищуренных глазах смешливое упрямство. «Хорошо бы вообще-то, — вроде соглашается он, — да только я в месткоме уже записался на пять соток фруктового садика. За Ульбой, в Шмелевом логу, разводить будем. Там воздух — не надышишься!» — «Хо! Лучшего места не нашли… Это ж как раз против вашего завода, там же весь газ в безветренный день!» — говорю я. «Ну, так ведь то ж — в безветренный!» — мягко улыбается Степан Николаевич.

Почти каждый вечер расписан у него так: быстро ужинает, разбирает по парам резиновые чуни, которые он клеит сам после работы — то для родни, то из знакомых кто просил, — и, нюхая табак, обсыпая им фигуры и доску, играет со мной в шахматы. Играем всегда пять-шесть партий, проигрыши Степан Николаевич отмечает стеснительной улыбкой и торопливо расставляет фигурки для новой партии. Выигрывая, долго нюхает и ждет, улыбаясь снисходительно, с выражением: «Ну, а ты как думал», когда я расставлю и его фигуры. Потом включается телевизор, Степан Николаевич садится на низкий стульчик близко к линзе, впереди всей семьи и соседей, смотрит все подряд, даже если передачи на казахском языке, а потом, часам к десяти, начинает покачиваться, вздрагивая, похрапывая. Полина Дмитриевна злится, оглядывает набивающихся «на телевизор» соседей и громко говорит: «Степа, Степа! А, черт бы тебя побрал!.. Шел бы уж в постель тогда, что ли!» Но в постель он уходит очень редко.. Чаще он вздрагивает, выпрямляется и долго сидит, прямехонький, то и дело доставая из кармана пузырек с табаком. Потом снова клонится, клонится и всхрапывает, и снова раздражается Полина Дмитриевна, он снова выпрямляется и досиживает-таки до конца.

Раз в неделю он сразу после ужина уезжает. «К Нине съезжу, за табачком». Нина — его сестра, у нее он берет нюхательный табак. Возвращается поздно, подвыпивший, и, стараясь не шататься, заискивающе говорит Полине Дмитриевне: «Ты знаешь, мать, опять трамвая прождал!.. Вот якорь его задери! Все номера идут, а моей «тройки» нету…»

А в следующий раз мы уже встречаем его дружным сочувствием:

— Опять «тройка»! Вот якорь ее!.. Нет, как вы хотите, а написать в трамвайный парк надо!

Он вначале серьезно смотрит на нас, соображая, затем расплывается в мягкой, всепрощающей улыбке.

В получку он говорит Полине Дмитриевне: «Ты знаешь, мать, всю поясницу чего-то разломило. Ну никакого спасу нет! Опять проворочаюсь всю ночь, не усну…» Она смотрит на него выжидательно, с тонкой усмешкой: «Сходить, что ли?» — «Сходи, если охота…» — тайно оживляется он. Полина Дмитриевна, уже снимая с гвоздя авоську, говорит: «Ты не лучше того брата». Степан Николаевич удовлетворенно смеется, а Полина Дмитриевна объясняет нам: «Это три брата зарок дали: про водку — ни гугу! Чтоб даже ни словом про нее! Ну, а выпить-то им ведь хочется!.. Вот однажды и говорит старший брат: «Эх, если бы!..» А средний поддакивает: «Да, не мешало бы!..» А младший тут как тут: «Давайте деньги — я сбегаю!»

Степан Николаевич хохочет громче всех. У него смех взрывистый, раскатистый. Внезапно полоснет по негромкой нашей монотонности и враз же пропадет.

Они часто говорят о моей родне. Их беспокоит «колесное», как выражается Степан Николаевич, настроение моего отца. Но вслух никакого осуждения они не высказывают. Даже наоборот. Делают вид, будто бы понимают и даже разделяют такое его настроение.

— Вот проводим вас, — говорит Полина Дмитриевна, — а потом проводим свата Гошу, а там, к весне, глядишь, и сами стронемся с места… — смотрит она на меня серыми немигающими глазами, намекая на мой разговор со Степаном Николаевичем.

Но я понимаю, что она просто утешает меня, что к моим советам они прислушиваются, думают над моими советами. Она слишком деликатна, Люсина мама, И никуда они отсюда не уедут, прикипели к одному месту, худо ли, хорошо ли, а это их родина, родное место, и вся родня их здесь, даже вот сваты, и другого ничего им не надо.

О моем отце они говорят уважительно. «О, сват-то, Егор Федорович, — он-то хоть куда! С ним и в компании посидеть и поговорить по душам можно. А с Фаиной Яковлевной… она, конечно, женщина самостоятельная и угостить любит… только к ней порой не знаешь, с какого бока подойти…»

С тетей Фросей они не знакомы, так уж плохо мы роднились два года назад, а о Толе говорят: «Горячий больно. Видать, пришлось ему помотаться по жизни. Конечно, с родной-то матерью, может, и не было бы у него такой маеты… Но тебе, Леня, тем более отталкивать от себя Толю нельзя. Ну, было что… Так вы же родные братья! Сегодня подеретесь, а завтра помиритесь. Это ж жизнь! И от нее никуда не сбежишь, не спрячешься!..»

Этими своими рассуждениями они напоминают мне тетю Фросю. Та ведь почти так же сказала, когда мы шли от нее: «Какие мать с отцом, такие будут и дети. Всех же их питает один корень. И будут либо мир в доме, во всей родне, либо ссора-война. И все-то вокруг нас только от этого и зависит. Мир и любовь средь родни — будут мир и любовь среди всех людей».

Мне очень хотелось свести тетю Фросю с Люсиными стариками. Но отгулять всем вместе Восьмое — женский день — у нас не получилось. Пойти к сватам отец не смог — ни пошевельнуться, мол, ни дыхнуть, по гостям ли тут ходить. К себе же пригласить сватов они с матерью Фаиной Яковлевной не решились, отец побоялся расходов: рассчитаться-то рассчитался, да и валяюсь вот в постели, и по больничному никто не оплатит, да и не знаю, что делать дальше. Все это отцу было непривычно. И тяжело.

Но главной причиной, конечно, был Толя. Отец не хотел идти без Толи, а Толя отказался наотрез: «Да ну! Не хватало еще!»

А завтра наши проводы.

Почти вся родня собралась на вокзале. И моя, а Люсина. Приехали мы в лютые морозы, а уезжали в ростепель, в капелистый, желтый полдень. Остро пахло лежалым, оттаявшим снегом, бестолково погуливал шалый ветерок, который время от времени замирал, словно счастливо прислушиваясь к самому себе, и тогда повисала такая тишина, что казалось, было слышно, как в привокзальном скверике лопаются вербные почки.

С отцом мы распрощались дома. Он жестко стиснул мою голову, опять, как при встрече, шершаво потерся о мои щеки, заплакал и, по-детски всхлипывая, сказал:

— Спасибо, сынок, что не забыл, нашел к нам путь. К нам с матерью, к Толе. Без этого ж никак жить нельзя…

Мне хотелось сказать отцу что-нибудь ласковое, но было непривычно приятно прикосновение его небритой мокрой щеки, оно, как в детстве, успокаивало, снимая всю тяжесть дня, любые заботы и горести, и все слова вдруг куда-то исчезли и казались вообще ненужными. И я долго не отнимал своей щеки от щеки отца, пока он не понял, что я хотел ему сказать, — что все хорошо, что он мне отец, как никогда в другое время, и что бы теперь ни стряслось с ним в жизни, я верю — он одолеет любые кручи…

Не было на вокзале и Толи. Раз будут Люсины старики, сказал он мне накануне, когда мы возвращались от тети Фроси, то мне там делать нечего. Давай распрощаемся сейчас… И он опять все с той же бравадой, что и при нашей встрече, хорохорясь, потряс руку, заменив только восклицание, — теперь он сказал: «Ну-ну!..»

Мать Фаина Яковлевна приехала на вокзал прямо с работы. Лицо ее с непромытой угольной пылью в порах было растерянным. Она словно сама удивлялась, что вот приехала, не думала не гадала, вдруг нашло что-то — и поехала, прямо с работы, в чем была. А здесь — Фрося. И Толя небось подъедет. Соберемся все, задирихи-неспустихи. И обратно придется ехать в одном автобусе… Хорошо это или плохо? Лицо матери было растерянным.

Я посмотрел на часы. Через десять минут ударит станционный колокол, извещая о посадке. Я подумал, что мы, пожалуй, рано собрались: станция конечная, посадка будет продолжаться сорок минут, и сорок минут, до самого отхода поезда, все будут стоять у нашего вагона, задирихи-неспустихи, и как бы за это время опять не переругаться.

— Устала, мама? — спрашиваю я.

— Устала… — отвечает она. — Такая работа, Леня, По сто ведер соли вынашиваешь на руках за смену к котлам, это вверх-то по лестнице! А ну-ка, легко ли? Уж сколько ругалась на месткоме — где транспортер? А они — ни мычат ни телятся! Пока не нажмешь на них, не накричишь как следует… — мать устало улыбается. — Не раз отца вспомнишь, когда он в месткоме председателем был. Вот уж кто спуску не давал! Что для рабочего положено — отдай!

Я кивал головой, слушая. Она вспомнила об отце, и мы загорюнились.

— Ты уж пиши, Леня, — просит мать, — не забывай отца, ему сейчас нелегко.

Кажется, мать тоже догадывается об истинной болезни отца.

К нам подвигается Полина Дмитриевна, сбоку прислушивавшаяся к нашему разговору.

— Как сват-то, сватья?

— Да как — плохой…

— Вот беда-то. И с чего бы это? — с задумчивой озабоченностью как бы сама себя спрашивает Полина Дмитриевна.

— Простыл, — твердо говорит мать.

Степан Николаевич бойко разговорился с тетей Фросей, та извлекает из кирзовой сумки газетный сверток, протягивает Люсе:

— Сальца на дорогу.

— Покупке же, тетя Фрося! — возмущается Люся. — Ну зачем вы тратитесь на нас! Купить мы и сами можем, принесли бы уж тогда, — мягко улыбается Люся, — ваших домашних солений, огурчики у вас замечательные! — Люсины глаза полны и благодарности и предотъездной грусти. Тетя Фрося расстраивается, ругая себя, что про огурчики-то она как-то и не подумала. Люся прижимается к ней, и они обе украдкой утирают повлажневшие глаза.

— Ну, будет нам! — первой нарушает эту идиллическую сцену тетя Фрося, тем самым беря себя в руки. — Ну-ка, сват, что это там, никак не пойму! — с шутливой загадочностью протягивает она Степану Николаевичу знакомую темную бутылку с бумажной пробкой.

Степан Николаевич с шутливой подозрительностью вытаскивает пробку и внюхивается, но вместо опасения по лицу его пробегают радостные тени узнавания, и, отказавшись от продолжения этой игры, он восторженно говорит:

— О, сватья!.. да это что ж нас раньше-то не познакомили! А ну-ка, выпьем, сватьюшка, за знакомство! — Он быстро, словно истомившись от ожидания этой минуты, вытаскивает из внутреннего кармана тужурки бутылку водки и радостно кричит Полине Дмитриевне: — Мать, а мать! Где там у тебя пластмассовые стаканчики, не забыла случаем?

Славка с Власом походили-походили по вокзалу, подались к автобусной остановке. Подождали, пока выйдет последний пассажир из подошедшего автобуса, возвращаются к нам с какими-то тусклыми лицами. От нечего делать теребят Катьку и дружно оглядываются на шум следующего автобуса.

— Рано вообще-то едете… — говорит мне Славка. И в голосе его и раскаяние и сожаление. И вдруг он срывается с места: — Толя! Смотри, Леня, Толя приехал!..

По перрону идет к нам Толя. Славка бежит навстречу, будто это не наши проводы, а встреча Толи. Толину гоголевку, и красный шарф, и походку, и приподнятое правое плечо я узнал бы из тысячи. Он смотрит на нас и смущенно улыбается.

— О! Кто идет-то к нам, кто идет! — первым встречает Толю не теряющий присутствия духа Степан Николаевич и еще издали протягивает ему пластмассовый стаканчик.

Тетя Фрося достает из-под большой шали и подносит к глазам уголки своего цветастого вылинялого платочка, а мать Фаина Яковлевна крепится, изо всех сил крепится, покусывая губы и часто моргает глазами.

Ударил станционный колокол, извещая о посадке.

Случая, чтобы он проснулся позже Зинки, не было в жизни. Он и належится-то рядом с нею, ворочаясь без сна, и встанет-то затемно, напрасно поглядывая на часы, и вообще хоть на голове ходи по комнате — супруженька и ухом не поведет: дрыхнет себе, и все тут. Ее и будить-то станешь… Мыкнет невнятно и одеяло на голову натянет, как холостячка беззаботная.

Правда, себя он тоже не хвалит. Ну, какого черта, спрашивается, каждый божий день чуть свет вскакивает с постели и бежит на автобус, хотя еще вполне мог бы поспать целый час! Человеку, видишь ли, мнится, будто мимо него проходит что-то такое, чего уже не воротишь. А когда он сидит в слесарке и слышит всем телом, как за стенкой гудит первый цех, на душе как-то легче, вроде и торопиться некуда, ничего такого он не теряет.

«Ерунда, конечно, блажь, — говорит себе Венька, выглядывая в темноте в сизое окно, мерцающее от мороза и фонаря у магазина. — Просто привычка, наверно, такая — рано вставать». Это от отца ему передалось, не иначе, тот, бывало, вскочит ни свет ни заря и припрется на завод задолго до гудка.

Венька без досады вспоминает, как на днях при посторонних Зинаида уколола его — стала уверять, что он ночью скрипит зубами. Стесняясь молодой супруги приятеля Сашки, бригадира из литейного, он отнекался: ничего, мол, такого за ним не водится. «Сама ты скрипишь», — только и осталось ему огрызнуться. Но все же запало в душу: чего это, интересно, он скрипит, снов сроду никаких не помнит, может, и не снятся они вовсе, а — скрипит… Вот отец не жалеет ночью зубов — это уж точно. Но тот знает, чего скрипит: тому все война снится, хотя он и не был на ней.

Да ведь Зинаиду не переспоришь. Ты ей слово — она тебе пять. Спасибо Сашке, поддержал: в армии их кровати стояли рядом, за три-то года успели узнать, кто спокойный во сне, а кто — воюет.

А впрочем, все может быть. Последнее время из-за этого проклятого чепе в цехе не то что заскрипишь — скулы сводит от дикой усталости…

По отцовской привычке, когда жили еще все вместе в одной комнатешке, одевался Венька беззвучно и впотьмах, отыскивая нужную вещь на ощупь. И не включи он перед уходом в прихожей свет — это письмо так и осталось бы лежать на полу до вечера.

Весточка была от Марии. Ну и почерк у сеструхи, вечно удивлялся Венька, буковка к буковке, а конвертик фасонистый, узкий и с наклеенной в уголочке шикарной маркой.

Тут же, в прихожей, Венька бегло просмотрел его — ни про какую хворь или смерть в нем не сообщалось, про стихии природные вроде тоже, значит, подождет, в автобусе его можно почитать не торопясь, со вкусом.

На улице опять не меньше сорока. Мороз все еще умудрялся выбивать туман из вконец обессилевшего за последний месяц воздуха. В десяти шагах перед собой ничего не видно. Вымороженные насквозь трамваи кажутся хрупкими — как только не разваливаются на ходу.

Что там ни говори, не забыл похвалить себя Венька и сегодня, а вот взять хотя бы транспорт. Муторно представить, если бы ему сейчас ехать куда-нибудь в сторону машзавода или свинцово-цинкового, знает он эти трамвайчики — печки в них грели только в первую зиму, как они появились. А потом будто век их не бывало. Под потолком, как в парной бане, чуть теплятся тусклые плафончики, и свет их почти не проникает наружу сквозь намерзшие в палец окна. И все, к чему бы ты ни прикоснулся, отзывается морозным хрумканьем — что рифленый пол, что изрезанные вдоль и поперек какими-то субчиками дерматиново-поролоновые сиденья. Его прохватило бы в таком трамвае в один момент в демисезонном форсистом пальтишке — третий год собирается справить с воротником и на подкладе, да не мерзнет в автобусе-то и в осеннем, а потому отнекивается, когда напоминает Зинаида.

Все у него подрассчитано крепко: нос не успеет замерзнуть, а уж вот и автобусная остановка. Метров сто от дома, не больше. Когда ни подойди — его «шестерка» тут как тут, потому что остановка возле автостанции и хоть один водитель да торчит в диспетчерской. Проходишь сразу на ребячье сиденье, в левый угол, где печечка — вот уж печечка! Подсел к ней правым бочком — добро! Наплевать на градусы за окном, а оно, между прочим, ясное и тоже теплое, не то что в трамвае, хоть носом к нему прижимайся.

Венька и впрямь припечатывается и высматривает, что на улице делается в такую рань. Про весну и говорить нечего, солнышко встает рано и бьет как раз в это оконце, и каждый раз есть на что посмотреть — вдоль всей сорокаминутной дороги, как в документальном кино, всегда что-нибудь новое. Вот эта махина, например, Дворец спорта — сплошное стекло до неба, — мали-иново так отсвечивает. День и ночь трудятся братья строители. Это только себе представить! Стеклянная дверь перед тобой распахивается: вечер добрый, товарищ Комраков! Вот, Вениамин Иванович, ваше абонементное место…

Размечтавшись, он не заметил, как подъехали к переезду. Тут, как всегда, перекур. Шофер включил в салоне свет.

Отрываясь от окна, Венька машинально глянул перед собой — много ли народу в автобусе, но взгляд остановился на соседнем сиденье. Будто споткнувшись, Венька блудливо отвел глаза.

Сразу вдруг стало жарко. Хотя за эту долю секунды он только и схватил какое-то насмешливое выражение ее глаз.

Венька приослабил маленько шарф, быстро прикидывая: отвернуться-то он отвернулся тут же, как бы и не заметил ее вовсе, но это же просто смешно, такая комедия.

На всякий случай со снисходительной ухмылкой он тихо сказал ей:

— Привет…

Но теперь, когда он взглянул на нее опять и, можно сказать, поступил как настоящий джентльмен, она сделала вид, будто только что заметила его. То есть в тот самый момент, когда Венька промямлил свое приветствие, она, как на грех, смотрела куда-то в сторону, словно предчувствуя, что именно на эти две-три секунды надо отвести взгляд.

— Я говорю: доброе утро, Рая, — пожестче и без всякой уже улыбки уточнил Венька.

И она тотчас сдалась, кивнула.

Теперь она смотрела на него с деликатной вопросительностью, будто ждала продолжения.

— Что-то я тебя ни разу не встречал так рано… — с усилием нашелся он.

— Признаться, и я тоже…

— Лично я, — поувереннее продолжал он, — езжу на этом автобусе всегда в одно и то же время. Отходит от автостанции ровно без десяти шесть, — для чего-то сказал Венька, чувствуя, как где-то глубоко-глубоко, как бы на дальних окраинах сердца, возникает странно сосущее томление.

— Зачем же так рано — тебе ведь, как и всем, с восьми.

Он улыбнулся, пожал плечами и посмотрел в окно, прислушиваясь к себе. Похоже, уже начинали заниматься самые края сердца. Вот уж точно сдуру!

Маневровый паровозишко, наконец, натешился, надоело ему сновать взад-вперед, он простуженно свистнул на прощанье колоннам вздремнувших машин, скопившихся по обе стороны от переезда, и заклацал, и застукотел своими ревматическими шатунами.

— Так что, Рая, уезжаю я скоро, — глядя на красный фонарь на тендере паровоза, неожиданно для самого себя сказал Венька, желая растравить и ее сердце.

— Интересно, куда же это?

— На курорт, — брякнул Венька и, торопясь, чтобы она вдруг не высмеяла его, хвастанул сестриным письмом, про которое совсем было забыл. — Родная сестра к себе зовет, хватит, говорит, газ нюхать на своем заводе, — ввернул он для убедительности. — Так что весной и подамся. Заяц трепаться не любит…

Рая усмехнулась. Вид ее красноречиво говорил, что после того случая она считала Вениамина человеком несамостоятельным. Дело дошло, можно сказать, до развязки, и от него только требовалось одно — проявить характер по отношению к своей Зинаиде, заявить ей прямо — и все тут! А он вместо этого заюлил, промолчал, и ей, Раисе, сразу все стало ясно.

А вообще-то, смех один, расскажи кому-нибудь — не поверят, что Комраков из первого цеха может на глазах превратиться в тряпку! А ведь еще как путный понабрал вина, закуски, привел ее к себе домой открыто, как холостяк какой…

Конечно, она знала про его Зинаиду, кто ее не знает из заводских девчонок — промтоварный ларек в десяти шагах от завода, только дорогу перейти, и в обеденный перерыв девчонки первым делом бегут не в столовую, а к Зинке Комраковой — узнать, нет ли чего-нибудь новенького.

Но что-то нашло на нее тогда. Он же птицей пел, Веня-то, уж так рассыпался, весна, наверно, им обоим в голову шибанула — сошлись нечаянно на воскреснике у сваленных в кучу голых топольков, как глухарь с копалухой, и она слушала его и черт-те что воображала.

Зинаида нагрянула, когда Венька, сменяя пластинку на радиоле, куражился вовсю, называя ее, Раису, то Снежаной, то Несмеяной, и видно было, как ему хотелось поцеловать ее. И тут — крых, крых! — скрежет дверного замка аж в сердце отдался, и Венька замер над столом с рюмкой вина в руке, и она, Раиса, хоть и оробела, сразу загадала: если выпьет — значит, к счастью, к ее счастью, а поставит на стол — значит, все это были фигли-мигли… Венька тут же, как только увидел свою законную супруженьку, поставил рюмку на стол.

И скандала, конечно, никакого не было. Зинаида вошла не торопясь; через полуоткрытую дверь из комнаты было видно, как она в прихожей ширкала туда-сюда заедающими «молниями», снимая старомодные резиновые ботики, как, оглядывая висевшую на вешалке чужую болонью, поправила у зеркала неестественно высокую прическу, делавшую ее еще более некрасивой и угловатой; по-хозяйски выключив в прихожей свет, шагнула в комнату, с трудом разомкнула будто замороженные губы, говоря какое-то неживое приветствие, и присела на краешек кровати, стараясь удержать недвижными на коленях руки и не спуская с соперницы взгляда.

Венька тотчас отошел к окну, нарочито энергично, как бы предупреждая, что и он сейчас огонь, с коротким треском гардинных колец для чего-то отдернул портьеру, оперся обеими руками о подоконник и ссутулился, касаясь лбом оконного стекла.

А ее, Раису, на беду, захлестнула веселость. Наверно, больше от растерянности. И еще от ясного сознания, что Зинаида совсем невзрачна, ничто в ней как в женщине не может посоперничать с ее красотой. Только позднее поняла она, в чем было превосходство Зинаиды.

— Извините, конечно, — дрожащим голосом сказала Зинаида, — что я помешала. Придется вам, — и голос ее все твердел, подкрепляемый обуревавшим ее чувством, — допивать в другом месте. Собирайся и уматывай вместе с  н е й, — уже без всякого усилия над собой, почти бесстрастно решила она судьбу Вениамина, — чтобы и духу твоего здесь больше не было… Я тебя не держу, не навязываюсь, любите друг друга — значит, надо открыто, и оставьте меня в покое. Уходите! — Она встала и нетерпеливо сдернула с кровати покрывало, как бы тут же, еще при них, собираясь лечь в постель.

Раиса еще чего-то ждала, но уже перестала болтать в воздухе туфлей и сунула ноги подальше под стул, а Венька прошел в прихожую, включил свет и снял ее болонью, говоря намеренно грубо:

— Я провожу тебя, идем…

Как уж потом они помирились — ее это, по правде говоря, не волновало, но уходила она как оплеванная. Куда и веселость вся подевалась.

И вот теперь Венечка хвастает каким-то письмом сестры и все тверже и прямее глядит ей в лицо — значит, отошел, и, может, ничего тогда у него и не было.

Она заговорила с девчонкой из своего цеха и, как бы для удобства разговора, поднялась, протиснулась поближе к выходу и встала спиной к Веньке.

Он ухмыльнулся и стал думать, что весной ему просто-напросто померещилось, нашла сердечная блажь по случаю весны и субботнего дня — уж такой нездешний представитель эта Рая из инструменталки. А оказалось, что его Зинуха рядом с ней сильнее выглядела. «Побольше надо бывать на улке, — решил Венька. — А то прямо как петухи после зимней отсидки в подполе — от свежего воздуха пьяными становимся!» Вот возьмет он в кредит лодку, дюралевую и чтобы с моторчиком, как у одного слесаря в их цехе. Зинаида возражать не станет — сама еще как обрадуется. И катанут же они, елки-палки! Ему уже представилось, как стоит лодчонка у берега на плесе, покачивается себе, а сиденья у нее дерматиново-поролоновые, на манер трамвайных, только где поролон достанешь…

Улыбаясь своим мыслям, Венька уткнулся в окно, за которым уже тянулась предзаводская окраина с ее подъездными путями и высоковольтными линиями, мерцавшими в темноте от сполохов сварки за оградой.

Ближе к весне Веньку стали одолевать сны. Да все явственные, с подробностями, будто дело происходило наяву.

Сроду такого с ним не бывало, даже в пот бросит иной раз. Приходя в себя, Венька долго сидит в постели, вглядываясь в кромешную темноту.

А утром, перед тем как собираться на работу, он вспоминает ночное и на минуту притаится под одеялом, дивясь тому, что снится ему одно и то же. Будто в цехе у них случился взрыв хлоратора. И как раз в его смену. Да не так себе, взрыв-то, а сильный, каких еще не доводилось видывать. В один миг сгорело все подчистую, а брезентовая спецовка истлела на нем от жара без всякого пламени.

Все рассосалось вместе с дымом, словно и не было вовсе никакого цеха. А он живой!.. В этих странных снах Венька всегда оставался целехоньким, не хуже ствола хилого тополька за окном слесарки, на котором каждое лето от невидимого газа сворачивались раньше срока чахлые листья, толком не успевавшие набрать силу.

Но сон сном, а вот рука начинала мозжить взаправду, как и в те дни, когда и впрямь случались аварии и ее натрудишь, наломаешь в авральной работе. Это уж, видно, теперь на всю жизнь: руку придавило еще на монтаже хлораторов, после армии, и вот стоит лишь упомянуть в разговоре про эти чертовы махины, как рука тут же и даст о себе знать. Да что там разговоры — даже глупого сна хватает, чтобы растравить проклятущую застарелую боль в кисти.

— Это все потому, — сладко зевая спросонья, рассудила Зинаида, — что ты сам глупеешь с возрастом. — Она досадовала, что Венька разбудил ее ни свет ни заря только затем, чтобы пересказать свой сон. — Ты же уверял когда-то, что вообще никаких снов не видишь.

— Мало ли что! Раньше и ты не будила меня среди ночи своим храпом, — обиделся Венька.

— Чего-чего? — Уже готовая уснуть, Зинаида удивленно открыла глаза. — Храплю! Да мне мама еще в детстве говорила, что я сплю, как мышка. А мышки разве храпят? — со всепрощающей улыбкой просунула она руку под его шею.

— Хм, мышка… — отодвинулся Венька. — Хорошенькая мышка! — с какой-то мгновенной отчужденностью глянул он на жену, напоминавшую ему своей голенастостью и худобой скорее всего цаплю. — Кошку она имела в виду, твоя мать, старую облезлую кошку! Мурлычет которая на всю комнату.

— Ну знаешь! Да если бы я не заставила себя привыкнуть…

— К чему бы это?

— А к тому, что ты зубами скрипишь по ночам. С ума можно сойти от этого скрипа, забежаться куда глаза глядят.

— Ну и беги!

— Нет, я подожду, когда ты убежишь. Думаешь, я не знаю, — Зинаида шмыгнула носом, отворачиваясь к стене, — почему ты ездишь на завод в такую рань, за два часа до работы?

— Ну, почему? — Венька даже приподнялся на локте.

— А потому, что снова шашни завел с этой Раисой, кобель чертов!

Венька вздохнул протяжно:

— Ох и ненормальная же ты, Кустицкая…

— Ага, а ты нормальный. Дальше некуда. Да, господи, — всхлипнула Зинаида, — разве я не знаю? Тебе уже и работа твоя аварийная надоела хуже горькой редьки, а ты все с ней расстаться не можешь, хотя от газа пожелтел, как початок кукурузы.

— С кем не могу расстаться, с Раисой?!

Слово за слово, переругались с утра пораньше.

«Ну что ты с нее возьмешь?» — думал Венька уже в автобусе, поражаясь тому, как Зинаида все переиначила.

Всю дорогу до завода он простоял на задней площадке, насупленно уставясь в окно. Никого не хотелось видеть, никаких знакомых, кто бы ни входил в автобус.

Вспоминая последние слова жены, Венька все больше мрачнел. Как ни крути, а сердце подсказывало: все же есть в ее словах и какая-то правда…

Смешно получалось, что она, эта правда, была как бы скрыта от него самого.

В слесарке он сразу, как только притворил за собой дверь, примостился на краешек железной скамьи. В безлюдной пустоте любые звуки отдавались тревожаще гулко, и лучше было посидеть без всякой суетни, чувствуя спиной через стенку потаенный гул хлораторов и рукавных фильтров.

Хорошие были минуты. Особенно если все цеховые агрегаты гудят, посапывают размеренно, без надрыва. Кожей чувствуешь: все в порядке пока что. И не о чем тут думать.

Только вот голая ветка тополя, которую бестолково дергало ветром, то и дело стучала в окно, и в этом стуке мнилось что-то потерянное.

А до начала смены был еще битый час.

Небывалая тишина стояла кругом. Он уже и отвык от такой тишины, даже уши с непривычки заложило. А как глянул на розовый отсвет на темной вечерней воде, как увидел опрокинутую зарю под грядой притихшего тальника, так и присел тут же, забыв на минуту, зачем и пришел сюда.

Долго сидел Венька на берегу Иртыша, уставясь на текучие воды, и потрясенно дивился красоте и нескончаемой силе природы. Течет и течет река. Из века так текла, когда на берегу не было и в помине никакого города. И будет течь, даже если город куда-нибудь подевается вместе со всеми заводами, в том числе и титано-магниевым. И нет конца и края этой великой жизни. И хотя человек невольно мешает ей, все равно пробьется, возьмет свое: и река потечет не тут, так в другом месте, и лес по берегам прорастет, новые корни пустит, и заря широко разольется по опалово-голубенькому небу. А вот у самого человека есть конец, и близкий, совсем рядышком…

Он вздохнул и в тот же момент услышал сзади чьи-то шаги. Обернулся — стоит у него за спиной Торпедный Катер и душевно так улыбается.

Венька не поверил сначала, но нет — улыбка до ушей! Ведь это надо же так уметь… Ты ему плюй в глаза, а он говорит — божья роса. Ведь только вчера отчихвостил его Венька перед всеми слесарями. Опять, обалдуй, загнул обечайку не по диаметру царги. Пришлось матюгнуть. Другой бы век с ним не разговаривал после этого. Люди стали до того самолюбивы, своенравны, до того уважать себя приучились — слова им поперек не скажи, даже если они сто раз не правы. А этот хоть бы хны, скалится и скалится.

— Ну что, керя, — ласково так спрашивает, лязгая железными зубами, — все же решил наведаться? Любознательность обуяла. Ни сна от нее, ни отдыха.

Торпедный Катер вроде как сочувственно покачал головой. Он словно бы давненько поджидал Веньку и ничуть не удивился его появлению здесь. В руках у Торпедного Катера были канистры. Тяжелые, с влажными потеками от пробок. Вены на огромных ручищах набрякли. И бензином пахло.

— Айда, айда, керя, чего остолбенел-то!

Венька поглядел на деревянный дом с голубыми наличниками, стоявший на краю берегового обрыва. По виду его никак нельзя было сказать, что здесь обосновалась рыбинспекция.

— Да я так…

— Ха, знаю я твое «так». Симагин тебе нужен. Что я, не понимаю разве, ничего не вижу?.. Толя! — крикнул Торпедный Катер в глубину двора.

И сразу же залаяла собака, загремела цепью. Здоровый был пес, выскочил из-за сарая, тяжело топая лапами по выбитому до пыли двору. Венька невольно отпрянул от ворот.

— Куда ты?! — выставив перед собой канистры, Торпедный Катер перегородил ему дорогу. — Давай-давай, керя, смелее… Так уж и быть, сведу тебя с Толей Симагиным. А то совсем осунулся за эти дни. Я сам такой, как втемяшится что в голову — вынь да по-ложь! — вроде как легко, беззаботно засмеялся он.

Как раз тут и вышел из-за сарая Толя Симагин. Щупленький такой мужичок в клетчатой линялой рубашке, застегнутой на все пуговицы, отчего шея его казалась особенно длинной — и как только выдерживала несуразно большую для такого роста голову! Перед собой он держал на весу воронку — видно, переливал в канистры бензин.

— Что за шум, а драки нету? — с ходу пошутил он, но пошутил строго, глазами обшаривая Веньку и как бы припоминая, что это за тип: проштрафившийся браконьер, у которого внештатники отобрали снасти и мотор, или кто другой.

— Иди, иди ближе, — Торпедный Катер поманил Симагина. — Дай хоть поглядеть на тебя.

— Чего на меня глядеть…

— Ну не скажи! Знаменитым стал. Особенно на нашем комбинате.

— Почему это особенно на вашем комбинате? — озадачился Симагин, как-то по-новому глядя теперь на Веньку.

— Ну, как почему… Шмон-то милиция где устроила? У нас прямо в цехах. За жабры кого брала? Работяг. Таких, как этот, — Торпедный Катер кивнул на Веньку. — Вот и захотелось людям глянуть на тебя хоть одним глазком, из-за кого, мол, разгорелся сыр-бор.

Венька нахмурился.

— Ты куда канистры-то несешь? В лодку? Вот и топай, пока светло, а то запнешься о свою же пятку.

Торпедный Катер миролюбиво осклабился и покачал головой:

— Это я успею. С тобой охота побыть, керя. Любопытный ты человек.

Симагин спросил Веньку:

— Правда, что ли, что милиция была?

— Та-а… — сморщился Венька, махнув рукой. — Слушайте вы его больше. Ну была милиция. Капитан какой-то. Интересовался винтами. А что шмон будто бы, так это он загнул.

— Была все же… — неодобрительно хмыкнул Симагин. — Ну и капитан. Неймется ему. Я ж говорил: стоит ли паниковать?

Он как-то виновато посмотрел на Веньку, пожимая плечами с таким видом, будто, с одной стороны, извинялся перед ним за этот опрометчивый ход капитана, а с другой — откровенно выпытывал у него, незнакомого человека, как же следовало поступить в таком случае, ведь надо было что-то предпринять, острастку дать браконьерам, или пусть они чувствуют слабину?

Веньке пришлось по сердцу то, что Симагин говорил с ним глазами без утайки, начистоту.

— А чего? — окрыленный этой доверчивостью, загорячился он. — И я бы на месте капитана… С нашим братом только так и следует! А то сами себе хозяева стали. Делаем что в голову взбредет. В лодку с живым человеком врезаться — это же надо!..

Симагин сначала слушал его, казалось, с интересом, притих и голову набок склонил, а тут вдруг взвился:

— Далась вам эта лодка! Может, никто на меня и не собирался налетать. Ну, случайно разве что…

Он боялся поверить в это, понял Венька. Боялся думать так, будто кто-то подстроил это нарочно. Ведь поверить — значит принять вызов. Или уйти с реки, или остаться.

И Торпедный Катер тоже, судя по всему, понимал это состояние, в котором находился теперь Симагин. Так и заблестели его рыбьи, навыкате, глазки.

— Вот керя, — кивнул он на Веньку, — меня, слышь, подозревает. Будто это я тебя долбанул… Винт для моего «Вихря» сварганил мне так, что лопасти вмиг обкрошились. Во заделал! Золотые руки, ничего не скажешь. Не успел я царапнуть по галечнику, а уже и обкромсало винтик-то.

У Веньки перехватило дыхание. Такого еще не бывало, чтобы его уличили в мошенничестве принародно.

— Обкрошились? — сипло переспросил он.

— Вчистую!

— Я тебе шпонки из титана вставил, — признался Венька, увидев, что Симагин тоже улыбается.

— Из титана?!

— Ну. Они ж любой перекат выдержат, а винт без лопастей будет.

Торпедный Катер потрясенно помолчал, вспоминая.

— Когда же ты успел? Я ж рядом крутился.

— А долго ли. Пока ты лясы точил с механиком.

— Во, керя, удумал…

— Сам же говорил, — уже дерзко глянул Венька в глаза Торпедного Катера.

— Чего я говорил?

— А про закон пакости.

Торпедный Катер словно задохнулся на вздохе, а Симагин, как бы осознав и этот Венькин поступок, и твердый, с недобрым прищуром взгляд его, которым тот одаривал Торпедного Катера, посерьезнел и сказал:

— На это он не пойдет, зря ты устроил ему такую ловушку. Не держи его в уме, выбрось из головы. Сеть втихаря поставить, переметы на осетра кинуть — это да. Это он мастак.

— А ты, Толя, хоть раз поймал меня, чтобы так говорить? — с мягкой обиженностью возразил Торпедный Катер.

— Не поймал, так поймаю.

— Интересно… — Торпедный Катер долго глядел на Симагина, словно пытаясь тут же, не сходя с места, увидеть в его лице нечто такое, что сообщало ему, Симагину, вызывающе открытую уверенность, в то же время вселяя в него самого чувство легкой, но ощутимой растерянности. — Поймает он меня. Лови хоть сейчас! — излишне бодро вскинулся Торпедный Катер, делая шаг навстречу.

— А без этого, — сказал Венька, — ну, без поличных, разве нельзя его выгнать из инспекции?

— Нельзя, — мотнул головой Симагин, а Торпедный Катер уточнил, ухмыляясь:

— Меня, керя, заводская общественность сюда направила.

— Ну и что! Ты будешь браконьерничать, ценную рыбу ловить, а у тебя не моги и корочки инспекторские отобрать? Да моя бы воля!..

Симагин перебил Веньку:

— А у тебя моторка есть?

— Да нету… — виновато пожал тот плечами.

— А хочешь заиметь?

— Так а где ее возьмешь-то?

— Будет. Дам тебе адресок. Один старик продает. Лодка добрая, почти новая. И мотор самый сильный — «Вихрь».

Венька посмотрел на Торпедного Катера. Тот скис, похоже. Не понравился ему этот поворот, не по ноздре пришелся.

— Ловила собака свой хвост… — буркнул он и понес канистры с бензином к лодке.

Всю неделю Венька почти не видел того, что делал.

Кажется, раза два или три прогорали царги, но хлораторы держались, и с Ивлевым, новым сменным механиком, они насадили, как обычно, заплаты.

— Выкинь ты из головы, ради бога, что это убийство, — высказался было Ивлев. — Мало ли как могло случиться.

Венька только поморщился. Чего, дескать, лезет не в свое дело? Ни разу не был на реке, толком не знает, что к чему, а туда же — советует… Одного такого умника Венька уже отчихвостил как следует — капитана милиции. Надо же такое выкинуть — выпустил из-под стражи Торпедного Катера, арестованного было под горячую руку. Видите ли, алиби у него оказалось: как раз в ту ночь, когда погиб Симагин, Торпедный Катер был на свадьбе у своего брата. До утра, мол, шумели — весь дом в свидетелях.

Растяжимое это понятие — до утра. И четыре часа — утро, и семь часов — тоже еще не день. А за эти-то три часа, пока солнышко обогревается по-над сопками, можно побывать на краю света. Долго ли на лодке смотаться к нижним протокам? Да если еще машина под рукой, то поспеть к свадебным блинам проще простого. И всем будет казаться, что никуда не отлучался, тут и был.

Позже капитан снова стал вызывать на допросы Торпедного Катера. Кроме того, он добился, чтобы инспекция поставила Симагину памятник на берегу Иртыша. Правда, на скорую руку сделали — дощатая крашеная пирамидка с фанерной звездочкой, но все же памятник. Как бойцу.

Разве Саня Ивлев поймет это? Вот кто поддержал Веньку, так это Бондарь.

— Точно! — горячо согласился он. — Долбанули инспектора. Туман же был, подходящий случай свести счеты…

Заглянул Венька в бочкотарный цех по печальной необходимости. Он вспомнил, что там из квадратных пластинок титана штампуют пробки для бочек — хорошие заготовочки, с блеском, из них можно сварганить звезду и табличку с надписью, чтобы пирамидка стала похожа на памятник.

Присев у кучи заготовок, Венька тут же начертил мелом звездочку на облюбованной пластине, а Бондарь-то его и заметил. Слонялся, видно, за махинами станков и сразу подошел узнать, кто это там без спроса шарится.

— О, кого я вижу! Привет, привет… — он сунул Веньке руку и, склонив голову набок, вгляделся в разметку. — Для лодки, что ли?

— Чего для лодки? — не понял Венька.

— Ну звезда-то… — Бондарь, улыбаясь, ждал ответа с таким видом, будто заранее разгадал Венькин замысел — украсить лодку титановой звездочкой. Глаза его говорили, что он бы и сам не отказался от этой затеи как далеко не последний любитель моторных лодок.

— При чем здесь лодка? — нахмурившись, буркнул Венька, но вовремя спохватился, что Бондарь — хозяин этого цеха и может запросто выставить его, отобрав титановые пластины. — Зачем же такие звезды для лодки? — уже мягче переспросил он и, чтобы человек не обижался, как бы заново оглядел заготовку с белой звездочкой и озадаченно прищурился, заглазно примеряя ее к борту. Нет, ни к чему она там была. — На бронированный колпак разве что приварить ее, — натужно улыбнулся он.

— А колпак зачем? — засмеялся Бондарь. — Лишний же вес.

— А чтобы с браконьерами драться. Тогда уж ружье не ружье — ни одна сволочь не уйдет.

Венька насупился, погладил ладонью холодный металл и вздохнул.

— Это я одному инспектору на памятник хочу приладить.

— Это какому инспектору-то? — с участием спросил Бондарь, присаживаясь рядом на корточки.

— Да от рыбнадзора тут был один… Хороший парень. Толик Симагин.

Венька с умыслом не сказал фамилию сразу, он думал, что так, с растяжкой, известие прозвучит еще горестней, но Бондарь даже не дрогнул, не удивился.

— Симагин, Симагин… — вроде как припоминал он, делая вид, что знает в инспекции всех наперечет. — Это длинный такой, все время в тельняшке ходил?

И чего ради вспомнил кого не надо! Венька поморщился:

— Да не-ет… Это слесарюга из нашего цеха. Торпедным Катером дразнят. С этим хмырем сто лет ничего не сделается. Такие не горят и не тонут.

— Тогда кто же это…

— Да знаешь ты его! — терял Венька терпение. — Все лодочники его знают. Весь Иртыш. Он же тогда в машине вместе с нами был, когда ты на пристань-то нас подбросил, ну когда мы от баб деру-то давали, — еще более досадливо поморщился Венька, как бы говоря, что сейчас ему не до смеха и он припомнил об этом случае вынужденно.

И Бондарь сразу же вспомнил.

— Тот самый?! Погиб?! — присвистнул он, только теперь, видимо, постигая весь смысл этой новости и надолго останавливая свой взгляд на звездочке. — Ну как же, знал я его, конечно… Бензину как-то раз перехватывал у него. Застала меня темнота у понтонного моста, а тут еще заглох мой «Вихрь». А там же самая неразбериха — то мель, а то опять течение прет, бакены кругом понатыканы. А меня сразу хоп — и повернуло кормой. А уж если крутануло, то и ориентиры сбились. Кругом свет на воде, береговые столбы с лампочками тоже вроде бакенов стали… — Бондарь покосился на Веньку — как тот относится к этому случаю. — Новичку бы, конечно, туго пришлось, сам понимаешь, но я в тот момент…

— А он как увидел-то, что тебя закрутило? — перебил Венька.

— Кто увидел?

— Ну Толик Симагин-то, кто же еще-то!

— А, ну да… Заметил как-то, — пожал Бондарь плечами. — Дом-то его как раз возле понтона, ты же знаешь. Я не успел еще предпринять что-нибудь, чтобы самому выкарабкаться, к берегу причалить, например, а он уже на моторке ко мне подскакивает: «Что, говорит, случилось, товарищ?»

Венька готовно кивнул, словно бы знал Симагина давно.

— Он такой, Толик…

— Подплывает, значит. Давай, говорит, за мной держись. И попер прямо на понтон. А он, дьявол, еще больше кажется, чем днем, вроде как всем брюхом прилип к воде, и нету под ним ни одной щелочки. А Толик твой жмет на полном газу. А сам фонариком мне светит, чтобы я шел киль в киль.

— И не зацепили?!

— Чисто прошли! Причем на полном ходу!

Венька ухмыльнулся:

— А говорил, что бензин кончился… Сказал бы уж, что духу не хватило.

Бондарь рассмеялся, погрозив Веньке пальцем, но тут же вспомнил:

— Да, ну так как же погиб-то он, Толик-то?

Венька помолчал нахмуренно, пожевал свои вечно потресканные губы. Ему стало не по себе: судачат про что не надо, как две базарные бабы.

— Как-как… — передразнил он. — Никто же не видел. Лодку инспектора поймали уже у Форпоста, ниже проток. Плыла себе вверх дном. А самого Симагина нашли у Локатора.

— Это где коса-то, что ли?

— Ну.

— Так ведь там же палаточный городок на берегу, народу всегда полно!

Венька хмыкнул.

— Да уж понятно, что не здесь его приголубили, а где-то выше…

Он невидящим взглядом уставился на звезду, как бы еще раз прикидывая, не промахнулись ли они с капитаном, когда решали, где ставить памятник.

— Лично я и сам толком не знаю, как это все получилось, — со вздохом признался он.

Ему пришлось рассказать Бондарю про Торпедного Катера. Хотя о чем тут особо-то распространяться? Так себе история — одно душевное несогласие, и никаких пока что фактов.

Бондарь притомился сидеть на корточках и, к немалому изумлению Веньки, не жалея свою новую болонью — а может, просто не думая о ней в такую минуту, — плюхнулся на цементный пол и тоже вытянул ноги.

— Ломай тут голову как знаешь, — сокрушенно сказал Венька.

Ему было приятно, что Бондарь принял близко к сердцу этот трагический случай. Не то что Саня Ивлев. А ведь это хуже нет, когда посоветоваться не с кем, душу излить некому. И Бондарь, похоже, уловил это его настроение.

— А ты поменьше-то не мог выбрать заготовку? — с укоризной заметил он Веньке.

— А что, маленькая, по-твоему?

— А по-твоему, большая? Надо, чтобы звезду было видно издали.

Венька с благодарностью посмотрел на Бондаря.

— Правильно!

— А со временем и новый памятник инспектору сделаем!

В голосе Бондаря появились знакомые каждому рабочему начальственные нотки, и Венька, сам того не сознавая, вмиг подобрался и был уже полон внимания и какой-то внутренней, как бы исподволь копившейся в нем потребности что-то делать.

— А я еще хочу барвинок достать, — сказал он. — Травка такая с голубенькими цветочками. Пускай растет на могилке. Чтобы приятно ему было.

— Кому приятно-то? — удивился Бондарь. — Уж не Симагину ли?

— Кому-кому… Может, и ему. Почем мы знаем.

Бондарь посмотрел на него внимательно — и смолчал.

В два счета они заново перекроили чертеж, обрезали лишнее и, прежде чем отнести заготовки на сварку, решили отшлифовать их пастой.

В маленькой запущенной слесарке, отделявшейся от цеха дощатой дверью, Венька ловко надраил пластины на шлифовальном круге, и Бондарь, неотрывно наблюдавший за его работой, вдруг предложил ему перейти в их пятый цех. Слесарем-наладчиком.

— Это бочки-то делать? — засмеялся Венька. — Тут же одни бабы! Педальная деятельность. Веселая была бы комедия…

— А ты подумай, подумай! — не отступал Бондарь. — Во-первых, здесь чистый воздух, — он шумно принюхался, как бы от удовольствия закрывая глаза. — Никакого тебе газа. Разве что духами в цехе пахнет… — подмигнул он. — Во-вторых, сам себе хозяин. Вернее, во-вторых — это вот что будет: седьмой разряд и те же самые деньги, что ты и в хлораторном получаешь! Ну как, все о’кэй?

Венька хмыкнул с улыбкой и покачал головой.

— Нет, Боб, ни за какие коврижки. — Но, глянув на сникшего Бондаря, вдруг смилостивился и вывел уклончиво: — Вот если бы эту вашу педальную деятельность заменить конвейером… ведь можно же что-нибудь смороковать — подумаешь, какие сложности, спутники, сказал бы, делать, а уж эту-то бочкотару…

Он скривился, как бы показывая, что тут и говорить им не о чем, но Бондарь, живо смекнув, что к чему, встрепенулся.

— Так в том-то и фокус, что мы как раз и намечаем полную модернизацию цеха! Не век же нам кустарями быть, сам посуди. Бочек-то сколько надо, знаешь? А ты бы с самого начала принял участие в наладке нового современного оборудования. А может, кое-что изобрел бы по ходу дела, усовершенствовал бы, так сказать… Даю гарантию!

Вот тут-то Венька и смешался — не то чтобы сразу же соблазнился, но просто как бы невольно прикинул про себя: «А не худо бы, совсем не худо. Одно дело — титан. Там химия сплошная. Дундук дундуком ходишь возле хлораторов. А тут работа с механизмами, все на виду, валики, шестереночки… Уж смикитил бы не хуже других. И опять вроде как равновесие у нас с Ивлевым: точно не скажешь, кто впереди оказался».

— Давай, Боб, так, — напоследок сказал он Бондарю, — ты пока получай новое оборудование, а я тем временем подумаю…

Хороший был мужик этот Бондарь, и обижать его Веньке не хотелось.

Максимыча он забрал с кордона сразу после гибели Симагина. Зинаида относилась к старику хорошо, но Максимычу было тоскливо в пустой городской квартире, он целыми днями сидел у подъезда на скамейке, и тогда Венька устроил его на заводской причал. Купил ему транзистор и привел на веревочке бродячего колченогого пса.

— Ну, теперь и помирать неохота! — говорил Максимыч, щурясь на серебрившийся под солнцем Иртыш, на который он мог отныне смотреть целыми часами.

Каждый вечер он поджидал Веньку, но в этот раз, приметив Зинаиду, сидевшую у самых ворот на травке, Максимыч озадачился: сроду не приходила в такую рань, да еще и одна, без мужа… Опять небось в ссоре. И старик, не окликнув ее, ушел в сторожку, и тут-то подъехал Венька.

— Нет, вы поняли, а? — изумился он, выворачивая «Москвич» с дороги прямо на свою жену. — Ты чего это приперлась в будний-то день? — высунувшись в окно, крикнул он, мягко сгоняя ее буфером с насиженного места. — Ну ты и гулена… опять, поди, прилавок бросила на свою напарницу?

— Хм, прилавок бросила… Ты почему такой-то? — пришла в себя Зинаида, прокараулившая «Москвич» из-за солнца, слегка приморившего ее на теплой, бьющей в голову мягким дурманом траве. — Ты почему никогда не выслушаешь-то сначала? Я ключ сегодня потеряла, сама не знаю, где он и выпал из сумочки… И как же, думаю, я попаду вечером домой, если Вениамин вдруг опять загуляет где-то? И если, думаю, в пятом часу его не перехватить — ну, тебя то есть — на лодочной станции, то поминай потом как звали. Завихрится опять на своей «Казанке», да еще и с ночевкой.

Венька опешил от этой дерзкой речи жены, произнесенной к тому же при его друзьях. Мельком поймав в зеркале спокойно-насмешливые выражение лица Ивлева — небось подтрунивал мысленно сразу над обоими, как и всегда, — Венька покосился на Бондаря. Этот пустобрех еле сдерживался, чтобы во всю глотку не загоготать на весь Иртыш.

Вытащив из-под сиденья моточек проволоки, Венька открутил изрядный конец, продел им связку ключей от дома и, позвякав ею на весу, кинул к ногам жены.

— Повесь себе на шею, как медальон. И носи на здоровье.

Он сдал назад, объехал не шелохнувшуюся Зинаиду и даже ни разу не обернулся, пока не завернул за угол гаража. Но когда через минуту Венька снова увидел Зинаиду, преспокойно подошедшую к самому причалу, глаза его сузились.

— Чего уж теперь прогонять ее, пускай погреется на солнышке, — вполголоса предложил Максимыч. — Места нам жалко, что ли… У них там, в промтоварном, ну и духотища же, Зина сказывала. Им за вредность воздуха надо платить, как у вас на заводе, ей-богу! — хохотнул старик, и Венька сдался.

Они с Бондарем прямо на тельняшки надели прорезиненные куртки — коробом вставшие на теле, глянцево-зеленые роканы, к которым Венька приучил и Бондаря, обычно цеплявшего на себя ярко-оранжевый спасательный жилет. «Ты заруби себе на носу, шеф, — поучал его Венька, — со мной на воде не должно быть никакого маскарада. Одежда на нас должна быть какая? Незаметная — раз, неухватистая — два!»

— Кемель-то свой забыл…. — не открывая глаз, сказала Зинаида.

Венька словно не поверил, потрогал вихрастую макушку рукой.

— И правда… — смутился он. — Как же бы я без кемеля? Это же вроде как талисман у меня, — засмеявшись, сказал он Ивлеву и пошел к машине за кепкой. — Я его, этот сеструхин подарок, чуть не утопил на днях. Ты помнишь, шеф? — насмешливо глянул он на Бондаря.

— Да уж помню… — Бондарь вздохнул.

— Это когда ты ночью на скалу налетел? — спросил Максимыч.

— Ну, у Вороньего мыса. Гнался за одним хмырем, засек его с сетями и хотел срезать угол… И как меня только из лодки не выбросило… Очухался, цап за макушку, а на ней пусто!.. Меня чуть кондрашка не хватила. Что ты! Я же как к ней привык, этой кепке.

— Я подлетаю на своем курвете, — вставил Бондарь, — фару врубил, а он склонился через борт и ладонями по воде щупает… Я уж думал: все, ухайдакал кого-то.

Бондарь посмотрел куда-то вниз по реке, как бы мысленно представив себе, сколько ему из-за Веньки довелось натерпеться страха нынешним летом, еще раз вздохнул протяжно и пошел к лодке.

— Ну что, ребята, — покосившись на жену, вслух поделился Венька, — возьмем с собой одну интересную особу, а? Есть тут одна на примете…

У Зины, сидевший на травке лицом к солнцу, дрогнули веки, но глаза остались закрытыми.

— Возьми, конечно, — сказал Максимыч. — Какой может быть разговор?

— Только я ведь кланяться долго не буду, — как бы самому себе напомнил Венька.

— А тебя никто и не заставляет, — сказала Зина и переменила позу, умащиваясь поудобнее, будто собиралась загорать здесь до скончания века.

Бондарь уже отъехал на своем «Прогрессе» и, развернувшись носом на течение, ждал их, гоняя мотор на малых оборотах. Венька раскачивался, хрупая на прибрежной гальке своими бахилами, и очень терпеливо улыбался. И вдруг подскочил к Зинаиде, обхватил ее сзади за колени и, не укрываясь от ее легких шлепков, понес в лодку.

В это время подъехал на «Волге» Николай Саныч.

— Гляди-ка, гляди-ка… — донельзя удивленный столь необычной Венькиной игривостью, сказал Максимыч. — Это ведь он с жинкой своей балует, не с посторонней, прямо как молодожен какой! — тронул старик за рукав председателя профкома.

— Она у него симпапуля…

Венька усадил Зинаиду в лодку и, упираясь в килевой угольник, с резким тугим скрежетом спихивая ее в воду, крикнул Ивлеву:

— Прыгай, Саня! Чего остолбенел?

На быстрине Венька завел мотор и выправил «Казанку», радостно чувствуя, как мелко, учащенно бьется у него в руке руль. Именно этот момент он любил больше всего: стоит нажать кнопку — и лодка рванется вперед, обдавая прохладными брызгами.

Выждав еще самую малость, когда лодка оказалась рядом с косо выступавшей отмелью, Венька включил скорость и мягко провернул послушную рукоятку. Разом отодвинулся назад вскипевший бурун, лицо освежило невидимой водяной пылью, и лодка невесомо вышла на глиссер.

Венька засмеялся и, перекрывая грохот, хрипловато прокричал:

— Не мотор, а зверь, ты слышишь, как он поет, Саня?.. Это я обратно свой забрал. А новый втихаря вернул Николаю Санычу, пускай на нем чухается!

Венька сделал вираж на полном газу. Лодка круто разрезала свою же волну и, словно пытаясь взлететь на воздух, устремилась прямо на берег. В нескольких метрах от него, когда уже казалось, что они неминуемо врежутся в причал, Венька резко заложил руль, падая грудью на противоположный от берега борт. Приосевшая носом лодка, на секунду обнажая из воды винт, вхолостую прокрутившийся с надрывным ревом, рванулась вперед, оставив после себя крупную разгонистую зябь, сочно зашлепавшую о днища прикольных лодок.

— Ты гляди-ка, как он расходился, а? — восхищенно сетовал Максимыч. — Сроду такого цирка не позволял себе…

— Николай Саныч! — прокричал Венька, заходя на второй круг. — Давай наперегонки! Я на старом моторе и с пассажирами, а ты на новом, в одиночку. Давай?

Председатель профкома, крякнув, оглянулся — не слышал ли кто-нибудь еще, кроме ухмылявшегося Максимыча, — и укоризненно посмотрел на Веньку. Тот покуролесил еще немного и устремился вниз по течению. Бондарь тоже развернулся, пересек продольные волны и вышел в их пенный след.

— Ну и балаболка же ты, однако, — беззлобно сказала Зинаида, кутаясь в кусок брезента.

— Это у меня бывает, — простодушно сознался Венька. — От избытка чувств, как говорится.

Он перемигнулся с Ивлевым и надолго замолчал. Теперь только грохот мотора стоял в ушах и давил на перепонки. В этом реве, казалось, объявшем все вокруг, как-то неестественно плавно надвигались на них берега и так же неспешно отходили опять вдаль. Только город, со всеми его трубами, долго шел с ними рядом, но сразу за понтонным мостом, где река поворачивала к западу, как бы переместился вправо и стал отставать, уменьшаться на глазах, и чем дальше они уплывали от него, тем все более наливалось сизой темнотой небо над ним.

«Век бы туда не возвращаться», — по привычке подумал Венька, зная заранее, что этой его мысли хватит ненадолго, что без города ему так же теперь не жить, как и без этой реки, с ее потаенной глубиной и вечностью, без этих берегов, каждое место которых было на свой лад, наособицу.

Он любил эти минуты, когда ехал бездумно вперед и, краем глаза отмечая мелькавшие мимо бакены, лодки и суда, разглядывал далеко берега, державшие на себе чью-то чужую жизнь. То свежим сеном, то стерней, а то и близким пожарищем пахли они, в клубах пыли катили куда-то мотоциклы, с великой терпеливостью маячили в протоках, где густо зеленел осокой кочкарник, темные фигуры оцепеневших рыбаков с удочками, а вдоль кучерявого тальника отрешенно стояло в воде, спасаясь от овода, стадо коров, провожавших лодку немигающими глазами, в которых отражалось извечное недоумение всякого живого перед миром. А к вечеру ложились на притихшую, с глянцевым блеском воду оранжево-розовые отсветы закатного неба, и бурун за лодкой как бы вырастал, становясь кипенно-белым.

Но в каком-то месте вдруг нападало на Веньку желание поскорее пристать к берегу, разбить палатку и развести огонь из сухого плавника, и тогда огненные переплески на воде протягивались к середине реки и дальше, слизывая отраженные в ней звезды, а в прохладном, пахнущем мокрой травой воздухе настаивались горьковато-отрадные запахи костра…

— Ну, как, а? — близко наклонясь к Зинаиде и заглядывая ей в лицо, спросил Венька и, не дожидаясь ответа, счастливо улыбнулся и тихо, вполголоса запел, будто для самого себя только:

И вдруг он услышал, как Ивлев и Зинаида, словно сговорившись, ладно вступили, вторя ему двумя голосами:

Слова не улетали дальше лодки, их сбивал плотный шум мотора, но Бондарь, шедший поодаль, догадался как-то, что они поют, и, догнав их и почти сцепив лодки бортами, хотел было тоже пристроиться, но слов, как видно, не знал и умолк, растерянно глядя на Веньку.