Родился я в 1901 году в Приазовье, в глухом степном хуторе. Первыми детскими впечатлениями и, пожалуй, самыми сильными были впечатления природы — южной степи с ее самобытными людьми и суровыми нравами, с древними курганами и пустынными балками, с внезапными могучими грозами, с грустными осенними листопадами в степных садах и пыльными закатами.

Отец и мать, орловские крестьяне, тонко чувствовали природу, особенно отец, большую часть жизни проработавший на чужой земле, замечательный умелец, мастер на все руки — садовник, пчеловод, плотник, ремонтный рабочий, стрелочник и путевой обходчик на железной дороге. Человек малограмотный, он первый стал моим учителем в познании чудес природы, внушил любовь к ней, к русской сказке, к живому русскому слову. На очень скромный заработок он покупал хорошие книги, обнаруживая, как стало мне понятно потом, удивительное чутье и вкус при их выборе.

Шести лет от роду я, росший в степи парнишка, узнал имена Пушкина, Гоголя, Льва Толстого, Тургенева, Горького, замечательного собирателя русских сказок Афанасьева и таких повествователей о темных углах народной жизни, как Николай Телешов и Павел Засодимский. И, кто знает, может быть, еще тогда открылся в душе моей таинственный родник, возбудивший во мне потом неутолимую жажду писательства.

Учился в станичной двухклассной школе, и на том закончилось постижение мной наук — началась пестрая школа жизни. Мне не было еще пятнадцати лет, когда я стал трудиться на железной дороге: сначала ремонтным рабочим — «подростком», потом табельщиком у дорожного мастера и, наконец, телеграфистом.

Писать начал очень рано. Помню, будучи телеграфистом на заброшенной в степную глухомань станции со странным, немного бунтарским названием Бесчинская, я сильно затосковал. Да и голоден был очень: скудные харчишки, взятые из дому, были съедены, и вот с пустым желудком, злой на весь мир, сидел я за аппаратом Морзе и отстукивал на узловую станцию сведения о погрузке антрацита (вокруг станции коптили тогда угольной пылью частновладельческие шахты). Тогда-то я и написал первую повесть о голодном и больном телеграфисте, весьма унылую, полную воплей и жалоб на судьбу. Повесть, конечно, была плохой попыткой излить боль молодой души.

Потом, спустя 20 лет, уже став писателем и принимаясь за работу над романом о старой железнодорожной жизни, я кое-что вспомнил из ранней своей поры и подумал: ведь замысел нового романа зародился уже тогда, в первые годы моих железнодорожных скитаний. Тогда он тонул в потоке наивных фраз, в чудовищном нагромождении мрачных красок, но, помнится, и в этом словесном мусоре уже горел огонь большой обиды маленького человека против многих несправедливостей на земле.

Я чувствовал себя в те далекие годы горько обиженным среди сытых, бесправным среди благополучных мещан предоктябрьской поры. Теперь я думаю: без той давней, остро пережитой обиды, без «святого недовольства» жизнью не получилось бы из меня писателя.

После первой наивной повести я написал не одну книгу — романы «Суровая путина», «Семья Кудимовых», «Волгины» и другие, и каждая из этих книг была каким-то горячим куском моей собственной жизни. Такой автобиографической частью ее является и роман о былой железнодорожной жизни — «Далекие огни».

От будки номер сто пятый до Овражного, маленькой степной станции, километра четыре. Извилистый двухколейный путь дважды ныряет в глубокие выемки, защищенные с обеих сторон высокими и густыми посадками из могучих чернокорых грабов, ветвистой приземистой ольхи, акации и дикой маслины. В темной чаще, как в настоящем лесу, в непогоду сердито гудит ветер, стонут и скрипят деревья. Запах скошенных по откосам трав, лиственной прели, древесной коры стоит здесь в летние погожие дни. Каждое деревцо, каждый кустик знакомы тут Володе Дементьеву.

Он и родился здесь, в широкой степи, среди покоящихся в вечном сне курганов, в маленьком кирпичном домике у самого железнодорожного полотна. Глухая дремотная тишина нарушалась только паровозными свистками да перестуком вагонных колес на стыках рельсов. Первыми звуками, ворвавшимися в уши малыша, были грохот проносящегося мимо будки поезда, звенящая дрожь оконного стекла, а первыми его игрушками — отцовская жестяная коробка из-под петард и засаленные сигнальные флажки.

У путевого сторожа Фомы Гавриловича Дементьева в живых четверо детей. Трое — сестра и два брата Володи — давно померли.

После смерти братьев к Володе были обращены все надежды отца. Старшая сестра Володи, Марийка, и еще две младшие — Ленка и Настя — в расчет не принимались. Когда Фому Гавриловича спрашивали о семье, он в первую очередь с гордостью упоминал о сыне, с прибавлением слова «единственный».

Единственного сына нельзя было не учить, и Володю отдали в Подгорское железнодорожное училище. Правда, чтобы Володя смог закончить школу, Марийку оторвали от учебы на третьем году — помогать матери по хозяйству, нянчить младших сестер. А Володю оставили в школе.

Понемногу он занял в семье особое место. «Володя читает… Володя готовит уроки… Володя должен учиться», — эти фразы стали в семье привычными, звучали так же, как «отец на линии», «отцу надо идти в обход — на работу».

Окончив железнодорожное училище, Володя подал прошение о приеме в четвертый класс Подгорской гимназии. На этот смелый шаг поощрил Володю учитель Михаил Степанович Ковригин. Он обещал походатайствовать перед директором гимназии о том, чтобы способного ученика приняли на казенный счет, дал Володе три рубля на покупку учебников, снабдил программой. Володя накупил книг, стал готовиться к вступительным экзаменам. Товарищем его в занятиях был сын старшего телеграфиста Алеша Антифеев. По утрам, захватив с собой книги и тетради, они убегали из дому, забирались в тенистую чащу посадок и зубрили все, что не удалось вызубрить в последнем классе железнодорожного училища.

Два раза в месяц Володя и Алеша ездили в город к Михаилу Степановичу — отчитаться, как идет учение. Старый учитель жил в светлом нарядном флигельке на пыльной улице, недалеко от вокзала. Это был тихий задумчивый холостяк с бледным, болезненно обрюзгшим лицом, с очень живыми светло-карими глазами, глядевшими сквозь стекла очков насмешливо-ласково.

— Ну, как, степнячки, дела? Ах вы, железнодорожное племя, — весело встречал Михаил Степанович своих питомцев. — Соскучился я по вас, воробьи вы этакие.

Усадив Володю и Алешу за стол, Михаил Степанович поил их чаем, угощал душистым медом. В растворенные окна флигелька лился сладкий запах левкоев из палисадника, доносилось ровное, навевающее дрему, жужжание пчел. Разноцветные, похожие на игрушечные домики, ульи в вишневом садике были осыпаны пятнами теней.

В комнате учителя было много книг; они лежали в беспорядке на полу, на кровати и стульях. В углу стояли переплетные тиски, на керосинке подогревался клей, валялись связки картона. На стене висели столярные инструменты — пилы, рубанки, отборники, лобзики. Тут же приютилась порядком запыленная скрипка. Приборы для металлопластики и выжигания по дереву лежали на подоконнике. Здесь все занимало Володю; это был какой-то новый, интересный мир: Уже готовые шкатулки из орехового дерева с выжженными на них узорами и пейзажами стояли на полке. Володя и Алеша рассматривали их с восхищением, забывали, что надо возвращаться домой…

Михаил Степанович вставал из-за стола, стряхивал с потертой учительской тужурки хлебные крошки, говорил:

— Ну, а теперь, железнячки, послушаем, как далеко вы подвинулись в науках. Володя Дементьев, начинай-ка хвастать…

И Володя «хвастал», отвечал учителю на вопросы из грамматики, географии, истории.

— Отлично. Превосходно, — ласково поглядывая сквозь очки, басил Михаил Степанович. — Я уже говорил с помощником директора гимназии. Оставлены у них четыре места для неизвестных счастливцев. Главное — не провалиться на экзаменах. Доказать чиновникам, что мы тоже не лыком шиты.

Всегда с сожалением и неохотой покидали Володя и Алеша уютный уголок Ковригина. Михаил Степанович наказывал наведываться почаще, снабжал книгами.

Наконец наступил решающий день. Накануне пришла открытка от Михаила Степановича: учитель извещал, что 28 августа 1916 года в Подгорской гимназии состоится разбор прошений о приеме новых учеников из двухклассных училищ и о допущении их к вступительным экзаменам. Наутро Володя надел новую сатиновую рубашку: мать сшила ее ради такого необыкновенного случая. Ему было и страшно и радостно. Мать сама застегнула воротник рубашки, пригладила ладонью русый, вылинявший на солнце сыновний вихор.

Фома Гаврилович, снаряжаясь в путевой обход, угрюмо молчал.

— Ты бы, отец, поехал с Володей-то к начальнику. Гляди, сказал бы слово, — проговорила Варвара Васильевна.

— Еще что выдумала! — буркнул Фома Гаврилович. — Не верю я в эту затею. Где это видано, чтобы дети путевых сторожей в гимназии учились? Ты уж тоже, Варвара, как дите маленькое!

Володя удивленно и обиженно смотрел на отца.

— На станции и то уж смеяться начали, — сердито продолжал Фома Гаврилович. — Слыхали, говорят, Дементьев-то сына в гимназию отдает, видать, капиталы нажил за тридцатилетнюю службу!.. Да и как не смеяться? На какие-такие капиталы нам детей в гимназии учить? На пятнадцать рублей жалованья? Ну, Володьке простительно, а ты-то… не маленькая, небось…

Володя хотел было возразить отцу, что его примут на казенный счет, что Михаил Степанович хлопочет за него, но Фома Гаврилович, схватив фонарь и путевой молоток, хлопнул дверью.

Варвара Васильевна сунула Володе узелок с провизией и сказала:

— А ты все-таки поезжай, сынок. Гляди, бог даст, и выйдет.

— Выйдет, мама. Учился хорошо, экзамен выдержу, — должны принять, — уверенно ответил Володя.

Он зашел к Алеше: они еще с вечера договорились вместе ехать в город. Но Алешу совсем некстати постигла беда: он косил с отцом вдоль железнодорожной насыпи сено, был босиком, напоролся на камышовую занозу и теперь еле передвигал обмотанную тряпками ногу.

Володя поехал в город один. Прежде всего он зашел к Михаилу Степановичу. Ковригин встретил Володю как всегда приветливо, угостил чаем с баранками и медом.

— Главное не робей, — бодро советовал учитель. — Отвечай смело, уверенно. Нынче я представлю тебя самому директору. Это, брат, важная птица. Все от него зависит. Но ты не бойся. Директор добрый, просвещенный человек.

Наконец Ковригин надел потертую форменную тужурку, взял суковатую тяжелую палку и сказал:

— Ну, железнячок, поехали… В час добрый…

До самой гимназии Михаил Степанович шел молча и быстро. Володя старался не отставать от него.

В светлый, показавшийся необычайно чистым и красивым вестибюль гимназии он вошел, затаив дыхание. У тяжелой двери стоял толстый рыжеусый швейцар, одетый в блестевшую медными пуговицами и позументами форму. Он показался Володе величественным. Гимназисты в темно-серых мундирчиках и узких брючках навыпуск суетливо шмыгали по вестибюлю, ничуть не стесняясь грозного швейцара, шумели и смеялись, взбегали наперегонки по многоступенчатой лестнице куда-то на второй этаж.

— Посиди здесь, — сказал Михаил Степанович и, оставив Володю в вестибюле на скамейке, ушел наверх. Володя прождал Ковригина полчаса, изнывая от нетерпения. Наконец Михаил Степанович вернулся. Лицо его было сердитым.

— Пойдем, степнячок… Кажется, плохи наши дела.

Володя покорно последовал за учителем. Первое, что бросилось ему в глаза в просторном до неуютности кабинете гимназического совета, — это огромный портрет царя. Под ним, за длинным массивным столом, сидели люди в строго поблескивающих пуговицами мундирах. Лица их были важны и суровы, как у судей. Михаил Степанович подтолкнул Володю к столу. Седенький сухощавый старичок с эмалево-серебряным крестом на шее ласково и внимательно разглядывал Володю.

— Так это за него вы просите, господин Ковригин? — тихонько, скрипучим голосом спросил старичок.

— За него, за него, Георгий Александрович. Очень способный ученик. В железнодорожной школе он был лучший. — Михаил Степанович вытер платком потный лоб.

Володя стоял, вытянувшись, испуганно взирая на гимназическое начальство.

— Сколько лет тебе, способный ученик? — проскрипел старичок.

— Пятнадцать, — ответил Володя.

— Ох-хо-хо… Сколько этих способных учеников! — старичок покачал головой. — Что же будем делать, господа? Не принимать же его в первый класс!

— Мест нет — вопрос ясен, — грубо вмешался сидевший рядом со старичком долговязый с выпученными рачьими глазами. — Пусть идет в частную гимназию.

— У него же нет средств, господа, — пояснил Михаил Степанович. — Отец его — путевой сторож на железной дороге.

Кое-кто начал теперь разглядывать Володю с любопытством и обидным сочувствием. Старичок с крестом на шее нетерпеливо побарабанил пальцами о массивный бювар.

— К сожалению, не можем, господин Ковригин, ничем не можем помочь. Нет у нас мест на казенный счет… Давайте, господа, следующее прошение… — обернулся старичок к долговязому.

— Но я просил бы допустить его к экзаменам, он покажет себя, — начал было Михаил Степанович, но директор нетерпеливо махнул рукой.

Маленький коротконогий человек с шарообразным животом и толстой, розовой, очень короткой шеей поторопился отвести Михаила Степановича в сторонку и, заложив за спину руку, сказал покровительственно:

— Говорил я вам, душа моя… Как вы не понимаете?..

— Но, я знаю, они же примут другого, — вытирая платком лицо, загорячился Ковригин. — Илья Сергеевич, поймите же вы: если допустить его к экзаменам, он покажет себя на три головы выше других. Я обращусь в попечительство.

— Не поможет, душа моя, — усмехнулся помощник директора. — Вот вы все патронируете, устраиваете бедных мальчиков, а каково нам? Подумайте… Каково мне? Положение усложняется военным временем, всякими там слухами, — сами должны понимать. А если уж взялись, то патронируйте до конца. Найдите в городе состоятельного человека, пусть он внесет плату — и тогда пожалуйста. Зачислим вашего Дементьева в четвертый класс.

— Спасибо… — кривя губы, склонил голову Ковригин.

— Очень сожалею, — пожал плечами помощник директора.

Михаил Степанович схватил Володю за руку.

— Идем. Прощайте, господа, — поклонился он сидевшим за столом чиновникам.

В вестибюле Михаил Степанович подошел к гимназистам, собравшимся у какого-то списка, вывешенного на стене, и оживленно разговаривающим.

Володя, приподнявшись на цыпочки, через плечо Михаила Степановича стал разглядывать список допущенных к экзаменам учеников. Вот знакомые имена: Чарвинский — это Валька, сын начальника станции, а Ганька Сухоруков — сын старшего дорожного мастера. Володя прочитал список еще раз. Его и Алексея Антифеева, лучших учеников железнодорожного училища, выпущенных с похвальными листами, в списке не было.

— Они уже устроили все без нас, — сказал Михаил Степанович. — Эти-то приняты не на казенный счет, я знаю. Эх, Дементьев, были бы у твоего отца деньги!

Швейцар услужливо распахнул дверь, Володя и Ковригин вышли на улицу. Володя уже не сдерживал слез.

— Полно, Дементьев, слезами не поможешь, — сказал Михаил Степанович. — Еще не все потеряно. Ты еще совсем мальчик, голова у тебя светлая. Будешь держать экстерном, я помогу готовиться. Я и сам держал экзамен экстерном. Энергия, энергия, хлопчик, и воля. Талант, энергия и воля. Первым русским ученым был Ломоносов — не дворянин, не миллионщик, а сын рыбака. Ты это должен помнить.

Но Володя плохо слушал, — им овладело отупение, он шел по пыльной улице, как слепой.

— Сволочи!.. Чинодралы!.. Продажные души!.. Душители разума! — ругался Михаил Степанович, отдуваясь и громко стуча по каменной панели тяжелой палкой.

Они пришли на вокзал. Михаил Степанович усадил Володю в вагон.

— Не робей, Дементьев, — утешал учитель, но лицо его было печальным. — Мы свое возьмем. Придет наше время. А главное, не забывай о Ковригине. Книжки бери, читай. Книг у меня хватит. Будешь приезжать?

— Буду, — ответил Володя. Он уже не плакал, а только сердито посапывал, втягивая воздух облезлым, обожженным на солнце носом.

— Ну вот… Обязательно наведывайся. И готовиться будешь. Мы сами гимназию пройдем, не тужи.

Володя теперь слабо верил словам учителя.

Михаил Степанович ушел, поезд тронулся. Побежали мимо окон серые привокзальные постройки, запыленные, закопченные паровозным дымом тополи и акации. Володя положил на вагонный столик узелок с нетронутыми домашними харчами, уткнулся в него головой…

Когда он подходил к дому, уже вечерело. Полосатый шлагбаум был закрыт. Две высокие арбы с душистым сеном, запряженные круторогими волами, стояли в ожидании проезда. Из-за ближней посадки доносились частые вздохи локомотива. Володя рассеянно взглянул на загорелого чумазого парня в широкополой соломенной шляпе — «бриле», беспечно развалившегося на сене, и позавидовал ему: парню, по-видимому, не было никакого дела ни до наук, ни до гимназии. Нагнув голову, Володя прошел в калитку палисадника.

Одергивая широкую подоткнутую юбку, навстречу выбежала мать с зеленым флажком в руке. Чтобы встретить поезд, она всегда отрывалась от какого-нибудь домашнего дела. Рукава ее поношенной кофты были засучены до локтей, руки мокры, из-под сдвинутого на затылок платка выбивались пряди растрепанных русых, тронутых первой сединой волос. Она изумленно и невесело взглянула на сына, сказала на бегу:

— Вернулся, сынок… Вижу — не с радостью.

Володя шагнул в дверь. Навстречу ему пахнуло едким мыльным паром. В полумраке сеней, нагнувшись над корытом, стояла сестра Марийка. Подняв черноглазое раскрасневшееся потное лицо со вздернутым носом, она приветливо улыбнулась, смахнула с мокрого лба смоляную прядь.

— Тю, Володька! Уже приняли в гимназию? — крикнула она весело.

Володя не ответил. Марийка последовала за ним в будку, на ходу вытирая руки о фартук. Плутовато улыбаясь и заглядывая в лицо брату, она спросила заговорщицким полушепотом:

— Приняли в гимназию? Что же ты молчишь?

— Понимаешь, Марийка, не приняли… — притворно-небрежно ответил Володя. — Оказывается, мест не хватило. Но, понимаешь… — Володе не хотелось говорить сестре всю правду. — Понимаешь, сам директор сказал, — на будущий год примут обязательно. Меня и Алешку. Михаил Степанович сам сказал, что я — первый ученик…

Марийка смотрела на брата понимающе и насмешливо. Володя любил свою старшую сестру. Любил ее задорную веселость, искристый взгляд ее карих с золотистым отливом глаз, беспечный смех, привычку носить в заплетенных черных косах какой-нибудь засушенный цветок или ленточку. Но теперь все это раздражало его…

— Ха! На будущий год! — фыркнула Марийка. — И на будущий год не примут. Годитесь вы с Алешкой в гимназию, аж некуда! Совалось теля до барского жилья! Туда чистеньких принимают да разодетых, а у тебя одни штаны, да и те в латках…

Володя сердито оттолкнул сестру. Еще минута и он наговорил бы ей дерзостей. Но тут в железной зеленой коробке у окна, опутанной спиралью проводов, задребезжали сдвоенные удары сигнального звонка.

— Ой, скорый вышел! — всплеснула руками Марийка и выбежала из комнаты.

Вошла Варвара Васильевна.

— Мама, меня не приняли в гимназию, — решительно сказал Володя и, упрямо сжав губы, вышел из будки…

Первым долгом надо было поделиться горем со станционными друзьями — Алешей Антифеевым и Зиной Полуяновой, дочерью дорожного мастера.

Зина, сероглазая девушка лет пятнадцати, с бледным, всегда грустным лицом и худыми длинными руками подростка, училась в Подгорской частной гимназии.

Володя встречался с ней только летом, во время каникул. Зина сначала казалась ему гордой и недоступной. Но вот однажды она первая заговорила с ним. Это было минувшим летом, в душные июньские сумерки, на станции. Володя, смущаясь и краснея, рассказывал о прочитанных книгах, о школе. Все время он беспокойно озирался, боясь, что его увидят взрослые: наедине с девушкой он остался впервые. Да и побаивался Володя отца Зины, дорожного мастера, грубого и сердитого старика.

Они прошлись до семафора и обратно, но этого оказалось достаточно, чтобы положить начало первой Володиной влюбленности. Зина не отличалась особенной красотой. Вокруг широковатого носа у нее мельчайшей россыпью цвели веснушки, но большие серые с синевой глаза были очень хороши. Они казались бездонными, смотрели всегда изумленно и задумчиво, будто спрашивали о чем-то или видели мир впервые. Но особенно хороши были косы Зины — тяжелые, цвета золотистой меди, свисавшие ниже пояса двумя огненными жгутами.

Володя и Зина встречались не часто. В синие летние сумерки уходили к семафору. Зеленый его огонек горел вдали маленькой манящей звездочкой. Шелковистый осторожный ветер гладил лица, дыша медовыми запахами васильков и чебреца, горечью обильно цветущей по откосу ромашки. Боясь приблизиться к девушке, Володя молча слушал ее ласковый, все еще звучавший детскими интонациями голос. Короткие встречи пролетали незаметно. Со степи надвигалась душистая свежесть ночи, — Зина торопилась домой. Не доходя до станции, она подавала Володе маленькую теплую руку, говорила грудным, приятным голосом:

— Ну, бука, до свиданья. В следующую встречу будь разговорчивей.

Володя уходил в свою будку, а наутро уже снова ожидал встречи с Зиной, приходил на станцию без всякого повода, — только для того, чтоб увидеть промелькнувшее в палисаднике знакомое платье, узкую девичью спину с двумя золотисто-рыжими косами.

Но встречи с Зиной вдруг оборвались. К мастеру приехали какие-то гости, а к начальнику станции явились сыновья — студенты путейского института, красивые, розовощекие, жизнерадостные молодые люди.

И Зина стала гулять в их шумной щеголеватой компании, будто совсем забыв о Володе. Однажды, собирая в посадке хворост, Володя услышал знакомый смех, мужские басовитые голоса, бренчанье гитары. Он не успел спрятаться в кусты, — компания с веселым говором и смехом вышла на полянку, и Володя увидел Зину. Лицо ее сияло беспечностью и детским восторгом, золотисто-рыжая коса свешивалась на грудь. Рослый малый с черными усиками и нагловатыми выпуклыми глазами, в небрежно накинутой на плечи студенческой тужурке вел Зину под руку и, близко склонясь к ней, смешил ее каким-то глупым, как решил Володя, рассказом. Володя узнал старшего сына начальника станции, Станислава, и сразу же люто возненавидел его.

Он стоял, не двигаясь, и молча смотрел на девушку. Вероятно, он был очень смешон в своей куцей ситцевой рубашке, в заплатанных брюках, потому что Зина, проходя мимо, подняла голову и даже не взглянула на него. Увлекаемая оживленно переговаривающейся молодежью, она скрылась в кустах боярышника.

С этой поры Володя перестал искать встреч с нею; едва завидя Зину издали, спешил уйти.

Осенью Зина уехала учиться, разъехались веселые студенты, начались занятия в железнодорожной школе. За уроками и домашними заботами Володя забыл о своем увлечении. Но вот наступило лето, и он опять увидел Зину. Она выросла, похорошела. И снова была встреча в тихий сумеречный час, снова возобновились прогулки к семафору. Но теперь Володя не так робел и не так радовался при встречах. Он помнил, — снова приедут студенты и Зина опять уйдет в их компанию. В одну из прогулок он сказал девушке с дрожью обиды в голосе:

— Я сын путевого сторожа. Ты не забыла об этом? Увидят тебя со мной твои друзья — посмеются…

Зина зарделась от смущения.

— Что за глупости, Воля? Причем тут путевой сторож? Мой отец тоже был простым ремонтным рабочим. И не смей так говорить.

— Я знаю, я для тебя не товарищ, — упрямо сказал Володя. — Ты гуляешь со мной просто потому, что тебе скучно.

— Нет, нет. Не думай так, Воля. Ты серьезный и умный, — наклоняясь к его лицу и ласково поблескивая глазами, продолжала она. — Ты не похож на других мальчишек. Ты совсем как взрослый, слышишь?

От этих слов у Володи захватило дыхание.

— Ты должен учиться, — строго сказала Зина. — Обязательно.

— Я уже готовлюсь в четвертый класс гимназии, — гордо заявил Володя.

Зина радостно и удивленно взглянула на него.

— Воля, так это же чудесно! Ты окончишь гимназию, можешь даже поступить в университет.

— А на какие шиши, как говорит мой отец, — угрюмо и едко заметил Володя. В искреннем восторге подруги он уловил нечто обидное для себя. — Значит, все-таки лучше было бы для тебя, если б я был студентом, как Стаська Чарвинский? Сознайся — для тебя я был бы тогда… Ну как тебе сказать… Более подходящая пара, что ли…

Зина нетерпеливо дернула плечом.

— Ты говоришь чепуху. Разве плохо быть образованным человеком? Сын путевого сторожа, и вдруг… Расскажи же, кто помогает тебе готовиться.

Володя с увлечением стал рассказывать о Михаиле Степановиче, о своих занятиях. Он постепенно воодушевлялся, все более горячо и уверенно звучал его голос. Лицо Зины, освещенное бледным отблеском заката, становилось то серьезным, то ласково удивленным.

Увлекшись рассказом, Володя словно забыл о Зине, шел все быстрее, неловко размахивая руками. Они давно миновали семафор, и зеленый огонек повис далеко позади них. В степи становилось все темнее, где-то в балке грустно кричал чибис, а они все шли вдоль неясно поблескивающих рельсов.

Наконец Зина остановилась первой, взяла Володю за руку.

— А мы далеко зашли, Воля. Пойдем обратно. Однако какой ты замкнутый. Ты никогда не говорил мне ничего подобного. Мы теперь будем с тобой делиться всем, что у каждого на душе. Хочешь? Ах, как хорошо быть друзьями…

И девушка легонько прижалась плечом к Володе. Он незаметно отодвинулся, словно чего-то испугавшись.

— Ты больше не сердишься на меня за то, помнишь? — просительно и грустно вновь заговорила Зина. — Я была такая глупая тогда, ой! И как это случилось, не понимаю. Я будто тебя не узнала. А этот Стаська Чарвинский, до ужаса глуп, хоть и студент. Он всегда говорит такие глупости… Не сердись, Воля, прошу тебя…

— Зачем? — тихо ответил Володя. — Я знаю, почему так бывает… Тебе было стыдно перед студентами показать, что ты со мной знакома.

Зина вздохнула.

— Да, пожалуй… Это гадко, но это правда.

Это было самое продолжительное свидание. Зина даже позволила проводить себя до самой калитки. Расставаясь с Володей, сжимая его неловкую руку, она особенно близко придвинулась к нему и, глядя в его лицо светящимися глазами, сказала:

— Хочешь быть моим другом, Воля? Крепко, навсегда? Я не хочу больше никаких друзей…

— Хочу, — кратко ответил Володя.

— Так будем же друзьями… На всю жизнь… Ладно?

Володя молча кивнул головой.

Он уходил тогда домой, спотыкаясь о шпалы. Гимназия, Зина, ее последние слова — все это переполняло сердце гордостью. Тогда он смело и уверенно говорил о своих мечтах, о продолжении образования… Но что он скажет Зине теперь, когда все рушилось, когда никакой гимназии не будет? И как отнесется к этому Зина, что подумает? Ведь он болтун, бахвал, и нет оправдания его глупой самонадеянности.

Так думал Володя, подходя к станции. Сквозь поредевший ольшаник оранжево и холодно просвечивал закат. Рожок стрелочника протяжно запел вдали. Чуть слышно заскрипели шпалы, и мимо Володи застучал колесами длинный воинский поезд. Из полутемных теплушек с деревянными перекладинами вдоль раскрытых дверей выглядывали загорелые солдатские лица. Сквозь грохот поезда можно было расслышать, как в одном из вагонов пели: сильный голос выводил высокие заливистые ноты. Прополз ярко освещенный классный вагон «для офицерских чинов», за ним потянулись платформы, груженные сеном, орудиями, зарядными ящиками.

«А что если уехать на фронт?» — вдруг подумал Володя. Героические подвиги на фронте всегда манили его, в них было что-то похожее на приключения из книг Майн-Рида, Луи Жаколио, Купера, Буссенара… Недавно он даже чуть не удрал с Ганькой Сухоруковым на фронт. И только в самый последний момент, проезжая на площадке товарного поезда мимо родной будки и увидев стоявшую у переезда мать, вдруг затосковал и спрыгнул с тормозной площадки. А Ганька все-таки уехал. Его вернули со станции Люботин, оборванного, обовшивевшего, чумазого от угольной пыли и мазута.

Сейчас мысль о бегстве на фронт снова показалась Володе привлекательной. Володя остановился, следя за медленно катящимися мимо платформами.

«Забраться на такую вот, зарыться в сено и… — размышлял Володя. — За ночь эшелон укатит далеко, там можно из сена вылезти, хлебца у солдат попросить. А там — фронт, жаркий бой, подвиг, георгиевский крест и возвращение домой в ореоле славы».

Володя так и подумал вычитанной где-то фразой — «в ореоле славы». Тогда-то уж наверняка примут в гимназию и Зина будет любить его.

Осталось вагона четыре. «Ну, скорей же!» — подбадривал себя Володя. Но, несмотря на все внутренние усилия, он продолжал стоять, не двигаясь. Какая-то мысль, слышанная где-то и полузабытая, удерживала его. И вдруг он вспомнил ее. «На фронт только остолопы убегают, — сказал однажды Михаил Степанович. — Наслушаются про Козьму Крючкова и бегут». И Володя отошел от последних, медленно двигающихся мимо тормозных ступенек.

На станции, в дежурной комнате и в пристанционных кирпичных домиках уже светились спокойные огни. Сторож Никифор, кривоногий, с прокопченными обвисшими усами, не выпуская изо рта цигарки, зажигал на платформе единственный керосинокалильный фонарь, кряхтя, накачивал в него насосом воздух. За станцией, на взгорье, белели хаты казачьей станицы. Володя поднялся по тропинке, постучал в окно чистенького, крытого камышом домика, негромко позвал Алешу. Дверь сеней заскрипела, на пороге появился сам Алеша.

— Ну, Волька, приняли? — ломающимся баском спросил он.

— Идем, — тихо сказал Володя и повел товарища в заглохший пристанционный садик.

Алеша долговяз, худ и на голову выше Володи. В его сутулой фигуре есть что-то староватое, медлительно-вялое, хоть он и ровесник Володе. Он сильно хромает, тянет по земле обмотанную тряпкой левую ногу. Иногда он опирается на плечо товарища, и тогда Володю трогает жалость к своему другу.

Они садятся на подгнившую, источенную червями скамейку. Сухие листья срываются с тополей и, кружась, печально шуршат. Над головой тихонько позванивают провода. В траве тренькают сверчки. Мерцают вдали стрелочные огни.

— Не приняли? — спрашивает Алеша.

— От ворот поворот, — глухо отвечает Володя.

— Что же они сказали? — в голосе Алеши недоумение и досада.

— А то… — страстно и негодующе начинает Володя. — Ничего, говорят, не можем. А Михаил Степанович насчет средств моих им как сказал, так они совсем закрутили носами. Такие чинодралы, душители разума… — Володя с особенным ударением повторяет слова, сказанные Ковригиным. — А небось Вальку Чарвинского и Ганьку Сухорукова приняли. Для них, сдобных сухарей, маменькиных сынков, и места нашлись.

— А мы-то старались, — усмехается Алеша. — Ну, я так и знал. У Вальки отец жалованья получает целых восемьдесят рублей. Одно слово — начальник! А твой батька — сторож, костыльник… Действительно, сволочи…

Алеша ожесточенно сплевывает, поглаживает больную ногу.

— Значит, все теперь кончено? — вздыхает Володя.

— Обедня кончилась, а к вечерне пускай попы идут, — шутит Алеша.

— Что же мы теперь? Так на этом и засохнем?

— А что делать? Нынче батя мой уже запевал мне, чтобы я учеником на телеграф поступал. И поступлю. Пускай провалится эта гимназия. Хизика, фимия, алгебра… — Алеша нарочно коверкает слова, злобно смеется. — Пошло все это к монаху… Я лучше на должность пойду, деньги зарабатывать. Тужурку себе форменную справлю, фуражечку — шик с отлетом, как у телеграфиста Кирьки Меркулова. За девчатами буду ухаживать…

Володя молчит: ему обидно, что Алеша так легко отрекся от их мечты.

— А я буду готовиться сам. Мне Михаил Степанович обещал помочь… Буду держать экзамен экстерном, — говорит Володя.

— Это еще что за химия — экстерн? — насмешливо спрашивает Алеша. — Все эти экстерны для начальниковых сынков. Ты что думаешь? Отец так тебе и позволит дальше груши околачивать? А ну, скажет, валяй на работу, денежки зарабатывать.

— Скажет — пойду, а готовиться буду, — угрюмо твердит Володя.

— Эх, ты… Тоже, экстерн… — Заметив, что Володя хмурится, Алеша обнимает его за плечи. — Ну, не сердись, Волька. Ты, брат, какой-то чудак. Затвердил — гимназия, гимназия! Да пошли ты ее к монаху. И без нее проживем. Давай-ка покурим, а? У меня папиросы есть «Козьма Крючков». Ух, и крепкие!..

Володя курит тайком от отца и, чтобы не пахло изо рта, жует чебрец или прихваченный из дому чай. Сейчас он с особенным удовольствием затягивается едким дымом, отдающим паленым сургучом, закашливается.

— Фу!.. Ну и крепкие, — с видом знатока замечает он. — Аж слезы потекли…

— Угу. Папиросы — что надо. Пятак 20 штук, — сплевывая, солидно соглашается Алеша.

— Ну, я пойду. — Володя вдруг встает со скамейки.

— Куда? Эх ты, друг… Небось, опять к рыжей своей?

— Не к рыжей… — слабо противится Володя и чувствуем как краска заливает его лицо.

— Смотри, — почему-то грозит Алеша. — Ты, экстерн, брось мастерову дочку. Сдобный сухарь, да твердый. Куда ты лезешь к ней со своими зубами? Об нее начальников сын зубы точит..

— Не смей так говорить! — вспыхивает Володя. — Зина — прекрасная девушка. Она лучше всех здесь на станции.

— Во-во… Эх ты, химик… Да она так закрутит тебя! Ты слушай-ка… — Алеша притягивает к себе товарища, сообщает таинственно: — Из-за нее в городе гимназист один, Сенька Беззубов, чуть не застрелился… Я слышал, отец говорил.

— Да что ты?! Почему? — вскрикивает Володя.

— Да потому… закрутила она его, засмеяла, а он и бахнул себе в голову… Хорошо, что пуля соскользнула… Они, брат, гимназистки, все такие. Фигли-мигли, круть-верть. А сама-то рыжая и конопатая, только и того, что глаза красивые… Вот Даша Золотова — это девочка…

Володя смущен, его затаенные чувства оскорблены.

— Насчет гимназиста — вранье, — запальчиво говорит он. — И гимназист этот — дурак. А Зина, она такая, как в книгах… Знаешь, каких в стихах описывают…

Алеша вдруг захохотал, взявшись за живот.

— В стихах?! Ну и чудак же ты… Ох-ха-ха! Эх ты, экстерн! Я тебе вот что скажу, — строго предостерег Алеша. — Стаська Чарвинский за Зинкой приударяет и, слыхал я, будет жениться на ней… — Алеша приглушил голос. — А Чарвинский богатющий, ты же знаешь. У него в банке денег — вагон… Два дома в Подгорске… А ты говоришь — о книгах да стихах… И выходит, — не Сенька Беззубов дурак, а ты… И смотри, чтобы мастер не оборвал тебе уши.

Володя подавлен неотвратимостью доказательств. Разве он сам не видел, как Станислав Чарвинский гуляет под руку с Зиной? И стоит ли после этого идти к ней? Зачем же она говорила о дружбе?

— Пойду я, — угрюмо говорит Володя, — домой пойду.

— Ты не серчай, — останавливает его Алеша. — Принесу-ка я гитару. Побренчим, а? А к Зинке не ходи. Ей замуж надо, а нам — в телеграфисты, ха-ха…

Володя молчит, склонив голову.

— Ладно, — говорит он немного погодя с тоскливым отчаянием. — Неси, Алешка, гитару…

— Вот это здорово, — радостно кричит Алеша. — Молодец, Волька!

Задумчиво шелестят в палисаднике тополи. Темнеет августовская прохладная ночь, высыпают звезды. Аспидно-синий небосвод изредка прочеркивают фосфорические голубоватые следы предосеннего звездопада. Тишина заливает станцию. Ее нарушают только лай собак и далекая, скраденная расстоянием, песня: это поют девчата в казачьей станице.

В пристанционном садике слышится девичий смех, бренчит гитара. Неверный тенорок Володи и грубоватый басок Алеши Антифеева вторят пискливым девичьим голосам, ведут мотив модного романса, любимого станционными телеграфистами и конторщиками:

Володя дурачится излишне громко и фальшиво выкрикивает последние слова. Девушки хохочут. Тут и дочь стрелочника Наташа, худая, болезненная девушка с птичьим носом, и Даша Золотова, и Лида Шрамкова — все почти подростки, только вчера покинувшие школьную скамью. Но нет здесь Зины Полуяновой, этой гордой, непохожей на других девушки. Она редко участвует в станционных сборищах.

Даша Золотова, дочь дежурного по станции, в прошлом году закончила железнодорожное училище. У нее пухлощекое розовое личико, маленькие, всегда смеющиеся глаза-щелочки, пухлые руки, пискливый голос. Она поминутно взвизгивает, беспричинно хохочет и кажется Володе нестерпимо глупой. Как непохожа она на Зину! К Даше у Володи двойственное отношение: грубовато-снисходительное, мальчишеское — и робкое, полное первого мужского любопытства.

Володя уже замечает и выпирающую из-под кофточки двумя бугорками грудь Даши, и упругую полноту ее маленькой ноги. В компании, в ребячьих шалостях с ней Володя смел и дерзок: ему ничего не стоит дернуть Дашу за косичку, огреть кулаком по упругой спине; но когда они остаются вдвоем и девушка выжидающе-насмешливо щурит глаза, Володей овладевает смущение и странное волнение.

Давно прошел вечерний пассажирский поезд, озарил на минуту огнями окон пустынный перрон, оставил запах нагретой стали, степной пыли, далеких и шумных городов. Затих за семафором железный грохот, словно ушел поезд в землю, — и опять тишина.

— Проводи меня, Волька, — шепчет, дергая Володю за рукав, Даша.

— Хорошо, Дашенька, я тебя провожу, — безразлично говорит Володя, а сам думает о Зине.

«Я должен рассказать ей обо всем. Алеша не прав. Милая, славная Зина, не может быть, чтобы ты лгала….»

— Воля, я чего ты такой скучный? — пискливо тянет Даша. — Какая муха тебя укусила?

— А вот эта… — щиплет Володя ее за руку чуть повыше локтя.

— Ай! — взвизгивает девушка. — Не щипайся! Как не стыдно! Вот я тебя тоже…

Володя и Даша ловят друг друга, потом останавливаются у деревянной калитки. Володя молчит, ждет, пока Даша уйдет…

«Скорей, скорей… Может быть, еще увижу ее. А вдруг она уже уехала? Ведь через два дня начинаются занятия», — мелькает тревожная мысль.

— Мне надо уходить. До свидания, Даша, — говорит Володя.

— А я не пущу. Не пущу… — Даша обвивает шею Володи мягкими руками, сама тянется к его лицу. — Глупый ты, Волька, — шепчет она. — Ты и целоваться еще не умеешь. Давай научу? Ну-ка…

Володя с силой отталкивает ее.

— Невежа! Грубиян! — плаксиво визжит Даша. — Дурак!

— Дура! — уже издали кричит Володя и почти бегом пускается вниз по тропинке…

Возле путевой казармы, у деревянной калитки, ведущей во двор дорожного мастера, — скамейка. Здесь часто сиживала Зина с книгой в руках. Сюда приходил вечерами Володя, у этой калитки были сказаны первые слова дружбы. Теперь скамейка пуста. Может быть, Зина сидела здесь недавно и ждала его.

Темные тополи глухо шумели над скамейкой. Володя присел, кляня себя за то, что поверил Алеше, поддался чувству оскорбленной ребячьей гордости, своей замкнутой обидчивости. Ведь только ей, Зине, он может по-настоящему рассказать о своем горе. Только она одна умеет серьезно слушать его и понимать.

Он уже начал придумывать, как вызвать девушку, но вдруг калитка скрипнула, и в ней показалась тонкая светлая фигурка.

— Кто здесь? — тихо спросила Зина.

Володя молча бросился к ней, обрадованно схватил за руки.

— Пусти, — сухо сказала девушка. — Мы меня испугал.

— Зина, как хорошо, что ты вышла! Ты ждала меня?

— Почему я должна была тебя ожидать? — еще суше и надменнее ответила Зина. — Я не к тебе вышла. Мне сегодня не хочется спать. Завтра я уезжаю.

Володя, растерянно опустив руки, молчал. Все оборвалось в нем. Зина сказала насмешливо:

— Я слышала, как ты пел на станции. Ты хорошо поешь, оказывается. Тебе было очень весело.

Зина засмеялась. Едкий комок обиды подступил к горлу Володи.

— Еще бы… Меня не допустили к вступительным экзаменам, а Вальку Чарвинского приняли, — голос Володи сорвался. — И теперь я не буду гимназистом. И ты обманывала меня, когда говорила о дружбе. Ты не можешь дружить с сыном путевого сторожа, да, не можешь. И еще скажу: из-за тебя стрелялся гимназист Сенька Беззубов. И ты скоро выйдешь замуж за Станислава.

— Ты с ума сошел! Что за гадости ты говоришь? — чуть слышно прошептала Зина.

Побледневшее лицо ее выступало из сумрака белым неподвижным пятном.

Володю била лихорадка обиды и гнева. Задыхаясь, он продолжал:

— Ты не ждала меня, Зина. А я все время о тебе думал. Мне хотелось рассказать о своем горе. Но тебе это не нужно. Ты завтра уезжаешь, и тебе все равно. У тебя будут свои друзья… Ну и ладно. Я тоже буду учиться. Я буду готовиться экстерном. Михаил Степанович будет мне помогать. И я выдержу экзамен. Буду таким же образованным, как и твои друзья. Прощай!

Володя повернулся и пошел.

— Остановись, Воля! — крикнула Зина. — Слышишь?

Но Володя, подавляя в себе страстное желание вернуться, все-таки не оглянулся. Чтобы не слышать окликов, он заткнул пальцами уши и, спотыкаясь, побежал вдоль станционных путей.

«Я докажу ей, что я тоже гордый. Пусть она не думает, что я не могу без нее», — думал Володя.

…Дверь в будку открыта. На полу, у порога, зеленый огонек сигнального фонаря. Мать, конечно, не спит. Неизвестно, когда она отдыхает. С утра и до поздней ночи Варвара Васильевна возится по хозяйству, встречает поезда у шлагбаума. Ночью приляжет где-нибудь на полу, на подстилке, подложив руку под голову. Звякнет сигнальный звонок, и она уже на ногах, — схватив фонарь, бежит закрывать шлагбаум.

Варвара Васильевна утомленно смотрит на Володю. Сидя за маленьким столом у окна, она при бледном свете лампы штопает замусоленные платьица Володиных сестер. Долгого летнего дня не хватило ей, чтобы закончить всю домашнюю работу.

— Нагулялся, — говорит она не то сердито, не то печально. — Кончилась, значит, твоя гимназия. Эх, суета, суета! Видно, правду говорил отец, — не наше это дело.

Володя присаживается на табурет, исподлобья смотрит на мать. Лицо у нее измученное, унылое. Из соседней комнатушки доносится ровное дыхание спящих сестер… Все это так непохоже на пережитое там, на станции. Разговор с Зиной кажется далеким, бессмысленным, ненужным. Мать, сестры, бедная, привычная обстановка будки — разве это похоже на Зину? Зины теперь не будет. И надо забыть о ней.

За дверью слышатся грузные шаги. В будку входит Фома Гаврилович. В руках у него тяжелый гаечный ключ, молоток с длинной ручкой, фонарь; на ременном поясе с медной бляхой — кожаный футляр с флажками, жестяная коробка с петардами.

Фома Гаврилович вешает на стену железный контрольный номер, ставит в угол инструмент, снимает круглую шапку с медным гербом, ватный пиджак. Лицо у него широкое, темное, — словно вытесанное из томленого дуба; каштановая кудрявая с проседью борода стекает чуть ли не до пояса, заслоняет квадратную могучую грудь. Насупленные глаза глядят из-под мохнатых бровей очень сурово и задумчиво — взгляд людей, долго живущих в одиночестве, молчаливых.

Не ожидая расспросов, Володя рассказывает отцу обо всем. Фома Гаврилович пьет из крынки молоко, приглаживает широкой ладонью темные усы, слушает молча, внимательно.

Лицо его спокойно и чуть насмешливо.

— Так, Волька, — говорит он. — Я заранее знал, что тебе дадут по шапке. А ты, сынок, не тужи. Голова есть, руки — есть — не пропадем. Работать будешь. Работа нашему брату не страшна. Я тридцать лет гайки на рельсах винтил — не пропал, и ты не пропадешь, если не дурак. Мастер наш, Антипа Григорьевич Полуянов, из Курской губернии в лаптях пришел, грамоте не знал, с ремонта начал, а потом, гляди, дослужился до мастера, медаль получил. Голова! Грамоту мы сами должны добывать от жизни. Не дают нам ее, а мы ее — зубами. И грамота наша крепче, умнее. Потому — мы ее с гайки начинаем. Слыхал, есть такие, самоучки? А? Вот и ты сам учись. Не пустили тебя, а ты учись, — книжки читай. — Я не препятствую. А сейчас айда спать, — весело закончил Фома Гаврилович. — Утро вечера мудренее. Завтра поможешь матери картошку копать.

Володя уходит в спальню.

«Работать… Да, я буду работать. Работа не помешает читать книги. А Зина?.. Какая тут Зина, когда надо копать картошку…»

Фома Гаврилович сидел у плитки, на скамеечке, курил. Варвара Васильевна шила, изредка вздыхая. Оба молчали.

— Варь, — наконец тихо позвал Фома Гаврилович. А ведь я надумал, куда определить Вольку.

— Куда? — чуть слышно спросила мать.

— В телеграфисты.

— Мал еще — не примут.

— Какое — мал? Парню пятнадцать стукнуло. Ждать нечего, мать, надо приспособлять мальца к делу. Книжки книжками, а дело делом. Такие уже родителям помогают.

— А по мне — так в магазин, в приказчики, лучше, — сказала Варвара Васильевна. — Отвези-ка ты его в Подгорск, похлопочи в магазине, — гляди, человеком станет. При крахмалке и в галстучке будет ходить, как дядя мой в Ливнах, помнишь?

Фома Гаврилович насупился.

— Разве это должность — холуем у хозяина быть?

— Потом сам хозяином станет, — осторожно заметила Варвара Васильевна. — Из приказчиков сами лавочки потом открывают.

— Тоже мне, лавочница, — усмехнулся Фома Гаврилович. — То гимназия, то магазин… Довольно уж. На должность надо определять, на казенное жалованье. Телеграфисты вон тоже в шевровых сапожках ходят.

— Как знаешь, — вздохнула мать, и снова задвигалась ее рука, втыкая в тряпье иголку. — По мне — пускай бы погулял еще годок.

— А кормить их чем будешь? — строго заметил Фома Гаврилович. — Обувать-одевать их надо? Сама вон латку на латку кладешь.

Лицо Варвары Васильевны от этих слов еще больше осунулось и постарело. Невеселое молчание теперь уже надолго водворилось в будке…

Вечерами, когда степь окутывается лиловой, медленно стынущей мглой, Фома Гаврилович отправляется в очередной путевой обход.

В хорошую погоду вечерние и ночные дежурства особенно по душе Фоме Гавриловичу. Приятно мерить неторопливыми шагами много раз измеренные версты, идти в потемках между смутно поблескивающих рельсов да постукивать молотком по гайкам и костылям, проверяя исправность пути. Приятно сознавать, что жизнь многих людей и благополучное следование грузов доверено ему, одинокому человеку, шагающему с фонарем по путям. Вряд ли кто из пассажиров вспомнит о путевом стороже, но это ничуть не огорчает Фому Гавриловича. Наоборот, он чувствует себя хозяином этого стального, кажущегося бесконечным пути. Он сам немало вбил в эти шпалы новых костылей, сам свинчивал эти рельсы.

Год укладки каждой шпалы точно известен Дементьеву. Он знает, в каком месте лежат шпалы-новички, еще едко пахнущие креозотом, и шпалы-старушки, до которых еще не дошла очередь замены. С любовным вниманием осматривает он их: не прибавилось ли трещин, крепко ли сидят костыли. Эти трещины, как морщины на старческом лице, напоминают о том, что старость уже глядит в глаза и самому Дементьеву. Не одно поколение шпал пережил он за тридцать лет службы. Делая зарубки на конце старой негодной шпалы, он с грустью, точно шпала — это какой-то невозвратно ушедший кусок его собственной жизни, — приговаривает про себя:

«Ну вот, и ты отслужила свое, старушка, — пора. Завтра скажу дорожному мастеру, и пойдешь ты на дрова».

Ритмически в такт шагам качается, скользит по рельсам свет ручного фонаря. У пояса позвякивает о коробку с петардами медный рожок. Глубокая тишина, точно живая, дышит отовсюду, и кажется Фоме Гавриловичу: один он на всем белом свете. Сухой шелест растущих по откосу трав не нарушает степного безмолвия.

В этом безмолвии так хорошо думать и вспоминать…

Тридцать лет назад трое братьев Дементьевых — Фома, Герасим и Иван — покинули родную деревушку в Орловской губернии и двинулись на юг в поисках счастья. Это были здоровенные, худые, нестриженые парни в домотканых рыжих зипунах и желтых лыковых лаптях. Двое из них — Фома и Герасим — уже отслужили четырехлетнюю службу в пехоте. Далекий просторный Дон манил вольными заработками. Дома оскуделое хозяйство, пустые, почернелые от давности углы покосившейся рубленой избы с прогнившей соломенной крышей, клочок суглинистой земли, на которой даже трава плохо растет.

Дома остались старик-отец, мать и две сестры. Отец проводил сыновей за околицу, дал строгий наказ не оставаться навсегда на чужой стороне, не забывать его, старика, и присылать половину заработанных денег.

Братья почтительно выслушали наставления отца. Половину заработка присылать домой трудно — это они знали. Какие еще будут там, на Дону, заработки — неведомо! Заикнулся было на этот счет старший сын, Герасим. Но старик так прикрикнул на него, что Фома и Иван не решились поддержать брата.

— Скажу в волости — пачпартов не станут выправлять, вот и вся недолга. Тогда по этапу домой обратно пригонют, — пригрозил старик. — Я вам покажу, чертово семя, как отца не слушаться!

Покорное молчание сыновей смягчило его. Наставительно, но все еще сердито он добавил:

— А жениться домой приезжайте. Сам женить буду. На тутошних женю! Чтоб от корня своего не отрывались.

И, ткнувшись колючей, прогорклой от табака бородой в лица сыновей, старик махнул рукой:

— Ну, с богом!

Когда скрылась за лесной опушкой серая, одного цвета с землей деревушка с деревянной колокольней, братьям полегчало, словно из тюрьмы освободились.

Были они молодые, крепкие, дальний путь их не пугал. В подкладках зипунов была зашита у каждого смятая красненькая[1] на черный день, в карманах позвякивали истертые пятаки на дорожные расходы. Братья путешествовали пешком, по шпалам, и только иногда пролета два-три проезжали «зайцами» на товарных поездах. Иной раз на станциях просили у дорожных мастеров временной работы — сбивали снеговые щиты, очищали пути от снега и, переночевав в ремонтных казармах, снова пускались в дорогу.

На станции Лозовая их захватила первая бурная ростепель. С Приазовья подул весенний пьянящий ветер, блеснуло солнце, зашумели ручьи. Южная степь казалась неоглядно широкой, просторной, и от этой широты на душе становилось еще веселее. На радостях, что уже недолго осталось путешествовать, братья пропили в трактире целых полтора рубля.

А две недели спустя они остановились передохнуть на станции Овражное, попросили у мастера временной работы денька на два, да тут и застряли. До большого южного города, цели путешествия, оставалось полдня пути, но карманы братьев давно опустели, а без денег забираться в город было страшновато. Поразмыслили они, поспорили и решили поработать лето в Овражном. Один Герасим настойчиво тянул в город, но и он скоро остыл. Братьев зачислили в ремонт пути. Так началась железнодорожная карьера Фомы Гавриловича.

За два года он успел поработать костыльщиком, стрелочником, старшим ремонтным рабочим. Братья были старательные, аккуратные, непьющие, — у дорожного мастера они были на хорошем счету. Еще через год Фому и Ивана назначили путевыми сторожами. Фома Гаврилович осел на сто пятой версте, недалеко от Овражного, Иван — у Подгорска. Герасим работал стрелочником. Братья честно выполняли наказ отца: каждый месяц высылали домой половину жалованья. Но от старика Дементьева приходили ругательные письма, он продолжал жаловаться на нужду, все чаще грозил не высылать выправленные паспорта. Потом стал настойчиво звать сыновей домой, угрожая, если не приедут, проклясть за непокорство.

Но сыновья не думали возвращаться: они ели донской белый хлеб, зарабатывали деньги, жили в теплых железнодорожных будках. Второй наказ отца — о женитьбе — первым нарушил брат Иван: он женился на дочери местного мещанина. Теперь уж своя семья крепко полонила его, совсем оторвала от родной земли.

За это старик и вправду проклял его; но веселого, добродушного Ивана отцовский гнев не испугал. Стращать сыновей Гаврила Дементьев уже не мог: управление дороги само затребовало из волости документы для своих служащих. Однако Фома и Герасим жалели отца и мать, да и по родине тосковали. Герасим в конце концов не выдержал — попросил расчет и уехал на родину. Фома Гаврилович хоть и был самый покорный из всех сыновей, но уж очень крепко сжился со своей путевой службой. Чтобы не сердился отец, он решил жениться на девушке из родного села.

Отпросившись у мастера, в зимнюю стужу он уехал домой. Родственники быстро нашли в соседнем селе невесту. Фома привез все свои сбережения за три года — сто рублей. Обрадованный старик решил сыграть свадьбу с треском и громом. Свадьба действительно получилась бесшабашно-веселой, шумной, с пьяными слезами и бабьими причитаниями. Старик Дементьев плясал, пел, плакал, бил во хмелю дешевые глиняные чашки, бросался даже с кулаками на Фому, но потом остыл, смирился и отпустил молодоженов на чужбину.

Долго гостить дома Фоме Гавриловичу было нельзя: ждала служба. Да и не радовала гостеприимством родная изба. Мало что изменилось во дворе с тех пор, как братья уходили на заработки. Чахлая клячонка дожевывала в хлеву соломенные объедья, а в дырявом закрому только мыши попискивали. Изба еще больше покосилась, крышу так и не починили… Куда же деньги девались? Высылал, высылал три года… Взглянул Фома Гаврилович на пустой двор, на весь домашний непоправимый раззор — злобой и тоской облилось сердце. Стиснул он зубы, махнул рукой, кинул на сани сундук с приданым Варвары Васильевны и в февральскую слепую вьюгу поскорее со двора долой…

Еще пять лет подряд ежемесячно, каждое двадцать первое число, слал он домой деньги. Уже родились дети, росла семья, но Фома Гаврилович все еще как-то изворачивался. Старик Дементьев реже досаждал письмами. А последнее было на редкость краткое и даже веселое. Старик сообщал, что задумал переселяться с сыном Герасимом в Сибирь.

Соблазнили его царские бойкоречивые вербовщики рассказами о будто бы даровых, еще не тронутых сибирских землях. «Сколько захочешь, заграбастаешь себе земли — знай только работай да урожай сымай, — сулили они. — Вольные рыбные реки текут в Сибири той, в лесах птицы и зверя видимо-невидимо, а пшеница повыше человечьего роста вымахивает; колосья, как гири, — клонятся долу…»

Закружилась голова у старика от сладкой мечты о сытости. Решил и он попытать счастья. Скоро Фома Гаврилович узнал: отец и Герасим с семьями, вместе с другими переселенцами, двинулись в Сибирь. А еще через год донеслась из родной деревни весть: не дошли до вольных земель Дементьевы — старик помер в дороге где-то за Томском, на пересыльном тракте, а Герасим как в воду канул — пропал без вести…

Фома Гаврилович присел на рельс, поставил у ног фонарь. Широкая богатырская борода его лежала на груди. За темным бугром то вспыхивало, то стухало зарево, словно кто раздувал огромный горн: это пылали в Подгорске доменные печи металлургического завода.

Фома Гаврилович закурил, прислушиваясь, не шумит ли поезд. На станции его предупредили, что вслед за пассажирским пройдут несколько воинских эшелонов, — надо быть начеку. Воспоминания, как догорающие угли, теплились в голове.

«Пошла враскат жизнь Дементьевых», — думал Фома Гаврилович. Было чего-то жаль, было обидно за судьбу всей семьи. Фома Гаврилович чувствовал себя так, будто долгое время шел впотьмах, а потом очнулся и увидел себя одиноким, заброшенным. Каждый день он ходил по этим рельсам до соседней будки и обратно, а жизнь все тридцать лет бежала мимо, как шумные, населенные неизвестными людьми поезда. Фоме Гавриловичу стало тоскливо и страшно. Сердце его билось трудно и часто. Ему казалось, что и умрет он на рельсах одиноким, никому не нужным.

Послышался гул, — Фома Гаврилович встал. Желтые глаза паровоза надвинулись из тьмы со стороны Подгорска. Начали подрагивать рельсы. Фома Гаврилович выпрямился, поднял фонарь: путь свободен!

Поезд шел на подъем, набирая скорость. Все слышнее стонала земля. Черная стальная громадина, дыша теплом, с грохотом пронеслась мимо. За паровозом, торопливо постукивая, побежали вагоны.

Прогремел последний вагон. Фома Гаврилович повернулся, посветил вслед.

«Путь свободен, путь исправлен!» — словно кричал своим светом вслед поезду фонарь Фомы Гавриловича, а руке было тяжело и сердцу беспокойно.

Это было первое утро, когда Володю Дементьева разбудили раньше обычного часа. Марийка первая бесцеремонно посягнула на свободу брата.

Огненно-розовый восход горел в узком окне будки. На деревянном диванчике, поджав колени, спал Володя. Марийка дернула его за ногу. Юноша поежился, натянул на голову пестрое лоскутное одеяло. Марийка засмеялась, рванула за голую пятку еще раз. Володя замычал, брыкнулся. Марийка не отставала.

— Эй ты, гимназист! Подымайся — картошку копать пойдем.

«Какую картошку? Что за чепуха?» Володя вскакивает и сердитыми недоумевающими глазами смотрит на сестру.

— Чего балуешься? А то как садану по зубам! — кричит он хриплым спросонья голосом и собирается лягнуть сестру ногой.

— Ты видал его!.. — Марийка, смеясь, норовит поймать брата за ногу. — Барин какой! Вставай, тебе говорят. Ма-ама!

В дверь просовывается строгое лицо матери, Володя слышит ее укоризненный голос:

— Вставай, сынок. Поможешь копать картошку.

«Ах, да… — вспоминает Володя вчерашнее. — Картошка, помидоры, капуста — не все ли теперь равно…»

Не глядя на сестру, он натягивает запыленные башмаки, думает: «…Зина сегодня уезжает, а я, может быть, совсем напрасно обидел ее. Подвернулся же этот Алешка со своими пакостными сплетнями. Неужели так и не придется увидеть ее?»

Мутно-голубое небо опрокинулось над выжженной желто-серой степью. Между двух посадок, недалеко от будки, — картофельное поле, даровой кусок земли из так называемой полосы отчуждения. Шуршат на ветру сухие, точно бумажные, листья кукурузы, пряно пахнет укроп, со станичных бахчей, расположенных рядом с огородом Дементьевых, притекает дразнящий запах солнечно-желтых дынь.

Володя и Марийка часто поглядывают на запретное поле, облизывают сухие губы: эх, попробовать бы спелого сочного арбуза! Володя уже раза два подмигнул сестре, лукаво скосил глаз в сторону бахчи.

Так хочется пить! Так суха от длительного бездождья земля! Лопата врезается в нее с трудом, а когда отваливается черствый ком, в лицо ударяет пресной горячей пылью. Пока Марийка выбирает розово-бледные картофелины, можно на минутку разогнуть спину, сорвать и бросить в рот горсть черных сладковатых ягод паслена.

Варвара Васильевна проворно роет землю, не пропуская ни одного засохшего картофельного куста, черными от земли пальцами ловко выбирает серые клубни, бросает в ведро. Она молчит, губы ее плотно сжаты. Точно след какой-то глубокой думы навсегда застыл на ее морщинистом лице. Не отставая от матери, идет Марийка, согнув тонкий девичий стан. Старенькое ситцевое платье еле достает до колен, голые загорелые ноги все в пыли и царапинах. Лицо обвязано платком, только блестят черные лукавые глаза… В старательно заплетенных косичках, болтающихся на спине, торчат розовые ленты и лиловые цветы бессмертника.

Марийка резким, звонким голосом затягивает песню. И опять встает в памяти Володи светлый и прохладный вестибюль Подгорской гимназии, последняя горькая встреча с Зиной, и опять хватает за сердце тоска. Серое картофельное поле кажется таким скучным и печальным, что хочется упасть на жесткую, прокаленную летним солнцем землю и плакать безудержно, по-детски…

Володя со злобой воткнул в землю лопату.

— Марийка, хочешь арбуза? — шепнул он на ухо сестре.

Марийка только усмехнулась. Володя, пригибаясь, побежал к посадке. Не прошло и пяти минут, как он уже призывно махал сестре рукой из запыленных кустов дикой маслины, показывая из-под полы рубахи крупный белобокий арбуз.

— Ну и деточки, — проворчала Варвара Васильевна, опасливо оглядываясь. — Увидют казаки — будет вам…

Марийка бросила лопату, смиренно лукавя глазами, сказала:

— А ты, мамка, с нами покушай арбузика… Ой, и пить же хочется! Идем, мамуня…

— Иди, иди, бесстыжая, а я сейчас… — усмехнулась мать. Не переставая оглядываться, она подрыла еще один картофельный куст и только тогда оставила лопату.

В прохладной тени кустов, сидя на устланной сухими листьями земле, они с жадностью уплетали сахаристый, тающий во рту арбуз. На подбородке Варвары Васильевны повисла розовая капля. Сейчас глаза ее были совсем как у Марийки: дрожал в них одинаковый озорной смех молодости.

— Ох, и арбуз! — перхая от смеха, похвалила Марийка.

— Тише ты, егоза! — погрозила ей мать.

Володя ел сосредоточенно, с невозмутимо серьезным видом выковыривая концом ножа из пунцовой сочной мякоти черные семечки. Марийка показала на него пальцем, фыркнула:

— Гимназист… По чужим бахчам арбузы красть.

От неудержимого смеха задрожали ее узкие плечи. Володя возмущенно посмотрел на сестру, но полный рот не позволял ему разразиться негодующей речью. К тому же смеялась и мать — добродушно, тихонько, отмахиваясь от Марийки, как от назойливой мухи. Это обезоружило Володю. И в самом деле: разве не смешно вместо гимназии очутиться на чужой бахче и стать огородным воришкой?

— Ну, будя, будя… — сказала Варвара Васильевна. — Улетела эта гимназия, бог с ней… — И, вставая, добавила: — Спасибо, детки, за арбуз. Не обеднеют казаки. А теперь пойдем картошку докапывать. Да корки соберите, в кусты подальше забросьте, чтоб сторож-бахчевник не нашел. А семечки, пожалуй, тоже собрать надо. На будущую весну у себя на огороде посадим.

И, старательно собрав все до единого семечки, Варвара Васильевна осторожно вышла из кустов. Далекие частые свистки пели в сухом и знойном воздухе. Отрывистые и заунывные, они, казалось, звали на помощь.

Варвара Васильевна остановилась, прислушалась.

— А ведь это тревожные свистки, детки… Господи, помилуй… — сказала она и побледнела.

Свистки не затихали, они звучали все явственнее и настойчивее, как набат.

— Так и есть — несчастье… — проговорила Варвара Васильевна и, схватив лопату, побежала с картофельного поля.

— Бежим и мы, Марийка! — крикнул Володя и бросился вслед за матерью…

Фома Гаврилович заканчивал дневной обход. На сто четвертой версте он туже завинтил болты на стыках рельсов, отдохнул, закурил, пошел дальше. У начала глубокой выемки, зажатой с двух сторон высокими откосами, его обогнали двое ремонтных рабочих, кативших груженный шпалами вагончик.

— Ребята, — сказал Фома Гаврилович, — по этому пути должен сейчас проследовать воинский поезд. Переставьте вагончик на другой путь, а то будет беда.

Чумазый парень в рваной, пестрой от мазутных пятен рубахе, подняв на минуту лохматую, серую от пыли голову, усмехнулся, показал блеснувшие на солнце зубы.

— Ничего! Нам артельный приказал подвозить шпалы по этому пути. Наша артель тут недалеко в выемке работает.

— Смотрите, не успеете докатить, — предостерег Фома Гаврилович.

— Поспеем, — беспечно засмеялся парень и сильнее налег на вагончик. Его черные голые пятки быстро замелькали по шпалам.

Вагончик приближался к выемке, — оттуда доносился стук молотков, — когда Фома Гаврилович услышал за спиной нарастающий шум и оглянулся. Черный дымок показался вдали. Красноватая лента вагонов змеилась по степи. Фома Гаврилович привычным жестом, почти механически, выхватил из кожаного футляра красный флаг. Но машинист не мог еще заметить сигнала: поезд входил в закругление, скрываясь в посадке.

От конца посадки до выемки было не более двухсот саженей — расстояние не совсем достаточное, чтобы остановить тяжелый поезд, шедший под уклон на старых ручных тормозах.

Рабочие тоже заметили опасность, стали сбрасывать с вагончика шпалы. Но растерянность уже овладела ими. К тому же шпалы были новые, тяжелые, — не так легко их сбросить. Бегая вокруг вагончика, рабочие отчаянно звали на помощь. А поезд уже вырвался из посадки и мчался к выемке. Машинист давал короткие тормозные свистки. Убедившись, что сигнал замечен, Фома Гаврилович бросился на помощь рабочим.

Спокойствие путевого сторожа вернуло рабочим силы.

— Не бойсь, ребята, не бойсь, — гудел Фома Гаврилович, уверенно и ловко сдвигая шпалы с вагончика. Широкая борода его развевалась по ветру, пот мутными ручьями стекал по лицу. Работая, Фома Гаврилович не спускал глаз с приближающегося поезда.

Вот уже сброшена последняя шпала, загремела по щебню платформа вагончика; осталось только снять стальные пятипудовые скаты. Слышнее задрожала земля, загудели рельсы. Вот и черная железная грудь паровоза — до нее уже не более ста шагов. Поезд надвигался с грохотом и шипением, машинист все время давал контрпар и свистел.

— Ну, еще разок, ребятки! — крикнул Фома Гаврилович и ухватился за скат. Рабочие подняли скат, но вдруг, не устояв при виде приближающегося паровоза, бросили и побежали. Фома Гаврилович потерял равновесие, упал, откинул правую руку на рельс. Колесо вагончика обрушилось на рельс, как молот на наковальню, подмяло руку. Боли Фома Гаврилович не чувствовал. Он сумел еще левой рукой сдвинуть скат с рельса и отскочить. Еще мгновение — и он был бы раздавлен поездом.

Паровоз с лязгом врезался в оставшийся на рельсах другой скат, протянул его шагов семьдесят и, порезав им концы шпал, остановился. Из правого развороченного цилиндра с оглушительным свистом вырвался пар.

К поезду бежали артельный староста с переносным красным диском и рабочие. Из вагонов выскакивали, солдаты. Фома Гаврилович стоял у полотна, вытянувшись, как часовой на посту. Лицо его было землисто-серым, борода разметалась. Правая рука плетью свисала вдоль тела. Из раздробленной кисти медленно стекала густая черноватая кровь.

Рыжий солдат с желтыми веснушками на розовом, точно обожженном лице, подбежал к Дементьеву.

— Эй, крути Гаврила, крушение устроить захотел? — сипло и злобно крикнул он. — До фронта черепки нам решил поразбивать?

— Дура, — остановил его другой — широкоскулый, с грузными плечами борца. — Не видишь, раненый Гаврилка-то.

— Чугунков, скорей фельдшера! — крикнули из солдатской толпы.

Фома Гаврилович поглядел на руку, как на что-то чужое, зашатался.

— Держи его, ребята, упадет, — сказал широкоскулый солдат.

— Не на фронте, а раненый. Чем это тебя, землячок?

Фома Гаврилович еле пошевелил бледными губами.

— Вас спасал, братцы… Еще немножко — и поспели бы сбросить другой скат. Ну, и то слава богу.

Фома Гаврилович, скрипя зубами от боли, оглянулся, ища рабочих, двигавших вагончик, но те убежали в посадку. Бледный, с трясущейся челюстью, подошел артельный староста — одутловатый, грузный человек в суконном жилете поверх грубой бумазейной рубахи и в низких, густо смазанных дегтем сапогах. Остальные рабочие растерянно толпились тут же, окруженные солдатами.

Артельный староста суетился, отдавал бестолковые приказания.

— Прохор Егорович, ты прежде всего поезд огради сигналами, а обо мне после… — сказал ему Фома Гаврилович и сел на бровку, истекая кровью.

В это время, солдаты расступились. Небрежно одетый пехотный поручик с опухшим спросонья лицом протиснулся в живой гомонящий круг.

— Кто здесь железнодорожная администрация? — спросил он, запыхавшись.

Артельный староста выступил вперед.

— Вы кто? — подозрительно щурясь, спросил поручик.

— Я артельный староста.

— Что здесь случилось? В чем дело?

— Несчастье, ваша благородь. Поезд наскочил на вагончик, — держа руки по швам, пояснил артельный.

Загорелое лицо его с вислыми седеющими усами медленно окрашивалось румянцем, глаза по-детски виновато мигали. Странно было видеть этого пожилого, очень внушительного и важного на вид человека стоящим навытяжку перед офицером, который годился ему в сыновья.

— Солдаты, — небрежно приказал поручик, отведите артельного старосту в вагон к полковнику Брюнчицкому.

— Ваша благородь, я на работе и подчиняюсь своему начальству. Отлучиться не могу, — деревянным голосом проговорил Прохор Егорович.

— Нет, уж вы, голубчик, пройдите в вагон, — подчеркнуто вежливо сказал поручик. — Я вас прошу.

— А это что? В чем дело? — заметив сидевшего неподалеку Фому Гавриловича, спросил он, когда Прохора Егоровича увели.

— Путевой сторож, ваше благородие. Он ранен, — объяснил широкоскулый солдат.

— Чем ранен, где?

— Колесом придавило.

— Вызвать фельдшера и сделать перевязку, — распорядился поручик и скомандовал нараспев: — Солда-аты, по вагонам! Марш!

Солдаты, громко обсуждая происшествие, стали расходиться. Поручик побежал к паровозу.

Пока Фоме Гавриловичу делали перевязку, со станции на дрезине приехали дорожный мастер Антипа Григорьевич Полуянов и начальник станции Чарвинский. Антипа Григорьевич, сухощавый низкорослый старичок с козлиной седенькой бородкой, никогда не разлучавшийся со стальным шаблоном для промера пути, молодо спрыгнул с дрезины, подбежал к старшему рабочему, спросил по-бабьи высоким, далеко слышным голосом:

— Где Прохор?

— Забрали в офицерский вагон.

— Натворили делов, сукины дети! — визгливо выкрикнул старик и рысцой побежал к вагону.

Прохор Егорович, вытирая пот с побледневшего лица, шел навстречу. Завидя дорожного мастера, артельный староста остановился в нерешительности: он знал горячий нрав Антипы Григорьевича и ничего хорошего от этой встречи не ожидал. Не раз случалось, что старик бил шаблоном провинившихся.

— Чего остановился? — издали крикнул Антипа Григорьевич. — Ты иди, иди, я научу тебя, как сигналы ставить.

— Только не бейте вы меня шаблоном! — взмолился Прохор Егорович. — Полковник и без того душу из меня вытряс.

Антипа Григорьевич по-петушиному подскочил к артельному старосте, схватил его за воротник жилистой, не по-стариковски крепкой рукой. Он был намного ниже артельного и, стремясь наклонить его к себе, смешно подтянулся на цыпочках.

— Ты это что же, рас-сукин сын?! — захрипел дорожный мастер. — Забыл военное время? Под полевой суд захотел всех подставить? За сорок лет на моем околотке такого не было. Почему не выставил сигнала?

— Ставил, Антипа Григорьевич.

— Врешь, стервец! — Дорожный мастер устрашающе выпучил маленькие острые глазки, приглушил голос, озираясь. — Сейчас же посылай рабочего с красным диском к посадке. Только чтоб никто не видал. Пускай выроет ямку посередь пути и положит диск между рельсов. Как будто сигнал был выставлен, да его машинист повалил, понял? На машиниста надо все свалить. Скорей, пока комиссия не приехала.

Прохор Егорович изумленно смотрел на мастера.

— Ты понял, что я тебе сказал? — еще тише и злобнее проговорил старик.

— Понял, Антипа Григорьевич.

— Ну, так делай живей, анафемская твоя душа! Одна нога здесь, другая там!

— В момент сделаю, — обрадованно кивнул Прохор Егорович и побежал вдоль состава.

Рабочие уже вытащили скат вагончика из-под правого паровозного цилиндра. Паровоз, словно раненое чудовище, хрипло дышал паром через пробоину.

Сутулый бледный машинист с комом засаленной пакли в руке стоял тут же, наблюдая за рабочими.

— Как же это вы, господин машинист, сигнал прозевали? — спросил, подходя к нему, Антипа Григорьевич.

— Никакого сигнала не было, — угрюмо ответил машинист. — Я заметил только флаг сторожа, когда до вагончика оставалась сотня сажен.

— А мы вам докажем, господин машинист, что сигнал был на сто четвертой версте, да вы его сбили.

— А сигнальный где был? Комиссия докажет, что никакого сигнала не было, — уверенно сказал машинист.

Антипа Григорьевич погладил седенькую чистенькую бородку, Хитро усмехнулся.

— То-то и оно, что комиссия докажет, что сигнал был.

— Как ваша фамилия? — важно спросил у машиниста подошедший начальник станции. — Вы можете ехать дальше?

— Моя фамилия Воронов. Ехать дальше не могу и требую смены паровоза.

— Прекрасно.

Начальник станции, фатоватый дородный мужчина, круто повернулся на каблуках, сказал Антипе Григорьевичу:

— Оградите поезд сигналами. Нечетный путь закрываем. Движение устанавливаем по четному пути. — Дарвинский многозначительно усмехнулся. — Служба пути виновата, Антипа Григорьевич. Картина происшествия довольно ясна.

Антипа Григорьевич, опираясь на шаблон, точно на посох, ответил с вежливой ехидцей:

— Картина будет ясная, когда комиссия расследует, Аркадий Валерьянович. Будем ждать комиссии.

Пока станционное начальство думало, на кого свалить вину за происшествие, Фома Гаврилович лежал на платформе путевого вагончика и, держа на груди перевязанную руку, тихо стонал. Потеря крови и боль обессилили его. Сухой степной ветерок шевелил запыленную бороду. Ноги в стоптанных грубых сапогах свисали с вагончика. Рядом лежали путевой ключ и молоток инструменты, с которыми Фома Гаврилович не разлучался тридцать лет. Иногда он приподнимался на локте, пытаясь встать, но, сраженный болью, вновь откидывал голову на пиджак, подложенный кем-то из рабочих.

Антипа Григорьевич торопливо подошел к вагончику. Рабочие уже рассказали ему, как бесстрашно вел себя Дементьев.

— Как дела, Фома? — участливо спросил дорожный мастер. — Экая беда, брат!

Фома Гаврилович молчал, морщась от боли.

— Молодчина, Фома. Большая тебе благодарность. Я доложу комиссии о твоем поступке, и тебя наградят. А за руку пенсию хорошую получишь.

— Пенсию? — слабо пошевелил губами Фома Гаврилович и привстал на локте. В черных его глазах были испуг, отчаяние. Пенсию? Господин мастер, неужто теперь калека я?

— Ну-ну… Вылечат руку-то. Чепуха!

— Эх, Антипа Григорьевич, ведь тридцать лет! — Фома Гаврилович снова лег на вагончик, зажмурил глаза.

— Ты слушай-ка, — зашептал, нагнувшись к нему, Антипа Григорьевич. — На вагончике сигнал был?

— Был.

— А сигнал ограждения ты видел?

— Не было его, Антипа Григорьевич. Я же еще рабочим говорил…

— Ну-ну… — Антипа Григорьевич воровато оглянулся. — Ты скажи комиссии, что сигнал ограждения был… Так?

— Не было сигнала, я ведь помню.

— А ты не говори — не было, ты скажи, что видел сигнал, так?

— Да зачем же, Антипа Григорьевич, я буду брехать? Я шел с обхода и никакого сигнала не видел.

Полуянов забормотал уже сердито:

— Тридцать лет на дороге служишь, Дементьев, а правил не знаешь. Если скажешь, что сигнала не было, не видать тебе больше своей будки. Сигнала не было, впереди шел вагончик, что тебе надо было делать, ну-ка? Петарды положить, так?

Фома Гаврилович, пересиливая боль, морщил лоб, испуганно смотрел на дорожного мастера. Ему уже казалось, что он один виноват во всем.

— Антипа Григорьевич, верно ведь, — с трудом проговорил он. — Петарды-то я не положил.

— То-то же… Стоял сигнал, так и говори — стоял да сбил мол, машинист. И сигнальщик был, так?

— Так, вздохнул Фома Гаврилович и снова зажмурился от боли.

— Я, брат Дементьев, — еще тише зашептал Антипа Григорьевич, не хочу, чтобы на моем околотке виноватые были. Я за сорок лет, сколько происшествий ни случалось, ни разу своих людей виноватыми не ставил… Так? Пускай лучше чужая служба за все отвечает, а тебя в обиду не дам…

— Спасибо, — чуть слышно ответил Фома Гаврилович.

Мысли его путались.

Володя и Марийка, задыхаясь, бежали по полотну железной дороги. Тревожные свистки давно затихли. Мать отстала еще у будки, крикнула сыну и дочери:

— Бегите, деточки, я на переезде останусь. Гляди какое начальство проезжать будет.

На время уборки картофеля переезд был оставлен на попечение двух младших девочек — десятилетней рассудительной и серьезной не по возрасту Ленки и семилетней шаловливой Насти. Девочки беспечно играли в куклы в тени вишневого палисадника.

Варвара Васильевна остановилась у переезда, тревожно всматриваясь туда, где терялась за поворотом рельсовая, сверкающая на солнце колея. Володя и Марийка добежали до выемки, здесь они и встретили вагончик. Фома Гаврилович уже пришел в себя. Он сидел, свесив с вагончика ноги и придерживал раненную руку.

— Где крушение, папаня? — еще издали закричала Марийка. Недоуменно взглянув на забинтованную до самого плеча руку отца, она остановилась. Рабочие продолжали деловито катить вагончик. Володя пошел рядом, онемев от испуга. Он думал увидеть разбитые, торчащие кверху колесами вагоны, зарывшийся в насыпь паровоз (однажды в детстве он уже видел это), и вдруг вместо этого жуткого зрелища перед ним предстало еще более ужасное. Блуждающий взгляд, осунувшееся бледное лицо отца, засохшая кровь на рубахе и шароварах — все это безмолвно вещало о непоправимом горе для всей дементьевской семьи.

— Вы, детки, не пугайтесь, — попытался успокоить сына и дочь Фома Гаврилович. — Руку мне повредило малость. Чепуха…

Но Марийка сразу почуяла правду, заплакала.

— Папанька… Как же это тебя? Папанька, родимый…

И вдруг, громко зарыдав, побежала к будке.

— Ну и дурочка. Расстроится мать теперь, — вздохнул Фома Гаврилович.

Глядя сухими потемневшими глазами на отца, Володя спросил:

— Больно руке? Здорово отшибло?

— Тебе скажу, сынок, правду — изрядно. Тебе чистую правду надо знать… Калека теперь я, сынок.

Сердце Володи оборвалось.

«Нас, сынок, руки кормят, — не раз слышал он от отца. — Лишился человек рук и сразу становится нищим-попрошайкой, вроде тех, что на паперти полушки вымаливают».

Сейчас Володя вспомнил эти слова. Он представил себе, как отец, здоровый, сильный человек, который так важно расхаживал по путям и ловко забивал костыли, — как он стоит на паперти станичной церкви с усохшей култышкой вместо руки…

— Вот тебе и гимназия, сынок, — усталым голосом сказал Фома Гаврилович. — Придется мне залечь в больницу надолго, а у нас семья. Мать получает пять целковых в месяц. Такую арифметику тебе тоже пора решать.

Вагончик приближался к будке. Навстречу бежали Варвара Васильевна, Марийка, Ленка и Настя. Еще издали Володя увидел искаженное ужасом лицо матери. Платок ее сбился на плечи, растрепанные волосы развевались по ветру. Она что-то выкрикивала на бегу. Чтобы не видеть слез матери, Володя свернул с полотна, убежал в посадку.

Ничего не замечая вокруг, он шел по извилистой тропинке между ветвистых грабов, цепких кустов боярышниками акации. Зеленый полумрак стоял здесь. Пахло прелой листвой, одуряющей горечью болиголова и полыни, в кронах деревьев шумел ветер, высушенные солнцем листья срывались и, кружась, падали к ногам Володи. В чаще посадки покоилось то скучное безмолвие, какое свойственно большим лесам в преддверии осени. Изредка только чиркнет промелькнувшая в листве ласточка, сиротливо свистнет перелетный дрозд — и опять тишина, нарушаемая шорохом увядающей листвы.

Когда лесная полоса кончилась, Володя повернул обратно: ему не хотелось выходить в степь, там могли встретиться люди. Забравшись в кусты боярышника, он лег на жесткую высохшую траву, уткнулся лицом в ладони. Ему вспомнилось, как однажды немилосердно наказал его отец за какую-то провинность и он точно так же убежал из дому в посадку, пробыл там до позднего вечера наедине со своей обидой. Так же лежал он тогда на сухой траве, уткнувшись лицом в ладони. Тогда он плакал, но то были детские облегчающие слезы, и обида забылась на другой же день: в то время розовый ограниченный мир окружал его. Теперь все пережитое за два дня так потрясло Володю, что он как бы остановился в своем бездумном шествии по узкой тропке жизни и впервые с изумлением осмотрелся. Пределы мира внезапно раздвинулись. Жизнь обернулась к Володе своей неприкрашенной правдой. Надо было начинать какую-то новую, очень суровую жизнь, изо дня в день заботиться о том, чтобы в семье был хлеб и деньги, чтобы мать шила Володе и сестрам новые рубашки и покупала обувь, чтобы не было того, что отец называет скучным словом «нужда».

Уже зашло солнце, и вечная мгла кутала кусты и деревья, а Володя все лежал, придавленный новыми, тяжелыми думами. Иногда ему казалось, что он мысленно читает какую-то печальную книгу или уходит куда-то по нескончаемой ровной пустынной дороге. Жалость к отцу давила сердце, и все остальное — и даже любовь к Зине — померкло, казалось нестоящим, ненужным…

Володя не заметил, как уснул. Проснулся от холода, вскочил, испуганно осмотрелся. Вокруг клубился черный мрак. Небо затянуло тучами. Ветер усилился, он раскачивал деревья, грозно шумел.

Дрожа от озноба, натыкаясь в темноте на кусты, Володя пробирался через посадку. Выйдя на железную дорогу, бегом пустился к будке, чтобы согреться.

Марийка не спала, сидела одетая у сигнального звонка. Смуглое лицо ее побледнело, заплаканные глаза смотрели на брата печально и сердито.

— Ты где пропадал? Как не стыдно… Тебе бы все гулять.

— Где мать? — тихо спросил Володя.

— В город поехала с отцом, в больницу его повезла. А тебя где носило? Хоть бы помог поезда встречать.

— Не ругайся… Не гулял я…

Марийка пристально посмотрела на брата. Голос его звучал хрипло, голова взлохматилась, в волосах торчали сухие листья, губы кривились, точно от боли. Марийка смягчилась, проговорила:

— Мастер сказал, что рука поправится.

— А что он — доктор, твой мастер? Откуда он знает? Раздробило руку, кости переломало на мелкие кусочки. Мастеру бы самому так…

Марийка вздохнула.

— Неужто отрежут руку теперь?

Володя не ответил.

— Вечерять будешь? — спросила сестра.

— Отстань! Не хочу.

Володя лег на деревянный диванчик. Марийка подошла к нему, присела рядом, положила на голову брата руку, осторожно провела по волосам.

— Не тужи, Воленька.

Ласка сестры будто ослабила туго натянутые нервы. Володя почувствовал себя маленьким, беспомощным.

— Братушечка, не плачь… — шептала Марийка, прижимаясь горячей щекой к щеке брата. — Не плачь, милый…

Слезы их смешались. Володя обхватил руками тонкую шею сестры.

— Я не буду, Марийка… Ведь я не маленький… Не плачь, — уговаривал он девушку, а сам не мог удержать слезы.

Наконец он выпрямился и проговорил твердо и сердито, будто бросал кому-то вызов:

— Ничего, Марийка… Я не сдамся. Поступлю на работу, буду зарабатывать деньги и учиться буду. Я покажу им, я докажу, — кому-то погрозил Володя и даже поднял сжатый кулак, — я своего достигну… Тогда посмотришь…

Марийка смотрела на брата с надеждой. В полумраке спальни черные, полные слез глаза ее светились доверчиво и ласково.

— Будешь учиться, Воленька, а как же… Ты же не виноват, что они тебя не приняли… — шептала она. — Я тоже пойду работать. Вот, говорят, в городе на завод девчат принимают, а то на модистку учиться пойду.

Обнявшись, Володя и Марийка долго разговаривали, пока не зазвенел в соседней комнате сигнальный звонок…

На другой день вернулась из города Варвара Васильевна, и Володя узнал, что руку отцу отрезали в тот же вечер по самый локоть: врачи торопились, боясь заражения крови. На лицо матери легло выражение глубокой скорби, взгляд рассеянно скользил по окружающим предметам. Мысли ее, казалось, были далеки от будки, от переезда, от всего, что еще вчера так живо интересовало ее.

Но она все так же выходила к переезду встречать поезда, и рука ее поднимала свернутый флаг, и никто из пассажиров, выглядывающих из окон, не знал, что у переездной сторожихи такое большое горе. Женщина подолгу смотрела вслед уходящему поезду, потом, как бы очнувшись, вялой походкой возвращалась в будку. Что бы ни начинала она делать, все из рук валилось. Иногда она бесцельно ходила по будке, точно ища чего-то.

В полдень со станции пришел ремонтный рабочий Макар Бочаров, глуповатый и злобный мужик, прославившийся бессмысленными и жестокими выходками. Макар ловил кошек, бездомных станционных собак и бросал их под поезда, наблюдая, как под колесами, паровоза находят они мучительную кончину. За это Макара несколько раз избивали свои же рабочие, но он не прекращал диких забав; о них свидетельствовали валявшиеся на путях, далеко за станцией, изуродованные трупы ни в чем не повинных животных; много собак бегало по станице с искалеченными ногами, с оторванными хвостами, помятыми спинами. Когда спрашивали Макара, зачем он мучает животных, глаза его сердито темнели, тонкие губы, обрамленные жиденькой грязноватой порослью, болезненно кривились:

— А кому они нужны, собаки-то? Пускай их режет. Да и смотреть очень занятно на них. Все не так скушно… по путям ходить.

Макар Бочаров, не здороваясь, зашел в будку и потребовал у Варвары Васильевны ключ и молоток Фомы Гавриловича.

— Зачем тебе, собачий душегуб, чужой инструмент? — недружелюбно спросила Варвара Васильевна.

— Не чужой, а казенный, тетка, — ухмыльнулся Макар. — Давай, давай. Меня мастер прислал. Буду вместо Дементьева обходы делать.

Макар бесцеремонно, по-хозяйски, снял с дощечки контрольный железный номер, прицепил к поясу коробку с петардами Фомы Гавриловича и, схватив ключ и молоток, вышел, стуча грубыми сапогами.

Володе, молча наблюдавшему за этой сценой, захотелось догнать Макара, вырвать у него отцовский молоток и ударить им рабочего.

— Вот, сынок, — со слезами в голосе сказала Варвара Васильевна, — узнал бы отец, кто взял его инструмент…

Она еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Мучительный, тоскливый день близился к вечеру. Володя не уходил из дому только потому, что не хотел оставлять мать одну. Ему казалось, что он, только он мог успокоить ее.

За окном по-прежнему пробегали поезда, уныло звенели телеграфные провода, изредка дребезжал сигнальный звонок.

Вечером на сто пятую версту пришел дорожный мастер Антипа Григорьевич. Постукивая шаблоном, он кликнул со двора Варвару Васильевну.

— Ну, как, Дементьева, у тебя дела? — строго спросил он. — Переезд охраняешь?

— Охраняю, господин мастер, — почтительно ответила Варвара Васильевна, вытирая о фартук руки.

— Смотри, чтоб все было в аккурате. Где твои флаги? Почему без флагов вышла?

Сторожиха смутилась: флагов при ней не было.

— Как же это ты, Дементьева, без флагов выходишь? Флаги должны быть при тебе всегда, как ружье при часовом, — наставительно и все так же строго заметил Антипа Григорьевич. — Ну-ка, принеси флаги.

Варвара Васильевна бросилась в будку, вернулась с флагами, засунутыми в кожаные чехлы, но без пояса. Второпях она забыла о поясе. Антипа Григорьевич нахмурился, бородка его сердито топорщилась над воротником наглухо застегнутой форменной тужурки.

— А пояс где, Дементьева? Флаги должны быть пристегнуты к поясу. Инструкции не знаешь.

— Извиняйте, господин мастер, пояс я найду, — совсем растерялась сторожиха. Жилистые загорелые руки ее нервно теребили кожаные чехлы с флагами.

— Ну-ка, вытащи зеленый флаг, — продолжал свой инструктаж Антипа Григорьевич.

Варвара Васильевна послушно вытащила зеленый флаг.

— Дай сигнал тихого хода, — командовал Антипа Григорьевич.

Женщина быстро развернула флаг, вытянула дрожащую руку.

— Остановку!

Красный флаг повис в руке.

— Разрыв поезда!

Варвара Васильевна развернула оба флага, показывая воображаемому машинисту то красный, то зеленый.

Володя стоял тут же, исподлобья посматривая на мастера, думал: неужели это был отец Зины, той самой умной и ласковой Зины, к которой так стремилось его сердце? Этот, устроенный совсем некстати, экзамен казался ему издевательством. И было обидно за мать, беспрекословно подчинявшуюся каждому слову Полуянова.

— Хорошо! — заключил, наконец, Антипа Григорьевич по-видимому, весьма довольный познаниями сторожихи. — Спрячь флаги.

Варвара Васильевна засунула флаги в чехлы, покорно опустила руки, ожидая, что еще прикажет ей этот привередливый старик. Но сморщенное лицо Антипы Григорьевича вдруг подобрело, он сказал:

— Хорошо, Дементьева, ты будешь переведена в следующий разряд. А время сейчас военное — правила надо знать, как азбуку. Так?

— Так… — тихо согласилась Варвара Васильевна.

— Когда люди назубок знают инструкции, меньше бывает несчастий с поездами, так? Вот я тебя и проверил. И ты не обижайся.

— Я не обижаюсь, господин мастер. Спасибочко за повышение, — бледно улыбнулась сторожиха.

— Ну-ну… Казне спасибо будешь говорить — не мне. Восемь рублей получать станешь теперь, так?

Володя увидел, как мать поклонялась.

— Господин мастер, значит, нас теперь не уволят с будки?

— Это зачем? — Антипа Григорьевич подергал бородку. — Разве переезд закрывается? Будешь служить, как служила, пока Фома на излечении, обходы будет делать Бочаров…

Лицо Варвары Васильевны просветлело.

— Только без флагов к переезду никогда не выходи. Флаги должны быть при тебе всегда, так?

— Слушаюсь…

— Ну, иди, делай свое женское дело, гляди, не зевай звонки… А ты чего стоишь? — вдруг сердито спросил, оборачиваясь к Володе, Антипа Григорьевич. — Сколько тебе лет?

Застигнутый врасплох вопросом, Володя молчал.

— Пятнадцать… не сразу ответил он.

— Учишься?

— Закончил железнодорожное училище…

— Почему не поступаешь на работу?

— Он хотел в гимназию… — необдуманно вмешалась мать. — Готовился, но не допустили…

— В гимназию? — удивленно спросил Антипа Григорьевич. — Деньги-то у вас есть в гимназии учиться? Ты что это выдумал?

Володя не знал, что ответить, но, вспомнив про Зину, сказал:

— А разве я не имею права учиться? Вот ваша Зина…

Антипа Григорьевич сердито стукнул шаблоном о камни.

— Дурак… Зина… Ишь, сравнил!..

Мать укоризненно посмотрела на Володю. «Ну какой же ты дерзкий, сынок!» — казалось, говорил ее взгляд.

Антипа Григорьевич недовольно ворчал:

— Гимназию… Ишь ты!.. Я в твои лета про гимназии не думал, малец. Я в ремонт работать в лаптях пошел, костыли забивать, да…

— Вот бы и Володю пристроить на работу куда-нибудь, — вставила Варвара Васильевна.

— А я и говорю: почему не работает малец? Пора. И тебе была бы помощь, Дементьева. Только к себе я сейчас взять не могу. Некуда. Так? — Он задумчиво почесал бородку. — Я переговорю с дорожным мастером седьмого околотка. Слыхал я, ему малец в контору надобен. Будешь дрезину гонять, табеля вести.

Володя неприязненно поглядывал на мастера.

Мать опять поклонилась.

— Спасибочка, Антипа Григорьевич. Все не без дела будет сынок.

Когда мастер уехал, Варвара Васильевна виновато сказала Володе:

— Вот, сынок, и повысил меня мастер. И тебя обещал на работу устроить. Хороший человек наш Антипа Григорьевич, даром что строгий. Из будки теперь никуда не пойдем.

— Хорошо по инструкции добро делать — удобно и для себя расходов никаких, — едко заметил Володя. — И чего ты, мама, так ему кланялась? Как будто я сам не знаю, что мне надо делать.

Варвара Васильевна изумленно и гневно посмотрела на сына.

— Ты не умничай! Из-за вас и кланяться приходится… Так ты сам и найдешь себе путь-дорогу! Вот поживешь — узнаешь, как тяжело нашему брату себе место определять.

— Ничего, найду! — упрямо ответил Володя. — Завтра же пойду искать работу.

Было около полуночи, когда Варвара Васильевна вышла встречать скорый поезд. Закрыв шлагбаум, она стояла на переезде, вслушиваясь в сонное гудение проводов, в шелест опадающей листвы. Густой прохладный ветер играл волосами Варвары Васильевны. Небывалая усталость разламывала ее тело, веки слипались, но сторожиха чувствовала, что спать она все равно не смогла бы.

За всю тридцати летнюю службу Фома Гаврилович никогда не уезжал с путевого поста надолго. Его служба походила на размеренное хождение по кругу. Четыре раза в сутки, всегда в одни и те же часы, он брал свой инструмент и уходил осматривать путь. Варвара Васильевна хорошо знала, когда раздадутся за дверью будки неторопливые шаги, звякнет молоток, блеснет свет сигнального фонаря.

Вот уже два дня она не слышала этих звуков и ощущала такую пустоту, точно шла ночью одна по степи. Ей казалось, что Фома Гаврилович уже никогда не вернется.

Прошел скорый поезд, а она все еще стояла у переезда, подставив лицо ветру. Воспоминания вспыхнули в ней с необычной яркостью. Вот день, когда впервые увидела Фому Гавриловича. Была тогда она робкой, застенчивой девушкой, ей едва минуло 17 лет. И вдруг ей сказали, что приедет жених со сватами. Она испугалась, но не противилась, потому что мать и все родные убедили ее, что так нужно. Варвара Васильевна и Фома Гаврилович посидели рядышком всего полчаса в присутствии родных. За это время Варвара Васильевна только раза два взглянула на жениха, сгорая от стыда. Так и не успела разглядеть его. А через два дня уже сыграли свадьбу…

Грубовато-заботливое обхождение Фомы Гавриловича, его молчаливое спокойствие, в котором чувствовалась сила опытного, уже повидавшего мир человека, только укрепили в Варваре Васильевне привычку робко повиноваться во всем мужу.

С этим чувством робости и покорности она и простилась с отцом-матерью, уехала в далекую чужую сторону. Жизнь ее целиком была отдана во власть Фомы Гавриловича. Как только отъехали от родных мест, он сразу стал строг и пугающе властен, обращался с молодой женой, как с несмышленым подростком. А она и вправду оказалась совсем беспомощной, не знала самых простых вещей. Ее нельзя было оставлять одну, она всего боялась: паровозных свистков, говорливых и назойливо-смелых людей, которые подсмеивались над ее неуклюжим деревенским нарядом.

Когда подъезжали к Курску, Варвара Васильевна захотела пить, но воды в чайнике не оказалось. Сидевший напротив парень с лихо закрученными черными усиками, в дорогой бекеше и суконном картузе все время особенно пристально разглядывал миловидную и румяную Варвару Васильевну. Он подвинул ей свой чайник.

— Пей, молодушка, — шельмовато играя глазами, пригласил он. — Водица первый сорт — зельтерская. Хочешь с конфетками?

И парень высыпал на столик горку разноцветных леденцов. Варвара Васильевна налила в кружку воды, доверчиво потянулась за леденцом. И тут в отделение вагона вошел Фома Гаврилович. Одним взмахом руки он смел со столика леденцы, ударил молодую женщину по щеке:

— Не смей, дура!

— Так, так, ухмыльнулся парень с усиками. — Жена да боится мужа? Согласен. Ловко!

Варвара Васильевна залилась слезами, но не обмолвилась ни словечком: она хорошо помнила наставления матери: «Никогда не прекословь мужу. Скажет он тебе ругательное слово, ударит, а ты стерпи».

Это был первый урок. Рана была глубокой и зажила нескоро. Об этом случае не любил вспоминать и сам Фома Гаврилович, так прямо и грубо утверждавший свою власть над молодой, неразумной женой…

Теперь вспоминать об этом было и горько и стыдно. Но обиды на Фому Гавриловича за грубый поступок не было: она ушла вместе о годами.

Незнакомая южная степь ошеломила Варвару Васильевну своими просторами. Здесь не было орловских лесов, грибов и ягод, гречишных полей, медвяно пахнущей черемухи. Здесь все было другое: другая трава, другие, буйные и яркие, цветы, деревья и даже небо — просторное, мутновато-голубое. Люди тут жили веселые, беспечные и добродушные…

Варвара Васильевна долго не могла привыкнуть к жизни в степной будке, не могла спать под шум поездов, боялась подойти к сигнальному звонку. Но потом и это прошло. Родились, подросли дети, в заботах о них отцвели дни. Все реже вспоминала она о родной стороне и только в снах бегала босоногой девчонкой по золотистому прибрежному песку родимой речки Сосны, купалась в прозрачной и тихой воде, где сновали серебряные стайки пескарей. Надежда на поездку на родину, на свидание с матерью, братьями и сестрами становилась все более смутной. Только иногда тоска по родным местам хватала за сердце с прежней силой. Тогда Варвара Васильевна уходила на огород или в посадку и там плакала от горькой жалости к самой себе. Казалось, что ее жизнь приковала тяжелыми цепями к железнодорожной будке. Тридцать лет Варвара Васильевна не могла вырваться из этих цепей, посмотреть на широкий мир — видела только рельсы да телеграфные столбы.

Незаметно подошла старость. Привязанность к Фоме Гавриловичу с годами крепла: ведь горе и радость делили они, как единый кусок хлеба, вместе растили детей, оплакивали умерших, мечтали о поездке на родину; вместе оберегали железнодорожный путь.

— Господи всеблагий, убереги моего Гавриловича! Убереги деточек от сиротства! — внятно шептала Варвара Васильевна, всматриваясь в темноту.

Неясная, казавшаяся огромной, тень надвинулась вдруг на сторожиху. Громко захрустел гравий.

— Кто это? — испуганно вскрикнула Варвара Васильевна и прижалась к шлагбауму.

— Свои, свои… — прозвучал из тьмы знакомый голос.

— Ваня! Иван Гаврилович! — обрадованно откликнулась Варвара Васильевна и бросилась навстречу нежданному гостю.

— Эх ты, барьерная сторожиха. А фонарь-то твои потух. А ежели поезд, тогда что? — засмеялся гость. Ну-ка, где ты тут? — и тяжелые руки опустились на плечи женщины. Особый запах, свойственный людям, ехавшим долгое время в вагоне, ощутила Варвара Васильевна.

Добродушно-веселого старшего брата Фомы Гавриловича, Ивана, она не видела около года. Внезапный приезд его на этот раз особенно обрадовал Варвару Васильевну.

— Ну, как вы тут, живы-здоровы? — осведомился Иван Гаврилович, входя в будку.

Варвара Васильевна заплакала:

— Мы-то живы-здоровы, а вот Фома отработался.

Иван Гаврилович крякнул:

— Ну-ну, не голоси. Все знаю… Не горюй, Варвара. Наша дементьевская порода трехжильная: руки пооторвут, ноги отшибут — жить будем, лишь бы голова цела была. Ну, где вы тут, дементьевское племя? Где Волька, где девки?

Марийка, Ленка и Настя повскакивали с постелей, повисли на дяде, заглядывали ему в обветренное, обросшее буроватой бородой лицо с густыми морщинами вокруг карих глаз. Дядя Иван был коренаст, полноват. От широкого лба к выпуклому темени восходила блестящая белая лысина. На рыхлом туловище мешковато сидел потертый рыжий пиджак, возраст которого нелегко было определить, — так был он засален и выжжен солнцем.

Володя сквозь сон услышал голоса, протирая глаза, вышел из спальни.

— Ого… Владимир Фомич… Здоров! Эка вырос, Волька! Ну, дай-ка поцелую племянничка.

Иван Гаврилович обнял Володю, чмокнул в щеку.

— Растет дементьевское племя, гляди-ка… женить скоро сына будешь, Варвара… А Машка-то какая раскрасавица. Вот бы в Расею повезти деток, показать родным. Кацапы, они и на Дону как грибы растут.

Дядя Иван высыпал на стол из кармана пиджака конфеты в пестрых бумажках.

— Угощайтесь, детки, городскими сластями. Ну-ка, кто больше захватит!

Ленка и Настя набрав в подолы рубашек конфет и усевшись на кровать, с диковатым любопытством смотрели на дядю.

Варвара Васильевна готовила ужин, расспрашивала деверя о его семье.

Иван Гаврилович сидел за столом, вытянув ноги, рассказывал.

— Прослышал я, что повредило Фоме руку. Ну, думаю, беда. Надо ехать проведать. Знаю я Фому: он для работы и обе руки не пожалеет. Так уж мы приучены. Только кто видит наше усердие, кто знает? Для начальства, Варвара, мы те же шпалы да рельсы. Сломался долой, заменили другой. А что у нас душа есть, что мы тоже люди-человеки и жить желаем душевно, об этом никто не помышляет… У образованных да богатых свое: сладкая еда, театры там, всякие вина, удовольствия, — они бога-то забыли, богатые, а нам остается одно — бог.

Варвара Васильевна вздохнула:

— Верно, братец. Только и до бота не всегда ноги доходят. То дежурство, то еще что. Некогда и в станицу, в церковь, сходить.

— А зачем тебе церковь? Нашему брату никакой церкви и никаких попов не надобно.

— Как же это? — с недоумением спросила Варвара Васильевна. Мы с Фомой, хотя и редко, но все ж таки в церковь ходим. И как это можно в бога верить, а в церковь не ходить?

— А вот и можно, — торжествующе улыбнулся Иван Гаврилович. — Для бедных людей, у кого иногда и пятака на свечку нету, должна быть своя вера. Вера эта — баптистская, Варвара, и я перешел в эту веру…

При этих словах Варвара Васильевна громко охнула.

— Да ты что — умом тронулся, Иван? — возмущенно вскрикнула она. — Нечего сказать — утешил. Тут свое горе, да ты еще привез. Вот узнает Фома… Деды, отцы верили, вера православная была, а тебе не понравилась. Ты что же, никак иконы поснимал? Баптисты икон ведь не признают.

— Поснимал, Варвара. Иконы — те же идолы… — убежденно ответил Иван Гаврилович.

— Бесстыдник ты, Ваня. Греховодник старый, — вырвалось у Варвары Васильевны.

Неловкое молчание водворилось в будке. Володя спросонок позевывал, но любопытство удерживало его возле дяди. Варвара Васильевна разливала чай, тубы ее были сердито сжаты.

— И давно ты до этого додумался? — спросила она, хмурясь.

— Тому полгода уже, Варвара, — ответил Иван Гаврилович. Встретился я однажды с путевым сторожем, соседом, Тимофеем Кандыбиным, он через одну будку от меня сидит. Разговорились о том, о сем… Кандыбин этот тихий, не курит, водки не пьет. Скажет ему кто грубое слово, дорожный мастер накричит, а он помалкивает и в землю посматривает. Послушал он мои жалобы на жизнь и говорит: «Приходи ко мне вечерком по свободе, я тебе утешению дам». Какая такая утешения, не сказал. Всю ночь я не спал, думал, какая же это утешения от жизни может быть нашему брату. Ну и пошел я к Кандыбину. Прихожу. В будке у Тимофея народ. Прибрано так хорошо, скамеечки расставлены, и на скамеечках свой брат железнодорожник: сторожа, стрелочники, старший ремонтный рабочий, два телеграфиста со станции. Пригляделся, вижу, в уголке иконок-то и нету. Вместо образов на табуреточке сидит старичок, этакий лысенький, в чистом армячке, благообразный, бородка как у преподобного Антония Печерского. Присматриваюсь — никак признать не могу, — не наш. По всему видать странник. Стою я, руки опустил — сробел. И все не пойму, к чему все это. Тут Тимофей и говорит: «Отец Агапит, к нам пришел новый брат во Христе — Иоанн. Прошу жаловать». Тут встали все, и старец тот, и поклонились мне в поясок. Потом запели, да так складно, Варвара! Я, даром что борода до пояса, слезу обронил. «Воссия свет с запада, приде сын человеческий» пели, потом «Слава Христу — солнцу мирови» и еще много кой-чего. Кончили петь, все начали целоваться со старцем и друг с дружкой. Подошел и я к Агапиту. Обнял он меня и поцеловал в губы. Вышел я из будки словно бы пьяный… Пришел домой, Маше своей говорю, а она меня на смех да скверным словом. «Сдурел, — говорит, — на старости лет! Еще что придумал — веру менять». Смолчал я, а потом потихоньку уговорил ее пойти на следующее моление. Понравилось и ей. Так мы и поступили оба…

Иван Гаврилович умолк. Варвара Васильевна сердито звякнула чашками, сказала с несвойственной ей грубостью:

— Да… Утешил, братец… О вере наговорил ты много, а что мне посоветуешь? Как жить нам, когда хозяин остался без руки?

Иван Гаврилович громко схлебнул с блюдечка чай, беспечно ответил:

— Бог милостив — поправится Фома. А посоветую я ему и тебе поступить в баптистскую общину. Баптисты живут по христовым заповедям, друг другу помогают. Вот ежели, скажем, меня с железной дороги уволят, братья мои во Христе меня не оставят. Ведь как в евангелии сказано: две рубашки имеешь одну себе оставь, другую отдай. И тот же Тимофей Кандыбин куском хлеба поделится.

— Неужто поделится?

— А как же? У нас в общине такой закон.

Варвара Васильевна с сомнением покачала головой.

Дядя Иван продолжал:

— Вера баптистская для нас, сестрица, спасение от трудной жизни. Без христовой настоящей веры нам никак нельзя. Жить без всякого смысла страшновато, Варвара… — Иван Гаврилович понизил голос, наклонился к Варваре Васильевне. — Один странник ночевал в моей будке — говорил: скоро будет опять то же, что и в девятьсот пятом году, помнишь? Уже появились люди, которые по городам бунтуют. И будет так, как сказано в писании, — дядя Иван поднял палец: — пойдет брат на брата, отец на сына, сын на отца. Мертвые трупы хоронить некому будет, будут они гнить да собаками поедаться. Нельзя будет и за версту от дома отъехать — убьют. И тут-то наступит светопреставление, и спасутся те, кто во Христе жил, заповедей придерживался и оружия не поднимал. Ибо сказано: «не убий». Явится он, сын человеческий, призовет нас и устроит нам суд, а потом для праведников — райскую жизнь.

Иван Гаврилович вытер рукавом пот с побледневшего лба, закончил торжественно:

— А главное, чтоб оружия не поднимал никто. Вот о чем говорил старец Агапит.

Варвара Васильевна молчала, подавленная. Володя с тревогой смотрел на мать, — убежденность, с какой говорил дядя, потрясла его.

Странно взволнованный, он ушел в спальню. Ласково-бойкая утешительная речь дяди и его мрачные пророчества чем-то раздражали его. Володе казалось, дядя Иван нарочно пугает мать, вместо того чтобы утешить ее. Володя заткнул уши и лежал так, пока не заснул. Он не слышал, чем закончилась беседа дяди Ивана с матерью.

Иван Гаврилович уехал на рассвете, ранним утренним поездом.

Володя встал рано, завязал в платок хлеба и помидоров, вышел из будки. Было пасмурно и тихо, небо затянуло серыми плоскими тучами. В безветренном воздухе стояла влажная духота, какая бывает перед длительным обложным дождем. Ржавые листья отрывались от поредевших ветвей вишенника в палисаднике, падали медленно, с грустным шорохом. Со станции, долетали разорванные свистки паровоза.

— Я ухожу, — сказал Володя стоявшей у переезда матери.

— Зашел бы ты, сынок, к Антипе Григорьевичу. Ведь он советовал на седьмой околоток пойти. Гляди, тамошний мастер возьмет тебя в табельщики.

— Ладно, — буркнул Володя.

— Путь тебе счастливый!

Володя, не оглядываясь, пошел вдоль железной дороги. Сегодня он начинал самостоятельную жизнь. Чувство свободы сменялось волнением при мысли о встречах с людьми, с которыми ему предстояло разговаривать. Какая работа ожидала его, он еще не знал, но уже решил не противиться совету матери и зайти к Антипе Григорьевичу: надо было взять рекомендацию к дорожному мастеру седьмого околотка.

В раздумье Володя не заметил, как дошел до станции. Перед путевой казармой двое рабочих выкатывали из тупичка дрезину-шведку, ставили на рельсы. Очевидно, мастер собирался уезжать на линию. Володя хотел уже идти в контору, но тут дверь казармы отворилась, и на пороге появился сам Антипа Григорьевич с шаблоном в руке. Одет он был в твердый, как жесть, пропитанный олифой плащ, на голове сидела плоская круглая, отороченная зеленым вылинявшим кантом шапочка с огромным медным гербом железной дороги. Володя несмело шагнул к мастеру.

— Тебе чего, малец? — спросил Антипа Григорьевич, отстраняя Володю шаблоном.

— Вы вчера обещали похлопотать, чтобы приняли меня на работу, — смущенно напомнил Володя.

Мастер сердито уставился на него изжелта-серыми зоркими глазами.

— Ты чей?

— Дементьев… Вы вчера были у нас…

— А-а… Фомы Дементьева сын, так? — Антипа Григорьевич дернул бородку. — Чего же ты хочешь?

— Чтоб похлопотали… Написали письмо Друзилину.

— Зачем писать? Не надо писать. Поезжай к Друзилину и скажи, что я прислал, так?

— Так, — ответил Володя и пошел.

— Погоди… — остановил его мастер. — Я еду сам в Чайкино, к Друзилину. Хочешь со мной на дрезине?

Володя был только рад этому. Он благодарно взглянул на Антипу Григорьевича и удивился: лицо мастера морщилось от скупой улыбки.

— Садись! — приказал Антипа Григорьевич.

Прижимая к себе узелок с харчами, Володя уселся на сиденье дрезины.

— Ты узелок положи-ка, — ласково предложил старик. — Садись-ка за рычаги. Алексей, — обратился он к одному из рабочих, — ты останься и займись костылями, а мы теперь втроем доедем. Ну-ка, малец, берись…

Володя знал, что требовалось от него. Качать рычаги дрезины, мчаться на ней по железной дороге во весь дух — это удовольствие, которому мог позавидовать не один из Володиных друзей.

— Поехали, — скомандовал мастер…

Володя налег на рычаги обеими руками, стал двигать ими с ребячьим азартом. Дрезина, весело постукивая колесами, побежала от станции в степь. Ровный тугой ветер потянул в лицо.

Володя тратил усилий больше, чем требовалось. Не успели проехать семафор, как он вспотел, прерывисто задышал.

— Не горячись. Не рви, — сказал Антипа Григорьевич и положил старчески сухую руку на руку Володи, державшую рычаг. — Ты вот так… К себе спокойно налегай, а от себя отпускай вольно. Так, так… Вольней, вольней — не дергай, чего ты дергаешь, как баба ухватом?

Мастер мягко нажимал на руку Володи. Сидевший по другую сторону рычага рабочий гнал дрезину спокойно, ничуть не утомляясь, изредка с улыбкой поглядывал на Володю.

— Во-во… — подбадривал Антипа Григорьевич. — Толк из тебя, малец, выйдет. А ты в гимназии хотел учиться. Это не для тебя, брат. Ты думаешь, там задарма учат? Не задарма, малец, так? И моя бы Зинка в гимназии не училась, ежели бы я не был мастером. А мастером я стал и без гимназии. Голову надо иметь, малец, так? Я тоже вот в твои лета сел дрезину гонять, а потом, видишь, чего достиг. И брось ты о гимназии думать. В дело вникай. Как гайки привинчивают, как костыли забивают, как шпалы укладывают — на все смотри. Вот это тебе гимназия.

Антипа Григорьевич был, по-видимому, в самом хорошем расположении духа; сухонький и сутулый, он горбился возле Володи, поставив между ног шаблон, и, не спуская зорких глаз с выстилающейся впереди рельсовой колеи, рассказывал по-стариковски сипловатым голосом:

— Недавно отвез я Зинку в шестой класс гимназии. Вот ей гимназия нужна, так? Зачем ей, допустим, рельсы, шпалы и костыли? Не надобны они ей. Ей легкая работа требуется, так?

«Значит, уехала Зина», — подумал Володя с грустью. Он с удивлением слушал старика. Старик был неузнаваем: даже морщинки разгладились вокруг его серой, с прожелтью бородки; всегда ехидные, колючие глазки посматривали на Володю весело и дружелюбно.

— Эх, Фома, Фома! — вдруг громко и с искренним сожалением вздохнул Антипа Григорьевич. — Беда свалилась на него. Жалко — преотличный путевой сторож был. Братьев Дементьевых я давно знаю. Начали они при мне ремонтными рабочими. Но ты, малец, теперь не балуй. Дело постигай, чтобы на шее у отца не висеть, так? Ну-ка, останови дрезину, — потребовал Антипа Григорьевич и сам придержал рычаг.

Дрезина остановилась. Антипа Григорьевич, кряхтя, слез с сиденья, пошел вдоль пути, накладывая шаблон на рельсы.

— Вот и толчки тут должны быть… Ах, сукины дети… — ругал он кого-то, дергая левой рукой бородку и щуря левый глаз, словно целясь. Он снова легко взобрался на дрезину, приказал ехать.

По мере того как дрезина приближалась к разъезду, лицо мастера снова становилось все сердитее и черствее. В маленьких глазах его опять появилось ехидное и злое выражение. Антипа Григорьевич уже не разговаривал, сидел нахохлившись, как старый сыч.

Володя работал рычагом изо всех сил. Пружинисто бивший навстречу ветер давно высушил пот на его горячем лбу. Поравнялись с семафором. Стал накрапывать мелкий дождь. Вдали завиднелись развесистые тополи разъезда Чайкино. Колеса дрезины дробно застучали по стрелкам.

— Легче, — сердито напомнил Антипа Григорьевич.

Подъехали к низкому, приплюснутому к земле зданию разъезда. Над крышей тяжелые купы старых тополей, на узкой песчаной платформе ни души, — скука, тишина, полусон. В зарешеченных темных окнах ни признака жизни, только в одном, раскрытом, поникла над аппаратом Морзе голова телеграфиста. Узкие костлявые плечи его, обтянутые рыжей форменной тужуркой, были неподвижны, точно не у живого человека, а у изваяния.

«Здесь я буду работать», — подумал Володя и тоскливо осмотрелся: кругом была степь, открытая и бескрайняя.

— Марш за мной! — строго приказал Антипа Григорьевич. — Горбиков, подгони-ка дрезину вон туда, к казарме.

Володя послушно пошел за Антипой Григорьевичем. Дождь заморосил гуще, холодя спину Володи, прикрытую тонкой рубашкой. Рельсы влажно заблестели, отливая серебром.

Путевая казарма мало отличалась от такой же казармы в Овражном, — была она только чуть пониже и поменьше.

Володя шагнул в калитку вслед за Антипой Григорьевичем. Во дворе рабочие распиливали старые шпалы, пила пронзительно визжала и звенела. Тут же стоял высокий полный человек в темно-синей поддевке и сапогах бутылками и распоряжался. Это и был дорожный мастер седьмого околотка Константин Павлович Друзилин.

— Ну, сосед, здорово! — поздоровался с ним Антипа Григорьевич. — Как у тебя дела?

В этом вопросе Володя услышал нотку превосходства. В те времена степень почета и уважения, какими пользовались линейные начальствующие лица, колебалась в зависимости от величины и значения станции, от того положения, какое занимала она в общей системе дороги. Были дорожные мастера околотков при узловых, линейных станциях и разъездах; должность их считалась одинаковой, но по положению они разнились друг от друга, и дорожный мастер маленького разъезда признавался ниже своего коллеги, на околотке которого была многопутная станция. Дорожные мастера полустанков относились к своим коллегам недоверчиво и подозрительно. Часто вспыхивали раздоры, затаенная неприязнь резко разграничивала интересы; дорожные мастера не допускали вмешательства соседа в дела своего околотка.

В таком подчиненном положении по отношению к Антипе Григорьевичу находился и Друзилин. Это усугублялось тем, что Антипа Григорьевич был старый, известный по всей дороге мастер, а Друзилин служил на дороге мало. Константин Павлович и Антипа Григорьевич между собой не ссорились, но и не очень-то дружили. Антипа Григорьевич всегда старался подчеркнуть свое превосходство, открыто указывал соседу на плохое состояние пути, а за глаза в присутствии рабочих называл его «болваном» и «рохлей». И ссора не вспыхивала только потому, что Друзилин был на редкость смирен и несамолюбив…

— Привез я тебе табельщика, сосед. Ты, кажется, искал, — сказал Антипа Григорьевич, показывая на Володю.

— Гм… гм… Спасибо. Только уж очень маленький, — лениво проговорил Друзилин. — Подростком только его можно зачислить.

— А это уже как знаешь, — усмехнулся Антипа Григорьевич. — Парень — молодец. Сын Фомы Дементьева, слыхал? Дрезину гнал за мое почтение. Я же для тебя его испробовал.

Володя уже изрядно промок от надоедливого сентябрьского дождя. Под мышкой он продолжал держать свой узелок с хлебом и помидорами.

— Возьму, подержу, ежели пригодится, оставлю. А то я сам сейчас рапорта пишу, — равнодушно оглядев Володю, сказал Друзилин.

Был он рыхл телом, вислоплеч; в лунообразном, помеченном оспенными рябинками лице с пышными усами и рыжеватой эспаньолкой таилось что-то сонное, туповатое…

— Почерк у тебя как — красивый? — спросил Друзилин.

— Не знаю… Я окончил железнодорожное училище, — хмуро ответил Володя.

— В гимназии хотел учиться, — подсказал Антипа Григорьевич. — Шустрый малец. Да какая уж тут гимназия…

— Да это какого Дементьева сынок? Не того ли, что руку на днях вагончиком отдавило? — оживился Друзилин.

— Он самый…

— Ну что ж, парень, зарабатывай деньги. Все же матери помощь.

Антипа Григорьевич, щуря зоркие свои глаза, не удержался, чтобы не заметить:

— А я, Константин Павлович, на сто двенадцатой версте толчки у тебя обнаружил.

— Гм… гм… Толчки? Не может быть. Нет там толчков.

— Ты думаешь — нет. А я тебе говорю — есть…

Друзилин насупился.

— Спасибо, коли заметил, Антипа Григорьевич. Устраню.

— Устрани, брат, устрани. Толчков у тебя на околотке больше, чем телеграфных столбов.

…Вечером Володя сидел в канцелярии дорожного мастера и знакомился с конторскими книгами: шпальными и рельсовыми ведомостями, с рапортами путевых работ, с номенклатурными и инвентарными описями. За столом, заваленным бумагами, сидел Друзилин и, водя толстым пальцем по книге, объяснял, в какую графу вписывать подбивку толчков, смену шпал и рельсов, разгонку зазоров.

Глаза Володи слипались: он устал и продрог под дождем. На столе горела высокая казенная лампа, на стене тикали часы-ходики, в сумрачном углу душной комнаты чернела икона.

Константин Павлович подсунул Володе лист чистой бумаги, приказал:

— Гм… гм… Ну-ка, напиши что-нибудь — погляжу, какой у тебя почерк.

Володя написал несколько слов. Друзилин поднес к лампе листок, долго и близоруко разглядывал его сквозь очки.

— Коряво пишешь, — огорченно заметил он. — Эх, у Антипы Григорьевича табельщик! Вот пишет, так пишет — как рисует все равно. По всему участку он единственный. Ты тоже — подучись, чтоб красиво писать. Старайся, присматривайся, как конторщики у начальника участка пишут. Будешь учиться красиво писать?

— Буду, — почтительно ответил Володя.

— Кладу тебе пятьдесят копеек в день, а подрастешь, дело усвоишь — рубль положу, как Полуянов своему Яшке.

Володя покорно слушал.

— Дрезину будешь гонять мне, — закончил мастер. — Рапортички утром собирать…

— Слушаю…

— Ну, отдыхай…

Мастер ушел.

В углу канцелярии стоял сундук, покрытый ряднушкой. Володя погасил лампу, не раздеваясь лег на него и уснул как убитый…

Фома Гаврилович Дементьев лежал в неуютной, пропахшей лекарствами палате железнодорожной больницы. Белые голые стены с двумя портретами — Николая Второго и принца Ольденбургского — между окон, кровати с пожелтевшими простынями, бледные небритые лица больных, хмурые сиделки и врачи — вот что окружало теперь путевого сторожа.

Все это было так непохоже на неторопливые ночные обходы, на тихие и спокойные часы одиночества там, в степи, на звонких железнодорожных путях. Тридцатилетняя служба привила Фоме Гавриловичу много привычек, которые беспокоили его теперь с непреодолимой силой. Ночами, когда в растворенное окно палаты долетали со станции свистки паровозов, Фома Гаврилович, забыв, что лежит на больничной койке, вскакивал, звал кого-нибудь из домашних. Чаще всего он обращался к Варваре Васильевне, спрашивая ее, не было ли сигнала о выходе скорого поезда. Но вместо жены ему грубо отвечала сиделка или дежурный фельдшер. Обругав неспокойного больного, они снова укладывали его в постель…

Фома Гаврилович и здесь оставался молчаливым, и необщительным. То лежал он целыми днями, не говоря ни слова, уставив в потолок невеселые глаза, — черная борода его резко выделялась на простыне, — то ходил по палатам с подвязанным к туловищу обрубком руки или, подступив к окну, выходящему в тощий больничный садик, жадно вдыхал осенний воздух, напитанный поречью увядающей листвы. В палате умирали и выздоравливали отработавшие свое безвестные железнодорожные люди: стонал и скрипел зубами стрелочник, за четверть века службы наживший злую грыжу; мучился язвой желудка весовщик; в соседней палате доживал последние часы чахоточный телеграфист.

Железная дорога незаметно пропускала тысячи людей через какую-то калечащую машину — сводила ревматизмом руки, уродливо скрючивала ноги, отнимала зрение.

Люди валялись на больничных койках, как ненужные отбросы. На время болезни на работе заменяли их новые, молодые и здоровые. Свежие, еще полные сил руки переводили рычаги стрелок, таскали из вагонов грузы, зоркие, неиспорченные глаза следили за путевыми сигналами, быстро различая их цвета. Шли годы, люди изнашивались, руки и ноги их слабели, глаза туманились, уже не отличали зеленого сигнала от красного. Тогда людей убирали, как изношенные механизмы с паровоза, и вместо них опять становились молодые, свежие, здоровые, — и так без конца.

Участь «отработанных», изношенных людей была хорошо известна Фоме Гавриловичу. При одной мысли, что уже не придется взять в руки молоток и ключ, он чувствовал тоску и отчаяние. В смятении ходил он по палате, стараясь пошевелить обрубком — тем, что осталось от здоровой и сильной руки, — и стонал не столько от тупой боли, сколько от душевной муки.

На третий день после ампутации руки, утром, дежурный фельдшер сообщил Фоме Гавриловичу, что к нему приехал брат и хочет повидать его.

В палату на цыпочках в накинутом на плечи измятом халате вошел Иван Гаврилович и остановился, растерянно ища среди больных брата. Фома Гаврилович пошел к нему навстречу.

Иван по-бабьи жалостливо охнул, подбежал к нему, обнял, ткнувшись головой в бороду, бессвязно забормотал:

— Фома… Фома… братец… Боже ты мой!

— Ты дома у меня был? — прервал Фома Гаврилович.

— Был, Фома… Проведал…

— Как там Варвара, дети?

— Все ничего… Только ночь я пробыл у них. — Иван присел на придвинутый братом стул. — Глянул я на тебя сейчас, и вспомнилось, как трое мы из Расеи на Дон путешествовали. Помнишь — идем, бывало, и песни ревем… Славная время была. Ну, как же рука-то твоя? Эх, беда, беда!

Иван Гаврилович осторожно притронулся к перевязанной култышке, сокрушенно покачал головой.

— Что ж рука, — вздохнул Фома Гаврилович. — Нет руки — и человека нет. К чему я теперь?

— Ну, нет, Фома, ты не говори. С одной рукой, знаешь, тоже работают. Видал я…

— Какая тут работа… Разве только метелку в левую руку…

Братья замолчали. Иван Гаврилович продолжал вздыхать, поглаживал странно белую свою лысину, порываясь что-то сказать, — и не решался. Добрые глаза его становились все более беспокойными и виноватыми.

— Ну, говори, Вань, новости… Что же ты? Как твоя домашняя жизнь? — спросил Фома Гаврилович.

— Дык што… Все как полагается… У меня все благополучно, — смущенно ответил Иван.

В растворенное окно палаты ворвался ветерок, принес горький запах приютившегося где-то под больничным забором степного полынка… Лучи сентябрьского утреннего солнца пронизывали душный воздух палаты, золотили скучные обнаженно-белые стены. Протяжный гудок донесся со станции, которая была тут же рядом, тишину утра нарушили тяжелые выдохи паровоза.

— Это пятый «Е» пошел… — заметил Фома Гаврилович.

— А по-моему, пятому «Е» еще рано, — возразил Иван.

— По времени должен быть он… Идут поезда, Вань, а я вот… — скривился, как от боли, Фома Гаврилович. — Кто-то там без меня встречает поезда…

— Найдут, кого поставить… Железная дорога, она, знаешь, как часы. Действует без перестану, — сказал Иван Гаврилович и опять беспокойно задвигался на стуле…

— А я тебе новость привез, Фома, — добавил он вдруг и снова вздохнул…

— Какую, Вань? Хорошая, плохая ль — все едино теперь…

— Новость-то касается душевной жизни моей.

Фома Гаврилович с изумлением посмотрел на брата. Иван Гаврилович улыбнулся, погладил бороду.

— Скажу тебе, Фома… Только вникай…

— Ну-ну… Хорошая новость, видать…

— Хорошая, Фома. В новую веру я перешел.

Фома Гаврилович привстал на койке, поправил повязку на правом плече.

— Не пойму, о чем ты?

— Эх, Фома! Жили мы сколько годов в слепоте, ан, оказалось, есть врата, в какие можно пройти и нашему брату.

— Да ты о чем говоришь? Какие врата? — брови Фомы Гавриловича сдвинулись.

— Да о вере и говорю. Есть такая вера христова… баптисты — слыхал? Вот я к ним и перешел.

— Ты шутишь, Вань?

— Зачем? Делом христовым не шутят, Фома.

Фома Гаврилович усмехнулся.

— Та-ак… — протянул он. — Ну, вот и дожили мы с тобой, что веру стали менять. Да зачем же тебе новая вера, Вань? Что она тебе — нужду поправит?

Иван Гаврилович смущенно смотрел на брата.

— Разве вера должна нужду поправлять? — мягко возразил он, — Христос в нужде жил и правду творил. А нам почему нельзя?

— Мы итак в нужде живем. Наработаешься — жрать захочешь. А кто даст тебе хлеба кусок? Бог? А где он? — Глаза Фомы Гавриловича насмешливо блеснули. Он показал на больничные койки. Вот, погляди, сколько их, калек-то. И у каждого дети. Вот сошел бы бог твой да и поправил бы им руки-ноги-то…

— Придет — погоди! Скоро уже, — пророчески вытянул палец Иван.

— Мне-то руку зачем бог твой отнял? — недобро усмехнулся Фома Гаврилович. — Мешала она ему, что ль? Обман, все обман…

— А где не обман? От кого нам правды ожидать? Ну-ка, скажи, а? — горячился Иван Гаврилович. — Кто даст нам правильную жизнь? В прежней вере правды не было, а в нашей есть. А без правды, без утешения душе легко ли жить? — настойчиво и страстно спросил Иван Гаврилович.

— И ты это окончательно? — огорченно спросил Фома Гаврилович, глядя на брата, как на безнадежно помешанного.

— Окончательно, — твердо ответил Иван.

— Ну и дурак, хоть ты и старший, — вдруг с сердцем выругался Фома и запахнул полы халата. — Тоже, новость привез!

Иван побледнел, встал со стула, смущенно поглаживая бороду.

— Христос да простит тебе, брат Фома, — тихо сказал он.

— Так, так… А ежели тебе жандарм в морду даст, ты тоже так скажешь? — уж злобно спросил Фома Гаврилович.

— Так…

Ну, тогда ступай, — махнул рукой Фома Гаврилович, — тоже, нашел себе веру!

— Баптистам сам граф Лев Николаевич сочинитель Толстой писал, советы давал, — козырнул последним доводом брат Иван.

— На то он и граф… А ты-то куда полез? Эх ты, еловая голова! Слыхал я, жуликов среди баптистов боле, чем среди православных. Попов, говоришь, нет, а кто же ими руководствует?

— Нами руководствует праведный старец Агапит. Он последние деньги братьям и сестрам во Христе раздает.

— Тебе-то много дал?

— И мне давал…

— А сам с братии сколько берет? Эх, Иван, Иван, тошно мне тебя слушать.

— Ну и бог с тобой…

Братья посидели еще немного, избегая смотреть друг на друга. Больные с соседних коек, давно следившие за необычайным разговором, смотрели на братьев с насмешливым любопытством.

Фома Гаврилович болезненно морщился, судорожно поводил забинтованной култышкой.

— Ну что я тебе скажу? — С раздражением вновь заговорил он. Не о чем говорить нам теперь. У меня другие думки. Ты вот о Христе, а я о чертях буду говорить. Ну-ка? Когда руки нет, так о чертях легче думается.

Фома Гаврилович вызывающе заблестел глазами.

— Я за тридцать лет, по степи хаживаючи, и о боге-то стал забывать. В чем бог, скажи?

— В заповедях христовых, в евангелии, Фома…

— Нам другая евангелия нужна…

— Какая? — насторожился Иван.

— Не знаю. Только не ваша баптистская. Уходи!.. — почти выкрикнул Фома Гаврилович.

— Прощай, брат, — тихо и скорбно ответил Иван.

Фома Гаврилович не ответил. Иван нерешительно потоптался, вытер рукавом халата заслезившиеся глаза, на цыпочках пошел к двери. У порога он оглянулся. Фома Гаврилович стоял у окна спиной к нему.

Иван окликнул брата, но тот не обернулся.

— Эх, боже ты мой, — жалобно вздохнул Иван Гаврилович и, безнадежно махнув рукой, вышел из палаты.

На улице, у входа в больницу, он присел на ступеньки и тупо осмотрелся. Мимо проезжали, грохоча и обдавая пылью, тяжебные ломовые телеги, катились пролетки извозчиков. По грязной привокзальной площади торопливо шли незнакомые люди.

— Ведь вот оказия! — с недоумением вслух сказал Иван Гаврилович. — Как же без веры-то, Фома? Каково жить? Без смысла?

Никто не ответил Ивану Гавриловичу. Чужой серый город дышал равнодушием и скукой.

Антипа Григорьевич Полуянов начал работу на железной дороге семнадцатилетним малограмотным пареньком. Трудолюбивый, с незаурядным практическим умом и памятью, он самоучкой быстро усвоил технику путевого хозяйства, обратил на себя внимание начальника участка и уже через три года был назначен артельным старостой, а еще через два — дорожным мастером.

Так, малограмотным, не бойко владея письмом, Антипа Григорьевич и прослужил дорожным мастером сорок с лишним лет.

За долгую безупречную службу дорожное начальство удостоило его нечастой награды — золотой медали.

Любовь к железнодорожному делу, мужичье упорство и практические знания выдвинули Антипу Григорьевича в ряд наиболее опытных дорожных мастеров. Не зная математики, он какими-то одному ему знакомыми способами производил технические расчеты, угадывал степень нарушения путевых кривых, подъемов и уклонов. Он изобрел новый способ смены мостовых ферм, разгонки зазоров на стыках рельсов.

Дрезиной-шведкой Антипа Григорьевич пользовался только в самых экстренных случаях, а в прочие часы осматривал околоток пешком, не разлучаясь со стальным шаблоном. На своем десятикилометровом участке за сорок лет он до мелочей изучил каждый метр полотна, все уклоны, закругления, мосты.

Вставал он чуть свет и уходил на пути вместе с рабочими.

Врожденные привычки крестьянина перенес он и на свой путевой околоток, к которому относился, как к собственному двору. И как крепкий зажиточный мужик, который суров в обращении со своими батраками и домочадцами, Антипа Григорьевич был требователен и строг с рабочими, мог наказывать их, прощать и миловать. Бережливым хозяином оставался он здесь, на железной дороге, среди рельсов, шпал, котлованов и мостов. Они были для него тем же, что плуги, бороны и кони для земледельца.

Иной раз среди ночи, особенно в ненастную погоду, в ливень или вьюгу, Антипа Григорьевич потихоньку одевался, брал шаблон и фонарь и уходил из дому осматривать путь. Совершая ночной обход, путевые сторожа с удивлением встречали низкорослого, закутанного в плащ или тулуп старика, выслушивали сердитые выговоры, наставления о бдительности.

Крестьянский обычай — охранять двор свой и не выносить сор из избы — заставил Антипу Григорьевича подговорить людей свалить вину за катастрофу на ни в чем не повинного машиниста. Но дело принимало оборот, неожиданный для самого Антипы Григорьевича.

Дней через десять после происшествия на станцию Овражное прикатил из Подгорска паровоз со служебным вагоном. Вагон был новенький и чистенький, как бонбоньерка, сиял темно-синим лаком и начищенными до слепящего глянца медными поручнями. Такой же начищенный до блеска, выкрашенный в зеленый цвет паровоз на высоких красных колесах, шипя паром, остановился против станционного здания.

Из вагона вышло участковое начальство — человек восемь, все в парадных мундирах с блистающими на солнце пуговицами и погонами. Придерживая ножны шашки, последним ступил на перрон жандармский ротмистр, высокий, худой, с сухим лицом, черными нафиксатуаренными усами и впалыми безжизненно-холодными глазами.

Станционный жандарм Евстигнеич, жирный, добродушный, обленившийся человек с шарообразным животом и огненно-рыжими усами, стоял у вагона, глядя на ротмистра немигающими глазами. Евстигнеич все время держал толстую руку у козырька, ему было жарко и тяжело. Но ротмистру не понравилось такое усердие. Он презрительно покосился на Евстигнеича, сказал сквозь зубы:

— Опустите руку, Свинаренко. Вы бы лучше следили за выполнением секретных предписаний.

Евстигнеич испуганно опустил руку, ожидая нагоняя. Слова ротмистра таили какой-то недобрый, загадочный смысл.

Поезд встречал Аркадий Валерьянович Чарвинский. Он то и дело щелкал каблуками, прикладывая руку к фуражке с алой тульей, приветствовал начальников. Развязный и фатоватый, как всегда он был меньше всех смущен их приездом и даже успел шепнуть дежурному по станции:

— Специальная комиссия… это знаете, голубчик, не зря… Что-то будет особенное…

Поскрипывая шевровыми сапогами и разнося по платформе запах духов, начальники направились к конторе дорожного мастера. На платформе остался один ротмистр. Он уже распекал Евстигнеича.

— Вы не жандармский унтер-офицер, а шляпа! — кричал ротмистр. — Военное время, а вы кур по станции гоняете. Вам за коровами да свиньями смотреть, а не за порядком! Распустились! Безобразие!

— Что-то будет, голубчик… Ох, знаете, это не зря… — опять шепнул Аркадий Валерьянович дежурному по станции.

Антипа Григорьевич, заранее предупрежденный о приезде комиссии, не торопясь, спокойно вышел навстречу гостям. С шаблоном он не расстался и на этот раз.

— Наш мастодонт, вероятно, и спит с шаблоном, — смеясь, заметил начальник участка пути Ясенский, высокий статный мужчина лет тридцати пяти, с холеным надменным лицом и длинным горбатым носом.

— Живой анахронизм, но, знаете, гораздо интереснее других молодых, — улыбнулся его помощник, инженер Синебрюхов, низкорослый, круглоголовый, с мягким спокойным выражением на юношески пухлом лице. — Знаете ли, посмотрю я на этого Антипу и невольно переношусь во времена строительства первых российских железных дорог. Тогда вот такие же мужики заправляли артелями… Помните некрасовское: «Все заносили десятники в книжку — брал ли на баню, лежал ли больной…» Сами из мужиков, самоучкой грамоте учились, чтоб потом со своего же брата-мужика шкуру драть…

— Вы все со своими литературными аналогиями, Борис Сергеевич, сказал Ясенский. — Сегодня мы старика должны огорчить. Наш уважаемый ротмистр обнаружил крамолу даже на его околотке.

— Откуда вы все знаете, Владислав Казимирович? Вы в курсе жандармских дел? — сощурился Синебрюхов.

— Ротмистр Дубинский почему-то находит нужным доверять мне свои тайны, — усмехнулся Ясенский.

Антипа Григорьевич подошел к комиссии и, переложив шаблон в левую руку, правой неловко, по-стариковски взял под козырек.

Ясенский позволил Антипе Григорьевичу прикоснуться к своей холеной руке и тут же, нисколько не стесняясь присутствием мастера, тщательно вытер ее надушенным батистовым платком. Не глядя на старика, спросил:

— Вы собрали всех причастных к происшествию?

— Так точно, господин Ясенский. Кроме путевого сторожа Дементьева, каковой в больнице, все собраны, — почтительно, но с достоинством ответил Антипа Григорьевич.

— Господа, все готово, — обратился Ясенский к членам комиссии. Я думаю, мы сначала ознакомимся с показаниями нужных нам лиц, а затем поедем на место происшествия. Дорожный мастер, пришлите в служебный вагон артельного старосту Шрамкова и старшего рабочего Черевкова.

— Слушаюсь, — сказал Антипа Григорьевич, быстро обегая зорким, настороженным взглядом членов комиссии.

Начальство двинулось к поезду, Антипа Григорьевич рысцой побежал в контору.

Прохор Егорович Шрамков сидел в конторе в ожидании расследования, волнуясь, как школьник перед экзаменом. Толстое, цвета дубленой кожи лицо его было растерянным и жалким. Никто не узнал бы теперь в Прохоре важного и степенного артельного старосту.

— Сидишь, куманек? — насмешливо спросил Антипа Григорьевич, входя в контору и звякая шаблоном.

Полуянов издевался — никогда он не крестил детей артельного старосты.

— Сижу, Антипа Григорьевич. Душа вся изомлела, — вздохнул Прохор Егорович. — И чего это принесло их таким табуном?

— А как ты думаешь? Зачем приехала специальная комиссия? Значит, не все расследовано, — сказал мастер, забирая в сухонькую горсть тощую бородку. — А все оттого, Прохор, что виноват ты, да еще как виноват… Ну вот, пойду я сейчас и доложу, что никаких сигналов ты не выставлял. Как ты думаешь, что тогда тебе будет?

— Не погубите, Антипа Григорьевич…

— Ага, сукин сын! А мне каково? Ведь ты мой околоток запакостил, так?

— Наложил пятно, Антипа Григорьевич, но ведь не от умысла, а по упущению…

— То-то, Прохор… Иди-ка ты в вагон да держись крепко. Ты рабочих подговорил?

— Подговорил.

— Ну, валяй с богом.

Прохор Егорович ушел. Табельщик Яша, здоровенный краснощекий парень с заплывшими глазами, славившийся по участку своим изумительно живописным почерком, нагнувшись над конторским столом, писал.

— Яшка, — позвал его Антипа Григорьевич.

— Я вас слушаю, — оторвался от бумаг табельщик.

— Ты слышал, что я Прохору говорил?

— Слыхал, Антипа Григорьевич…

Яша лукаво смотрел на мастера.

— Никому об этом, так?

— Так… — усмехнулся Яша. — И что вы, Антипа Григорьевич, разве я не понимаю?

— А как ты думаешь, Яша, стоило ли главному жандарму из-за какого-то случайного происшествия приезжать?

Яша зевнул, отложил ручку, потянулся, запрокинув руки за толстый, как у мясника, затылок.

— А черти его батька знают, может, и не стоило…

— Не царь ли должен проехать, Яша? — таинственно прошептал Антипа Григорьевич. — Понимаешь, тот раз, перед тем как царю проехать, ротмистр Дубинский тоже приезжал.

— А кто его знает, может, и царь… — лениво согласился Яша.

В служебном вагоне тем временем уже заседала комиссия, учиняя допрос Шрамкову. За столиком, заставленным бутылками с сельтерской водой и вазами с яблоками и виноградом, сидели Ясенский, Синебрюхов, начальник участка службы тяги, начальник отделения службы движения и их помощники. Начальники лениво задавали вопросы, ели яблоки, попивали прохладительное. Шрамков стоял у стола, обливаясь потом. От запыленных сапог его из грубой кожи удушающе несло дегтем. Ясенский то и дело прикладывал к носу платок, нетерпеливо морщился. Лучи еще жаркого сентябрьского солнца сквозили через щели спущенных на окнах вагона бархатных штор.

Ротмистр Дубинский ходил по вагону, изредка обращаясь к артельному с отрывистыми вопросами. Все пока шло так, как хотелось Шрамкову. Он предусмотрел все до мелочей. Сигнал ограждения был выставлен, правила выполнены с точностью, машинист не заметил красного диска и свалил его. На это указывал найденный на сто четвертой версте между рельсов диск.

— Значит, по-вашему, виновен машинист? — спросил начальник участка тяги, лысый, обрюзгший человек с желтым нездоровым лицом и скомканными усами, закрывавшими толстогубый рот.

— Так точно, — ответил Прохор Егорович, переступая с ноги на ногу. — Машинист виновный.

Начальник тяги пожевал губами.

— А машинист Воронов заявляет, что никакого сигнала не было. Это самый лучший машинист на дороге, и днем, при ясной и солнечной погоде он не мог не заметить сигнала. Что вы на это скажете, артельный староста? При первом расследовании было обнаружено, что диск лежал к паровозу зеленой стороной. Как же это понимать? Мое мнение, господа: или диск был поставлен вопреки правилам сигнализации, или его повалило ветром, или он был поставлен после прохода поезда…

При этих словах Шрамков побагровел, в серых хитроватых глазах его мелькнуло замешательство. Но выручил Синебрюхов. Мягко улыбаясь, он сказал:

— Вы говорите, Шрамков, что ветер в тот день был слабый, не так ли?

— Так точно, ветерок был небольшой, — ответил Прохор Егорович. — Сигнал повалить ветром в акурат не могло.

— Господа, об этом есть запись в акте первого расследования, зачем же усложнять дело? — морщась, сказал Ясенский. — Дело, по-моему, достаточно ясно.

Начальник участка тяги, сердито отдуваясь, вспыхнул:

— А для меня, господа, неясно. Мы должны вновь опросить машиниста и осмотреть место случая. Я требую, Владислав Казимирович, — обернулся к Ясенскому начальник тяги.

— Не будем спорить, господа, — с досадой сказал Ясенский. — Шрамков, вы пока свободны, выйдите из вагона и ждите, когда вас позовут.

Шрамков удалился, ступая осторожно, на цыпочках. Когда дверь вагона за ним затворилась, жандармский ротмистр, до этого почти не принимавший участия в допросе, сказал:

— Господа, насчет этого хитрого хохла у меня есть свои соображения. Случай с наездом на вагончик не так-то прост, как вы думаете. Я с вами согласен, Мефодий Федорович, — кивнул ротмистр начальнику участка тяги, — сигнал выставлен не был, его поставили после, чтобы замести следы заранее обдуманного акта. Не делайте удивленных глаз, господа. Случай с воинским поездом связан с некоторыми делами Подгорской подпольной организации.

— Вы слышите, Владислав Казимирович? — подмигнул начальник участка тяги. — А вы так легкомысленно относитесь к расследованию.

— А по-моему, господин ротмистр, вы просто излишне мнительны и накручиваете бог знает что на это обыкновенное железнодорожное происшествие, каких на железной дороге каждый день сотни бывают, — вмешался Ясенский, грызя яблоко. — Ну какая связь между революционной организацией и Овражным, этим захолустным кабачком, как его называют сами железнодорожники? Что вы, господа? Зовите рабочих, и на этом покончим…

Ясенский встал, скрипя сапогами, прошелся по вагону, отдернул штору.

— Этот Шрамков может и врать: по глазам видно, — добавил он, прикладывая к носу платок. — Но что вы скажете, господа, об акте первой комиссии? И не все ли равно, кто виноват: машинист, физиономия которого мне тоже не внушает доверия, или этот сиволап, от которого за версту воняет навозом и дегтем?

— Я не согласен с вами, Владислав Казимирович, — перебил Ясенского начальник участка тяги. — Мне не безразлично, кого обвинить — артельного старосту или машиниста. Справедливость, господа, прежде всего. Дисциплина на участке падает с каждым днем, количество происшествий увеличивается. И я удивлен, любезный Владислав Казимирович… Вашей беспечности я, извините, просто не понимаю… Военное время, предполагающийся проезд государя, последние события в Петрограде — неужели вы не думаете об этом?

— Еще одно обстоятельство, относящееся к случаю, — вмешался ротмистр, прохаживаясь по вагону. — В ночь, следующую за происшествием, на станции Кремнево был арестован учитель железнодорожного училища, некий Ковригин, и при нем обнаружена соответствующая литература. В подробности не вдаюсь, господа. Важен факт. Второе — жандарм Свинаренко мне сообщил, что в ту же самую ночь на будку сто пятой версты приезжала неизвестная личность и ранним утренним поездом выехала обратно в Подгорск. И если, господа, к этому прибавить еще, что сын путевого сторожа Дементьева, Владимир, как выяснилось потом, был связан с арестованным Ковригиным, то, я думаю, инцидент с вагончиком не будет казаться вам таким обычным, а станция Овражное — невинным захолустьем.

Синебрюхов, насмешливо щурясь, постукивал карандашом по столу.

Ясенский вспылил:

— Так что же вы хотите, господин ротмистр? Превратить нас в филеров? Извините! Комиссия действует в пределах существующих на железной дороге административных норм. И не делайте нас тайными агентами жандармского управления.

— Я и не настаиваю, Владислав Казимирович, на вашем содействии. Я только прошу членов комиссии держаться в пределах наших общих интересов, — вежливо и многозначительно подчеркнул Дубинский и, стуча шашкой, вышел из вагона.

Ясенский с облегчением вздохнул, выпил сельтерской воды.

— Ну, знаете, господа, с нашим уважаемым ротмистром мы заберемся в непролазные дебри. Еще не хватало, чтобы жандармский унтер-офицер Свинаренко влиял на ход расследования обычного железнодорожного происшествия. Я впервые участвую в таком расследовании. В этом, извините, есть что-то от полицейского участка.

— Ох, уж эти мне либералы… — покачал головой начальник тяги. Как вы не опытны еще в этих делах, Владислав Казимирович. И как заметно, что вы не руководили участком в девятьсот пятом году.

— В девятьсот пятом я был еще в путейском институте, — небрежно бросил Ясенский.

— И не знаете, что ваша уважаемая служба пути — главный источник крамолы на случай забастовки?..

— Так же, как и ваша, Мефодий Федорович. Когда будет забастовка, я не стану возражать против вмешательства жандармских чинов, а сейчас — увольте. Зовите-ка рабочих, и будем поскорее кончать. У нас на участке каждый день по десятку случаев нарушений правил технической эксплуатации, и делать из каждого случая политический заговор смешно и бессмысленно…

— Гуманничаете, Владислав Казимирович, — проговорил начальник тяги. — Очень смело, но, извините, недальновидно.

Ясенский только пожал плечами.

Допрос рабочих не прибавил ничего нового. Прохор Егорович Шрамков достаточно позаботился о том, чтобы их ответы не расходились с его показаниями. Начальник участка тяги, болезненный, раздражительный человек, нервничал; под конец, когда рабочие ушли, вскочил из-за стола, чуть прихрамывая затекшей ногой, зашагал по вагону.

— Врут, мерзавцы, все как один врут, — негодующе заговорил он, размахивая руками. — Три человека паровозной бригады и главный кондуктор показывают, что сигнала ограждения не было и в помине, а эти утверждают обратное. И главное, ответы их удивительно совпадают. Отвечают, как хорошо разученный урок.

Ясенский устало откинулся на стул (его давно перестали интересовать результаты затянувшегося расследования), засмеялся.

— А откуда вы знаете, Мефодий Федорович, что паровозная и кондукторская бригады не врут так же, как и эти молодцы? Вы же понимаете, им совсем не важно, что мы думаем. Мы от них отгорожены китайской стеной. И то, чего требуем мы, всегда им кажется враждебным. Они видят в нас только хозяев и всегда заинтересованы в том, чтобы выгородить своих. Попробуйте втолковать этому Прохору, что их и наши интересы в управлении железной дороги совпадают. Никогда не втолкуете. Вы видите, как обставил дело Антипа Полуянов, — комар носа не подточит. Допустим, что никакого ограждения артельный не выставлял, но попробуйте доказать обратное. Этот Антипа и начальнику дороги будет твердить свое. Поэтому, господа, проформа у нас соблюдена, данные есть, и остается сделать только выводы. А выводы, как видите, Мефодий Федорович, не на стороне службы тяги. Перевес снимающих вину фактов на стороне службы пути. И не будете же вы их оспаривать. Иначе вы уподобитесь одной из подследственных сторон. А мы-то уж с вами сваливать вину друг на друга не будем, не так ли?..

— Возражать, конечно, трудно… — сердито пробормотал Мефодий Федорович.

— И незачем… — отмахнулся Ясенский. — Стоит ли портить отношения?..

— Я все же попрошу вас, господа, проехать на место происшествия, — все еще не сдавался Мефодий Федорович.

— Я тоже настаиваю на этом, — сказал вошедший Дубинский.

Ясенский нажал кнопку звонка. Вошел проводник вагона.

— Позовите дорожного мастера и начальника станции, — распорядился Ясенский.

Синебрюхов встал из-за стола, подошел к Ясенскому, сказал смущенно:

— Владислав Казимирович, хорошо вы сказали по поводу китайской стены. Вы понимаете, когда человек чувствует себя хозяином дела, он поступает иначе. А сейчас они ваши служащие и рабочие, и только.

Ясенский снисходительно улыбнулся.

— Почему же только мои, а не наши? И что вы предлагаете, Борис Сергеевич? Поменяться с ними ролями? Организовать совместно с ними акционерное общество железных дорог? — спросил он насмешливо.

— Я выводов не делаю… Я такой же служащий, как и все, — Синебрюхов покраснел, в его карих глазах мелькнуло что-то колючее. — Сознаюсь, Владислав Казимирович, об акциях я не подумал. Вы же знаете, мой отец был таким же Прохором, какого вы сейчас допрашивали…

Стуча шаблоном, в вагон ввалился Антипа Григорьевич, за ним Чарвинский.

Через две минуты служебный поезд мчался к сто четвертой версте.

У будки номер сто пятый машинисту было приказано остановиться. Члены комиссии вышли из вагона.

У закрытого шлагбаума, держа в вытянутой руке свернутый зеленый флаг, стояла Варвара Васильевна. Остановка необычного, сверкающего лаком поезда напугала ее. Завидя приближающихся к ней начальствующих лиц, она совсем растерялась, так и замерла в напряженной позе с поднятым флагом.

— Опусти флаг, тетушка, — сказал Ясенский, скользнув взглядом по убогой одежде сторожихи, по ее босым землисто-темным ногам.

Тут только опомнилась Варвара Васильевна, опустила флаг, стоявший позади Ясенского Антипа Григорьевич сердито подмигивал ей, очевидно, укоряя за не вовремя проявленную расторопность.

«Я же тебя инструктировал, негодная баба!» — казалось, говорил гневный взгляд Антипы Григорьевича.

— Как твоя фамилия, тетушка? — ласково спросил Ясенский.

— Дементьева, — чуть слышно ответила Варвара Васильевна.

— Давно служишь на дороге, Дементьева?

— Двадцатый год переездной сторожихой, — поспешил ответить за Варвару Васильевну Антипа Григорьевич. — Примерная сторожиха, господин начальник. Это ее муж помог рабочим снять вагончик.

— Ах, вот как…

Ясенский обернулся к ротмистру, спросил насмешливо:

— Кажется, это и есть тот самый объект ваших подозрений Николай Петрович?

Дубинский промолчал.

Варвара Васильевна настороженно смотрела на щеголеватого жандармского офицера, на его оранжевые аксельбанты, на отливающие серебром погоны.

— Проведи-ка меня, голубушка, в будку, — попросил Дубинский Варвару Васильевну.

Женщина не двигалась с места.

— Иди, иди, — подбодрил сторожиху Ясенский. — Его благородие хочет с тобой поговорить.

Варвара Васильевна пошла; за ней, придерживая ножны шашки, зашагал Дубинский. Войдя в будку, он быстро и зорко, точно ощупывая каждую мелочь, осмотрелся, прошел в спаленку, где на столике лежала горка Володиных книг. Быстро перелистывая их, он спросил по-прежнему тихо и вежливо:

— Это ваш сынок чтением занимается?

Варвара Васильевна ответила еле слышно:

— Сынок… Володя мой… читает…

«Вот она, гимназия», — со страхом подумала она. Ленка и Настя, забившись в угол, испуганно выглядывали оттуда. Марийка стояла тут же, удивленно расширив свои диковатые, черные, как у цыганки, глаза.

— А вы, барышня, выйдите вон, — строго приказал Дубинский.

Марийка выбежала, взметнув подолом.

— Не скажете ли вы мне, — снова обратился ротмистр к Варваре Васильевне, — где ваш сын берет эти книги?

— А я и не знаю… В городе, у одного учителя брал…

— Фамилию учителя не помните?

— А я не знаю, батюшка… Да что вы, бог с вами… К чему вы это? — заволновалась Варвара Васильевна. — Вы скажите, провинился в чем Володя мой?

Ленка и Настя захныкали.

— Успокойтесь, — морщась, сказал ротмистр. — Я еще не сказал, что ваш сын провинился. Фамилия учителя Ковригин, не так ли?

— Может быть, и Ковригин, — сквозь слезы ответила сторожиха. — Что ж это такое? Муж мой руки лишился, поезд спасал, а вы нас подозреваете.

— Разве я сказал, что я вас в чем-то подозреваю? — прищурил впалые, мертвенно-холодные глаза Дубинский. — Успокойте детей и потрудитесь отвечать только то, о чем вас спрашивают. О Ковригине сын ваш никогда не упоминал?

— Не помню, ваша благородия.

— Сколько лет вашему сыну?

— Пятнадцать…

— Где он сейчас?

— У мастера на седьмом околотке работает…

— Так, так… Вы ничего не слыхали о Ковригине? Так теперь будете знать. Ваш сын брал книги у Ковригина, который арестован и посажен в тюрьму как политический преступник.

Варвара Васильевна мертвенно побледнела, издала глухой стон. Дубинский, напряженно следивший за выражением ее лица, похлопал по ладони томиком рассказов Горького.

— На этой книге имеется именной штамп владельца книги. Вам это понятно? А теперь вы мне скажите, кто приезжал к вам в ночь на двадцать восьмое августа?

Варвара Васильевна с ужасом смотрела на ротмистра.

— Деверь мой приезжал… Мужнин брат… Путевой сторож… Иван Гаврилович…

— Так… Прекрасно… Вы не волнуйтесь, Дементьева, — смягчился Дубинский. — Книги я у вас возьму, и передайте вашему сыну, чтобы он в будущем брал книги только в вагоне-библиотеке. Вагон-библиотека курсирует по линии дважды в месяц.

— Хорошо. Я скажу, ваша благородия. — Варвара Васильевна вытерла слезы.

Собрав книги и еще раз окинув голые стены ощупывающим взглядом, гремя шашкой, ротмистр вышел из будки.

— Господи, сохрани и помилуй! И что же это такое будет? — прошептала сторожиха.

Ясенский, Синебрюхов и Антипа Григорьевич ходили по насыпи, осматривая путь. Ясенский рассеянно слушал дорожного мастера, устало позевывал, нетерпеливо поглядывая в сторону будки.

— Я прошу, господин Ясенский, обратить внимание, — назойливо сипел Антипа Григорьевич. — Каждый ливень уносит отсюда сотни кубов балласта. Балласт не держится здесь, так?

— Да, да… Ну и что же? — рассеянно кивал головой Ясенский.

— А про то говорю, что, когда после ливня едешь, рельсы со шпалами висят в воздухе. Вот этаким манером, — Антипа Григорьевич нагнулся, показал шаблоном, как висят рельсы. — Того гляди, поезда поваляем на этой проклятой версте. Перегон закрываем после размывов на несколько часов… Разве это дело? Подбиваем, подбиваем без конца, а толчки как были, так и остаются. Штопка балластом без пользы… А вот щебенка — это великолепное дело, так? Заменить балласт щебнем. Прошу, господин начальник, назначить рабочий поезд и вагончиков пять щебенки.

— Запишите, Борис Сергеевич, — зевнув, устало бросил Ясенский.

Они подходили к шлагбауму.

У переезда стояла Марийка. Черные глаза ее напряженно следили за приближением комиссии. Темные волосы с вплетенной в них алой ленточкой, как черный дым, клубились вокруг маленькой головы, развеваемые легким ветром.

— Какая красавица! — увидев ее, сразу оживился Ясенский. Не дочь ли это Дементьева?

— Так точно, дочь, — пояснил Антипа Григорьевич, дергая бородку. Так что, господин начальник, с техниками я никак не столкуюсь… А щебень здесь первейшая необходимость. Зарезала нас эта проклятая верста…

— Хорошо, хорошо, — пообещал начальник участка, не спуская глаз со стройных смуглых ног Марийки. — Рабочий поезд будет назначен…

«Живет же в степи этакое создание… А потом выйдет замуж за какого-нибудь ремонтного рабочего, нарожает детей, будет ходить грязная и брюхатая. Однако она изрядно напугана… Черт бы побрал этого ротмистра…»

Метнув на Ясенского нелюдимый взгляд, Марийка убежала в палисадник.

Ясенский задумчиво посмотрел ей вслед.

— Вот и наш уважаемый ротмистр. Вид у него прямо-таки победоносный, — сказал Ясенский. — Дорожный мастер, оставьте нас, садитесь в вагон.

Антипа Григорьевич ушел.

— Я готов. Моя миссия окончена, господа, — подходя, важно сообщил Дубинский. — Владислав Казимирович, извольте посмотреть.

Торжествующе усмехаясь, ротмистр развернул одну из книг, поднес к лицу Ясенского.

— Читайте, кому принадлежат эти книги!

— Михаил Степанович Ковригин… Ничего не понимаю…

— Знакомая фамилия, не правда ли?

— Позвольте, арестованный учитель… Не может быть… Как попали сюда его книги? — удивился Ясенский.

— Очень просто. Сын Дементьевой учился в железнодорожном училище. Ну, и вышеозначенный педагог оказывал ему свое просвещенное покровительство.

— Да, но содержание книг не представляет ничего запретного. Максим Горький, Гарин-Михайловский… Кто не читает этих книг?

— Э, нет, любезный Владислав Казимирович, — поднял палец Дубинский. — Они начинают с Горького или, скажем, с Виктора Гюго, вводят, так сказать, юношей в курс, а потом уже переходят к более ядовитой пище. Смею вас уверить, что это так. Сын путевого сторожа почитывает книжечки, которыми снабжает его педагог-крамольник. И, согласитесь сами, не полезно ли вовремя прекратить доступ в эту будку более вредоносной пищи. И путевому сторожу Дементьеву будет спокойнее, и столь любознательного юношу мы избавим в будущем от неприятностей. И вам, Владислав Казимирович, меньше хлопот…

— Но я одного не понимаю — какая связь всего этого с происшествием на сто четвертой версте? — раздраженно спросил Ясенский.

— Вот это мы и пытаемся установить. Но это, как вы сами заметили, Владислав Казимирович, относится только к нашей компетенции.

— Вы очень любезны, господин ротмистр, — насмешливо поклонился Ясенский. — Нам пора садиться в вагон, господа.

Служебный поезд возвращался на станцию Овражное. Ясенский прошел в свое купе, отдернул штору и, открыв окно, откинулся на мягкое сиденье. Напитанный ароматом сена и высохших кукурузных полей ветерок заструился по купе, заиграл бахромой бархатной шторы. Владислав Казимирович глубоко вздохнул. Он любил летние поездки по линии в благоустроенном уютном вагоне, любил смотреть из окна на тонущие в синеве степные дали на красные железнодорожные будки с выбеленными изгородями вокруг вишневых палисадников, на сумрачных путевых сторожей и растрепанных переездных сторожих, вытягивающихся в струнку, когда проходит служебный поезд; любил больше из желания развлечься, чем из деловой необходимости нагонять страх на дорожных мастеров и артельных старост.

Ясенский еще не потерял вкуса к путейской службе. Но рельсы, мосты, будки, любовно выложенные белыми камешками «под шнурочек» бровки нравились ему только издали, а при более близком общении с ними он испытывал чувство скуки, утомления и брезгливости. Понемногу он сдавал все дела своему помощнику Борису Сергеевичу Синебрюхову, самозабвенно влюбленному в путейское дело, талантливому инженеру. Это не мешало Ясенскому относиться к Синебрюхову с легким высокомерием и сознанием своего превосходства. Трудолюбие Синебрюхова почему-то особенно раздражало Ясенского; в то же время он был доволен помощником: тот снимал с него необходимость возиться с техниками, чертежами, изысканиями, руководить на участке повседневной однообразной работой.

Владислав Казимирович поудобнее вытянул ноги, прикрыл глаза. Да, он изрядно устал, черт возьми! Хорошо было бы уехать в отпуск месяца на три, отдохнуть, освежиться. Он представил себе живописное имение отца в Виленской губернии, недалеко от Новогрудка, старый липовый парк с голубым озером, белый обветшалый дом с колоннами и гранитной лестницей, запущенную оранжерею, густой малинник. Поехать на родину не мешало бы еще и потому, что письма старика-отца становились все более тревожными. Надо было как-то устраивать дела имения, за время войны пришедшего в упадок. А немцы давно взяли Варшаву, Седлец и приближались к Бресту. Русская армия терпела неудачи. Сумятица на фронте отражалась и здесь, на железной дороге: ее многолетний налаженный порядок был нарушен, какие-то его устои расшатывались. Казалось, воздух всюду был насыщен предгрозовым волнением, людей словно лихорадило. Начальники служб относились друг к другу подозрительно, новые, неизвестные люди сменяли старых, вносили путаницу, ненужную спешку. Начальник участка тяги Мефодий Федорович Шатунов писал в управление дороги кляузы и компрометирующие начальников смежных служб донесения. При таких условиях чиновничья карьера — пост начальника службы пути, а затем и начальника дороги — казалась Ясенскому отодвинутой на неопределенное время. Поэтому он терпеливо ждал каких-то новых, пока неясных, но значительных событий.

Он с отвращением читал газеты, пестревшие сообщениями о поражениях на фронте, возмущался бездарностью главнокомандующего, глупостью царя, разбродом в военных кругах. Еще со студенческой скамьи он симпатизировал кадетам, мнил себя убежденным конституционалистом. В рабочую революцию он не верил, считал, что рабочие способны только на временную экономическую борьбу, а главную роль в назревающих событиях отводил только своему классу.

Но сейчас и об этом не хотелось думать. Легкое покачивание вагона, убаюкивающий шум поезда, предвечерний степной ветерок располагали к бездумью и отдыху. Возвращаться в город не хотелось, и Владислав Казимирович решил заехать к Друзилину.

Дорожный мастер седьмого околотка Друзилин пользовался особенным расположением начальника участка.

Когда-то жена Друзилина, черноокая красавица Аннушка, служила горничной в доме Ясенских. Молодой инженер соблазнил девушку, — Аннушка забеременела. Назревал скандал, грозивший разрывом с молодой женой. Надо было поскорее прятать концы. Аннушка была беременна на пятом месяце, когда родственники Ясенского выдали ее замуж за пожилого холостяка, табельщика Константина Павловича Друзилина.

Все устроилось без больших хлопот. Константина Павловича назначили дорожным мастером; он с грехом пополам руководил околотком; была у него красавица-жена, сын… Владислав Казимирович, приезжая на линию, всегда задерживался на седьмом околотке дольше обычного. Он тотчас же отправлял Константина Павловича в поездку по околотку. Мастер покорно усаживался на дрезину и уезжал на линию. Располневшая, белотелая, все еще обаятельно-красивая Аннушка угощала гостя домашними наливками и закусками, ласкала еще жарче, чем в первые дни девичьей доверчивой любви. Она не стыдилась своей страсти, ходила сияющая и гордая, не скрывала своего отвращения к пожилому, неуклюжему, жалкому в своем смирении мужу. Словно мстя ему за свою поруганную судьбу, она превратила его в раба, издевалась над ним, унижала перед рабочими. Весь околоток знал, почему Ясенский так часто приезжает в Чайкино.

Когда служебный поезд пришел в Овражное, Ясенский вышел из вагона, сказал помощнику:

— Борис Сергеевич, вы поезжайте, голубчик, домой, а я проеду дрезиной по околотку. И передайте, пожалуйста, жене, что я задержусь и приеду завтра утром.

Синебрюхов буркнул что-то невнятное, полез в вагон.

Поезд ушел. Ясенский сразу ощутил знакомое чувство свободы и облегчения. Лень и усталость, досада и раздражение мигом отлетели от него. Здесь, на этой тихой степной станции, никто не смел досаждать ему докладами, кляузами и жалобами. Он чувствовал себя, как в годы студенчества и практики. То было время скитаний в изыскательских партиях, ночевок в крестьянских избах и в наскоро разбитых палатках, веселых студенческих пирушек и мимолетных любовных приключений на глухих полустанках. Какое хорошее и беззаботное было время!.. А главное, он был тогда моложе, его мало беспокоили соображения карьеры и политики…

Ясенский приказал Антипе Григорьевичу подать дрезину. Рабочие выкатили ее, уселись, почтительно сняв засаленные картузы.

— Куда прикажете, Владислав Казимирович? — старчески жмурясь, спросил Антипа Григорьевич.

— На седьмой околоток. Вы поедете со мной, а оттуда вернетесь. Посмотрим мост сто десятой версты.

Рабочие переглянулись: они знали, о каком мосте шла речь.

Старик, кряхтя, взобрался на сиденье, поставил между ног шаблон. Дрезина покатила.

Вечереющее солнце золотило рельсы. Желтые убранные поля были безмолвны и пустынны. Сентябрь уже овеял их своим дыханием, только поздние травы по откосам еще хранили запыленную зелень, дыша запахом увядания.

Владислав Казимирович молчал, предаваясь приятному ощущению покоя. Иногда мысли его уносились к Аннушке. Он уже не раз подумывал о том, как бы прекратить эти компрометирующие его служебное и начальничье достоинство поездки. Но его по-прежнему влекло к жене Друзилина: малограмотная мужичка подчиняла силой своего чувства.

Подъехали к мосту сто десятой версты. Антипа Григорьевич почтительно напомнил:

— Вы хотели осмотреть мост, Владислав Казимирович. Не угодно ли?

— Ах, да… мост… Нет, проедем до разъезда Чайкино, — рассеянно ответил Ясенский и задымил папиросой.

Антипа Григорьевич невозмутимо поджал сухие губы, важно выпростал бородку из воротника серого, заскорузлого, как лубок, плаща, сказал рабочим:

— Гоните поживее.

Рабочие сильнее нажали на рычаги. При всей своей нелюбви к мелкому холопскому услужению Антипа Григорьевич знал, когда следовало угодить начальству.

Дрезина остановилась у низкого серого здания разъезда. Тихий прозрачный вечер спускался на розовеющую степь. Горел на солнце крест дальней колокольни.

Разъезд Чайкино с убегающими в обе стороны пустынными путями, с узкой, усыпанной песком платформой, по которой расхаживали сонные куры, выглядел в этот час особенно скучным, оторванным от мира.

Ясенский приказал рабочему позвать Друзилина. Для видимости надо было осмотреть хотя бы крестовины стрелок. Константин Павлович явился, униженно кланяясь, С рябоватого лица его не сходило выражение робости и растерянности. На небрежные вопросы Ясенского он отвечал только смущенным «гм».

Владислав Казимирович остался недоволен состоянием стрелок: на некоторых переводах усовики были изношены, рамы неплотно прилегали к рельсам, на них лежал толстый слой мазута и пыли.

— Что же это вы, голубчик? — проговорил Ясенский, насмешливо оглядывая неуклюжую, затянутую в легкую суконную бекешу фигуру Друзилина. — Вы совсем не занимаетесь стрелочными переводами, сударь. Кто вам будет менять крестовины? Ваш сосед Полуянов?

— Гм… Гм… — растерянно забормотал Друзилин. — Я просил подослать новые крестовины… Не подсылают.

— Что значит — не подсылают? Что за нелепая болтовня? — Ясенский повысил голос. — Завтра же приступайте к смене переводов. Полуянов, передайте ему две новые крестовины. — Ясенский вытер носовым платком выпачканные руки. — Я удивляюсь… Чем вы заняты, господин Друзилин? Околоток у вас в безобразном состоянии. Стрелки чуть ли не в навозе. Что у вас делают артельные старосты?

— Подбивают толчки, — ответил сгоравший от унижения и стыда Константин Павлович.

— Что вы все — толчки да толчки. Вы должны заниматься не только толчками! — гремел Ясенский. Его бархатистый, мягкий голос далеко разносился в вечерней тишине, — он был слышен на самом разъезде. Там на перроне уже собрались начальник разъезда, дежурный и телеграфист.

— Братцы, уже намыливает башку нашему Друзилину Ясенский, — хихикал, потирая руки, телеграфист. — А потом к бабе его завалится на всю ночь… Эх, тяжела мастерова доля…

— Вообще мне придется, очевидно, всерьез о вас подумать, уважаемый Константин Павлович, — многозначительно закончил Ясенский. — Дальше так работать нельзя. Даю вам неделю, чтобы привести околоток в надлежащий вид. Иначе прошу извинить… О последствиях задумайтесь сами.

Друзилин, окончательно обескураженный столь строгим напоминанием, только сопел, что-то невнятно бормоча в свое оправдание. Он и сам понимал, что был никудышним мастером и держался на околотке только благодаря Аннушке.

Ясенский, Антипа Григорьевич и Друзилин подошли к поджидавшей их дрезине.

— Сейчас же поезжайте на мост сто десятой версты и сделайте промеры котлована, — приказал Друзилину Ясенский. — Там у вас заметны грязевые наносы после дождей, их следует немедленно расчистить.

— Слушаю-с, — по-медвежьи переминаясь с ноги на ногу и с тем же выражением подавленности на лице пробормотал Константин Павлович.

— Затем побывайте на полуказармах и соберите у артельных старост сведения о количестве добавочного балласта. Проинструктируйте путевых сторожей и переездных сторожих на случай следования высочайшего поезда.

— Слушаю-с, — механически повторял Друзилин.

«Этой работы хватит ему часов на пять», — подумал Ясенский.

— А теперь, господа, оставьте меня, — я хочу отдохнуть. Я, вероятно, направлюсь к вам, уважаемый Константин Павлович.

— Очень рад… Очень рад… — склонил голову Друзилин. — Когда изволите уезжать, Владислав Казимирович?

Он был рад, что начальник, смягчился.

— Завтра утром… Курьерским. Подвезите меня, господа, к казарме и поезжайте…

— Слушаюсь… Вас проводить до казармы? — с вымученной любезностью спросил Друзилин.

— Нет, не беспокойтесь. Вы поезжайте… Поезжайте…

Слушая этот диалог, Антипа Григорьевич только сердито пощипывал бородку. А когда дрезина, высадив начальника у казармы, покатила дальше, он горестно вздохнул, негодующе громыхнул шаблоном о пол дрезины: просто невыносимо было смотреть, до какого унижения можно довести человека!

Ясенский размашистым шагом вошел во двор, не обращая внимания на рабочих, снявших при виде начальника шапки, толкнул дверь казармы.

Аннушка стояла у порога, опираясь о дверной косяк согнутой в локте рукой, чуть испуганно и радостно смотрела на Владислава Казимировича сияющими черными глазами. Это была женщина лет двадцати восьми, начавшая полнеть, но все еще стройная, с гибким и сильным телом и высокой грудью. В ее матово-смуглом лице с упрямым чувственным ртом и высоко взметнувшимися тонкими бровями таилась та властность и смелость, от которой на первых порах люди слабохарактерные чувствуют себя робко и растерянно.

«Она все еще чертовски хороша», — подумал Владислав Казимирович и шагнул к мастерихе.

— Владислав… Вот не ждала… — грубовато-сильным певучим контральто сказала Аннушка и усмехнулась. — Заходи, милости просим.

— Я прошу тебя — тише… там рабочие, — предупредил Ясенский, входя в прохладную, уютно обставленную, полную тихого сумрака комнату.

— А что рабочие?.. Не впервой ведь. — Аннушка усмехнулась. — Друзилишку моего отправил?

— Уехал на околоток… — Ясенский смущенно крякнул.

— Ну и леший с ним. Пущай едет… Ты-то надолго?

— Ночевать буду…

— Ох, как хорошо! А крадешься ты, словно кот по крыше. А я вот ничего не боюсь. На-ка!

И женщина порывисто обняла Ясенского, звонко поцеловала в губы несколько раз.

— Как я рада тебе, сахарный мой… Прокисла я тут совсем со своим мешком. Спасибо, что заехал…

Ясенский уселся на стул, с наслаждением протянул ноги.

— Ох, тоска смертная без тебя, — продолжала жаловаться Аннушка. — И так всю жизнь маяться мне. Хорошо — хоть не забываешь, проведываешь. На сына-то взглянуть хочешь? Позвать, что ль? — лицо Аннушки озарилось светлой улыбкой.

— После, после, — замахал рукой Владислав Казимирович. — Я устал…

— Ну, посиди… А я угощение приготовлю… Чем угостить-то тебя? Уж я угощу тебя нынче. Ох, как угощу…

Аннушка лукаво-маняще повела бровью. В глазах ее заиграли знакомые огоньки, которые всегда так волновали Владислава Казимировича. Он встал, обнял женщину повыше пояса, запрокинул ее голову так, что выгнулась белая, с пульсирующей жилкой возле уха, шея, впился в теплые губы… Ее открытые немигающие глаза смотрели на Ясенского любовно и чуть насмешливо.

— Эх ты, начальник, — презрительно-ласково сказала Аннушка и выскользнула из рук Ясенского. — Погоди-ка. Я сейчас…

Владислав Казимирович, стесненно дыша и зачем-то поглаживая лицо, сел в кресло. Какая-то сила исходила от Аннушки, наполняя душу его необычайно приятным ощущением свежести! Да, только здесь он забывал, что он начальник, как насмешливо величала его Аннушка. Здесь не надо было кричать на подчиненных, сохранять важный высокомерный вид. Все, чем обрастала его душа дома и на службе, спадало здесь, как шелуха.

Аннушка вошла с подносом в руках, поставила на стол бутылку красного вина, глиняный кувшин с холодным топленым молоком, яблочный душистый пирог, вазу с черно-сизым виноградом.

— Угощайся без церемониев, — сказала Аннушка. — Живем мы в степи — городских угощений нету… Так что не обессудь.

Она села, сложив на груди загорелые руки, смотрела на Ясенского весело и спокойно. Владислав Казимирович выпил вина. Кисловатое и холодное, оно показалось ему необыкновенно вкусным. Приятное ощущение покоя охватывало его все сильнее. Он медленно ел рассыпчатый, пахнувший анисовыми яблоками и ванилью пирог, тонкими белыми пальцами отрывал от виноградных кистей синеватые ягоды, клал в рот, а Аннушка смотрела на него, как мать на проголодавшегося ребенка говорила:

— Прислугу Фенюшку я послала к артельному. Пущай погуляет с Федей… А чтоб муж не нагрянул, я дежурного на разъезд послала. Есть тут у меня один дежурный. Табельщик новый. Такой тихий, послушный мальчонка, путевого сторожа сын. Сказала я ему: походи, посиди, а как дрезина загремит, скорей беги и в окошко стучи.

Владислав Казимирович нахмурился.

— Табельщика-то зачем посвящаешь в наши дела? Как ты не понимаешь, Аннушка, моего положения?

— Чего уж тут понимать. Шила в мешке не утаишь. — Аннушка налила в стакан вина, выпила, вытерла губы полотенцем. — Все знают, что ты ездишь ко мне. А зазорно — не приезжай… — Она тихонько засмеялась. — Все знают, как ты мастера моего на околоток спроваживаешь. Иногда и жалко мне его станет, а больше противно. Так вот взяла бы его да перед всеми и потоптала ногами. Так бы и закричала на весь мир, что люблю тебя, что ты вот, такой господин, ездишь ко мне, а не на околоток… А вот закричу!.. Ей-богу, закричу!.. Будь что будет. Надоел мне этот рябой… И вся эта жизнь проклятая!

— Перестань, — хмурился Ясенский. — Это глупо.

— Почему глупо? Ведь ты ездишь, чтоб поиграть, а я люблю тебя. Больше твоей жены люблю. Зачем ездишь? Прислуга твоя ведь я… Ну, побаловался, потом замуж выдал за хорошего человека. Ну и спасибо… А ездишь зачем?

Аннушка приблизила к Ясенскому лицо, недобро сощурилась.

— Перестань, говорю, — Ясенский притянул женщину к себе. Аннушка вытянулась на его коленях, обвила его шею руками, вздохнула.

— А иной раз погляжу на тебя и подумаю: сними с тебя вот этот мундир с пуговицами — и ты дураком будешь, не хуже мастера моего.

— Почему же? — озадаченно спросил Ясенский.

— А потому… — И Аннушка победоносно улыбнулась…

Разъезд давно спал. Единственный керосиновый фонарь брезжил на платформе, да вдали немигающе блестели из тьмы стрелочные огни. На черно-синем небе дрожали звезды, яркие, холодные, далекие.

Володя сидел на штабеле новых шпал, прислушиваясь, не гремит ли вдалеке дрезина. За несколько дней он уже успел освоиться с мыслью, что все поручения мастера и его жены надо выполнять исправно. Вставал он в шесть часов и шел по околотку собирать у артельных старост рапортички о количестве рабочих, о том, что должна делать каждая артель. Собрав сведения, он составлял телеграмму для начальника участка пути, которую надо было сдать телеграфисту не позднее восьми часов, потом писал рапорт о ремонтных работах. Жизнь путевого околотка превращалась в маленькой канцелярии дорожного мастера в графы книг, ведомостей и форм. Самые простые вещи, которые прежде не задевали внимания Володи, складывались здесь в мудреные сплетения слов. Даже люди носили здесь какие-то мертвые обозначения. Володю смешило, что дорожный мастер Друзилин был не кто иной, как ПД, начальник участка пути — ПЧ, артельный староста — ПР, начальник разъезда — ДС, а начальник всей дороги именовался лаконично Н.

Все эти условные наименования казались Володе характерными кличками, за которыми скрывались разные люди то добрые, то злые, то строгие и важные, как Ясенский, то серые и скучные, как Друзилин.

Все эти ПЧ, ТЧ, ШЧ назойливо роились в мозгу Володи. Часами просиживал он за столом над книгой рапортов, записывая в нее путевые работы. Сначала он путал подбивку толчков на щебне с подбивкой на балласте, версты и погонные сажени с количеством рабочих, плохо разбирался в номенклатуре работ, не мог привыкнуть к пестроте цифр и часто портил формы и бланки.

Друзилин, посапывая изрытым оспой носом, поучал Володю равнодушным монотонным голосом. Но не обладая большой грамотностью, иногда путался сам и бормотал свое невнятное «гм, гм»… Тогда Володе приходилось доходить до сути дела самому. Друзилин журил его за ошибки, но никогда не повышал голоса. Это был добрый и мягкий человек. Особенно ревниво следил он за тем, чтобы почерк табельщика был красив и правилен. Просмотрев все написанное Володей за день, прочитав наставление о необходимости украшать почерк, Константин Павлович говорил, пощипывая бородку:

— Гм… гм… Ну, а теперь, Владимир, пойди помоги рабочим наколоть дров да Анне Петровне воды принеси.

И Володя шел рубить дрова и таскать воду. К концу дня мозг его точно затягивало мутной сеткой, а руки и ноги становились тяжелыми, словно на них повисали гири. Но Володя не тяготился своим новым положением. У него было нетерпеливое желание покончить с работой побыстрее, показать мастеру, что он способен на большее. Понемногу обязанности табельщика увлекли его, работы на околотке приобрели смысл, стали понятными и интересными. Уже на третий день решил он овладеть всеми премудростями канцелярского и путевого дела, знать все не хуже мастера и даже писать лучше, чем все конторщики мира.

За все время Володя побывал дома только один раз, чтобы запастись провизией и порадовать мать известием, что он уже на работе и получает пятьдесят копеек в день. Дома было невесело, отец сообщал из больницы, что вернется не раньше чем через месяц, и теперь при мысли о будке Володя испытывал скуку…

Голова его, отягченная усталостью, все чаще клонилась на грудь, веки слипались. Холодный ветер забирался под рубашку, знобил тело. Хотелось свернуться клубочком тут же на шпалах и уснуть. Но вспоминался наказ мастерихи, и Володя встряхивал головой, отгонял дрему, напряженно прислушивался. Красивая и важная, всегда спокойная жена мастера нравилась Володе. Он с удивлением и восхищением наблюдал за ней, когда она ходила по двору казармы, разговаривала, небрежно улыбаясь, с рабочими. Те отвечали ей заискивающе и почтительно, а некоторые ощупывали ее пристальными хмельными взглядами, как что-то лакомое и недоступное. Однажды, когда Анна Петровна, поговорив с рабочими, ушла, Володя услышал, как вслед ей вспорхнул сдавленный смешок, а работавший при казарме плотник Ефрем Стрюков, здоровенный, голубоглазый, с светлыми, лихо закрученными усиками, вздохнул.

— Эх, ребята, ну и бабочка! Прям — царица… Все отдай — и мало. И досталось же дураку такое яблочко!

— А ты попробуй, сорви, — посоветовал Стрюкову другой рабочий и нехорошо хихикнул.

— Куда мне, — с сожалением вздохнул Ефрем. — К ней вон инженеры с города приезжают.

От этих слов Володе стало стыдно, упоминание об «инженерах» пробудило в нем щекочущее любопытство. Ему казалось странным, что мастер разговаривает с Аннушкой более робко, чем рабочие. Лицо Анны Петровны становилось при этом еще величавее и строже, в глазах светились насмешка и презрение. Иногда она грубо кричала на Друзилина. Тогда он растерянно разводил руками, горбился, словно на него замахивались кнутом. В такие минуты мастер бывал жалок.

Володя ничего не знал о прошлой жизни этих не похожих друг на друга людей; он решил, что Друзилин в чем-то провинился перед женщиной и все ждет от нее прощения. Но мастериха не прощала, она относилась к мужу холодно и презрительно, и эта горделивость, эта неуступчивость все больше нравились Володе.

Покоренный ее спокойной, словно гипнотизирующей улыбкой, ласковыми переливами голоса, он беспрекословно исполнял ее поручения.

— Володя, сходи в станицу, в лавку… Принеси воды, — просила мастериха, улыбаясь и трогая мягкой белой рукой его взлохмаченный вихор. И Володя шел в станицу версты за три, бежал по воду.

Не мог ослушаться он Анны Петровны и сегодня, когда она, таинственно усмехаясь и приглушая голос, приказала ему караулить возвращение Друзилина. Он видел, как во двор казармы пришел Ясенский, и вспомнил, о чем говорил Ефрем Стрюков.

Ему был не совсем понятен смысл посещения Ясенского, но он догадывался, что в поручении Аннушки было что-то обманное, нехорошее, что о нем следовало бы рассказать Друзилину. Но, представив себе вызывающую улыбку женщины и растерянную приниженность мастера, он отогнал от себя эту мысль…

Володя сидел на шпалах час, другой, а дрезины все еще не было. Уткнув в колени голову, он задремал. Шелест тополей, то тихий и прерывистый, спадающий до чуть слышного лепета, то мятежный и громкий, похожий на шум морского прибоя, не угасал в его ушах.

Но вот заунывный одинокий звук задрожал в шуме листвы. Он становился все громче, настойчивее. Володя открыл глаза. У семафора сердито кричал паровоз. Володя спрыгнул со штабеля, выбежал на пути. В шуме поезда ему послышалось постукивание дрезины. Огни паровоза выползли из тьмы, черный товарный состав, звякая буферами и скрипя колесами, подергался и затих у полустанка.

Быстрые шаги послышались за спиной Володи. Он обернулся. Сквозь сумрак на него надвинулась тощая долговязая фигура, знакомое улыбающееся лицо наклонилось к нему.

— Алеша… ты?.. — изумленно вскрикнул Володя.

— Я… а то кто же? Только ты тише.

— Почему тише? Откуда ты, зачем?

— Я приехал товарным поездом. Дела, брат-химик, такие, что узнаешь — ахнешь.

— Какие дела?

— Ой, сейчас все расскажу. — Алеша оглянулся, прошептал: — Сядем-ка.

Володя насторожился, выжидающе всматривался в вытянутое худое лицо товарища. Они присели на шпалы.

— Ну, Волька, влетит нам… — сказал Алеша.

— Да за что? — все еще ничего не понимая, спросил Володя.

— Вызывали меня к жандарму… — хвастливо сообщил Алеша. Завтра и тебя позовут, так и знай. А Михаил Степанович Ковригин, — знаешь, кто? Политик-крамольник, во! Его уже посадили в тюрьму.

Володя привскочил и снова сел.

— Не ври, — тихо проговорил он.

— Стану я врать… Арестовали его, понимаешь? Он из тех, что царей убивают, во! Знаешь, как Александра Второго… Хакнут из-за угла, и ваших нет! А сегодня пришла к нам твоя мать и говорит, главный жандарм допрашивал ее насчет Ковригина, книжки его забрал. Про тебя все спрашивал.

Володя молчал, разинув рот.

— Михаил Степанович… книжки, как же это? Хлопотал о нас… — бормотал Володя.

— Вот те и хлопотал! — Алеша сердито сплюнул. — Они, брат, похлопочут так, что враз в тюрьму угодишь… Гимназия, гимназия… Вот она, какая гимназия… Мамка твоя плачет. Просила меня, чтоб я поскорее к тебе съездил, про все рассказал.

— Как Михаил Степанович мог царя убить?.. Он хороший человек… — голос Володи дрожал. — А книжки-то зачем забрали? Что они — мешали жандарму?

— А я почем знаю? Позвали и моего отца к жандарму. Пришел он оттуда злющий, как собака. Хвать меня за ухо! Я, кричит, покажу тебе, как в город ездить! Ты, говорит, не знаешь, сколько людей в девятьсот пятом году на каторгу законопатили?…

— А кто законопатил? Зачем?

— Да жандармы, ну их к монаху!

Друзья тягостно помолчали.

— Боязно мне, Алеша… — тихо сказал Володя.

— А мне, думаешь, не боязно? Жандарм как гаркнет на меня — я так и присел. Ох и злющий, сатана проклятая! Высокий такой, усищи черные, глаза будто у крокодила.

— Не бил он тебя? — замирая, шепотом спросил Володя.

— Не бил, а грозил. Сказал, если еще случится что-нибудь, тогда нагайкой запорет.

— Да за что же?

— А я почем знаю! Ты вот домой поезжай. Мамка там напугалась здорово.

Алеша встал, поеживаясь.

— Ну, брат-химик, я поеду. Кажись, поезд на Овражное отходит. Едем вместе, Волька.

— А как же я? Мне надо у мастера отпроситься. — Володя схватил друга за руку: — Оставайся, Алеша, до утра. Вместе и поедем.

— Ну, нет, брат. Отец у меня сейчас злой — не хуже жандарма. Того и гляди, волосья повыдергивает. Эх, Волька! И где он взялся на нашу голову, этот Ковригин!

На разъезде свистнул паровоз.

— Побегу я! — крикнул Алеша и, тряхнув руку Володи, исчез в темноте.

Володя слушал, как сиплый сердитый голос крикнул на разъезде: «Давай!», как зацокали буфера вагонов и заскрежетало железо, смотрел на уползающую в тьму вереницу вагонов и все еще ничего не понимал. Иногда ему казалось, что приезд Алеши и его рассказ приснились ему.

Но вот страх и недоумение опять охватили его.

Мысль, что теперь он никогда не увидит Михаила Степановича, не услышит его советов, не будет читать его книг, показалась ему ужасной. Еще одна утрата, — она делала жизнь Володи совсем пустой и унылой.

Ничего не соображая, он зашагал вдоль путей. И вдруг впереди возник знакомый дробный стук колес. Володя едва успел отскочить в сторону. Еще секунда — и дрезина сбила бы его с ног. Он бросился ее догонять, но дрезина уже остановилась, и с нее слез Друзилин. Он не узнал в темноте табельщика.

Володя что было духу побежал к казарме, торопясь выполнить поручение мастерихи. Он забарабанил кулаком по раме окна так сильно, что стекло зазвенело, а на лицо посыпалась штукатурка. За окном метнулось что-то белое. Володя продолжал бить кулаком по раме. Тогда форточка вдруг отворилась, и из нее раздался спокойный голос Анны Петровны:

— Хватит, хватит… Ты с ума сошел?..

Володя не сомкнул глаз в эту полную недоуменных и мрачных размышлений ночь. Задолго до рассвета он потихоньку вышел из казармы. Поездов в сторону Овражного не было, и Володя отправился домой пешком. Бледное сентябрьское солнце поднялось над голой степью, холодно озарило серую усыхающую траву, окрашенные багрянцем кусты посадок, когда Володя подходил к будке сто пятой версты.

Нерадостным было это возвращение. Марийка, обычно встречавшая брата приветливой улыбкой, хмурилась, смотрела на него испытующе и сердито. На изможденном, еще более постаревшем лице Варвары Васильевны застыли недоумение, испуг. Вокруг усталых глаз темнели круги — след бессонной ночи.

— Достукался, сынок, что уже жандармы к нам на будку приезжают, — сказала она сердито. — Сколько лет жили, такого не было.

Володя стоял посреди будки, виновато склонив голову, исподлобья посматривая на мать. Варвара Васильевна вдруг приложила к глазам угол передника, плечи ее задрожали. По темной высохшей руке скатилась, оставляя блестящую полоску, прозрачная слеза.

— Воля, сынок… Скажи правду, что ты наделал? — спросила Варвара Васильевна.

— Я ничего не знаю, мама… Ничего я не наделал…

— А зачем же он приезжал, жандарм-то? Зачем ты брал у этого учителя книги?

— Книги, мама, хорошие. Их все читают… И Михаил Степанович — хороший человек…

Варвара Васильевна с укором посмотрела на сына, замахала руками.

— Заберут они тебя, сыночек мой… Отца нету. С кем я тогда останусь?

Она обняла Володю, прижала к груди.

— Воленька… Брось ты эти книжки… Сыночек ты мой единственный… И что теперь будет?

— Перестань, мама… — Володя хмурился, ероша взлохмаченный, непокорный вихор. — Я же ничего не знаю, говорю тебе…. Разве за книжки в тюрьму сажают?

Варвара Васильевна бессильно опустилась на табуретку, покачала седеющей головой.

— Эх, детка… Ведь учитель этот — забастовщик. Тебе четыре годочка было всего, когда тут забастовщиков вылавливали. По всей железной дороге поезда не ходили, только паровозы с красными флагами… А потом жандармы понаехали на станцию и начали хватать неповинных людей.

— Мама, зачем ты все это мне говоришь? — закричал Володя. — Какой я забастовщик? Я учиться хочу, а мне не дают… Даже книжки забрали — зачем?

Со двора вбежала испуганная Марийка.

— Иди-ка… Там уже пришли за тобой, — сказала она, мрачно посмотрев на Володю.

Володя надвинул на глаза картуз, вышел из будки. Варвара Васильевна, протянув руки, кинулась вслед за ним. У входа стоял обходчик Макар Бочаров.

— Ну-ка, иди, брат, на станцию, в жандармерию… Зовут, — злорадно ухмыляясь, сказал Макар. — А не пойдешь, силком поведут. А ты, тетка, не ходи с ним. Тебе не велено.

— Ах ты, собачий душегуб, врешь ты! — накинулась на него Варвара Васильевна. — Чтоб мне не пойти с сыном… Да что он — разбойник или вор?

— Этого я не могу знать… А ты не ори, тетка. А то враз огрею ключом…

— Ты не ходи, мама, — сказал Володя, с неприязнью глядя на Макара.

Макар повесил на доску контрольный номер, равнодушно высморкавшись, вытер пальцы о засаленные штаны, положил на плечо молоток и ключ и, переваливаясь, зашагал от будки.

Поручив переезд Марийке, Варвара Васильевна пошла с Володей на станцию.

В маленьком жандармском кабинете с единственным окном; сидели двое — Евстигнеич и приехавший из Подгорска старший жандармский унтер-офицер Заломайко. Сквозь заржавленные решетки окна скупо пробивались солнечные лучи. В кабинете стоял затхлый запах, свойственный плохо проветриваемым казенным помещениям. Жандармская комната служила и станционной кордегардией, — сюда приводили и запирали на ночь, всех снимаемых с поездов подозрительных лиц, железнодорожных «зайцев» и воров.

— Тетка, а ты зачем? — трубным басом спросил Варвару Васильевну Заломайко, когда она и Володя несмело вошли в кабинет.

— А зачем вы моего сына позвали? Я — мать и хочу…

— Выйди, выйди, — сказал жандарм и поправил свисающие с толстого плеча вылинявшие аксельбанты. — Когда будет нужно, тебя позовут.

— Удались, Дементьева, — повторил приказание Евстигнеич.

Варвара Васильевна раскрыла рот, хотела сказать еще что-то и не успела: Заломайко вытолкнул ее за дверь.

— И не смей входить.

«Говорил ей — не ходи», — с жалостью подумал Володя, возмущенный и подавленный грубостью жандарма.

Он стоял у двери, опустив руки, так же, как стоял когда-то перед гимназическим советом.

— Как фамилия? — протрубил Заломайко.

— Дементьев Владимир.

— Сколько лет?

— Пятнадцать.

Володя отвечал тихо, не слыша собственного голоса. Серые, засаленные чьими-то спинами стены каморки будто сдвигались, вокруг него все теснее.

— Учение закончил? — гремел жандарм.

— Закончил…

— На работу поступил?

— Поступил.

— Куда?

— Табельщиком к дорожному мастеру седьмого околотка.

— Так…

Заломайко самодовольно покрутил усы, отвалился на спинку стула. Голос его зазвучал более благодушно и миролюбиво:

— Ты это шо ж, Дементьев, уже политикой занимаешься? Книжки читаешь? Такой молодой, а какой дошлый, а? Свинаренко, вы чуете?

Жандарм насмешливо жмурил добродушно-веселые глаза.

— Я читаю книжки, какие читают все ученики железнодорожного училища, — вертя в руках картуз, ответил Володя. — И какие книжки нельзя читать, я не знаю…

— А разве Ковригин тебе не говорил? Ты, Дементьев, не бреши, а кажи правду. Какие тебе еще давал книжки Ковригин?

— Виктора Гюго, Диккенса, Марка Твэна, Вальтер Скотта, — глядя в потолок, стал перечислять Володя. Он назвал с десяток любимых авторов, и при каждом новом имени глаза Заломайко становились все шире и бессмысленнее.

— О, чуете, Свинаренко?.. Какой грамотный, га! — подмигнул он Евстигнеичу. — Я же вам казал. Самые настоящие крамольные сочинители… Ты вот шо, Дементьев, — важно и строго обратился к Володе Заломайко. — Ты брось читать такие книги, всяких там скотов и жидов, вроде Марка Диккенса.

Володя не сдержал улыбки, покраснел.

— Ты чего зубы скалишь? — опять повысил голос жандарм. — Я тебе поскалю, ты мне смотри! Ты должон вот какие книги читать… Ты журнал «Ниву» читал? «Родину» читал? Нет? Так вот читай… Потом Арцыбашев писатель есть… Обязательно почитай «Санина». Там, брат, про баб здорово написано. А тебе, Дементьев, уже и про баб следовает знать. Ты парень молодой, красивый… Потом — графиню Салиас почитай… «Искра Божия». Альбо про Нат Пинкертона. От, брат, книга так книга… Да мало ли книг, самых великолепных, полезных для развития ума! А ежели, скажем, ты будешь скотов всяких книги читать, то, брат Дементьев, плохо тебе будет. Я вот с тобой зараз говорю, как с малолетним, а тогда — держись… Зараз мы тебя отдаем под ответственный надзор родителей, а тогда — в случае чего, арестантский вагон и Сибирь. Понял?

Заломайко сердито поворочал веселыми глазами.

— Теперь ты мне шо скажи, Дементьев. Шо тебе еще Ковригин этот самый говорил?

— О науках говорил… О географии, о химии, о биологии. Как надо дальше учиться. Он мне советовал в гимназию поступить. И я готовился.

— В гимназию?! Ах ты, бисов сын… — удивился Заломайко. — Ну не шкода этот Ковригин? Вы послухайте, Свинаренко. В гимназию, а?! Ну, а шо сказали тебе в гимназии?

— Не приняли… — опустил Володя вихрастую голову.

— И хорошо сделали, — обрадовался жандарм. — Тебе другой головы не надо. Ты и так умный хлопец. Еще шо говорил Ковригин?

— Больше ничего… Он уроки нам разъяснял.

Заломайко долго крутил темные лоснящиеся усы, с ленивым любопытством разглядывая Володю.

— Ну, вот шо я тебе скажу, Дементьев, — сказал он, отдуваясь и приглаживая на голове прилизанные волосы. — Поступил ты на должность — и служи, брат. Служи верой и правдой, как полагается. А куда не следует, носа не суй. Антимониев всяких не разводи, в компании там всякие не лезь, книжек лишних не читай. И без них ума наживешь. Отцу-матери помогай. Чуешь? Это тебе совет от жандармского начальства. А вы, Свинаренко, тут поглядывайте за ним… А зараз, хлопец, позови мать. Живо!

Володя открыл дверь, позвал мать. Варвара Васильевна вошла, пытливо всматриваясь в лицо Володи.

— Напугалась, тетка? — самодовольно засмеялся Заломайко. — А ты не пугайся. Тут не звери, а люди… Ты вот шо: забирай-ка своего хлопца и держи крепко при себе, чтоб не отбился. Бо головатый он у тебя здорово… А когда голова большая, хозяину больно бывает… Уразумела?

Варвара Васильевна смотрела на жандарма, растерянно мигая покрасневшими от слез веками. По лицу Володи она уже поняла, что ничего страшного не случилось, и радость заблестела в ее глазах.

— Иди-ка, тетка, распишись, — пригласил ее Заломайко и ткнул в какой-то лист толстым пальцем.

Варвара Васильевна, ничего не соображая, вывела свою фамилию. Руки ее дрожали.

— Господин жандарм… Значит, сыну моему ничего не будет? — спросила она.

— Ничего, ничего… Несовершеннолетний еще. Вот когда нагрешит супротив порядка, тогда будет, а пока… Иди с богом!

Варвара Васильевна и Володя вышли из кордегардии. Небо показалось им ярким и просторным, а воздух необыкновенно свежим и чистым.

В тот же час в кабинет Подгорского жандармского железнодорожного отделения неслышно вошел низкорослый благообразный старик. Сначала он просунул в дверь высоколобую с розовой лысиной голову, повел мясистым носом, словно принюхиваясь. По-детски ясные, невинно-голубые глаза в одну секунду осторожно и вкрадчиво осмотрели кабинет ротмистра.

— Позвольте войти? — вежливо спросил старик.

— Входите, входите, — послышался из глубины кабинета приятный голос Дубинского. — А-а… честь имею… Вы очень кстати, Агафон Андреич. Присаживайтесь…

Гость присел, опираясь на массивную трость. Это был еще довольно бодрый старик с тщательно расчесанной волнистой белой бородой, стекающей, как мыльная пена, от самых висков. Смирение и кротость соединялись на его розовом моложавом лице с лисьей настороженностью и лукавством. Одет он был в длинный потертый сюртук черного шелковистого сукна, узкие брюки на штрипках; высокий крахмальный воротничок подпирал морщинистую шею, черный атласный галстук был повязан очень тщательно.

— Что скажете, Агафон Андреич, старший брат во Христе? — улыбаясь, спросил Дубинский. Он сидел в тени от спущенной на окно тяжелой темно-зеленой шторы, подтянутый и сухой, в безукоризненно чистом мундире. Глубоко запавшие глаза смотрели на гостя внимательно, спокойно.

— Вы все изволите шутить, любезный Николай Петрович. Кхе-кхе, — смиренно покашлял старик.

— Интересно, что сказали бы ваши братья и сестры во Христе, — сказал Дубинский, — если бы увидели вас в столь парадном облачении? Они знают, что вы, Кувшинников, когда-то заведывали личной канцелярией начальника дороги?

— Могут знать-с, Николай Петрович. Но классный чин и должность могут быть в прошлом и никакого значения не иметь в настоящем. Эти люди принимают меня, так сказать, в настоящем и не интересуются моим прошлым.

— Какие новости, отец Агапит? Список баптистской общины вы принесли? — перебил Дубинский.

— Представлю, мигом представлю, — засуетился Кувшинников. — Так сказать, с полным артикулом, с доподлинным указанием чинов и должностей.

Старик приставил к стулу трость, достал из бокового кармана тщательно свернутый лист, протянул Дубинскому.

— Извольте, Николай Петрович. Будете отменно довольны.

Дубинский, держа лист в длинных пальцах, долго его рассматривал.

— Как изволите видеть, Николай Петрович, число инаковерующих растет, — вежливо пояснил Кувшинников. — Телеграфисты, кондуктора, стрелочники, двое младших агентов службы движения, путевые сторожа. Контингент довольно широкий. И нигде так тонко не улавливаются неугодные монархии настроения, как в призме религиозной. Люди, сами того не подозревая, обнажают свое существо. Начинают, так сказать, издалека, от недовольства православной церковью, от поношения священнослужителей и кончают святейшим синодом и монархом. Искусно направляю мысли, Николай Петрович, в сторону евангелия — это и есть отвлечение от революционного вольнодумства… Сложная штука-с…

— Конкретные разговорчики можете представить?

— Могу-с. Разговорчики бывают самые разные… Смею доложить, Николай Петрович, меньше всего братию беспокоит, так сказать, сюжет забастовочный. Увожу, деликатно и искусно увожу от подобного сюжетца. При духовном превалировании над материальным братия направляется своей мыслью к неприятию насилия и смирению разума. Революционная мысль, так сказать, подсекается в самом рождении. Евангелистические умозрения весьма способствуют, так сказать, неприятию враждебного проявления воли к ниспровержению существующего строя… Но должен заметить, Николай Петрович, что в пассивном улавливаются плевелы зла и недовольства.

— Конкретнее, конкретнее, — торопил Дубинский.

— Конкретно-с?.. Вот, например, путевые сторожа Кандыбин и Иван Дементьев вели неподобающую беседу о войне, о государе, как о помазаннике божием. Так сказать, с точки зрения религиозной… Проникались сомнением и неуважением к священной особе его величества.

— Так… — ротмистр почесал карандашом переносицу, поставил в списке против названных фамилий два жирных креста. — Дальше…

— Телеграфист Феофан Маценюк на одном из молений прочитал письмо духоборов к сочинителю графу Толстому, неуважительно упоминающее о насилии над сией сектой в пределах Российской империи.

Дубинский поставил в списке еще один крестик. Кувшинников перечислил еще несколько фактов.

— Все? — откидываясь на спинку стула, спросил ротмистр.

— С вашего позволения, ничего к сказанному прибавить не могу, — улыбнулся Кувшинников.

— Мало, очень мало, — недовольно пробормотал Дубинский.

— Факты, достойные внимания… — склонил набок голову Кувшинников.

— Мало выуживаете, — хмурился ротмистр. — Уводить от влияния революционных идей — одно, а так же искусно наводить братию на щепетильные разговоры — другое. Вторым вопросом почти не занимаетесь.

— В пределах возможностей, Николай Петрович.

Дубинский смотрел на Кувшинникова насмешливо.

— Вот что, брат во Христе, — теперь уже грубовато заговорил он, перебирая тонкими пальцами аксельбанты. — Наведите-ка вы свою паству на сюжетец, как вы это сами называете, о предстоящем проезде государя. Не препятствуйте свободному течению мыслей. Попробуйте не петь песнопений во славу грядущего мессии, а отдайте один вечерок на выявление более активных настроений… Вам понятно, о чем я говорю? Загните такой разговорчик, что Христос, мол, тоже был социалистом… А? Хе-хе… Социализм — это тоже, дескать, религия, вроде евангельских истин в их применении к делу борьбы за свободу и все прочее. А? Вы это ловко проделаете, не правда ли? Тогда вы сумеете сообщить мне гораздо больше. Сделаете?

Кувшинников вынул из сюртучного кармана огромный платок, вытер лицо.

— Трудно… Очень трудно, Николай Петрович… Но попробую.

— Попробуйте…

— Чем смогу… — сказал Кувшинников и встал.

— Да… Между прочим, вами очень интересуется начальник охранного отделения полковник Грызлов. Он очень благосклонно отзывался о вас…

— Очень тронут.

Дубинский небрежным жестом выдвинул ящик стола.

— Вам здесь кое-что причитается…

Кувшинников с достоинством принял из рук ротмистра пакет.

— Честь имею, Николай Петрович. Премного обязан. — Кланяясь и опираясь на трость, он пятился к двери. — Честь имею…

— Постарайтесь выполнить поручение, — небрежно бросил Дубинский.

— Не извольте беспокоиться…

И дверь кабинета бесшумно затворилась.

После известия об аресте Ковригина и допроса в жандармской кордегардии Володя Дементьев несколько дней ощущал душевную пустоту.

Гнетущее чувство подымалось в его груди; настороженными и подозрительными глазами смотрел он теперь на мир. А мир вокруг был тесен и убог — он простирался в одну сторону только до Подгорска, пыльного и скучного небольшого города, а в другую — до семафора соседней станции. На разъезде Чайкино насчитывалось всего восемь взрослых обитателей. Эти люди, несмотря на все различие характеров и пристрастий, были отмечены одной серой печатью ограниченности и равнодушия ко всему на свете.

Начальник разъезда Тихон Зеленицын, сухой и желчный, с бледным лицом и черными злыми глазами, казалось, никого никогда не любил и смотрел на всех людей, кроме высших начальников, сквозь едкую пелену своей злости. Самолюбие и зависть изводили его. Когда-то он надеялся получить большую первоклассную станцию, но начальство загнало его на глухой полустанок, — и вот затаил он обиду и злобу, вымещая их на стрелочниках, сторожах — на всех, кто хотя немного зависел от него. Всем, кто стоял выше на служебной лестнице, он завидовал. Завидовал своему соседу, начальнику Овражного, Чарвинскому, завидовал Друзилину, Полуянову, поездным ревизорам. Володю он удивил своей желчной насмешливостью и грубостью. Когда Володя впервые зашел в контору полустанка, чтобы сдать телеграмму для начальника участка пути, Зеленицын презрительно осмотрел его с головы до ног и сказал:

— Ты кто? Новый табельщик?.. Картуз сымай, когда входишь в служебное помещение. Невежа! — Расписываясь в приеме телеграммы, добавил: — М-да… ПЧ — Печужкин, ПД — Педюшкин… Печужкину от Педюшкина… С-сволочи! Ну! Забирай свой талмуд и налево кругом — марш!

Зеленицын швырнул Володе книгу телеграмм.

После этого нелюбезного приема Володя старался избегать встреч с начальником полустанка и приносил телеграммы, когда в дежурство вступал телеграфист Данила Кондрашов. Веселый, сыплющий украинскими поговорками и прибаутками, Кондрашов вносил оживление в сумрачную дежурную комнату: дробно выстукивая ключом аппарата, он одновременно рассказывал разные смешные истории о железнодорожной жизни, добродушно подшучивал над Зеленицыным, над флегматичными кондукторами товарных поездов. Все, что случалось на линии, — все служебные скандалы, семейные происшествия и драмы — передавалось Даниле телеграфистами соседних станций по телеграфу, а тот украшал их своими домыслами, высмеивал уродливое и глупое в людях. Часто можно было слышать в дежурной комнате хохот, и даже Зеленицын, взявшись за живот, корчился от злобного шипящего смеха.

Рано облысевший, но с розовым юношеским румянцем на щеках и карими, всегда смеющимися глазами, Кондрашов нравился Володе.

— А-а… Личный секретарь мастера рогатого… Как дела, парнишка? — весело встречал Володю Данила. — Садись, хлопчик. Сейчас я передам твою телеграмму.

Кондрашов стоя брался за ключ, вызывал Подгорск и начинал рассказ о том, как на соседней станции подрались пьяные телеграфисты или как станичный батюшка, отец Варсонофий, проиграл в преферанс начальнику станции сорок рублей и ставил на кон церковный сбор будущего воскресенья…

Слушая телеграфиста, Володя яснее представлял себе полусонную жизнь железнодорожных людей. Ему казалось, — Кондрашов нарочно вылавливает самое смешное и нелепое, чтобы вызвать у слушателей недовольство собой. И часто после таких рассказов он испытывал раздражение и неясную тоску.

Ему хотелось рассказать Кондрашову о своей неудаче с поступлением в гимназию, о загадочном аресте Ковригина, о словах жандарма, хотелось расспросить о многом непонятном, но его удерживали ребячья робость и опасение, — что Кондрашов и его высмеет.

Но все же телеграфист казался Володе самым близким на полустанке человеком, и он ждал случая, чтобы рассказать обо всем, что тяготило его…

Третьим обитателем полустанка был стрелочник Игнат Ломов, высокий, страдающий удушьем мужик, с несоразмерно маленькой, коротко остриженной головой, бритым, собранным в обвислые складки смугло-синеватым лицом и толстыми оттопыренными губами. Видя этого человека, Володя испытывал недоумение, тоску и даже страх. Ломов знал отца Володи и, встречая юношу, всегда считал своим долгом напомнить ему о сыновних обязанностях, о послушании и прилежании к службе. Глаза у Игната были мутные, в красных жилках, клокочущий сиплым голос словно застревал в горле. Часто мучили его припадки астмы — тогда во взгляде Игната появлялось болезненное и яростное выражение; он гулко кашлял, непрестанно отплевываясь. Глаза наливались кровью и слезились, толстые губы синели, он страшно хрипел и ругался.

Игнат был первым сквернословом на полустанке. Он точно умышленно, со спокойным злорадством рассказывал все самое гнусное о людях, изобретая всякие невероятные и грязные истории. Особенно изощренными были его рассказы о женщинах, об их хитростях и коварстве, о будто бы всегдашнем их стремлении обольщать и обманывать мужчин… Многое здесь касалось красавицы-мастерихи, и тогда в дежурной комнате полустанка дрожали стекла от хохота…

Слушая Игната, Володя чувствовал, как липкая волна грязи заливает его; ему было и жутко и любопытно…

Рассказы Игната, так же как и невинные и смешные истории Данилы Кондрашова, заменяли обитателям полустанка театральные представления. Когда проходили вечерние пассажирские поезда и осенний вечер окутывал разъезд черным пологом, Зеленицын брал трубку телефона, звонил на стрелочный пост, говорил:

— Позвать, что ли, нашего Декамерона. Пускай порассказывает.

— Ну его к черту! Надоел он со своими пакостями, — ворчал дежурный по разъезду Костя Иванов, белобрысый щеголеватый молодой человек, приезжавший дежурить в Чайкино из Подгорска. — И охота вам слушать, Тихон Ильич, эти грязные анекдоты.

— Не скажите, Иванов. В рассказах Игната есть что-то этакое, знаете, истинно возбуждающее.

— Ничего в них нет… Игнат — грязный идиот. Почитайте лучше Поль-де-Кока, — советовал Иванов. — Это, по крайней мере, культурнее.

— Ну, знаете… ваш Поль-де-Кок и в подметки не годится нашему Ломову, — замечал Зеленицын и приказывал Игнату явиться на полустанок.

Игнат передавал пост другому стрелочнику, послушно приходил, ставил у двери фонарь, шумно сморкался, распространяя по конторе едкий запах махорки и керосина, свертывал толстую цигарку и начинал рассказ о любовных похождениях станичного урядника и попадьи. Костя Иванов брезгливо морщился, но в конце концов смех начинал подергивать его губы. Данила, поеживаясь и хихикая, поблескивал веселыми глазами. Зеленицын требовал повторить особенно острые места. И только сторож полустанка, тихонький, богобоязненный старичок Трушечкин, плевался, бормоча:

— И как тебе не совестно, Игнат? Семья у тебя двенадцать душ, а ты плетешь этакое…

— А зачем слушаешь? Выйди вон! — прикрикивал на него Зеленицын.

Трушечкин, вздыхая и отплевываясь, уходил. Потом не выдерживал дежурный по разъезду.

— Ну, знаете… Это черт знает что такое… Нельзя ли что-нибудь другое, Игнат, — просил он.

Телеграфист покатывался от смеха, а Зеленицын поводил рукой, словно дирижируя:

— Не мешайте, не мешайте… Продолжай, Игнат… Ай-я-яй… Урядник-то? Ха-ха-ха!

Игнат невозмутимым сиплым голосом повторял рассказ.

Дежурную комнату озарял желтый свет лампы, на стены падали уродливые тени слушателей, а за окнами стояла безмолвная степная ночь, и маленький полустанок с его людьми казался Володе оторванным от мира кораблем, плывущим по необозримым волнам черного океана… Слушая удушливый кашель Игната, Володя словно тоже испытывал удушье. Он уходил из конторы с чувством стыда, обиды и негодования на людей.

Другим развлечением для служащих полустанка была игра в карты — в «очко» или преферанс. Каждое воскресенье на квартиру Зеленицына собирались Данила Кондрашов, Костя Иванов, Друзилин, дежурный по станции Овражное Свистунов, весовщик Бутылкин, еще два телеграфиста из Овражного. Из соседней станицы приходили поп Варсонофий и дьякон Анатолий Безуглый. Играли в карты с упоением и азартом, просиживали целые ночи в облаках табачного дыма под низким потолком душной комнаты… Шлепали о клеенку стола карты, шелестели кредитные бумажки, звенело серебро Анекдоты, до которых отец Варсонофий был большой охотник, сменялись взрывами хохота, короткими перебранками… В картежной игре принимала участие только линейная «аристократия», сюда не допускались низшие служащие полустанка. Не было и женщин. Наутро игроки расходились с одурелыми, позеленевшими лицами и мутными глазами, неохотно принимались за служебные дела. Отец Варсонофий и дьякон Безуглый усаживались на свою тачанку, уезжали в станицу. И снова тянулись скучные, томительно-однообразные дни.

Однажды в сумерки Володя зашел в дежурную комнату полустанка. Единственная лампа горела у сонно постукивающего аппарата. За окном моросил мелкий дождь, светлые струйки, точно чьи-то неистощимые слезы, бежали по мутным стеклам. В дежурной сидел один Кондрашов. Склонив голову на поблескивающий начищенной медью аппарат Морзе, он, казалось, дремал. Володя окликнул его. Кондрашов медленно поднял лысую голову. Лицо его было помятым и брюзглым, красные воспаленные глаза смотрели дико, блуждающе, нижняя губа отвисла.

— Чего тебе? — грубо спросил телеграфист, дохнув винным перегаром.

— Депеша срочная о высылке материалов.

Кондрашов, клюя носом, взял из рук табельщика книгу, еле держа в одеревенелых пальцах карандаш, вычертил вместо своей фамилии кукиш, уставив на Володю бессмысленный взгляд, огорченно сообщил:

— Пьян я, хлопче. Хлебнул добре… Депеша принята, а это привет мастеру… — Данила ткнул пальцем в нарисованный кукиш.

— Зачем? — тихо спросил Володя. — Зачем вы пьете?

— Что?.. Чудак… Погоди — и ты запьешь…

Данила икнул. Форменная тужурка его была измята, выпачкана аппаратной краской, во всей фигуре было что-то болезненно-беспомощное, жалкое.

— Как же вы будете теперь дежурить? — спросил Володя.

— Как? Т-твое какое дело? Пшел! — Кондрашов пьяно качнулся. — Мне теперь все равно. Обидели меня, понимаешь? Н-начальство… С-сволочи… Дьякон — паскуда…

Данила матерно выругался.

— Я их просил… Три прошения контролер-механику подал, чтобы перевели меня в Подгорск… Отказали… А мне тут разве жизнь? Ты мне скажи — жизнь? Я всю получку проиграл. Дьякону — суке. Анатолию… С-сволочи. А мне теперь что делать? Мне в воскресенье под венец с Люсечкой ехать… Люсечка — моя невеста, понимаешь, малец…

— Неужели все деньги проиграли? — вспомнив чистого, упитанного дьякона, осведомился Володя.

— Все, хлопчик… До единой копейки. Зарезал меня дьякон. Мне свадьбу не на что справлять. Ты понимаешь, — свадьбу… Поворот всей жизни… С какими глазами я к невесте покажусь? Мне ей фату надо покупать… Кольцо золотое…

— А вы денег займите… у начальника…

— Так он и даст… Желтомордый! Я у него три рубля просил, чтоб отыграться… У дьякона просил — и тот не дал… Говорит, дам, а ты же меня и обыграешь… И не дал, патлатая сволочь. Ладно. Я покажу им. Я им все поезда побью.

Данила угрожающе поднял кулак, уставив в Володю опухшие тусклые глаза. Но вот взгляд его сделался более осмысленным, удивленным.

Данила спохватился:

— Стой, хлопчик… А я и забыл… Тут тебе письмо. Кондуктор товарного поезда привез.

Кондрашов порылся в пачке лежавших за аппаратом депеш, протянул Володе серый, со следами чьих-то пальцев, конверт. Адреса и марки на нем не было, только значилась выведенная грубыми каракулями фамилия.

Данила подмигнул:

— Небось, от барышни! Ах ты, чижик! Еще бы оно понимало в барышнях толк… — Данила добродушно потрепал Володю по щеке. — Эх, хлопче. Если бы ты видал, какая моя Люсечка дивчина! Очи, как черное намисто[2], губы, как спелые вишни…

Телеграфист снова пьяно закачал головой.

Володя вышел из дежурной комнаты, под дождем побежал в казарму. Догадка, что письмо могло быть от Зины, наполняла его еще неиспытанной радостью. В конторе никого не было. Володя зажег лампу, вскрыл конверт.

Руки его задрожали, когда увидел он совсем не то, что ожидал… Свет лампы показался ему недостаточно ярким, и Володя выкрутил фитиль. Голубая обложка школьной тетради была торопливо и неровно исписана карандашом.

Вот что прочитал Володя:

Володя перечитал письмо еще раз и еще. Шутливо-ласковый голос Михаила Степановича звучал из каждой строки. Сначала Володя в иносказательных фразах не уловил смысла: волнение мешало этому, да и само послание было слишком туманным и казалось адресованным кому-то другому. О каких добрых дядях шла речь, о какой новой квартире? Ясно было одно: каждая строчка письма наполнена любовью к нему, Володе.

За эту любовь он готов был пойти на самое суровое испытание, на допрос к самому страшному жандарму.

Мерные шаги послышались за окном. Володя спрятал письмо в карман, с невозмутимым видом склонился над конторскими книгами. Осыпанный бисерными каплями дождя, посапывая и приглаживая мокрые усы, в канцелярию вошел Друзилин…

До субботы Володя не мог выехать в Подгорск. Он продолжал аккуратно исполнять свои обязанности: собирал рапортички, писал ведомости, гонял дрезину, бегал с рулеткой по котлованам мостов, обмеривая каменные устои, переписывал шпалы, носил Анне Петровне воду, рубил дрова. Сосредоточенная задумчивость не сходила с его обожженного солнцем лица. Этот сероглазый, малоразговорчивый вихрастый юноша в заплатанных штанах и неуклюжих башмаках начинал нравиться Друзилину, и он уже с удовлетворением подумал о том, что табельщик из парнишки выйдет неплохой.

Всегда была довольна Володей и Анна Петровна. Она посматривала на него все более ласково, а однажды утром, видя, что Володя питается всухомятку — хлебом, помидорами и чаем, принесла ему горячих пирожков и крынку кислого молока.

Володя вспыхнул, насупился…

— А ты не ерепенься, парень, — сказала она. — Я не от хозяйского, я от чистого сердца. Ты дров-то больше не руби. Пускай рабочие рубят — это их дело… Ты только водички мне приноси… Ладно?

И Аннушка так подкупающе просто улыбнулась, что Володя не нашелся, что ответить.

С этой поры на конторском столе по утрам всегда появлялось что-нибудь вкусное, горячее… Володю это обижало и унижало, но он был голоден и съедал все, что подсовывала ему жена мастера. Потом на сундуке, на котором он спал, появились матрац, одеяло и подушка — новый знак расположения хозяйки. Отказываться от этого не было смысла, и Володя очень неуклюже попытался поблагодарить ее, на что Анна Петровна только усмехнулась, потрепала его вихор:

— Эх, ты… глупый… А ты спи знай… Все мягче бокам твоим…

Володя с нетерпением считал оставшиеся до воскресенья дни. Закончив работу в конторе, он брал с собой томик Лермонтова, шел в степь. Ему хотелось побыть одному.

Перейдя пути полустанка, он брел по черной безлюдной дороге, пока не скрывались позади низкие кирпичные строения. После обложных дождей установились погожие вечера. Степь лежала вокруг, вызолоченная солнцем, обнаженная и тихая. В прозрачном, словно стеклянном, воздухе четко вырисовывались далекие курганы, красноватые сады хуторов, рогатые ветряные мельницы.

От высохших придорожных трав тянулись четкие тени. Только кое-где в ожившей после дождей зелени цвел запоздалый дикий цикорий, робко голубели васильки. Грустного осеннего молчания была полна степь. Даже кузнечики не стрекотали в траве, безмолвно выпрыгивали из-под ног. И только маленькая серая птичка, сидя на кусте перекати-поля, одиноко и сиротливо попискивала. Володя уходил все дальше и дальше по пустынной дороге.

Холодная желтизна гаснущего за курганами солнца разливалась вокруг. На западе, на зеленовато-голубом фоне неба плавали дымчатые и пышные, накаленные солнцем облака. Они меняли очертания и цвета, точно невидимый художник водил кистью по ясному полотнищу неба. То сияли они, как золото, то отливали тускло мерцающей водной рябью, то вспыхивали алым заревом и походили на пылающие старинные корабли, плывущие по волнам нездешнего моря. А когда солнце спускалось за синий, по-осеннему резко очерченный горизонт, облака приобретали сначала лилово-розовую, фиолетовую, затем строгую, металлически сизую окраску, и только края их, точно остывая, тускло, оранжево блестели. Потом гасли в эти последние теплые отблески: тогда груды темного пепла вздымались на небе, и веяло от них холодом, как от далеких горных вершин.

Сидя где-нибудь у края дороги, Володя следил за игрой красок, за медленным умиранием солнца. Он думал об отце и матери, о Ковригине, о Зине… Вспоминал людей полустанка — красавицу Анну Петровну, злобного Зеленицына, мрачного Игната, оскверняющего жизнь похабными рассказами, безвольного и равнодушного к своей рабьей судьбе Друзилина.

Хотелось чего-то необыкновенного и прекрасного, как этот закат, хотелось видеть мир широко, видеть своими глазами все, что было знакомо только по книгам.

И снова доставал Володя из подкладки картуза потертый листок и при свете меркнущего вечера перечитывал расплывающиеся строчки…

Они звали в неизвестное, в необъятную широту мира, в неясное будущее.

Влажные тени ложились на степь, дали исчезали в сумерках. Володя, поеживаясь от холода, медленно возвращался на полустанок.

В субботу вечером он уехал домой.

Сойдя с товарного поезда, направился прямо к Алеше, с уверенностью, что тот разделит его чувство. Но ошибся. Прочитав письмо, Алеша замахал руками, стал испуганно озираться.

— Иди-ка ты, химик, со своим Ковригиным. Ну его к монаху! Узнает опять жандарм, да батька мой, — не жить мне тогда. Ты что — в тюрьму захотел? Нет, экстерн, не поеду я ни за какие пряники… И тебе не советую… И письмо ты это порви, чтобы и памяти его не осталось…

Володя сердито и ошеломленно смотрел на товарища.

— Такой ты, значит, друг? Улиткой хочешь жить? — упрекнул он фразой из письма.

— Пошел к монаху, — рассердился Алеша. — Ты что — учитель мне? Молодой еще…

— Испугался? Трус ты… — вскипел Володя.

— Ну-ка, не здорово… Ты смотри, жандарм узнает — он тебе…

— Ты скажешь? — Володя прищурил глаза.

— Пошел к черту!.. Ты дурак, не знаешь, куда лезешь.

— Сам ты дурак!

— Ну и ладно. Я с тобой не разговариваю.

Алеша сплюнул, пошел во двор.

Ссора разыгралась так неожиданно, что Володя не успел собраться с мыслями.

Будка встретила его необычной тишиной. Семья Дементьевых уменьшилась еще на одного человека. Марийка уехала в город, поступила горничной к Ясенским. Володя еще сильней ощутил теперь одиночество и грусть. Так хотелось повидать веселую, неунывающую сестру, услышать ее звонкий смех, поделиться с ней переживаниями.

Он прошел в спальню и на маленьком столике, среди книг, увидел обломок гребешка, алую ленточку и яркую коробочку из-под пудры, выброшенную когда-то неведомой пассажиркой из окна поезда. Эти наивные мелочи напоминали о сестре так живо, что Володя долго стоял, охваченный грустью… Сердито сдвинув брови, он вышел из спальни, сказал, поглядывая исподлобья на мать:

— Завтра я утренним поездом еду в Подгорск. Проведаю в больнице отца…

— Поезжай, сынок… — согласилась Варвара Васильевна. — Из еды чего-нибудь захватишь отцу-то?

Володя с минуту колебался, сказать ли матери о письме Михаила Степановича, но, вспомнив ее слова о забастовщиках, промолчал.

На рассвете он выехал в Подгорск. Сначала пошел в железнодорожную больницу. Был ранний час скучного пасмурного дня; к больным не пускали. Володя часа два ждал в неуютной, уставленной белыми скамьями приемной, рассеянно разглядывал грубо намалеванные больничные плакаты…

Наконец вышел служитель в белом халате и проводил его в палату, где лежал Фома Гаврилович. Свидание было недолгим, фельдшеры торопили посетителей. Сидя у кровати, Володя со смешанным чувством радости и горечи разглядывал отца. Фома Гаврилович очень похудел, из-под халата резко выпирали костлявые плечи; борода, казалось, еще больше размахнулась, во всю ширину груди, ярче серебрилась новыми прядями седины. Фома Гаврилович торопливо расспрашивал о доме, о матери. Темные глаза светились тепло и мягко. От правого плеча свисала короткая култышка. Фома Гаврилович осторожно шевелил ею. Этот уродливый остаток когда-то сильной руки казался Володе оскорбительным, и когда отец сказал: «Дней пять еще осталось, а потом из больницы долой: Слышал я — выйдет мне награда», — Володя не обрадовался: награда показалась ему такой же оскорбительной и нелепой. Он молчал, исподлобья посматривая на спрятанную в рукав култышку. Ничего не сказал он о допросе у жандарма, о посещении ротмистра, о письме Ковригина. Знал — это огорчит и встревожит отца. Он рассказал о своей работе у мастера, о приезде дяди Ивана… Фома Гаврилович лишь рукой махнул:

— Совсем умом тронулся дядя твой.

С чувством щемящей жалости к отцу вышел Володя из больницы. Шел по пыльным переулкам к городской окраине. На душе неспокойно. Был томительно-тихий, свинцово-серый день. Пасмурное небо нависало над городом, как каменные своды. На всем лежал пепельно-желтый слой пыли — на дощатых заборах, на одноэтажных домиках, на деревьях, роняющих последние листья, на кустах лебеды и чертополоха, росших посреди немощеных улиц, на кителе и усах скучающего на углу городового.

Щетинясь штыками, по улице шла рота солдат. Медные их лица, гимнастерки, шинельные скатки и сапоги тоже были в пыли…

Но вот и знакомая улица, зеленая решетка забора. Володя несмело открыл калитку. Маленький дворик был безлюден. В вишневом поредевшем садике все так же стояли разноцветные ульи, но пчелы не летали и не гудели. В их жизни тоже осень… От палисадника с ульями, от флигелька с прикрытыми ставнями веяло заброшенностью и одиночеством.

Володя нерешительно постоял у калитки, осматриваясь. На соседнем дворе нестройные пьяные голоса тянули разухабистую песню, хрипло взвизгивала гармоника. Из-за дальних крыш торчали закоптелые трубы завода, коричневый дым медленно выползал из них, застилая небо.

Володя взошел на крыльцо, постучал в дверь. Дверь заскрипела и чуть приоткрылась. В темной щели появилось бледное длинное лицо седоволосой женщины. Сквозь пенсне со шнурком на Володю пристально и настороженно смотрели большие серые глаза.

— Что тебе, мальчик? — строго спросила женщина.

— Мне тетку Афанасьевну…

— Зайди…

Володя вошел во флигель. Волнение охватило его. Он не узнал когда-то уютных, опрятных и светлых комнат. В углу в беспорядке были свалены книги, переплетные инструменты, на полу разбросаны изорванные тетради, книжные шкафы зияли пустыми полками. На стене сиротливо висела запыленная скрипка. Два огромных узла и чемодан возвышались на голой кровати учителя. Впечатление неуютности и беспорядка усиливалось тем, что ставни были полуприкрыты и в комнатах плавал унылый нежилой полумрак.

— Покажи письмо, — тихо сказала женщина, продолжая внимательно разглядывать Володю сквозь стекла пенсне. Лицо ее под шапкой белопенных волос было сурово-спокойным, губы плотно сжаты. Володя торопливо порылся в подкладке картуза, подал потертый конверт.

Женщина подошла к окну, долго изучала письмо, потом вернулась к Володе, чуть улыбнулась:

— Я сестра Михаила Степановича… Ольга Степановна. Будем знакомы, молодой человек.

Она протянула сухую руку с длинными пальцами. Володя почтительно прикоснулся к руке, не решаясь о чем-либо спрашивать женщину. Прямая и высокая, она внушала ему чувство уважения и даже боязни. «Тоже учительница, должно быть. Сердитая какая», — подумал он.

— Ты посиди здесь, а я сейчас, — сказала Ольга Степановна и вышла.

Володя присел на стул. Женщина вернулась, держа в руках красную, отливающую лаком шкатулку.

— Ты знаешь, что это? — спросила она.

Володя, с изумлением глядя на шкатулку, отрицательно покачал головой. Он уже кое-что слыхал о революционерах, знал об убийстве царя Александра II и про себя решил:

«Бомбы, должно быть, либо пистолеты…»

Волнение его было так сильно, что даже пот выступил на носу. Он со страхом и ожиданием смотрел на женщину.

— Возьми-ка… Это тебе от Михаила Степановича, — улыбаясь, сказала Ольга Степановна.

Володя несмело взял шкатулку — довольно объемистую, тяжелую — и окончательно решил, что в ней лежат бомбы.

— Вот ключик… Открой и посмотри…

Он взял ключик и долго не мог попасть в отверстие замка. Руки тряслись. Наконец повернул ключ. От неожиданности чуть не вскрикнул. В шкатулке лежали аккуратно сложенные приборы для металлопластики и для выжигания по дереву, несколько листов мягкой тонкой меди и брошюра — руководство. На внутренней стороне крышки были выжжены замысловатый узор и надпись:

Слезы выступили на глазах Володи. Он был горд и счастлив. Восхищаясь коробочками и шкатулками, украшавшими полки учителя, Володя давно мечтал об этих чудесных приборах. Теперь они стали его собственностью. Что скажет Алеша Антифеев, жалкий трус, улитка несчастная! Подохнет от зависти.

— Нравится тебе подарок? — поблескивая стеклами пенсне, спросила Ольга Степановна.

— Нравится… — замирающим от радости голосом ответил Володя.

— Мне Михаил Степанович говорил о тебе. Ты хотел поступить в гимназию?

— Да… Готовился, но не приняли…

— Я преподаю в гимназии. В Екатеринославе. Хочешь поехать со мной? Устрою тебя учиться.

— У меня отец калека. Я должен зарабатывать на семью, — не сразу ответил Володя и, склонив вихрастую голову, покраснел.

— Очень жаль… — вздохнула Ольга Степановна и поправила пенсне. — Твой отец путевой сторож? Почему он калека?

— Отдавило вагончиком руку. Спасал воинский поезд.

Душа Володи раскрылась, и он рассказал обо всем: о том, как приезжал на будку ротмистр, о допросе жандарма. При каждом слове лицо женщины становилось все более суровым. Выслушав Володю, она сказала:

— Как рано пришлось тебе узнать об этом, мальчик! Не много ли для тебя? Было бы лучше, если бы политика пришла к тебе позже.

— Я хочу знать, за что арестован Михаил Степанович, — сказал Володя, пытливо глядя на Ольгу Степановну.

— Об этом мы поговорим в другой раз, а сейчас надо упаковать подарок. И уходи. Я спешу.

Ольга Степановна завернула шкатулку в газету, обвязала шпагатом.

— До свиданья, Воля. Так, кажется, называл тебя Михаил Степанович?

— До свиданья, Ольга Степановна. Я никогда не забуду вас и… Михаила Степановича, — взволнованно проговорил Володя.

— Я уезжаю через три часа… Здесь будут жить другие люди. Больше не ходи сюда, — сказала Ольга Степановна, передавая Володе сверток.

Прижимая к груди драгоценный подарок, он вышел на улицу.

Неподалеку от ковригинского двора, на каменной придорожной тумбе сидел черноусый человек в лаковых сапогах, в желтой сатиновой косоворотке и черном пиджаке. Кепка его была небрежно сдвинута на правый висок, черная прядь волос лихо торчала из-под козырька. Человек держал в зубах длинную папиросу «Комета», и, помахивая железной тросточкой, весело насвистывал.

Увидев вышедшего со двора Володю, он, все так же непринужденно помахивая тросточкой, с видом прогуливающегося человека пошел вслед за ним…

На вокзале Володя подошел к кассе купить билет — поезд на Овражное уходил через полчаса, — как вдруг кто-то осторожно взял его за локоть. Володя обернулся, крепче прижал к себе сверток. Черные глаза человека в лаковых сапогах зорко и насмешливо ощупывали его.

— Ну-ка, пойдем, малец, за мной, — держа правую руку в кармане пиджака, сказал черноусый.

— Куда идти? Зачем?

— Я тебя пивом угощу, чудак… Пойдем… — Черноусый стиснул руку Володи повыше локтя с такой силой, что у того в глазах помутилось от боли.

— Никуда я не пойду… Пустите меня! — вскрикнул Володя.

Стоявший у кассы красноносый мужик с пышной бородой теснее зажал стоявшую между ног корзинку.

— Поймался, сморчок… Вот там тебе покажут, как воровать.

— Я ничего не воровал… Пустите меня!..

— Эй вы, оставьте мальчишку, что вам от него нужно? — вмешался сидевший неподалеку на чемодане офицер.

Но человек в лаковых сапогах точно клещами сжимал руку Володи, тянул его от кассы. К месту происшествия, расталкивая публику, спешил жандарм.

— В отделение, немедленно! — приказал черноусый; отвернув лацкан пиджака, показал жандарму какой-то значок и, наклоняясь к Володе, тихо пригрозил:

— Я тебе покажу, как сопротивляться, молокосос… Попробуй еще пикнуть!

Все происходившее казалось Володе кошмаром. Сначала он ничего не понимал, потом мелькнула мысль, что это начало чего-то большого, небывало страшного в его жизни, и надо держаться мужественнее и крепче. Он вспомнил о Ковригине и, когда жандарм подтолкнул в спину, пошел, не сопротивляясь. Шкатулки уже не было в его руке; ее осторожно, отстраняя от себя, нес черноусый.

Володю привели в кабинет Дубинского. Глаза ротмистра удивленно остановились на нем.

— В чем дело? — поморщил он тонкие губы.

Филер бережно опустил на стол сверток:

— Смею доложить… Прослежен при выходе из квартиры Ковригина. Задержан на вокзале вот с этим…

Филер показал на шкатулку.

— Что в свертке? — спросил Дубинский, смерив Володю спокойным взглядом.

Володя молчал.

— Что в свертке, мальчик? — все так же спокойно повторил вопрос ротмистр.

— Это мне подарок от учителя… Аппарат для выжигания и металлопластики, — оправившись от испуга, теребя подол рубашки, ответил Володя.

— Что, что? Какой аппарат? — сощурился Дубинский.

— Смею доложить, при задержании оказал сопротивление, — вставил филер.

— Куда же ты хотел везти свой аппарат? — кривя тонкие губы, спросил Дубинский.

— Домой… в Овражное…

— Куда, куда?

— В Овражное…

Лицо ротмистра стало напряженно-серьезным.

— Как твоя фамилия, мальчик? — спросил он.

— Дементьев…

— Владимир? Так, так, заочный знакомый… — дергая аксельбанты, пожевал губами ротмистр и кивнул филеру: — Вы можете быть свободны…

Филер вышел.

— Заломайко, развяжите сверток, — приказал жандарму Дубинский.

Заломайко, укоризненно поглядывая на Володю, которого он сразу же узнал, не без боязни извлек из газеты шкатулку…

— Она на замке, ваше благородие, — сказал жандарм.

— Ключ есть?

— Есть… — Володя сунул руку, в карман, в другой — и похолодел: ключика не было. Он вывернул карманы; из них на пол мотыльками разлетелись марки — царская разменная мелочь, заменявшая серебро. Ключа не было. По-видимому, в жару схватки с филером, Володя обронил его на вокзале, а может быть, еще раньше — на улице.

— Что? Потерял, небось? — насмешливо спросил ротмистр. — Заломайко, обыщите…

Жандарм, смущенно, сопя, порылся в карманах Володи пощупал фуражку.

— Ничего нет, ваше благородие, — доложил он.

— Ты бы сказал, Дементьев, сразу, что в этой шкатулке? — спросил Дубинский.

— Я сказал вам…

— Значит, впрок пошла школа Ковригина? От книжечек перешли к более серьезным поручениям?.. Жаль, жаль, молодой человек… Ну, что ж… — Дубинский устало вытянулся в кресле. — Сдайте его под стражу, Заломайко, а шкатулку взломать.

Какая-то туго натянутая струна вдруг надорвалась в груди Володи. Все пережитое оказалось для него непосильным испытанием. Ломая руки, обливаясь слезами, он зарыдал:

— Дяденька… Не ломайте… Не надо… Это подарок мне. Дяденька жандарм, не ломайте… Я найду ключ… Другой сделаю…

Фуражка свалилась с головы Володи, покатилась в угол. Он подбежал к столику, обхватил руками шкатулку… Заломайко растерянно мигал влажными глазами: совсем некстати он вспомнил о своем пятнадцатилетием сыне…

Ротмистр вскочил из-за стола, брезгливо выкрикнул:

— Уведите мальчишку, черт возьми!

В другое время ротмистр не проявил бы столько глупого бессердечия и излишней горячности в этом нелепом, как ему самому потом казалось, эпизоде. В острых и действительно опасных положениях он умел сохранять душевное равновесие и не пачкать своих рук в пыли мелких железнодорожных инцидентов. Служебная чистоплотность и хладнокровие составляли одну из черт характера Дубинского.

Но сегодня с самого утра он потерял душевное равновесие. Еще вчера получил от начальника жандармского управления шифрованную телеграмму о следовании трех литерных поездов. В одном из них должна была проехать «священная особа его величества». До проезда царя оставалось три дня, и Дубинский не спал всю ночь, приводя в действие тяжеловесный и варварский, по его собственному убеждению, жандармский механизм. Требовалось немало распорядительности и спокойствия, чтобы его колеса и рычаги двигались бесшумно и точно, не вызывая излишнего брожения в неблагонадежной части рабочих железнодорожного узла и линии. Через два часа после получения секретного циркуляра на совещание в жандармское отделение были вызваны все необходимые лица. Как всегда, жандармские унтер-офицеры и филеры отличались тупостью и бескультурьем, — они или, как говорится, без оглядки рвались в бой, или выказывали сонную неповоротливость и полное равнодушие к серьезности момента. Начальник Подгорского охранного отделения полковник Грызлов держался обособленно и не стремился к взаимодействию с железнодорожной охраной.

В этом Дубинский усмотрел нерасположение полковника к себе, какую-то интригу, о причинах которой смутно догадывался. Он мнил себя окруженным завистниками и недоброжелателями, способными использовать всякое упущение, как тормоз для карьеры.

Откровенно говоря, он ждал теперь какого-нибудь подвоха со стороны своих же сообщников. К тому же Подгорский железнодорожный узел не отличался большим спокойствием, а честь раскрытия социал-демократического кружка в Подгорске принадлежала не ему, а полковнику Грызлову.

В этом кружке оказалось немало железнодорожников, что давало Грызлову повод отпускать в адрес ротмистра ядовитые шпильки… Вот почему Дубинский был сейчас излишне нервозен и раздражителен. Все казалось ему подозрительным и непрочным. Благополучный проезд царской особы в пределах Подгорского отделения сулил повышение в чине и награды. Дубинский давно ожидал этого. А какие-нибудь неполадки в эти дни могли лишить его даже того, чего достиг он за время войны…

Глядя на таинственную шкатулку, ротмистр невольно думал — не кроется ли в ней то самое, что могло свалиться на его голову, как ужасное несчастье…

Шкатулка вынесена из квартиры Ковригина, того самого Ковригина, у которого при аресте обнаружены комплект гектографированных статей из газеты «Правда» за 1913 год, накладные на ящики со школьными пособиями (потом в этих ящиках оказались новенькие браунинги и патроны). И почему эта дурацкая шкатулка оказалась в руках мальчишки, сына путевого сторожа, как раз в то время, когда ожидался проезд государя?

Чего доброго, подсунет вот этакий молокосос свой ящичек с приборами для выжигания под мост и — прощай тогда карьера и награды!..

— Что вы там копаетесь так долго? — нетерпеливо спросил Дубинский у Заломайко, уже с четверть часа возившегося с замком шкатулки. Причиной такой медлительности была подкупившая жандарма тонкая отделка и изящество шкатулки. Ему не хотелось портить крышку и замок. Заломайко согнутым гвоздиком, пыхтя, ковырял в отверстии, но замок не поддавался.

— От-то стервозная штукенция… Ну, и ловко зроблена, — ворчал он.

После окрика начальника он решительно поддел стамеской крышку, и та с треском отвалилась.

Спустя минуту Дубинский, разочарованный и еще более обозленный комическим исходом дела, пощипывал нафиксатуаренные усы. На его испитом лице блуждало обычное выражение бесстрастия и брезгливости.

— Ваше благородие, шо прикажете делать с ящиком и с этими штукенциями? — спросил Заломайко.

Дубинский придвинул к себе шкатулку, еще раз прочитал узорчатую надпись на обратной стороне крышки, кончиком пальцев потрогал маленькую спиртовочку, тонкие листы мягкой меди, набор перьев для выжигания и, окончательно убедившись в безопасности этих предметов для жизни царской особы и для собственной карьеры, сказал:

— Шкатулку оставьте… Мальчишку выпустить из-под стражи только после проследования царского поезда и прислать ко мне.

Володю привели в замызганную, провонявшую клопами кордегардию Подгорского железнодорожного узла. Стражник с плоским калмыцким лицом впихнул его в камеру, сказал:

— Айда, малчик… Сидай — якши будыт.

— Не толкайте… — огрызнулся Володя. Страх его перед жандармами уже прошел, слезы на глазах высохли, ему хотелось кричать от гнева и обиды.

— Отдайте мне шкатулку! — крикнул он.

— Какой шкитулка?.. Я тыбе дам… Сыды, сыды…

Окованная железом дверь с лязгом затворилась. Володя стоял посреди голой камеры. В ней не было ни нар, ни скамеек. На полу сидели люди, судя по одежде — железнодорожники.

На воротниках засаленных пиджаков и тужурок цвели разноцветные канты всех служб: синие — тяговиков, малиновые — движенцев, зеленые — путейцев. Как видно, машина Дубинского хорошо поработала за ночь. Ожидаемый проезд царя сулил многим не совсем обычный отдых…

При виде бородатых, безусых и совсем юных оживленных лиц Володя повеселел. Здесь все были свои, и бояться было нечего.

— О… еще один, братцы! — крикнул кареглазый, черночубый парень в закопченной тужурке, по виду — из деповских. — Ты-то чего сюда попал, шкет? Заяц, небось?

— Я не шкет и не заяц… — обиженно ответил Володя.

— Ха… Ах ты, пупок… Еще бы оно зналось с жандармерией!

Дружный смех наполнил камеру, но в смехе этом не было ничего обидного. Володя понял, что здесь ожидали его новые знакомства.

Подгорский узел и всю железнодорожную линию охватила горячка. Начальствующие лица получали из управления циркуляр за циркуляром. Телеграфные аппараты, не умолкая, выстукивали шифрованные депеши жандармского командования. Проносясь с вихревой скоростью, грохотали по линии служебные поезда с комиссиями по осмотру пути. Ротмистр Дубинский успел уже два раза объехать свое отделение, нагоняя трепет на станционных жандармов, на младших агентов службы движения и путевых сторожей. В пассажирских поездах и по линии шныряли переодетые агенты охранки.

Специальным шифрованным приказом на время следования царского поезда были отстранены от службы и заменены другими, более благонадежными, некоторые путевые сторожа, помощники начальников станций, телеграфисты, стрелочники, сигналисты.

В число отстраненных попали Иван Гаврилович и Варвара Васильевна Дементьевы. За сутки до прохода литерного поезда их должны были удалить за полосу отчуждения.

На станции Овражное и разъезде Чайкино телеграфисты в один и тот же час приняли с аппарата весть о приезде царя.

Начальники станций принялись за наведение чистоты в помещениях и на платформах. Наскоро штукатурились стены, развешивались трехцветные флаги, мылись давно не мытые полы и окна. Станционные сторожа не выпускали из рук метел и тряпок: мели перроны, чистили фонари…

Антипа Григорьевич и Друзилин дни и ночи проводили на околотке, лично обследуя каждую пядь пути. Боже упаси — толчок или перекос где-нибудь, а еще ужаснее — расширение колеи! Уж лучше сделать так, чтобы нигде не качнуло спальный вагон царя, чтобы при самом бешеном ходе не пролилось из царского бокала вино. Теперь Друзилин был уверен, что никто — даже сам привередливый Ясенский — не посмеет упрекнуть его за то, что он только и знает, что подбивает эти проклятые толчки.

А дни стояли ясные, тихие, прохладные. Пользуясь хорошей погодой, путевые сторожа торопились выложить белыми камешками бровки путей, подкрасить заборчики палисадников, прополоть боковые линейки насыпей.

И вдруг по линии разнеслась новая грозная весть: вместе с комиссией по осмотру пути перед следованием императорского поезда едет главный ревизор управления дороги Рыгунов. Одно это имя наводило страх на мелких начальников, на служащих и рабочих. Это был типичный железнодорожный самодур, вспыльчивый, самолюбивый, не в меру требовательный и несправедливый. Три слова всегда сопутствовали этому человеку — «гонять», «наказывать» и «увольнять». У одних они вызывали робость, стремление к подхалимству, у других — затаенную ненависть и злобу не только против Рыгунова, но и против всего бюрократического и тупого управленческого начальства.

Несмотря на грозное военное время и особенно повышенную чувствительность железнодорожных людей ко всяким несправедливостям со стороны администрации, Рыгунов оставался верен себе. Он снимал честных, исполнительных линейных начальников за самые ничтожные упущения, объявлял выговоры, перемещал, снижал в должностях, бил по физиономиям…

И часто можно было слышать на станциях среди железнодорожников глухой ропот:

— Ну погоди, двухусый, доберемся до тебя — прокатим на тачке…

А машинисты и кочегары гудели:

— Придет время — не миновать Рыгуну паровозной топки.

Рыгунов назывался «двухусым» потому, что усы у него были двухцветные: один седой, совсем белый, другой черный. От этого коричнево-смуглое толстое лицо его с выпуклыми черными глазами выглядело особенно устрашающе и наводило трепет даже на самых стойких и степенных линейных начальников.

Служебный поезд с главным ревизором ожидался на Подгорском отделении не раньше десяти часов утра, но пугливая, настороженная тишина нависла над линией задолго до этого часа, как предгрозье. Дорожные мастера в последний раз объезжали на дрезинах свои околотки, начальники станций инструктировали стрелочников и сигналистов, проверяли сигналы. Друзилин был ни жив, ни мертв. Он метался по околотку, как застигнутый гончими заяц, тормошил артельных старост, суетливыми распоряжениями сбивал с толку путевых сторожей и барьерных сторожих. На рябоватом лице его застыло выражение растерянности и обреченности.

Совсем иначе вел себя Антипа Григорьевич. Ранним утром, еще чуть свет, он, не торопясь, обошел пешком самые ненадежные места околотка, спокойно поговорил с людьми, внушив им уверенность, что все на путях благополучно, приказал путевым сторожам надеть чистые рубахи и форменные сюртуки, почистить сапоги.

Зашел на будку сто пятой версты и, зная уже о секретном предписании жандармского управления, сказал Варваре Васильевне, чтобы завтра, ровно в восемь утра, она передала свои обязанности ремонтному рабочему.

— А куда же мне? — недоуменно спросила Варвара Васильевна.

— Так надо, Дементьева. Приказ начальства. На трое суток увольняю тебя в отпуск, — сказал Антипа Григорьевич.

Варвара Васильевна совсем упала духом; она еще ничего не знала о том, что с Володей, и какая беда подкарауливала ее…

В 10 часов 15 минут служебный поезд смотровой комиссии остановился на разъезде Чайкино. На перроне, вытянувшись, стояли Тихон Зеленицын, Друзилин и дежурный по полустанку, чистенький, в новенькой тужурке и боксовых сапогах, Костя Иванов. Из окна паровоза равнодушно высматривал машинист в белых перчатках, в крахмалке и галстуке. Необычный костюм и белые перчатки машиниста как бы подчеркивали ту слепящую чистоту, которой блистал паровоз, похожий скорее на огромную заводную игрушку, чем на настоящий паровоз. Из вагона долго никто не показывался. Прошла минута — другая, пять минут сверкающие медными начищенными ручками двери не открывались. На бледном лице Зеленицына появились недоумение и первые признаки тревоги: в чем дело? Почему не выходит начальство?

Константин Павлович не шевелился, воротник бекеши начинал давить его шею.

Вдруг дверь вагона отворилась, и из нее выглянул прилизанный остроносый человечек в чиновничьем мундире.

— Дорожный мастер есть? — спросил он пискливым голосом. — Зайдите в вагон.

Константин Павлович, дрожа, как в ознобе, поднялся по ступенькам. В сверкающем лаком салоне сидело все участковое начальство. Среди них выделялся полный плечистый смуглолицый мужчина в безукоризненно скроенном мундире с погонами чиновника гражданского ведомства. Это и был Рыгунов. Правый, белый, ус его торчал выше левого, черного, и вздрагивал. Важно развалясь в кресле, главный ревизор выжидающе смотрел на Друзилина. Тут же сидели Ясенский, Синебрюхов, Мефодий Федорович Шатунов и целая свита секретарей. Перед Рыгуновым стоял маленький карточный столик; на нем, кроме стакана с водой, ничего не было…

Друзилин смущенно поздоровался с начальниками.

— Дорожный мастер — вы? — густым сочным басом спросил Рыгунов, шевеля белым усом.

— Я, господин Рыгунов, — ответил Константин Павлович.

— Не вы — господин Рыгунов, а я — господин Рыгунов, язвительно поправил ревизор и, ткнув пальцем в стакан, вокруг которого была разлита вода, спросил:

— Видите?

Константин Павлович наклонился над столиком, непонимающе тараща глаза.

— Что это значит? — спросил Рыгунов.

Друзилин все еще не понимал, на что ему указывали.

— Я вас спрашиваю, что это значит?! — вдруг закричал ревизор, и белый ус его поднялся намного выше черного.

— Вы дорожный мастер? Вы не понимаете, о чем вас спрашивают? Вы не знаете, где у вас толчки? У вас весь околоток на толчках. Пока проехали половину вашего околотка, воды осталось полстакана… Вы видите? Что же вы думаете милсдарь? Хотите укачать его императорское величество государя императора?

Константин Павлович умоляюще смотрел на Ясенского как бы моля его о защите.

— А на стрелках что у вас делается, милсдарь? Вагон швырнуло так, что мы еле удержались на ногах…

— Ваше высокородие… Господин главный ревизор… — начал было Друзилин, но Рыгунов заорал еще громче:

— Вы мне отвечаете за благополучное следование высочайшего поезда… Вы! Я вас в старшие рабочие смещу! Господин Ясенский, перевести Друзилина в старшие рабочие.

Константин Павлович помертвел. Ясенский делал ему знаки — уходить.

И Друзилин, еле двигая ногами, вышел.

И снова высунулось из двери остроносое лицо секретаря:

— Начальник полустанка есть? Пожалуйте!

И Зеленицын уныло побрел в вагон получать головомойку. Так происходило по всем станциям. Прилизанная голова ревизорского секретаря поминутно показывалась из вагона, зазывая все новые и новые жертвы… Насытившись нагоняями, выговорами и унижениями людей, Рыгунов выходил из вагона и устраивал смотр станционных путей и помещений, заглядывал в каждый уголок.

Высокий и подвижной, он шагал так быстро, что начальники едва успевали бегать за ним.

— Почему флагов так мало? Почему портрет его величества не вывешен? — поминутно гремел по полустанку его оглушительный бас.

Зеленицын, держа руки по швам, не оправдывался, а только коротко отвечал:

— Сделаю, господин главный ревизор. Все сделаю.

— Когда вы сделаете? После выговора, который вы сегодня получите? — кричал Рыгунов.

Зеленицын злобно и трусливо глядел на него, думая о том, что никогда не видать теперь ему другой станции.

Константин Павлович, как одурелый, ходил по платформе, не решаясь присоединиться к комиссии. Этот большой неуклюжий человек (ему шел уже пятидесятый год), чувствовал себя мальчишкой, которого высекли при всех. Приказание Рыгунова приводило его в отчаяние. Все знали — Рыгунов не забывал своих устных приказов. Это значило, что завтра на седьмом околотке будет сидеть новый человек.

«А куда же я? — с ужасом подумал Константин Павлович. — Разве можно пережить такой позор?»

Константин Павлович, не зная зачем, подошел к паровозу.

Из окна на мастера равнодушно смотрел машинист в крахмалке и белых перчатках.

Константин Павлович тупо глядел на удивительно чистый паровоз, на белые перчатки машиниста и представлял себе, как сегодня же все, от ремонтного рабочего и до начальников станций, узнают о его смещении.

Взгляд Константина Павловича остановился на красных бегунках паровоза. Они странно притягивали к себе, обещая вечное избавление от всего, что казалось непоправимым…

«Что — если?.. Тронется служебный поезд, и…» — Константин Павлович трудно задышал, прошелся по платформе еще раз.

«Докажу им… Что не мог пережить… Пусть тогда Рыгунов узнает, что и я человек, а не скотина…»

К паровозу подходили члены комиссии и среди них Ясенский. При виде начальника участка пути мысли Друзилина сразу изменили направление. Он вспомнил об Аннушке… Конечно, это было не менее унизительно, это было просто мерзко и подло, но сулило избавление и от смерти под колесами паровоза, и от смещения с должности…

«Ясенский не откажет Аннушке похлопотать перед Рыгуновым…» — подумал Константин Павлович и быстро пошел домой.

Аннушка встретила мужа с изумлением, спросила:

— Что с тобой? Уехала комиссия?

Последняя фраза прозвучала у нее так, словно она спросила: «Уехал Ясенский?»

— Нет, Аннушка, не уехала… Но у меня несчастье…

— Что случилось? У тебя всегда какое-нибудь несчастье… презрительно скривила губы мастериха.

— Гм… гм… Аннушка… Ни за что… обидели… Сместили в старшие рабочие… меня — в старшие рабочие?.. Главный ревизор Рыгунов…

— Сместили? — спокойно протянула Анна Петровна. — И поделом тебе, мешок ты мякиновый…

Константин Павлович схватил белые руки жены.

— Аннушка… пойди к Ясенскому… А?.. Попроси его…

Глаза женщины вдруг потемнели, блеснули гневом, презрением. Не успел Константин Павлович добавить что-нибудь к своей просьбе, как рука Аннушки со всего размаха опустилась на его щеку.

— Мразь, ты еще будешь помыкать мной! — сказала она и, медленно повернувшись, подняв пышноволосую голову, ушла в другую комнату.

Константин Павлович погладил щеку и, пошатываясь, побрел из казармы.

Служебный поезд укатил в Овражное, и на полустанке снова стало тихо. Лица у всех были, как у приговоренных к смерти, плохо верящих в помилование. Что-то будет завтра? Кому еще принесет завтрашний день выговор, смещение, увольнение? Росла тревога в сердцах людей… Проезд царя уже не пугал, а лишь вызывал желание, чтобы поскорее все кончилось.

Ночью Друзилин получил телеграмму:

…Никогда так ярко не горели по линии огни семафоров и стрелок. Стекла фонарей были тщательно вытерты, фитили заново заправлены. О часе прохода царского поезда знали только начальствующие лица. Начальники станций вступили в дежурство, их помощники заняли места на главных стрелочных постах.

Каждые полчаса по Подгорскому отделению с ревом проносилась моторная дрезина с ротмистром Дубинским. За километр от полосы отчуждения разъезжали конные стражники, у мостов стояли часовые, на каждой станции дежурили усиленные наряды охраны.

Из Подгорска на узловую станцию, где должна была произойти смена паровозных бригад, выехали начальники всех служб для сопровождения поезда по своему участку. Мефодий Федорович Шатунов должен был лично вести головной паровоз царского поезда; другой паровоз принял его помощник.

Мефодий Федорович, в форменной шинели, в перчатках из тонкого белого сафьяна, взволнованно ходил вокруг сверкающего мощного компаунда, наблюдая за помощником машиниста, производившим смазку. Помощник был лично им отобран из состава лучших паровозных бригад — старый машинист первого класса Илья Ильич Ступин, по прозвищу Лампад Кадилыч, седенький благообразный старичок с желтыми, всегда прищуренными, будто что-то высматривающими глазами. Он был очень набожен и, прежде чем садиться на паровоз, крестился и читал молитвы. Тыкая масленкой в части паровоза, он что-то мурлыкал под нос, а иногда громко произносил:

— Дай, господи владыка! Эх, прокатим царя-батюшку!

— Все ли хорошо, старина? — осведомился Мефодий Федорович.

— Все, слава богу! — ответил Илья Ильич. — Не извольте волноваться…

Кочегар, курносый, черный от угольной пыли, плечистый парень, обливаясь потом, шуровал топку. Захлопнув крышку, он вытирал рукавом пот, сплевывал сквозь ослепительно поблескивающие зубы черную слюну… Он тоже прошел жандармский фильтр и не вызывал в Шатунове опасений. Машинист называл его не по фамилии, а просто Митей.

— Митя, прошуруй, — командовал Илья Ильич.

— Митя, полезай на тендер, смочи уголь!

И Митя шуровал, молча лез на тендер…

На паровозе дежурил и жандарм Ефрем Заломайко. Он сидел на скамеечке рядом с машинистом, молча посасывал папиросу.

Иногда он считал нужным сделать кочегару замечание:

— Ты уголек ровнее подавай, голова. Куда ты в одно место даешь?

Но кочегар продолжал работать по-своему. За все время он не обмолвился ни словом. Лицо у него было невозмутимое, деревянное, как у глухонемого.

Было уже около часу ночи, когда на узловую станцию влетел первый литерный поезд. Головной паровоз вышел на контрольный пост.

— Ну, дай, господи владыка! — сказал Ступин и, перекрестившись, взялся за рычаг.

Мефодий Федорович наблюдал за машинистом. Он волновался. Когда-то он закончил практику вождения с блестящей оценкой, но это было давно, когда и глаза смотрели зорче, и рука была тверже… Теперь он уже не решался браться за рукоятку, доверял ее Илье Ильичу.

Царский поезд «литера В» грохотал по линии, приближаясь к Подгорску. За окном паровоза стеной стоял мазутный мрак ночи, свистел и выл ветер.

От бешеной скорости мощный компаунд трясло и качало. Дребезжали и звенели тендерные сцепления, хлопала крышка топки, и, как белое солнце, сверкало в ней пламя, втягивая с лопаты огромные куски угля. Обливаясь потом, Митя подбрасывал новые порции топлива, шуровал, сердито сжав губы. Он по-прежнему не говорил ни слова…

Илья Ильич, высунув из окна голову, не снимал руки с рычага. Мефодий Федорович иногда сменял его, и тогда на рычаг ложилась рука в сафьяновой перчатке… На скамеечке, клюя носом, дремал Заломайко.

— Митя, смочи и подгреби уголь! — приказал Илья Ильич.

Поезд входил на станцию, не уменьшая скорости. Качнуло на стрелках с такой силой, что Заломайко еле удержался на скамеечке, ударился головой об угол тендера, выругался и долго тер вскочившую на лбу шишку.

Митя полез на тендер. В руках у него была тяжелая лопата. Кругом — тьма, неслись мимо огни станции… Митя подгребал уголь. Предостерегающе заревел свисток, запрыгали под самым паровозом стрелочные светлячки. Вот и дымное депо с черными провалами огромных ворот, трубы мастерских… Митя швырнул два раза уголь, воровато оглянулся, быстро поднял крышку тендерного ящика, где хранились инструменты, и выхватил оттуда пачку каких-то листков…

Ветер сам вырвал их из рук Мити, развеял, как хлопья снега…

Листки закружились над депо, над ярко освещенной платформой, на которой, как игрушечные солдатики, выстроились жандармы…

Поезд «литера В» следовал благополучно; об этом стучали телеграфные аппараты, кричали фонофоры.

В три часа он промчался через Подгорск, а в три часа пятнадцать минут ротмистром Дубинским была получена первая шифрованная телеграмма.

Прочитав ее, Дубинский даже зубами заскрипел… Карьера его была испорчена…

В телеграмме сообщалось, что на многих станциях, после прохождения высочайшего поезда, обнаружены прокламации крайне революционного содержания.

Кочегар Митя исправно шуровал топку…

Ротмистр Дубинский сидел в кресле, подперев тонкой рукой гладко причесанную, с прямым пробором голову. Худое лицо его отливало гипсовой белизной, неподвижный взгляд был устремлен куда-то в угол.

За окном давно сиял день, сквозь сдвинутые шторы пробивалась голубая полоска света, а на столе ротмистра все еще горела электрическая лампа с зеленым абажуром.

Другая рука Дубинского лежала на стопке телеграмм и донесений. Адъютант не успевал их расшифровывать. Царский поезд давно прошел границу Подгорского жандармского отделения, а донесения продолжали поступать.

Несколько листков было только что доставлено. Дубинский вновь и вновь перечитывал их, удивляясь, как могли они появиться на станциях в час проезда государя при столь усиленной охране:

Ротмистр отложил листовку. Нижняя губа его отвисла. Рука перелистывала секретные донесения. Дубинский читал:

Губы ротмистра покривила улыбка. На одной телеграмме взгляд его остановился дольше обычного. В ней предписывалось:

Дубинский устало откинул голову на спинку кресла. Синеватые веки его сомкнулись, длинные пальцы нервно шевелились.

По всей линии, от Подгорска и до соседней узловой станции, внешне все казалось спокойным. Бежали поезда и резервные паровозы, стрелочники переводили рычаги стрелок, трубили в медные рожки, путевые сторожа, не торопясь, совершали обходы, телеграфисты стучали на аппаратах. И только кое-где не досчитывались людей, многие годы не сходивших со своих постов. Какой-нибудь машинист уже не осматривал своего паровоза, — начальник депо ставил на его место другого. Куда девался машинист, об этом знали только его товарищи, опухшая от слез жена, приунывшие ребятишки. Но горе было молчаливым, и разговоры велись шепотом. Главное — внешне все было спокойно.

Спокойствие водворилось и на станции Овражное. Антипа Григорьевич ясным прохладным утром уже шагал с шаблоном по путям, отдавал артельным старостам деловые распоряжения. Прохор Шрамков, с помощью мастера так умело выгородивший себя из неприятности с вагончиком, вновь командовал своей артелью. Жандарм Евстигнеич, напуганный появлением прокламации в ручке двери своей канцелярии, все так же неторопливо и, важно выходил на платформу, встречал пассажирские поезда, а после с увлечением гонял с перрона кур или глупую свинью, забежавшую со двора начальника станции. Свинья, очевидно, подражая своему хозяину, всегда выбегала на шум проходящего поезда.

На Овражном не досчитывались только одного человека — телеграфиста Меркулова, курчавоголового силача, песенника и щеголя, сводившего с ума станичных девчат. Но кто виноват, что связался он с этой прокламацией? Зачем понадобилось ему всовывать ее в дверь жандармской канцелярии? Если бы не старший жандарм, Евстигнеич простил бы Меркулову его озорство: ведь они не раз вместе выпивали в станционном буфете…

Мирная тишина установилась с утра и на полустанке Чайкино, хотя не все чувствовали себя одинаково хорошо. Зеленицын ждал обещанного Рыгуновым выговора и совсем струсил, когда сторож Трушечкин принес ему листовку. Данила Кондрашов снова явился на дежурство под хмельком, за что Зеленицын отстранил его от аппарата и пригрозил донести контролер-механику… И только Константин Павлович Друзилин, получив от Ясенского телеграмму, чувствовал себя лучше всех. Выговор без приказа по дороге был сущим пустяком по сравнению с тем, что могло обрушиться на него, если бы не милость Ясенского…

В общем, проезд царя обошелся благополучно, и участковое начальство поспешило отметить это в своем приказе по линии. Состояние пути оказалось настолько удовлетворительным, что никаких претензий с царского поезда не поступило; по-видимому, вино из царского бокала нигде не проливалось, и все бутылки и сервизы в царской столовой оказались невредимыми. Головной паровоз прошел без набора воды все сто километров, что еще раз подтвердило искусство первоклассного машиниста Ильи Ильича Ступина и бдительность Мефодия Федоровича. Не подвел и кочегар Митя: он держал пар требуемого давления.

Мефодий Федорович, обычно брюзгливый и болезненно раздражительный, на этот раз был так растроган, что прямо с конечного пункта следования паровоза отдал приказ по линии о вынесении Илье Ильичу и кочегару Мите благодарности и о назначении им денежной премии. И хотя премия Мити была втрое меньше премии Ильи Ильича, Митя остался доволен. Не промолвив ни слова за все время следования царского поезда, он напевал теперь веселые деповские песенки, вызывающе насвистывал…

Утром вернулась в свою будку и Варвара Васильевна. Она провела ночь в станице, в семье знакомого стрелочника. Дома она нашла записку от Друзилина. Мастер спрашивал, куда девался Володя. На работу он не являлся уже третий день.

Володя тем временем сидел в Подгорской кордегардии. Арестанты — стрелочники, смазчики, кочегары, машинисты, народ веселый, бойкоречивый, — не позволяли ему предаваться тоскливым размышлениям. Режим заключения был нестрогим. Кареглазый черночубый помощник машиниста оказался искусным песенником, он быстро собрал хор и даже втянул в него Володю. У Софрика — так называли все помощника машиниста — был мягкий, необычайной силы тенор. Пели больше всего украинские песни: «Реве та стогне», «Закувала та сива зозуля», «Заповiт». Володя впервые ощутил нежную и грустную силу их мелодий и слов.

Когда хор гремел особенно мощно, в окошке окованной железом двери появлялось плоское лицо стражника-калмыка.

— Тыше! Не крычи так… — предупреждал стражник, но голоса звенели все сильней и громче.

Песня обрывалась, и стражник, покачивая головой, странно мигая чуть раскосыми глазами, говорил:

— Якши поёшь… Ай-ай…

Заломайко, очень любивший своего сына и жалевший поэтому Володю, приносил утром и вечером куски черного солдатского хлеба, кружки с теплым настоем цикория, просовывал все это в окошко двери. Потом подзывал Володю, приглаживая пышные усы, шептал:

— Не робь, хлопчик, скоро выпустим… Держи-ка…

И давал Володе кусочек пожелтевшего сахара, пирожок или трехкопеечную булочку.

По просьбе арестованных Заломайко принес в камеру шашечную доску, и если Софрик не был в настроении петь, то все по очереди играли в шашки. Время текло незаметно.

Помощник машиниста относился к Володе ласково и чуть пренебрежительно, как к несовершеннолетнему. Когда Володя спросил, за что арестовали его жандармы, Софрик, тряхнув чубом и насмешливо свистнув, ответил:

— Рано тебе знать, шкетик… Ты вот уйдешь отсюда скоро, а меня, брат, погонят куда-нибудь подальше…

Вообще люди мало говорили здесь о своих провинностях; многие, подобно Володе, не знали, за что отбывают арест, и с часу на час ожидали освобождения. Говорили здесь больше о тяжелой работе, о бессменных дежурствах, о несправедливости администрации, о растущей дороговизне, о том, что получки хватает только на неделю…

От этих разговоров Володе становилось скучно. Он подходил к окну и подолгу смотрел через заржавленную решетку на клочок пыльного неба, на черную от копоти крышу станционного дебаркадера, на снующие по путям паровозы, на сплетения телеграфных проводов. Софрик снова собирал певцов, и хор запевал «Ревут, стонут горы-хвыли…»

Песня дрожала, плакала тенорами, гудела басами; ей было тесно в камере; сильные звуки бились о мутные стекла окна, просились на волю… Сердце Володи сжималось мучительно и сладко. Он вспоминал о родной будке, о матери, о степном тихом полустанке, о вечерних прогулках после работы, о загадочной судьбе Ковригина… Подарок учителя, казалось, скрывал какой-то еще незнаемый смысл, словно чудесный ларчик, в котором прячется секрет жизненной удачи и счастья…

На третий день Заломайко ввел в камеру нового заключенного. Это был поездной смазчик, длиннорукий, низкорослый. Ватные штаны его и куртка были так напитаны мазутом, что лоснились, словно кожаные. Лицо смазчика вспухло; от заплывших глаз к щетинистым щекам тянулись багрово-синие полосы кровоподтеков, один сивый ус болтался на пленке содранной кожи и придавал лицу жуткое, нечеловеческое выражение.

Арестованные окружили смазчика, расспрашивая, где его так разукрасили. Смазчик с трудом сбивчиво рассказал, что он сопровождал товарный поезд, потребовал у дежурного по станции смены и, когда тот отказал ему, толкнул его в живот тяжелой, полной мазута лейкой. За это жандармы сняли смазчика с поезда и били добрых полчаса.

— Хлопцы, да разве ж я виноватый? — хлюпая, шамкал выбитыми зубами смазчик. — Я больше двух суток був на службе, просил смену, а он, красноголовая гадюка, дежурный, не давал… Так я его трошки и пхнул… Так за це так бить людыну?.. Хлопцы, да що ж це робыться, га?

Камера негодующе загудела. Софрик, блестя карими живыми глазами, закричал:

— Ребята, сейчас же даем знать в депо, пускай бастуют… Довольно терпеть!

Высокий худой машинист с коротко остриженной головой и нависшими белесыми бровями, подбежал к двери, стал бить в неё кулаками.

— Отчиняй, гады! Архангелы!

В окошке показалось лицо стражника.

— Не стукай! Ны нада стукать. Зачэм?

— Давай начальника караула! Ротмистра давай! — кричал машинист.

— Сейчас же посылай за жандармским начальством! — вторил ему звонкоголосый Софрик.

Человек десять столпились у двери, требуя прибытия начальства.

— Окна будем бить! Мы вас, кровопийцы, в порошок сотрем! Ни один человек завтра не выйдет на работу! — гремели голоса.

Лицо стражника скрылось за дверью. Спустя пять минут послышались шаги, застучали винтовочные приклады. Дверь распахнулась. На пороге выросла мощная фигура Заломайко.

— Шо за шум? Шо за нарушение порядка? — спросил он.

Машинист с коротко остриженной лобастой головой выступил вперед.

— Ежели ты, жандармская морда, не доложишь сейчас ротмистру, о чем я тебе скажу, со станции Подгорск не отправится ни один поезд. Понял? Скажи ротмистру, что мы требуем освобождения всех железнодорожников. Тут сидят ни в чем не повинные люди. Потом этого человека, — машинист показал на избитого смазчика, — сейчас же требуем отправить в приемный покой и сделать перевязку.

Решительный тон машиниста ошарашил жандарма. Столпившиеся у двери люди, гневные их лица подействовали на него охлаждающе…

— Шо за разговоры? Как ваша фамилия? — спросил машиниста Заломайко.

— Моя фамилия Воронов. Так и скажи ротмистру, Воронов от имени арестованных требует… — поглядывая на жандарма из-под косматых насупленных бровей, внушительно проговорил машинист. — Доложишь?

— Зараз доложу, — сдался Заломайко. — Только все по местам! Я вам шо казав? Марш, кажу, по местам…

Но ни один человек не двинулся. Дверь камеры затворилась.

Полчаса прошло в выжидательном безмолвии. Машинист Воронов ходил по камере, высокий и сутулый, заложив за спину сухие узловатые руки. Кареглазый Софрик, возбужденно подмигнув Володе, сказал:

— Видал, шкетик? Ты, брат, смотри да мотай на ус. Батьке твоему руку сломало вагончиком, а нашему брату жандармы тут ребра по одиночке вынимают.

Володя со страхом смотрел на избитого смазчика, который сидел тут же на полу, осторожно притрагиваясь черными от мазута ладонями к опухшему лицу и охая.

Только через час вновь отворилась дверь кардегардии. Заломайко, окруженный четырьмя вооруженными стражниками, вошел в камеру с победоносным видом, скомандовал:

— Машинист Воронов, прошу следовать за мной! Остальным оставаться на местах! Ежели кто ворохнется, будет применено огнестрельное оружие…

Человек пять арестованных и среди них Софрик, загородив собой машиниста, рванулись было к двери, но Воронов жестом остановил их.

Не надо, товарищи! Не к чему. Софрик, постарайся передать деповским товарищам, о чем я тебе говорил…

— Ладно, дядя Федя, — ответил Софрик.

Стражники вошли в камеру, оттеснили Воронова от остальных арестованных.

— Значит, такой ответ дает ротмистр? — усмехнулся машинист. Ладно. Скоро головешки начнем вам отвинчивать… Уже рвет баланец[4]. Пару набралось больше, чем надо. Прощайте, товарищи! — махнул длинной рукой Воронов.

— До свиданья, дядя Федя! — крикнул Софрик.

— До свиданья! — раздалось еще несколько голосов и среди них слабо, неуверенно прозвучал голос Володи:

— До свиданья!

Звякая винтовками, стражники увели машиниста. Володя схватил Софрика за руку, спросил прерывающимся от волнения голосом:

— Куда его увели? Зачем?

— Как куда? Известно… Мешает он тут жандармам. Эх, ты, шкет… Дядя Федя — это, брат, старый жандармский знакомый…

На четвертый день своего заключения вечером Володя стоял, по обыкновению, у окна камеры. Осеннее солнце спускалось за крыши станционных строений. Над дебаркадером кружилась пестрая стая голубей. Иногда они садились на черную от копоти крышу и снова взлетали, вспугнутые паровозным свистком.

Володе было приятно следить за их вольным полетом. Он напоминал о том времени, когда у Володи не было никаких забот.

Завизжала дверь камеры. Трубный голос раздался за его спиной.

— Дементьев, собирайся!

Володя обернулся. Заломайко заслонив собой всю дверь, широко расставил ноги и накручивал черные усы.

— Марш за мной!

— Ну, шкетик, прощай! — грустно улыбаясь, протянул Володе руку Софрик. — Когда-нибудь увидимся.

Ладонь у помощника машиниста была такая большая, что Володе пришлось пожать ее обеими руками.

— До свиданья, Софрик. Желаю тебе…

Ему хотелось сказать что-нибудь хорошее, душевное, но нужных слов не находилось.

Софрик махнул рукой. Заломайко крикнул:

— Шо там за разговоры, Дементьев? Выходи поживей!

Володя еще раз приветливо кивнул всем арестованным, вышел из кордегардии.

— Куда вы меня? — спросил он.

— Туда, куда нужно, молокосос. Вот заведу в карцер да всыплю нагайкой так, шоб ты помнил. Я же тебе сказал, сволочная дытына, щоб ты с Ковригиным никаких делов не имел… А ты меня послухал? — гудел Заломайко, пропуская вперед Володю и тяжело ступая по винтовой лестнице.

Странное безразличие овладело Володей. Угроза жандарма не испугала его, а только вызвала тупую тоску. Голова кружилась. Голодный режим кордегардии не прошел даром.

Вышли на улицу. Густой и холодный воздух октябрьского вечера ударил Володе в лицо. Пахло прелыми листьями, дождем.

— Дяденька жандарм, передайте, пожалуйста, матери на будку, что я арестованный, а то она будет беспокоиться, — сказал Володя.

— Ладно, ладно… Тоже мне арестованный… Сниму вот штаны…

В голосе Заломайко Володя уловил добродушные отеческие нотки.

— Ты мне «Искру божию» Салиаса прочитал? — спросил жандарм, очевидно, мирно настроенный.

— Обязательно прочитаю. Только отпустите домой. Все, что вы мне велели, все прочитаю.

— Ну, смотри… А штукенциями всякими в ящиках брось заниматься. Знаешь, шо бывает в этих ящиках? Фитилек, коробочка… Серничок запалил и пфу! — станции этой нету… А ты не посмотрел и взял. Тоже голова… Парнишка башковитый, а юрундой занимаешься.

— Я больше не буду, — кротко пообещал Володя.

Беседуя так, Заломайко и Володя скоро очутились у входа в кабинет ротмистра.

— Иди, Дементьев, — наставительно и благодушно напутствовал жандарм. — Только начальнику не бреши. Боже тебя упаси! Ежели его высокоблагородия будет про учителя спрашивать, кажи прямо всю правду.

— Ладно, дяденька.

— Да не «ладно», а «слушаюсь» и не «дяденька», а господин жандармский старший унтер-офицер. По чину должен обращение иметь. А еще книжки читаешь… Ну, пшел…

И Заломайко легонько втолкнул Володю в кабинет ротмистра.

Глубоко утонув в кресле, Дубинский курил папиросу, плавая в волнах душистого дыма. Он показался Володе величественным. Голубой мундир его с кручеными аксельбантами, круглыми, отороченными золотистой канвой эполетами и сверкающими пуговицами напоминал красочные олеографии с изображениями генералов.

В кабинете стоял слабый запах вербены… Белые тонкие перчатки небрежно покоились на краю стола.

— Ну-с, молодой человек, вы свободны. Что вы на это скажете? — послышался неожиданно мягкий голос ротмистра.

Володя молчал, изумленно смотрел на Дубинского. Тот выпустил из-под усов тонкую струйку дыма, заговорил, растягивая слова:

— Первое знакомство должно послужить тебе на пользу, Дементьев. Не так ли? Мм… э… Ты теперь служащий на железной дороге. Вся твоя жизнь будет отражаться вот здесь, как в зеркале, — он похлопал рукой по папке жандармских дел. — Чтобы ты ни сделал, куда бы ни шагнул, нам будет известно… Понятно, молодой человек?

— Понятно, — чуть слышно проговорил Володя.

— Ты будешь честно служить, не так ли? Ты всегда будешь слушать начальников и не слушать тех, кто станет призывать тебя к неповиновению старшим… Мм… Ты еще молод, доверчив и глуп. М-да… Связь с крамольником, в которой мы вовремя тебя уличили, возникла бессознательно… Н-ну-с… он — учитель, ты — школьник… уроки, книги, именной подарок — это не так страшно… Но в будущем… Мм… В будущем надо осторожней… Такие, как Ковригин, выступают против священных основ, государственного строя… Против монарха… Ну, ты понимаешь. Ты читаешь книги, учился в казенной школе… Говорят, что ты хотел даже в гимназию? Правда это?

— Правда…

— Мм… да… любопытно. Что ж, голубчик, можешь идти… Ступай.

Дубинский махнул рукой.

— Ваше высокоблагородие, верните мне шкатулку. Это — подарок… — осмелился напомнить Володя.

— Что? Шкатулку? Этого нельзя… Иди…

Пошатываясь, как после долгой изнурительной болезни, Володя вышел из вокзала, присел на ступеньку подъезда. Скупо озаренная электрическим светом привокзальная площадь качалась перед его глазами. За нею в густой синеве сумерек вырисовывались темные очертания домов, колокольня собора. Было уже поздно, и Володя не знал, куда идти. Поезда на Овражное все ушли, идти в депо и ожидать там резервного паровоза не было сил. Только теперь он понял, что страшно голоден и так ослабел, что колени дрожат. К тому же вечер был холодный и сырой, и Володя, выехавший из дому в одной рубашке, цокотал зубами.

Ощущение безразличия и отупения не оставляло его. Напутствие ротмистра словно опутало какими-то цепкими сетями, из которых не вырваться… Грязный потолок камеры, казалось, все еще давил на него.

Слоняясь по улице и дрожа от озноба, Володя решил, наконец, идти в больницу к отцу. К Марийке он пойти не мог, потому что не знал, где живут Ясенские. Дойдя до угла улицы, он повернул обратно. Яркие огни вдруг ослепили его. Он поднял голову и прочитал вывеску:

«Женская гимназия В. М. Врублевской». Володя так и замер на месте. Это была частная гимназия, в которой училась Зина Полуянова. Высокие окна бросали на влажную мостовую теплые квадраты света. Он постоял с минуту, глядя на окна, опустив голову и сутулясь, побрел дальше. Озноб бил все сильнее.

Впереди послышались девичьи голоса, легкое постукивание каблучков. Он еще ниже нагнул голову. Прямо на него, отделившись от компании подруг, шла Зина. У Володи дыхание сперло от волнения. Он сразу узнал ее, хотел спрятаться, убежать, но не успел. Зина стояла перед ним, смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Воля, ты? — изумленно спросила девушка.

Он болезненно улыбнулся, смущенно одернул рубашку.

— Что с тобой? Ты болен? Почему ты здесь?

Зина схватила его за руку, заглянула в измученное лицо.

— Да говори же? Что случилось?

— Меня только что выпустили жандармы… Я четыре дня сидел в арестантской…

— В какой арестантской? За что?

В голосе Зины послышался испуг.

А по телу Володи уже разливалась знакомая теплота. Перед ним были серые ласковые глаза, милое, казавшееся таким родным, лицо в веснушках, тяжелые рыжие косы свисали из-под белой шапочки на спину… Стараясь сдержать волнение, он сказал:

— Мне надо идти искать ночлега. Отец мой в больнице. Я пойду к нему.

— Уже поздно, тебя не пустят в больницу. Пойдем к моей тете. Я у нее живу.

Зина схватила Володю за руку. Он шел, как в чаду, забыв обо всем на свете.

— Я не сержусь на тебя за тот вечер… Хотя ты был грубый, несносный. Я даже хотела писать тебе письмо. Однако вид у тебя, действительно, ужасный, — на ходу сокрушенно оглядывала Зина Володю. — Ты все мне расскажешь, все, все.

У темного парадного хода Зина нажала кнопку звонка. В переулке стояли высокие тополи. Под ногами шуршала их опавшая клеенчатая листва. Володя нагнулся, взял один влажный холодный лист, положил в карман… «На память», — решил он.

Горький запах осеннего вечера наполнял улицу. Все, что произошло дальше, Володя ощущал, как сквозь смутную дрему.

Высокая женщина, с темной шапкой курчавых волос и поблекшим, но все еще красивым лицом, поливала из кувшина на вихрастую намыленную голову Володи. Зина стояла тут же с полотенцем в руках, весело щебетала:

— Тетя, милая… Он четыре дня сидел у жандармов. Тетя, он голодный. Его надо накормить.

— Ладно, ладно, не болтай много. Смотри, как бы тебя самое не посадили жандармы… Вытирайтесь, молодой человек… Рано с жандармами знакомитесь…

В уютной теплой комнате, с висящей над столом бронзовой люстрой и темными портретами на стенах, пили чай…

Володя уплетал пирожки, бутерброды, исподлобья посматривал то на хозяйку, то на Зину.

Когда Валентина Андреевна (так звали курчавоволосую женщину) попросила рассказать обо всем, он серьезно ответил:

— Я могу рассказать об этом только Зине.

— Подумаешь, какая тайна, — засмеялась Валентина Андреевна.

— Тетя, ну, а если не может? Если это секрет? — вмешалась Зина.

— Ладно, ладно. Молоды еще так отвечать старшим. Если бы почаще выкладывали нам свои тайны, меньше глупостей делали бы.

Володя покраснел.

— И вечно ты со своими нравоучениями, — нахмурилась Зина.

Он с благодарностью взглянул на нее. В темно-сером с пелериной и фартучком платье, с нежно розовым, по-детски припухлым ртом, она казалась ему особенно красивой.

— Тетя, разреши мне увести Володю в свою комнату, — после чая попросила Зина.

— Ты отдохнуть дала бы гостю, — недовольно ответила Валентина Андреевна. — Ляжете здесь на диване, молодой человек.

Володя, смущенный, встал из-за стола. Зина обхватила тонкими руками шею женщины, приподнявшись на цыпочки, поцеловала ее в щеку:

— Тетя, не сердись…

И вот они в маленькой комнатке. Сияющая белизной узкая кровать, столик с зеркальцем, этажерка с книгами. Комнатка словно полна чистого, мягкого свечения… На столике лампа с зеленым абажуром. Со стены строго и важно глядит портрет Валентины Андреевны.

Володя не знает, куда девать руки, куда сесть. Все что комната, улыбающаяся Зина, звезды в темном окне — так неожиданно. Грязная камера, избитый смазчик, грубость жандармов, допрос ротмистра — было ли все это? Или это только приснилось ему?

Вот-вот все развеется, как розовый туман майского утра. И опять нахлынет мрак, навалится беспросветная скука.

Зина сидит на кровати, изумленно раскрыв глаза… Володя рассказывает. Голос его звучит все взволнованнее. Вот он берет фуражку, достает из-за подкладки письмо Ковригина, запинаясь, прерывистым голосом читает. Голова Зины склонилась к его голове.

Володя рассказывает о шкатулке, об Ольге Степановне, о филере, о допросе, обо всем, что случилось в камере…

— Я не понимаю, зачем они отняли у тебя шкатулку? Разве это — крамола? — шепчет Зина.

Володя не может объяснить. Глаза девушки светятся у самого его лица.

Они молчат несколько минут. Только слышно взволнованное дыхание обоих. Щека Зины вдруг касается лица Володи, ее пальцы начинают перебирать его волосы. И Володе кажется, что он отрывается от земли и летит куда-то в поднебесье.

Прижавшись друг к другу и боясь пошевелиться, они долго сидят молча…

Так продолжается минута, другая, может быть, час… Потом слышится стук, и девушка быстро отстраняется от Володи. В дверях стоит Валентина Андреевна.

— Не пора ли, Зина? Отпускай-ка гостя…

— Тетя, еще минутку.

Володя отворачивает от лампы лицо. Зина смотрит на тетку, как провинившаяся школьница, расплетая и вновь заплетая кончик длинной косы.

— Спать, спать, — строго приказывает Валентина Андреевна. В глазах ее подозрительность и недовольство…

Дверь закрывается.

— Воленька… Вольчоночек, иди… — шепчет Зина и вдруг порывисто целует Володю в щеку.

— Ты не забудешь меня?

— Никогда!

Еще один неловкий быстрый поцелуй, и Зина провожает Володю в соседнюю комнату.

Утром, позавтракав, они выходят на улицу. Золотой погожий день блестит над городом. Вороха янтарно-желтых листьев шуршат под ногами. Володя и Зина несколько смущены, идут молча, на почтительном расстоянии друг от друга.

На углу останавливаются.

Я в гимназию, — не поднимая глаз, говорит Зина. — До свиданья! — и протягивает руку.

— А я домой… В Овражное… До свиданья, Зина.

— Знаешь что? Приезжай в субботу… Здесь же недалеко, всего два часа езды.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю…

— Итак, до субботы…

Пожав руку Володи, Зина уходит, стуча каблучками по панели. Он провожает долгим взглядом ее тонкую фигурку в сером пальто и белой пуховой шапочке… Две золотисто-рыжих косы горят на ее узкой спине, колышутся в такт шагам.

И вдруг в окне дома Володя видит свое отраженье. Как неказисто он одет! Короткие брюки выцвели и вздуваются на коленях пузырями, локти ситцевой рубашки в заплатах, картуз сплюснутый, смешной. Как же он появится в следующий раз перед Зиной в таком костюме?

Его охватывает первое смятение влюбленного. Оказывается, быть любимым не так-то просто: помимо всего, надо еще заботиться и о своем костюме…

Внезапно в жизни юноши наступает день, когда он вдруг чувствует себя возмужалым и взрослым. В такую полосу жизни вступал Володя. Все пережитое за два месяца, все передуманное и перечувствованное как бы подняло его над самим собой.

Приехал он домой вечером и как-то по-новому, сутулясь, вошел в будку. В лице его была задумчивая сосредоточенность. Измученная беспокойством мать заплакала, расспрашивая, почему так долго пробыл он в городе. Но Володя ничего не сказал ей ни о шкатулке, ни об аресте.

— По делам задержался, — сдержанно ответил он. — Был у отца. Сказал — скоро вернется.

— А тут уже от мастера записка была, — сказала Варвара Васильевна, с любопытством и тревогой разглядывая похудевшее лицо сына.

— Ничего. Я ему объясню… Я сегодня же еду в Чайкино.

— Поезжай, сыночек. А то, гляди, уволют с должности-то…

Володя прошел в спаленку, переложил свои книги, достав из кармана сухой тополевый лист, долго разглядывал его, потом засунул в томик Лермонтова, вздохнул.

— Мама, у меня есть другие брюки? — вдруг спросил он из спальни.

— Есть, сынок, старенькие, — ласково ответила Варвара Васильевна.

— Я хочу купить себе новые брюки, мама. Вот получу деньги и куплю.

— Что ты, Воля? У тебя еще и эти неплохие. Там другие еще есть. Подлатаю и будешь носить.

— Мне новые нужно. Я куплю мама… Вот поеду в город и куплю.

— Купи, сынок… Заработал — купи… И то правда — уже вырос из этих-то…

Варвара Васильевна с изумлением смотрела на сына.

В тот же вечер Володя уехал в Чайкино. А в полночь в сенях раздались мерные твердые шаги. В будку вошел Фома Гаврилович. Он показался Варваре Васильевне на целую голову выше прежнего. Побелевшее худое лицо утопало в космах посеребренной бороды, с правого плеча свисал пустой рукав.

Варвара Васильевна вскрикнула, бросилась к мужу.

— Ну-ну, мать… Не надо. Успокойся, Варь… — мягко гудел Фома Гаврилович, потом не выдержал сам и заплакал…

За окном тихо позванивали телеграфные провода, изредка с бешеным шумом проносились поезда.

Фома Гаврилович сидел за столом, рассказывал о больничной жизни.

Жизнь старого путевого сторожа и всех, кто жил в будке сто пятой версты, сворачивала на новую, полынно-горькую тропу…

В шесть часов утра в будке номер сто пятый задребезжал сигнальный звонок, извещавшим о выходе пассажирского поезда. В будке было еще темно, только окно чуть светилось. Наступил час утреннего обхода пути.

Фома Гаврилович проснулся, стал искать в потемках сапоги, ощущение пустоты под правым плечом пришло не сразу отсевалось где-то под ложечкой тупой болью. Невидимый молоточек в запыленной железной коробке у окна продолжал отбивать удары.

— Варь, — позвал Фома Гаврилович, — двенадцатый вышел. Не прозевай.

Варвара Васильевна уже оделась.

— Я не прозеваю. Тебе-то куда идти? — вздохнула она.

Идти Фоме Гавриловичу было, действительно, некуда. Звонок звонил не для него. В сенях уже стучали шаги Макара Бочарова. Он звякал инструментом, снимал с доски железный номер. Через минуту шаги его затихли.

Фома Гаврилович, пыхтя, долго натягивал одной рукой сапоги. С непривычки это было мучительно. Он устал и, тяжело дыша, склонил голову. Липкий пот выступил на лбу. Широкая мягкая борода щекотала обнаженную грудь.

Послышался отдаленный гул. Фома Гаврилович вышел на двор. Резкий сырой воздух ясного октябрьского утра пахнул в лицо. На рельсах, на крышах вагонов бегущего мимо поезда серебрилась изморозь. Паровоз обдал Фому Гавриловича теплыми клубами пара. Необычно долго держался в тишине утра шум удаляющегося поезда.

Фома Гаврилович задумчиво смотрел ему вслед. Восток разгорался все ярче. За голой чащей посадки вдруг вспыхнуло алое пламя, и красноватые, сильно поредевшие ветви дикой вишни заблестели, точно накаленные проволочные прутья.

Фома Гаврилович не знал, за что приняться. Он постоял в раздумье в палисаднике, зашел в маленький, построенный из старых шпал сарайчик, где старая рыжая корова пережевывала сенные объедья, вывел корову на опушку посадки пощипать поздней, ожившей после дождя травы и опять пошел к будке.

Обидно было думать, что Макар Бочаров вот уже два месяца исполнял его обязанности. Со дня возвращения из больницы прошло две недели, а Фома Гаврилович все еще не знал, какую работу даст ему дорожный мастер. Да и найдется ли на околотке работа для однорукого? Не скажет ли Антипа Григорьевич, чтобы он навсегда убирался отсюда, искал пристанища в станице, у зажиточных, неприветливых казаков? И скоро ли дадут ему пенсию и награду, обещанную дорожным мастером за спасение воинского поезда?

Он услышал стук дрезины и ускорил шаги. На переезде, опираясь на шаблон, поджидал Антипа Григорьевич. Приветливо поздоровавшись, он пожал Фоме Гавриловичу левую руку.

— Как дела, Фома? Скучаешь с непривычки?

— Скучаю, Антипа Григорьевич. Места себе не нахожу.

Сухонький, низкорослый, закутанный с головой в плащ и от этого похожий на сказочного карлика, мастер раздумчиво пощипал бородку.

— М-да-а… Деть тебя некуда, Фома, верно. Получил я бумажку вчера. Велят отправить на врачебно-контрольную комиссию. Завтра езжай. Получи проездной билет.

Фома Гаврилович взял билет, повертел его между пальцев.

— А после комиссии куда, Антипа Григорьевич? Шабаш, значит, будке?

— Почему шабаш? Пока баба твоя аккуратно сторожит переезд, будешь жить. Я тебя не гоню, так? А ежели начальству понадобится посадить сюда нового путевого сторожа, ничего поделать не смогу. Тогда шабаш.

— А как же пенсия?..

Антипа Григорьевич взобрался на дрезину.

— Живи пока. Напишу начальству, чтоб не снимали бабу с переезда.

— Благодарствую, Антипа Григорьевич. Походатайствуйте, — поклонился Фома Гаврилович.

Дрезина покатила.

На другой день Фома Гаврилович поехал в Подгорск. Врачи долго ощупывали, выстукивали и мяли путевого сторожа заставляли проделывать непонятные движения, бегать по комнате сжимать левой рукой блестящий никелированный силомер.

Лысый толстоносый старик в выпуклых очках и белом халате отойдя к стенке, показывал ему крупные и мелкие буквы тыкал карандашом в разноцветные кружки, нарисованные на картоне коротко и сердито спрашивал:

— Какой цвет? Быстро. Это? Зеленый, так…

Фома Гаврилович торопился называть буквы и цвета. Зрение было еще достаточно острым, сообразительность — быстрой.

— Жалко… Черт! — хмуря косматые рыжие брови, отрывисто бормотал врач. — Рука. Левая — восемьдесят. Семья — сколько?

— Шесть.

— Это пустяки. Бывает шестнадцать. Пора на покой Дементьев, — помолчав, добавил врач.

— Инвалидность второй категории — постоянная, — заключила комиссия и вручила Фоме Гавриловичу врачебно-контрольный лист. Рассыльным еще поработаешь, Дементьев. Ты свободен.

Фома Гаврилович, споткнувшись о порог, вышел из врачебного кабинета. Работу рассыльного можно было найти только на узловой станции. Но теперь ему могли не дать и этой службы: рассыльных было много и с более проворными ногами…

Круг тридцатилетней трудовой жизни непоправимо разорвался.

Так началась для Фомы Гавриловича тоскливая неопределенная жизнь. Он чувствовал себя все более одиноким и ненужным людям. Душа требовала работы, а Фома Гаврилович мог только иногда сменить Варвару Васильевну, выйти к поезду с флагом или поработать в палисаднике. Но он по-прежнему считал себя сторожем своего участка и каждый день уходил к соседней будке вслед за Макаром Бочаровым, ревниво подмечал плохо завинченные гайки, выползшие из шпал костыли, сердито указывал на них Макару. Тот фыркал в бурые оттопыренные усы, сердито отвечал, что он и сам знает свои обязанности и что Дементьеву нет теперь никакого дела до гаек и костылей.

Незаметно запала в сердце Фомы Гавриловича глухая неприязнь к Бочарову. Не было дня, чтобы они не обменялись колкостями. Казалось оскорбительным, что нерадивый, плохо знающий путевое дело Макар носит его инструмент, ходит по участку, по которому он, Дементьев, ходил тридцать с лишним лет.

С негодованием смотрел он на запущенные бровки, на непрополотые линейки и часто сам одной рукой пропалывал их, обкладывал камешками. Это еще больше злило Макара. Кончилось тем, что Бочаров жестоко изругал Фому Гавриловича, пообещал выжить его из будки, а Фома Гаврилович чуть не пришиб его за это левой рукой и пожаловался Антипе Григорьевичу на нерадивость своего преемника.

Узелок вражды между двумя ни в чем не виновными друг перед другом людьми завязывался все туже. Все заметнее портился характер Фомы Гавриловича. Раздражительным, обидчивым и подозрительным становился старый, путевой сторож. Изменился он и внешне — осунулся, сгорбился. Правый, наполовину пустой рукав как бы скрадывал широту плеч, лишал Фому Гавриловича прежней горделивой и важной осанки.

Все чаще видели его на станции у проходящих поездов. Он предлагал свои услуги приезжим пассажирам, и голос его при этом звучал смущенно и сердито. Подхватив левой рукой чемодан или мешок, Дементьев шагал быстро, не оборачиваясь. Удивленный пассажир еле поспевал за странным одноруким носильщиком. Платили мало, да и пассажиры на Овражном бывали не часты.

Нередко Фома Гаврилович возвращался домой ни с чем.

Вскоре его снова вызвали в Подгорск. В ходатайстве о пенсии приняли участие три юрисконсульта дороги. Весь день препирались стороны, Фоме Гавриловичу надоело повторять рассказ об обстоятельствах ранения. Он отупел от вопросов, от скучного стрекота пишущей машинки, от суетливой беготни секретарей, так и не узнал ничего о выводах комиссии, уехал домой усталый и еще более обозленный.

Только спустя два месяца из управления дороги на имя Антипы Григорьевича была прислана пенсионная книжка. На первой странице ее значилось, что бывшему путевому сторожу Фоме Гавриловичу Дементьеву назначается пожизненная пенсия в размере трех рублей одиннадцати копеек в месяц. О награде за спасение воинского поезда — ни слова.

Володя заканчивал подсчет рабочих, когда в контору, скрипя сапогами, вошел Друзилин, сказал хриплым спросонья голосом:

— Ну, Владимир, нынче ты получишь жалованье. Гм… гм… Вот и дождался отец твой подмоги.

Друзилин поощрительно потрепал мясистой ладонью Володю по плечу. От руки его пахло розовым мылом «Бодло», чуть обвислые рябоватые щеки были выбриты до синевы, усы нафиксатуарены. Мастер выглядел необычно празднично, просторные начищенные сапоги его блестели.

Пока Володя выписывал обычную утреннюю телеграмму для начальника дистанции, Константин Павлович нравоучительно тянул:

— Вот ты и освоился с делами, Владимир. Ты способный мальчик и будешь хорошим табельщиком. С нового года положу как взрослому — семь гривен в день, а потом и в штатные зачислю. Так и пойдешь все выше и выше. Ну? Что на это скажешь.

— Спасибо, — почтительно ответил Володя, складывая конторские книги.

Присев на табурет и барабаня толстыми пальцами по папке каких-то ведомостей, Константин Павлович продолжал:

— Ты — серьезный малец, умственный, и это мне нравится… В твои годы у ребят — ветер в голове, а ты — молодчина, зря не вертишься, языком не болтаешь… Видишь, как хвалю тебя, Владимир… Ты только не возгордись. Штаны вот у тебя дырявые и сапог к зиме нету… Нету, что ль, дома, сапог?

— Нету, — хмуро ответил Володя.

Заметив смущение Володи, Друзилин сказал:

— Жалованье получишь — купи себе штаны… Эх, да сколько там жалованья! — Константин Павлович вздохнул и вдруг встал, вышел из конторки.

Вскоре за дверью снова послышались его скрипучие шаги, в контору он вошел, улыбаясь, держа в руках пару старых запыленных сапог.

— Держи, вот тебе. Примерь-ка.

— Не надо, — ответил Володя, красный от смущения и неожиданности.

— Ну, ну… Нельзя так, Дементьев. Молод еще гордиться.

За спиной Друзилина стояла Анна Петровна, румяная, весело улыбающаяся и важная.

— А ты надень, надень… Глупый… Дают тебе — бери… Эх, ты!..

Она выхватила из рук мужа сапоги, властно приказала:

— Садись-ка без церемониев. Молодому парню стыдно босому ходить. Дожди, холодно, а там и снег скоро… Простудишься.

Ласковая, материнская улыбка освещала лицо мастерихи. Противиться ей трудно. Он молча сел, сбросил с ног рыжие, с латками на носках, башмаки, натянул давно не ношенные, заскорузлые сапоги. Они были просторны, но приятно сухи внутри. Володя встал и сразу показался самому себе на голову выше.

— Прямо кавалер, — засмеялась Анна Петровна. — А просторные — это ничего. Подмотаешь портяночку и как раз будут впору.

Володя не знал, что говорить: доброта этих людей обескуражила его.

— А теперь иди на разъезд, сдай телеграмму и узнай, скоро ли прибудет поезд с вагоном плательщика, — сказал Константин Павлович.

Володя взял книгу депеш и, все еще стыдясь почему-то взглянуть в глаза мастеру, сказал:

— Спасибо, Константин Павлович.

— Носи на здоровье. Сапоги-то братишка мой носил, да помер от оспы, а я вот, хоть и меченый, да остался.

Володя вышел из конторы. Сеял мелкий пронизывающий дождь. Всюду стояли мутные лужи, холодный ветер, дующий с туманной степи, крыл их зябко вздрагивающей рябью. Высокие тополи, летом укрывавшие здание полустанка прохладной тенью, стояли голые и безмолвные; на ветвях их заброшенно чернели шапки грачиных гнезд. На путях не было ни души. Поезда проходили редко, и рельсы за ночь успели покрыться красноватыми узорами ржавчины. Непрерывный шорох дождя, падавшего на кучи гнилых бурых листьев, звон бегущей по желобу воды, тихий гул телеграфных проводов навевали сонливость.

Спрятав под полу ватного пальто книжку телеграмм, Володя осторожно обходил лужи, чтобы не замочить сапог. По тому, как твердые задники ерзали по пяткам, он заключил, что братишка мастера был намного старше его, Володи. Но сапоги все-таки замечательные — крепкие, гамбургского товара и хорошего покроя. Если почистить их ваксой, то будет совсем хорошо; тогда можно посоперничать и с дежурным по станции Костей Ивановым, боксовые сапоги которого вызывали зависть в самом начальнике разъезда Зеленицыне.

На платформе уже собирались артели рабочих в ожидании приезда плательщика. Полустанок ожил. Люди в мокрых полушубках и плащах подкатывали вагончики для получения материалов. Вместе с вагоном плательщика ожидался и вагон-кладовая, развозивший по линии путевые инструменты, костыли, гайки, рельсовые подкладки.

Володя сбегал в контору, сообщил Друзилину о выходе поезда. Длинный товарный состав остановился у разъезда, скрежеща сцеплениями. У классного вагона — двухосной древней коробки — уже собралась гудящая толпа. Артельные старосты наводили порядок, пропуская рабочих в вагон по очередь. В тамбуре стоял толстый черноусый жандарм. Это был Заломайко. Володя сразу узнал его. Сиплым, отсырелым басом жандарм покрикивал на рабочих. К Володе подошел Друзилин.

— Мы тебя, Владимир, сейчас первым пропустим.

Володю охватило волнение.

Друзилин подтолкнул его к ступенькам вагона, прося рабочих посторониться. Красавец-плотник Ефрем Стрюков оттеснил товарищей, уступая Володе очередь, сказал, улыбаясь из-под капюшона брезентового плаща;

— Проходи, малец. Пропустите парня за первой получкой.

— Ежели первая — пропустим. Табельщику уважим, только рабочие дни не забудь приписывать нашему брату, — шутили рабочие.

Володя ухватился за холодные и мокрые поручни вагона, вошел в тамбур.

— Тебе что тут надо, малец? — сердито окликнул Заломайко.

— Это мой, мой табельщик, — ответил Друзилин, подталкивая Володю.

— А-а… — протянул жандарм, узнав Володю. — Да неужели Дементьев? Старый приятель! Шо, все читаешь крамольные книжки?

— Читаю, — невпопад ответил Володя, стараясь протиснуться между животом жандарма и стенкой тамбура в вагон.

— Ох ты, идолов хлопец! Вы чуете, оно еще читает крамольные книжки! Хиба вы не знаете, шо оця шкода уже сидела у нас, в кольдегардии?

Друзилин пробормотал что-то невнятное. Володя помертвел. Он не знал, что мастеру давно было известно о его приключении в Подгорске.

— Ничего, ничего… Гм… Гм… Он способный хлопец, — сказал Друзилин. — Кормилец семьи, так сказать.

— Шо кормилец — це добре. Ну иди, иди. Помогай отцу, — напутствовал жандарм.

Володя вошел в вагон и снова наткнулся на стражника. Другой стражник, с подвешенным у пояса револьвером, стоял у стола плательщика. Тут же толпилось несколько рабочих.

Наконец подошла очередь Володи.

Плательщик, плюя на пальцы, равнодушно отсчитывал деньги. Это был грузный, плечистый, уже пожилой человек, в просторной холщовой рубахе, стянутой вокруг толстого живота узким ремешком, и в широкополом засаленном сюртуке. Распахнувшаяся во всю грудь рыжеватая с проседью борода и мужицкое длинное лицо делали его похожим на старообрядца из заволжских древних скитов. Фамилия его вполне соответствовала почтенной должности — Копейкин.

Ткнув толстым пальцем в ведомость, он буркнул:

— Расписывайся!

Володя дрогнувшей рукой с трудом написал свою фамилию.

— Первый раз получает, — подсказал стоявший позади Друзилин.

— Первый? Значит, пропить надо, — как из бочки, прогудел Копейкин и сунул Володе новенькие кредитки. — Держи на здоровье!

Зажимая в потной ладони деньги, Володя вышел из вагона.

Шлепая сапогами по лужам, не разбирая дороги, Володя шагал вдоль товарного поезда с горделивым сознанием полной своей самостоятельности. В кармане лежал первый заработок — тринадцать рублей пятьдесят копеек. Это было целое богатство, сразу возвысившее его в собственных глазах.

Надоедливый дождь все еще уныло кропил раскисшую землю.

Володя побежал подпрыгивая и весело насвистывая. Книга телеграмм выскользнула из-за пазухи, полетела в лужу. Он подхватил ее, растрепанную и размокшую: что скажет Друзилин?

Стоя рядом с паровозом, он старательно вытирал полой пальто растрепанные, выпачканные грязью листы. И вдруг веселый голос окликнул его откуда-то сверху. Володя поднял голову и замер от удивления. Высунувшись из окна паровозной будки, смотрел на него, улыбаясь, чубатый, кареглазый парень в засаленной куртке, в сдвинутой набекрень кожаной кепке. Закоптелое лицо его лоснилось.

— Софрик! — радостно вскрикнул Володя.

— Ах ты, шкет, узнал! — показывая сверкающие белизной зубы, засмеялся Софрик. — Ты что тут бегаешь? Как живешь?

Запрокинув голову, Володя жадно смотрел на нечаянного дружка по Подгорской кордегардии.

— Я уже нынче первое жалованье получил, — сказал он.

— Да ну? Ха! Здорово. А про жандармскую казематку не забыл?

Софрик лукаво подмигнул.

— А как же вы? — спросил Володя. — Выпустили, значит, вас?

— Выпустили… Выкрутился… И даже опять на паровозе катаюсь… Только из помощника машиниста в кочегары повысили. Ну, да на это наплевать! — И Софрик сплюнул сквозь зубы.

— А машинист Воронов где?

Лицо кочегара стало задумчиво-строгим. Он почему-то посмотрел назад, в далекий конец поезда, ответил не сразу.

— Дядя Федя? Он теперь далеко… Тебе зачем знать, малец? Не батька он тебе и не родич…

Софрик обернулся, сказал что-то сивоусому пожилому машинисту.

— Открывай сифон, — послышался из будки голос машиниста. В трубе паровоза засипело, из нее повалил густой черный дым. Звякнула крышка топки, мелькнуло освещенное желто-розовым пламенем лицо Софрика.

Володя продолжал стоять у паровоза, томясь непонятным ожиданием. Чубатая голова кочегара вновь высунулась из окна.

— А в вагоне плательщика жандарм едет… Заломайко, — не зная, как продолжить разговор, сказал Володя.

— А… эта сволочь!.. Видал, — загадочно ухмыльнулся Софрик. — Гад известный. Ты, малец, приезжай лучше к нам в город. У нас веселей. Устроим тебя работать в депо, а там и на паровоз посадим. Машинистом ездить будешь, понял? А то сгинешь тут. Согласен?

— Не знаю, — ответил Володя.

— Почему не знаешь? Эх ты… писарь!.. — Софрик презрительно засмеялся. — У нас, брат, такие ребята… Депо — это тебе не разъезд поганый…. Будешь в городе — заходи. Окраинку знаешь? Запомни — Песчаная улица, халупа номер 5, спросишь Софрона Горькавого… Софрон Горькавый — запомнишь?

— Запомню…

— А теперь слушай, что я тебе скажу… — Софрик свесился из окна паровоза, поглядел по сторонам, тихо проговорил: — Беги в хвост поезда, там есть классный вагон, на окнах решетки…

Володя непонимающе смотрел на кочегара. Дождь припустил сильнее, холодные струйки текли по лицу Володи, попадали за воротник, но он не чувствовал их, охваченный смутным волнением.

— …Вагон с решетками, — еще тише повторил Софрик. — Беги скорей, а то скоро отправимся. Там дядя Федя и учитель твой — не забыл? Везем их, как генералов. Понял, шкет?

Володя ни о чем больше не расспрашивал и, плохо соображая, что он должен делать, побежал в хвост поезда. Сердце его стучало быстро, неровно… Только теперь он почувствовал, как тяжелы мастеровы сапоги: они оттягивали ноги, точно пудовые гири. Он задыхался. Состав был неимоверно длинен, нужно пробежать вагонов сорок. И как это он не заметил арестантского вагона раньше? Не раз же видел эти молчаливые страшные вагоны с темными и тусклыми окнами, оплетенными густыми решетками! В них увозили куда-то неизвестных людей, которых называли пугающим словом «арестанты». Но ни разу не приходило ему в голову, что среди этих людей могут оказаться машинист Воронов или учитель Михаил Степанович.

Володя не успел добежать даже до вагона плательщика. Главный кондуктор уже вручил машинисту путевку, давал сигнал отправления. Ему отозвался протяжный и сердитый свисток паровоза, и не сразу, один за другим, лязгая буферами, тронулись с места вагоны.

Только теперь Володя заметил, что уплата жалованья давно закончена, и артели рабочих толпились у путевых вагончиков, собираясь разъезжаться по месту работ.

Володя все еще продолжал бежать, но вдруг понял, что это ни к чему, и остановился. Один за другим катились мимо, поскрипывая рессорами и ускоряя бег, мокрые товарные вагоны. Вот и вагон плательщика. В раскрытом тамбуре, расставив толстые ноги в низких сапогах, стоит Заломайко и крутит свои черные усы… Еще пять-семь груженных рельсами платформ, и вот она, загадочная тюрьма на колесах, — приплюснутый вагон грязно-зеленого цвета, с ржавой сетью решеток на маленьких оконцах. Вагон наглухо закрыт, точно запаян со всех сторон, как консервная коробка… И напрасно Володя напрягает взор. Окна темны, непроницаемы…

На миг (а может быть это лишь показалось Володе) в последнем окне мелькнуло чье-то бледное неясное лицо… Мелькнуло и растаяло, как лунный свет, прорвавшийся сквозь тучу в пасмурную ночь.

Поезд ушел, а Володя все еще стоял на опустевшей платформе под скучным осенним дождем.

Кто-то тронул его за плечо. Володя очнулся от оцепенения, обернулся. Перед ним, кутаясь в пальто, стоял Данила Кондрашов. На лице его дрожали, сползая к кончику носа, дождевые капли.

— Ты что, хлопчик, ротозейничаешь? О чем зажурился, а?

— Вагон… — хрипло ответил Володя. — Повезли…

— Какой загон? Где? Кого повезли?

— Арестантский вагон… Проехал с поездом…

Губы Володи дрожали. Данила удивленно присвистнул.

— Да тебе-то что, Дементьев? Сколько их, этих микстов[5], тут проходит! Первый раз видишь, что ли? Ах, и чудак!.. До всего тебе забота, хлопчик!

— В этом вагоне учителя моего повезли… Ковригина… — сердито сказал Володя.

— Ну, это ты, хлопчик, брось. Это ты выдумал, — насупился Кондрашов. — Откуда ты знаешь? Какой учитель?

— Мой учитель и Воронов — машинист. Он со мной в стражницкой сидел в Подгорске, когда царь проезжал.

— В стражницкой? Что ты врешь? — удивился телеграфист. — Ты сидел в стражницкой? Ох-ха-ха!

Данила захохотал на всю платформу.

— А ты потешный парнишка, Дементьев, ей-богу! За что же тебя посадили в стражницкую? Да пойдем от дождя ко мне в общежитку, а? Дежурство я сдал новому телеграфисту. Смену мне прислали, хлопчик… На две недели освободили из этой Камчатки.

Лицо Данилы сияло от возбуждения.

— Сегодня поеду к Люсечке. Я уже женился, хлопчик. Ты еще не знаешь, что такое жениться на любимой барышне, да еще на такой, как Люсечка. Три года ухаживал за ней, три пары сапог сносил, ей-богу, И вот добился взаимности, А какая барышня, хлопчик! Если бы не она — не знаю, что бы я делал. Я, брат, дальний, — из-под самого Екатеринослава занесло меня сюда.

Данила оживленно болтал. Польщенный доверчивым вниманием телеграфиста, Володя забыл, что надо возвращаться в контору.

— Заходи, Дементьев, в мою келью, — пригласил Кондрашов, толкая дверь небольшой комнатки, примыкавшей к квартире Зеленицына. Затхлый холодок холостяцкого жилья пахнул Володе в лицо. В невеселом осеннем сумраке тонула невзрачная обстановка — низкая железная кровать с грубым войлочным одеялом, покрытый серым листом бумаги столик, единственный табурет. Над кроватью — гитара и тусклая олеография, на которой трудно было что-либо рассмотреть…

— Садись, хлопчик, — радушно пригласил Кондрашов и вздохнул. — Это, брат, тебе не дома!.. Вот она, жизнь телеграфиста! Ни кола, ни двора, зипун — весь пожиток… Да я, хлопчик, не тужу. Теперь — кончено!.. Найдем с Люсечкой в Подгорске квартирку и заживем, как порядочные люди. А пока — она там, а я тут — бобылем.

Данила снял со стены гитару, залихватски подергал струны, запел сипловатым тенорком:

Володя рассматривал лежавший на столе «Кобзарь» Тараса Шевченко в пестрой лубочной обложке.

Данила вдруг спохватился:

— Как же ты, хлопчик, попал к жандармам на отсидку? А ну, говори!

— А вы никому не расскажете? — тихо спросил Володя. — Я никому ни слова — ни отцу, ни матери, а вот с вами хочу поделиться.

— Ну-ну… Про такие дела я больше знаю, чем ты, — пояснил Кондрашов.

Володя рассказал обо всем, скрыв только, что получил письмо от Ковригина и что виделся в Подгорске с Зиной.

Слушая его, Кондрашов все время вздыхал, а когда Володя кончил, выругался:

— Ах, гадовы души!.. Ах, индюки проклятые!.. Сколько они народу покалечили — уму непостижимо!.. А ты, хлопчик, молодец, что ничего им не говорил об учителе… Учил, мол, — и все… Так и надо… А он, брат, учитель этот, Михаил Степанович, — видать, умная башка… Я, хлопчик, знаю, что это за люди. Сколько их похватали в тысяча девятьсот пятом… — Данила прижал ладонью струны гитары, приглушив голос, сообщил с гордостью: — Мой братишка в девятьсот пятом тоже за это самое дело пострадал. Телеграфистом он работал на станции Авдеевка. Судили их только через два года после забастовки… Не трогали их, понимаешь, подманули — работайте, мол, мы ничего не знаем. А тем временем жандармерия дела собирала, и вот схапали моего братишку прямо на дежурстве, держали в тюрьме с год, а у него чахотка. На суде горлом кровь пошла, через неделю и помер.

Кондрашов ущипнул жалобно зазвеневшую струну, склонил на гриф свою лысоватую голову.

— Да, Дементьев, а я думал — врешь ты, — снова заговорил он. — Думаю — что такое? А оно, брат-хлопчик, врать в этом деле надо. Об этом никогда никому не говори правды, потому время для правды пока не пришло. Да и молодой ты еще — не связывайся с этим делом. Они, эти люди, вроде Ковригина, на каждом шагу разговаривают с тобой, в глаза тебе смотрят. Слушаешь ты их, слушаешь и вдруг — бац кого-нибудь из начальства по морде. А либо про царя что-нибудь завернешь такое, — вроде, мол, царя надо на телеграфном столбе за ноги подвесить. Говоришь ты это самое, а синеголовый индюк тут как тут, рядом стоит — пожалуйте бриться! Ну, и побреют, а то и башку срежут начисто. Нет, хлопчик, не нужно это тебе. Наше дело, Дементьев, служить! Да.

Данила легонько потрогал струны гитары.

— И про вагон-микст забудь. Пускай себе катит в Сибирь, не наше это дело.

Володя перелистывал «Кобзаря». Данила продолжал:

— Я, брат-хлопчик, в твои годы ни о чем не думал, а ты уже и в казематку попал. Все это чепуха, конечно. Индюки, они, брат, до каждого новенького цепляются, как пиявки, уж я знаю. Дела там всякие заводят, а раз дело завели — всю жизнь, как на крючке, будешь висеть.

Помолчав, Данила добавил:

— Ты больше о своих похождениях никому не говори. Замок на зубы — и молчи. Пока не узнаешь человека, не болтай. А со мной говори, не бойся. — Данила загадочно подмигнул, повесил на гвоздь гитару.

— Жалко Ковригина? — вдруг спросил он усмехаясь.

— Жалко, — тихо ответил Володя. — Хороший, добрый человек.

— С жалости к обиженному человеку все и начинается, хлопчик. Иногда как схватит за сердце, так бы и взял за горло обидчика. А сколько их, обиженных, на земле, а? Не нам с тобой считать. Другие найдутся, подсчитают. Но ты запомни: жалости одной мало, а нужна злость. Только не такая, как у нашего начальника Зеленицына. От злости человек тверже делается и смелее, понял? А теперь будь здоров. Скоро поезд — надо собираться.

Данила подтолкнул Володю к двери.

— Надолго уезжаете?

— На десять дней, хлопчик. Подмену мне прислали, чтобы я домашние дела устроил. А потом опять приеду на эту Камчатку. Только Люсечку свою сюда не повезу. Горло перерву контролеру-механику, а добьюсь перевода в Подгорск. И заживем мы с ней, эх! Ты знаешь, хлопчик, я и в карты перестал играть. Ей богу.

— Значит, купили фату и кольцо?

— Купил, хлопчик. Венчались мы с ней при полном артикуле. Все было. Свечи по полтиннику, шафера, цветы. Даже сантуринское пили. Здорово, а?

Данила самодовольно улыбнулся. Володе стало весело. Чужая радость заразила и его.

— А твоя барышня как? — подмигнул Данила и обнял Володю. — Письма получаешь, а?

Володя покраснел, замялся.

— Ах ты, друзилинский деловод! Кто же она, а?

— Дорожного мастера дочь, Антипы Григорьевича Полуянова… Зина… — откровенно сознался Володя и спохватился, но было уже поздно.

Добавил тихо:

— Гимназистка, учится в Подгорске.

— Знаю, — кивнул Кондрашов. — Ловкая барышня. Она, наверно, и не смотрит на тебя.

— Почему не смотрит? — обиделся Володя. — Мы поклялись друг другу в любви.

— В любви? Ох-ха-ха! Ну, и чудак!.. Ну валяй, валяй. Только не женись смотри, подрасти немножко.

— Я не для женитьбы, — окончательно смешался Володя.

— Забавный ты парень, — засмеялся Кондрашов. — Ну, я поеду. До свиданья, хлопчик…

…Ночью Володю разбудил странный, тревожный шум. Во дворе казармы раздавались торопливые шаги, сердитые голоса. Где-то с оглушительным стуком захлопнулась дверь. Затем мимо окна пробежал кто-то грузный.

В квартире мастера, расположенной рядом с конторкой, слышались приглушенные голоса и шаги. За окном метался красноватый свет фонаря, трепетно-быстрые его отблески скользили по стенам конторы.

Володя вскочил с сундука, прижался щекой к стеклу. Было очень темно, и он ничего не видел, кроме лихорадочно мигающих фонарных отсветов, но чувствовал, — происходит что-то необычное, страшное. Вдруг дверь конторки задрожала от тяжелого удара.

— Владимир, открой! — услышал Володя голос Друзилина.

Откинул задвижку и отшатнулся — его ослепил свет двух фонарей, направленных на него двумя жандармами. Они ввалились в конторку, — огромные, мокрые, пахнущие холодным осенним дождем. С их длинных серых шинелей, с мохнатых бровей и усов стекала вода. Выпачканные в грязи ножны шашек бились по голенищам сапог.

Пока жандармы тыкали дулами маузеров под стол и за сундук, Константин Павлович стоял с мертвецки бледным лицом. Нижняя губа его отвисла, опущенные руки тряслись. Он был в одном белье, в накинутой на плечи бекеше.

— Господа, это же… моя конторка. Здесь ничего не может быть, — услышал Володя какой-то замогильный голос мастера.

— Помолчите, уважаемый, — резко посоветовал ему плоский, как доска, высокий жандарм.

Только теперь Володя заметил, что погоны у них были какие-то особенные — черные с серебряной окантовкой; таких не было у железнодорожной стражи.

Сбросив на пол постель Володи, высокий и тощий охранник открыл крышку сундука. Там лежали только чистые бланки и конторские книги. Жандарм сердито захлопнул крышку, толкнул Володю в грудь дулом огромного револьвера.

— Это кто?

— Гм… Гм… Табельщик… Подросток, — еле пошевелил бледными губами Друзилин.

— Обыскать двор! — скомандовал высокий стражник, и в тот же миг контора опустела. Все это произошло в течение одной минуты. Дверь осталась открытой, влажный холод наполнял комнату. Володя, не успевший одеться, стоял посреди конторы, дрожал, цокоча зубами. Константин Павлович чиркал спичками, чтобы зажечь лампу, но спички ломались.

Со двора все еще доносились резкие голоса, за окном сдержанно и сердито пофыркивала моторная дрезина.

Друзилин, наконец, зажег лампу. Ее домашний спокойный свет буднично озарил скудную обстановку конторы, и сразу все показалось менее страшным, чем за минуту до этого.

Шум и беготня затихли. Где-то на путях выл мотор дрезины, постепенно удаляясь.

«Уехали», — подумал Володя.

Константин Павлович пришел в себя, глаза его более осмысленно уставились на табельщика.

— Кого они искали? — спросил Володя шепотом. Друзилин поднял палец. Он прислушивался. В контору вошла Анна Петровна. Она выглядела спокойно, хотя щеки ее были бледнее обычного. Распущенные волосы выбивались из-под теплой вязаной шали, — Аннушка поддерживала ее у груди матово-белой обнаженной рукой. Даже в минуту общей суматохи и страха она не утратила своей горделивой осанки.

— Костя, в чем дело? Они перерыли нам всю квартиру, — с досадой обратилась она к Друзилину.

— Тише, Аннушка, — таинственно зашептал мастер. — Сейчас сообщили по телефону из Подгорска — сбежал какой-то преступник… С поезда… Из арестантского вагона.

Володя опустился на сундук. Он чуть не вскрикнул.

— Испугался? Эх ты, кавалер, — усмехнулась мастериха. — А ты тоже… — обратилась она к мужу. — Стучат, лезут, а ты уж и открывать. А ежели бы грабители какие-нибудь?

— Какие грабители? Что ты, Аннушка? Один агент охранного отделения: тот, высокий.

— Уж он-то козырял. Такой деликатный, — усмехнулась Анна Петровна. — Извиняется за беспокойство, а сам под кровать шашкой тычет. Упустили птичку, а теперь языки, как легавые, высунули — рыщут. Думают — он их под кроватью будет дожидаться!

Анна Петровна засмеялась…

До самого утра в квартире дорожного мастера не спали. Володя то выходил вместе со сторожем — ремонтным рабочим за калитку казармы и вслушивался в шелест дождя, то возвращался в контору и сидел за столом, склонив вихрастую голову. Кто был этот неизвестный беглец, так всполошивший жандармов? Ковригин, Воронов или еще кто? Невероятные предположения возникали в его голове, сплетались с вычитанными из книг историями о загадочных узниках, многострадальных жертвах людской несправедливости, о смелых и дерзких побегах…

В центре этих полуфантастических мыслей жил Михаил Степанович; услужливое воображение Володи одевало его в романтические одежды любимых книжных героев. Он представлял теперь себе учителя не иначе, как облаченным в черный широкий плащ, с маской на бледном мрачном лице, в широкополой шляпе с пером и длинными пистолетами за поясом…

Что бежавший «преступник» был Ковригин, Володя почти не сомневался.

Что же предшествовало этому переполоху среди железнодорожной стражи и Подгорского охранного отделения?

С вечера на линии все казалось благополучным. Поезд с вагоном плательщика приближался к узловой станции, где должна была произойти смена паровоза и кондукторской бригады, а вагон плательщика заканчивал свой рейс.

В сумерки товарный поезд номер сто восемь после получасовой стоянки отправился со станции Овражное.

Тяжелый обложной дождь окутывал размокшую степь серой унылой мглой. Ночь обещала быть непроглядно темной, и машинист Остап Егорович Трубин, водивший поезда без малого двадцать восемь лет, обнаруживал явное беспокойство. Огни стрелок и семафоров в этой нескончаемой тьме казались бессильными: разве могли они пробить ее своими хилыми лучами? При всей зоркости привычных глаз старого машиниста огни как бы играли с ним в прятки, то неожиданно появляясь, то исчезая. Они выпрыгивали из темноты внезапно под самым носом; тогда рука Остапа Егоровича быстро опускалась на рычаг.

И благо — сигналы были не красного, пугающего всех машинистов цвета. Попробуй — останови сразу в такую мокропогодицу состав в пятьдесят с лишним вагонов, да еще под уклон, да еще на ручных тормозах времен первой российской чугунки-душегубки! Где уж там!

Единственная надежда — это на «авось» и на короткую молитву всех машинистов: «Господи, пронеси»!

Так и ездил Остап Егорович двадцать восьмой год. Это самое «авось» и «господи, пронеси», всегда выручали его, и никаких особенных происшествий и аварий за всю долголетнюю службу с ним не случалось.

Высунувшись из окна, не обращая внимания на хлеставший по лицу дождь, Остап Егорович смотрел вперед. Мрак ночи неохотно расступался перед светом паровозных фар. Капли дождя неслись навстречу паровозу и, попадая в полосы света, казались серебряными. Хрупкими поблескивающими нитями тянулись впереди мокрые рельсы, и Остап Егорович, чтобы избежать буксовки, то и дело нажимал на ручку песочницы.

Не теряя привычной, свойственной всем машинистам сосредоточенности, не снимая руку с рычага, он мог думать и о своей жизни.

Остап Егорович был потомственным железнодорожником. Отец его, тоже первоклассный машинист, скоропостижно умер в пяти шагах от паровоза, сменившись однажды после поездки. От обтирщика паровозов и слесаря депо Остап Егорович достиг звания машиниста, женился на веселой поселковой хохлушке, вырастил двух сыновей. Старший уже был машинистом первого класса, младший, Максим, воевал на турецком фронте.

Вот уже два месяца от Максима не было никаких вестей. Мысли Остапа Егоровича вновь и вновь возвращались к младшему сыну. Он не мог равнодушно смотреть на кочегара: Софрик Горькавый напоминал ему Максима.

Остап Егорович на минуту отслонился от окна, оглянулся. Софрик бросал в топку уголь. Оранжево-белый свет бил кочегару в лицо, по щекам его катился пот, чуб взмок. Гонка гудела, рычала, жадно глотая с лопаты уголь… Деревянный настил качался и трясся под ногами Софрика. Позвякивали на полочке длинноносые масленки.

Помощник Остапа Егоровича — Никифор, такой же прилежный, как он сам, расставив длинные ноги и сутулясь, сосредоточенно смотрел на манометр. Стрелка подползала к красной цифре; с таким давлением можно было вести и все восемьдесят вагонов.

— Хватит, Софрон, — сердито сказал Остап Егорович.

Софрик захлопнул чугунную крышку, жадно приник ртом к соску жестяного чайника. Губы его сложились по-детски, трубочкой. Остап Егорович задумчиво смотрел на кочегара. Этот парень нравился ему все больше, несмотря на то, что веселый Софрик попал на его паровоз недавно, слыл в поселке сорви-головой, не ладил с деповским начальством, уже успел отсидеть пять суток в кордегардии и был смещен из помощников в кочегары.

— Скоро сто шестидесятая верста! — отрываясь от чайника, крикнул Софрик и ухмыльнулся.

— А что там? — хмуро спросил Остап Егорович.

— Придется скорость сократить: уклон там.

Остап Егорович насупился.

— Какой же там уклон? Профиль ровный, а дальше начинается подъем.

— Там предупреждение о тихом ходе, — продолжал настаивать Софрик.

Остап Егорович рассердился.

— Что ты болтаешь? Никакого предупреждения на путевке нет.

— Наверно, забыли прописать.

— Ты, Софрон, может, спать хочешь? — язвительно спросил Остап Егорович.

В другое время он мог бы и накричать на кочегара: не суй нос не в свое дело, знай свою топку. Но сейчас ему хочется думать, что Софрон шутит. Вишь, как он хитро улыбается, совсем как его Максим. И разве узнаешь, что на уме у этих шельмоватых окраинских хлопцев.

— Я вот тебе пропишу, — уже менее строго бормочет Остап Егорович и отворачивается к окну.

Старый компаунд, кажется, того и гляди взовьется на дыбы, как конь, и свалится под темный откос.

«Не придержать ли в самом деле?» — Остап Егорович закрывает пар. Паровоз перестает дышать. Его несут нажимающие сзади вагоны.

Три коротких свистка, и нажим ослабевает. Кондуктора вертят рычаги ручных тормозов, позади видны вылетающие из-под колес голубые искры. Все медленнее мелькают впереди мокрые ребра шпал, их можно считать десятками — скорость падает.

«Пора и отпустить», — решает Остап Егорович и дает два продолжительных свистка. Поезд ныряет в глубокую выемку, в густой стоячий дождь. По сторонам скорее угадываются оголённые чащи посадок. А вот и закругление, — и опять на уме это старинное «авось» и «господи, пронеси».

И вдруг — что это? Вишнево-красный огонек расцвел во тьме, как чудесный цветок. Что за оказия? Может, померещилось Остапу Егоровичу? Бывало и так — подшучивал над старым машинистом железнодорожный бес, рожденный усталостью. На мгновенье Остап Егорович смахивает мокрой ладонью с глаз коварную пелену дремы, чтобы не поддаться обману. Нет — красный огонь жив. Он окружен радужным нимбом, он еще далек, но приближается с каждой секундой.

Рука Остапа Егоровича до отказа двинула рычаг и уже ловит медное колечко свистка.

Ту-у… Ту-у… Ту-у… — несется по степи.

— Беда! Беда! Беда! — откликается из невидимого оврага эхо.

Остап Егорович быстро отшатывается от окна. Лицо его сурово-спокойно. Это выражение уже понял и длинноногий помощник, и совсем некстати улыбающийся Софрик.

«Ну, и шельма этот Софрик! Накликал-таки непредвиденную остановку»…

— Даю контрпар! — кричит Остап Егорович. — Никифор, гляди!

— Давай! — откликается помощник и свешивается из окна, а Остап Егорович, открыв регулятор и кран, быстро вращает ручку обратного хода. Движения его методичны и рассчитаны…

Машина начинает судорожно подергиваться, будто натыкаясь на невидимые препятствия. Из медных масленок мелко брызжет в лицо Остапу Егоровичу горячее масло, страшно шипит вырывающимся из цилиндров пар. Толчки становятся все реже, поезд резко замедляет ход.

Еще три коротких свистка, Остап Егорович высунулся из окна.

Паровоз дрожит, как запаренная лошадь, и останавливается, вздохнув последний раз.

К нему, помахивая красным фонарем, подбегает темная фигура.

— Что случилось? — гневно спрашивает Остап Егорович. Он знает: служба пути — его заклятый враг, и неожиданную остановку в степи он может объяснить только ее непростительным ротозейством.

С языка его уже готово сорваться крепкое ругательство, но в это время снизу доносится резкий приказывающий голос.

— Папаша, лезь обратно и жди сигнала отправления! Живо!

— А ты что за начальник? — кипятится Остап Егорович.

— Я — дорожный мастер. Моему рабочему отдавило поездом ноги, мы его погрузим.

— Дуроломы! Шпалоеды! — яростно плюется Остап Егорович. — До станции не могли на вагончике отвезти. А ежели бы я цилиндры порвал? Да я…

Сухие хлопающие удары слышатся где-то позади паровоза, обрывают речь машиниста на полуслове. Он вопросительно смотрит на Никифора и Софрона. Лицо помощника медленно наливается меловой бледностью, заросший бурой щетиной подбородок дрожит.

— Братцы… — бормочет Никифор. — Стреляют, братцы. Это же…

Неясная догадка приходит в голову Остапа Егоровича: ведь с поездом едет плательщик. Грабители!

Он уже положил руку на рычаг, чтобы дать ход, но Софрик с силой отбрасывает руку машиниста от рычага, смотрит на него с твердой решимостью.

— Дядя Остап, сигнала отправления нет. Когда будет, тогда поедем… Дядя Остап…

В глазах его шальные огоньки, голос повелителен и резок.

— Пусти, трусолом! — вскрикивает машинист и снова протягивает руку к рычагу. — Остап Егорович никогда ничего не боялся! Не дадим ограбить Копейкина!

— Остап Егорович — старый храбрый машинист, — вдруг раздается голос у самых ног Трубина. В Подгорском депо все знают Остапа Егоровича.

Обмотанная башлыком голова просовывается в дверь паровозной будки.

— Не горячись, Остап Егорович. Копейкин нам не нужен, опоздание на десять минут ты нагонишь. Плохо только, что забыл о тех, кого везешь до самого Подгорска! Про пассажиров своих…

— Про каких таких пассажиров? Ты кто такой?

— Ты Воронова, Федора Николаевича, знаешь? — спросил человек в башлыке.

— Федьку Воронова? Конечно, знаю… В одном резерве с ним работали.

— Ну, вот; этого самого Воронова ты везешь в арестантском вагоне.

— Я? Федьку? В арестантском вагоне? — ошеломленно переспросил Остап Егорович.

— Ну, что же ты? — засмеялся человек в башлыке. — Хочешь, чтоб Федьку Воронова загнали, куда Макар телят не гонял? Чтоб Максим твой никогда не вернулся с фронта? Да оно так и будет, если мы будем отвозить своих же хлопцев в Сибирь, на чертову свалку.

— Ну, хватит! — срываясь с сиденья, крикнул Остап Егорович. — Ты кто такой? Почему я тебя не знаю?..

— Знаешь, да не сгадываешь. С девятьсот пятого года, почитай, не встречались.

Остап Егорович сразу притих. Он старался припомнить, кто же был этот человек, и не мог. Немало людей встречал он в своей жизни, немало имен стерло в его памяти время.

— Никифор, — обратился Остап Егорович к помощнику, — смажь машину да золотниковую коробку проверь. Слушай, ты… — обернулся он к незнакомцу, — дозволь Никифору сделать смазку, а?

— Только не вздумай без сигнала ехать, — ответил тот, и голова его исчезла в темноте. Никифор уже слезал с паровоза в руке с масленкой и факелом. Софрик энергично шуровал в топке. Вот он выглянул из окна кабинки, тихонько спросил:

— Ну, как? Готово?

— Кажись, кончают, — ответил человек в башлыке. — Как по-твоему, Софрон: не подведет старик?

— Молчать он умеет…

— Ты почему не предупредил его?

— А зачем? Он и без нас разгадал загадку.

Софрик засмеялся.

У арестантского вагона тем временем произошло непредвиденное: поезд еще двигался, когда арестантский вагон с двух сторон облепили черные тени. Как после утверждали следственные протоколы охранного отделения, караульный начальник конвоя допустил непростительную ошибку.

Случилось нечто неожиданное. Замки наружных дверей тамбура можно было отпереть сразу; для этого требовались только обыкновенные вагонные ключи. Такие ключи могли оказаться у каждого кондуктора, у билетного ревизора, у смазчика и у… поездного вора. Но почему внутренние засовы литого цельного чугуна отвалились под первым же нажимом чьих-то дюжих рук? Двери тамбура оказались открытыми еще до полной остановки поезда. Это казалось необъяснимым и стало понятным только после того, как арестантский вагон осмотрела в Подгорском депо специальная комиссия. Тогда обнаружилось, что скобы запоров и болты были тонко и незаметно для глаза подпилены и закрашены суриком. Работа неизвестного мастера вызвала невольное восхищение комиссии. Кто-то из ее членов вспомнил даже тульского Левшу, который подковал английскую стальную блоху.

Внезапная остановка в степи и подозрительный шум заставили караульного начальника, сонного, не успевшего еще хорошенько протереть глаза, выскочить в тамбур. На него набросились сразу четыре человека, скрутили руки. Начальник конвоя — жилистый, уверенный в своей силе владимирский мужик, унтер-сверхсрочник — попытался стряхнуть с себя невидимых в темноте противников, но кто-то уже зажимал ему жесткой промасленной ладонью усатый рот, чье-то колено упиралось в грудь с такой силой, что унтер вздохнуть не мог.

— Молчи, дядя! — шепотом уговаривал его кто-то, дыша над самым ухом. — И какого ты черта? Тебе бы землю пахать, а ты арестованных возишь. Болванка неотделанная!

Но унтер все пыхтел, извивался, стараясь дотянуться свободной рукой до пустой кобуры, кусался. Тогда тот же голос буркнул сердито:

— Дура ты… Не хочешь сидеть смирно, получай марафету!

И толстый матерчатый кляп, раздирая губы, полез унтеру в рот…

Сопротивление трех конвоиров было недолгим. Верзила в солдатской шинели, который так быстро расправился с караульным начальником, сшиб со стены керосиновый, еле чадивший фонарь. Караульное помещение погрузилось в непроглядную темноту. Один из стражников успел все же выстрелить, но промахнулся. В потемках двое навалились на него, уговаривая на языке железнодорожной слободки «не шебаршить». Остальных стражников связали прежде, чем они приготовились защищаться.

Через две минуты вывели из вагона арестантов. Под откосом, на размокшем проселке, ожидали две тавричанские брички, запряженные парами. Застоявшиеся лошади нетерпеливо фыркали.

Один из арестантов, узкоплечий и сутулый, все время зябко кутался в парусиновую «робу», глухо покашливал. Дождь перестал, но холодный степной ветер пронизывал до костей. Чьи-то бережные руки снесли арестанта с насыпи к бричке. Там, внизу, на его продрогшие плечи натянули теплый украинский кожух. Кто-то разбирал на бричке подозрительно легкую кладь.

— Дядя Миша, ты ложись сюда, а тебе, Федор Николаевич, придется полезть на другую, — послышался в темноте голос.

Арестантов уложили в тесные кузовы бричек, прикрыли легкими мешками, наполненными половой.

В это время с поезда загремели выстрелы. Это открыли запоздалый огонь Заломайко и его стражники прямо из окна вагона плательщика. Заломайко был уверен, что ни один из грабителей не рискнет приблизиться к его вагону. Что это были грабители, он не сомневался и еще до прихода поезда на узловую станцию написал начальству пространный рапорт.

— Стреляй сколько влезет! В белый свет, как в копейку!.. — засмеялся верзила в шинели, руководивший освобождением арестованных.

Он делал все неторопливо и не упустил ни одной мелочи, как будто такие дела были для него давнишним привычным занятием. Он еще раз поднялся в арестантский вагон, посоветовал связанным стражникам вести себя благоразумно, проверил замки и, спустившись на ступеньки, запер двери собственным ключом.

Сойдя на полотно, он крикнул во весь свой хриплый басовитый голос:

— Эй вы, гаврики! Вылезай! Главный, давай отправление! Не хотите — не надо… Садись по местам, говорю!

Человек в шинели достал из кармана свисток, по всем правилам дал сигнал отправления. И только тогда тучный главный кондуктор вылез из-под вагона, помахал фонарем, который он прятал все время под полой тулупа…

— Всего доброго, дядя Остап, — напутствовал старого машиниста человек в башлыке, просовывая голову в дверь паровозной будки.

Остап Егорович, сосредоточенно хмуря брови, взялся одной рукой за рычаг, другой — за колечко свистка.

— Дядя Остап, помни, — послышался снизу голос, — скажешь слово жандармам — товарищей погубишь! Не забывай — освободили мы нынче нужного человека.

— Ладно! Бабку свою учи… Все же сгадал я, кто ты такой, отчаянный.

— Сгадал? Так помалкивай.

— Это ты начальника депо в девятьсот пятом году на тачке вывозил? Сенька Черноусов — так, кажись, твоя фамилия. Жив-здоров, значит? Не доконали тебя в тюрьме, видать?

— Бог миловал, дядя Остап. Слетаемся опять до кучи. Новую кашу заваривать будем.

— Ну, варите, да покрутее. Чтоб не так, как в девятьсот пятом.

— Постараемся… С вашей помощью…

Остап Егорович хотел еще что-то сказать и не успел. Сенька Черноусов прыгнул под откос, исчез в темноте.

Паровоз тронул с места. Остап Егорович открыл инжектор подкачать воды, достал из кармана маленькую обугленную трубочку, зажег, о чем-то сосредоточенно думая. Длинноногий Никифор стоял перед водомерным стеклом, следя, как поднимается в стекле мутный столбик.

Софрик закрыл топку, вытер рукавом потное лицо. Все стало на свои места, как будто ничего не произошло. Но вот послышался сердитый голос Остапа Егоровича:

— Хлопцы, скоро станция. Брехать будем в один голос?

Софрик взъерошил чуб, сплюнул. Остап Егорович смотрел на него выжидающе.

— Я знаю, что делать, — заявил кочегар. — Брехать много не надо.

— Правду будешь говорить? — прищурился машинист.

— Пропадать нам теперь! — вздохнул Никифор.

— Язык за зубами держи — не пропадешь, — сурово взглянул на него Остап Егорович.

Софрик вдруг схватил острый кусок угля, стиснул зубы, изо всей силы стал тереть правую щеку и висок.

— Вот что надо делать, — морщась от боли и сверкая глазами, с отчаянной решимостью сказал он. — Нас били, понимаете? Мы хотели ехать, но нас избили… Вот…

Кочегар швырнул кусок угля в тендер. Глаза его наполнились слезами, из расцарапанной щеки на замазученную куртку густыми струйками стекала кровь.

— Пускай лучше я сам себя, чем эти… гадюки…

Остап Егорович одобрительно молчал.

Никифор вдруг нагнулся, что-то поднял с помоста, повернулся к машинисту и Софрику спиной. Когда он снова посмотрел на товарищей, те так и ахнули: у него на подбородке под левым глазом и на щеке ало пятнились и обильно кровоточили три глубоких ссадины.

Софрик засмеялся.

— Дядя Никифор, да тебе за такое ранение двух Георгиев дадут! Может, еще один фонарик под глазом поставить?

— Хватит, — прохрипел помощник машиниста и плеснул из чайника в лицо.

Остап Егорович положил потухшую трубочку в карман, снова стал глядеть в окно. Впереди показался зеленый огонек.

….Утром ротмистр Дубинский читал в донесении:

Весь день Володя ходил, как в тумане.

Друзилин уехал с утра на линию, не сделав табельщику обычных наставлений. Рабочие, сортировавшие во дворе казармы путевые материалы, обсуждали на все лады ночной обыск. На полустанке только и говорили, что о загадочном происшествии. Два стражника бессменно дежурили на платформе, усиливая общее беспокойство.

Бригады проходящих поездов рассказывали с таинственным видом о каких-то арестах на станции Подгорск. Контора полустанка превратилась в маленький, потонувший в табачном дыму клуб, которым верховодил Зеленицын.

Каждое новое слово он раздувал до горячего спора. В эти споры он вовлекал главных кондукторов, машинистов, стрелочников, посвящал их в свои личные обиды, во вновь изобретенные сплетни о дорожном начальстве, в новости политики, которые он черпал из «Русского слова» и местных «Подгорских ведомостей».

Володя мало смыслил в этих разговорах, но они будили в нем острое беспокойство, ожидание каких-то новых событий. Всеми мыслями его теперь владел Ковригин. Уверенность, что среди сбежавших арестантов был и любимый учитель, возрастала. Он чувствовал себя приобщенным к большой тайне.

Быть другом человека, который наделал столько шума, ради которого, может быть, торчали на платформе, как истуканы, здоровенные жандармы, — разве это не причина для гордости?

Иногда Володе становилось так весело, что он начинал громко насвистывать, важно надувать щеки. Он воображал себя героем и верил, что опять увидит Михаила Степановича и опять возродятся старые, заглохшие на время, надежды.

Володя подпрыгнул, уперся в край стола руками, приподнялся, стараясь стать вверх ногами.

В двери появилась Анна Петровна. Володя спрыгнул на пол, смущенно одергивая рубашку.

— Вижу, дел у тебя много, — сказала она с усмешкой. — И сапоги, выходит, не тяжелые… Брось-ка ты выкаблучивать, — натаскай в бак воды.

— А при чем тут сапоги? — буркнул Володя. — Я их у вас куплю.

— Что такое? Ха-ха… — незлобиво расхохоталась Анна Петровна. — Купишь? А я не продам…

— Если вы хотите, чтобы я таскал за них воду… — начал было Володя, но Анна Петровна подошла к нему, сердито дернула за вихор.

— Ты дурачок, — сказала она внушительно: — Понимаешь? Дурачок. Иди и делай, что тебе велят.

Володя почувствовал, как что-то жгучее загорелось в нем. Это было чувство оскорбления, стыда, злости. Он побледнел, губы его задрожали. Он даже выпрямился, порываясь сказать что-то дерзкое, но на голову его легла полная, теплая рука хозяйки. Гладкая белизна ее кожи точно ослепила Володю.

Анна Петровна легонько оттолкнула его.

— Как тебе не совестно… Ты благодарить должен, что к тебе так относятся.

Голос ее звучал сухо. Она вышла, важно подняв голову. Володя почувствовал себя пристыженным, подавленным, ничтожным.

Разве не правда, что с ним обращались совсем неплохо? Разве жена мастера не оказывала ему внимания? Но почему он так оскорблен?

Разве он не должен благодарить этих людей, подчиняться им во всем и работать, работать — таскать воду, рубить дрова, писать табели?

Эх, поскорей бы освободиться от всего этого, стать совсем взрослым, равным таким людям, как Михаил Степанович, которого даже жандармы боятся! Поскорее бы сделать что-нибудь удивительное, большое, хорошее, чтобы после никто не посмел заставить его носить воду!

Володя вышел из конторы, взял ведра и коромысло, уныло побрел к колодцу. Издали он увидел — стражники все еще медленно расхаживали по путям. Запустить бы в них камень!..

«А я знаю… Ага!.. — мысленно кричал он. — Я знаю этого человека, которого вы ищете и боитесь! Он лучше всех вас. Он большой, добрый и умный. И я стану таким же, как он!»

Сладкая злость распирала его. Хотелось швыряться камнями, дерзить, может быть, даже разбить в казарме окна, и совсем не хотелось носить воду. Надоело быть послушным, покорным и молча, по-ребячьи разинув рот, прислушиваться к разговорам взрослых.

Он опустил на веревке ведро в глубокий колодец, зачерпнул воды и стал вертеть ручку ворота с такой быстротой, что ведро билось о каменные стенки колодца, звеня и расплескивая воду… И вдруг, ударившись о перекладину сруба, оторвалось и полетело вниз.

Володя замер, но тут же сердито сплюнул, пробормотал:

— Ну и пусть. Туда ему и дорога.

Но другое ведро он вытащил с большей осторожностью.

Возвращаясь в казарму с коромыслом и одним ведром, он встретил у калитки прислугу Друзилиных — Феню.

Тонкая, как оса, подвижная и крикливая, с бирюзово-зелеными глазами кошки и маленьким острым личиком, густо усеянным грязноватыми веснушками, она отпугивала Володю откровенной грубостью, насмешливостью и бесстыдством. Она была старше его года на два, но в знании дурного в жизни могла похвастать и перед взрослыми. Острая на язык, она щеголяла, как заправская торговка, уличным красноречием, заигрывала с рабочими, и Володя не раз видел, как плотник Стрюков прижимал ее в дровяном сарае, и она, сопротивляясь, возбужденно взвизгивала. При встрече с Володей Феня презрительно жмурила свои прозрачно-зеленые глаза, злобно щипала его, приговаривая шепотом:

— Конторщик — рваные штаны… Мастерихин угодник…

Володя побаивался ее и вместе с тем не мог избавиться от желания притиснуть ее где-нибудь в углу так же, как тискал ее Ефрем Стрюков.

Однажды он попробовал проделать это, подчиняясь первому стыдному желанию, но Феня так больно ударила его по лицу мокрой тряпкой, что Володя злобно закусил губы, бросился на нее с кулаками. Отмахиваясь, Феня сказала с презрением:

— Теля сопливое, и оно — туда же…

После этого Володя ее избегал, а Феня дразнила его, кляузничала на него Анне Петровне и всегда стремилась сделать какую-нибудь каверзу. Володя откровенно невзлюбил ее и уже подумывал о том, как при первом случае отдерет ее за косы, хотя и сомневался в своей победе: у Фени были жилистые и ловкие, не по-девичьи сильные руки.

Но вот однажды он увидел болезненно сгорбленного отца Фени, многодетного путевого сторожа. Отец пришел сообщить дочери о каком-то семейном горе. Долго просил о чем-то Друзилина и ушел, не простясь с Феней. Володе запомнилась его сутулая кривоногая фигура в рваном пиджаке с желтой, похожей на бубновый туз, заплатой на спине. Феня убежала в сарай. Володя пошел вслед и увидел: девушка сидела на груде старых шпал и, уткнув лицо в колени, горько плакала… Володя вспомнил свою сестру Марийку и, как мог, стал утешать Феню. Но девушка только сердито прикрикнула на него. С этой поры, даже в минуты озлобления против Фени, Володя не мог избавиться от воспоминания об ее жалком заплаканном остреньком лице…

…Неся в одной руке ведро, а в другой коромысло, он с невозмутимым видом хотел было пройти мимо девушки.

— А где другое ведро? — насмешливо спросила Феня. — И не стыдно: парень, а по одному ведру носишь!

— Не твое дело, — пробормотал Володя, отталкивая девушку коромыслом. — Я бросил другое в колодец. Бросил нарочно. Понимаешь?

На лице Фени отразилась злобная радость, она всплеснула руками.

— А-а… Вот я скажу мастерихе… Ага… Вот и скажу!

— Говори!.. — Володя поставил ведро, угрожающе приблизил к Фене побледневшее лицо. Ноздри его раздувались. Я не буду больше носить воду! Ты носи… Ты… Это не мое дело! А лезть будешь — гляди…

И он замахнулся коромыслом. Глаза девушки изумленно округлились, она вскрикнула, отстраняясь:

— Ах ты, конторщик — рваные штаны! Да ты это что же, а? Да я как скажу мастеру…

Володя уже не сдерживал ярости. Он с силой отшвырнул коромысло, опрокинул ногой ведро. Вода разлилась.

— Что? Ну? — спрашивал он, сверкая глазами. — Иди, говори! А я не пойду по-воду… Не пойду!

И он, еще раз толкнув ногой ведро, бросился в контору и заперся там на крючок. Склонив на стол голову, слышал, как выбежавшая на шум Анна Петровна о чем-то расспрашивала Феню и та, захлебываясь и привирая (что казалось Володе), рассказывала о неслыханной дерзости табельщика.

Он ожидал, что в дверь постучат, войдет Анна Петровна и скажет, чтобы он немедленно убирался.

«Ну, и пусть… Пусть…» — думал Володя.

Он представил себе, как мастер будет делать ему выговор: «Так-то ты, Дементьев, отблагодарил меня за подарок…» — и как он ответит ему с достоинством: «Я не обещал вам носить за сапоги воду, мое дело писать табели и рапорты, гонять дрезину, работать на путях, а носить воду — это дело Фени…» И вообще он занят большими мыслями. Он даже знаком с некоторыми людьми… Да… Так и скажет: «Знаком с некоторыми людьми…»

Потом соберет свои пожитки и уйдет…. Уедет в Подгорск, поступит в депо слесарем, а потом станет ездить на пассажирском паровозе.

Володя жаждал скорейшего объяснения, но никто в контору не заходил, и пыл его постепенно остывал…

Вечерело. Красноватые лучи глядевшего сквозь хмурые тучи солнца проникали в окно, косо ложились на стены. Пора собираться и домой. Володя встал из-за стола, привел в порядок книги, собирался уже уходить, как вдруг в контору вошел Друзилин. Он был чем-то озабочен. По громкому его сопению Володя понял: мастер знал обо всем. И при взгляде на этого мягкого, всегда смущенного чем-то человека он почувствовал раскаяние.

Константин Павлович присел на табурет, постучал толстыми пальцами по столу.

— Ты это что же, Дементьев, а? — тихо спросил он, глядя на Володю усталыми, сонными глазами. — Бастовать начинаешь?

Не поднимая головы, Володя ответил:

— Я не бастую, а только не хочу носить воду…

— Не хочешь? Гм… Гм… А как же? — Брови Друзилина поднялись. — А я разве не носил? В твои годы… Я помои выносил артельному старосте… Навоз чистил из-под свиней. Да. И меня били. Да. Били деревянным шаблоном… А тебя разве бьют?

«Сейчас скажет о сапогах», — подумал Володя. Но Константин Павлович, по-видимому, совсем забыл о подарке, продолжал задумчиво и печально:

— Большое дело сразу не делается, Дементьев. Я тебя хочу человеком сделать… А ты… Вот я скажу отцу — не похвалит он тебя. Ты еще молод, очень молод. Тебе надо быть послушным. Вникать в дело.

— Я вникаю. Я не отказываюсь от работы… — Володя покраснел, теребя подол ситцевой рубахи. — Если понадобится — и на линии буду работать.

— Гм… На линии? А грубишь зачем Анне Петровне? Зачем?

— Я не грубил.

Мастер вздохнул, покачал головой.

— А в жандармской за что сидел? — вдруг спросил он.

Володя испуганно разинул рот.

— Вы знаете?..

— Да, знаю. Все знаю. Другой бы за это прогнал тебя, а я — нет. Ты еще маленький. Не взрослый…

— Я не маленький, — обиженно сказал Володя.

— Нет, маленький. Ты еще ничего не понимаешь…

Володя смущенно молчал. Константин Павлович продолжал:

— Не понимаешь, как тяжело людям жить… Гм… Гм… Но ты поймешь…. Только не груби тем, кто добро делает… Будешь еще грубить?

— Не буду. Ведро вытащили? — мрачно спросил Володя.

— Ефрем вытащил. Ничего.

Друзилин вынул из кармана плаща какую-то круглую, отливавшую коричневым лаком коробку, подал Володе.

— Держи… Это рулетка. Ленточный метр. Доверяю тебе. После воскресенья поедешь со мной на линию и сделаешь промеры мостовых быков. Согласен?

Володя обрадованно покачал головой, спросил:

— А как?

— Я покажу.

Константин Павлович взял из рук Володи рулетку, щелкнул медным рычажком, выпустил черную блестящую ленту с делениями и цифрами. Приложив ее во всю длину стола, спросил:

— Ну-ка, — сколько?

— Сто двадцать, — ответил Володя.

— Правильно. Сто двадцать сантиметров. Это длина. Ну, а чтобы узнать площадь стола?

Володя измерил ширину, быстро перемножил цифры. Все это он отлично знал еще в школе. Но промеры мостовых быков казались ему чем-то непостижимым. Володя благоговейно положил рулетку в ящик стола, Друзилин потрепал его по плечу.

— Эх ты, забастовщик… Теперь будешь ездить со мной на линию. — Мастер подмигнул. — Как только понадобится воду носить — я тебя с собой на дрезину, а?

Володя благодарно посмотрел на мастера. Друзилин продолжал:

— Только не хвастай, что я с тобой по-хорошему. Ты говори, что крепко ругал тебя. И Анне Петровне не перечь. Рабочим говори, что мастер, мол, очень сердитый. У нас, брат, уважают только сердитых. Да, Дементьев, не любят меня рабочие…

Друзилин, уныло горбясь, ушел. Володя быстро оделся и, немного поколебавшись, вынул из стола рулетку, бережно завернул ее в бумагу, спрятал за пазуху. Надо же было похвастать перед домашними столь высоким доверием начальника. Промерка мостовых быков, по мнению Володи, была под силу только технику да самому дорожному мастеру…

Длинный санитарный поезд с крупными трафаретами на вагонах — «Тыловой кадр Западного фронта» — отправлялся с полустанка Чайкино. Володя прицепился к ступенькам последнего вагона, доехал до Овражного. И, когда спрыгнул с поезда, за ним все еще тянулись запахи йодоформа, аммиака и кухни.

На перроне ходили жандармы, подозрительно всматриваясь в лица пассажиров. Тревога последней ночи не улеглась и здесь.

Знакомый голос окликнул Володю. Он обернулся. К нему, улыбаясь, подходил Алеша Антифеев. Друзья поздоровались, забыв о недавней размолвке.

— Ну, брат-гимназист, как дела? — Алеша показался Володе еще более тощим и высоким. Форменная, по-видимому, отцовская фуражка телеграфиста залихватски, боком, сидела на его голове…

— Ты что же это, химик? И вправду рассерчал? Как дела, спрашиваю? — тормошил Алеша товарища.

— Дела, как сажа бела, — сказал Володя.

Друзья шли по перрону, взявшись за руки. Володя рассказывал о ночном налете стражников, о встрече с Софриком, о своих догадках по поводу судьбы Ковригина.

— Опять Ковригин! — отмахнулся Алеша. — Брось ты о нем. Почем ты знаешь, что это Ковригин бежал?

— Знаю. А кто же еще?

— Ерунда, Ковригин в тюрьме. Сам мне письмо читал. Все говорят — это жулики хотели ограбить плательщика. Их уже поймали.

— Поймали? Не может быть! — воскликнул Володя.

— Чудак. Почему не может? — Алеша скучающе усмехнулся. — А я, брат, уже учусь на телеграфе, — хвастливо сообщил он. — С ученического аппарата скоро на действующий пересяду. Шестьдесят знаков в минуту даю. Ох, и здорово! А интересно как! Куда там гимназия! Сидишь в Овражном и перестукиваешься с телегурами по линии. — Глаза Алеши оживленно блестели. — С Подгорской одной ученицей познакомился по аппарату… С Дорой… Я ее, конечно, не видел, но, брат, чувствую — ох, и девка! Как придет, сейчас же тюк-тюк ключиком, как курочка лапкой. Алш, Алш… Это значит: зовет меня — Алеша. Я подхожу и давай лясы точить. О чем мы только с ней не говорим… По половине катушки ленты срабатываю. — Алеша наклонился к уху Володи: — «Целую, говорит, тебя, Алеша… Ты такой славный…» Ха-ха!.. Во, брат!..

— Да ну? — изумился Володя. — По аппарату? Целую?

— Вот те крест! — перекрестился Алеша. — Она, брат, такая ласковая, лучше сестры, ей-богу! Так и кажется, слышу ее голосок. Все время о ней думаю. Так и тянет к аппарату… И сегодня говорит: «Приезжай в Подгорск, встретимся. Посмотрю, какой ты…» А я не поеду. Боюсь. Увидит, какой я красивый, и убежит.

Володя уже завидовал товарищу: все, о чем рассказывал он, было так интересно и ново. Вот если бы он мог так же разговаривать с Зиной!

— И скоро ты будешь телеграфистом? — спросил Володя.

— Скоро. Через два месяца поеду держать экзамен аж в самый Екатеринослав, в управление дороги. Форму надену и буду ездить по линии кандидатом — так молодых телеграфистов называют…

Это было уже слишком. Поездка в большой город, за полтысячи верст, экзамен, форма, разъезды по линии — разве все это можно сравнить с невылазным сиденьем в оторванном от мира Чайкино, с тасканием ведер и рубкой дров? Телеграфная служба, пожалуй, даже лучше, чем езда на паровозе…

— Ну, а ты как, химик? Дрезину все Друзилину гоняешь? — сочувственно спросил Алеша.

Рассказывать о своей работе Володе было нечего, но чем-нибудь похвастать все же хотелось. Он достал из-за пазухи рулетку.

— Вот…

— Что это? — стараясь быть равнодушным, осведомился Алеша.

— Рулетка… Буду делать промеры мостовых быков…

Алеша не обнаружил никакого удивления перед столь высокой задачей, возложенной на Володю.

— Измерять мосты? Знаю — видал… По колено в грязи лазать будешь?.. Скучное дело.

Алеша пренебрежительно сплюнул, с сожалением посмотрел на товарища.

Володя обиженно надул губы.

— Этим делом техники занимаются, а Друзилин мне поручил. Промеры быков… Тут, брат, геометрия…

— Геометрия?.. Ха! — хмыкнул Алеша. — Ты опять начинаешь о своей гимназии… Химика, алгебра, физия, — передразнил он. — Никакой тут геометрий не надо. Давай, я тебе десять мостов измерю безо всякой геометрии. Плевое дело.

Хвастовство Алеши всегда выводило Володю из себя.

— Нет, не измеришь! — загорячился он.

— Нет, измерю!

— Не измеришь!

Друзья остановились на краю платформы, громко заспорили.

В пылу препирательств не заметили, как к ним подошел жандарм, усатый и толстый, в длинной, до пят, шинели. Широко расставив ноги и заложив за спину руки, он некоторое время внимательно разглядывал спорщиков, потом грозно прикрикнул:

— Вы чего тут разорались? Марш отсюдова! Нет, постой… Что это у тебя? — вдруг спросил он, заметив в руках Володи рулетку. — Дай-ка сюды…

Володя хотел было сунуть рулетку за пазуху, но не успел: жандарм крепко держал его за руку.

— Ты где это взял? Украл?

Дело принимало серьезный оборот.

— Не украл… Это — моя… Мне мастер дал, — торопился объяснить Володя. — Я буду делать промеры…

— Какие промеры? Какой мастер?

Жандарм вырвал рулетку из рук Володи. Володя вцепился ему в рукав. Предвидя беду и чуть не плача, он стал объяснять, как получил рулетку от Друзилина, просил справиться в Чайкино. Алеша защищал его, как умел, и даже грозил кому-то пожаловаться, но жандарм был неумолим.

— Там разберемся, какой ты табельщик, — усмехаясь, твердил он. — Какую вещь своровали, подлецы, а? Вот я вас заарестую…

Он сунул рулетку в карман шинели, спокойно пригрозил:

— Ну! Пошли, а то я вас…

Володя оглянулся: Алеша исчез. Жандарм неторопливо шел по платформе.

Володя следовал за ним, кусая губы. Он ненавидел этого спокойного осанистого человека, имеющего такую власть над людьми, ненавидел его шинель, начищенные ваксой сапоги, шашку, голубую фуражку, ненавидел всех жандармов в мире…

И вдруг жандарм остановился. На круглом лице его проступила скучающая улыбка. Да, в бесцветных глазах жандарма была скука, сонная, тупая, тяжелая, похожая на смертельную усталость. Казалось, жандарму опротивело все на свете: и эта хмурая линейная станция с осенними сумерками, и мольбы Володи, и необходимость торчать на платформе в ожидании случая позабавиться над кем-нибудь.

— Ты в самом деле табельщик? — спросил он и зевнул.

— Ей-богу, господин жандарм… Седьмого околотка… — ответил Володя, сразу приободрившись. — Можете спросить в Чайкино.

— В Чайкино?.. Гм… А не врешь?

Жандарм лениво разглядывал Володю. Очевидно, на лице юноши он не замечал ничего подозрительного. Володя бесхитростно смотрел на него.

— Ну, ладно. А как же он доверил тебе, мастер-то, такую дорогую штуковину? И зачем ты ее при себе таскаешь? А ежели, допустим, потеряешь, тогда что? Или, скажем к примеру, ежели я не отдам ее тебе… А?

— Отдайте, дяденька, — угрюмо попросил Володя.

— Ишь ты… Отдай… Я мастеру отдам… — жандарм усмехнулся. Володя продолжал упрашивать. Жандарм о чем-то думал.

— Ну, ладно… Двадцать копеек у тебя есть?

— Есть, господин жандарм, — обрадованно забормотал Володя.

— Давай, что-ли… — лениво попросил жандарм.

Володя сунул ему две десятикопеечные марки. Если бы жандарм попросил у него все деньги, Володя отдал бы их без размышления.

— Держи, — проговорил жандарм, — да не носись ты с ней, как с писаной торбой. Ступай… — И, протянув рулетку, отвернулся.

Володя бегом кинулся домой.

Что еще ожидало его дома и завтра в Подгорске?.. Мелкие и глупые огорчения вроде только что случившегося или большая радость?

Радость эту он сам принес в будку сто пятой версты. Фома Гаврилович, растроганно улыбаясь, держал в руке Володин заработок.

— Спасибо, сынок. Вот и дождались мы с матерью, — взволнованно сказал он.

За последний месяц Фома Гаврилович очень изменился. Борода его, смятая и не такая пышная, как прежде, точно выцвела. Он еще больше похудел и, казалось, стал ниже ростом. Варвара Васильевна суетилась, не зная, куда посадить сына. Ленка и Настя, соскучившиеся по брату, дергали его за подол рубахи, заискивающе заглядывали в глаза…

Володя важно прохаживался по будке.

— О, да ты, сынок, никак в сапогах? — удивилась мать. — Где это ты раздобыл?

Вся семья сгрудилась вокруг него, дивясь его успехам. Не утерпел Володя и на этот раз: наслаждаясь общим изумлением, показал злополучную рулетку.

Фома Гаврилович и Варвара Васильевна окончательно растрогались.

— Ну, сынок, этак ты и в дорожные мастера махнешь, — пошутил Фома Гаврилович. — А мастер-то… Какой человек! — все более оживлялся он. — Поручаю, говорит, тебе, Дементьев, промерку мостов… Заметил, значит, что с головой парнишка… И сапоги подарил. Уж я повидаю его — отблагодарю… А ты, Волька, слушайся во всем Друзилина…

— Я слушаюсь, — ответил Володя, набивая рот пирогом и прихлебывая из крынки сладкое густое молоко.

— Как там наша Марийка? — вздохнула Варвара Васильевна.

На минуту все почувствовали: тихая радость семьи не полна без веселой звонкоголосой Марийки. Все помолчали.

— Я завтра поеду в город, проведаю ее, — вдруг заявил Володя.

— Ох, сыночек, время-то какое, боязно… Опять пропадешь на три дня. Тут, слыхал, жандармы опять чего-то забегали…

— Беглых арестованных ищут, — подсказал Фома Гаврилович.

— Я поеду завтра в Подгорск, — твердо повторил Володя и солгал: — У меня есть поручение от мастера.

— Пущай едет — не маленький… Что с ним случится! — согласился Фома Гаврилович и раздумчиво добавил: — Я тоже на-днях поеду к Ивану. Как он там со своей новой верой… Поди, уже святым стал…

Варвара Васильевна нахмурилась.

— Тоже вздумали ссориться на старости лет… Правду какую-то ищут, а друг друга потеряли. Где ее сыщешь, правду-то? И какая она? Никто не знает.

— Кто-нибудь знает, — прогудел Фома Гаврилович, выпив молоко и вытирая левой рукой усы. — Может, она под ногами у нас, правда, а мы ее топчем…

…Звякнул звонок. Варвара Васильевна взяла фонарь, вышла. Стекла окон сперва чуть слышно дрогнули, потом громко задребезжали приближался поезд. Фома Гаврилович поднял на сына глубокие, сумрачные глаза, погладил по голове.

— Так-то, сынок… Вот ты и пошел в люди…

Володя схватил пустой рукав отца, прижался к нему щекой.

Голос Фомы Гавриловича зазвучал грустью.

— Жизнь от нас, Волька, далеко. Ох, как далеко! Никто наших дум не знает. Никто. Степь да рельсы, — разве это настоящая жизнь? Смолоду — рельсы, и старость подошла — рельсы. А теперь вот и руку потерял… Что дальше — неведомо. Так мы со старухой и помирать, наверно, будем в степи. А ты, сынок, иди дальше. Настоящую жизнь ищи…

Фома Гаврилович взволнованно крякнул.

— Я буду искать, — тихо сказал Володя.

— Эх, если бы нашел… Да хватит ли у тебя силенки-то?

— Хватит.

— Ну-ну… Эх ты… хвастун, — засмеялся Фома Гаврилович и, обняв сына, прижал его к себе. — Вот ты уже и заработал с мое…

Володя почувствовал, как к горлу подступает теплый ком. Ему казалось, что он впервые по-настоящему разглядел отца, почувствовал его большую доброту.

Ему хотелось сказать, что он готов отдавать семье весь заработок, все свои силы, хотелось поговорить о том, как жить дальше.

Он еще не знал, какие огни зажгутся впереди. Скупые огни семафоров и стрелок, что светили отцу всю жизнь, или другие, более яркие, зовущие к осуществлению неведомого счастья?

Володя приехал в Подгорск ранним утренним поездом. Он долго колебался, куда прежде пойти — к Ясенским, повидаться с Марийкой, или к Зине. Солнце только что взошло. Крыши привокзальных строений искрились и блестели. На земле после ясной и студеной ночи все еще держались резкие морозные тени. Всюду — на рельсах, на камнях, на шпалах — лежал сахарный слой инея — признак крепкого предзимнего заморозка.

Володя вышел из вагона и продрог. Но дрожал он больше от безотчетного волнения, чем от холода. Все здесь напоминало ему о школьных годах, о Ковригине, о пережитом недавно: гудки маневрирующих паровозов, к которым прислушивался он, сидя в кордегардии, горький дым курного угля, нависший над депо, закоптелые обнаженные тополи, росшие позади дебаркадера.

Решив сперва повидать сестру, Володя пошел искать Вторую Привокзальную улицу, на которой жили Ясенские. Немного погодя он уже стоял перед высокой темно-зеленой дверью серого особняка. За железной узорчатой изгородью с чугунными шарами на цоколях высились голые каштановые деревья, кусты сирени и акации. Летом они укрывали своей густой зеленью почти весь фасад дома с барельефами и улыбающимися масками над прозрачными окнами. Теперь вместо листьев на ветвях дрожали и переливались на солнце самоцветами крупные капли росы.

Володя нажал пуговку звонка. Дверь не открывали. Он нажал еще раз и еще. И вдруг дверь отворилась, чуть не сбив Володю с ног.

— Кто тут звонит спозаранку? Тебе кого нужно? — оглушил Володю сердитый голос.

Перед ним стоял сгорбленный костлявый старик с острой бородкой и щетинистыми седыми усами, одетый в потертый длиннополый сюртук. Слезящиеся коричневые глазки подозрительно ощупывали Володю из-под белых косматых бровей, обвисшие морщинистые мешки щек угрожающе подрагивали.

— Ясенские здесь живут? — спросил Володя.

— Здесь. А тебе кого надо? Чего с парадного звонишь?

— Я к сестре. Сестра моя тут — Марийка.

— Сестра? Пошел с черного хода. Через двор ходи, балбес!

Тяжелая дверь захлопнулась. Володя постоял в раздумье, смущенный неласковым приемом, и пошел искать черный ход. Во дворе с ним чуть не повторилось то же самое, но Марийка, услыхав из кухни голос брата, выбежала навстречу.

Володя невольно разинул рот, увидев сестру: в белом накрахмаленном передничке, в кружевной наколке на черных волосах, чистенькая, улыбающаяся, она показалась ему невиданно красивой.

Марийка провела брата по темным, устланным мягкими коврами, коридорам в крошечную комнатушку с единственным окном.

— Ты посиди, а я сейчас… Меня хозяйка кличет, — сказала она и убежала.

Володя с любопытством осмотрелся: у стены стояла узкая, покрытая байковым одеялом кровать, у окна — маленький стол и на нем дешевое зеркальце, какая-то цветастая коробочка, ножницы, катушка ниток. Окно упиралось в красную кирпичную стену, от этого в каморке царил скучный полумрак.

Володя положил на стол узелок с домашними гостинцами, прислушался. За дверью раздавались чьи-то отдаленные голоса, мягкие шаги, звон посуды, шорох одежды. Этот дом жил какой-то непонятной, благополучной жизнью, так непохожей на жизнь маленькой путевой будки. Дразнящие запахи невиданных вкусных яств проникали сюда из кухни.

— Ну, как ты тут, — не соскучился? — смеясь, защебетала Марийка, вбегая в каморку. — Есть хочешь? Я тебе чаю принесу. Ладно? Рассказывай, как наши. А это что? — взяла она узелок.

— Пирожки с кабаком[6]. Хорошие… Мать вчера пекла.

Марийка засмеялась.

— Ой, да зачем же? Разве мне надо? Я тут такое ем… Хозяева добрые. Особенно сам… Владислав Казимирович. Он мне рубль дал недавно. Ей-богу…

Володя невольно любовался сестрой. Смуглые щеки ее раскраснелись, глаза весело искрились, в тщательно заплетенных косах, уложенных вокруг головы, алели самые настоящие атласные ленты. Маленькие стройные ноги были обуты в черные кожаные туфельки на высоких каблучках.

Володя все больше изумлялся перемене, происшедшей в сестре. Она и двигалась как-то по-новому, без прежней угловатой порывистости, и руки ее стали менее жесткими и грубыми.

— Ишь ты какая… чистая… — заметил Володя.

— Правда? — Марийка звонко засмеялась, присела на кровать, но тут же вскочила, оправляя узкую юбку. — А чего мне? Работа легкая, только подать да принять. Тяжелую работу у них другая прислуга справляет. А я вроде как для гостей. За столом прислуживаю, одежду чищу да пыль вытираю. А по воскресеньям хозяин мне денег дает на туманные картины. Ой, Волька, как там красиво! Море, деревья, как настоящие! Люди, будто живые, бегают! Ей-богу, не вру.

— Я знаю, видал, — солидно подтвердил Володя.

— А ты как вырос, Волька! Совсем взрослый. И чего я сижу? Сейчас принесу тебе чаю…

— А хозяева не будут ругаться?

— Хозяева? Тю, дурной! Я им скажу — брат приехал. Посиди, я мигом.

…Володя пил из маленькой чашечки густой ароматный чай, грыз сдобные, тающие во рту, сухари, слушал щебетание сестры.

Ему тоже хотелось рассказать кое-что о себе, но что-то удерживало его. «Она, поди, и книжки не читает… Вот Зина, та поймет», — подумал он, и ему стало почему-то жаль сестру, довольную своей судьбой.

— Ай, Волька… Я и забыла! — всплеснула руками Марийка, со счастливой улыбкой на лице порылась под кроватью в сундучке и достала оттуда что-то пестрое, переливающееся голубовато-розовыми отблесками.

— Гляди! — восхищенно прошептала она, поднимаясь во весь рост и прикладывая к груди атласное платье. Живые черные глаза ее сияли, рот был полуоткрыт.

— Кто же это тебе? — спросил Володя, ошеломленный таким великолепием.

— Барин… Владислав Казимирович, — часто дыша, прошептала Марийка.

— За что? — удивился Володя и вспомнил Ясенского, его холеное розовое лицо с крупным горбатым носом, строгий голос, вспомнил унижение и страх рабочих и служащих в дни его проезда по линии.

— А так — ни за что, — вся зардевшись, смущенно ответила Марийка. — Я же говорю тебе, — он такой добрый. Сказал, что еще не то подарит. Только чтоб я хозяйке не показывала.

Володя нахмурился. Щедрость Ясенского казалась ему непонятной.

Марийка бережно свернула подарок, спрятала в сундучок, щелкнула ключом.

— Налить ещё?

— Не хочу.

— Тебе что — не нравится?

— Что не нравится?

— Да подарок.

— Почему? Нравится. Мне мастер тоже вот сапоги подарил.

Тревожная неловкость рассеялась. Спустя минуту Володя и Марийка смеялись, вспоминая детские игры и шутки. Потом Марийку снова позвали куда-то, и Володя собрался уходить. Сестра опять повела его через коридор, наполненный полумраком, мимо кухни, где что-то клокотало, шипело и трещало. Пряная струя горячего воздуха пахнула в лицо.

— Ну, прощай, — сказала Марийка и тряхнула руку Володе. — Кланяйся отцу, матери, заходи чаще.

Она стояла на ступеньках крыльца, чистенькая и ладная, в белом передничке и кружевной наколке, торчавшей на голове, как большой распустившийся цветок. После, вспоминая Марийку, Володя всегда представлял ее такой, какой видел в этот день у Ясенских — в платье горничной, с беззаботной улыбкой на ярких губах.

Он бодро шагал по малолюдной улице. День был погожий, солнечный. Повеселевшие воробьи порхали у домовых карнизов, с крыш капало — это все, что осталось после первого утреннего заморозка. Посреди мостовой подсыхали на солнце налитые недавним дождем лужи…

Для Володи это был день радостных встреч: впереди — свидание с Зиной, потом — с Софриком. Хотелось насытиться впечатлениями на целую неделю, а, быть может, и на долгие месяцы скучного существования в Чайкино.

Он вышел на знакомую улицу, и сердце его забилось быстрее.

Прямые и высокие белокурые тополи выстроились ровными рядами вдоль узких тротуаров. Одноэтажные, редко — двухэтажные, похожие друг на друга кирпичные домики глядели на улицу светлыми окнами. Вокруг стойко держалась мирная тишина, — улицы Подгорска не отличались оживлением. Здесь можно было услышать мягкие, приглушенные спущенными жалюзи, звуки рояля, бренчание гитары. Медные таблички врачей и адвокатов, прибитые чуть ли не у каждого парадного входа, были ярко начищены и блестели. Летом здесь стоял сладкий запах жасминов, левкоев и роз, в изобилии росших в палисадниках.

Володя отыскал знакомый номер, остановился в нерешительности. На минуту его сковало смущение. Воспоминания о той ночи, когда были сказаны какие-то особенные слова, когда сам он был полон переживаний, поднимавших его над обыденной жизнью, нахлынули на него.

И странно, — Володе вновь захотелось, чтобы все было, как в тот вечер, чтобы все повторилось сызнова: освобождение из кордегардии, разговор с Дубинским, чувство обиды. Чтобы опять можно было рассказывать об этом Зине, видеть ее изумленные, полные негодования глаза.

Он прошелся раз-другой мимо дома, остановился, осмотрел себя; сапоги как будто в порядке, брюки, сшитые матерью из дешевого бумажного трико, — тоже.

Володя решительно направился к двери, позвонил. Послышался легкий стук каблучков, и на пороге встала Зина. Она была в том же сереньком с белой пелериной платье, в каком он видел ее в предыдущий раз, только выглядела выше и тоньше и, как показалось ему, стала еще красивее… Лицо Зины поразило его грустным, растерянным и даже испуганным выражением.

Почувствовав что-то неладное, он смущенно поздоровался, хотел было переступить порог, но Зина заслонила дверь.

— Ты приехал? А у нас сейчас гости… и папа… К нам нельзя, — торопливо проговорила она, нервно пожимая его руку…

— Я хотел поговорить… — неловко улыбаясь, пробормотал Володя, но Зина не слушала его и все время оглядывалась на лестницу, уходившую наверх, в сумрак.

Она даже не взглянула на сапоги Володи, которые он ради нее чистил сегодня утром не менее получаса.

— А у нас в Чайкино… — снова начал было он, но Зина перебила.

— Извини, меня ждут, и тетя увидит… Я не могу с тобой сейчас разговаривать…

— А я… Я зайду позже…

— Нет, нет… Не заходи… Не надо…

— Но почему же? — спросил Володя, и в груди его стало холодно. Зина густо покраснела, пальцы ее быстро расплетали кончик свесившейся на грудь золотистой косы.

— Я не могу тебе сейчас объяснить… Ты понимаешь… Мне запретила тетя… Не сердись. Воля, — губы ее по-детски обиженно задрожали. — Я не виновата… Я напишу тебе, и ты поймешь.

— Зина! С кем ты там разговариваешь? — послышался с лестницы недовольный женский голос.

Володя не успел ничего ответить, стоял подавленный, униженный.

— До свиданья, — торопливо прошептала Зина и закрыла дверь, даже не пожав ему руки. Резко щелкнул замок… Стук каблучков на лестнице затих…

Володя долго не мог сдвинуться с места. Он все еще не понимал, что произошло. Все это было так неожиданно, так не походило на встречу, которую он рисовал себе в Чайкино, в часы одиноких мечтаний.

Изумленный взгляд его тянулся к окнам второго этажа, но окна смотрели на Володю хмуро и будто насмешливо. Он перешел на другую сторону улицы и долго стоял там, бессмысленно глядя на дом с тремя белоствольными тополями у парадной двери, все еще надеясь, что Зина выйдет и позовет его… Но Зина не выходила.

Он медленно побрел вдоль улицы, мимо высоких тополей, прочь от этого дома… Он уходил все дальше и дальше, и небывалый стыд и обида сжимали горло… В сотый раз спрашивал он себя, почему Валентина Андреевна не прогнала его сразу в тот вечер? Почему приютила на ночь, скрывая пренебрежение к нему, сыну путевого сторожа? И что плохого сделал он ей и Зине? Что произошло в этом тихом чистеньком домике? Отчего у Зины такие печальные глаза? О каких гостях говорила она?.. Не о тех ли веселых, хорошо одетых и сытых студентах, которых он видел когда-то в Овражном?

Володя остановился, оглянулся в последний раз — никто не шел за ним, никто не окликал. Значит, все кончено: Зины теперь не будет. Он не заметил, как подошел к витрине магазина, той самой витрине, в которой когда-то разглядывал себя. Присел на каменный выступ.

Мимо шли люди, но все они были чужие. Володя не замечал их. Так он просидел долго. Черная тень протянулась до противоположного дома. Он почувствовал, что руки его озябли, и встал. Негреющее солнце спускалось за крыши домов. Становилось все холоднее…

Выпроводив Володю, Зина вернулась в комнату, где за столом, застланным белой скатертью, уставленным чайной посудой, сидели Антипа Григорьевич, приехавший навестить дочь, Валентина Андреевна и Станислав Чарвинский — черноглазый, плотный, с розовыми щеками и пушистыми темными усиками. В этом году он окончил путейский институт и был назначен младшим инженером Подгорской дистанции пути.

Чарвинский был развязен и самоуверен. Новая тужурка с бархатными темно-зелеными петлицами и серебряными гербами ладно облегала плотные плечи.

Его отцу Аркадию Валерьяновичу Чарвинскому — начальнику станции Овражное — с самого начала карьеры светила счастливая звезда. Сын богача, владельца двух паровых мельниц, Аркадий Валерьянович, получив коммерческое образование, сразу начал службу на железной дороге ревизором и обнаружил при этом спокойную деловитость и служебный такт, которых так не хватало многим начальникам, выдвинувшимся с низших должностей.

На Подгорском отделении грузилось много хлеба. Получая от местных владельцев крупных хлебных ссыпок взятки за то, чтобы вне очереди подавать вагоны, Чарвинский сумел за три года скопить скромный, по его мнению, капитал и приобрел в Подгорске два дома, приносивших ему такую же скромную прибыль.

Его потянуло к спокойному месту недалеко от Подгорска. К повышению и чинам он не стремился, и, когда ему предложили должность начальника линейной станции, он согласился. К тому же Овражное было коммерческой станцией, куда стекались грузы со всего района, а хлеба грузилось ежегодно не менее, чем в других местах. Аркадий Валерьянович подобрал сметливых и ловких весовщиков, станционные пакгаузы всегда находились в образцовом порядке, и доходы его ничуть не уменьшались.

Война пошатнула благосостояние Чарвинского, но Аркадий Валерьянович не унывал: он сидел на своем месте крепко и верил в наступление лучших времен.

Станислав иначе представлял себе свою карьеру. Должность отца, его нечистоплотные дела с весовщиками казались ему отвратительными. Будущее представлялось ему как просторная, уходящая далеко ввысь служебная лестница.

Откинувшись на спинку стула, Станислав курил длинную папиросу, гудел солидным мягким баском:

— Путевое хозяйство на наших дорогах, Антипа Григорьевич, ужасно запущено. Все работы производятся по старинке: кирка, молоток, лопата — вот и вся техника. Варварство, дикость! Шпалы не меняются в срок, крушения учащаются. А почитайте заграничные журналы, особенно американские! Чего там достигли, вы и представить себе не можете! Все процессы путевого ремонта механизированы. Рихтовка пути, подъемка, смена шпал и рельсов — все производится машинами, комбинированным способом. Минимум рабочей силы и максимум объема работ! На наших дорогах только начинают за это браться. Но я уверен — у нас еще сто лет не будет путеукладчиков и автоблокировки, и наши поезда будут отправляться по телеграфному соглашению, ползти черепашьим шагом с березовыми вениками впереди паровоза.

Поглаживая бородку, Антипа Григорьевич вежливо слушал молодого инженера, но в старческих выцветших глазах светились острая усмешка и недоверие.

— Я, знаете ли, хочу внести в управление дороги несколько проектов по механизации путевых работ, — продолжал Чарвинский. — Например, по сплошной смене шпал и рельсов. Это будет настоящий переворот в железнодорожном ремонте.

Антипа Григорьевич пробормотал:

— Гм… На то вы и инженер, чтобы перевороты делать да проекты выдумывать. Авось, и нам, старикам, легче станет работать.

— Да, уважаемый Антипа Григорьевич, одной практики мало. За технику пора и вам, старикам, браться. Мы должны сравняться с Европой по оборудованию железных дорог.

Антипа Григорьевич молчал. Чай в стаканах остывал. Самовар мирно мурлыкал на столе.

— Кто там приходил? — спросила Валентина Андреевна вошедшую Зину.

— Тетя, ты же знаешь… — ответила Зина и почти с ненавистью посмотрела на Станислава.

— Надеюсь, ты сказала ему, чтобы он больше не приходил к нам. Я запрещаю, — внушительно проговорила Валентина Андреевна и с укором посмотрела на племянницу. — Прошлый раз я приютила его из жалости, а он, видишь ли, становится назойливым. И вообще должна тебе сказать: он тебе не ровня…

Зина вспыхнула.

— Успокойся, тетя, я от твоего имени уже сказала ему… Но ты не запретишь мне разговаривать, с кем я хочу.

Зина нервно теребила кончики кос. Лицо ее горело, налитые слезами глаза негодующе блестели.

Валентина Андреевна с деланным ужасом смотрела на девушку.

— Зина, что это значит? — сдержанно и сурово произнесла она. — Что за тон?

— Не примечаю ничего плохого, свояченка, — выслушав несвязный рассказ дочери, пожал плечами Антипа Григорьевич. — Ежели тут не кавалерничанье (при этом слове Зина залилась румянцем до самых ушей), то что ж… Пусть разговаривает.

— Я не могу, Антип. Этот мальчик уже сидел в жандармском отделении. И его били жандармы.

— Зинка, верно это? — нахмурился Антипа Григорьевич.

— Да, папа… Он…

Антипа Григорьевич перебил:

— Тогда не сметь. С шарлатанами не позволю… Что же это ты, дочка?

Зина умоляюще смотрела на отца. Антипа Григорьевич ворчал.

— Однако, Фомы Гавриловича сын… Каков, а? Обязательно скажу Фоме.

— Папа, он не виноват…

— Молчи, коза! — прикрикнул Антипа Григорьевич.

— Ничего себе мальчуган, если уже познакомился с жандармским отделением, — хихикнул Станислав. — Думаю, Антипа Григорьевич, в этой дружбе ничего нет страшного… Однако предмет ваших романтических увлечений, Зина, не совсем удачен… Я давно собирался предупредить вас.

Зина гневно взглянула на Станислава и ушла в свою комнату. Валентина Андреевна возмущенно покачала головой.

— Вот, Антип! Как видишь, капризна и упряма удивительно. Ох, уж эта мне теперешняя молодежь… Не знаешь, с какой стороны к ней подойти. Уверяю вас, Станислав Аркадьевич, это у нее детское, от доброго, чистого сердца.

— Учится-то она у меня молодцом. Ты-то ее, Валентина, в барыньки меньше производи. Насчет всяких уличных друзей — справедливо, а так, насчет свободы, не особенно. Наша порода курская, по твердой земле ходить привычная. Так? Нам, чтоб и образованная была, и в грязь не боялась ступить. А ты, я примечаю, к нежностям ее приучаешь. Чтоб «ох да ах»! Этот квас не про нас, свояченка.

Валентина Андреевна не знала, куда деться от стыда. Смущенный взгляд ее, казалось, говорил: «Не подумайте, что и я такая, как эта деревенщина Полуянов».

Станислав встал, слегка поклонился.

— Прошу прощения, Валентина Андреевна.

— Хотите пройти к Зиночке? — улыбнулась Валентина Андреевна. — Вы уж извините ее, Станислав Аркадьевич.

— Помилуйте, мы с Зиночкой друзья детства.

— Ах, я так рада, так рада!

Станислав вышел. Едва он прикрыл за собой дверь, как Валентина Андреевна набросилась на Полуянова.

— Ты что, Антип, голову с меня снять хочешь? И когда я научу тебя деликатности? «Этот квас не про нас», — передразнила она. — А какой про тебя? Что в зипуне да в лаптях? Нет, Антип, я буду воспитывать Зину как хочу. Не век же ей в степи жить? И ты не мешай мне.

— Я не мешаю… — подергал бородку Антипа Григорьевич. — Только ты не больно учи ее на цыпочках ходить — вот я про что. Человек должен на полную ногу становиться, а ты ее на пальчики норовишь поставить. Конечно, всякие там Володьки-молодьки не про нее. Но и этот Стаська не нравится мне. Свистун!

— Такой молодой, а уже инженер, — восхищенно проговорила Валентина Андреевна, убирая посуду.

— Недавно по Овражному бегал в коротких штанишках да щеглов ловил. Папашины деньги не то что инженером, — и министром сделают, — ворчал Антипа Григорьевич. — Не верю этим щелкоперам. Вот он все про Америку да про технику, а дай ему молоток, костыля не забьет. Проект, говорит, буду вносить. Вносят, а толку все нет. Как сорок лет назад в шпалах дырки вертели, так и сейчас вертят. И выходит, они проекты выдумывают, а мы за них сразу по шесть дыр в шпалах сверлим. Сами приспособили бурава. А они-то, эти молодчики, готовы нас с железной дороги по шапке. Техников начали сажать. Что ни дорожный мастер, то техник. Нет, ты технику не на языке выдумывай, а на деле. Мне его еще учить надо, а он уже начальник мой. «Ваше благородие, слушаюсь!» — должен говорить ему. — Антипа Григорьевич сплюнул. — Не нравится мне, что вертятся возле Зинки всякие петухи… Да что поделаешь, — вздохнул он. — С девками беда…

— Антип, как ты говоришь: петухи, свистун… Что это такое? — возмутилась Валентина Андреевна. — Каких же еще женихов нужно Зине? Не в монастырь же ей идти после гимназии? Разве Стасик Чарвинский плохой жених? Да и ты сам говорил — у Чарвинских два дома на Петровской.

Антипа Григорьевич усмехнулся.

— Дома-то, дома, да неказист Фома… Разве только в домах дело, — снова вздохнул Антипа Григорьевич. — Не рано ли, свояченка, прочишь дочку замуж?

— Они нас не спросят — рано или поздно.

— Рано. Пущай ученье кончает.

— Да ты что, Антип, весь век учить ее будешь? — оглядываясь на дверь, чуть ли не шепотом заговорила Валентина Андреевна. — Да если Станислав предложение Зине сделает, разве можно упустить такой случай? Ты подумай: какое ты ей приданое дашь? Шпалы свои? А Станислав и без приданого Зину возьмет… Девочка умница, с образованием… Или ты ее за какого-нибудь артельного старосту отдашь, от которого дегтем да мазутом за версту несет? Чтобы со свиньями да коровами весь век в путевой казарме жила? Сестра моя Александра тоже в гимназии училась, а за тебя замуж вышла, за лапотника Курской губернии… Ты только не обижайся, Антип, — не по тебе Александра…

Антипа Григорьевич снова усмехнулся. Он и не думал обижаться: ему даже нравилось, когда напоминали о его мужичьем происхождении. Он гордился своим положением, завоеванным трудом и упорством, гордился тем, что, уже будучи дорожным мастером, женился на дочери станичного купца, добившись этого такой же упорной настойчивостью.

— Решай, Антип, пока не поздно, — более решительно заговорила Валентина Андреевна. — Зине скоро шестнадцать. Гимназию кончит и свадьбу можно сыграть. Стасик не отступает от Зины ни на шаг. Влюблен в нее по уши — ведь я с них глаз не спускаю… Я уже написала сестре и вот получила ответ. Очень рада Александра.

Антипа Григорьевич задумался. Доводы свояченицы казались ему убедительными. А возможность породниться с человеком, близким к самому начальнику дистанции, начинала приятно щекотать его тщеславие. Смущала только молодость дочери, да и сам Станислав не особенно нравился ему — уж очень легковесным казался он и хвастливым, без настоящей трудовой хватки, которую особенно ценил Антипа Григорьевич в людях.

Тем временем Станислав Чарвинский, стоя в покорной позе перед Зиной, говорил с преувеличенной страстностью в голосе:

— Зиночка… Одно ваше слово… И я буду счастлив… Я буду ждать… Надеяться… Я люблю вас!

Зина, странно похорошевшая в своем возмущении, с пылающим румянцем на щеках, стояла у окна и, быстро перебирая дрожащими пальцами кончик косы, несколько раз пыталась прервать объяснение и убежать, но Чарвинский держал ее за руку и не выпускал. Он не узнавал этой девочки, еще год тому назад казавшейся ему неловкой и угловатой, какой привык видеть ее с детства. Перед ним теперь была незаметно вытянувшаяся стройная девушка в первой поре цветенья, как ранний тюльпан в степи. Куда девались ее диковатый, чуть исподлобья взгляд, ее неловкость подростка. Да и веснушки словно попрятались на ее щеках, и лишь слегка проступали чуть приметными точечками пониже глаз.

Зина быстро взрослела, и все ярче раскрывалась ее юная прелесть. Тугие косы как будто стали еще золотистее, румянец горячее. Но особенно заметно похорошели ее глаза — они потемнели, в них, словно небесная лазурь сквозь пасмурные тучи, все чаще проступала глубокая строгая синева.

С каждым днем Станислав Чарвинский убеждался, что очень искренне и навсегда влюблен в Зину. Она не походила на девушек его нового городского круга, в который он вошел полноправным членом после того, как получил хорошую должность в управлении участка службы пути. Девушки, которых он знал, казались ему слишком легкомысленными и искусственными. С ними было весело и приятно, но они не годились ему в жены — так ему думалось… А Зина, чистая, строгая, целомудренная, как ни одна из них, по мнению Станислава, подходила для этой серьезной роли. Поэтому он и спешил заручиться ее согласием на будущий брак.

Его ошеломило и огорчило чуть ли не враждебное отношение к нему Зины. Она сразу же отвергла его предложение и на все его мольбы насмешливо-презрительно отвечала:

— Нет, нет, нет… Я не собираюсь выходить замуж.

— Но, Зина… дорогая… — снижая голос до трагического шепота, убеждал Станислав. — Я не требую, чтобы это произошло теперь. Я подожду. Но я хочу знать, согласны ли вы…

И он опять потянулся к ее руке, чтобы поцеловать, но Зина отдернула руку, брезгливо скривила губы.

— Не надо. Оставьте… Уходите…

— Но почему же, Зина? — недоумевал Станислав.

— Не хочу. Не хочу выходить замуж… Ни за вас, ни за кого другого. Фу, как это пошло! Уйдите!

Станислав побагровел и гордо выпрямился.

— Зина, ведь ты… Ведь мы с детства… — начал он и вдруг смешался, добавил с досадой и раздражением: — Неужели ты и самом деле неравнодушна к этому, извини, оборванцу мальчишке Дементьеву? Ведь это же смеш-шно! Это ребячество, пойми…

Щеки Зины сразу будто выцвели, глаза потемнели, стали суровыми. Она хотела что-то сказать и не могла — губы ее дрожали.

— Зина, ведь ты говорила, помнишь? Что любишь меня…

— Это было ребячество… — Зина усмехнулась. — Я никогда не любила тебя и не буду любить… — Она снова перешла на «вы». — Пустите меня… Станислав Аркадьевич…

Она рванулась к двери. Станислав было загородил ей дорогу. Но тут же бессильно склонил голову, глухо сказал:

— Вы еще пожалеете, Зина. Вы наивная девочка, школьница, и ничего не понимаете…

— Нет, это вы ничего не понимаете… Ничего не видите, кроме своего мундира, — торопливо проговорила она, незнакомо и неприязненно щуря глаза. — По-вашему люди хорошие только в мундирах… Эх, вы! Какой вы скучный, нудный, Станислав. И что было бы с вами, если бы сделать вас таким оборванцем, как Дементьев… От вас, наверное, ничего бы не осталось. И не смейте больше разговаривать со мной. Прощайте! — резко бросила она и отвернулась к окну.

Станислав на секунду задержался у двери, презрительно фыркнул и вышел с надменно поднятой головой, с оскорбленным выражением на холеном самодовольном лице…

Валентина Андреевна встретила его вопросительным взглядом. По хмурому виду Станислава она сразу поняла, что Зина, эта своенравная девчонка, опять позволила себе какую-то дерзкую выходку и уже готовилась позвать ее и выбранить, но кто-то позвонил у двери.

Это был рассыльный управления дистанции. Станислав разорвал врученный ему пакет, прочитал какую-то бумажку, и на лице его отразился испуг.

— Что случилось, Станислав Аркадьевич? — тревожно спросила Валентина Андреевна.

— Рабочие Подгорского узла объявили забастовку. Меня срочно вызывает Ясенский.

Антипа Григорьевич удивленно крякнул. Все переглянулись. Провожая Станислава, Валентина Андреевна охала, ломала руки.

— И это очень серьезно? Ну, подумайте только, что им надо, этим рабочим? Вы, пожалуйста, Станислав Аркадьевич, известите нас, что там такое случилось.

— Забастовочка случилась, свояченка. Забастовочка, — почти весело сказал Антипа Григорьевич, натягивая на плечи добротную бекешу зеленоватого старинного сукна.

Старый машинист Остап Егорович Трубин медленно шагал через деповские пути к пригородному поселку. Его бригада недавно вернулась из очередной поездки; он, поставив паровоз на промывку, возвращался домой. Неся в правой руке железный сундучок, он тяжело переступал через рельсы, попыхивая дымком из своей коротенькой трубочки.

Две ночи не спал он, тело его ныло, ноги подкашивались, кровь звенела в ушах; ему все еще казалось, что он слышит слабое дуденье стрелочных рожков, размеренный стук колес паровоза.

Через запасные, заставленные вагонами, пути Остап Егорович вышел на паровозное кладбище. Ржавые, ободранные паровозы купались в прозрачных лучах ноябрьского солнца; от них веяло старческой грустью, напоминанием о смерти и беспрерывном разрушении. Чуть уловимый запах ржавчины — запах тления — стоял в холодном осеннем воздухе.

Паровозы безмолвно покоились на путях — мощные, высокие «сормовцы» с острыми передними люками, неуклюжие пузатые «овечки», приземистые «щуки». Когда-то они бегали по стальным путям, гулко грохотали по мостам, оглашая свистками то зимнюю, оснеженную, то осеннюю, пасмурную, то летнюю, солнечно-зеленую степь. На своем паровозном веку они перевезли многие тысячи вагонов груза на потребу живущим и давно умершим людям; на них ездили молодые, полные нерастраченных сил, и старые, уже дряхлеющие машинисты. Теперь паровозы стояли искалеченные, на голых, точно разутых, ржавых колесах, с которых давно поснимали дышла, напоминавшие когда-то сильные, мускулистые руки человека. С многих были сорваны трубы и сухопарники; котлы зияли распахнутыми зевами топок.

При взгляде на них Остапу Егоровичу становилось грустно. В этих паровозах он видел и свое прошлое, и недалекое будущее. Когда-то и сам он походил на новенький, сверкающий свежей краской, только что выпущенный с завода паровоз. Так же бурно врывался в жизнь, бесстрашно мчался по ее крутизнам, был силен, весел, неутомим. Мог не спать две-три-пять ночей — и все же встречать новый день бодрой улыбкой; голова, сердце, руки, ноги его работали, как точно выверенные механизмы, которым, казалось, никогда не будет износу.

Но шли годы… Незаметно накапливалась усталость, невесомыми частицами уносил ее Остап Егорович с паровоза. Ноги все чаще дрожали в коленях, глаза застилала мгла, и весь он, когда подымался на паровоз, казался самому себе втрое тяжелее, чем прежде.

Однажды на рассвете, ведя тяжелый состав, Остап Егорович проехал закрытый семафор. К счастью, он быстро заметил это и остановил поезд. Ничего особенного как будто и не произошло. Паровоз прошел за семафор всего тридцать метров, можно было сослаться на неисправность тормозов, но Остап Егорович был честный машинист. Он знал — причина крылась не в тормозах… На какую-то минуту внимание и привычная зоркость изменили ему.

…После этого закралась в душу Остапа Егоровича неуверенность в своих силах. Точно впервые заметил он тогда и свои сморщенные руки, и тяжесть в груди, и одышку, и боль в коленях. Все недуги как бы пробудились в нем сразу. Впервые Остап Егорович понял, что усталость не выживешь одним днем отдыха. Впервые стал бояться темных ночей, долгих осенних дождей, туманов и вьюг… И паровоз вызывал в нем недоверие; были минуты, когда он чувствовал к нему неприязнь, какую испытывает седок, усомнившийся в своей власти над своенравным конем…

Остап Егорович жил у самой окраины поселка. Прямо за огородами начинался ровный, точно гладко оструганная доска, выгон. Он сливался с дымчатым маревом южной степи. С одной стороны окаймляла его насыпь железнодорожного пути — она терялась в мечтательно грустной синеве далей, с другой — тянулся широкий шлях, всегда оживленный и шумный.

По нем, подымая облака желтоватой пыли, с утра до ночи катились подводы крестьян из соседних деревень. На выгоне часто маршировали запыленные солдаты. Западный ветер засыпал небольшой дворик Остапа Егоровича удушливой пылью, восточный — нес со стороны черных громад металлургического завода едкий черный дым, от которого в поселке дохли куры, хирела вся мелкая домашняя живность.

Листья деревьев в палисаднике преждевременно сохли; подсолнухи, кукуруза, картофель, росшие на маленьком огороде Остапа Егоровича, едва поднявшись от земли, покрывались тонким пепельным слоем, а когда ветер дул с востока, листья чернели, свертывались, точно опаленные огнем.

От выгона, занавешенного в летний зной облаком пыли, от низких хибарок поселка веяло такой безотрадностью и скукой, что сердце человека, попавшего на окраину, сжималось от неясной щемящей боли…

И все же усадьба Остапа Егоровича, по сравнению с другими, стояла на самом веселом месте. Здесь, по крайней мере, чувствовался простор, близость степи, открытого неба. Остап Егорович любил свою усадьбу. Все соорудил он здесь собственными руками. Сам построил флигель, сам посадил вишневый сад, расчистил огород.

Остап Егорович подходил к дому. Трубочка в его зубах давно потухла. Голова была опущена, седые пучки усов вяло свисали на морщинистый рот. Он обошел глубокую грязную лужу, занимавшую половину переулка, толкнул калитку. На крыльце стояла его жена, Агриппина Даниловна. Широко раскрытые глаза ее были полны отчаяния. Лицо отливало бескровной желтизной, а худое тело с плоской грудью судорожно подергивалось. Она молча протянула мужу письмо.

— Что, мать? — коротко спросил Остап Егорович. Погасшая трубочка выскользнула из-под его усов, со стуком упала на ступеньки крыльца.

Агриппина Даниловна по-детски, беспомощно присела, закрыв лицо худыми смуглыми руками.

— Сыночек… Максимушка-а-а!.. — раскачиваясь туловищем, простонала она, и крупные слезы брызнули у нее между пальцев.

Остап Егорович бросил на крыльцо железный сундучок, наклонился к старухе. Письмо уже было в его руке. Он разжал пальцы и на скомканном конверте увидел маленький черный крестик — штамп военного госпиталя…

Остап Егорович опустился на ступеньку рядом с женой. Нижняя челюсть его отвисла и дрожала, мысли путались…

Агриппина Даниловна подавила рыдания.

— Прочти еще раз… Вслух прочти.

Остап Егорович разгладил письмо, прочитал, заикаясь:

«Полевой дивизионный госпиталь санитарной группы имени Е. И. В. великой княгини Ксении Александровны сообщает родным рядового 112 Таврического пехотного полка Максима Евстафьева Трубина о том, что таковой был 10 августа 1916 года тяжело ранен в живот в бою под Баязетом и скончался 11 августа в 5 часов пополуночи от внутреннего кровоизлияния. Слава павшему смертью храбрых за веру, царя и отечество! Врач…»

— Отец… Ведь в августе, а сейчас уже ноябрь… Три месяца как он помер, а мы и не знали… — И Агриппина Даниловна заголосила на весь двор.

Остап Егорович бережно поднял жену, отвел в комнату, уложил на кровать. Агриппина Даниловна стонала, хваталась за грудь, обрывая пальцами кофточку. Рот ее кривился, короткими шумными вдохами втягивал воздух, по щекам на подушку скатывались слезы.

— Сыночек… Утробушка ты моя… Да никогда я теперь тебя не увижу!..

— Успокойся, мать, — сказал Остап Егорович.

Агриппина Даниловна попросила воды. Она пила воду, и зубы ее стучали о медную кружку, а Остап Егорович хмуро смотрел на коричневое сморщенное лицо жены. Он намочил полотенце, положил ей на грудь. Агриппина Даниловна постепенно успокоилась, затихла… Но губы ее продолжали беззвучно произносить имя сына.

Солнечный свет проникал в маленькие, заставленные геранями, окна. Чуть ощутимый едкий запах курного угля стоял и здесь. Незатейливая мебель, поблескивающая фольгой икона богоматери в углу — все как бы излучало печальную тишину, притаилось перед властно вторгшимся горем.

Агриппина Даниловна дышала все тише, лежала вытянувшись, как в гробу — плоская, со сбитыми седеющими волосами.

Жалость подступила к горлу Остапа Егоровича. Он подумал: «Пожалуй, помрет старуха, не вынесет горя…»

Он заботливо поправил на груди жены мокрое полотенце, прошептал, но так тихо, будто утешал самого себя:

— Не горюй, Груша… не убивайся…

Остап Егорович сидел на ступеньках крыльца, словно окаменев и ослепнув от горя… Скрипнула калитка, и во двор вошел рассыльный депо Варфоломеич, однорукий, искалеченный в крушении старик, бывший кондуктор товарных поездов.

Остап Егорович обрадовался ему, как самому близкому человеку. Теперь ему было с кем поделиться своим горем до приезда старшего сына Андрея, водившего товарные поезда.

— Заходи, Варфоломеич, — сказал Остап Егорович.

— Нынче не зашел бы, да начальник довел, — угрюмо буркнул Варфоломеич. — Здорово, Остап.

Был он высок, костляв, сгорблен: поношенный, весь в заплатах кондукторский сюртук мешком свисал с худых, покатых плеч, левый пустой рукав, сложенный вдвое, был приколот булавкой к предплечью. Говорил Варфоломеич сиплым, сердитым басом. На тощем, собранном в складки лице, с крупным носом и щетинистой бородкой насмешливо и хмуро светились маленькие, мутновато-серые глаза.

— Присаживайся, Варфоломеич, — предложил Трубин.

— Сидеть-то некогда. Нарядчик срочно зовет. Паровоз будешь принимать.

— Какой паровоз? Я же только сменился.

— Приказано. Не мое дело.

Варфоломеич присел на ступеньки, озлобленно сплюнул. Остап Егорович сказал:

— Одурели они там, что ли? Не до паровоза мне сейчас. Симку моего на войне убили…

Голос Остапа Егоровича осекся. Варфоломеич удивленно посмотрел на машиниста.

— То есть, как же это?

— А так… Пострадал за веру, царя и отечество.

— И давно?

— Еще в августе. А нынче только получили известие.

Варфоломеич легонько свистнул.

— Дела… Ну, вечная память…

Варфоломеич снял помятый картуз, перекрестился.

— Ты не горюй, Остап.

— Горе не мусор, из дома не выметешь. Бабка моя заплошала совсем…

— Тоже не веселая песня. — Варфоломеич свирепо засопел. — Работает двухглавый орел, значит, клюет потихоньку нашего брата. Пойду я… Некогда… А к нарядчику иди, а то жандармов пришлют.

— Да ведь я две ночи не спал.

— Говорю не мое дело. Скажешь про сына — может, освободят от поездки.

Спустя некоторое время Трубин стоял в закоптелой нарядчицкой депо и, поглядывая исподлобья на нарядчика, говорил:

— Николай Иванович, у меня такое горе, сообрази! Куда же я поеду? Ослобони, будь ласков, на сегодня. Да и у хлопцев моих глаза на лоб повылазили — две ночи не спали. Паровоз, и тот поставили на промывку, а ведь мы люди.

— Сына убили, это, действительно… Сочувствую… — скучноватым скрипучим голосом говорил нарядчик, мужчина лет сорока пяти, длинный, сухопарый, с желтым, сморщенным и голым, как у скопца, лицом, прозванный за крутой и черствый нрав Кащеем Ивановичем. — Ты, Остап Егорович, гордиться должен. Видать, храбрый был у тебя сынок. А только ехать надо. Воинский эшелон-то, он не ждет.

— Не поеду я, — решительно заявил Остап Егорович. — Горя ты не видал, Николай Иванович…

Он вынул из кармана засаленной жилетки большущие часы на толстой медной цепке с подвешенными к ней никелированной гирькой и паровозиком, сунул их под длинный бескровный нос нарядчика.

— Да если уж на то пошло, не имеешь права посылать. Хлопцы мои всего два часа на отдыхе, а по инструкции сколько полагается?

— По инструкции полагается восемь, а тебе дают шесть. Два уже за тобой, четыре остается. Успеешь отдохнуть.

— Да ведь сын же…

— Хоть три сына, хоть родная мать, а служба — службой. Приказано — исполняй.

— А я не хочу исполнять, — вдруг вспылил Остап Егорович. — Не хочу! Довольно! Двадцать семь лет исполнял.

— Отказываешься, стало быть, вести воинский поезд?

— Стало быть, отказываюсь. Я к начальнику депо пойду.

— Гляди, Трубин, как бы хуже не вышло, — предостерег Кащей Иванович и взялся за трубку телефона.

— Хоть до самого начальника дороги трезвонь!

Остап Егорович шагнул к двери.

— Погоди! — окликнул его нарядчик и подозрительно блеснул тусклыми глазами.

Остап Егорович пожал плечами, остановился и, пока нарядчик раздраженно кричал в телефон, стоял у окна, посасывая трубку.

— Так что мне ждать больше нечего. Я пойду к начальнику депо, — сказал он, когда нарядчик закончил разговор по телефону.

— Нет, ты уж посиди, — загадочно усмехнулся Николай Иванович.

Дверь вдруг отворилась и в нарядчицкую вошли двое жандармов. Николай Иванович молча кивнул на изумленного машиниста.

— Пойдем, батя, — предложил Остапу Егоровичу вездесущий Заломайко.

— Куда?

— Посидишь трошки в нашему будынку[7]. А то, я бачу, ты разомлел совсем… Эге ж?

Остап Егорович с недоумением смотрел на жандарма.

— Чтобы поспать, кровать у меня дома есть, — попытался отшутиться он. — Куда ты меня зовешь?

Заломайко положил на плечо машиниста здоровенную красную руку.

— Слухай, батя… Шо ты за птица, я добре знаю.

— И я знаю, что ты за птица, — сощурился Остап Егорович. — Ты коршун-дохлятник… Вот кто ты!

— Просю не оскорблять при исполнении служебных обязанностей! — выпучивая бычьи глаза, закричал Заломайко. — Просю следовать за мной! Вы арестованы на десять суток.

— За какую провинность? За двадцать семь лет службы? За то, что здоровье оставил на железной дороге? За то, что сын на фронте погиб? Отойди!

Остап Егорович оттолкнул Заломайко плечом, решительно шагнул к двери.

— Ага… Бунт! — свирепо вращая белками глаз, заорал Заломайко.

— Дурень, — Остап Егорович презрительно усмехнулся и, обернувшись к нарядчику, добавил: — А таких иудов, как ты, Кашей Иванович, сыны наши будут арестовывать не на десять суток, а на веки вечные. Сволочь! Давит тебя геморрой, Кащея проклятого, да никак не задавит… Тьфу!..

Сплюнув на стол, прямо на длинные желтые руки нарядчика, Остап Егорович вышел. Жандармы, гремя шашками, торопливо последовали за ним.

Остапа Егоровича в депо любили. Особенно уважала его молодежь, как доброго наставника. Не одного желторотого юнца вывел он в опытные машинисты, не один окраинский хлопец перенял от Трубина спокойную твердость рук, любовь к машине, уменье распознавать ее капризы. Слух о несправедливом аресте любимого машиниста мигом разнесся по депо.

В слесарной, промывочной, на деповских путях, в паровозных будках заволновались.

Пахнуло мятежным ветерком, и скрытый до этого огонь вдруг выметнулся наружу, побежал по Подгорскому узлу, как по травам высушенной солнцем степи.

Софрик и кочегар Митя, тот самый задумчивый тихоня, что получил премию за благополучное ведение царского поезда, успели уже собрать вокруг себя человек десять наиболее решительных и нетерпеливых.

Вокруг бесколесного, вздыбленного домкратами паровоза забурлила озлобленно веселая деповская братия. К паровозному сараю сбегались слесари, кочегары, машинисты, обтирщики. К ним примкнули наиболее смелые из вагонного депо, к вагонникам — стрелочники, смазчики.

Митя, по обыкновению молчаливый и невозмутимо спокойный, нырнул в деповскую кочегарку, и над станцией Подгорск заревел тревожный гудок.

Толпа человек в тридцать обложила нарядчицкую. Дверь мигом соскочила с петель, смертельно бледного, трясущегося Кащея Ивановича вытащили во двор и, не слушая отчаянных его молений, тут же с гиканьем, свистом и улюлюканьем окунули в чан с мазутом.

— Детки… Детки… бог с вами, что вы делаете?! — лепетал Кащей Иванович, беспомощно цепляясь тощими руками за край чана. — Пожалейте, детки!..

— А ты нас жалел, Иуда? Замучил внеочередными нарядами!

— Окунай его глубже! — ревели в толпе. — Пущай поплавает!

— Хватит, а то захлебнется насмерть… Вытаскивай!

Кащея Ивановича вытащили из котла. Он немо разевал рот, извиваясь, как большая черная рыба. С него стекала коричневая жирная жижа, он еле держался на ногах. Трое здоровенных парней из котельной под команду «раз-два-три» раскачали полумертвого от страха Кащея Ивановича и перебросили через высокий деповский забор в грязную канаву.

— Братцы, поотбивали мы Кащею бебехи… — успел кто-то посочувствовать нарядчику.

— Туда ему, собаке, и дорога! Не простим ему батю Остапа!

— Пошли к начальнику депо! Айда, братцы! — размахивая черным от угольной пыли кулаком, крикнул Софрик. — Долой администрацию!

Возле конторы депо грохотало не менее шумное людское сборище. Толстенький коротконогий человек с круглым брюшком, на котором не сходились полы затасканной инженерской тужурки, стоял на ящике для хранения болтов и гаек, растерянно разводил руками, силился перекричать возраставший крик. Это был начальник депо Вукол Романыч Пуховкин, мягкий, добродушный человек, либерально настроенный. Он не однажды сглаживал острые столкновения рабочих с администрацией. Но все знали, что он раболепствовал перед высшим начальством. На словах готов был пойти на уступки рабочим, но на деле торопливо исполнял приказы начальства.

— В чем дело, друзья! Говорите спокойно. Что случилось? — спрашивал Вукол Романыч.

Софрик шагнул из толпы. Засунув в карманы штанов руки и вызывающе глядя на начальника, он сказал:

— За что арестовали Остапа Егоровича? Это раз. Когда уберут от нас Кащея Бессмертного? Два.

На толстом лице Вукола Романыча отразилось неудовольствие. Он старался скрыть свой гнев и говорить спокойно.

— Ах, господа, как нехорошо! Будет теперь скандал. Узнают в управлении, и я, право, не знаю, сумею ли вас защитить…

Сутулый, изможденного вида машинист (звали его Мокеичем), стоявший рядом с Софриком, сказал угрюмо:

— Эх, Романыч! Хороший ты начальник, и мы тебя уважаем, но поверь — так накипело в грудях! Кипит, как в котле. И ежели с нами будут так поступать, то придется говорить по-другому. Как в девятьсот пятом году, помнишь? Арестовали Трубина за что? У человека беда — сына на фронте убили…

— Позвольте, позвольте, — протягивая вперед короткие руки, изумился Вукол Романыч. — В первый раз слышу. У Трубина убили сына? Я ничего не знаю.

— Как же! Не знаешь! Человек ополоумел от горя, а его вне-очередь ехать заставляют, да еще и арестовывают!

— Ничего не понимаю… Трубин арестован по личному приказу начальника участка тяги… Но если бы я знал…

— Как же, Романыч, не знать? — заговорило сразу несколько человек. — До каких же пор нам терпеть?..

— Господа, я тут не при чем, — прикладывая руки к животу, увертывался начальник депо. — Конечно, мы могли бы договориться с вами и насчет Николая Ивановича и… и насчет Трубина… Инцидент еще можно загладить. Я обещаю вам это, а теперь разойдитесь по своим местам…

— Надоело, Вукол Романыч!.. Все обещают да обещают, — снова загалдели в толпе.

— Работать мы не будем, пока не освободят арестованных! — крикнул Софрик.

Мокеич опять выступил вперед.

— Романыч, ты нас не уговаривай. Потому — дело дошло до точки. Ребята, — обернулся он к товарищам, — выберем сейчас человек пять, и пускай они идут вместе с Романычем к высшему начальству!

— Все пойдем!.. — ухнула толпа.

Софрик схватил Митю за руку, быстро отвел в сторону.

— Беги скорей в комитет к Воронову и скажи, что… Сам знаешь.

Митя нырнул под вагон, помчался в город.

В это время на деповских путях появились четыре жандарма во главе с ротмистром Дубинским. Трое жандармов остановились в сторонке, поодаль друг от друга, а Дубинский в сопровождении Заломайко смело направился через толпу. Люди притихли, расступились, пропуская подтянутого и, как всегда, внешне спокойного ротмистра. За Дубинским, опустив голову, избегая глядеть в лица рабочих, пробирался начальник участка тяги Мефодий Федорович Шатунов, рыхлый, бледный, с отвисшей нижней губой.

При виде жандармов Вукол Романыч беспомощно развел руками.

— Как видите, господа, скандала не миновать.

— Ничего, Вукол Романыч. Сумеем постоять за себя, — откликнулся Софрик.

— Что тут произошло? Они уже изложили свои требования? — склоняясь к начальнику депо, спросил Мефодий Федорович.

Вукол Романыч смущенно одернул полы тужурки.

— Совсем неожиданно… понимаете… арест Трубина…

— Вы некстати поторопились, Вукол Романыч, — досадливо морщась, сказал начальник участка тяги.

Пуховкин растерялся.

— Я поступил согласно приказу начальника службы.

— Всякий приказ нужно исполнять, до некоторой степени сообразуясь с обстановкой, милейший Вукол Романыч. Я заставлю вас самого расхлебывать эту кашу.

— Ну уж, извините, — побагровел Вукол Романыч, — пусть расхлебывают в управлении дороги! Вы сами требовали…

— Оставьте, господин Пуховкин! — гневно воскликнул Шатунов и наклонился к ротмистру. — Я прошу вас, господин ротмистр, не применять пока никаких репрессий. Я надеюсь договориться со своими тяговиками…

Дубинский усмехнулся:

— Не поздно ли? Я уже позвонил полицмейстеру. Через пять минут здесь будет конный наряд. Я с особым удовольствием разгоню сегодня эту черномазую сволочь!

Дубинский скользнул взглядом по незнакомым, темным от копоти враждебным лицам. На него смотрели сотни угрюмых насмешливых глаз. Бородатые, морщинистые и совсем юные лица сливались в глазах ротмистра в нечто пестрое, раздражающее. Ему вспомнилась последняя прокламация, сброшенная с царского поезда, ее суровый железный тон, и он подумал: «Неужели это уже началось? Здесь, на маленьком островке необъятного российского океана?»

Шатунов, затянутый в форменную шинель с серебряными наплечниками, подался вперед всем рыхлым туловищем, снял фуражку.

— Господа, я не сумею говорить сразу со всеми. Постараемся выслушать друг друга. Говорите кто-нибудь один. — Голос Мефодия Федоровича срывался. — Я обращаюсь к старым машинистам и рабочим депо и заверяю вас, — все ваши разумные требования будут рассмотрены… Что вы хотите?

Мокеич шагнул вперед.

— Так что, господин начальник, требований у нас в достатке, — заговорил он негромко. — Требований всех сразу не перескажешь. Обсудим, подумаем и все вам выложим. Обсудить у нас есть кому. А сейчас что же с вами толковать? Вы — начальники. Вы нам одно — «лезь на паровоз» — будете твердить, а мы свое… Этак мы не столкуемся и до ночи! Поэтому порешили мы, господин начальник, пошабашить, а там видно будет. — Мокеич обернулся к толпе. — Хлопцы, айда по домам! Разойдись! — неожиданно весело подмигнув ротмистру, скомандовал он и тут же добавил: — Так-то, ваше благородие. Не боятся тебя наши самоеды…

Послышался смех, оживленные возгласы: «Ай да отрезал Мокеич!»

Толпа отступила.

«Арестую его, — решил Дубинский, разглядывая худое, сморщенное лицо машиниста. — И вон того скуластого мальчишку, что за его спиной».

Стараясь не выдать охватившей его злобы, он следил за ныряющей в толпе сутулой фигурой машиниста. Поманив к себе Заломайко, тут же распорядился об аресте Мокеича.

— Только не в толпе. Выберите момент.

Видя, что рабочие, точно муравьи, расползаются по путям прочь от депо и лишь немногие нерешительно топчутся у паровозного здания, Мефодий Федорович растерялся.

— Неужели они решатся на забастовку? Одни, без согласия остальных служб и станций?! — возмущенно воскликнул он.

— Вы сожалеете, что забастовка не началась сразу по всей дороге? — язвительно спросил Дубинский. — Но они уже обещали вам выставить целую хартию требований. Очевидно, стачечный комитет приступил к работе. Вы их ободрили, господин Шатунов. Они почувствовали, что начальство на их стороне. Надеюсь, вы не член стачечного комитета?

Нездоровое брюзглое лицо Мефодия Федоровича приняло кислое выражение.

— Неподходящее время для шуток, господин ротмистр. Я не понимаю, почему молчали вы.

— Вы просили не вмешиваться…

— Но вы же слышали…

— Не волнуйтесь, — перебил ротмистр. — Я дал им высказаться, но я не собираюсь либеральничать. У меня своя тактика… Самое большее через четверть часа они снова соберутся здесь и предъявят вам требования. Советую к этому подготовиться. Имейте в виду, — теперь вы будете разговаривать с фигурами покрупнее. Уж я знаю по опыту. И тут-то я пригожусь вам. Надеюсь, вы уже сообщили о случившемся в управление дороги?

Мефодий Федорович смущенно молчал. Дубинский покачал головой.

— Вот видите, а я уже сообщил о стачке. И сообщил, что арест Трубина только повод.

— Что вы говорите?! — ошеломленно воскликнул Мефодий Федорович. — Значит, они ждали только повода?

— Как видите…

Дубинский сокрушенно развел руками. Его предсказания о том, что митинг будет возобновлен, оправдались. Не прошло и двадцати минут, как над кочегаркой снова — и, как казалось на этот раз, грознее — завыл гудок. К паровозному сараю повалила толпа, более бурливая и шумная, чем вначале. В ней мелькала высокая сухощавая фигура машиниста Воронова.

Толпа в минуту смяла выставленных Дубинским жандармов. Их окружили, сдавили со всех сторон. Десять рук срывали с них револьверные шнуры, ремни шашек. Эту новую волну возмущения вызвало то, что Заломайко попытался было арестовать Мокеича. В жандармов полетели куски угля, костыли, гайки. На Заломайко, успевшего выхватить шашку, навалилось сразу несколько человек. Мгновенье — и шашка вместе с громадным жандармским револьвером очутилась в руках мастеровых, а Заломайко и троих его товарищей, обезоруженных и испуганных, загнали в нарядчицкую и заперли там.

А гудок кочегарки все ревел, будто скликал новых и новых людей. К нему присоединились звонкие, мелодичные сирены пассажирских и пронзительные завывающие свистки товарных паровозов. Мощный медноголосый хор переполнил прозрачную, чуть студеную синеву ноябрьского дня, и от этого небо, казалось, гудело, точно огромный туго натянутый барабан. Вспугнутые необычным шумом, вились над депо, над старыми, почерневшими от копоти голыми тополями голуби, блестели на солнце серебристыми трепещущими крыльями.

Со стороны поселка к депо бежали люди. Толпа росла, запружая пути, расплываясь по краям поворотного круга.

Спокойствие редко покидало Дубинского, но тут он невольно растерялся и, словно окаменев, стоял у входа в контору депо, молча взирая на бурлившую невдалеке толпу.

Он видел, как рабочие обезоруживали жандармов, и не мог двинуться с места. Вспотевшая от волнения рука его сжимала эфес сабли, к горлу подступала волна холодной, смешанной со страхом ярости…

Дубинский понял вдруг, что допустил какую-то оплошность, и осмотрелся, как бы ища помощи. Рядом с ним, втянув голову в плечи, стоял трясущийся от страха Мефодий Федорович. Вукола Романыча не было: он успел спрятаться в конторе. Вызванная ротмистром конная стража все еще не появлялась.

Дубинский и Мефодий Федорович могли только наблюдать со стороны, как бушевало собрание…

Один за другим поднимались на ящик ораторы. Вот взметнулось и заиграло на солнце алое полотнище флага. Вот поднялся над головами сухощавый высокий человек с коротко остриженными, еще не отросшими после тюремного заключения волосами. Человек взмахнул длинными руками, и над толпой зазвучал его сильный бас.

— Долой самодержавие! — отозвалась ему толпа. Слова, памятные по прокламации, долетели до слуха ротмистра. Дубинский сразу узнал оратора. Когда-то он сам арестовывал его, допрашивал… И фамилия оратора — Воронов — звучала для него привычно, как своя собственная; ею пестрили тайные шифрованные приказы главного жандармского управления, она преследовала Дубинского ежечасно…

Словно тугая, до этого сжатая пружина распрямилась в пруди ротмистра. Он кинулся вперед, отстегивая на ходу кобуру. Многоголовый гудящий барьер надвинулся на него. Дубинский обернулся к Шатунову и, с трудом раздвигая бледные губы, крикнул:

— Вам бы следовало поговорить с ними, Мефодий Федорович! Неужели вы ждете, что они сами позовут вас?

Шатунов не двинулся с места. В словах Дубинского он уловил насмешку.

Дубинский еще не дошел до толпы, когда трое мастеровых загородили ему дорогу. Это были рослые, совсем молодые ребята с Подгорской окраины — широколицые, кудрявые.

У самого высокого и плечистого соломенно-светлые кудри свисали из-под загнутого кверху козырька кепки на выпачканный сажей лоб, под приподнятой верхней губой темнела широкая щель щербатины. В левой руке он держал пучок замазученной пакли, в правой — длинный фунтовый молоток. Мастеровой широко и совсем беззлобно ухмылялся, весело смотрел в глаза Дубинского.

Ротмистр выхватил револьвер. Но парень ничуть не смутился, сказал:

— Ваше благородие, поворачивай обратно. Тут тебе делать нечего. Да спрячь свою машинку.

Его товарищи уже заходили с боков, следя за каждым движением Дубинского.

— Слышь, ваше благородие, уходи, а то белые варежки враз в мазут выпачкаем… — еще шире осклабился парень.

Дубинский бросился на парня, направил на него револьвер.

— Прочь с дороги, сволочь! Мерр-рзавцы!

Он готов был нажать гашетку, но тут молоток с размаху опустился на руку ротмистра, и револьвер отлетел в сторону.

Всегдашнее хладнокровие оставило Дубинского. Не в силах владеть правой подшибленной рукой, он хотел было вытащить саблю левой, но парни уже повисли на нем, и Дубинский почувствовал себя подростком, попавшим в руки взрослых. Пытаясь вырваться, извиваясь, он плевал в лица рабочих, сдавленно хрипел:

— Хамы! Негодяи! П-перестреляю!

— Ай, ай, ай, ваше благородие!.. Ну, зачем так волноваться! — увещевал его щербатый парень. — Мы же с вами по-хорошему, а вы…

Рабочие отобрали у Дубинского саблю. Подтолкнув его в спину, кудрявый светловолосый парень миролюбиво сказал:

— А теперь — иди-ка ты, ваше благородие, отсюда от греха.

Вдруг Дубинский обернулся, и быстро отведя руку, ударил щербатого парня по лицу. Добродушное лицо рабочего залилось кумачово-ярким румянцем, глаза удивленно заморгали.

— Ну, и стерва же ты, ваше благородие, — проговорил рабочий, и не успел Дубинский опомниться, как меткий удар в голову вырвал из-под ног его землю, опрокинул на кучу шлака.

Длинные ноги ротмистра взметнулись кверху, по лицу прошлись острые слитки сгоревшего, сплавленного угля — «жужельницы». На мгновенье Дубинский потерял сознание от боли, но тут же очнулся, привстал. Его поднимал Мефодий Федорович, приговаривая:

— Вставайте же, Николай Петрович. Вот видите: мы поменялись с вами ролями. Пришлось не мне, а вам принимать мою помощь…

— Оставьте свои шутки, Шатунов, — прохрипел Дубинский.

— Не понимаю, почему опаздывает конный наряд, — бормотал Мефодий Федорович. — Знаете, я уже звонил сейчас начальнику гарнизона.

— И хорошо сделали…

Дубинский встал, опираясь на плечо Шатунова. Лицо ротмистра заливала кровь, густыми струйками стекала на шинель.

— Я сейчас вызову врача, — любезно предложил Мефодий Федорович. — Вам придется ехать домой.

— Да, кажется, я серьезно ранен, — согласился Дубинский и, сильно прихрамывая, сделал несколько шагов к конторе депо.

В это время за высоким забором, отделявшим депо от города, послышался топот копыт.

— Ага… Вы слышите? — встрепенулся ротмистр. — Теперь мы с ними поговорим!

Всадники вихрем промчались по улице, вырвались на деповские пути, оцепили митингующих. Тяжело припадая на ногу, Дубинский кинулся к командующему нарядом, знакомому офицеру.

— Что с вами, Дубинский? — крикнул тот. — Они уже успели вас поколотить?

На холеном лице офицера, с черными, подстриженными на английский манер усиками, промелькнула усмешка. Но Дубинскому в эту минуту было не до самолюбия. Он еле держался на ногах.

— Дгоржецкий! Помогите же мне, черт возьми, разговаривать будем после. Еще минута, и я упаду. Отрядите мне двух человек.

Офицер махнул рукой. Двое спешившихся всадников подбежали к ротмистру.

— Вы же видите, они обезоружили меня. Будьте осторожны, — хрипел, отплевываясь кровью, Дубинский. — И немедля приступайте к делу. Сожалею, что не смогу вам помочь. Главное, захватите вон того типа, долговязого, стриженого. Это крупная дичь.

— Постараюсь! — крикнул Дгоржецкий. Конь нетерпеливо подплясывал под ним, всхрапывал.

Полицейские подхватили Дубинского под руки…

Полный молодого задора, Дгоржецкий выхватил шашку, подал команду. И в ту же минуту толпа побежала через пути во все стороны. Послышался женский визг. Над скопищем беспорядочно бегущих людей засверкали сабельные клинки, засвистели нагайки. Сабли плашмя падали на спины и головы, на поднятые для защиты руки… И опять полетели в полицейских куски угля, железный лом…

— Бей опричников! — взвился отчаянный крик.

Огромный лохматый парень, стоявший на тендере маневрового паровоза, начал бросать в толпу стальные шуровочные резаки. В толпе подхватывали их и, держа наперевес, точно пики, бросались на полицейских.

Подхватив самый длинный резак, кочегар Митя ринулся на бочкообразного, грузно сидевшего в седле полицейского, зацепив его загнутым концом резака за пояс, рванул. Лошадь взвилась на дыбы, полицейский медленно рухнул на рельсы, на него навалились, озлобленно рыча, люди.

С окаменелым, свирепым лицом Митя уже бежал наперерез другому всаднику, размахивавшему шашкой. Конь полицейского мчался по краю поворотного круга, точно по цирковой арене. Митя нацелился резаком, чтобы повторить удачный маневр, но его настиг третий всадник. Кочегар хотел увернуться и не успел. Быстрый взмах блеснувшей на солнце шашки, удар по спине плашмя, и Митя покатился под ноги лошади. Его подхватили двое рабочих и побежали прямо через пути, к поселку.

Толпа значительно поредела, но вокруг депо все еще скачали озверелые полицейские. Разгоряченный побоищем, Дгоржецкий настигал какого-нибудь зазевавшегося рабочего, угрожающе взмахнув револьвером, приказывал остановиться, потом теснил его конем к конторе депо. Там полицейские подхватывали рабочего, вталкивали в контору. Так набралось человек двенадцать, но главных, как ни старался Дгоржецкий, поймать не удалось: рабочие Подгорского депо уже научились беречь и скрывать своих вожаков.

Вскоре томительная тишина нависла над Подгорском. Все слабее шипели на путях покинутые, остывающие паровозы, в маслянистых лужах между рельсов радужно отсвечивало скупое ноябрьское солнце. Кое-где рядом с жирными пятнами мазута алела кровь Подгорских железнодорожников.

Тишина густела с каждой минутой, и только вспугнутые голуби, шелестя розовыми от солнца крыльями, все еще кружились над старыми тополями…

В то время как на станции происходили потрясшие всю Подгорскую окраину события, Володя Дементьев все еще был поглощен своим горем. Он бесцельно бродил по тихим улицам Подгорска, забыв, что надо возвращаться домой. Надвигался вечер, тени от домов становились все синее и резче, напоминая о близости холодной ночи, а Володя продолжал ходить по городу, сворачивая в незнакомые пустынные переулки.

Шаги его гулко стучали по старым каменным плитам панели. В щелях между плит пучками торчала рыжевато-зеленая, обожженная первыми заморозками трава, по краям переулков стояли раздетые осенью акации и тополи. Они сопутствовали Володе, как немые свидетели его печали.

Мир вокруг Володи сужался с каждым часом. Казалось, он замыкался в самом сердце, терялся в неясном хороводе вычитанных когда-то образов, навеянных книгами чувств и мыслей…

Володя думал о Зине, а память подсовывала строфы знакомых, сурово печальных стихов о чистоте первой юношеской любви, о разлуке, о еще незнаемом счастье…

Володя пытался думать о недавней встрече с Марийкой, о своих овражненских друзьях, об Алеше, о том, как завтра он примется за порученные ему обмеры мостовых быков — сколько стараний вложит он в это дело! — но мысли опять возвращались к Зине. Казалось, она шла за ним по пятам, дразнила, смеялась над его робостью и бедной неказистой одеждой, над его растерянным и глупым видом, какой он имел, вероятно, в ту минуту, когда выслушивал отказ Зины — «Не заходи. Не надо. Мне запретила тетя…»

О Зине, конечно, надо забыть. Теперь все ясно: ей не позволят встречаться с ним; он ведь уже на примете у Подгорских жандармов. Он и так слишком много думал о ней и в последние дни даже забросил любимые книги, забыл мечту о самообразовании. Сегодня же он вернется в Чайкино, и все свободное время будет читать, пройдет гимназический курс на дому. Ему помогут, — он найдет людей, посоветуется с Данилой Кондрашовым или с Костей Ивановым. Он станет таким же твердым и сильным, как герои любимых книг.

Он обязательно сделает что-нибудь такое, что вызовет всеобщее изумление и восхищение… Что же он сделает? Да мало ли что можно сделать! Он еще подумает об этом. Володя вышел на главную улицу. Отдаленные частые гудки пели над городом. Волна их то спадала, то вновь вырастала, сотрясая воздух, будя неясную тревогу. Занятый мыслями, Володя сначала не вслушивался в них, но чем ближе подходил к вокзалу, тем громче и настойчивее ревели гудки, а беспокойство на улицах все возрастало. Люди останавливались, прислушивались, многие быстро пошли к вокзалу, обгоняя друг друга, спрашивая, что случилось. Вот промчалась, гремя колесами, извозчичья пролетка, и в ней качнулась синяя фуражка пристава, блеснув на солнце кокардой. Вот на углу выросла широкая фигура городового и в ту же минуту скрылась в воротах дома. Усатый армянин, торговец фруктами, в грязном парусиновом фартуке вышел из полуподвальной своей лавчонки и спрашивал:

— Чего гудит, скажи? Пожар? Где?

На лицах людей были заметны недоумение и тревога. Володя невольно ускорял шаги. А гудки все кричали, звали вперед, воздух вздрагивал от их металлических голосов, как от ударов мощного набата.

Володя почти бегом кинулся к привокзальной площади. Тесная и грязная, она была запружена извозчичьими пролетками, оцеплена полицейскими. Толпа зевак пыталась прорваться к вокзалу, но полицейские, лениво покрикивая и отставляя в стороны ножны шашек, никого не пропускали. Тут же, невдалеке, опираясь на винтовки с примкнутыми штыками, стояло десятка три солдат городской комендантской команды.

Володя хотел было прошмыгнуть между двумя полицейскими, но высокий рыжеусый дядя в запыленных сапогах поймал его за рукав, отпихнул:

— Не лезь, молодой человек, а то ухи нарву!

— Мне ехать надо, пустите.

— Я тебе поеду! Там забастовка, а ты ехать… Дурак!

В толпе только и говорили о том, что деповские рабочие Подгорска бросили работу и что движение поездов прекращено.

Гудки затихли. На площади стоял глухой говор, покрикивали полицейские. Володя ходил в редеющей толпе, прислушиваясь к разговорам. Сутулый, мрачного вида мужчина в поношенном пальто говорил, ныряя среди мастерового люда:

— Это первый ветерок, ребятушки. Буря-то еще впереди. Да и то сказать, много ли сделаешь в одиночку! Депо забастовало, а остальные где? — На металлургическом молчат, на кожевенном молчат. Ну, и прихлопнут их за милую душу. Ежели бастовать, так все сразу, как в тысяча девятьсот пятом, а так нечего и огород городить.

— Был девятьсот пятый, а сейчас — шестнадцатый. Почин сделан. А что будет дальше — посмотрим, — отозвался голос из толпы. — Трудно начать. Бог даст, полыхнет Россия!

— Тише, крючок идет.

Володя зашагал дальше, не теряя надежды проскользнуть к вокзалу. Дойдя до конца площади, он увидел свободное пространство и, не раздумывая, кинулся бежать. Полицейские в это время старались задержать двух железнодорожных рабочих. Увидев Володю, они только засвистали, но вдогонку не кинулись.

Володя нырнул меж извозчичьих колясок, смешался с группой пассажиров у вокзала. Здесь поразила его та же необычная суматоха. Никогда не видел он такого обилия жандармов. Они стояли на каждом шагу — в проходах, у билетных касс, расхаживали возле подъезда.

Зал третьего класса был до отказа набит людьми с мешками и чемоданами. От спертого воздуха, насыщенного едкой горечью махорки, кислым запахом пропотевших, влажных солдатских шинелей и грязных уборных, першило в горле. Протискиваясь через толпу, Володя услышал, как маленькая круглолицая молодайка, сидевшая на сплетенной из лозы, обвязанной веревками корзине и прижимавшая к груди ребенка, жаловалась своей соседке, толстой бабе с красным лицом:

— Головушка моя горькая, да как же я теперь домой доберусь! Мне ведь до самого Чайкино.

— Вот и добирайся как знаешь! Они, может, год бастовать будут, а мы сиди тут! Пешком по шпалам с дитем далеко не пройдешь.

Володя спохватился: в самом деле, как он доберется теперь до Чайкино? Ведь завтра ему надо быть на работе и исполнить поручение Друзилина. С товарных путей и от депо иногда отходят случайные поезда и резервные паровозы, надо только суметь пробраться на платформу.

Володя еле протиснулся к выходу. Вокруг тесно сбилась толпа — мелькали бороды, солдатские серые папахи, фуражки железнодорожников. Выход оказался запертым. Его охранял стражник. Володя повернул обратно, надеясь выйти на перрон каким-нибудь окольным путем.

Через калитку товарного двора он прошмыгнул на станционные пути; крадучись, побежал мимо пассажирского состава к депо. Он заботился лишь о том, чтобы не наткнуться на жандармов. Его сердито окликнули. Володя нырнул под вагон и, не оглядываясь, помчался во всю прыть. Кладбищенской тишиной веяло от громадных ворот сводчатого, задымленного здания депо. Желтые лучи заходящего солнца озаряли черные от мазута и угольной пыли пути, кучи остывшего лилово-розового шлака. Паровозы не шипели и не дымили. Некоторые еще дышали теплом остывающих котлов, приторным запахом масла. Поднятые домкратами вагоны, стоявшие на ремонтных путях, покинутые стрелочные будки — все казалось погруженным в сон.

Володя уныло побрел через пути. Пойти к Ясенскому — искать приюта у Марийки — он не решался. Вспомнил о Софрике: не заглянуть ли к нему? Но он помнил только, что Софрик жил где-то на Песчаной улице, а номер дома забыл.

Солнце уже скрылось где-то за одинокими семафорами станции. Над грязной, с немощеными улицами, знаменитой на весь Подгорск рабочей слободкой опускались холодные сумерки. Володя долго бродил по незнакомым закоулкам, пока нашел Песчаную улицу, устал и впервые почувствовал, что ужасно голоден. Он уже боялся, что так и не найдет дома, в котором жил Софрик, что придется ночевать где-нибудь в подворотне.

Неровные ухабистые улицы поселка были безлюдны. Изредка появлялась из калитки чья-нибудь голова, настороженно и подозрительно провожала Володю недружелюбными глазами. Несколько раз мимо него проносились конные стражники, разбрызгивая грязь никогда не высыхающих луж, подымая едкую пыль на подсохших местах. Володя испуганно сторонился, прятался в нишах ворот и, когда всадники скрывались, шел дальше.

Нелегко было разглядеть на Подгорской окраине названия улиц и номера домов. Редких керосиновых фонарей никто не собирался зажигать в тот вечер, и сумерки наступали на окраину с особенной быстротой.

Наконец Володя встретил кутавшуюся в шаль женщину, спросил, не знает ли она, где живет Софрон Горькавый. Женщина неопределенно махнула рукой в конец улицы. Володя наугад остановился у маленького глинобитного домишки, постучал в калитку. На стук нескоро вышла курносая девица в подоткнутой юбке. Черные, продолговатые, как сливы, глаза ее сердито уставились в Володю.

— Тебе кого?

— Скажите, Софрон Горькавый где живет?

— Не знаю. Ты кто?

Володя решил быть откровенным:

— Я из Овражного. Его товарищ. Владимир Дементьев.

Девушка окинула Володю недоверчивым взглядом, бесшумно скрылась. Тотчас же послышались неторопливые шаги, и из калитки осторожно высунулась чубатая забинтованная голова.

— Кто тут? — пристальный и чуть опасливый взгляд и затем изумленный возглас: — Дементьев, да неужели ты? Как нее попал сюда? Ну, заходи, заходи… — Софрик наклонился к Володе. — Только, откровенно скажу тебе, не до гостей нам сейчас. Попал ты в такую заваруху…

Софрик повел Володю во двор. Запахом свежевыпеченного ржаного хлеба, тыквенных пирогов повеяло на Володю, когда переступил он порог низкой хибарки. Неяркий свет лампы не мог разогнать черных теней небольшой комнаты, обставленной грубой мебелью. Володе запомнились белые бумажные розы на комоде, в стеклянных вазонах, тусклое зеркало в черной облезлой раме, небольшая полочка с книгами, подвешенная к стене.

Сгорбленная старуха с широким пергаментно-желтым лицом и болезненно сверкающими глазами пристально и враждебно смотрела на Володю.

— Это, парень, моя мамаша, — сказал Софрик. — А это, — указал он на вошедшую девушку, — сеструха Ганя. Бывай знаком.

Володя пожал жесткую и твердую руку Гани. Ее карие глаза смотрели на него теперь весело и внимательно.

Мрачная старуха, что-то сердито бормоча, удалилась в другую комнату. Софрик проводил ее печальным взглядом.

— Золотники чуть свихнулись в голове у моей мамаши. Еще с девятьсот пятого года. Сняли каратели моего батю прямо с паровоза и тут же, возле депо, порешили тремя пулями. С того часа и балабонит несуразное, — заговаривается. Во всех людях жандармов видит. Ганя, дай-ка хлопчику повечерять.

Ганя повозилась у плиты, придвинула к Володе глиняную чашку с борщом, большой ломоть ржаного хлеба. Володя с жадностью набросился на вкусный, пахнущий толченым салом борщ, Софрик рассказывал, приглушая голос:

— А у нас забастовочка, хлопчик… Похристосовались нынче кое с кем из начальников и закрыли лавочку. Видать, присохнут теперь пассажиры в Подгорске. Поезда неизвестно когда будут.

— Я пешком пойду, — буркнул Володя, еле раскрывая набитый хлебом рот.

Софрик засмеялся.

— Нет надобности, хлопчик. Тебя-то мы довезем. Завтра чуть свет на Овражное будет отправляться паровоз с вагоном, ты и доедешь. Ганя, постели хлопцу в мамашиной половине, пусть поспит.

Володя заметил, что Софрик вел себя все беспокойнее. Иногда он умолкал на полуслове, прислушивался, поглядывая на окна. По мере того как Володя утолял голод, ему все больше хотелось расспросить приятеля о забастовке. Он задал несколько наивных вопросов, на которые Софрик только загадочно усмехнулся, а когда Володя спросил, почему у него перевязано лицо, Софрик нахмурился, недовольно проговорил:

— Ты, хлопче, кончай с ужином да ложись спать, если хочешь завтра дома быть. Поговорим в другой раз.

Володя смущенно умолк.

«Скрывает… Думает, я маленький, не пойму», — обиженно подумал Володя.

Мать Софрика вновь вышла из спальни, уселась возле плиты, похожая на сову, и не сводила с Володи гневно поблескивающего взгляда. Софрик прокричал ей на ухо:

— Не бойтесь, мамаша, это свой.

Старуха затрясла головой; белые, как спелый ковыль, спутанные волосы высыпались из-под платка.

— Эге… Слава тебе, матерь божия…. Отжени и спаси… — забормотала она, шевеля черными сморщенными губами.

После ужина Ганя отвела Володю в тесную спаленку, где на полу была приготовлена постель. Володя снял сапоги, лег. Приятная усталость охватила его, понесла в туманную бесконечность. Ему мерещились то привокзальная, запруженная толпой площадь, то безлюдные деповские пути с покинутыми, остывающими паровозами, то безумная старуха и окровавленный машинист, отец Софрика, простреленный пулями. Потом мрачные виденья отдалились, на смену им выплыло виноватое лицо Зины, и сердце Володи заныло от тихой боли. В соседней комнате кто-то тихонько заиграл на гармонике. Володя заслушался знакомых окраинских песен и не заметил, как уснул.

Проснулся он внезапно, точно от толчка, и долго не мог понять, где находится. Черная душная тьма окружала его. Рядом слышалось гневное бормотанье. Мать Софрика лежала где-то поблизости, и Володе казалось, — он ощущает ее частое горячее дыхание.

— А я почекаю[8] праздничка… А я к батюшке схожу… Исповедаюсь… Боже милостивый, ридная маты… Як же без савана, дитки мои, як же без могилы, — бормотала и всхлипывала старуха.

Володе стало жутко. В прихожей раздавались осторожные голоса, срывающийся на шепот тенорок Софрика:

— Ехать на паровозе я согласный. Вагон муки для осиноватских деповчан будет в самый раз. А то они уже и сдрейфили, углееды чумазые. А механиком кто поедет?

— Ты и поедешь, — послышался тихий бас.

Володя вздрогнул. Где слышал он этот голос? И вдруг в памяти возникли — жандармская кордегардия, избитый смазчик, гневное сухое лицо машиниста. Володя чуть не вскрикнул — это был голос «дяди Феди».

Воронов говорил то спокойно и насмешливо, то негодующе и сердито. Речь шла о каких-то «условиях», о требовании немедленно освободить арестованных, о надбавке жалованья. Потом машинист принялся ругать кого-то из дорожного стачечного комитета. Его прервал чей-то быстрый взволнованный шепот.

— А как же делегация? Законтрапарили, значит, делегацию? — поймал Володя обрывок непонятной фразы.

— Могут и законтрапарить, — сказал Воронов.

— От этих искариотов всего можно ожидать.

Из комнаты донеслись быстрые, неровные шаги, потом все смолкло. Володя больше не мог противиться любопытству, осторожно приподнялся, приник к тоненькой нити света в двери. Но в узкую щель ничего нельзя было рассмотреть. Володя осторожно нажал на дверь, щель расширилась.

Сначала он увидел Софрика. Кочегар сидел с гармоникой-двухрядкой на коленях, склонив на мехи обвязанную бинтом чубатую голову. Рядом с ним у плиты горбился маленький и черный, как угольщик, в порыжелой форменной куртке, телеграфист. Глянцево-черные глаза его блестели остро и ярко, губы поминутно кривились, точно от какой-то внутренней боли. Торопливым шепотом он что-то доказывал стоящему возле него Воронову, иногда выкрикивая:

— Вы что?! Хотите погубить все дело? Комитет не дозволит!

— А кого же ты пошлешь? — насмешливо спросил Воронов. — Ты не горячись, Устиныч.

— Я сам поеду! Дайте мне человека! — глухо выкрикнул телеграфист.

Воронов сердито отмахнулся, отошел от плиты, и тут Володя заметил четвертого собеседника, вернее — его плечо и голову.

Он сидел в углу, в тени, невидимый до этого, заслоненный костлявой спиной Воронова. На секунду он подался вперед всем туловищем, и слабый свет лампы выхватил из полумрака его бледное лицо.

Володя затаил дыхание: перед ним сидел Михаил Степанович Ковригин. Первым желанием было — выбежать из спальни. Но он удержался и только схватился за грудь, словно боясь, что сердце выдаст его своими громкими ударами. Он отшатнулся от двери, прижался лицом к подушке. Когда же снова припал головой к двери, Михаил Степанович о чем-то говорил, часто хватаясь рукой за горло, вытягивая шею, словно пытаясь освободиться из душившего его воротника. Солдатская шинель мешковато свисала с его покатых плеч, на левой стороне груди желтела полосатая георгиевская ленточка.

Володя жадно всматривался в лицо учителя. Как он изменился, постарел! Окладистая незнакомая борода облепляла скулы, точно бугроватый слой засохшей глины; пепельные усы топорщились над добрым, ласковым ртом. Резкие морщины расходились вокруг глубоко запавших глаз, усталых и озабоченных. Виски были совсем белые, словно покрыла их густая изморозь.

Володя не мог оторвать взгляда от этих седых висков, от усталого лица и ласковой улыбки. Словно боясь, что радостное видение может вдруг исчезнуть, все еще не веря своим глазам, он долго не шевелился. Но в конце концов не выдержал, толкнул дверь и встал на пороге — босой, заспанный и бледный.

Все вздрогнули и обернулись.

— Это еще что такое?! — сердито воскликнул Воронов.

Володя проглотил слюну, хотел что-то сказать и не мог.

— Что за ерунда, Софрон? У тебя, оказывается, посторонние? — негодующе фыркнул, телеграфист.

«Не бойтесь, — хотел было сказать Володя, — не бойтесь… Я — свой».

— Это мой дружок, — сказал Софрик. — Парень наш. Ну, что ж, заходи, ежели такое дело.

Тут только поднялся со скамейки Ковригин.

— Товарищи, я знаю этого молодого человека, — удивленно произнес он. — Это мой бывший ученик. Только я не понимаю, как он попал сюда, Софрон?

Софрон виновато улыбался. Володя бросился к Ковригину.

— Ах, тяни тебя за уши, Дементьев, — гудел Михаил Степанович. — Тройку тебе надо по поведению за такой подвох! Ну, полно, брат, полно… Плакать не нужно. Гляди, какой стал верзила.

Воронов и Устиныч с изумлением наблюдали за чувствительной, совсем некстати разыгравшейся сценой.

— Михаил Степанович, — первым обратился к Ковригину телеграфист. — Кто этот мальчишка? Не сынишка ли ваш?

— Хо-хо, братцы, таких сыновей у меня в Подгорске, почитай, полгорода. За двадцать лет учительства сколько их прошло через мои классы! Вам, друзья, незнакомо чувство, какое испытывает учитель к своим бывшим ученикам… Увидел я этого парнишку и… — Михаил Степанович смущенно покашлял, махнул рукой. — Ты, Дементьев, посиди-ка тут смирненько, пока мы дело закончим. Потом поговорим. Да гляди: что услышишь — запри у себя на замок. Понял?

Володя понятливо и преданно кивнул. Он больше сердцем, чем разумом понимал, что есть вещи, о которых следует молчать.

Устиныч нетерпеливо поглядывал на стоявший на комоде погнутый будильник. Воронов хмурился.

Они снова упоминали о каких-то переговорах по аппарату с управлением дороги, о требованиях рабочих, о нерешительности и колебаниях дорожного стачечного комитета.

— Черт бы их побрал, этих соглашательских крикунов! — горячился Михаил Степанович. — Надбавка жалованья — надбавкой, а дальше что? Тупик? Ожидание нового хомута? Наши стачечные комитеты должны стать штабами вооруженных дружин, а не примирительными камерами. Всякая, хотя бы маленькая, забастовка сейчас — проверка наших сил перед генеральным боем. Так и надо рассматривать нашу подгорскую стачку. А они там, в управлении, все еще поют нам старые песни.

Разговор становился все более непонятным Володе. Воронов вдруг покосился в его сторону.

— А ты что уши развесил, сынок? Валяй-ка спать.

— Нет, нет… Пускай слушает, — вступился за Володю Ковригин. — Таким юнцам тоже пора кое-что знать.

— Не рано ли, Степаныч?

— Думаю, что не рано, — у него уже усы растут, — шутливо ответил Ковригин. — Вот из таких чистых душ и идут к нам свежие помощники…

— Не спорю, — хмуро уступил Воронов.

Володя смотрел на него исподлобья, обиженно.

— Дядя Федя… Я же с вами в жандармской… Помните? Разве я не понимаю?

— Ах ты, пыж этакий! — насмешливо воскликнул Устиныч. — Что ты понимаешь?

Володя смущенно молчал, прося взглядом у Ковригина защиты.

— Оставьте его, — вступился Ковригин. — Хотите, чтобы такие ребята уже знали о Марксе и Ленине? Они узнают о них — придет время. Не беспокойтесь.

Воронов и Устиныч натягивали пиджаки. Ковригин тоже подтянул солдатский пояс, нахлобучил на голову серую папаху.

Неужели так и кончится эта короткая встреча? Володя ждал, что эти люди позовут его с собой, может быть, пошлют куда-нибудь, но, по-видимому, они и не думали об этом…

Ковригин все-таки почувствовал волнение своего питомца, снял папаху, подсел к нему, обнял за плечо, стал расспрашивать обо всем, что привело Володю к Софрику.

Если бы в распоряжении Ковригина были не минуты, а часы, и тогда они с Володей не успели бы пересказать всего друг другу. А сейчас и вовсе так быстро бежало время, что Володя, путаясь и сбиваясь от волнения, успел только рассказать о злоключениях со шкатулкой, о допросе у Дубинского, об отсидке в кордегардии.

Михаил Степанович слушал с сердитым выражением в глазах, возмущенно вздыхал. Рассказ о том, как жандармы взламывали шкатулку, вызвал общий веселый смех.

— Ах, дурачье! Ах, идиоты! — тихонько смеялся Ковригин, поглаживая лоб. — Для них же конфуз вышел! А нам с тобой, Дементьев, наука: в другой раз подарки будем посылать друг другу осторожнее. Ну, ничего! Теперь и ты крещеный, отведал жандармских сухарей.

Володя жадно ловил каждое слово учителя. Глаза его смущенно и радостно блестели. Ему хотелось расспросить еще о многом, что происходило в последние дни вокруг и казалось ему непонятным, но какие слова нужны были для этого — он не знал, не находил их. Наконец он осмелился спросить:

— Михаил Степанович, расскажите, как вас освободили из арестантского вагона… Жандармы тогда у мастера все вверх дном перерыли.

— Об этом расскажу как-нибудь в другой раз, — суховато ответил Ковригин. — Я знаю, тебя интересует многое, но… торопиться не надо… И смотри, о нынешней встрече, о том, что видел всех нас здесь, никому, даже отцу родному не говори. Это — главное.

Володя молча кивнул.

— Пора, Степаныч, — напомнил Воронов, давно уже стоявший у двери.

— Да, пожалуй… — согласился Ковригин, поглядев на часы. — Уже два часа. Тебе, Софрон, и на паровоз скоро идти. А ты, Устиныч, в стачком. Нажимай по аппарату на конфликтный комитет. В шесть часов истекает срок ответа.

— Ну, прощай, степнячок, — сказал Михаил Степанович и тут же обратился к Воронову и Устинычу: — Делайте свое, товарищи. Я пойду один.

— Не напорись, Степаныч, — заботливо предупредил Воронов и вышел, даже не взглянув на Володю. Горбясь, за ним бесшумно выскользнул Устиныч. Не было сомнений: эти люди считали Володю недостойным своего внимания.

Он стоял растерянный, обиженный до слез. Михаил Степанович положил на его голову руку.

— Не тужи, Дементьев, еще встретимся. Мой совет тебе — от людей никуда не уходи. Поближе к людям держись даже тогда, когда неласковы они будут к тебе.

— Вот и возьмите меня с собой, я с вами хочу… Что заставите — буду делать… — попросил Володя дрожащим голосом.

— Нет, погоди уж. Пока возле отца будь. Ты ему сейчас нужнее. А время придет — мы позовем тебя…

Володя схватил руку учителя.

Вдруг за наглухо закрытыми ставнями послышался сначала отдаленный, потом все усиливающийся конский топот, голоса. Софрик быстро задул лампу. Черная тьма наполнила комнату. Володя теснее прижался к учителю, как бы слившись с ним воедино, затаил дыхание.

Ковригин сидел неподвижно, только рука его крепче сжимала плечо Володи. Ворсистое сукно шинели покалывало Володину щеку, но он не отстранялся.

Цоканье лошадиных копыт постепенно отдалялось и вскоре совсем затихло.

— Проехали, — прошептал Михаил Степанович. — Надо выбираться, Софрон.

Не зажигая лампы, Софрик провел Михаила Степановича в сени, оттуда во двор. Володя не выпускал руки учителя. Нервная дрожь трясла его. Грифельно-черная, холодная, пасмурная ночь каменным сводом нависала над поселком.

— Может, останетесь, Михаил Степанович? — тихо попросил Софрик.

— Нет, Софрон. Мне надо быть там… Я задами махну, — ответил Ковригин и, погладив Володю по щеке, исчез во мраке.

До рассвета оставалось часа два, когда Софрик и Володя осторожно выбрались со двора. Они долго плутали по кривым темным переулкам, пересекали поросшие сухим бурьяном пустыри, перелезали через деревянные заборы.

С замирающим сердцем Володя следовал за кочегаром, не отставая от него ни на шаг. Наконец они вышли к глухим станционным путям, сплошь заставленным старыми классными вагонами. Между ними неприметно терялся чуть посапывающий паровоз с одним вагоном. Вокруг него ходили вооруженные карабинами люди. Ни один стрелочный огонек не светился на станции. Фонари паровоза были погашены. Первый рабочий маршрут с хлебом для осиноватских бастующих железнодорожников ожидал отправления.

Софрик и Володя влезли на паровоз. У окна, склонив обмотанную шалью голову, сидел Никифор.

— А Митя где? — спросил Софрик.

— Смазывает машину вслепую, — усмехнулся Никифор. — Начальник дружины не велел факел зажигать и топку открывать до самого отправления.

В проходе паровозной будки показалась взлохмаченная голова Мити. Он поставил на помост масленку, кинул черный клубок промасленной пакли и, морщась от боли, влез в будку. Встав перед топкой, он так и застыл, молчаливый и хмурый, не разгибая спины.

— Ну, как дела, Митя? Болит? — спросил Софрик.

— Зараз трошки отлегло. — Митя болезненно усмехнулся. — Бабка-костоправка сказала, что хребет целый. Плашмя, подлюка, саданул, а ежели бы на сруб, — амба!

Митя махнул рукой, замолчал надолго. Лицо у него было спокойное, как всегда. Володя присел на залитый маслом ящик у края тендера и, борясь с дремой, вслушивался в непонятный разговор. Кто-то негромко спросил внизу:

— Готово? Стрелки сделаны?

— Есть, давай. Депеша по линии передана… С богом, — негромко откликнулся другой голос, и в нем Володя узнал голос Воронова.

Паровоз дрогнул и без свистков, крадучись, как вор, пополз в степь. Володя высунулся из окна. Колючий холодок пощипывал щеки. Редкие огоньки Подгорска уплывали назад, мельчая и вздрагивая, а с ними, казалось, уплывали все, кого видел он в городе, — Марийка, Зина, Михаил Степанович…

Когда увидит их теперь? Да и увидит ли?

Рука Софрика легла ему на плечо. Софрик улыбался своей белозубой открытой улыбкой, сдвинув на затылок кожаную кепку.

— Ну, хлопчик, давай поработаем на пользу рабочего класса! Бери-ка лопату, да на тендер, подгребем уголек.

Володя послушно взял лопату, полез за кочегаром на тендер. Никифор уже поставил впереди паровоза зажженные фонари. Мерклый свет их бежал по шпалам и рельсам, как бы стараясь обогнать паровоз, прорваться через темноту.

Володя старательно швырял уголь. Ровный ветерок гудел в ушах. Из трубы выпрыгивали раскаленные искры, рассеивались по степи, гасли… Володя работал с таким усердием, что даже вспотел. Он задыхался. Но ему хотелось без конца бросать уголь, хотелось, чтобы паровоз все время бежал и бежал вперед…

«Скорее, скорее!» — выкрикивали, казалось, колеса.

Это была первая работа, которой Володя отдавался со всей юношеской страстью, с какой-то хмельной радостью.

Входные семафоры первых двух станций выжидающе светили зелеными глазами, здесь все было готово к пропуску паровоза. Стрелочники стояли у своих мест, дежурные по станции с готовыми путевками выходили на платформы, нетерпеливо помахивая фонарями. Поезд все дальше и дальше убегал от Подгорска. Но вот впереди засверкал алый огонь: семафор закрыт. Софрик, спустившийся с тендера в будку, раздраженно сплюнул, положил руку на регулятор.

— Неужто не пускают, подлецы?.. В чем дело?

— Аспидские души, — прохрипел из-под шали Никифор. — Приморозят нас в этом кабачке.

— Посмотрим, — мрачно ответил Софрик. — Митя, Володька, на всякий случай — на тендер! Ежели жандармы — бейте по головам углем!

Володя с Митей полезли на тендер. Володю тряс озноб, зубы выстукивали мелкую дробь. Он сознавал одно — сейчас должно случиться что-то опасное, от чего надо оградить паровоз. Нужно делать все так, как делают Софрик, Митя и Никифор… Митя отобрал с десяток увесистых кусков антрацита, присел у края тендера. То же самое сделал и Володя. Детский, необоримый страх бросал его то в жар, то в холод.

Долгий сердитый свисток. Паровоз замедлил ход. Красный огонь надвигался из глубокой синеватой тьмы. Вот он скоро повиснет над самой головой, но осторожный Софрик все еще не дает полной остановки…

Вдруг паровоз вздохнул и замер. Густой рев свистка ринулся в предрассветный сумрак.

— Держат, анафемы! — крикнул из будки Софрик и матерно выругался.

— Свисти, свисти! — отозвался с тендера Митя.

Но семафор продолжал загадочно светить спокойным вишневым огоньком. Володя не сводил с него напряженного взгляда. Софрик не переставал ругаться. И вдруг со стороны глухого полустанка донесся перестук колес.

— Едут на дрезине, — сообщил Софрик. — Нас встречают.

Дрезина подкатила. С нее спрыгнули три человека, плохо видимые в редеющей темноте. Двое бросились к лесенке паровоза, третий — к тендеру. Софрик, недолго думая, открыл регулятор. Паровоз рванулся вперед.

— Стой! — послышался свирепый окрик.

— А этого не хочешь? — насмешливо спросил Софрик и ударил тупоносым сапогом в толстое лицо жандарма, успевшего просунуть голову в будку. Жандарм издал короткий икающий звук, сорвался с лесенки, покатился под насыпь. Разъяренные крики неслись вслед паровозу.

— Ах, крючки проклятые, что удумали! — негодовал Софрик, двигая рычагом регулятора до отказа.

Третий жандарм все еще висел на задней ступеньке тендера. Митя заметил его первый и, когда голова жандарма высунулась из-за тендера, швырнул полупудовый кусок угля, но не попал.

В ту же секунду ударил выстрел, и Володе засыпало глаза мелкой угольной пылью. Жандарм промахнулся. Володя, не целясь, наугад, стал бросать уголь. Он швырял кусок за куском, пока руку его не придержал Митя.

— Хватит, чудак, ты весь уголь разбросаешь.

Володя опомнился. На голову его сыпались розовые искры. Паровоз мчался так быстро, что телеграфные столбы мелькали с головокружительной частотой. Ветер в ушах весело насвистывал. Враждебный полустанок остался позади.

— Ну, зачем так горячиться? — с недоумением сказал Митя. — Жандарм и без тебя давно ноги поломал.

— Что, хлопчик, напугался? — улыбаясь, спросил Софрик. И тут же отпустил по адресу жандармов хлесткое ругательство.

Володя жадно пил из чайника пахнущую ржавчиной воду. Светало, когда он, простясь с Софриком, Митей и Никифором, сошел с паровоза у семафора станции Овражное. Он решил сначала проведать отца и мать, а затем уже добираться до Чайкино.

Солнце еще не всходило. В степи было неприютно, сыро и холодно. С обеих сторон железнодорожного полотна лежали сизые, как снежные сугробы, пласты тумана. Вдали маячил, ритмично покачиваясь, сиротливый огонек. Возможно, это шел, осматривая путь, Макар Бочаров.

Обычная спокойная тишина обнимала степь. Ничто не напоминало здесь Володе о Подгорских событиях, а мелькающий вдали мирный свет фонаря лишь подчеркивал нерушимое течение жизни линейных железнодорожников.

Но это было только первое обманчивое впечатление. В будке сто пятой версты уже не спали. Фома Гаврилович и Варвара Васильевна, напуганные слухами, встретили Володю радостными восклицаниями…

В кабинете начальника Подгорского отделения службы движения с начала забастовки, не умолкая, стучал аппарат Морзе. Было далеко за полночь, а бледный, измученный телеграфист работал не сменяясь.

Связь с кабинетом начальника дороги и жандармским управлением поддерживалась непрерывно. У аппарата дежурили начальники дистанций всех служб; каждые четверть часа они получали из управления дороги противоречивые распоряжения и надоедливые запросы.

Это действовало на всех раздражающе. Мефодий Федорович, позеленевший от бессонных часов, нервничал, негодующе говорил:

— Что они там, с ума сошли? Кого я посажу на паровозы? Так и спросите: кого я посажу на паровозы?

Телеграфист с равнодушным и покорным видом передавал в управление вопрос начальника участка тяги.

Чистенький, аккуратный, с круглым животом, напоминавший чем-то сдобный колобок, начальник отделения (и фамилия у него была уютная и приятная — Малько), заложив за спину пухловатые руки, насмешливо спрашивал Шатунова:

— Сколько же у вас паровозов под парами, душа моя? Только четыре? Да из них один утащили из-под носа забастовщики. Ха-ха… А мне нужно сорок четыре… Дорогой мой, Мефодий Федорович, сорок четыре!

Спокойнее всех вел себя Ясенский. Расстегнув тужурку, небрежно развалясь на кожаном диване и откинув белую длинную кисть руки, он слегка в нос тянул:

— Почему они каждые десять минут осведомляются о новостях? Что ж они думают, — мы тут знаем, что делается в семье каждого забастовщика? Передайте им, господин телеграфист, одну только фразу: на станции Подгорск тихо. Да… Тихо и — все. В самом деле, господа, прислушайтесь, какая тишина. Где ваши паровозы, Мефодий Федорович? Где поезда, телефонные звонки? Тишина и запустение, любезные господа. А это пострашнее всяких вооруженных столкновений. Если бы они там, в управлении, поняли смысл этой тишины, они не задавали бы нам праздных вопросов.

Ясенский прищурился, растянул губы в надменно-презрительной улыбке. Никто не мог понять, шутит он или говорит серьезно. Все испытывали гнетущую тяжесть, устали от шумного дня, а главное — никто не знал, что может произойти через полчаса или час.

При последних словах Ясенского начальники переглянулись. Тишина на станции и в самом деле была могильная. Она чувствовалась и здесь, в кабинете; ее не мог рассеять даже неумолкающий треск телеграфного аппарата. Узловая электростанция не работала, и плотная тьма заслоняла высокие, наполовину завешенные портьерами окна. Она, казалось, готова была хлынуть в кабинет, как нечто живое, перед чем не устоял бы худосочный свет двух керосиновых ламп.

Слова Ясенского еще больше сгустили общее мрачное настроение; всем стало не по себе.

— Положение наше дурацкое, господа, не правда ли? — продолжал Ясенский все тем же небрежным тоном. — Вы только вдумайтесь, Мефодий Федорович. Вы, старый инженер, — хозяин и вместе с тем не хозяин своего участка. Все зависит от того, захочет ли завтра какой-нибудь Андрюха или Митюха сесть на паровоз. Истинная пружина событий, оказывается, в Андрюхе и Митюхе… Стоило вчера им поставить ваши паровозики, и вам, голубчик, грош цена. Так кто же хозяин, спрашивается? Вы или они?

— Осиноватское депо забастовало, — заявил вдруг телеграфист, растягивая ленту.

— Слышите? — вытянул палец Ясенский. — Опять депо, Мефодий Федорович? Что за чертовщина, всегда начинает служба тяги!.. Помните наш разговор при расследовании овражненского происшествия? Вы еще, кажется, отдавали пальму первенства в будущей забастовке моей службе, а вышло наоборот. Мои-то на линии пока ковыряются потихоньку, а ваши уже успели натворить черт знает чего. Мне рассказали, как вы с ними разговаривали вчера… — Ясенский потянулся, зевнул. — Признаться, я был удивлен. Вы успокаивали этих сукиных детей, как привередливых богатых родственников, пришедших к вам в гости. Говорят, они даже не захотели вас слушать… Ведь это же форменный провал, Мефодий Федорович! Гран-скандал на всю дорогу!

— Интересно, как действовали бы вы на моем месте, Владислав Казимирович? — сдержанно проговорил стоящий у аппарата Шатунов, сердито комкая и отбрасывая прочитанную телеграфную ленту.

— О… Я бы, конечно, не успокаивал их мармеладными фразами. Этим вы навредили не только себе, но и нам. Знаете: если хотите властвовать — обещайте. Побольше обещайте. Ну, скажем, требуют они прибавки жалованья на гривенник, обещайте двугривенный. Не понравился кто-нибудь из начальников — снимайте, а через день-два приглашайте его в другую дверь, и так далее. И делайте это уверенно, без оглядки. Никогда не мямлите. На умелых обещаниях сохраняли себя правительства, создавалась прочная политика.

Глаза Ясенского насмешливо сузились. В его рассуждениях все почувствовали что-то обидное, не соответствующее моменту, граничащее с шутовством.

Инженер Синебрюхов, все время молчавший, сказал с упреком:

— Рабочие теперь не поверят вашим обещаниям, Владислав Казимирович, как бы вы ни старались и какие бы формы обещаний ни придумывали.

— Какие же меры вы предлагаете для прекращения забастовки? — сдержанно спросил Ясенский.

— Я ничего не предлагаю, — уклончиво ответил Синебрюхов. — Трудно что-либо предложить, когда события развиваются таким образом.

Синебрюхов загадочно-насмешливо взглянул на начальников, натянул помятую инженерскую фуражку, накинул на плечи шинель и вышел.

Ясенский внимательно посмотрел ему вслед.

— Не нравится мне этот ваш Синебрюхов, — сказал Шатунов. — Мне кажется, он имеет прямое отношение ко всей этой истории.

— Его любят рабочие — это мне известно, — коротко бросил Ясенский. — Но я знаю и то, что на этого человека всегда можно опереться. Рабочие его послушают.

Телеграфист, что-то быстро списывавший с ленты на бланк, вдруг крикнул:

— Шифрованная телеграмма для жандармского ротмистра!

— Что же… Вызовите его к телефону, — сказал Ясенский и обратился к Мефодию Федоровичу. — Можно подумать, что эта телеграмма и есть то спасительное руководство к действию, которое поставит все на свои места. Как бы не так! Старое, отжившее, зашифрованное руководство: «Патронов не жалеть!» — Ясенский отвел Шатунова в дальний угол кабинета и заговорил вполголоса. — Вы думаете: все будет так, как в девятьсот пятом? Неужели не понимаете, что, пока у нас в России будет это бездарное величество с окружением из Распутиных и валяй-марковых, народ не перестанет время от времени прокатывать нас на тачке или купать в мазуте, как этого вашего держиморду-нарядчика! Будут прокатывать — и не раз. — Ясенский поднял палец. — Но у нас есть и такие деятели, как Павел Николаевич Милюков, профессор Некрасов, князь Львов… Это — сливки единственной партии, которая выведет Россию из тупика распутинщины и прочих азиатских безобразий. Нам нужны сейчас не штюрмеры вверху и не лощеные «пистолеты», вроде Дубинского, внизу, а настоящие умные люди — подлинный союз народа с просвещенными передовыми людьми. Нам нужна конституционная платформа, которая объединила бы всех русских людей в общем доверии и общих целях на благо России. События, Мефодий Федорович, заставляют нас заново осмотреться. Мы, честные, инженеры, должны объединиться и готовиться к созданию новой России… — Ясенский помолчал, добавил шепотом: — Иначе придется сдавать позиции Андрюхам и Митюхам… А это не одно и то же.

На лице Шатунова отразилось изумление. Он не ожидал от Ясенского такой откровенности и решительности тона.

— Признаюсь, все это ново для меня, — пробормотал он. Что же вы предлагаете?

Ясенский вынул из кармана тонкий надушенный платок, встряхнул его, приложил к носу, отчего голос стал совсем глухим и чуть гнусавым.

— Для начала я предлагаю создать особую комиссию из наиболее старых уважаемых железнодорожников, — таких, например, как вы, Мефодий Федорович (при этих словах польщенный Шатунов приятно заулыбался, пробормотал: «Что вы, дорогой Владислав Казимирович?»)… Нет, нет, не возражайте. Вы старый, уважаемый специалист, — продолжал Ясенский. — Ваш машинист Илья Ступин и мой дорожный мастер Антипа Полуянов тоже должны войти в комиссию. Они помогут нам сорвать забастовку и вернуть жизнь нашему участку. А общие цели для нас ясны — собирать по железной дороге наших единомышленников, чтобы в момент катастрофы передать управление страной и, в частности, транспортом в надежные руки.

Шатунов только кивал головой.

— Да вы глубочайший политик, Владислав Казимирович, ей-богу! — восхищенно воскликнул он наконец. — С этой минуты я верный ваш слуга!

— Вот и договорились, — небрежно бросил Ясенский. — Завтра же соберем совещание железнодорожников и такую комиссию изберем. Надо действовать.

— И вас предложим в ее председатели, любезно подсказал Мефодий Федорович. — Вы нас ободрили, Владислав Казимирович.

Ясенский слегка склонил голову.

Телеграфист тем временем принял телеграмму о прохождении экстренного поезда с начальником Н-ской дороги. Конечным пунктом следования значилась станция Подгорск. Ясенский и Шатунов переглянулись.

— Вот приедет барин — барин нас рассудит… Не так ли? — засмеялся Владислав Казимирович. — Будем надеяться, что с приездом его превосходительства все образуется.

— Знаете, я уже верю, что начальника дороги повезут отсюда ныне бастующие машинисты… — Мефодий Федорович приложил палец к губам — …и не на тачке, а на лучшем паровозе…

Выйдя из кабинета, Синебрюхов направился прямо на конспиративный телеграф Подгорского стачечного комитета. В тесной кладовой электротехнических мастерских, на дне вокзального подвала, так же, как и в кабинете Малько, трещала выносливая, привычная ко всему «морзянка». Красноватый свет единственной угольной электролампочки освещал кладовую. Вокруг громоздились ящики с аппаратурой и изоляторами, круги проволоки и прочий железный хлам.

Сюда вели ходы, известные только двум-трем человекам, — через грязные запустелые пролазы в полуподвальных окнах, через темные подземные коридоры и лестницы. Жандармы не подозревали, что чуть ли не под их ногами прятался забастовочный центр, откуда передавались по линии телеграммы самого крамольного свойства.

За аппаратом сидел член стачечного комитета Устиныч, недавно вернувшийся с совещания на квартире Софрика. Очень худое и бледное, с впалыми щеками, лицо его было усталым, угольно-черные глаза болезненно-злобно светились.

Устиныч внешне являл собой образец измученного невылазной нуждой и бесконечными ночными дежурствами железнодорожного телеграфиста далекого прошлого: сутулая фигура, узкая впалая грудь под потертой форменной тужуркой с выцветшими канареечно-желтыми кантами, всегдашняя профессиональная раздражительность и нервозность. Но за обычными тусклыми чертами подавленного однообразием службы маленького человека часто чувствовалась гневная сила, готовая вырваться наружу — и тогда невзрачность Устиныча исчезала, голос его начинал звенеть стальными нотами, в глазах загоралось бесстрашие и упорство.

Борис Сергеевич застал Устиныча за передачей очередной депеши для дорожной конфликтной комиссии. У аппарата, наматывая на тамбур ленту, стоял Воронов. Он был резкой противоположностью Устинычу. Высокий, сухощавый, плечистый, с жесткой белесой щеткой коротко остриженных волос — след недавнего пребывания в тюрьме, — он весь словно был сплетен из сухожилий; под ластиковой тужуркой угадывались крепкие мускулы, натренированные в долгом физическом труде. Движения его отличались четкостью и размеренностью, взгляд светло-серых умных глаз был тверд и спокоен. Говорил Воронов хотя и резковатым, но ровным, никогда не возвышающимся до крика голосом.

Казалось, он всюду, где бы ни был, чувствовал себя так же, как в своей паровозной будке во время движения поезда, где нервозность и суетливость считаются самыми плохими качествами.

Воронов и здесь, в засекреченной аппаратной узлового стачечного комитета, оставался тем же опытным, хладнокровным машинистом, который ведет тяжелый поездной состав по трудному перегону… Отстраняя длинной костлявой рукой свисающую с потолка серую паутину и хмуря косматые брови, он вполголоса диктовал Устинычу текст телеграммы.

— Что нового наверху, Борис Сергеевич? — спросил Воронов, когда Синебрюхов, нагибая голову, вошел в кладовую.

— Я прямо с совещания начальствующих. Осиноватцы забастовали — это первая новость, — ответил Борис Сергеевич. — Вторая — сам начальник дороги жалует к нам договариваться с бастующими. Сейчас узнал на станции.

— Новость ловкая, — усмехнулся Устиныч, продолжая работать ключом.

— Да… Сам уважаемый Август Эдуардович Штригер-Буйновский будет разливать перед нами мед и елей, хлопать по щечкам, гладить по головкам, раздавать премии и повышения, а другой рукой потуже затягивать петлю на шее железнодорожников. Наши же начальники уже подыскивают штрейкбрехеров и, конечно, завтра постараются склонить массу к прекращению забастовки. Что говорит конфликтная миссия, Воронов?

— Это не комиссия, Борис Сергеевич, а самая настоящая шлюха, — негодующе заговорил Воронов. — Крутит подолом туда-сюда. Видать, все они там танцуют под одну дудку. Ни одного нашего человека нет в этой комиссии.

— Заранее позаботились, мерзавцы. Как и следовало ожидать, нас с самого начала отрезали от главных узлов. Ковригин, конечно, прав: в управлениях дороги и в жандармских канцеляриях тоже не дураки сидят. После девятьсот пятого года они все время стараются разъединять наши силы. Службу от службы отгораживают китайской стеной. Разогнали союзы, вместо них развели баптистские общины и всякие хоровые кружки. Создали видимость привилегий для некоторых специальностей. Но народу глаза этим не замажешь. Вчерашний день показал, как сильна наша железнодорожная армия… Мы будем держаться, Воронов, и докажем, даже если нас заставят завтра отступить, что мы готовы к новому бою.

— Докажем! — ответил Воронов. — Ну-ка, Устиныч, стучи еще, зови к аппарату эту шлюху.

— У аппарата председатель конфликтной комиссии Воротынцев, — наклонясь к рычагу аппарата, прочитал на слух Устиныч.

— Ага… — Воронов ткнул пальцем в аппарат. — Сыпь-ка ему, Устиныч: в шесть утра истекает срок ответа. Не забыл ли он, случаем, про это? Не забыл, говорит? Тогда клюй: ежели он… как его величать — господин или товарищ? — обернулся Воронов к Борису Сергеевичу.

— Величай господином, какой он тебе товарищ, — уголками губ усмехнулся Синебрюхов.

— Так вот, господин Воротынцев, ежели ровно без одной минуты в шесть Подгорский стачечный комитет не получит от вас ответа, ни один паровоз и ни один вагон не выйдет за семафор станции… Это первое… Точка.

— Так… Точка, — тряхнул ключом Устиныч.

— Резонно, — одобрил Борис Сергеевич.

Воронов продолжал, не повышая голоса:

— Второе: каждый паровоз будет взят под охрану местной дружиной; в случае попытки вывести его под состав, будут приняты самые энергичные меры.

Воронов поднес к глазам бумажку, стал диктовать с нее:

«Предупреждаем — на станции Б. скопилось до трех тысяч вагонов воинского груза и десять эшелонов. Образовалась пробка. Точка. Разгрузка узлов и движение поездов не начнутся до тех пор, пока не будет получено согласие на наши требования за подписью начальника дороги или министра!» Все. Точка. Какой будет ответ?

Устиныч приставил к аппарату ухо. Черный рычажок чуть шамкал: протяженность телеграфной линии была большая, поэтому ток в электромагнитных катушках еле трепетал, как пульс умирающего.

«Ваш разговор будет передан заместителю начальника дороги — на слух ловил чуть слышный стрекот аппарата Устиныч. — Сообщаю: несмотря на неоднократные напоминания конфликтной комиссии, ответ от министра еще не получен».

— Ах, сволочи! — ругнулся Воронов. — Дальше?!

…«Конфликтная комиссия управления дороги добилась от начальника дороги разрешения в положительном смысле следующих пунктов. Арестованные машинисты депо Подгорск будут освобождены не позднее… не позднее пяти часов утра сего восьмого ноября… — Устиныч обрадованно блеснул глазами… — Если… если означенные арестованные не имеют за собой особых государственных преступлений, согласно соответствующих статей „Уложения о наказаниях“»… — Ничего себе, — утешили!.. — «В противном случае они освобождены быть не могут»… То есть, как же это! И могут, и не могут!

— Перебей, перебей, Устиныч… — спохватился Синебрюхов. — Скажи: пусть перечислят арестованных по фамилиям. В требовании указаны фамилии…

«Фамилии арестованных нам неизвестны, — прошамкал аппарат. — Приказ об освобождении отдан Подгорскому жандармскому отделению».

— Врут, — комментировал Синебрюхов. — Еще чего добилась комиссия?

…«Конфликтная комиссия совместно с управлением со своей стороны поставила вопрос перед министром путей сообщения о повышении жалованья рабочим и служащим и удовлетворении бытовых нужд. Министр дал ответ: вопрос о заработной плате на днях будет рассмотрен положительно во всероссийском масштабе»… Слепой сказал: побачим! — хихикнул Устиныч.

— Давай, давай, — сердито торопил Воронов.

…«Конфликтная комиссия со своей стороны выражает уверенность, что экономические требования рабочих и служащих станции Подгорск будут удовлетворены полностью, и настаивает перед стачечным комитетом отдать распоряжение о прекращении забастовки, ибо таковая ведет к дальнейшей разрухе транспорта, к анархии и дезорганизации среди рабочих и служащих. Конфликтная комиссия призывает тружеников Подгорского узла Н-ской железной дороги сегодня же приступить к работам, дабы не давать дурного примера другим участкам и не вести Россию на путь гибели. Только осознание своего долга перед Россией, общие усилия начальников и рядовых служащих в повседневном труде помогут нам укрепить транспорт. Настоящее подписали: председатель комиссии Гурьев, члены: от службы тяги — Епифанов, от службы движения — Петушков, Борисенко, от службы пути — Котлов, Силантьев, Гуковский. Копия циркуляра передается начальствующим линии для вывешивания на видных местах».

Устиныч отслонился от аппарата, облегченно вздохнул:

— Фу, будь он проклят! Поповский акафист — да и только.

— Передай ему, — снова глухо загудел под низким каменным потолком сердитый голос Воронова: — Господин Воротынцев, ваш ответ ничего определенного нам не доказывает. Точка. Стачечный комитет без одной минуты в шесть утра ждет от тебя, министра Трепова и ему подобных треповых самого серьезного ответа. Точка. И прошу не вилять хвостом. Точка. Председатель стачечного комитета Воронов. Точка…

Утром Ясенский срочно вызвал в Подгорск по телефону почетных железнодорожников. В числе вызванных были — Илья Ильич Ступин, Антипа Григорьевич Полуянов, начальник станции Овражное Чарвинский, несколько артельных старост и старших телеграфистов. Совещание, которое должно было противостоять бунтовщически настроенным рабочим, приурочивалось к приезду начальника дороги.

События тем временем двигались своим чередом. Забастовка на станции Подгорск многим начальствующим лицам не казалась неожиданной. Некоторым она представлялась неизбежным бедствием, вроде надвигающейся холерной эпидемии. Призрак девятьсот пятого года вставал перед чиновниками из управления дороги. Их растерянность выливалась в еще большее административное рвение, в шумливое многословие приказов и циркуляров. Самые недальновидные из начальников думали, что всякое возмущение в среде служащих и рабочих дороги можно затушить бумажным ливнем, доносами, ведомственной чехардой. Никогда связь между кабинетом министра, управлениями дорог и жандармскими управлениями не была такой действенной, как в эти дни первых предвестников великой грозы. Никогда телеграф не передавал столько шифрованных донесений…

Административный аппарат железной дороги работал безукоризненно, а механизм самой дороги с каждым часом ворочался все медленнее, скрипя и повизгивая плохо смазанными, изношенными колесиками. Воинские и товарные поезда давно шли без всякого расписания, среднесуточная скорость их снизилась вдвое. Составы часами простаивали на узловых пунктах в ожидании паровозов. Недоставало топлива, погрузка его падала с каждым днем — не хватало вагонов.

Стада искалеченных паровозов заполняли станционные кладбища. Начальники участков тяги осаждали управление дороги паническими донесениями, вводили жесткие графики для паровозных бригад, штрафовали и арестовывали за самые ничтожные упущения, но число «больных» паровозов не сокращалось. Машины питались тощим углем, плохим маслом, грязной, негодной водой; от этого портились котлы, текли дымогарные трубы, быстро изнашивались части…

Об этом знали в управлении дороги, в министерстве, но ограничивались новым потоком многословных циркуляров. Начальник военных сообщений требовал ускорения военных перевозок, угрожающие приказы обрушивались на головы линейных начальников. А на узловых станциях все образовывались пробки из воинских грузов и боеприпасов, и тяжесть вины за их задержку взваливалась на рядовых агентов движения и тяги.

Сотни тысяч пудов коммерческих грузов лежали в пакгаузах в ожидании погрузки. Они расхищались самой же клиентурой; кассы дороги выплачивали получателям огромные суммы за «бесследную» пропажу грузов, убытки дороги исчислялись миллионами рублей; начальник коммерческой службы знал, что эти суммы идут в карманы богатой клиентуры, но не мешал этому, — ведь в личную его кассу тоже поступали немалые подачки, и какой смысл был от них отказываться?

На многих участках шпалы и рельсы не менялись в срок, насыпи размывались и осыпались, мосты медленно разрушались, на уклонах не хватало положенного количества костылей, рельсы разъезжались в стороны, и поезда валились под откос, погребая под своими обломками людей. Но это беспокоило только немногих честных начальников и специалистов; остальные смотрели на это, как на непредотвратимое бедствие, рассуждая: на то и железная дорога, чтобы на ней происходили крушения. Механика необходимых расследований была построена так, что всякую вину можно было быстро свалить на дорожного мастера, стрелочника, путевого сторожа, машиниста, дежурного по станции. Настоящие же виновники спокойно торговали рельсами, костылями и о состоянии железнодорожного полотна совсем не заботились…

Да и зачем перестраивать дорогу на новый технический лад, когда и без этого можно наживаться на материалах и грузах? Носить сверкающий петлицами и погонами мундир, промчаться в блещущем зеркальными стеклами и лаком служебном вагоне по линии, нагнать страху на подчиненных можно и без технических нововведений. Главное — чин, высокое служебное положение и солидный счет в банке… Сотни крупных железнодорожных чиновников были увлечены служебными интригами, изобретением новых, изощренных способов для достижения своих карьеристских целей. Перемещения и повышения занимали их умы больше всего.

И когда разнеслась весть о забастовке в Подгорском узле, в управлении дороги в первую очередь начали прикидывать, на чьем служебном положении это отразится, какие последуют перемещения и новые назначения. Только потом возникло беспокойство; люди из управления увидели, как сильно расшатано основание, на котором возвышалось здание чиновничьего аппарата… И как бы впервые предстала перед ними вся картина запустения железнодорожного хозяйства. Все увидели: оно поддерживалось только руками безымянных тружеников. И стоило этим рукам перестать поддерживать трухлявое здание, как оно затрещало, закачалось, готовое рухнуть…

………………………………………………………………………………………………………………………………

Экстренный поезд мчался без остановки, приближаясь к Подгорску. В роскошном, блистающем синим лаком салон-вагоне, в купе, похожем на будуар избалованной женщины, сидел начальник дороги Август Эдуардович Штригер-Буйновский.

Серый скучный свет пасмурного ноябрьского утра медленно заполнял купе. На маленьком с замысловатой резьбой столике горела под шелковым зеленым абажуром электрическая лампочка. В широком окне мелькали телеграфные столбы; то опускаясь, то поднимаясь, убегали назад провода. Летя с восьмидесятикилометровой скоростью, поезд как бы старался вырваться из проволочного заграждения — и не мог.

Свита секретарей и многочисленных чиновников с ревизором Рыгуновым во главе недавно покинула Августа Эдуардовича; он сидел в купе один, откинувшись на спинку мягкого, обитого голубым бархатом дивана, прикрыв широкой белой рукой глаза и, казалось, дремал под приглушенный перестук колес и мерное покачивание пружинных рессор.

Это был ещё не старый, но тучный и обрюзгший человек. Широкий, розоватый на кончике нос, дряблые щеки, тройной подбородок и хмурый взгляд мутных глаз придавали лицу тяжелое, брюзгливое выражение. Аккуратно подстриженная треугольная белокурая бородка упиралась в белую смятую манишку; мешковатый мундир с темно-зелеными петлицами путейца, серебряными пуговицами и крупным золотым орлом на правой стороне груди был небрежно расстегнут.

Выходец из семьи обрусевших немцев, Август Эдуардович блестяще закончил путейское образование в Германии, потом вернулся в Россию, быстро прошел путь от инженера изыскательной партии на постройке железной дороги до крупного поста в Министерстве путей сообщения. Этот пост был куплен за крупную взятку. Еще при постройке дороги Август Эдуардович ухитрился нажить на незаконной поставке шпал тридцать тысяч, что и послужило началом его карьеры.

Теперь Август Эдуардович был крупнейшим акционером частной железнодорожной ветки, имел двести тысяч годового дохода, два крупных имения, генеральский чин и поговаривали уже о том, что скоро он займет пост товарища министра…

Август Эдуардович опустил руку, сонные глаза его уставились в окно. Мимо проносились обнаженные красноватые заросли посадок, однообразно серые решетчатые ленты снеговых щитов. Землисто-бурая степь наводила уныние. На лице начальника дороги выражались скука и раздражение. Он все еще был под впечатлением недавних переговоров с министром и злился.

Министр непозволительно медлил с ответом — что делать, уступать забастовщикам или быстро оперировать образовавшуюся на теле дороги опухоль? Еще несколько часов, и дорога будет окончательно парализована; главная артерия, по которой течет свежая кровь к фронту, окажется перерезанной.

Разве не знает об этом министр? Из переговоров с Петроградом стало ясно, что даже государь знает о создавшемся положении. Правда, забастовка на Подгорском узле была только слабым отзвуком недавних октябрьских стачек, охвативших крупные рабочие центры России. И хотя в этих стачках сам министр склонен был видеть первые предвестники более мощных государственных потрясений, хотя правительственную клику лихорадило, а события на фронте становились зловещими, он отделывался недомолвками:

«Действуйте крайне осторожно, по своему усмотрению. Требования рабочих могут быть удовлетворены лишь в том случае, если существует опасность распространения стачки по всей дороге и вооруженного выступления».

Но как же узнать, существует ли такая опасность? Не думает ли министр, что несколько сот жандармов, расставленных по всем станциям линии, — это достаточно надежный барометр для определения политической погоды?

Хорошо, он, Штригер-Буйновский, будет действовать по своему усмотрению. Рабочие и служащие еще верят ему: он это знает. Разве он не выполнял своих обещаний? Искусно выделял нужных людей, поощрял их премиями; предпраздничные денежные выплаты стали на его дороге системой. Теперь он сможет сократить жалованье одним и прибавить другим, наиболее неспокойным или особо необходимым дороге людям. Во многих депо были десятки машинистов и их помощников, которых начальник дороги лично поощрял каждый год.

Найдутся и такие, кого можно перевести за какие-нибудь упущения в низшие разряды или совсем уволить. Эту пертурбацию при образцовой работе административной машины сделать нетрудно. Ловкой механикой перемещений, увольнений, снижений и повышений управление дороги не раз добивалось успокоения. Это называлось «периодическим причесыванием штатов».

Разве имя начальника дороги в управлении, в канцеляриях служб на линии не окружено прямо-таки сиянием? Правда, этого он добился немалой благотворительной деятельностью, не раз отмечавшейся в приказах по линии. Ведь это по его инициативе начали строить две железнодорожные больницы, пять двухклассных училищ, два санатория для служащих дороги. Разве не он открыл некоторый кредит железнодорожному обществу потребителей, поощрял строительство новых магазинов и лавок? Об этом знали на линии все, потому что приказы о деятельности начальника дороги вывешивались всюду — в вагонах, на заборах захолустных полустанков… Портреты Августа Эдуардовича в тяжелых рамах тоже висели всюду — в дежурных кондукторских и паровозных бригад, в станционных помещениях, во всех канцеляриях. Всюду можно было видеть важное толстое лицо с обвисшими мешками щек, остроугольную бородку.

…На станции Подгорск все было готово к встрече начальника дороги. Правда, забастовка не позволяла провести эту встречу с соблюдением всех церемоний. На перроне собрались только начальники участков служб, их помощники и несколько жандармов во главе с Дубинским. Никаких торжеств не устраивалось, — все считали обстановку не совсем удобной для этого.

Как только поезд подошел, начальники гурьбой устремились к салон-вагону. Впереди всех, по обыкновению, размашисто шагали Ясенский, Мефодий Федорович и Дубинский.

Жандармский ротмистр был, как всегда, подтянут и выглядел щеголеватее всех. Чтобы не показывать следов своего вчерашнего позора, он даже отказался от повязки. Лицо его было обклеено полосками пластыря, обильно припудрено. Духами от ротмистра пахло так сильно, что Мефодий Федорович, противник всяких туалетных тонкостей, поминутно фыркал и морщился.

Секретарь Штригер-Буйновского пригласил начальников в салон.

Август Эдуардович сидел все в той же небрежной и ленивой позе, мундир его был расстегнут. Недовольно покряхтывая, он поздоровался с каждым начальником в отдельности за руку, а Ясенского даже легонько обнял. И все сразу расценили это как знак особенного расположения к Ясенскому.

Август Эдуардович обвел начальников брюзгливо-грустным, укоризненным взглядом.

— Что же это вы, господа, вздумали ссориться с рабочими? Э? Один из лучших участков, и вдруг…

— Несмотря на все старания, ваше превосходительство… — начал было Мефодий Федорович, но начальник дороги махнул рукой.

— Знаю, знаю о ваших стараниях… Доложите кто-нибудь один о состоянии участка.

Мефодий Федорович витиевато и пространно, скучным канцелярским языком рассказал о событиях. Август Эдуардович слушал, капризно отставив нижнюю толстую губу.

— Вы скажите, вызывали к себе наиболее исполнительных и аккуратных машинистов? — спросил он, когда Шатунов замолчал. — Каждого в отдельности? Разговаривали с ними? Э? Голубчик, кто же у вас будет ездить на паровозах? И сегодня же? Кто?

Шатунов недоуменно пожал плечами.

— Я сейчас хочу разговаривать с представителями рабочих. Готовы они у вас? — Штригер-Буйновский решительно встал с кресла. — Почему не подготовили делегацию? Позовите мне немедленно представителей.

— Они прибудут через час, — ответил Ясенский, имея в виду вызванных с линии Полуянова, Чарвинского и других.

— Вам, ротмистр, — обратился начальник дороги к Дубинскому, — сегодня утром передано полковником распоряжение освободить арестованных. Освободили вы их?

Дубинский встал, придерживая шашку, почтительно, но с достоинством ответил:

— За исключением арестованных вчера и участвовавших в насилии над властями — все освобождены.

— Всех, всех освободите… Как это случилось, что вы вместо главных зачинщиков арестовали лучших наших машинистов?

Дубинский замялся.

— Извините, обстоятельства. Освободить всех, к сожалению, не мог…

Начальник дороги нахмурился. Крупная голова ушла в широкие плечи, толстый затылок побагровел.

— Почему не могли, ротмистр? Арестованные — мои служащие.

— Но я должен… — стукнув каблуками, вытянулся Дубинский.

— Что вы должны, ротмистр? — нетерпеливо морщась, спросил Август Эдуардович. — Помимо жандармского управления, сейчас вы подчиняетесь и мне, имеющему особые полномочия. И потрудитесь следовать моим указаниям.

— Я к вашим услугам, — щелкнул каблуками Дубинский.

— Имейте в виду, ротмистр, нам нужен определенный эффект, — более мягко добавил начальник дороги. — Арестованных, конечно, не зачинщиков, нужно освободить немедленно, а потом, когда буря утихнет, мы вернем их вам. Но где же представители? — вновь забеспокоился Август Эдуардович.

Начальники засуетились, секретари забегали по салон-вагону.

…Первыми явились к начальнику дороги члены стачечного комитета. Это были Устиныч, Мокеич, Синебрюхов и еще двое рабочих службы пути. Ясенский и Дубинский хотели их задержать и не пустить к Штригер-Буйновскому, но это им не удалось. При виде своего помощника в столь неожиданной роли Ясенский чуть не вскрикнул от изумления.

— Ну, что я вам говорил? Борис Сергеевич приготовил нам сюрприз, — толкнув Ясенского локтем, прошептал Шатунов.

Синебрюхов насмешливо посмотрел на Ясенского, еле заметно поклонился.

Чтобы смягчить неловкость положения, Ясенский, натянуто улыбаясь, сказал:

— Надеюсь, Борис Сергеевич, в вашем лице мы будем иметь достойного посредника в переговорах с рабочими.

— Достоинство сторон должно быть обоюдным, Владислав Казимирович, — тихо и серьезно ответил Синебрюхов.

В свите чиновников, обступивших стол начальника дороги, раздался учтивый, приглушенный говорок. Главный ревизор Рыгунов смотрел на Синебрюхова, как на изменника; белый ус его свирепо вздрагивал. Наклонясь к Августу Эдуардовичу, он что-то прошептал ему на ухо. Недовольное лицо начальника дороги сразу оживилось.

— Присаживайтесь, — подчеркнуто любезно пригласил он Синебрюхова. — Прошу.

Борис Сергеевич был уж готов присесть на пододвинутый кем-то стул, но, обернувшись и увидев, что товарищи его стоят, теребя в руках фуражки, отставил стул.

— Инженер Синебрюхов, это вас уполномочили рабочие вести переговоры? — насмешливо спросил Штригер-Буйновский.

— Нас здесь пять человек. Я бы хотел, чтобы вы разговаривали одинаково со всеми, — вежливо попросил Борис Сергеевич.

— Ах, вон как! — нижняя губа начальника дороги выпятилась. — Очень приятно разговаривать с интеллигентным человеком даже по такому вопросу. Вы, очевидно, пользуетесь большим доверием рабочих, господин Синебрюхов, и, как начальник, заинтересованный в установлении порядка на вашем участке, надеюсь, пришли помочь нам устранить конфликт? Э?

— Все будет зависеть от вас… Рабочие не менее заинтересованы в том, чтобы устранить недоразумение. Если воля управления дороги будет направлена…

— Да, да, она будет направлена, — перебил начальник дороги. — Наши добрые намерения всегда должны быть устремлены к тому, чтобы наши подчиненные были довольны своим положением. Запомните это, инженер Синебрюхов. Но всегда находятся люди, подстрекающие рабочих и служащих к недовольству, есть и такие, что потакают бунтовщикам…

Гнев начальника дороги сразу передался и его послушной челяди. Зашевелились, заволновались чиновники: угодливо заблестели глаза, лица стали деревянными, надменными.

— Я готов разговаривать с рабочими… Но… Но кто вас уполномочил говорить от имени всех рабочих? Кто? — уже кричал начальник дороги. Одутловатое лицо его стало сизо-багровым, толстые пальцы быстро шарили по столу, мешки щек дрожали.

— Мы представляем собой комитет, избранный большинством, — сдержанно напомнил Синебрюхов. — Рабочие поручили нам потребовать у вас ответа, срок которого…

Начальник дороги снова перебил, с каждым словом повышая свой властный хрипловатый голос:

— Я не желаю разговаривать с бунтовщиками, не желаю! — По рядам начальничьей овиты пробежал одобрительный шепот. — Я буду разговаривать только с преданными дороге рабочими. Кто вас избрал? Бунтовщики, анархисты, германские шпионы?! Пусть сегодня же выберут новых людей. Господин Ясенский, назначьте место, созовите служащих и рабочих узла, и пусть они сами выберут новых уполномоченных. Я буду присутствовать на этом собрании. Что вы говорите? Да, да… Сам.

Август Эдуардович кипятился все более. Молчавший Устиныч вдруг быстро шагнул к столу.

— А мы все-таки заставим выслушать нас, господин Штригер, мы тоже будем присутствовать на собрании.

— Нет, нет, нет — замахал руками начальник дороги. — Мы вас не пустим на это собрание. Слышите, ротмистр? Вы их не пустите, не так ли? Какие вы уполномоченные? Вы разбойники, бунтовщики… Вот вы… — ткнул начальник дороги пальцем в Мокеича. — Вы рабочий, вы машинист…

— Так точно, машинист…

— Зачем же вы здесь? С ними? Пойдите и передайте своим товарищам: трем паровозным бригадам, которые завтра утром первые выведут свои паровозы на контрольную, будут выданы денежные премии в сумме месячного оклада с объявлением в приказе по дороге. Идите, старина, и передайте.

— Это первоклассный машинист, ваше превосходительство, — поспешил вставить Шатунов.

— Тем более… Вы сами сделайте первый почин. Как ваша фамилия?

Мокеич молчал.

Мефодий Федорович назвал фамилию машиниста.

— Господин секретарь, — обратился Август Эдуардович к прилизанному чиновнику, — немедленно отпечатайте приказ о премиях.

Секретарь скрылся в соседнем купе, где бойко трещала пишущая машинка.

Мокеич разгладил седые усы, переступая с ноги на ногу, угрюмо заговорил:

— Ишь ты, как ловко придумали. Подкупом, значит, желаете взять. Оно, конечно, господин начальник, каждому захочется получить месячный оклад, так что вы, действительно, кое-кого купите. Но как же насчет остальных? Всем-то вы окладов давать не будете? Тоись, как же насчет требований, чтоб, допустим, изменить график, повысить жалованье или, скажем, установить восьмичасовой рабочий день?

— Передайте своим товарищам, — успокоившись, сказал начальник дороги, — что все эти вопросы будут решаться совместно со вновь избранной комиссией, а сейчас идите.

— Значит, вы не хотите разговаривать со стачечным комитетом? — наклоняясь к столу, спросил Синебрюхов.

— С вами не хочу, — развел руками начальник дороги. — Уж не обессудьте, буду разговаривать только с вновь избранными уполномоченными.

Ясенский торжествующе улыбался: план его полностью совпадал с действиями начальника дороги.

— Ну, и попали вы в историю, Борис Сергеевич, — осторожно беря помощника под локоть, шепнул ему на ухо Ясенский. — Очень смешное положение. Хотите, я вас выручу, скажу, что вы не посмели отказаться от поручения рабочих?

Синебрюхов освободил руку, презрительно посмотрел в выпуклые, спокойные глаза Ясенского.

— Нет, благодарю вас.

Ясенский пожал плечами, вынул из кармана платок, приложил его к носу.

— Пойдемте, товарищи, — кивнул Синебрюхов членам стачкома и, круто повернувшись, направился к выходу. За ним, тяжело топая по ковру салона, двинулись остальные.

Начальник дороги подошел к Дубинскому.

— Не скучайте, господин ротмистр, — сказал он и кивнул в сторону двери. — Они могут нам помешать на собрании. Нет смысла оставлять на свободе верхушку…

Дубинский не дослушал; вытаскивая на ходу револьвер из кобуры, бросился вслед Синебрюхову и его товарищам. Всю делегацию арестовали тут же, при выходе из вагона.

Как и было предусмотрено Ясенским, представители, вызванные с линии, явились к назначенному времени. Их было немного — человек десять, но это были именно те люди, на которых рассчитывал опереться начальник дороги. Весьма довольный предусмотрительностью Ясенского, он не переставал выражать ему свое благоволение.

За несколько часов общения с Ясенским он убедился, что перед ним человек, способный оказать управлению большую услугу. Видя расположение начальника дороги к Ясенскому, Шатунов изнывал от зависти и, силясь скрыть это от сослуживцев, с фальшивой улыбкой говорил:

— Барин, знаете ли… Не нам чета. Наш-то поляк — аристократ, а немчура — генерал. Вот они и сошлись.

И тут же уверял, что самое большее через неделю Ясенский получит назначение на пост начальника службы пути всей дороги.

— Уж будьте покойны, господа, — притворно улыбаясь, говорил Мефодий Федорович. — Забастовочка кое-кому облегчит карьеру.

Но Ясенский вел себя с достоинством, разговаривал со Штригер-Буйновским как равный с равным и ничуть не заискивал. Он смело высказывал, начальнику дороги свои суждения и планы.

Представители понравились Штригер-Буйновскому. Но не все они смотрели на дело одинаково. Антипе Григорьевичу Полуянову, в противоположность Аркадию Чарвинскому, вовсе не нравилась неожиданная миссия, возложенная на него начальником. Она никак не вязалась в его представлении с привычным делом — со шпалами, рельсами, костылями. Участие в комиссии он считал опасной барской затеей, которая может уронить его, Полуянова, в собственных глазах и во мнении рабочих околотка. А интересы рабочих Антипа Григорьевич, несмотря на свою суровость и привычку повиноваться начальству, всегда старался защищать. Все же он не посмел ослушаться и прибыл в Подгорск точно к указанному часу.

Полуянов давно интересовал Августа Эдуардовича. Его долголетняя беспорочная служба и суровая неподкупность были известны и управлению. Золотая медаль, прицепленная Полуяновым к пиджаку по случаю столь необычного выезда, вызвала невольное уважение. И все же этот хмурый, неразговорчивый старик не понравился начальнику дороги. Штригер-Буйновский нашел, что Полуянов себе на уме и особенного доверия не вызывает. За его сдержанными ответами и грубоватой простотой скрывалась, как думал Штригер-Буйновский, что-то враждебное чиновникам и аристократам.

Разглядывая украдкой Антипу Григорьевича во время беседы с представителями, Штригер-Буйновский, однако, пришел к выводу — лучшей фигуры для участия в комиссии не сыскать. Выйдет вот этакий старичина перед рабочими, скажет пару хотя бы и неуклюжих, но веских слов, — и доверие к комиссии обеспечено. Только устами этого железнодорожного патриарха можно поколебать мятежный дух, уверить рабочих, что все их требования будут выполнены.

Итак, решено! Речь на собрании, после выступления начальника дороги, будет держать дорожный мастер Полуянов.

Август Эдуардович тотчас же распорядился приготовить речь и отпечатать ее на машинке. Но Антипа Григорьевич, узнав о столь почетном поручении, выказал такое смятение и растерянность, что все были озадачены: Полуянова, казалось, подменили. Куда девались его степенность, спокойная простота и хитрая, себе на уме, сосредоточенность? Теперь это был не артельный «старшак» и требовательный подрядчик. Он сгорбился и, беспомощно разводя руками, озираясь, испуганно забормотал:

— Ваше превосходительство… Прошу уволить… Не приспособленный я к этому делу… Так? Отстраните, ради бога…

— Что, что? — нахмурился Август Эдуардович, пряча под усами невольную улыбку.

— Увольте, говорю, ваше превосходительство.

— От чего уволить? Не понимаю…

Антипа Григорьевич сгорбился еще пуще, так, что полы его длинного позеленевшего сюртука чуть не касались ковра салон-вагона.

— От речи, ваше превосходительство… Никогда речей никаких не говорил и не буду. Так?

После неприятного разговора с представителем стачечного комитета Августа Эдуардовича ожидало развлечение. Он улыбнулся.

— Но речь ведь заготовлена на машинке, ее нужно будет только прочитать…

— Уж освободите, ваше превосходительство. Да я уже плохо вблизи вижу. А очков не имею. Покорнейше вас прошу, помилосердствуйте… — упрашивал Антипа Григорьевич, и в маленьких прищуренных глазах его трепетал искренний испуг.

Присутствовавшие при этом чиновники едва сдерживали смех. Ясенский тоже стал уговаривать Антипу Григорьевича выступить на собрании, — но напрасно. Дорожный мастер обнаруживал все большее упорство, точно его посылали на самую страшную пытку.

Тогда Август Эдуардович решил покончить дело разом. Он никогда не отступал от своих, даже сумасбродных, решений и не терпел, когда ему прекословили.

— Довольно, — строго сказал он, — я приказываю вам, Полуянов! Вы наистарейший железнодорожник и не имеете права уклоняться от этой чести. Вы скажете на собрании речь.

Антипа Григорьевич побледнел, бородка его отвалилась книзу вместе с челюстью. Казалось, еще секунда, и старик упадет на ковер к общему удовольствию присутствующих. Не выполнить приказания начальника дороги, когда он привык выполнять распоряжения менее важных начальников — он не мог. Прикажут — и он готов хоть на плаху; к этому приучил себя Антипа Григорьевич с давних лет, этого требовал от других.

Он тихо ответил:

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Никто из этих высокообразованных начальников не понимал, что творилось в душе старого железнодорожного служаки. В их глазах он был только мужик, и все считали его более простым, чем был он на самом деле. Между тем Антипа Григорьевич страдал еще и от того, что, хоть и смутно, но сознавал, на какой обман народа шел он, соглашаясь выступить с этой речью.

Секретарь тем временем уже передал Штригер-Буйновскому отпечатанную на машинке речь. Начальник дороги не прочь был иногда рассеять вокруг себя деловую напряженность легкой шуткой, остроумным словом, этаким простецки-веселым обхождением с нижестоящими начальниками. Упрямство Антипы Григорьевича он готов был превратить в повод для шутки и милостиво позабавить своих подчиненных. Поэтому Август Эдуардович решил проделать нечто вроде репетиции. Впрочем, это было необходимо. Красного от смущения Полуянова поставили перед столом, вложили в его руки речь и заставили прочитать ее раздельно и с чувством несколько раз.

Чтобы придать выступлению большую естественность, Ясенский посоветовал вложить лист в шапку и держать ее перед собой.

И вот Антипа Григорьевич, путаясь и запинаясь, глухим надтреснутым голосом стал читать ненавистную речь. Начальники служб и вся управленческая свита, чувствуя фальшь положения, поеживались и шушукались, но старались угодливо улыбаться.

— Громче, громче, Полуянов! С большим воодушевлением! — расхаживая по вагону и заложив за спину руки, командовал Август Эдуардович. — Не забывайте — вы произносите речь перед рабочими.

Антипа Григорьевич старался изо всех сил. Его подбадривали. Голос его звучал под сверкающим потолком салон-вагона все громче. С морщинистого лба старика катился крупный пот, седенькая бородка подпрыгивала над туго затянутым воротником бекеши. В стенных зеркалах, оправленных в бронзу и никель, отражалась его маленькая взъерошенная фигурка. С недоумением и чувством неловкости смотрели на нее начальники.

Но все закончилось благополучно, и Август Эдуардович остался доволен. Антипа Григорьевич в конце концов достаточно отчетливо и вразумительно прочитал речь. Все оживились. Начальник дороги отпустил какой-то каламбур, и все тотчас же засмеялись деланным смехом.

Молчал только Антипа Григорьевич. Он был подавлен. В нем росло убеждение, что его незаслуженно сделали посмешищем. Он усердно вытирал огромным носовым платком потное лицо, затравленно озирался и желал одного, — чтобы поскорее все это кончилось, чтобы уехать на свой околоток к близким сердцу рельсам, шпалам и путевым будкам, к степной тишине, к людям, которые хотя и боялись его, но искренне уважали как хорошего хозяина.

Собрание рабочих и служащих Подгорского узла было назначено на шесть часов вечера в помещении железнодорожного любительского театра, где обычно устраивались спектакли местного драматического кружка. Всюду уже были расклеены извещения и приказы о премиях для паровозных бригад. Возле них небольшими группами собирались рабочие и, прочитав, понуро расходились. По поселку бродили тревожные слухи, что руководителей стачечного комитета арестовали, что вслед за приездом начальника дороги прибудет какой-то таинственный поезд…

А поезд этот действительно уже стоял на одном из запасных путей недалеко от депо. Два пульмановских товарных вагона были наглухо закрыты, и только двери третьего, классного, иногда открывались. В них появлялись сытые физиономии жандармов.

Кто-то из самых пронырливых мастеровых сумел не только разглядеть жандармов, но и пронюхать, что скрывалось в таинственных черных вагонах. Слух, еще более зловещий и мрачный, пополз по притихшей железнодорожной окраине. Никто уже не сомневался, что это и была знаменитая «каралка» — «Охранный № 8», находившийся в ведении особого комитета при управлении дороги. Поговаривали, что председателем этого комитета был сам Август Эдуардович.

Карательным отрядом командовал штабс-капитан Сосницын. Поезд был оборудован собственной телеграфной и электрической станцией, кухней, ремонтной мастерской и имел в своем штате людей, отобранных лично управляющим дорогой из паровозных и кондукторских бригад, движенцев, путейцев и телеграфистов. В распоряжении «каралки», имелись четыре пулемета и трехдюймовая пушка, которую, в случае нужды, можно было быстро поставить на прицепленную к поезду платформу и пустить в ход.

Таков был этот загадочный поезд, надежное средство в руках Августа Эдуардовича для вразумления непокорных. Это средство он приберегал на всякий случай. Все-таки на язык пулеметов больше надежды, чем на свой собственный.

…Рассказы о страшном поезде передавались из уст в уста, от двора ко двору. К вечеру в каждом домике Подгорской окраины уже знали, что «каралка» стоит на путях и ждет своего часа. Некоторые открыто поговаривали — не лучше ли завтра выйти на работу? На всякий случай еще утром выпустили на свободу жандармов вместе с Заломайко. Из вооруженной дружины, которая должна была препятствовать доступу штрейкбрехеров к станции и противостоять жандармам, кое-кто ушел по домам, побросав в промывочные ямы депо револьверы, карабины, шашки.

Но, конечно, не на всех так действовали слухи о «каралке». И не страх перед жандармами, не отступничество слабых поколебало подгорских железнодорожников, которых поддержали рабочие двух соседних заводов. Сделали свое нечистое дело соглашатели из дорожного стачечного комитета. Рабочие еще продолжали держаться, а железнодорожники, разобщенные служебными категориями, рассеянные на большом пространстве, дрогнули первыми…

И этим тотчас же воспользовались в салон-вагоне начальника дороги.

В два часа дня Штригер-Буйновский связался по телеграфу с министром и сообщил ему о своих новых мероприятиях. Министр одобрил. Потом Август Эдуардович посовещался со штабс-капитаном Сосницыным и ротмистром Дубинским. После совещания Ясенский пригласил Августа Эдуардовича к себе обедать, прислал за ним коляску.

Начальники постарались на время забыть все неприятности, — будто не было никакой забастовки.

И когда Ясенский повел важного гостя осматривать предмет своего увлечения — прекрасную, славившуюся на весь Подгорск оранжерею, — начальник дороги пришел в восторг от остроумно размещенных калориферов, обширной коллекции тропических растений и террариума.

Ясенский тут же подарил Августу Эдуардовичу несколько редчайших орхидей и кактусов… Оказалось, начальник дороги тоже увлекался оранжереями, и это окончательно сблизило его с Ясенским.

Разговор, назревавший с самого утра, возник непринужденно, сам собой.

— Владислав Казимирович, довольны ли вы своим участком? — спросил Штригер-Буйновский, когда они возвращались из оранжереи в дом.

Мягкая, полусгнившая листва сада шелестела под их ногами; ее сырой грибной запах, сливаясь с еле уловимым ароматом древесной коры, бродил в холодном воздухе. Сад был небольшой, уютный; высокий деревянный забор отделял его от улицы, с которой изредка доносились голоса или стук проезжающей пролетки. Но звуки эти не могли нарушить глубокой мечтательной тишины сада, создававшей ощущение мира и спокойствия.

Ясенский ответил не сразу, подумав, с подкупающей серьезной простотой:

— Своим участком я доволен, Август Эдуардович. Свыкся с ним.

Эта лукавая осторожность понравилась Штригер-Буйновскому. Он сказал:

— Я знаю, вы путеец по призванию. Также, как и я. Служба пути — самая поэтичная служба, не правда ли? Она всегда связана с большими пространствами, а что может быть поэтичней и грандиознее русских пространств? Они всегда сулят новое, неизведанное. В этом смысле всякий путевой участок может скоро наскучить и показаться тесным. Самая лучшая пора моей жизни — когда я странствовал с изыскательскими партиями, ночевал под открытым небом, ел кулеш с салом вместе с рабочими… И я любил те трассы, где надо было строить мосты и высокие насыпи…

Ясенский горестно усмехнулся:

— На моем участке мало мостов, Август Эдуардович. Весьма не поэтичный участок.

Начальник пристально посмотрел на него и рассмеялся; грузный живот его затрясся.

— Я вас понимаю, Владислав Казимирович. Я, конечно, не впервые наблюдаю линейную среду, но ваша… Здесь, действительно, немного тесновато для вас…

— Я стараюсь не сближаться с ненужными мне людьми, — скромно потупил глаза Ясенский.

— Это хорошо.

Они помолчали, хорошо понимая друг друга.

— А как вы думаете, Владислав Казимирович, о службе пути всей Н-ской железной дороги? — вдруг заговорил Штригер-Буйновский. — Я всегда скор в своих решениях. Что вы думаете, если мы завтра же отдадим приказ о новом назначении?

Ясенский притворно удивился:

— Не совсем понимаю вас, Август Эдуардович.

Штригер-Буйновский погрозил пальцем.

— Ну-ну, не скромничайте. Я говорю о вашем назначении, Владислав Казимирович.

Ясенский чуть склонил голову. Лицо его порозовело от удовольствия. Но он продолжал хитрить.

— Благодарю вас, Август Эдуардович. Но я боюсь, что придется настаивать на перемещении на Западную дорогу… мое имение на родине…

— Нет, нет, мы вас не отпустим. Применим к вам самую строгую меру принуждения, — шутливо погрозил Штригер-Буйновский. — И подумайте — там скоро будут немцы… Но они, немцы, не похожи на некоторых бывших немцев… хе-хе… которые с вами разговаривают в настоящую минуту и любят Россию не меньше русских.

— Работать рука об руку с вами для меня было бы большим удовольствием, — стараясь говорить как можно сдержанней, заметил Ясенский.

— О, я уверен, что мы скоро сошлись бы с вами в осуществлении некоторых планов, необходимых для процветания дороги, — задумчиво сказал Штригер-Буйновский.

Они подошли к дому.

— Кстати, что вы думаете о последних событиях на дороге? — вдруг спросил он.

Застигнутый вопросом врасплох, Ясенский молчал. Август Эдуардович взял его под руку.

— Будем откровенны, Владислав Казимирович. Вы знаете, о чем я говорю…

— Многое внушает мне тревогу, — печально сказал Ясенский.

— Вот видите. И не будем закрывать глаза на подлинное положение вещей… Все идет к черту. Состояние железных дорог ухудшается с каждым днем. И посади в управление десять начальников, они окажутся в таком же положении, как и мы с вами… Да, да, любезный Владислав Казимирович. Россия катится в пропасть. Ее толкают и сверху, и снизу, а мы, честные специалисты и созидатели ее богатств, пытаемся спасти ее. Сверху ее толкают обожаемый монарх, придворная распутная клика, снизу — вот эти молодчики, которых я сегодня выгнал из вагона. Что хуже? И то, и другое… События усложняются. И нам придется их распутывать. Мы накануне больших потрясений. И если сейчас опустим руки, они, эти наши работнички, перетряхнут государственную машину и раздавят нас заодно с царем, царицей, Распутиным и господином Штюрмером. Что делать? Ответ, по-моему, ясен. Хотя мы и должны держать на запасных путях наготове некоторые успокоительные штучки для наших пролетариев, но надо иметь в виду — эти люди и помогут нам сменить сгнившую крышу нашего сарая…

Лицо Ясенского, по мере того как он слушал начальника дороги, светлело. Когда Штригер-Буйновский умолк, он почтительно заметил:

— Я с радостью узнаю, дорогой Август Эдуардович, что мы с вами стоим на одной платформе.

— А я давно чувствовал в вас единомышленника, — отдуваясь, сказал Август Эдуардович. — Очень приятно.

— Если я пригожусь вам… — начал было Ясенский, но Август Эдуардович мягко перебил его, беря под руку:

— Вы уже пригодились… А с моей стороны вы всегда найдете поддержку… Кстати, этот ваш Синебрюхов — острая заноза. Очень не глуп — и симпатичен уже потому, что имеет убеждения… Я, знаете, нарочно этак накричал на него.

Ясенский удивленно взглянул на начальника дороги.

— Вы думаете, Синебрюхов просто либеральничает и подлаживается к рабочим?

— Нет, не думаю. Мы дали Дубинскому сграбастать его вместе с этими черномазыми. Пожалуй, сегодня он нам вреден, а завтра… Таких, знаете, надо прощупывать и переманивать на нашу сторону. А потом Синебрюхов перетащит к нам и наиболее податливых интеллигентных пролетариев…

— Вы собираетесь освободить Синебрюхова? — осторожно спросил Ясенский.

— Да… Во всяком случае мы долго взаперти держать его не позволим.

— Но ведь Синебрюхов очень опасен… Это ярый социал-демократ… Чуть ли не большевик!.. — воскликнул Ясенский. — Сегодня он полностью раскрыл свое лицо!

— Ну и что же? — усмехнулся Штригер-Буйновский. — Иногда не плохо пройтись под чужим знаменем. А потом… потом… мы сметем синебрюховых вместе с их черномазыми.

Ясенский с затаенным восхищением ловил каждое слово шефа, перед ним раскрывались его собственная программа, его собственный путь — может быть, еще более определенно и четко:

— Мы пойдем на большее, — пыхтя, продолжал Штригер-Буйновский. — Нам нужны сейчас профессиональные союзы. Наши союзы, во главе которых стояли бы наши люди, а не черномазые… Только в этом случае мы победим. А иначе победят они…

Август Эдуардович и Ясенский под руку вошли в дом.

Предзимние быстрые сумерки надвигались на Подгорск. Не было еще и пяти часов, а улицы и станция уже одевались тяжелой тьмой, и скудные огни газовых и керосиновых фонарей не могли осилить ее, тьма хоронила под собой все живое, как черная могильная земля.

В железнодорожный балаган-театришко стекались люди. Они шли мрачные, согбенные какими-то невеселыми думами. Шла молодежь, шли старики, женщины. Зрительный зал был давным-давно полон, а народ все прибывал, грудился у дверей. Толпа женщин, оживленно переговариваясь, запрудила небольшую, вымощенную булыжником площадку перед парадным входом дощатого здания. Площадку со всех сторон оцепили жандармы; они стояли и у дверей, пристально вглядываясь в лица рабочих, отгоняя подозрительных. Рабочие, стиснув зубы, пряча хмурые взгляды, проходили мимо жандармов.

Как только к театру подкатила коляска, где ехал начальник дороги с Ясенским, женщины гурьбой повалили к ней, оттесняя стражу. Напрасно жандармы старались сдерживать их; женщины, сердито гомоня, обступили коляску.

Штригер-Буйновский, поддерживаемый двумя чиновниками, огромный и грузный, сошел с коляски, и сразу живая стена встала вокруг него. При бледном свете фонарей лица женщин выглядели мрачными и неподвижными, точно высеченными из бурого камня. Глаза их сверкали из темноты; сумрак скрадывал пределы толпы, и она казалась более многочисленной, чем на самом деле.

Некоторое время жены рабочих, перешептываясь и толкая друг дружку локтями, с суровым любопытством смотрели на Августа Эдуардовича и его свиту.

— Эй, разойдись! Пропусти! — крикнул кто-то из жандармов, стараясь протиснуться через толпу. Но женщины подняли такой визг, что Ясенский, морщась, закрыл ладонями уши.

— Оставьте их! — повелительно и резко крикнул жандармам Август Эдуардович. — Что вам нужно, женщины?

Голос его, хриплый и властный, сразу усмирил толпу. Женщины, стоящие впереди, с некоторой опаской смотрели на начальника.

Широкоплечий, с выпирающим вперед животом, Штригер-Буйновский стоял на коротких массивных ногах, как монумент. Шеи у него не было: большая голова торчала, как шар, прямо между крутых плеч. На белом тестоподобном лице застыло выражение ленивого высокомерия.

— Ну-с, вы, кажется, хотели со мной говорить? — нарочито грозно сказал он.

Тогда зашумели все разом, перебивая и стараясь перекричать друг друга:.

— Господин начальник… заступись!.. Расследуй, милай… Когда же пенсию-то? Заморочило пенсию начальство!

— Мужа… мужа когда освободят из неволюшки… Детишек куча, помирают с голоду!..

— А мой-то без ноги остался… Кормилец ты мой, белые ручки!.. Смилуйся, ваше благородие… Дай спомоществование!..

Жалобы полились неудержимым потоком, словно вскрыли огромный нарыв; от жалоб пахнуло всеми, какие есть на свете, горестями и бедами. К Августу Эдуардовичу потянулись десятки рук, а одна женщина, бледная, большеглазая и миловидная, уже ползала у его ног на коленях, глухо всхлипывая и давясь слезами, ловила его руку в замшевой перчатке, приговаривала:

— Благодетель ты наш… Батюшка!.. Да за что же? Ох, смилуйся, родимый… Вчера заарештовали моего Гришку… А он у меня чахоточный… Кровушка горлом пошла. Ох, защити, батюшка ты мой.

— Что? Что такое?.. — отталкивая женщину, крикнул Штригер-Буйновский. — Я не могу вас всех выслушать. Здесь не место… Слышите? Не место!

Но голос его уже не имел прежней силы и уверенности. Августа Эдуардовича, помимо его воли, захлестнула волна жалоб. Он был смущен и, пожалуй, впервые так сильно за многие годы.

Он обернулся назад, но и позади стояли женщины. Загорелые лица слились в одну массу, десятки глаз ловили каждое его движение.

Август Эдуардович стал оглядываться с нескрываемым беспокойством. Рядом с ним стоял Ясенский, нелепо обмахивая лицо носовым платком.

— Владислав Казимирович, вы видите? — обратился к нему Штригер-Буйновский. — Вот вам и демонстрация. Откуда их набралось столько?

На минуту к нему вернулась прежняя уверенность. Отдуваясь, он крикнул как можно громче и внушительнее:

— Тише! Кто же так обращается с жалобами? Разве так можно? Вас много, а я один. Разве я могу всех вас выслушать?

Женщины притихли, и только та, что стояла на коленях, продолжала громко причитать:

— Ох, благодетель… Да кто же нас выслушает как не ты-ы-ы!..

— Молчать! — Голос начальника дороги достиг предельной властности и силы. Изложите жалобы в письменной форме.

— Ой, да писали уже. Кто же нам еще писать-то будет? — запричитала смуглая худая женщина.

— Напишут, ежели надо! — гремел Штригер-Буйновский. — Жалобы направьте в местные конторы. Я прикажу собрать их и немедленно направить в управление.

— Прикажи, кормилец… Укороти ты этих аспидов-начальников… Заели совсем наших мужиков! Сосут кровь, как клопы! Допрежь времени в могилу загонют!..

— Хорошо, хорошо, разберусь. Обещаю не оставить ни одной жалобы без последствий. А теперь — разойдитесь. Дайте мне дорогу!

— А как же Гришку-то? — выкрикнула у самых ног Августа Эдуардовича большеглазая женщина. — Ослобонишь Гришку?

— И Гришку освободим. Кто такой твой Гришка?

Кочегар он, ваше благородие. На «кукушке» ездит. Григорий Петрович Лапкин. Все его в депо знают…

— Ладно. И Гришку освободим…

— Ох, спасибочка, господин начальник. Батюшка ты мои… Дай бог тебе здоровья.

В толпе кто-то фыркнул: «Мало ему еще жиру…» Но женщина опять припала к руке Августа Эдуардовича, орошая ее благодарными слезами. На мгновение он увидел при слабом свете фонаря тонкое, измученное, заплаканное лицо, большие серые глаза.

Что-то дрогнуло в его груди, и он, откинувшись назад крикнул повеселевшим басом:

— Все будет сделано! Все! Только уговор, чтобы ваши мужья завтра же вышли на работу, чтобы каждая уговорила своего мужа! Иначе — ни одна жалоба не будет удовлетворена. Запомните. А теперь — марш по домам!

Толпа разомкнулась, женщины нехотя отступили. Лица их стали приветливей.

— Как же… Уговоришь их, мужиков-то!.. Ты с ними и поговори, а не нам вели, — слышались в толпе отдельные ворчливые голоса. — Вы виноватые — вы и уговаривайте!

— Он тебе наобещает — разевай рот шире! До нового года не проглотишь, — раздался за спиной Штригер-Буйновского злобный мужской голос.

Август Эдуардович и Ясенский торопливо проталкивались через толпу. За ними, оберегая их от нового людского натиска, следовали жандармы.

Настроение у начальника дороги несколько испортилось, воевать с женщинами он не хотел и не умел.

В низком зрительном зале любительского театра было душно — туда набились сотни людей. Две висячие лампы тускло светились под дощатым потолком, озаряя море колышущихся голов и развешанные по стенам афиши местного драматического кружка.

Полотняный голубой занавес, размалеванный лирами, амурами и нимфами, был поднят. На сцене и в проходах между скамьями важно расхаживали жандармы и чины местной полиции. Два больших портрета царя и царицы и третий самого Августа Эдуардовича украшали стену. Первое собрание рабочих и служащих, милостиво дозволенное начальником дороги для произнесения его же собственной речи, было готово к открытию.

Выступать самовольно никому не разрешалось. Кроме речи Штригер-Буйновского и выступления Полуянова, в повестке ничего не предусматривалось. Сцену заполнили начальники служб, прибывшая почти в полном составе свита Штригер-Буйновского, штабс-капитан Сосницын, Дубинский, помощник местного полицмейстера и еще несколько охранников.

Собрание началось с речи Августа Эдуардовича. Речь была, как и следовало ожидать, достаточно внушительной. Начальник дороги побагровел от напряжения, тусклые глаза его выкатывались из орбит. Огромный живот колыхался, мешки щек вздрагивали, голос хрипел и срывался. Все, кто сидел на сцене, были растроганы речью Августа Эдуардовича. У всех влажно блестели глаза, кое-кто даже вынул носовой платок и украдкой смахивал непрошенную слезу.

— Бесподобная речь! — восторгались на сцене. — Наш патрон способен растопить даже железные сердца.

— Железные, но не железнодорожные, — сострил кто-то…

— Господа! — все больше воодушевляясь, говорил Август Эдуардович. Я обращаюсь к вам, рабочие и служащие вверенной мне дороги! Не поддавайтесь увещаниям анархистов и дезорганизаторов! Не обрекайте на гибель наш транспорт! Не оставляйте ваших детей без хлеба, а храбрых воинов, сидящих в окопах, без патронов и снарядов! Пусть не падут их проклятья на вашу голову, господа! Я призываю вас завтра же приняться за работу. Машинисты, садитесь на свои паровозы, стрелочники, беритесь за рычаги стрелок, телеграфисты, идите к своим аппаратам, кондукторы — к своим пассажирским и товарным составам! Господа…

Август Эдуардович поперхнулся, закашлялся, спазмы перехватили горло. Он посинел от натуги. Кто-то услужливо поднес ему стакан с сельтерской водой, и, когда начальник дороги пил, все слышали, как вода булькала в его горле.

Немая, почти тюремная тишина царила в зале. Люди боялись разговаривать: чуть ли не у каждой скамьи стоял жандарм. Со сцены угрожающе поблескивали кокарды и золоченые пуговицы. Да и о мрачной «каралке», стоявшей на запасном пути все помнили.

— Братья-железнодорожники! — продолжал Штригер-Буйновский, — я взываю к чувству долга и вашей совести. Я многое сделал для вас и ваших семей. Я всегда стремился, чтобы мои и ваши помыслы совпадали в едином стремлении к благу и процветанию нашей дороги. Так соединимся же в этом благородном порыве! Вспомним о долге и рука об руку пойдем на борьбу с разрухой! Я не забуду вам этой услуги. Те, кто первыми завтра встанут к рулю, будут вознаграждены и отмечены в особых приказах. Будут освобождены и прощены те, кто поддался бунту по своему неведению или наущению. Но, друзья… Горе тем, кто завтра не захочет подчиниться голосу рассудка! Они понесут жестокое возмездие за содеянные на транспорте преступления! Господа, нам еще предстоит договориться по взаимным вопросам. Для этого мы укажем вам уполномоченных из наиболее уважаемых старейших железнодорожников. Эти уполномоченные будут вести переговоры с управлением дороги об осуществлении важнейших требований рабочих и служащих. Владислав Казимирович, прочитайте, пожалуйста, список уполномоченных…

Ясенский выступил, прочитал список. На сцене захлопали. Имена известных большинству машинистов дорожных мастеров, движенцев вызвали в зале оживление. Ясенский воспользовался этим, предложил проголосовать. Но рук поднялось немного.

— Кто их уполномачивал?! — раздался гневный голос. Мы доверяем только своему стачечному комитету!

В зале поднялся шум. Послышался дробный топот ног. Жандармы засуетились.

— От лица уполномоченных хочет обратиться к бастующим железнодорожникам старейший дорожный мастер шестого околотка господин Полуянов, — объявил Ясенский.

И снова все — от помощника пристава до начальника дороги — дружно захлопали. Все разыгрывалось, как по нотам. Сторонники Штригер-Буйновского уже приготовились торжествовать победу.

Антипа Григорьевич медленно и робко выступил на авансцену. Он был обморочно бледен, бородка его тряслась. Держа перед собой круглую путейскую шапочку и бросая в нее торопливые взгляды, он уже начал бормотать что-то себе под нос, как вдруг из отдаленного угла залы раздался негодующий крик:

— Перестаньте ломать комедию! Позор! Стыд! Шарлатаны!

Жандармы бросились к смельчаку, запрудили проход, мешая друг другу. Сидевшие на задних скамьях вскочили, как по команде, загородили угол живой угрожающей стеной. Двое жандармов, выхватив пристегнутые к желтым шнурам револьверы, кинулись на смелых деповчан, пытаясь расчистить дорогу к дерзкому оратору.

— Арестовать! — визгливо скомандовал со сцены Дубинский.

Антипа Григорьевич перестал говорить, стоял, как истукан, испуганно и недоуменно глядя в залу. Штригер-Буйновский застыл у маленького столика тяжелой глыбой. Управленческая челядь шикала и взвизгивала. А в зале уже разыгрывалась настоящая свалка. Голос неизвестного оратора продолжал выкрикивать страстно и торопливо:

— Товарищи! Нас обмануть хотят! Не верьте, товарищи, жуликам! Они гладят нас по головке, а сами арестовывают членов стачечного комитета и наших лучших людей. В ответ на ваши требования Штригер-Буйновский привез свою «каралку», чтобы завтра же начать расправу! — Голос оратора на минуту потонул в возрастающем гуле взволнованного зала, потом снова вспыхнул с прежней силой. — На нас сваливают вину за разруху на транспорте. Это ложь! Клеветники, предатели, паразиты хотят свалить с себя вину за свои преступления на народ! Но это им не удастся…

— Да задержите же его, заткните ему глотку! — бегая по сцене, вопил Дубинский.

Но голос звенел:

— …Нас пока еще не поддержала вся дорога, но придет время, и мы заговорим оружием и все разом! Берегитесь тогда, царские опричники!

Жандармы все еще не могли схватить оратора. Казалось, он говорил сразу отовсюду, устами многих. Вокруг него все туже смыкалось живое кольцо и, отбиваясь от жандармов, отодвигалось к выходу.

Жандармы пустили в ход рукоятки револьверов, ножны шашек… Брызнула кровь, послышались крики, ругань. Кольцо не выдержало, разомкнулось.

Помощник полицмейстера, Дубинский и Сосницын подбадривали жандармов. Некоторых рабочих уже арестовали, тащили к сцене.

Оратора, сутулого, бледного человека в солдатской шинели и серой папахе, рабочие несли на плечах, оберегая от озверелых наскоков полиции. Но еще секунда, — и жандармы схватили бы его. Как вдруг высокий, саженного роста рабочий с окровавленной щекой вскочил на скамью и сбил с лампы стекло. Другую лампу постигла та же участь. Зрительный зал мгновенно погрузился в темноту. Люди выли, кричали, топали ногами. Оглушительно затрещала дверь. Толпа вывалилась на улицу, унося с собой задыхающегося от усталости Михаила Степановича Ковригина.

До этого кто-то опустил занавес, и освещенная сцена вместе с напуганными начальниками оказалась отгороженной от бушующего зала, — оттуда уже доносились выстрелы.

Штригер-Буйновский и его секретари поторопились выскользнуть через черный ход во двор. Ясенский позвал своего кучера. Августа Эдуардовича поспешно усадили в коляску, за ним вскочил Ясенский, и коляска помчалась по темной улице во весь дух. Вслед ей летели камни…

Мелкие управленческие чиновники разбежались, как мыши. Во дворе остался один Антипа Григорьевич. Он долго толкался в темноте, ища выхода на улицу. С перепугу он забыл надеть шапку, так и держал ее в руках вместе со скомканным текстом речи.

Наконец он отыскал выход; спотыкаясь и оглядываясь, наталкиваясь на бегущих куда-то людей, зашагал к вокзалу, где ожидала его верная дрезина-шведка… Негодование и обида бушевали в его душе…

Всю ночь по городу расхаживали полицейские патрули. У здания Подгорской охранки, у телеграфа, вокруг вокзала шныряли подозрительные тени. Двери одного из пульмановских вагонов «Охранного № 8» были раскрыты, из них выглядывало тупое дуло пулемета.

На Подгорской окраине и в железнодорожной слободке изредка слышались стрельба и жуткий собачий вой…

Ночью Август Эдуардович вновь связался по аппарату с министром. И министр, наконец, дал долгожданный решительный ответ:

«К зачинщикам применить жесточайшие репрессии. Ни в какие переговоры с представителями бастующих не вступать»…

Задолго до рассвета подгорский телеграф разнес по линии воззвание нового соглашательского комитета о прекращении забастовки. Комитет призывал покончить с анархией на железной дороге.

С утра на путях Подгорского депо стали появляться одинокие понурые фигуры. Три паровозные бригады, ожидая обещанной премии, еще с ночи заправили свои паровозы. Облачка бурого дыма омрачали ясное небо. Одиноко и нечасто закричали паровозные гудки. Один за другим потянулись к станции машинисты, кочегары, кондуктора, стрелочники. Общее поражение признавали не все и не сразу, после долгих колебаний и раздумий. В железнодорожном поселке люди выходили из своих хибарок, перекликались через заборы.

— Ну как, сосед, идешь?

— А сатана его знает… Подожду до вечера…

— А я пойду. Издыхаю от нудьги — сосет за сердце. Паровоз небось голуби опачкали. Да и жинка покою не дает — гонит. Того гляди, индюки нагрянут.

— Иди, Максимыч… Мабудь, и я за тобой…

И люди шли по одному, по два, молчаливые, униженные, стыдясь прямо взглянуть в глаза друг другу.

— Добастовались! Не выдержали — гайка слаба!

— Погоди, — выдержим! Придет время.

Во флигельке Остапа Егоровича Трубина тихо, как в покойницкой. Старший сын Андрей все еще не вернулся из очередного рейса. Забастовка застала его в соседнем Осиноватском депо. Остап Егорович тоже как в прорубь канул. Обманул, видать, самого начальника дороги ротмистр Дубинский: ни одного человека, арестованного в административном порядке, не выпустил.

И вот тихо теперь во флигельке Трубиных. Лишь изредка зайдут соседки-бабы, чтобы подать воды неподвижно лежащей Агриппине Даниловне. А лежит она третий день — с того часа, как ушел в депо Остап Егорович…

…Было так: смотрела она в темный угол, где смутно чернела облупленная икона Иисуса. При мысли о Максиме захотелось ей привстать, пожаловаться богу. Рука поднялась для крестного знамени и вдруг бессильно упала на подушку… Агриппина Даниловна почувствовала, что ноги ее тоже онемели, будто отмороженные. С этого и началось.

Она попыталась двинуть ими и не могла. Это походило на страшный сон, и Агриппина Даниловна застонала от предсмертной тоски. Слезы долго катились из ее глаз. Но никто не слышал ее стонов, никто не заходил во флигель. Окруженная безмолвием, Агриппина Даниловна пролежала так до вечера.

Очнулась она, когда совсем стемнело. За дверью царапалась и скулила дворовая собака Трубиных — Рыжий. Агриппина Даниловна хотела было позвать Рыжего, но изо рта ее вырвались странные, клокочущие звуки… Она слышала собачий визг, чувствовала мрак и холод, хотела встать и не могла.

И опять ужас охватил ее. Она вскрикнула и стала задыхаться. Рыжий все скреб лапой в дверь и скулил. Вдруг он обрадованно взвизгнул… Дверь отворилась, и в комнату кто-то вошел.

Это была соседка, жена машиниста. Она окликнула Агриппину Даниловну. В ответ раздались из темноты хриплые неясные звуки. Напуганная женщина выбежала в сени, вернулась с зажженной лампой.

С подушки смотрели на нее тускнеющие, полные какой-то отчаянной мольбы глаза. С белых губ Агриппины Даниловны срывались ломаные слова, точно она силилась рассказать соседке о своем горе на каком-то непонятном языке.

Соседка побежала сзывать людей. Сбежались, заахали, запричитали. А Агриппина Даниловна только мычала и следила странными умоляющими глазами за суетой женщин.

Только утром пришел железнодорожный врач и установил: паралич.

И еще одно происшествие взволновало жителей железнодорожной слободки. На пустыре, граничащем со степью, полицейские нашли человека с проломленным черепом и вытекшим, раздавленным, как спелая слива, глазом. Он лежал в канаве скрючившись, уткнув в мерзлую землю серое, грибного цвета лицо с черными острыми усиками и ощеренными зубами. Тут же валялась смятая шляпа-котелок. Мертвец не был раздет: по-видимому, убийцы совсем не интересовались его драповым пальто и лаковыми сапогами.

Полиция как-то уж очень быстро убрала труп, не наводя следствия. В тот же день на Песочной улице арестовали сразу трех человек. Искали Софрика и Митю, перерыли в их хибарках все вверх дном, но никого не нашли: Митя и Софрик еще не вернулись из Осиноватки.

Аресты и допросы обрушились на подгорские окраины. Дубинский, доведенный убийством филера до бешенства, спешил наверстать упущенное. Он действовал теперь более решительно, вырывал из поселка все новые и новые жертвы. Подобно чуме, сеял он страх среди тех, кто еще отсиживался дома и не хотел идти в депо с повинной. Число упорствующих уменьшалось с каждым часом.

На пятый день Штригер-Буйновский и вся его свита могли окончательно торжествовать победу. Но расправа над Подгорскими железнодорожниками только начиналась…

Вот уже несколько дней на линии от Подгорска и до соседней узловой станции властвовала величаво-грозная тишина. Через Овражное и Чайкино прошли только три поезда: с одной стороны паровоз с вагоном, с другой — гремящий в бешеном беге экстренный с начальником дороги и за ним — «Охранный № 8».

На линии никто не бросал работы. Само место работы было домом. А куда пойдешь из дому?.. Путевой сторож не мог уйти из своей будки, дежурный по станции и телеграфист — из дежурной комнаты; стрелочник подчинялся во всем начальнику станции: прикажет — сиди на своем посту, пока глаза на лоб не полезут от бессонья. Да и таково уж положение линии: там, на узлах, бастуют, а здесь люди должны провожать особо назначенные поезда, дежурить у аппаратов, стрелок и переездов.

Вот и сидели все на своих местах. Поезда не ходили уже третьи сутки, делать было нечего, и скучающие люди ловили каждый новый слушок из города, чтобы обсудить его на все лады.

Станционные жандармы, обалдев от скуки, принимали не менее рьяное участие в обсуждении событий. Но слухи доносились скудно. Когда обсуждать было нечего, люди усаживались за преферанс, стуколку, играли в шашки.

Из станицы прикатили отец Варсонофий, дьякон Безуглый, урядник. Прямо в дежурной комнате открылось шумное картежное сборище.

Тихон Зеленицын властвовал над всем, как мрачный дух азарта, алчности и злобного острословия. Разъезд жил прежней, чуть потревоженной жизнью. Хрипел и задыхался от астмы стрелочник Ломов и по вечерам приходил в дежурную комнату рассказывать свои похабные анекдоты; изнывал от зависти к сослуживцам и лелеял тайную мечту о повышении Зеленицын; уныло тянул свою служебную лямку и страдал от унижения Друзилин, томилась от скуки и ждала приезда Ясенского Аннушка.

В то утро, когда Володя приехал домой, по линии распространился слух о том, что на одном из разъездов жандармы хотели задержать паровоз с вагоном, шедший по заданию стачечного комитета, и что-то им не удалось. У семафора нашли жандарма со сломанной ногой и тяжело раненного в голову. Вдогонку таинственному поезду летели телеграммы Дубинского с приказанием линейным жандармам и начальникам станций во что бы то ни стало задержать паровоз. Но вслед за этим был получен другой, не менее строгий приказ — от стачечного комитета — немедленно пропустить поезд, а тех, кто его задержит, считать изменниками рабочему классу.

Несмотря на страх перед жандармами, никто не хотел становиться предателем и изменником. Друзей на линии оказалось больше, чем предполагал стачечный комитет. Для служащих этот рабочий маршрут был первым дуновением того освежающего ветра, которого ожидали на каждом глухом полустанке.

Даже Аркадий Чарвинский в ответной депеше на имя Дубинского сообщил, что паровоз задержать не удалось — его можно было только пустить в тупик или под откос, на что не было особых указании. Пойти на этот крайний, рискованный шаг мог только сам ротмистр Дубинский…

Володя чувствовал себя героем. Если бы кто знал, что это он ехал на таинственном паровозе и, может быть, собственными руками свалил жандарма с тендера! Его так и подмывало рассказывать об этом на каждом шагу. Но, помня наказ Софрика и Михаила Степановича, он прикусывал язык и молчал, сохраняя многозначительный вид.

Прошло два дня. Вновь побежали через Чайкино поезда, и разъезд ожил; но лица его обитателей сразу как-то потускнели, стали еще более хмурыми и скучными. Словно кончился какой-то праздник. Весть об окончании забастовки разочаровала и даже будто обидела многих. Телеграмма начальника дороги и комитета уполномоченных была получена на разъезде рано утром. Придя в контору, Володя застал всех в сборе. Зеленицын, бледный, растрепанный после непрерывной двухсуточной игры в преферанс, как бы издеваясь над кем-то, ехидным голосом читал телеграмму.

— Кто их просил передавать нам этот акафист? — отшвыривая депешу, сердито кричал Зеленицын. — У нас забастовщиков нет и никогда не будет. А эти-то… старый козел Полуянов и подхалим Чарвинский, туда же со своим носом! Они бы еще Друзилина рогатого сюда вставили! Что ж они думают, на линии сидят дураки, не понимают, что это филькина грамота?..

— Как же… Представители подписали… Вроде мы, служащие, совсем не виноваты во всей это катавасии… — насмешливо сказал Костя Иванов.

— Какие там представители? Я вот давно хочу, чтобы все полетело в тартарары — все эти кабачки, вроде нашего Чайкино все Рыгуновы, Ясенские, Штригер-Буйновские. Довольно, Иванов. Я хочу революции! Я крайне недоволен, что это так кончилось. И, пожалуйста, доносите жандарму.

Иванов стоял перед Зеленицыным, раскачиваясь на каблуках и усмехаясь:

— Это для меня новость, Тихон Алексеевич. Зачем же вы тогда передали некоторые бумажки, сброшенные с царского поезда, жандарму, а сторожу Трушечкину накостыляли шею. Одно с другим как-то не вяжется.

Желтое лицо Зеленицына перекосилось от злости.

— Это не ваше дело, Иванов. Тогда я исполнял инструкцию. И зачем мне, скажите, была нужна эта прокламация? Я не верю прокламациям.

Заметив стоявшего у окна Володю, Зеленицын побагровел, закричал резким, визгливым голосом:

— Вы еще, не ушли, молодой человек? Убирайтесь отсюда к чертовой бабушке! Сколько раз говорил вам — сделали свое дело и уходите вон! Табличку на двери читали? Вход посторонним в служебное помещение воспрещен… Да, воспрещен, молодой человек!

— Я не посторонний, — мрачно огрызнулся Володя и, гордо подняв голову, вышел…

«Если бы вы знали… — думал он, возвращаясь к казарме. — Если б только знали…»

…Поезда шли все чаще, и кондукторские бригады шепотом рассказывали о массовых арестах в Подгорске. Это был какой-то разгул утонченной мести и ярости. Имена Дубинского и Сосницына все произносили с отвращением, со страхом и ненавистью. Арестовывали все новых и новых людей. Многих после допросов отпускали домой под залог или на поруки товарищей. Но все, кто возвращался из охранного поезда, выглядели как после долгой, мучительной болезни. На вопросы друзей отвечали неохотно, пряча отупелые, бессмысленные взгляды.

Некоторые показывали на спинах и животах кроваво-синие подтеки от нагаечных ударов, у других были выбиты зубы… Говорили, что это еще цветочки, что всех, кого допрашивали, ждет в недалеком будущем беспощадный военный суд.

На линии все насторожились и притихли. Те, кто недавно с излишней живостью и откровенностью обсуждал события, выражая свою симпатию забастовщикам, теперь совсем приуныли.

Станции были наводнены жандармами; они дежурили на перронах, в телеграфных конторах, шныряли по вагонам, снимали с поездов подозрительных лиц.

— Ну, засуетились легавые, — говорили о них. — Ищут, докапываются до корешков…

Из Подгорска чуть ли не каждый день передавали по телеграфу пространные циркуляры начальника дороги, приказы о повышениях, смещениях, благодарностях и премиях служащим, отличившимся при восстановлении движения по участку. Штригер-Буйновский продолжал гостить у Ясенского…

И вдруг новый мрачный слух повеял холодом со стороны Подгорска: «Охранный № 8» отправлялся в следование по линии. Над разъездом Чайкино нависла грозной тучей тревога. Она сгустилась еще больше, когда на полустанке узнали, что в Подгорске арестован Данила Кондрашов.

Это так потрясло обитателей Чайкино, что весь день они с недоумением и страхом говорили только об этом. Оказывается, крамола таилась в самой конторе: она сидела за аппаратом в образе болтливого, не всегда трезвого телеграфиста, влюбленного в свою черноглазую, надоевшую всем Люсечку. И об этом никто не знал: ни Костя Иванов, ни стрелочник Ломов, ни сторож Трушечкин, ни отец Варсонофий, игравший с Данилой в карты, ни сам Зеленицын.

Начальник полустанка сразу осунулся; желтый, как восковая свеча, он словно таял от близости какого-то жаркого огня. Лицо его вытянулось, в глазах застыл подозрительный злобный свет.

— Этак они и нас с вами, Костя, могут заарканить, — однажды высказал он свои опасения Иванову.

— Вы боитесь этого? — спокойно сощурился щеголеватый, отчаянный Костя. — Вы же хотели поскорее революции. Тихон Алексеевич. Как же вы думали — можно хотеть революции и, не посидеть хоть часик в «каралке»?

— Оставьте свои дурацкие шутки, Костя, — разозлился Зеленицын. — Вы знаете, что я шутил… Но каков этот Кондрашов? А? И главное он остался мне должен три целковых за прошлый проигрыш!

— Ну, трояк-то вы можете потребовать с Сосницына или с Дубинского. Вот придет поезд…

— Вы, Костя, нахал и скотина! — выругался Зеленицын.

Костя осторожно потрогал аккуратно подстриженные светлые усики, подмигнул:

— Не будем ссориться, Тихон Алексеевич. Перед лицом общей опасности, так сказать… и до следующего преферанса.

Но не скоро удалось обитателям Чайкино снова сесть за преферанс, и стрелочник Ломов напрасно готовился рассказывать новые, выдуманные на досуге грязные истории.

На пятый день по приезде своем из города, утром, Володя по обыкновению сидел в конторе и писал ведомости. Вдруг быстро вошел Друзилин. Рябоватое лицо его было испуганным. Слезящиеся глаза подозрительно ощупывали Володю.

— Ты, Владимир, ездил в город? — спросил он.

— Ездил, — холодея, ответил Володя.

— Гм… Гм… Каким поездом ты приехал из Подгорска?

У Володи стиснуло дыхание. Друзилин присел к столу и, не глядя на табельщика, застучал толстыми пальцами по папке рельсовых сводок. Растрепанные усы его сердито шевелились.

— Что же ты молчишь, Дементьев? Ты приехал паровозом?

— Да, — чуть слышно ответил Володя.

— Ты уже сидел один раз в жандармской, Дементьев…

Пальцы Друзилина быстрее забегали по картонной папке.

— Ты, Владимир, не молчи. Это нехорошо. Может быть неприятность отцу, да и тебе тоже. Я могу тебя прогнать, Дементьев, с должности. Могу, а?

— Можете…

— Жандарм из Овражного, Евстигнеич видел, как паровоз останавливался у семафора и как ты сошел с паровоза…

— Это неправда, — еле пошевелил Володя бледными губами.

— Правда, Владимир… Что теперь делать? Ведь бригада паровоза избила жандармов, а за такие дела прямая дорога в Сибирь. Ты должен это знать.

Володя стоял, онемев, смотрел в окно, за которым тяжелыми хлопьями медленно падал первый снег. Голые ветви акаций, крыши сараев, верхушки забора — все было покрыто толстым, пушистым, голубоватым слоем. Снег украсил своим чистым покровом все. Вся земля казалась принаряженной и сияющей, словно в сказке. И как не соответствовал ее праздничный, сверкающий вид тому, что творилось вокруг и в душе самого Володи!..

— Что же будем делать, Владимир? — тихо спросил Друзилин.

— Я не знаю, — ответил Володя. — Я ничего не знаю…

Он упрямо сжал губы, нагнул голову.

Словно откуда-то издалека зазвучал голос мастера:

— А я знаю… Гм… Гм… Ты все видел… Ты не мог не видеть, кто был на паровозе… Ты еще маленький, подросток. (Володя поморщился при этих словах: в последнее время ему особенно не нравилось, когда указывали на его несовершеннолетие.) Мне жаль тебя и отца твоего жалко — хороший человек. Я просил Евстигнеича, чтобы он молчал. И он обещал… Но он жандарм и может сказать… Ты еще маленький, Дементьев, — назойливо повторил мастер, — но ты должен молчать, слышишь?

Володя, подняв голову, изумленно посмотрел на Друзилина; он не узнавал этого сонного и вялого, придавленного постоянными насмешками человека.

— Да, Дементьев, ты будешь молчать… Ты несовершеннолетний. Тебя строго допрашивать не будут. И ты просто скажешь: не знаю, кто был на паровозе.

Друзилин покраснел, всегда усталые, мутноватые глаза его слезились. Он продолжал:

— Нам, Дементьев, не будет лучше, если жандармы арестуют лишний десяток людей. Эти люди добиваются, Дементьев, чтоб у каждого из нас было чуть-чуть поменьше горя. Ну, и пусть… Может, и нам будет чуть-чуть лучше, и твоему отцу… Будешь молчать?

— Буду, — тихо ответил Володя.

— Вот и хорошо. А я отцу не скажу. Ему скажет Евстигнеич. Но ты не бойся…

— Я не боюсь…

— Рапорта готовы?

— Готовы.

За окном падал крупный праздничный снег и, казалось, большая земля неслась ему навстречу…

Вечером Володя, разбирая в конторе полустанка почту, нашел письмо с четко выписанной на конверте своей фамилией. Он воровато оглянулся, хотя в конторе сидел один Зеленицын, сунул письмо за пазуху, выбежал на платформу.

Снег все еще валил, но было тепло, и земля, покрытая жидким тающим слоем, хлюпала и чавкала под ногами. На платформе слабо мерцал облепленный снегом фонарь. Володя, запыхавшись, прибежал в казарму, нетерпеливо разорвал конверт. На листе, вырванном из тетради, акварельными нежными красками был нарисован букет незабудок, перевязанный голубой ленточкой…

Володя почувствовал, как что-то горячее заливает ему щеки. Ниже букета ученически старательным, не совсем уверенным почерком было написано:

Володя кончил читать и, не шевелясь, долго смотрел на огонь лампы… В черные стекла окон, как мохнатые крупные бабочки, бились хлопья первого, недолговечного снега…

Всю ночь шелестел за окнами будки снег, пугающе гудели провода. Со степи налетал первый зимний ветер, шарил вокруг будки, лихо насвистывал в ближней посадке. Старые грабы дряхло скрипели, недовольно шумели голыми вершинами.

Варвара Васильевна спала плохо. Поезда не ходили, сигнальный звонок молчал, но именно эта необычная тягостная тишина и отгоняла сон.

А Дементьев и вовсе не мог что-то уснуть, все ворочался на жесткой постели. То мучила мысль об инвалидности и никчемности, то неприязнь к Макару Бочарову обжигала сердце. Сосед, путевой сторож, рассказал, что Макар похвалялся выжить Дементьева из будки и кляузничал на него мастеру.

Все это ржавчиной оседало на душу, не давало покоя. Чтобы хоть ненадолго избавиться от надоедливых дум и тоски, Фома Гаврилович решил пройтись по путям — так, как ходил в дни своей недавней службы.

Пусть он уже не путевой сторож и никто не нуждается в его бдительности, пусть у него одна рука и по инструкции он не имеет права ходить с путевым инструментом, но он все же пройдет — помянет старое, пройдет в полной форме, как полагается…

Фома Гаврилович тихонько оделся, зажег запасной фонарь, отыскал ремень с медной бляхой и петардной коробкой, подпоясался. За окном насвистывал буран, выли провода, непогода разыгрывалась. Но Фома Гаврилович не боялся непогоды. За тридцать лет службы он привык ко всему.

— Ты куда? — проснувшись, спросила его Варвара Васильевна.

— Пройдусь, мать… Что-то не спится… Ты лежи, — тихо сказал Фома Гаврилович.

Варвара Васильевна с удивлением посмотрела на мужа, но тут же зевнула, опять склонила голову на подушку.

Фома Гаврилович отыскал в сенях старый завалявшийся инструмент — гаечный ключ и молоток, вышел. Густой липкий снег на мгновение ослепил его. Буран заклубился вокруг бешеным хороводом снежинок, засвистал на все лады. Пронизывающий ветер, казалось, дул со всех сторон, забирался под полы тулупа. Телеграфная проволока звенела на разные голоса.

Ветром чуть не задуло фонарь. Фома Гаврилович прикрыл его полой тулупа, нагнул полову, упрямой и тяжелой походкой двинулся против ветра вдоль линии. Толстый слой мокрого снега устилал полотно, ноги ступали как по ватному одеялу, изредка оскользались на шпалах. Полоски рельсов смутно чернели, убегая вперед. Снег облепил бороду, шапку, нависал на бровях и усах.

Фома Гаврилович, держа под мышкой ключ и молоток, в левой руке нес фонарь, освещал дорогу, задерживаясь привычным внимательным взглядом на стыках рельсов.

На время забыл он, что однорук, что нелегко будет ему, в случае необходимости, забить костыль, привинтить гайку.

Фома Гаврилович знал, что в Подгорске бастовали рабочие С недоумением и затаенной надеждой на какую-то перемену он прислушивался все эти дни к необычной тишине, охватившей линию, всматривался в ржавеющие рельсы, по которым не катились теперь тяжелые вагоны. Ну, и что ж? Пусть там бастуют, а он не может уйти от этих рельсов и шпал; не может допустить, чтобы рельсы ржавели и портились.

Одного не хотел Фома Гаврилович — встречаться с Макаром Бочаровым. Он видел в нем своего врага, незаслуженно отнявшего у него то, что принадлежало ему многие годы…

Фома Гаврилович не мог думать, что виноват совсем не Бочаров, а кто-то другой, повыше. Бочаров был на виду со своей нерадивостью, кляузным характером и нескрываемым желанием сесть на его место. Бочаров носил инструмент Фомы Гавриловича, забивал костыли, которые должен был забивать он, Дементьев…

Снег сыпал все гуще. Фоме Гавриловичу все чаще приходилось останавливаться, чтобы протереть полой тулупа фонарные стекла.

За мыслями он не заметил, как ушел от будки версты за две.

Вдруг ему показалось, что зазор между рельсами на одном стыке шире обычного. Только опытный глаз мог заметить это сквозь снежную пелену, при зыбком, неверном свете фонаря. Но старому путевому сторожу было достаточно и этой ничтожной подозрительной мелочи. Он приблизил фонарь к стыку и увидел лопнувшую накладку.

Фома Гаврилович поставил фонарь, положил инструмент и левой рукавицей быстро размел вокруг стыка снег. Накладка раскололась, болты искривились и ослабли, расшатанные костыли повыскочили, конец одного рельса на вершок отошел в сторону. Крушение было неминуемо, Фома Гаврилович прислушался: не идет ли поезд? Но знакомого шума не было, только шелестели снежинки да гудел ветер.

Первым делом Фома Гаврилович переставил в фонаре стекла — белые заменил красными. Возвращаться к будке за новой накладкой было немыслимо: это заняло бы не менее получаса. И тут помогли Фоме Гавриловичу его предусмотрительность многолетний опыт. Почти на каждой версте он, с разрешения мастера, в вырытых им самим ямках хранил несколько новых накладок, костылей, подкладок. Таких ямок, прикрытых дощечками и обложенных для приметы гравием, на версту было не менее трех — почти на каждой сотой сажени. Расположение этих тщательно оберегаемых хранилищ он знал так хорошо, что мог с закрытыми глазами отыскать их в любую минуту.

Фома Гаврилович выбежал вперед, закрепил на рельсах петарды и тут же невдалеке, рядом с бровкой полотна, нашел знакомый бугорок. Ключом нащупав дощечку под снегом, он отвернул ее в сторону; светя фонарем, достал из ямки новую накладку. Все это не легко было делать одной левой рукой. Он вспотел и тяжело дышал.

Возвратясь к месту повреждения, Фома Гаврилович быстро принялся за работу. Все время прислушиваясь, не идет ли поезд, он вывинтил старые изношенные болты, приладил новую накладку. Невыносимо трудно и даже невозможно казалось сначала выпрямить ударами молотка сдвинутый с места рельс, привинтить болты…

И все же Фома Гаврилович осилил рельс. Он еще раз налег всем туловищем на ключ, крепче прижал гайки. Пот лился с него ручьями. Он задыхался.

И в это время, когда все уже было закончено, вдали, быстро приближаясь, запрыгал свет одинокого фонаря. К Фоме Гавриловичу кто-то бежал…

Прошло минуты три, и из снежной мглы вынырнула неуклюжая, белая от снега фигура. Фома Гаврилович направил навстречу ей свет фонаря и узнал Макара Бочарова.

— Кто тут? Ты что делаешь? — запыхавшись, выкрикнул Макар.

Узнав Дементьева, он отшатнулся; злые глаза его изумленно расширились.

— Фома Дементьев? Ты?

— Да, я…

— Зачем ты тут? Что ты тут делаешь?

— Твои огрехи поправляю, Бочаров, — ответил спокойно Фома Гаврилович. — Ходишь ты, ходишь, а ничего толком не видишь. Накладка лопнула и рельс загнуло и, видать, не нынче… Вот и поправил. Гляди.

Фома Гаврилович осветил стык, постучал молотком по новой накладке. На миг освещенное фонарем заросшее лицо Макара исказилось от злости и досады…

— Кто тебя просил? — вдруг яростно захрипел он. — Ты ведь уже не на должности… Зачем ходишь?

Он наклонился к Дементьеву, поднес к самому лицу его колеблющийся свет фонаря.

— Ты… Зачем ты, а? Без тебя я не знаю, что нужно? Кто тебе велел? У-у… сволочь!

Когда он шагнул в темноту, Фома Гаврилович левой рукой схватил его за воротник тулупа.

Он замахнулся фонарем, но Фома Гаврилович успел придержать его руку…

— Что ты, Макар? Тебя же выручил из беды. Поезд спас…

Бочаров завопил еще громче:

— А-а!.. Вон ты как!.. Ладно… Все едино сживу с будки! Я скажу мастеру, жандармам, что ты нарочно развинтил рельс Ага, ага!.. С фонарем, с ключом. Что тебе надо?! А? Забастовщикам помогать? Ага! Ладно!

Эти слова точно оглушили Фому Гавриловича своей неожиданностью и нелепостью. Слепая злость поднялась в его груди.

Макар был похож на сумасшедшего; он еще что-то кричал его крику вторил дикий свист ветра, плясали вокруг снежные вихри…

— Стой! Кляузник! Собачья смерть!

Не имея больше сил противиться гневу, он ударил Макара кулаком по затылку, сбил с него шапку. Бочаров был намного ниже и слабее Дементьева. Он крутнулся волчком, упал на колени. Фонарь звякнул о рельс, но не разбился, не потух. Вскочив, Бочаров побежал прочь, размахивая фонарем и крича:

— Караул!.. Убивают!..

Все происходило, как во сне, и гудящая проводами тьма бешеное кружение бурана казались обрывками бреда.

Фома Гаврилович вдруг вспомнил: надо было снять петарды — ведь неисправность пути устранена. Он бросился бежать путаясь в полах тулупа и спотыкаясь. Едва успел он снять петарды, как загудел вдали поезд, тускло заблестели во мгле горящие глаза паровоза.

Фома Гаврилович по привычке (он мог этого и не делать) остановился в сторонке, поднял фонарь.

Мимо, грохоча и клубя за собой снежную пыль, промчался короткий, темный, без огней в вагонах, состав.

Фома Гаврилович понемногу успокоился, не торопясь возвращался домой. Он шел по другой, четной, колее и с той же тщательностью и неторопливостью осматривал рельсы и шпалы. Негодование и презрение к Бочарову не оставляли его. Он был уверен, что Макар осуществит свою угрозу, но он почему-то не боялся этого.

Снег поредел, но ветер дул в спину с прежней силой. Белизна степи несколько рассеивала мрак. Где-то вдали, покачиваясь вспыхивала и гасла искорка бочаровского фонаря…

Фома Гаврилович подходил к будке. Сознание выполненного долга успокаивало его. Значит, он еще годен на что-нибудь. И левая рука его не так слаба, как он думал. И глава видят еще не плохо… Никто не помешает ему выходить по ночам на осмотр пути, никому, никогда не уступит он своего места…

Фома Гаврилович отряхнулся от снега, направился в будку.

Едва взялся он за ручку двери, как со стороны переезда послышались чьи-то торопливые шаги. Дементьев обернулся. К нему, хрипло, загнанно дыша, подбегал человек. Фома Гаврилович поднял фонарь. Перед ним стоял молодой парень, бледный, задыхающийся — весь в снегу. Он был без шапки; мокрые черные волосы беспорядочно свисали на исцарапанный кровоточащий лоб. Темные глаза, в которых, несмотря на страшную усталость, неуловимо переливалось молодцеватое удальство, смотрели на Фому Гавриловича настороженно, недоверчиво и в то же время требовательно. Штаны на коленях были все в клочьях, и в дырах виднелось разодранное, в кровавых ссадинах тело.

— Ты кто таков? — строго спросил Фома Гаврилович.

— Опусти фонарь, папаша, и не бойся, — прерывисто дыша, сказал парень и вытер рукавом мокрое лицо.

— Я-то не боюсь, а тебя, видать, напугали здорово.

— Тише, за мной следят жандармы… Я сейчас сиганул с поезда и здорово зашибся. Бежать дальше невмочь. Если ты, дядя, человек, а не собака, схорони меня где-нибудь, только живей…

Парень говорил быстро, захлебываясь. В глазах его было столько требовательности и настойчивости, что Фома Гаврилович невольно опустил фонарь. Несколько секунд он раздумывал, что предпринять. И вдруг сердце подсказало ему догадку.

«Неужели из тех, что в городе?» — подумал он и спросил недоверчиво:

— Ты хоть скажи — кто ты? Может, ты вор какой или жулик, а я прятать тебя буду?

— После, после, папаша… Я — железнодорожник… Такой же, как и ты… Хорони скорей!

Фома Гаврилович больше ни о чем не спрашивал.

«Должно, из тех», — решил он и открыл дверь сеней. Он действовал молча, спокойно. Парень торопил. Фома Гаврилович еще раз, как бы невзначай, осветил его лицо.

Юношески прямые плечи парня сотрясала дрожь. На черных ресницах и отросших усиках блестели капли оттаявшего снега. Фома Гаврилович провел незнакомца в прилегающую к будке поленницу, разобрал широкий штабель дров, повелительно сказал.

— Полезай вглубь. Живо! А я заложу тебя дровами.

В поленнице, выстроенной из старых шпал, было холодно, через щели задувал снег, сердито свистел ветер. Фома Гаврилович снял тулуп, набросил парню на плечи.

— Держи, а то замерзнешь… Это пока, а там видно будет.

— Спасибо, отец… — прохрипел парень, залезая за дрова. — Век не забуду.

— Ладно, ладно…

— Фонарь гаси… Уходи… После поговорим.

Фома Гаврилович заложил беглеца дровами, вышел, запер поленницу на замок. До самой зари не спал он, прислушивался к малейшему шороху за дверью будки, и лишь на заре сообщил Варваре Васильевне о неведомом постояльце. В ответ на ее испуг и изумление коротко приказал:

— Молчи… Это из тех, что в девятьсот пятом, помнишь? Молчи как рыба… — Спохватись, он добавил: — Поесть чего-нибудь приготовь. Отнесу. Поди, проголодался. Сын у нас тоже… может, тоже, вот так будет…

Фома Гаврилович взял миску с вареным картофелем, хлеба, кувшин теплого молока, сам снес в поленницу.

Светало. Буря утихла. Степь голубела, выстланная девственно-чистым снегом, схваченная первым крепким морозцем. Телеграфные провода чуть слышно звенели. По небу летели легкие розоватые облака.

В пустом углу поленницы, за дровами, было темно, пахло сосной, прелой корой, плесенью. Незнакомец спал, зарывшись с головой в тулуп. Фома Гаврилович, осторожно светя фонарем, положил на дрова еду, хотел было тихонько уйти, как вдруг парень, разбуженный шорохом, сбросил с себя тулуп, вскочил. Спросонья глаза его дико уставились на Дементьева.

— Ну и настращали, видать, тебя… — сказал Фома Гаврилович. — Еду принес тебе…

Взгляд парня стал более осмысленным. В глазах появились прежняя веселая молодцеватость.

— Спасибо, папаша!.. Настоящий ты, нашенский человек! — протирая опухшие глаза и поеживаясь от холода, сказал парень. — Не спал я трое суток, вот и заснул без памяти… И легавые сцапали бы — не слыхал бы…

— Что-то не видать жандармов твоих. Где же они? Только пугал напрасно, — поглаживая левой рукой бородку, пошутил Фома Гаврилович.

— Погоди — придут. Они, брат, ищут… — парень взял хлеб, стал жадно есть, запивая из кувшина молоком. — Я им запутал следы-то. Они меня дальше ищут, а я вот в Овражном. Сиганул я с поезда здорово… Как раз у самых стрелок. Думал, костей не соберу… Вот заночую еще у тебя ночку, притихнут жандармы, и махну дальше. Гостить у тебя, папаша, долго некогда.

Лицо постояльца все больше оживлялось, челюсти быстро работали, обросшая темной щетиной смуглая помятая кожа на скулах то морщилась, то туго натягивалась.

Фома Гаврилович с любопытством разглядывал его. Парень все больше нравился ему своей задорной, открытой улыбкой.

— Кто же ты будешь? Сказать-то хозяину можно, — тихо попросил Фома Гаврилович.

Парень усмехнулся, отчего черные его ресницы как-то особенно дрогнули, и заговорил вкрадчивым шепотом:

— Зачем? Не все ли равно — кто? Я из тех, что счастья ищут. Понял? Кто ты — я не спрашиваю… О, да ты, оказывается, без одной руки! Впотьмах я и не приметил… Постой! Да ведь это будка сто пятой версты, так?

Фома Гаврилович кивнул.

— Тогда я тебя знаю, папаша. Ты — Дементьев. Узнал?

Парень лукаво улыбнулся, допивая молоко.

— А ты откуда знаешь? — спросил Фома Гаврилович, озадаченный, польщенный и немного испуганный тем, что парень знал его.

— О, папаша, я всех тут на линии знаю. С поездами, поди, каждый день ездию. Всех путевых сторожей от самого Подгорска знаю. — Парень подмигнул. — И твоего сынка знаю… Хороший у тебя сынок Володя… — Он тихонько засмеялся. — Чего ты испугался, папаша? Бояться тут нечего. Видишь, мы свои люди.

Фома Гаврилович взволнованно задышал. Этот странный парень, за которым, как собаки за зайцем, гонялись жандармы, знал его сына даже по имени. Он сказал сердито:

— Если ты такой дотошный и знаешь всех, то помалкивай. Сын-то у меня один… Сиди, я пойду…

Фома Гаврилович насупился, встал.

Парень ухмылялся.

— Ты, папаша, не сумлевайся. Если ты Володькин отец, то мне тоже скрывать нечего. Я — помощник машиниста Горькавый Софрон. И за приют тебе, папаша, от всех деповчан большое спасибо.

Фома Гаврилович вышел из поленницы. Запирал дверь, и все никак не удавалось попасть ключом в замок, — рука дрожала.

«Откуда он знает моего Вольку? Вот еще не было беды!» — думал Фома Гаврилович.

Утром, когда совсем рассвело, к будке со стороны Овражного подкатила дрезина. На ней сидели Антипа Григорьевич, Макар Бочаров и жандарм Евстигнеич. Варвара Васильевна первая увидела гостей в окно, глухо охнула, побледнела. Фома Гаврилович сурово посмотрел на нее, сказал:

— Не бойся, мать, это, кажется, насчет Бочарова… Главное, одно тверди — ничего не знаю… Бояться нам нечего. — Дементьев кивнул на окно. — Он-то, беглец этот, оказывается, знает нашего Вольку.

В широко раскрытых глазах Варвары Васильевны застыл ужас.

Фома Гаврилович вышел из будки. День был ясный и теплый. Снег ослепительно сиял под солнцем, таял. Навстречу, Дементьеву от переезда шли Полуянов, жандарм и Макар Бочаров.

— Бочаров, ты останься, мы тогда позовем тебя, — приказал толстый, всегда благодушно настроенный Евстигнеич. Макар отстал.

Антипа Григорьевич сказал:

— Не верю я ему, сукину сыну, чтобы Фома на такие дела пошел, так? Немыслимо. Это примерный на всю дорогу сторож.

— Мое дело составить протокол. Черт его батька знает, что у него там на уме, — шумно отдуваясь, шагая вразвалку, важно проговорил Евстигнеич. — Избил Бочарова, с инструментом на линии был… Зачем? Какая ему надобность? А ведь нынче ночью особый экстренный прошел. Может, он его под откос хотел пустить. Да и будка эта уже приметная. Сынок у них на допросе два раза был… Ну, вот и Фома…

— Фома, ты что же тут? — сердито спросил Антипа Григорьевич. — Макарку избил ночью, так? Что такое?

У Фомы Гавриловича сразу отлегло от сердца: значит, не для поисков тайного постояльца приехало начальство.

— Макарку я ударил разок поделом, — спокойно пророкотал он своей звучной октавой. — Чтобы за линией смотрел лучше. Накладка-то была лопнувшая на сто третьей версте. Шел я ночью и усмотрел… Ну, и сменил… Ежели бы не мой догляд — была бы беда…

Антипа Григорьевич торжествующе взглянул на жандарма.

«Ну, что? Вот я и прав», — говорил его прищуренный взгляд.

— А какое же ты право имел ходить по линия с инструментом? — спросил Евстигнеич, поглаживая усы.

Фома Гаврилович смутился.

— Привычка. Не спится… Ну и хожу я — проведываю, как шпалы лежат. Беды от этого никому нету.

Евстигнеич нахмурился.

— Пойдем-ка, Дементьев, будем составлять протокол.

Евстигнеич приказал всем выйти из будки и, оставшись с Фомой Гавриловичем один на один, разложил на столе протокольные бланки. Фома Гаврилович стоял перед ним, тихо отвечал на вопросы. Евстигнеич, шумно отдуваясь и икая, старательно писал.

— Так ты говоришь, Дементьев, что ты никакого злого умысла не имел?

— Так точно, не имел, Мирон Евстигнеич. Я вам покажу этот самый стык, и вы посмотрите новую накладку. Вот и Антипа Григорьевич скажет, правду ли я говорю. Да и старую накладку покажу вам…

— Это не доказательство. Старую накладку я везде смогу найти.

Евстигнеич скучающе смотрел на Фому Гавриловича. По лицу его, толстому и сонному, по ленивым скучным глазам было заметно, как надоел ему весь этот допрос.

— Ладно. Так и запишем. Только, Дементьев, на черта ты ходишь на линию с инструментом? Ведь ты уже совсем инвалид. Ну, и сиди себе дома… Ты вот прошелся, может, скуки ради, а Бочаров вон что болтает. Эх, Дементьев!.. Брось ты это дело, по-хорошему тебе говорю. Скажу по-свойски, хотя и не должен говорить: стоит уже твоя будка на примете. Сынок твой два раза был на допросе. Парнишка, а сует нос в горячее. И потом… — Евстигнеич заговорил тише. — Сынка-то твоего где видели? На паровозе, что прошел в первую ночь забастовки… А после этого одного жандарма нашли прибитого. Это — как? Полагается? Отнюдь нет, Дементьев. Почему малец твой на паровозе с забастовщиками ехал? Это должен я выяснить? Ты посуди, Дементьев. Я тоже за жалованье служу. Протокол составить, даже заарестовать — это моя обязанность… Что поделаешь…

Евстигнеич икнул.

Слова жандарма о Володе ударили Фому Гавриловича, как обухом. Самые ужасные предположения хлынули в голову.

Жандарм задал еще несколько ненужных вопросов, но Фома Гаврилович рассеянно слушал и отвечал невпопад. Нелепость доноса Бочарова стала очевидной. Допросив Макара, Евстигнеич раздраженно сплюнул, обложил его густой матерной бранью и выехал с Полуяновым на линию к месту происшествия.

Фома Гаврилович не знал, что он спас от крушения «Охранный № 8». «Каралка» прибыла в Овражное из Подгорска ночью. Ее поставили на запасный путь. «Пульманы» были загадочно темны, словно наглухо замурованы. Лишь в классном вагоне теплились огни.

Штабс-капитан Сосницын пил у начальника станции чай, а тайная канцелярия работала вовсю. В вагон на допрос вызывали новых и новых служащих. Всюду по линии рыскали охранники. Они заглядывали в каждую будку, рабочую казарму, выпытывали, наводили страх. Сосницын все доискивался, кто участвовал в стычке с жандармами в ночь, когда проходил рабочий маршрут. Он собирал обильный материал для будущего судебного процесса.

В сумерки Фома Гаврилович осторожно прокрался в поленницу, сообщил Софрику о прибытии «каралки». Софрик, совсем опухший от сна, почерневший от холода, встретил эту новость с раздражением.

— Гады легавые, — ворчал он, — теперь не показывайся на станцию. Выйду — узнают, сцапают. Так и быть — переночую еще одну ночку у тебя, папаша. Все это зачтется тебе хорошими людьми. А уйдет «каралка» — выползу, зимовать у тебя не буду. Эх, Фома Гаврилович! — кутаясь в обширный дементьевский тулуп, вздыхал Софрик. — Вышло у нас на этот раз не кругло. Но скоро начнем и сверху, и снизу разом. В Питере уже готовятся царю дать по шапке.

Фома Гаврилович молча слушал. Выражение угрюмой сосредоточенности не сходило с его темного лица. Он ни о чем не расспрашивал Софрика, лишь изредка наведывался в поленницу, принося то еду, то воду, то табак.

Макар Бочаров тем временем ходил, как шальной, — все не мог обиды забыть. Злоба Макара удвоилась, когда он увидел, что клевете его не поверил даже Евстигнеич. Полуянов к тому же похвалил Дементьева и обещал добиться для него в управлении дороги благодарности за спасение экстренного поезда, а ему, Макару, пригрозил увольнением.

Бочаров сейчас готов был пойти на все — может, поджечь эту проклятую будку, а может, убить самого Дементьева.

Около полуночи, перед обходом, Макар зашел в будку сто пятой версты — снять контрольный номер. Ночь была тихая, чуть морозная. Мягко похрустывал под ногами снег.

Макар снял с доски висевший у входа в будку железный номер, остановился свернуть цигарку и вдруг услышал: басовитый, еле уловимый говорок доносился откуда-то из-за угла. Держа в руке фонарь, он прошел на цыпочках за пристройку будки. Передним была запертая поленница. Оттуда и доносился тихий мужской голос. Макар затаил дыхание, припал к стене, весь напрягся от злорадного любопытства.

Вдруг он быстро задул фонарь, метнулся в сторону, присел за сенной приклад. Дверь поленницы отворилась, вышел с фонарем Фома Гаврилович.

Он неторопливо прошел мимо Макара в будку. Голова его задумчиво клонилась на грудь. Бочаров посидел еще с полминуты, изнывая от нетерпения, от тягучей, как зубная боль, злобы и обиды на весь равнодушный к нему мир.

«Ах ты, сволочь! У тебя кто-то хоронится… Ладно же!» — свирепо подумал Макар и, быстро вскочив, помчался к станции…

Не прошло и часа, как к будке номер сто пятый подкатила моторная дрезина. Фома Гаврилович еще не спал. В будку ввалились Сосницын и двое жандармов.

Со стороны дровяного сарая слышались частые, грохающие удары.

Одинокий и оглушительно громкий выстрел сменился звуками отчаянной борьбы.

— Фома Дементьев — ты? — металлическим голосом спросил долговязый, с тупой, выпирающей вперед челюстью Сосницын.

— Я — Дементьев, — ответил Фома Гаврилович.

Сосницын взмахнул — нагайкой, и зашитая в кожу свинчатка врезалась в правое безрукое плечо Фомы Гавриловича.

В будке поднялись невообразимый вой, причитания. Варвара Васильевна валялась у ног Сосницына, хватала его за мокрые сапоги. Ленка и Настя визжали, как безумные…

Фома Гаврилович молчал, — стиснув зубы, и лишь тряслась каштаново-черная с обильной проседью борода.

Его и Софрика посадили на дрезину, умчали на станцию…

После разговора с Друзилиным тревога Володи усилилась. При одной мысли о жандармах обдавало холодом. Он не очень ясно представлял себе, что ждет его у жандармов, но чувствовал: это будет не страшнее, чем первый допрос в кабинете Дубинского. Но что бы ни случилось, надо молчать. Молчание казалось какой-то непроницаемой стеной, за которую можно спрятаться от всех ужасов.

И вдруг это письмо от Зины! Теперь страх как-то отступил перед радостью. Оставаясь наедине, он вновь перечитывал письмо и забывал о предупреждении Друзилина. Пусть будет что будет, но ведь еще есть впереди что-то, ради чего можно и нужно жить!

Утром Володя вышел за калитку казармы. Косые лучи солнца отсвечивали на рельсах и в лужах воды так ярко, что приходилось жмурить глаза. Небо было голубое и теплое, как весной. Первый снег уже успел растаять, и между путями бежали веселые, с радужными узорами мазута, ручейки. Запах ржавчины, шпального креозота и паровозного дыма носился в воздухе, и все это — солнце, небо, ручейки — казалось волнующим и прекрасным.

Весь следующий день Володя был возбужден; работая в конторе, он то весело, вызывающе насвистывал, то хмурился, рассеянно и невпопад отвечал на вопросы Друзилина, то уходил на полустанок и прислушивался к разговорам. А разговоры велись самые мрачные.

К вечеру он снова впал в уныние. Хотелось бросить работу, уехать поскорее домой, рассказать обо всем отцу. Но ехать было нельзя: мастер поручил закончить сведения о ремонте пути. Володя работал до сумерек, потом вышел во двор казармы.

Звездная синяя ночь притаилась над полустанком, над холодной степью и, казалось, ждала чего-то. На путях отрывисто покрикивал паровоз. Из казармы вышла Анна Петровна и, окликнув Володю, приказала принести дров.

Он подошел к дровяному сараю, открыл дощатую дверь. В пропахшей древесиной суховатой тьме раздался пугливый шепот, загремели падающие поленья. Навстречу метнулось что-то белое, шмыгнуло мимо. Володя вздрогнул от неожиданности, чуть не вскрикнул и не сразу догадался, что это была Феня.

Вслед за нею кто-то надвинулся на Володю жаркой, шумно дышащей тенью, легонько оттолкнул его, вышел во двор.

— Чего ты тут шляешься? — услышал он сердитый голое плотника Ефрема Стрюкова. — Дня тебе мало за дровами холить?

— Меня Анна Петровна послала, — чистосердечно признался Володя.

Ефрем хрипло засмеялся:

— Чудак…

Володя догадался, и ему показалось, что от стыда у него волосы зашевелились.

Он отнес дрова и встретился в прихожей с Феней. Ее зеленые узкие, как у кошки, глаза смотрели на него вызывающе и насмешливо. Володя ушел в свою каморку и, не зажигая лампы, лег на сундук. Сердце его тревожно билось. Он не помнил, как уснул. И вдруг очнулся, словно от удара.

Его легонько тряс за плечо Друзилин. На столе горела лампа. За окном чернела ночь. Позади Друзилина, накинув на полные плечи теплую шаль, стояла Анна Петровна, бледная, постаревшая, с огромными от страха и изумления глазами. Володя впервые видел ее такой…

Он вскочил, протирая глаза.

— Владимир, ты сейчас поедешь домой, — незнакомым, странно тихим голосом сказал Друзилин.

— Зачем?

— Костя… Да, может, это неправда? — прошептала жена мастера.

— Нет, правда… Ты поедешь домой, Владимир, тебе надо быть возле матери. Сейчас из Овражного телеграфист Антифеев передал…

Анна Петровна укоризненно смотрела на Друзилина, как будто он был виноват в несчастье, постигшем семью Дементьевых.

— Телеграфист передал — отца твоего забрали жандармы…

……………………………………………………………………………………………………………

…Было еще темно, когда Володя вышел из казармы. Друзилин, Анна Петровна и даже Феня проводили его, сочувственно успокаивая.

Мужество, которым Володя пытался вооружиться все эти дни, вдруг оставило его. Он все еще не понимал, за что арестовали отца, и от этого волновался еще больше.

Он вышел на полустанок. К счастью, ждать долго не пришлось: на Овражное отходил товарный поезд. Весь путь до Овражного Володя был слеп и глух. Не заметил, как сошел с поезда в Овражном, как добрался до будки.

Было уже светло. На переезде дежурил жандарм. Он остановил Володю.

«Молчать. Только молчать»… — жила в голове Володи единственная мысль. И он ничего не ответил жандарму, несмотря на его гневный окрик. По-видимому, на лице Володи было столько растерянности и горя, что жандарм только рукой махнул, пропустил его.

Варвара Васильевна неподвижно сидела у маленькой холодной плиты, сложив на коленях сухие, темные руки. Она была в полушубке и шали, в грубых башмаках. У ног ее коптил зажженный фонарь. В будке едко пахло керосином. Тут же, прижимаясь к матери, склонив на ее колени головы, спали Ленка и Настя.

Серый рассвет заглядывал в узкое окно.

Когда Володя вошел, Варвара Васильевна испуганно вздрогнула, подняла на него какие-то пустые, точно слепые, глаза. Потом беспомощно всхлипнула, склонила на руки сыну седую голову. Проснулись Ленка и Настя и тоже заплакали…

Они бессвязно рассказывали об аресте Фомы Гавриловича, о загадочном госте. Варвара Васильевна не могла даже сказать Володе, кто ночевал у них в поленнице. Она не видела постояльца; он так и остался для нее неизвестным.

Володя был потрясен этой новой вестью. Он побежал в поленницу, словно она могла рассказать ему обо всем, но встретил там тишину, увидел разбросанные дрова и пустое темное место в углу… Кто же был здесь? Куда идти? У кого узнать?.. Он вернулся в будку. Все здесь как будто изменилось, померкло. И старый широкий сундук, крытый коричневым лаком, и самодельные табуретки, и стол, и деревянная рассохшаяся кровать в углу, и выцветшие олеографии на стене, которые он рассматривал еще ребенком, — все казалось теперь убогим и жалким. Немые, хранившие в себе тридцатилетнюю историю дементьевской семьи вещи будто безмолвно грустили о хозяине.

В будке стало неуютно, серо и скучно. Варвара Васильевна ничего не могла делать: все у нее из рук валилось. Она ходила по комнате, непрерывно шепча что-то. Ей запретили встречать поезда — отняли единственное занятие, которое могло избавить от тоскливых мыслей.

Володя ничем не мог помочь матери: он даже не умел успокоить, а лишь молча и пугливо следил за ее странными, бесцельными движениями…

Варвара Васильевна хотела пойти на станцию, узнать, что с Фомой Гавриловичем, но жандарм не пустил.

— Поворачивай обратно, тетка! Не велено тебе на станцию ходить.

И Варвара Васильевна вернулась.

Володя вспомнил безумную мать Софрика, и ему стало страшно. Чем он поможет матери? Какие руки надобны, чтобы разорвать это черное железное кольцо вокруг, какая голова? Куда идти? Кому жаловаться?

Он вышел из будки, как слепой, побрел вдоль посадки к станции. Жандарм не окликнул и не остановил его. Возможно, он проклинал свою, ненавидимую всеми должность, или просто думал о своих домашних делах, таких же скучных, как и у всех…

Голые деревья, кусты дикой маслины и акации окружали Володю, задевали влажными ветвями. Под ногами вязла мокрая от растаявшего снега земля, липла к сапогам. Над головой тихо звенели провода — легкий северный ветерок чуть тревожил их. По небу низко проносились мглистые тучи; сквозь них просвечивало негреющее желтое солнце.

Штабс-капитан Сосницын и ротмистр Дубинский сидели в классном вагоне охранного поезда и допрашивали арестованных.

Это была хорошо оборудованная и удобная жандармская канцелярия на колесах. Вагон делился на кабинет, временную камеру для арестованных и узкую кордегардию для караула. Кабинет был сплошь обтянут плотным коричневым сукном, окна задернуты тяжелыми шторами, так что ни один звук не прорывался из вагона наружу. Мерклый электрический свет лился из круглых плафонов в потолке. Покрытый сверх войлочного настила линолеумом, упругий пол скрадывал шаги. Здесь невольно хотелось говорить шепотом, ступать на цыпочках.

В кабинете стояли небольшой изящный столик, два кожаных кресла, шкаф, набитый папками секретных дел; висели портреты царя и усатого жандармского генерала. Совсем не соответствовала всему этому уюту длинная грубая скамья возле стены. У двери кабинета, ведущей в кордегардию, стоял пожилой рыжебородый стражник с оранжевым шнуром, тянущимся от подбородка к револьверной кобуре; у другой двери — молодой щеголеватый жандарм…

Было уже около полуночи. Допрос людей, арестованных за последний день, подходил к концу; Сосницын и Дубинский изрядно устали. Лица их, тусклые и серые, тонули в густом табачном дыму.

Сосницын чувствовал себя совсем по-домашнему. В его длинном лице, долговязой нескладной фигуре не было, на первый взгляд, ничего страшного. Мундир был расстегнут, виднелась несвежая измятая сорочка, голубые диагоналевые рейтузы на правой ноге треснули по шву, рыжеватые волосы взлохматились… Растрепанный, небрежный, он таил в тускло поблескивающих глазах какое-то тягостное, подстерегающее спокойствие. Во всех движениях было что-то ленивое, замедленное — какая-то скрытая недобрая сила, готовая каждую минуту вырваться наружу.

— Не вызвать ли нам еще этого Фому, как вы думаете, Дубинский? — сипловатым ровным голосом спросил он.

— Можно и вызвать, — вяло согласился ротмистр.

— Приведите-ка Дементьева, — приказал Сосницын стражнику.

Фому Гавриловича ввели. Темное, похудевшее лицо его было угрюмо, спокойно. Пустой рукав вяло свисал с правого плеча.

— Ну как, Дементьев, не передумал? Ничего новою не скажешь нам? — спросил Сосницын.

— Нет, ваше благородие, больше мне сказать нечего, — тихо ответил Фома Гаврилович.

— Печально, печально… — поежился Сосницын. — Значит, ты отрицаешь, что хотел развинтить рельс?

— Отрицаю…

— Но ведь сам Софрон Горькавый показывает, что подпольный комитет поручил тебе подготовить крушение экстренного поезда.

Фома Гаврилович вздрогнул, мохнатые брови его поднялись.

— Ну, это вы бросьте, ваше благородие… Тридцать лет служил, да чтоб рельсу развинчивать?!

— Ты подумай, Дементьев, — раздраженно вмешался Дубинский. — О последствиях подумай. Все улики налицо. Бочаров утверждает, Горькавый утверждает.

Фома Гаврилович молчал, грудь его поднималась от неровного дыхания.

— Я уже сказал вам, — угрюмо заговорил он немного погодя. — Насчет Горькавого вы, ваше благородие, говорите несправедливо. Не мог он наговорить на меня.

— Ага… — обрадовался Сосницын. — Значит, ты превосходно знаешь Горькавого, если уверенно заявляешь — сможет или не сможет он что-либо о тебе сказать?

Фома Гаврилович с недоумением посмотрел на улыбающегося Сосницына.

— Верьте совести… Горькавого я повидал только впервой, позавчера.

— Так… Значит, ты, Дементьев, на линии ночью не был? Накладку не снимал? — прижмурил Сосницын сонные глаза. Горькавого, этого негодяя, у себя не прятал, так что же тогда?

— Горькавого я, ваше благородие, схоронил, это верно. Врать не стану. Моя вина. А на линию ходил не для того, чтобы рельсу развинчивать. Спросите мастера… Шел ночью по линии… гляжу…

— Это мы уже слыхали, — отмахнулся Сосницын. — Ты вот что скажи, Дементьев: зачем ты посылал в город сына?

Лицо Фомы Гавриловича сразу посерело.

— Сына, ваше благородие, вы не трогайте. Не виноват он. Не замайте сына, покорнейше прошу. А ездил он в Подгорск по нашему домашнему делу.

— Твой сын ехал на паровозе вместе с бригадой, которая тяжело ранила жандарма. Знаешь ты это, старый лгун? Зачем твоему сыну надо было ехать вместе с забастовщиками на паровозе?

Фома Гаврилович молчал. Дубинский, все время что-то писавший, теперь внимательно разглядывал его. Он заговорил тихо и укоризненно:

— Как тебе не стыдно, Дементьев! Ты ведь старый служака. Всегда добросовестно исполнял службу и… связался с разбойниками?! Вот что, Дементьев: ты должен говорить всю правду. Кто у тебя был помимо Горькавого? Какая связь у твоего сына с Ковригиным и Горькавым?

— Верьте совести, ваше благородие, больше мне нечего сказать, — ответил Фома Гаврилович.

Сосницын что-то записал, чмокнул губами.

— Не скажешь, зачем посылал в город сына?

— Все уже сказано.

Сосницын кивнул молодому жандарму.

— Бабчук…

Жандарм, как заведенная кукла, подскочил к Дементьеву, привычно отвел руку. Послышался резкий сухой звук… Фома Гаврилович пошатнулся, вытер левой рукой волосатую щеку.

— Эх, ваше благородие… В сыновья вы мне годитесь…

— Молчать, мужичья морда! Бабчук!

Молодой жандарм замахнулся еще раз. Фома Гаврилович только зубами ляскнул.

— Перестаньте же, Сосницын, — морщась, сказал Дубинский.

Сосницын побледнел, тупая, выпирающая вперед, нижняя челюсть его дрожала.

— Не вмешивайтесь, ротмистр. Лучше крепче ударить одного, чем легко многих. Да к тому же это уже не железнодорожник, — Сосницын медленно и лениво встал из-за стола, подойдя к Дементьеву, сказал, не повышая голоса:

— Слышишь, негодяй, если ты не сознаешься, я прикажу привести мальчишку и пороть на твоих глазах…

Фома Гаврилович мгновенно сгорбился и вдруг, словно подшибленный, рухнул на колени. Торопясь и задыхаясь, он стал выкрикивать:

— Ваше благородие, парнишку пожалейте. Убейте меня, а сына не трогайте. Я вам сказал всю правду. Всегда начальству говорил правду. Поезда спасал… И позавчера тоже… Ваше благородие…

Фома Гаврилович задыхался.

— Встать! — свирепо скомандовал Сосницын.

Фома Гаврилович поднялся.

— Мальчишку нашли? — спросил он рыжебородого стражника.

— Нашли, ваше благородие. В посадке нашли — прятался.

— Привести!

Дверь вагона бесшумно отворилась, и рыжебородый ввел в кабинет Володю. Он был без шапки, в расстегнутом, выпачканном грязью пальто. Сапоги тоже были облеплены грязью; даже лицо, бескровно белое, пятнилось засохшими серыми кляксами. Увидев отца, Володя зашатался, закрыл глаза… Фома Гаврилович бросился было к нему, но стражник удержал его.

— А-а… Старый знакомый… — бледно улыбнулся Дубинский. — Насколько мне помнится, этот молодой человек не всегда был так пуглив.

Фома Гаврилович тянулся к сыну горящими глазами.

— Не бойся, Волька! Слышь, сынок? — подбадривал он.

— Не сметь разговаривать!.. — просипел Сосницын.

Володя выпрямился, легкая краска проступила на его щеках. Он исподлобья напряженно смотрел на Сосницына и Дубинского, как бы ожидая удара.

— Ну, Володя, что скажешь? — спросил Сосницын, снова усаживаясь за стол. — Расскажи, зачем ездил в Подгорск? Ты не бойся. Тебе ничего не будет.

Володя молчал. Сосницын кивнул стражнику:

— Уведите отца…

Фома Гаврилович, уходя, оглянулся на Володю.

— Не робей. Будут бить — терпи.

Дементьева вывели из кабинета.

— Ну-с, Володя… — снова начал Сосницын. — Будем друзьями, не так ли? Скажи, зачем ты ездил в Подгорск? С кем ехал на паровозе?

Ленивый взгляд штабс-капитана как бы обволакивал Володю вязким, удушливым туманом. Что-то тугое сжимало горло; он чувствовал, как сохнет язык, пустеет грудь и молчал…

«Молчать, только молчать, — вихрем кружилась мысль. — Все велели молчать — Ковригин, Друзилин, Софрик, отец… Молчать…»

Сосницын терпеливо ждал. Дубинский, не глядя на Володю, продолжал писать. С каждой секундой тишина в вагоне становилась напряженней. Бегая по бумаге, перо скрипело, и этот звук казался Володе оглушительным. Ровный свет озарял гладко причесанную, с прямым пробором, сдавленную с висков голову Дубинского, впалые, выбритые бледные щеки с аккуратными наклейками пластыря чуть пониже левого глаза… И эти пластыри, и тонкие белые пальцы Дубинского, и синеватые тени под его глазами, и шелковистые крученые аксельбанты, и блестевшие серебряной обшивкой погоны — все казалось Володе необычайно ярким и новым, как будто все это он увидел и понял только сейчас…

И таким же обнаженно ярким было сейчас для него тусклое, длинное, сонное и совсем не страшное лицо Сосницына…

— Не хочешь, значит, отвечать на вопросы, Володя, — с сожалением проговорил Сосницын. И в голосе его было что-то такое, от чего Володя вздрогнул. — Не желаете, значит, отвечать, молодой человек? Так, так…

Сосницын вздохнул.

— Кто ехал на паровозе? — вдруг резко спросил он.

Володя почувствовал, что противный страх, который все время мешал ему думать и видеть, опять проник в сердце. Он исподлобья взглянул в лицо Сосницына.

— Не знаю…

— Не знаешь?!

Сосницын выдвинул ящик стола, вытащил оттуда нагайку, положил на стол.

Сердце Володи ожег холод.

— Может, скажешь, Дементьев, а?

Володя молчал… И опять стало невыносимо душно и тихо в вагоне. Опять оглушительно скрипело перо Дубинского.

«Скорей бы, скорей уж что-нибудь…» А потом — солнце, небо, обширная земля, люди… Зина… И весь этот влекущий, страшный и прекрасный мир, открытие которого он так ослепительно ощутил сегодня в посадке.

Сосницын взял толстую черную нагайку, как бы играя ею, повертел в руке.

— Не скажешь? Как жаль, Володя… Ты молод еще, и кожа у тебя тонкая… Оч-чень жаль… — раздельно повторил Сосницын. — Слышишь, Володя, я буду бить тебя вот этой штукой… Она называется нагайкой. Ты еще не знаешь? Ха-ха… Так узнаешь. Ты должен сказать, кто ехал с тобой на паровозе. Скажешь — освободим, будешь завтра чижиков ловить… Ловишь чижиков, а? Ха-ха… Говори, ну? Софрон Горькавый ехал на паровозе? Воронов ехал?.. Не скажешь — в тюрьму посадим. А потом повезем далеко, далеко…

Володя молчал. Дубинский поднял на него глаза, усмехнулся:

— Оставьте его, Сосницын. Не видите, мальчишку столбняк хватил от страха…

Сосницын со злостью швырнул нагайку на стол.

— А вот мы сейчас посмотрим… Приведите чернобрового дружка!

Рыжебородый стражник на минуту скрылся в кордегардии, потом узкая дверь отворилась, и в вагон твердой походкой вошел Софрик. На какое-то мгновение перед Володей промелькнули желтое, с лиловыми подтеками у глаз, лицо, разорванная до пояса рубаха, взлохмаченный черный чуб.

Взгляд Софрика на секунду равнодушно скользнул по Володе, вызывающе остановился на Дубинском и Сосницыне. Встреча была настолько неожиданной, что Володя невольно вздрогнул, широко раскрыл глаза. Его охватила радость: значит, он не один! Софрик здесь! Отец здесь! Теперь не страшно!

Выражение глаз Володи не ускользнуло от внимания Сосницына и Дубинского. Оба улыбнулись.

Володя жадно смотрел на Софрика, не понимая, почему тот не хочет замечать его… Еще минута, и по своему неведению и неопытности он был готов окликнуть его, но Софрик тяжело и все так же безразлично посмотрел в его сторону и отвернулся И этот взгляд стал вдруг понятен Володе. В нем было то же веление — молчать… И сердце подсказало Володе, как надо было поступать. Он тоже отвернулся. И, когда Сосницын, а затем Дубинский спросили его, знает ли он этого человека, Володя отрицательно покачал головой.

Но ошибка была уже совершена. Сосницын, оживленно потирая руки, взял нагайку, приблизился к Софрику.

— А ты, разбойничья морда, знаешь этого парнишку? — зловеще тихо спросил он.

Софрик недоуменно пожал плечами. Тогда Сосницын изогнувшись, наотмашь ударил его нагайкой по лицу. Софрик закрылся рукой, но следующий удар упал на его голову… Кровь брызнула на разорванную рубаху, на обнаженную грудь…

Жандармы подбежали к Софрику, скрутили ему руки, а Сосницын, хрипя, стал быстро хлестать его по лицу нагайкой…

И, может быть, оттого, что Володя впервые видел это, черный туман навалился на него тяжкой волной, перехватил дыхание, — лица жандармов взметнулись куда-то вверх, и Володя медленно повалился на мягкий пол…

Фому Гавриловича, Софрика и Володю тотчас же после допроса перевели из командного вагона охранного поезда в арестантский, — рассадили по разным купе-камерам.

— Паренька мы держать, надеюсь, долго не будем, — сказал при этом Сосницын, — как вы думаете, ротмистр? Он нам доставит больше хлопот, чем пользы.

Дубинский ответил небрежно:

— Этот паренек знает больше, чем вы предполагаете.

— Ну его к черту! Не люблю я возиться с малышами. Не успеешь прижать их, они уже и раскисают. Я не за мальчишками приехал сюда охотиться.

Володя лежал тем временем в деревянной клетке-камере, прислушиваясь к перестуку колес. Куда везли его, он не знал. После обморока ломило виски, к горлу подкатывала тошнота Что с ним случилось? Почему он упал? Когда очнулся, Софрика в вагоне уже не было, а сам он лежал на скамейке, и рыжебородый жандарм тыкал ему под нос пузырек с нашатырным спиртом. Потом Сосницын ласково уговаривал его, советовал что-то… Что — он плохо помнил. Потом привели в эту движущуюся клетку.

«Где отец? Софрик? Неужели и отца так били?..» — Володя задрожал и закрыл глаза…

Когда открыл их, яркий электрический свет бил в лицо. Он вскочил. За решетчатой дверью стоял худой рябой солдат в черной бескозырке. Володя лег и снова закрыл глаза. Лежал он долго, то закрывая, то снова открывая их, а молчаливый человек в серой шинели и в странном картузе без козырька все стоял и внимательно смотрел на него, а клетка с квадратным решетчатым окошечком под самым потолком катилась и катилась неведомо куда; под железным полом стучали колеса. Иногда Володе казалось, что он проваливается в черную бесконечную бездну, дыхание замирало и сердце останавливалось. Он летел вниз, а навстречу ему вырывалось откуда-то оранжевое пламя, бушевало, гудело, плясало вокруг, обжигало лицо, голову так, что трещали волосы.

Нестерпимый жар вливался в грудь, и Володе чудилось, что внутри у него пылают раскаленные уголья, как в паровозной топке. Жажда палила; он открывал глаза, но, увидев рябого солдата стискивал зубы и вновь погружался в полубредовое забытье. Потом он двигался по нескончаемой раскаленной степи. Знойный ветер гнал навстречу удушающую пыль, а впереди шла, оглядываясь, Зина. Володя хотел догнать ее и не мог. Большие серые глаза Зины смотрели отчужденно, насмешливо. Рыжеватые косы свисали вдоль узкой спины, колыхаясь на ветру. И вдруг она исчезла, а вместо нее, протягивая иссохшие руки и сверкая безумными глазами, надвигалась из тьмы мать Софрика. Но вот и старухи нет… Снова кабинет Сосницына, обтянутые коричневым сукном стены, молочный свет плафонов. Сосницын и Дубинский держат отца за плечи, потом бросают его на пол и бьют нагайками… А рядом стоит Софрик и громко хохочет…

Володя вскрикивает и открывает глаза… Холодный пот катится по лицу. Тошнота вновь сменяется жаждой.

Хриплым голосом он просит воды. Стражник лязгает задвижкой, открывает решетчатую дверь, подносит ко рту Володи деревянную кружку.

Володя жадно пьет холодную воду, она льется ему на грудь. Стражник качает головой. Володя снова падает на голую скамейку и через минуту начинает выкрикивать что-то бессвязное. Вихрастая голова его бьется по скамейке… Теперь он не видит ни стен купе-камеры, ни решетчатой двери, ни рябого солдата.

Утром, когда «каралка» прибыла в Подгорск, бесчувственного Володю вынесли из арестантского вагона, сдали в железнодорожный приемный покой. У него было воспаление легких.

Фома Гаврилович не видел, как выносили Володю. Он сидел в общей наглухо отгороженной камере вместе с каким-то телеграфистом и стрелочником. Беспокойный, тощий и рыжий телеграфист все время поносил начальство и жандармов самыми непотребными словами, два раза плюнул на стражника, засматривающего в окошечко, потом долго приставал к Фоме Гавриловичу с вопросами.

Фома Гаврилович не отвечал ни телеграфисту, ни стрелочнику. Он не жаловался, не выказывал возмущения; он только сидел в углу камеры и молча копил в себе гнев.

Под самым Подгорском, на безвестном разъезде, охранный поезд остановился, и в камеру, где сидел Дементьев, втолкнули еще одного железнодорожника. При слабом свете фонаря Фома Гаврилович не мог разглядеть новичка, да и не очень старался.

Новый заключенный забился в противоположный угол камеры, долго ворочался, вздыхал, кашлял, скреб железный пол большими растоптанными сапогами.

— За что? А? За что посадили-то? — разговаривал он сам с собой.

Фома Гаврилович прислушался, вгляделся в желтый сумрак. В самом вздохе неизвестного, в манере выражать свою жалобу Фома Гаврилович уловил что-то удивительно знакомое. Сердце пугливо, тягостно заныло. Он придвинулся к арестанту и увидел вылинявший на спине засаленный пиджак, волосатый широкий затылок и бледную лысину. Фома Гаврилович так и ахнул: спиной к нему, уткнув в колени голову, сидел брат, Иван Гаврилович. Он медленно повернул голову, карие добрые глаза его несколько секунд испуганно смотрели на Фому.

— Иван? — тихо спросил Фома Гаврилович.

Братья по-медвежьи сдавили друг друга. Иван громко рыдал, сморкался, приговаривал:

— Фома… Братец… Да как же это? Где свидеться-то пришлось…

Мокрые от слез бороды их сплелись. Братья долго не могли связно разговаривать.

— Выходит, и тебя заарестовали, Фома? — наконец вымолвил Иван.

— А ты как думал? Ты-то зачем попал к жандармам? — спросил Фома Гаврилович. — Неужто и баптистов не милуют?

Иван смущенно запыхтел, вытер рукавом мокрые глаза.

— Вот и не милуют…

— Да за что же тебя?

— Сам не ведаю, братец. Была у нас беседа на моленье… Я и скажи: вот, мол, наша евангелия говорит, что един царь на земле Христос… А как же, говорю, быть с царями, коих множество на земле? Земные-то цари, выходит, совсем ненадобны? Они творят все против заповедей христовых. Войной идут друг на друга, кровь людскую проливают… Как же это, спрашиваю у старца Агапита…

— Ну, а он что? — невольно усмехнулся Фома Гаврилович.

— Да ничего… «На то воля божья, — говорит, — не нам судить то, о чем господь ведает…» А ночью нынче ввалились ко мне в будку двое жандармов и спрашивают: «Это ты говорил, что царей не нужно?» И смеются: «Одевайся, забастовщик» Ну и повели.

Фома Гаврилович покачал головой:

— Эх ты, вероискатель… Вот и оказалось: либо старец, либо еще какой брат твой во Христе донесли жандарму. И бог им ничего за это не сделал. Где же он был в это время — бог твой?

— Бог тут не при чем, Фома… Тут люди. Справедливо ты говорил: трудно сыскать среди людей правильную веру. И знаешь, прослышал я, что старец этот у жандармов служит на жалованья, а сам чуть ли не чиновник бывший…

— Что же ты теперь? Обратно пойдешь к ним — к баптистам?

Иван Гаврилович вздохнул:

— Нет уж. К баптистам не пойду. Скандалить они начали… Бабу один у другого приворотил… Подрались на моленье. Проповедуют одно, делают другое. Вот прослышал я: есть такая секта — духоборы. На них спокон веку гонение было от царей, палками их били, в Сибирь загоняли. Вот они и поехали в Канаду — страну за океан. Вот разузнаю, соберусь, к ним махну. Сказывали мне — это уж настоящая вера… Не может быть, чтоб потеряли на земле бога.

— Ох, Иван, не найдешь ты бога. И оставь ты это, — раздраженно заметил Фома Гаврилович. — Сам в казематке сидишь, а веру за океаном искать хочешь.

— А как же, Фома? Без веры разве можно? Держаться нам за что-нибудь надобно? Шпенек-то этот нужен аль нет?

— Друг за друга держаться надо, Иван. Меня вон нынче жандарм как хлобыстнул по башке, так я, брат, сразу сообразил, было бы побольше нас, ударили бы мы их не так. А то один я что сделаю?

— Тебя били жандармы? — ужаснулся Иван Гаврилович.

— А тебя нет?. Меня-то еще не беда, а Вольку тоже, видать… Вольку-то моего тоже заарестовали.

— Вольку? Племянничка? Да что же это делается?! — Иван Гаврилович жалобно заохал: — Ах, изверги, ах, аспиды.

— Вот и аспиды… — насмешливо гудел Фома Гаврилович. Ты новую веру пойдешь искать, а нас мучить будут… Ну, мы, может, богу не надобны. Надоели мы ему давно хуже горькой редьки. А мальчонку-то за что? Заступись хоть за мальчонку… Нет. Не заступается. Вот и выходит — самим надо за себя заступаться.

Фома Гаврилович затих, озлобленно дыша. Вагон покачивало, заносило на поворотах. Братьев бросало друг к другу.

Охранный поезд мчался к Подгорску. Дробно и глухо перестукивали на стыках колеса.

Всю ночь не спала Варвара Васильевна. Беспокоило внезапное исчезновение Володи. К утру беспокойство сменилось отчаянием. Едва рассвело, она, накинув шаль, вышла из будки. Жандарма на переезде не было. Густой туман надвигался со степи холодными влажными волнами.

Дежуривший у шлагбаума незнакомый ремонтный рабочий, молодой парень, проводил ее удивленным взглядом. Варвара Васильевна нетерпеливо зашагала к станции.

Придя на Овражное, она первым делом кинулась к запасному пути, где стоял охранный поезд. Но путь был свободен — поезд ушел. Это так поразило Варвару Васильевну, что она тут же бессильно опустилась на мокрый от росы рельс и просидела, пока не взошло солнце. Туман медленно рассеивался, — красноватые лучи озаряли пустынную станцию.

На платформе стоял Евстигнеич. Он узнал Варвару Васильевну и подошел к ней.

— Ты чего бродишь тут, Дементьева? Поезд? Поезд ушел в Подгорск еще ночью. Повезли твоего Фому и заодно с ним и сынка твоего…

У Варвары Васильевны подкосились ноги.

— Ну, ну — смутился жандарм. — Вот и скисла… Эх, бабы!.. Беда с вами… Вставай, что ль, тетка!

Евстигнеич стал поднимать Варвару Васильевну; ноги ее подгибались, рыдания сотрясали тело.

Евстигнеич сокрушался.

— Эх, беда!.. А все сами виноваты. Ведь учены уже! Нет, опять заварили кашу. Сиди себе, служи потихоньку. Нет — обязательно надо лезть куда не следует. Фоме-то твоему зачем соваться в это дело? Безрукий, а туда же. Да и парнишка… Парнишка-то зачем?

Евстигнеич, как всегда, был настроен миролюбиво и хотел лишь одного — чтобы на его станции никогда не было никаких забастовок и происшествий: они мешали ему наслаждаться домашним покоем, своим маленьким хозяйством — свинками, телятами, индюшками, курами, коих он развел за десять лет службы на Овражном такое множество, что они бродили по путям целыми стадами, и часто после прохода поезда на путях оставались белые комки раздавленных кур, гусей.

— Мой совет тебе, Дементьева, — поддерживая Варвару Васильевну, говорил Евстигнеич, — иди ты к мастеру и проси его, чтобы написал он прошение на имя господина ротмистра… Так, мол, и так. Тридцать лет честно проработал Фома в путевых сторожах, ни одного проступка не имел… И что, мол, просим смиловаться, сделать ему освобождение. И с этой бумагой поезжай-ка ты в Подгорск к его высокоблагородию господину Дубинскому, а еще сподручнее — к начальнику охранного поезда. Иди-ка с богом.

И Евстигнеич подтолкнул Варвару Васильевну. Заливаясь слезами, — она пошла к казарме дорожного мастера. Весть об аресте Володи отобрала у нее последние силы; она еле крепилась, чтобы снова не упасть…

Антипа Григорьевич снаряжал артели на ремонтные работы; стоя у калитки с шаблоном в руке, отдавал приказания. Варвара Васильевна подошла к нему. Мастер сердито посмотрел на переездную сторожиху, но выслушал ее бессвязные причитания внимательно.

— Ничего не могу поделать, Варвара, — заговорил он, пощипывая бородку. — И мне жалко Фому. Но начальство — что с ним поделаешь, так?

Полуянов тоже долго журил Дементьева за недопустимый проступок…

— Подвох он мне сделал, Варвара, так? Большую шпалу под меня подложил. И от начальства мне неприятность, так? И тебя из будки придется удалить.

Варвара Васильевна молча слушала.

— Ишь, додумался до чего! — негодующе хрипел Антипа Григорьевич. — Ты, баба, ничего не понимаешь, так? А ведь они, эти самые, что подняли бунт, против самого царя идут. И как я буду просить за Фому перед начальством, если он хоронил в своей будке забастовщика. Так?

Антипа Григорьевич помолчал, гневно закончил:

— И не проси… Марш домой и жди, что тебе прикажут.

Сторожиха, закрыв лицо шалью, пошла прочь.

— Погоди! — сердито окликнул ее Антипа Григорьевич.

Варвара Васильевна остановилась, обернулась. Не по-стариковски зоркие глаза мастера беспокойно бегали под нависшими седыми бровями, взгляд их был устремлен куда-то в сторону. Антипа Григорьевич постучал стальным шаблоном о камни.

— Слышь, Варвара, ведь твоя дочка служит у Ясенского в прислугах. Я напишу ему насчет Фомы. А ты с этим письмишком поезжай к Ясенскому, так?

— Спасибо, Антипа Григорьевич, — обрадовалась Варвара Васильевна.

— Пойдешь к своей дочке, так? Ну и сунешь ей письмо. И пусть дочка просит. Одна просьба — к разуму, другая к сердцу, так? Деньги есть у тебя? Держи! — Антипа Григорьевич порылся в кожаном вместительном кошельке и, все время отводя глаза в сторону, подал Варваре Васильевне серебряный рубль.

Полуденным поездом Варвара Васильевна с письмом к Ясенскому в тот же день уехала в Подгорск.

Август Эдуардович все еще гостил у Ясенских. Аделаида Александровна — жена Владислава Казимировича — сама следила за кухней, выставляла на стол розовые, клубничные, смородиновые наливки. Ежедневно до полуночи засиживались у Ясенских гости: подгорский полицмейстер, начальник охранного отделения полковник Грызлов, штабс-капитан Сосницын, Дубинский, Рыгунов, Мефодий Федорович и другие особенно близкие к Ясенскому начальники.

Подгорские рабочие почти все вышли на работу, движение на узле восстановилось. Настроение начальников смягчалось с каждым днем, становилось более благодушным.

Неожиданно стало известно, что дни благополучного избавления Подгорского узла от забастовки совпали с личным торжеством начальника дороги. Исполнилось десять лет его руководства Н-ской железной дорогой. День празднования юбилея был назначен на двадцать пятое ноября. Из управления посыпались поздравительные телеграммы, отмечающие долгую и безупречную деятельность Августа Эдуардовича.

В очередном номере «Вестника Н-ской дороги» была напечатана выспренняя статья, перечисляющая все служебные заслуги юбиляра, восхваляющая его личные качества, гуманность в обращении с подчиненными, неустанную деятельность на общественном и благотворительном поприще. Делегация специально подобранных служащих и рабочих готовилась вручить Штригер-Буйновскому почетные адреса. Собиранием подписей к адресу в Подгорске занималась особая тройка во главе с Шатуновым.

Готовилось всеобщее ликование; маленькие начальники и служащие ожидали новых милостей — наград, премий, поощрений. Многим хотелось попасться на глаза начальнику, засвидетельствовать перед ним свою преданность и почтение.

По желанию Августа Эдуардовича, в день юбилея в Подгорском депо должен был состояться благодарственный молебен. С утра двадцать пятого ноября в новом вагонном здании все уже было готово к молебну. Трехцветные флаги украшали арку центральных ворот депо. Громадная икона Нерукотворного Спаса возвышалась в углу здания. На деревянном помосте стояли аналой, бронзовые подсвечники, слева было возвышение для начальства, справа — наскоро сколоченный клирос.

Для богослужения пригласили причт городского собора и лучший хор. День был погожий — ясный и теплый. Солнце взошло над Подгорском веселое, лучистое, словно его умыли ради предстоящего торжества. Снег давно растаял, и в воздухе чувствовалась та легкая, кристальная прозрачность, которая бывает только в конце осени.

В десять часов должен был начаться молебен. Вокруг депо уже цвели малиновые фуражки и блестели кокарды жандармов. Усиленный наряд полиции выстроился у входа в депо.

Народ собирался вяло — большей частью конторские служащие, движенцы, кондуктора пассажирских поездов… Деповских почти не было. Толпа выглядела жиденькой. Мелькали в ней пожелтевшие крахмальные воротнички, рыжие, с протертыми рукавами на локтях, сюртуки, поблекшие выскобленные лица местной чиновничьей мелюзги. Но малолюдность торжества ничуть не смущала начальника дороги. Он приехал в депо в самом добром расположении духа, быстрыми шагами вместе со своей свитой взошел на возвышение. По толпе пробежало умиленное жужжание, подобострастное шушукание.

Соборный служка зажег обвитые золотой тесьмой свечи, огоньки их тепло и празднично заблестели на серебряном окладе Нерукотворного Спаса, на тусклой меди хоругвей, на ризах худенького с желтой бородкой священника и широкоплечего, в сажень ростом, чернобородого дьякона. На клиросе уже переговаривались громкими деловыми голосами певчие; высокий, похожий на провинциального трагика регент шикал на непослушных дискантов…

Как только начальство съехалось, сразу же прибавилось любопытных, и в депо стало даже тесно. Запахло свечами, ладаном, нафталином, духами. Иногда легким ветерком заносило сюда с путей едкий паровозный дым. На окрашенной в эмалевую зеленую краску стене нового вагона, на свежей известковой штукатурке дрожали бледные отблески свечей.

Молебен начался.

Чинно, с обнаженными головами, тесной, поблескивающей пуговицами группой стояли на возвышении начальники. Глаза всех были обращены на Штригер-Буйновского и его свиту. Холеное розовое лицо начальника дороги выражало величавую важность избалованного властью и всеобщим вниманием человека. Рядом с ним другие начальники выглядели мельче, незаметнее. Даже Ясенский казался здесь проще, скромнее, а Шатунов и Малько совсем пропадали в щеголеватой гурьбе управленческого начальства.

Священник дребезжащим голоском тянул молитвословие, дьякон оглушительным басом возглашал многолетие царствующему дому и «дому сему», певчие подхватывали. Под сводчатой крышей депо мощно гремели переливы хора.

Ладанный дым сливался с гарью курного угля, першил в горле молящихся. Люди кашляли, чихали, вполголоса делились впечатлениями о начальниках, о молебне. Где-то за толстой стеной вагонного сарая зычно перекликались паровозные свистки, заглушая певчих.

У самого края помоста стояли Дубинский и Сосницын. Первый — тонкий, надушенный, в парадной новенькой шинели и каких-то особенных, ослепляющей белизны, перчатках; Сосницын — небрежно одетый, как всегда, сутулый, с выдвинувшейся вперед нижней челюстью и тупо уставленными в одну точку глазами.

Август Эдуардович наклонился к Ясенскому:

— Знаете, Владислав Казимирович… Церемониал всяких освящений и молебнов гипнотически-успокаивающе действует на умы русских людей. Наш молебен очень кстати. Вы посмотрите на эти умиленные лица…

Лица, действительно, у большинства были умиленные, трогательно торжественные, а у некоторых даже елейные. Так благозвучно пел хор, так проникновенно гремел голос дьякона, что молебен словно омывал сердца служащих.

Когда дьякон провозгласил грозное осуждение «врагам и супостатам», а хор снова грянул «аминь» — все задвигались, заволновались. Через толпу пробирался машинист Илья Ильич Ступин, тщательно причесанный, с моложавым лицом и благообразной серенькой бородкой, неся перед собой покрытое парчевой салфеткой блюдо. На груди его висел кусок картона с надписью: «Жертвуйте семьям павших воинов». За ним шел другой, не менее почтенный старик, с перевязью через плечо, на которой крупными буквами было вышито: «Престарелым вдовам и инвалидам Н-ской железной дороги».

В дальнем углу между вагонными скатами тихо разговаривали двое деповских рабочих. Низкий, коренастый, с лысинкой на макушке и бурыми прокопченными усами, совсем закрывавшими рот, бурчал на ухо соседу — круглоликому малому:

— Молись, Афоня, может быть, боженька даст нашему брату-самоеду восьмичасовой рабочий день.

— Они нам уже дали, — мрачно ухмыльнулся молодой рабочий. — Ты, Вася, крестись… Слыхал про Остапа Трубина? На днях отправили его куда Макар телят не гонял… А жинка его лежит колодой — паралик хватил… А Андрюшка, сын Остапа, пришел в депо, сел на паровоз да с горя и въехал на вагоны. А какой машинист был… Вот и сгинули Трубины… Идем, что ль, отсюда. Ну их с молебствием ихним… Гайку им в дыхало!..

Рабочие, бесцеремонно расталкивая конторских служащих, направились к выходу. Молебен заканчивался. Певчие пели последние стихиры, священник кропил смирившихся железнодорожников святой водой. Догорали, отекая воском, свечи…

К Штригер-Буйновскому на цыпочках подошел Мефодий Федорович.

— Ваше превосходительство, рабочие и служащие Подгорского узла желают поздравить вас со славным десятилетием вашей прекрасной деятельности на благо дороги. Они ждут вас после молебна в железнодорожном театре.

— Отлично, отлично, — сказал Август Эдуардович и первым грузно сошел с помоста. За ним последовали остальные.

Священник уже снимал епитрахиль и ризу, служка тушил свечи, какие-то румяные молодые люди в суконных поддевках и ярко начищенных сапогах выносили хоругви…

В любительском театре, где так досталось недавно устроителям противозабастовочного собрания, ожидало человек сорок служащих. В большинстве это были конторские работники.

Мефодий Федорович произнес выученную наизусть речь, восхваляющую добродетели Августа Эдуардовича. Лысенький, бледный старичок в длинном до колен сюртуке поднес начальнику дороги витиевато украшенный адрес в богатой папке, оправленной в серебро. Произнося длинную фразу, он не докончил ее, запутался, прослезился…

Август Эдуардович растрогался, обнял старика и поцеловал в желтую лысину. Все долго и шумно аплодировали. Чествование любимого начальника закончилось краткой, но, по обыкновению, горячей речью Штригер-Буйновского.

Всем присутствующим на торжестве он тут же обещал новогоднюю премию в размере, зависящем от заработка. Это вызвало новую бурю восторга. Начальника дороги вынесли из театра на руках, усадили в коляску. Август Эдуардович и все приглашенные уехали на торжественный обед.

Приехав в Подгорск, Варвара Васильевна тотчас же отправилась к Ясенским.

Она не видела Марийку два с половиной месяца и еле узнала в чистенькой нарядной барышне свою босоногую загорелую дочку.

Слезы застилали глаза Варвары Васильевны, но она крепилась. Марийка еще не знала, что случилось. Она тут же в вестибюле повисла на шее матери, проводила ее в свою каморку.

Варвара Васильевна рассказала о несчастье. Марийка растерялась. Арест отца и Володи в первую минуту показался ей выдумкой. Варвара Васильевна вынула письмо.

— Проведи меня, доченька, к главному нашему начальнику, к Ясенскому… Я попрошу его за отца и Вольку.

Только тут Марийка поняла, какая большая беда свалилась на семью. Медлить было некогда.

— Давай, мамка, я сама… Там гости, генералы всякие и начальники. Тебя не пустят. Ты посиди, а я сбегаю.

В это время где-то далеко по коридору сердитой трелью рассыпался звонок, и Марийка, схватив письмо, выбежала из каморки.

«К нему, только к нему… Он такой добрый… Он не откажет», — с надеждой думала она. Марийка уже видела, как важный и всегда ласковый Ясенский читает письмо, потом тут же велит выпустить отца из тюрьмы.

Аделаида Александровна, голубоглазая бледная женщина, остановила Марийку у входа в гостиную.

— Ты куда запропала, милая? — спросила она недовольно. — Иди к столу. Сейчас же!

— Ко мне мать приехала… — начала было Марийка, но хозяйка капризно перебила ее:

— Что такое? Ты же знаешь — у нас гости… И всяких родственников на время оставь…

Марийка чуть присела, как учила ее Аделаида Александровна, и побежала в столовую.

В окрашенной под светлую бирюзу столовой было людно и шумно. За столами, составленными в виде буквы «П» под бронзовой люстрой, обедали гости. Звенела посуда, звякали ножи и вилки, то и дело слышались тосты в честь юбиляра. Август Эдуардович, словно каменный идол, возвышался в центре стола. Ясенский сидел с ним рядом. Среди штатских мундиров начальников выделялись своим военным парадным видом ротмистр Дубинский, Сосницын, полицмейстер…

Женщин было шесть, кроме хозяйки, — это были жены начальников участков, полицмейстера и Дубинского. Но скудость женского общества ничуть не отражалась на настроении гостей. Кое-кто уже изрядно захмелел, оживление за столом росло с каждой минутой. То и дело слышался перезвон бокалов, смех.

Марийка вошла в столовую и ощутила робость… Как она подойдет к Ясенскому и станет просить его? Возле него сидит такой важный начальник, что сам барин разговаривает с ним не так, как с другими. «Подожду до конца обеда. Тогда выберу минутку и суну письмо», — решила Марийка.

Она стояла недалеко от стола, ждала, пока ей что-нибудь прикажут. Слуг в доме Ясенского было всего трое; за столом прислуживали дряхлый Никита, толстая кухарка, и помогать им должна была Марийка.

Сердце ее билось часто и сильно. К горлу подступали слезы. Судьба отца и Володи представлялась ей все более ужасной, и она негодовала, что вот эти веселые, сытые люди едят, пьют и смеются, не думая о горе людей, о том, что отец ее сидит в тюрьме и жандармы избивают его.

Никита сердито окликнул девушку, зашипел:

— Ты чего глаза вылупила? Не видишь — подавать надо!

Марийка стала подавать какой-то соус. Голоса гостей слились для нее в пестрый раздражающий гул, руки тряслись, проливая на скатерть подливку. Иногда ей казалось, что сердце ее не выдержит и разорвется на части.

— Господа! — вставая и поднимая бокал с золотистым пенящимся шампанским, крикнул Шатунов. — Я предлагаю свой тост за талантливого руководителя всей Н-ской дороги, светило технической железнодорожной мысли, нашего дорогого гостя, юбиляра Августа Эдуардовича Штригер-Буйновского! И еще я пью за его друга — нашего общего любимца, друга рабочих, Владислава Казимировича Ясенского.

— Да здравствует служба пути! — как молодой петушок, прокричал не в меру подвыпивший Станислав Чарвинский. Он подобострастно смотрел на начальника дороги и своего шефа, Ясенского.

— За службу тяги! — отозвались с другого конца стола.

Звон бокалов смешался со смехом. Гости вели себя все непринужденнее. Никита продолжал подносить бутылки с шампанским и мартелевским коньяком. Тосты уже не принимались всерьез, и только когда упоминалось имя начальника дороги, все почтительно обращали к нему взоры, умолкали.

Над столом вдруг поднялась могучая фигура. Все притихли. Август Эдуардович поднял бокал.

— Господа! — раздался его гулкий внушительный бас. — Я пью за здоровье тех служащих, которые готовы оказать нам поддержку. Это они избавили дорогу от бедствий всеобщей стачки! Я пью за процветание и успех нашей дороги, за единение всех ее технических сил — от рядового десятника до инженера! Я пью за торжество прогресса и разума, господа, а носителями прогресса на дороге является техническая интеллигенция. Я пью за железнодорожную интеллигенцию, господа! Ура!

Общее нестройное «ура» прогремело по залу.

Тосты следовали один за другим, но их уже не слушали… Марийка продолжала прислуживать гостям. Ноги ее дрожали. Она все время поглядывала на Ясенского, следя за каждым его движением. Нетерпение ее возрастало. Бледность сменилась румянцем, щеки горели как маков цвет.

«Скорей, хотя бы скорей»… — думала Марийка. Ее возбуждение, беспокойные взгляды, устремленные на Ясенского, не укрылись от внимания Аделаиды Александровны.

«Эта девчонка окончательно сошла с ума, — с негодованием подумала Аделаида Александровна. — Этого еще недоставало, чтобы горничная… Сейчас выведу ее и надаю пощечин. Пьяна она, что ли?»

Аделаида Александровна уже приготовилась осуществить свое намерение, но в это время Август Эдуардович встал из-за стола, и вслед за ним один за другим стали подниматься гости, готовясь перейти в зал.

Жена полицмейстера, толстенькая, веселая, черноглазая, порхающей походкой подлетела к роялю, опустилась, шелестя шелковым платьем, на стул, ударила пухлыми пальчиками по клавишам.

Гости быстро разделились на пары. Начались танцы.

Марийка увидела, что Ясенский, ведя под руку большого начальника, направился к выходу. Не думая о последствиях, она устремилась за ним со всех ног, догнала обоих начальников в коридоре.

— Что тебе, девочка? — по обыкновению сияя своей небрежной улыбкой, спросил Владислав Казимирович.

Оба начальника остановились, хмельными глазами с любопытством разглядывая Марийку.

— Какая славная девочка! — проговорил Август Эдуардович. — Дорогой друг, такая горничная в доме может стать опасной.

Штригер-Буйновский захохотал.

Марийка раскраснелась, глаза ее сверкали. Протянув Ясенскому письмо Полуянова, она, торопясь и задыхаясь, заговорила:

— Владислав Казимирович… Помогите… Мама просила передать… Арестовали моего отца… и брата Володю… Прошу вас, заступитесь.

— Какое письмо? Кого арестовали? — все еще не улавливая смысла Марийкиной просьбы, переспросил Ясенский.

И вдруг Марийка с плачем повалилась к ногам Штригер-Буйновского.

— Заступитесь… Спасите папу…

Владислав Казимирович бросился поднимать девушку.

— В чем дело? Встань, встань… Как не стыдно? Да встань же…

Марийка встала, всхлипывая, плечи ее вздрагивали. Штригер-Буйновский изумленно и чуть недовольно смотрел на нее. Эта неприятная сцена напомнила ему натиск женщин у подъезда любительского театра.

«Никуда не скроешься от этих слез, — с досадой подумал он. — Всюду просители… Право же, это становится невыносимым».

— Любезный Владислав Казимирович, — проговорил он насмешливо и вместе с тем подчеркнуто вежливо. — Мне сегодня особенно неприятно, да еще в вашем гостеприимном доме, заниматься жалобами. Думаю, что вы разберетесь в делах вашей горничной сами.

И Штригер-Буйновский, еще раз окинув взглядом плачущую Марийку, круто повернулся, заложив за спину руки, и, сутулясь, слоновьей походкой двинулся назад в зал, откуда все громче доносилась веселая, словно скачущая музыка.

Закрыв передничком покрасневшее лицо, Марийка стояла перед Ясенским, полумертвая от страха. Ей казалось, что она допустила какую-то ошибку, что гнев хозяина сейчас обрушится на нее.

Ясенский и в самом деле только покрякивал от ярости, поминутно прикладывая к породистому носу надушенный платок. Эта девчонка, которую он так рискованно баловал, неуместной выходкой могла испортить все дело, а главное — так удачно завязавшуюся дружбу с начальником дороги.

Только случайность спасла его от публичного скандала. Он уже готов был накричать на Марийку, прогнать ее, но, увидев жалкое, мокрое от слез и все-таки прелестное личико, выхватил из рук горничной письмо Полуянова, быстро пробежал глазами и, оглянувшись, — нет ли поблизости Аделаиды Александровны, — строго сказал:

— Иди умойся и сейчас же вернись к столу! И никому ни слова о том, что разговаривала со мной… — Он сердито повращал глазами. — Ну! Живо! А я разберусь во всем…

Марийка вытерла слезы, благодарно блеснула черными глазами.

— Спасибо, Владислав Казимирович… — и легонько присела, как учила ее хозяйка.

Ясенский еще раз оглянулся, похлопал ладонью Марийку по смуглой и все еще влажной щеке.

— Передай матери, что я сделаю все, что от меня зависит…

Уверенным шагом он направился в залу.

«Черт возьми этого Сосницына… Надо его уговорить. Не такие уж большие преступники этот Дементьев и его сын, какой-то сопливый мальчишка», — думал он, а в воображении все еще стояло заплаканное лицо девушки, полные слез глаза…

В зале тревожным вопросом встретила Ясенского Аделаида Александровна.

— Ради бога, Владислав… Где ты был? Август Эдуардович чем-то недоволен… Что случилось?

— Наверное, опять какая-нибудь неприятность на узле, — небрежно ответил Ясенский. — Ты же знаешь, не все пока улажено. А тут еще Сосницын перестарался… Ну и… Август Эдуардович недоволен… — Ясенский насмешливо повел бровью. — Ты же знаешь — излишние аресты его волнуют…

Штригер-Буйновский сидел в кресле в углу залы, отяжелев от обильной еды и вина. Взгляд его рассеянно скользил по лицам гостей. Видя, как испортилось по неизвестной причине настроение у главного гостя, мелкая чиновная братия невольно притихла, веселилась более сдержанно. Только женщины с прежним увлечением продолжали кружиться в вальсе.

Сосницын, звякая шпорами, подходил то к одной, то к другой, предлагал руку. Он пошатывался, лицо его стало совсем серым, остекленелые глаза смотрели бессмысленно. Погон на левом плече перекосился, палаш волочился по полу. Штабс-капитан был втайне недоволен собой и считал свою жизнь пропащей. Он чувствовал себя все более неуверенно. Коньяк отнял у него последнюю живость. Когда Сосницын подходил к какой-нибудь не в меру возбужденной даме, так и казалось, что он боднет ее головой, и дамы испуганно, с визгом и смехом шарахались от него прочь.

— Пардон, mesdames, — протягивал к ним руки, раскачиваясь на длинных ногах, Сосницын. — Па-аз-з-вольте! Еще а-адин тур!

Брезгливо морщась, Ясенский подошел к нему, взял под руку, увел в свой кабинет.

В другом конце залы, окруженный Подгорскими железнодорожными начальниками, раскатисто хохотал вновь развеселившийся Штригер-Буйновский…

Веселье в доме Ясенских продолжалось…

…Запыхавшись, Марийка прибежала в каморку. Варвара Васильевна истомилась, ожидая ее.

— Ну что, доченька? Отдала письмо?

— Отдала, отдала… — затараторила Марийка. — Там был самый главный дорожный начальник. Так я ему — бух в ноги, чтоб пожалостливей вышло… — Глаза Марийки озорно заискрились. — Хозяин тут же сказал: «Все уладим, не беспокойся». А главный начальник только сопит да фыркает, как боров… Ох, мамочка, неужто не освободят? Владислав Казимирович — такой добрый хозяин…

— Дай бог, доченька, — повеселела Варвара Васильевна. — Ты уж угождай им тут… Беги, а то хозяйка, гляди, рассерчает.

— И то — побегу, мамка…

И Марийка, выскользнув из каморки, побежала в гостиную…

Варвара Васильевна осталась ночевать в Марийкиной каморке. Уже под утро прибежала туда заплаканная Марийка и сообщила, что Володя лежит в железнодорожной больнице, тяжело больной.

Варвара Васильевна еле держалась на ногах, но все же, собрав последние силы, рано утром пошла в больницу. Она думала, что не застанет сына в живых. Однако Володя был жив и даже свободен. Но только он не мог воспользоваться этой свободой: лежал в беспамятстве и не узнал мать…

Через два дня экстренный поезд с начальником дороги и «Охранный № 8» отбыли со станции Подгорск. Штригер-Буйновский вместе со своей многочисленной свитой возвращался в большой губернский город, где находилось управление дороги.

Смута, потрясшая на несколько дней Подгорский участок, утихла. Всюду водворился внешний порядок. Из окна салон-вагона Август Эдуардович мог восхищаться подтянутым видом агентов службы движения.

Начальники станций в красных фуражках с полосатыми околышами чинно стояли на перронах станций, вручая машинисту экстренного поезда путевки. У стрелок, упираясь ногами в стальные рычаги, развернув зеленые засаленные флажки, дежурили хмурые бородатые стрелочники.

Бровки полотна белели вытянутыми четками выложенных по шнуру камешков, у шлагбаумов горбились переездные сторожихи в дубленых полушубках и валенках. Лица у сторожих — красные, огрубелые, угрюмые. Было морозно. С севера летел сердитый ветер. Над степью низко бежали мрачные лохматые облака, срывался сухой, уже по-настоящему зимний снег.

Август Эдуардович усталыми равнодушными глазами смотрел в окно вагона. На узловых станциях он выслушивал рапорты начальников участков служб, грозно покрикивал на нерадивых, ласково и обещающе миролюбиво разговаривал с хорошими почтительными работниками. Но, несмотря на весь этот порядок, на угодливость и подобострастие подчиненных, сердце его было неспокойно. Опытный глаз подмечал непрочность благоустройства, до слуха явственно доносился неверный, расхлябанный стук расшатанного железнодорожного механизма.

На третий день, после того как Ясенский прочел ходатайство Полуянова, Фому Гавриловича Дементьева, как инвалида, освободили на поруки служащих станции Овражное впредь до особого расследования. Двое суток просидел он у постели мечущегося в жару Володи, а на третьи — вернулся в будку. Голова его стала совсем белой, взгляд черных глаз — непроницаемо угрюмым и еще более нелюдимым. Никому не рассказывал он, что произошло с ним в охранном поезде, но, судя по тому, как долго беседовал с ним жандарм Евстигнеич — все на станции Овражное решили, что старый путевой сторож к делам забастовочным был причастен не менее других.

Вмешательство Антипы Григорьевича, участие Ясенского помогли Варваре Васильевне вернуться к своему шлагбауму, на котором она дежурила свыше двадцати пяти лет. Попросив Марийку присматривать за Володей, она приехала домой и по-прежнему встречала поезда.

Внешне как будто все стало на свои места; но никто не знал, что в жандармском управлении с каждым часом росли пухлые дела на всех, кто хотя бы косвенно принимал участие в забастовке. Кропотливо складывались в жандармских архивах толстые, как кирпичи, судебные папки.

Рабочих и служащих допрашивали и с видом всепрощения отпускали к месту службы. Люди работали, постепенно забывали о пережитом, а следственные дела на них разбухали, как нарывы…

Не вернулся домой Иван Гаврилович Дементьев и вместе с ним многие члены баптистской общины. Как в прорубь канули Софрик и Митя. О них не было никаких слухов в Подгорской железнодорожной слободке…

Володя выздоравливал. Однажды утром, после того как он впервые открыл проясненные глаза, к нему подошел суховатый старик, весь в белом, с сердитыми глазами, и, взяв его тонкую, прозрачную руку, проговорил скрипящим голосом.

— Ну-с, стачечник, будем поправляться? Довольно молоть всякую околесицу. Ты мне всех больных разогнал. Теперь будь любезен вести себя смирно, не то…

Смешной старик вдруг схватил Володю за нос, легонько дернул. Володя поморщился от боли, слезы выступили на глазах. Прохладный запах, исходивший от руки врача, желтое пятно солнечного света на стене палаты, большое окно, осиянное снаружи белизной только что выпавшего снега, поразили Володю. Впервые за много дней он так остро ощутил все, что было вокруг него.

Глаза наполнились слезами, он хотел привстать, но был так слаб, что еле поднял голову.

— Эй, бунтовщик, лежи, лежи… — приказал врач. — Теперь слушаться. Прощал я тебе многое… Оборвал ты мне пуговицы на халате — простил, термометр разбил — простил, по физии заехал раз — простил. Доколь же мне терпеть-то?

Врач тихонько, как-то особенно задушевно хихикнул. Володя смотрел на него светлыми глазами. Врач послушал пульс, потрепал Володю по коротко остриженной голове.

— Лежи, брат… Смотри в потолок — и никаких! И своих учителей больше не зови. Наболтал ты тут много лишнего и все зря…

Врач ушел.

После этого началось для Володи быстрое возвращение в жизнь. По ночам его еще пугали страшные сны: то видел он себя в вагоне охранного поезда, и тогда словно дымились перед ним сонные глаза штабс-капитана Сосницына и звонко скрипело по бумаге перо Дубинского; то снова сдвигались вокруг голые стены купе-камеры, и неподвижно глядел из-за решетчатой двери стражник в черной бескозырке… То мчался Володя на тендере паровоза, среди глухой воющей тьмы, обороняясь от сотен жандармов, то шел по каким-то запутанным нескончаемым улицам.

Часто во сне он дико вскрикивал и просыпался, обливаясь холодным потом; сердце трепетало, как пойманная птица.

Утро всегда рассеивало эти видения. Днем все пережитое казалось далеким, словно никогда не существовало. И даже самое светлое — встреча с Ковригиным и письмо Зины — будто случилось с кем-то другим.

Бежали однообразные, скучные больничные дни. Вечерами, а в праздники и по утрам приходила Марийка, иногда наведывались отец, мать. Они являлись будто бы из другого мира, который жил за окном палаты без участия Володи.

Беззаботный смех сестры, сияющая улыбка на ее смугло-розовом лице, ее голос, запах ее платья, ее смешные рассказы о хозяевах, о всяких домашних пустяках наполняли Володю ощущением чего-то на время утраченного, по-детски счастливого.

Он с нетерпением ожидал прихода сестры, радостно встречал ее.

Наступили дни, когда он мог вставать с постели, но ноги были слабы. Каждый нерв после перенесенной болезни отзывался тупой болью.

Часами сидел он в постели, глядя в больничное окно. Солнце заглядывало в палату все реже и скупее. Володя не мог наглядеться на дневной свет; с тоской встречал длинные больничные ночи. Приближался конец декабря…

Володя рвался домой, но старик-врач не отпускал. Однажды утром он вошел, таинственно улыбаясь и смущенно покашливая, внимательно посмотрел на Володю, выслушал пульс, поправил вокруг него простыни и, как всегда, дернув его за нос, с тем же таинственным видом удалился.

Володя задумчиво смотрел в окно, следя, как падал за мутными окнами чистый голубой снег. С вокзала доносились призывные паровозные свистки…

Вдруг легкие, осторожные шаги — кто-то шел на цыпочках — послышались от двери. Володя обернулся. Широко раскрыв удивленные глаза, к нему подходила Зина.

Бледный, как в первые дни болезни, он молча, изумлении смотрел на нее. На румяном ее лице, на ресницах, на рыжеватых волосах блестели капельки растаявшего снега. На белой пуховой шапочке тоже лежал снег.

Она сказала что-то — Володя не расслышал, улыбнулась, пожимая его худую, по-ребячьи нескладную руку своей холодной, пахнущей свежим воздухом, мягкой рукой.

— С Новым годом! — сказала она глубоким грудным голосом. — С Новым годом, Воленька!

— И с новым счастьем, говорите, девушка, — послышался из-за двери скрипучий старческий голос. — Вы молоды, а кто молод, тот и счастлив. Э-э, барышня, да ваш приятель совсем онемел от радости. Хотел бы я быть сейчас на его месте.

Врач добродушно засмеялся.

Володя растерянно смотрел на девушку, улыбаясь бледными губами.

— Молодой человек, очнитесь же! — снова послышался насмешливый и добрый голос врача. — Ладно… Не буду мешать вам, сизые голуби.

— Ты пришла?.. — смог, наконец, вымолвить Володя.

— Да, я пришла, — улыбнулась Зина.

Глаза ее сияли. Она торопливо развязала плюшевую сумочку и сунула в руку Володи холодное, словно ледяное, антоновское яблоко. Запах предосеннего, никнущего под тяжестью плодов сада хлынул в грудь Володи.

— Какой ты стал большой, Волька. Совсем взрослый… И глаза стали другие.

— Да, я вырос. Когда встаю и хожу по палате, ноги кажутся длинными-длинными и головой чуть до потолка не достаю…

— Это после болезни так кажется, — рассудительно заметила Зина.

Оба засмеялись…

…Они сидели у окна и, перебивая друг друга, делились пережитым. Зина рассказывала обо всем, что произошло в Овражном за последние месяцы.

— Ты права, Зина, — сказал Володя. — Во мне что-то изменилось. Как будто перевернулось что-то…

— Да, да… Ты многое узнал, Воля…

— И все мне кажется не таким, как раньше. Люди, дома, поезда. Как будто все это не настоящее… Ты понимаешь?

— Я понимаю, — чуть слышно ответила Зина.

— И ты будешь после всего, что произошло, так же со мной дружить? — смело спросил Володя.

— Буду…

— Не боишься?

— Нет. А чего бояться? — Ресницы Зины взметнулись вверх. Она наклонилась к Володе и проговорила со страстной силой: — Я ненавижу, Воля, всех, кто причинил тебе боль… горе… Ненавижу… За все… Ты знаешь, о ком я говорю?

Володя и в самом деле знал теперь, о ком говорила Зина, и не спрашивал, к кому была обращена ее ненависть…

Он сжал ее руку. Смотрел на Зину глазами взрослого, возмужавшего человека и так, точно хотел вобрать ее всю в себя, в свою пробудившуюся, озаренную каким-то новым светом душу.

Протяжный свисток паровоза донесся до их слуха.

Они взглянули в окно. Там, между привокзальных домов и по-зимнему голых тополей с чернеющими на них старыми грачиными гнездами, видна была часть дебаркадера с оснеженной крышей, исчезающие вдали стальные нити рельсов. Крыло семафора поднялось, точно указывая дорогу уходящему пассажирскому поезду.

Утро было пасмурное, и зеленый огонь семафора, не погашенный с ночи, светил сквозь редеющую снежную пелену.

— Поезд пошел, — сказала Зина. — Завтра мы тоже поедем домой… вместе… Хорошо? Врач сказал: завтра он тебя выпишет…

— Мы поедем вместе, — ответил Володя, благодарно глядя на нее.

Он смотрел на убегающие вдаль вагоны с белыми от снега, точно ватными крышами, и ему казалось, они увозят какую-то часть его самого в новый, еще неведомый, дальний и суровый путь.

И чувствовал он — полоса ранней юности остается в этой скучной палате вместе с грузом пережитого, а мужественная пора совершеннолетия светит впереди зовущим огоньком семафора…

1939–1957 гг.

Красненькая — десять рублей.

Намисто — бусы (укр.).

ЖС — старший жандармский унтер-офицер (условное обозначение).

Баланс, баланец (просторен.) — винт предохранительного клапана.

Микст — смешанный вагон 1 и 2 класса.

Кабак — тыква (южн.).

Будынок — дом (укр.).

Почекаю — подожду (укр.).