Три года назад он окончил седьмой класс и поступил в художественное училище. С детских лет Липсту твердили:

— Как ты замечательно рисуешь! Как ты здорово владеешь красками! У тебя талант! Тебе надо обязательно учиться на художника…

Иных увлечений у него не было, и он решил стать живописцем. Красивые иллюзии постепенно утратили первоначальную прелесть. Оказалось, на первых курсах художественного училища живописью почти не занимаются. Какую-нибудь идиотскую вазу рисуют неделю напролет. Потом эту же самую вазу кладут набок и снова рисуют всю неделю.

Нет, это не могло увлечь нетерпеливого Липста.

Талант? Быть может, и в самом деле после долгих и тщательных поисков у Липста удалось бы обнаружить некую крупицу таланта. Но так или иначе, а десятки других учеников рисовали лучше, вернее, ярче, своеобразнее, с бóльшим увлечением, чем он. Липст не испытывал ни малейшей радости, он понимал, что совершил ошибку.

…Это случилось недели две назад. По пути из училища домой Липст вдруг увидал на другой стороне улицы Юдите. Древняя Бастионная Горка пылала осенним багрянцем. Ветер гнал волны позолоченных листьев по асфальтовым дорожкам. Мягкое осеннее солнце то выныривало, то пряталось в низких, серых октябрьских тучах. У Липста внезапно свело колени, словно от удара электрическим током. И сразу не стало ни Бастионной Горки, ни бульвара, ни гонимых ветром листьев. Была только Юдите, такая, какой он помнил ее с того вечера. Выше сосен возносили их качели. На волнах Киш-озера колыхались лодки. Они танцевали под гирляндами цветных лампочек, и оркестр тихо наигрывал:

На трамвайной остановке толпился народ. Липст хотел спросить Юдите, когда они встретятся, но она вдруг поцеловала его в щеку и пропала, словно в воду канула. Больше они не виделись, и Липст, рисуя гипсовые вазы, раскачивал качели, решая у доски геометрические задачи, плыл в лодке по Киш-озеру; укладываясь спать, слышал звуки песни:

И вот наконец! Вот она идет, придерживая от ветра маленькую шляпку…

Липст хотел было перебежать улицу, но им вдруг овладела странная робость. В конце концов ему удалось взять себя в руки и преодолеть смущение. Слишком поздно! На углу квартала Юдите поздоровалась с усатым мужчиной, тот взял ее под руку, и они ушли. На усатом было щегольское, сшитое по последней моде пальто и надвинутая на лоб велюровая шляпа.

Липст густо покраснел. Он огляделся по сторонам: нет ли свидетелей его позора? Но какое это имело значение в конце концов? Он чувствовал себя опозоренным в собственных глазах. Его обокрали и одурачили среди бела дня. Сердиться на Юдите Липст не мог, и потому двойную порцию уничтожающего презрения получил пижон в дорогом пальто и надвинутой на лоб велюровой шляпе. Пальто и шляпа вызывали у Липста невыразимое отвращение: «Пижон! Стиляга! Старый хлыщ! Шут гороховый! Красномордый сыр голландский!»

Опомнился Липст только перед большим рекламным зеркалом, остановился и стал изучать свой облик. Зеркало было хорошее, отражало четко. Липст горестно вздохнул. Он получил еще один удар. Нет, пижон тут ни при чем. Виноват он сам: зеркало отражало жалкую фигуру в пузырившихся на коленях брюках, перешитом из старой шинели пальто и полинялой кепке…

Втянув голову в воротник, Липст быстро пошел прочь. А перед его глазами издевательски маячили щегольское пальто и велюровая шляпа усатого пижона.

«Ладно, Юдите. Пусть так! — уже в который раз произносил про себя Липст. — У меня будет пальто еще почище и шляпа тоже. Можешь быть уверена. Ты еще увидишь… Эх, и пальтецо же я оторву!»

Дело было за деньгами. Два с лишним года он потратил на рисование гипсовых ваз, это величайшая ошибка, умопомрачительная глупость. Почему он не посмотрел в зеркало раньше и не увидел гнусные, бесформенные штанины? Так нет же, он сидел у матери на шее и черт его знает зачем учился рисовать!

Липст бросил художественное училище и стал искать работу. Это случилось недели две назад. А теперь? Корабль радужных надежд выбросило на непредвиденную мель. Нет больше ни училища, ни стипендии, нет ни работы, ни зарплаты. Как это могло случиться?

Улица. Толчея. Мелкий октябрьский дождик. Липст жадно затягивается сигаретой. Что теперь делать? С кем посоветоваться?

— Липст, старый хрыч! Ты что нос повесил, будто свой персональный скелет потерял?

Липст вздрогнул от неожиданности и оглянулся.

— Изучаешь объявления? Хочешь купить «Чау-чау», японскую собачонку с черным языком?

Перед Липстом стоял Сприцис Узтуп с кривой ухмылкой на лице преждевременно состарившегося младенца. Дряблые щеки напоминали цветом гриб-дождевик. На маленьком подбородке с ямочкой одиноко торчало несколько жалких волосинок. Сприцису лет двадцать. В прошлом году, на последнем курсе, Узтуп, кажется, вступил в какие-то противоречия с законом, и его исключили. Кажется, это было так. Знакомство их чисто шапочное, и, откровенно говоря, Липсту даже непонятно, с чего это Сприцис столь дружелюбно настроен.

— Да так… — уклончиво протянул Липст. — Планирую…

— Не надо слов, — Сприцис понимающе подмигнул. Его улыбающаяся физиономия воплощала самое искреннее сочувствие. — На орла ты не похож. Такой кислой рожи не бывает даже у орлиного чучела! Уж не бросил ли ты училище?

— В общем примерно так оно и есть, — признался Липст.

К чему скрывать? Разве это преступление? И почему бы в конце концов не поговорить со Сприцисом? Сейчас Липсту до зарезу нужен человек, с которым можно поделиться своими печалями.

— Ну, видали? — Сприцис хлопнул Липста по плечу. — Чем я не психолог? От меня ничего не утаишь… А это ты правильно сделал. Чертовски правильно! Дикие тигры в клетке не плодятся. Только теперь ты поймешь, что значит свободное творчество.

— Я искал работу.

— Ну и как?

— Не везет… Мне еще нет восемнадцати…

— Из-за чего только нам не приходится страдать. Даже из-за своей молодости!

Сприцис насупился и, прищурив глаз, стал сосредоточенно думать.

— Знаешь что, — решил он. — Пойдем-ка в «Сосисочную». Перекусим и выпьем пивка за счастливую встречу. Плачу я.

— Может, не стоит?

— Что за глупости? Ты подумай только: горячие сосисочки с горчицей и свежей булкой. Пошли!

Он вытащил из нагрудного карманчика сложенную вчетверо двадцатипятирублевку и помахал под носом у Липста. Да, что ни говори, а Сприцис психолог хоть куда. Липст чувствует, как во рту собирается слюна — есть хочется зверски.

— Ладно, — согласился он после недолгих колебаний. — Пошли!

— Вперед, молодость! — издал клич Сприцис, сопровождая его жестом, которому позавидовал бы сам Наполеон. — В «Сосисочную»! Это неподалеку отсюда. Сразу за углом.

Сборочный цех тянется через весь верхний этаж главного корпуса. Большие окна льют обильный свет, придавая необозримо длинному помещению сходство с операционной в больнице или большой оранжереей. В воздухе пчелиное жужжание электромоторов. Пахнет ацетоном, нитролаком и еще не езженными шинами.

Войдя после полутемного коридора в сборочный, Липст в первый момент ничего не увидел, от яркого света пришлось зажмуриться. А потом, открыв глаза, он прямо-таки остолбенел — сколько тут велосипедов! Готовые, почти готовые, полуготовые. Приставленные к стенам, подвешенные к потолку, сложенные высокими штабелями. Повсюду велосипеды, велосипеды, велосипеды!

Липст стоял и глазел — нет, не таким представлял он себе завод. Смотри ты, на окнах занавески, на подоконниках цветы.

Кто-то подтолкнул Липста. A-а, да это тот самый старичок с козлиной бородкой, которого девушка из отдела кадров специально вызвала из цеха, чтобы проводить новичка. Он мастер или что-то вроде этого. И тоже ничем не похож на заводского человека — типичный аптекарь: на горбинке носа пенсне, макушка лысая.

Липст осторожно шагнул вперед, но уже в следующее мгновение ему пришлось отскочить.

— Берегись! — громыхнул чей-то бас, и мимо Липста проехала тележка, тяжело груженная велосипедными деталями.

Липст озирался по сторонам: нет ли новой угрозы его жизни? Он нагнал «аптекаря» с козлиной бородкой. «Аптекарь», как-то странно поджав губы, посмотрел на Липста (возможно, только на его тарзанью шевелюру), но ничего не сказал. Да и с чего бы ему говорить? Он же не экскурсовод и не лектор общества по распространению знаний.

Липст видел все, что происходило в цехе, и вместе с тем не видел ничего. Чтобы все толком осмотреть, нужны часы и дни. Ну, ничего, еще успеется. А теперь — выше голову, чтобы не выглядеть остолопом, зеленым мальчишкой, который таращится на каждый пустяк. Никто не должен знать, что он на заводе впервые.

Липсту кажется, будто его нарочно выставили напоказ под эти ощупывающие любопытные взгляды. Ну чего «аптекарь» идет так медленно, точно курортник по пляжу! Поскорее добраться бы до своего места, уйти прочь с этих глаз…

— Бриги-ись!

Липст хотел отскочить к стене, но споткнулся о какое-то железо и неловко плюхнулся между двумя девушками. Подняв глаза, он увидел, что они похожи друг на дружку, как две горошинки.

«Неужели у меня в глазах двоится? Наверно, это от вчерашней затрещины».

Девушки переглянулись, посмотрели на Липста и расхохотались. Значит, все-таки две. Слава богу!

— Извините… — буркнул себе под нос красный как помидор Липст.

— Постойте, молодой человек, — «аптекарь» тут же использовал это ерундовское происшествие, чтобы подтрунить над Липстом. — Куда вы так торопитесь? Это место занято. Вы будете работать вот здесь.

Липст отряхивал штаны и глупо улыбался.

— Здесь? — переспросил он.

Здесь! — кивнул «аптекарь». Сняв пенсне, подышал на стекла и принялся тщательно протирать их носовым платком.

Главный конвейер напоминал величаво текущую через весь сборочный реку. Каждые тридцать девять секунд она выплескивала новый велосипед. В начале конвейера здоровенный рыжий парень укреплял на специальном кронштейне велосипедную раму. Она медленно двигалась вперед. Следующий рабочий — одна из девушек-горошинок — устанавливала на раму переднюю вилку. Двойняшка привинчивала зубчатое колесо. В дальнейшем плавании по бесконечной ленте рождающийся велосипед обретал педали, седло, руль. Благополучно проследовав мимо семнадцати рабочих мест, он вполне готов — можно садиться и ехать. «Новорожденный» появляется на свет смазанным, припудренным и завернутым в чистые бумажные пеленки.

— Угис! — мастер остановился позади щуплого парнишки. — Покажи молодому человеку двенадцатую операцию.

Мастер положил руку на плечо Липсту и подтолкнул поближе к конвейеру, как это делают с упрямым ребенком, который не желает подойти поздороваться с незнакомой тетей.

— Ближе, ближе, молодой человек! Смотрите и учитесь. Очень простая операция: взять цепь, наложить на большую зубчатку, на звездочку и соединить замком концы.

То ли оттого, что за спиной Угиса стоял мастер, то ли потому, что ему доверили обучение новичка, но тщедушный паренек даже как-то раздулся изнутри, стал невероятно деятельным и важным. Он поморгал белобрысыми ресницами и несколько раз откашлялся, точно намеревался произнести длинную речь или спеть арию.

— Показать двенадцатую операцию? Слушаюсь! Будет сделано… Познакомимся: Угис Сперлинь.

— Липст Тилцен.

— Гляди, как это делается. Берешь цепь двумя пальцами и тянешь… тянешь… тянешь… Хоп! А теперь прижать… прижать… еще прижать — и… готово!

Угис смотрел только на Липста и на мастера, действуя с ловкостью шпагоглотателя. Наверно, он мог проделать все это с завязанными глазами.

— Чего тут долго толковать, — сказал мастер. — Номер не хитрый.

«Факт, ничего хитрого нет, — молчаливо согласился с «аптекарем» Липст. — В пределах программы политехнизации детских садов… Ну, на велосипедную цепочку его не поймают!..»

— Теперь сам попробуй, — подходил следующий велосипед, и Угис пустил на свое место Липста.

Никакого чуда не произошло. Липст цепь поставил. Однако он ковырялся слишком долго, это ясно. Пока он кончил, велосипед уже передвинулся к следующему рабочему месту. Чтобы проверить защелку замка, Липсту пришлось боком идти за велосипедом. Однако теперь он мешал соседке — вертлявой блондинке, которая привинчивала педали и за работой без умолку что-то тихонько напевала.

Липст уже две недели на заводе. Воскресное утро. Будильник с вечера не заводили, и потому Липст проснулся позднее обычного. Он спал бы и дольше, но острый лучик из щели в ставнях нахально светил прямо в глаза. Затем у Липста возникла некая приятная мысль, и сон окончательно покинул его: в ящике стола лежат три сотенных и одна пятидесятирублевка. Он сам положил их туда вчера. Сегодня он купит брюки. Со следующей получки можно приобрести пиджак, потом туфли. И обязательно самые лучшие, наивысшего качества. За ними последуют модное короткое пальто и велюровая шляпа. Разумеется, он не станет нахлобучивать ее по-пижонски на самые глаза, до этого он не опустится. И если потом встретит одного человека… Да, тогда он хладнокровно приподнимет шляпу:

— Здравствуй, Юдите! Ну, как поживаешь? Когда-то мы были знакомы, правда ведь?..

Это, так сказать, стратегический план Липста. Тысячи раз продумал он все детали до мелочей, однако сегодня полет фантазии подкреплялся немаловажным обстоятельством — в ящике стола лежали деньги. Первые заработанные им деньги. И он заработает еще! С каждым месяцем он будет зарабатывать все больше и больше…

Мать давно ушла.. На электрической плитке стынет завтрак — жареная картошка с яичницей. Порция внушительная. Липст, не видя ее, угадывает чутьем. Что поделаешь: он, даже проснувшись среди ночи, готов съесть быка.

Одним прыжком выскочив из постели, он натянул брюки и побежал умываться. Узкий полутемный коридор — кривая ветка, у которой вместо листьев двери комнат. Напротив Тилценов живет кассирша с ипподрома Зе́лтыня. В ее комнате тишина. Она, наверное, уже убежала к своему тотализатору. Дальше расположена кухня и ванная. А в самом конце коридора обитает бывшая владелица дома — мадемуазель Элерт. За матовыми стеклами дверей мяукают кошки и высокий голос распевает на мотив марша:

Липст до пояса вымылся холодной водой и долго растирался жестким льняным полотенцем. После этой процедуры кожу немного пощипывает, но зато самочувствие великолепное.

Он принялся было опустошать сковородку, но тут в дверь деликатно постучали. Затем она приоткрылась, из щели показалась женская голова. В следующее мгновение мадемуазель Элерт продвинула в комнату всю свою пятидесятишестилетнюю персону вместе с искусственной косой и физиономией гиппопотама.

— Я вас не побеспокоила? — мадемуазель широко улыбнулась. Вот этого ей делать не следовало бы. Когда у дамы такие зубы, лучше всегда быть серьезной. — Нет, нет, молодой человек, я не хотела вам мешать, боже сохрани…

Прежде всего мадемуазель подробно информировала Липста о своих последних импортных операциях — две ее сестры живут в Америке и регулярно присылают посылки. Затем она сделала пространный и поэтический обзор характеров своих кошек и посетовала на погоду.

— Ладно, ладно! — Липст в конце концов не выдержал — стрелка часов мчалась по кругу как сумасшедшая. — Знаете, я сегодня сон видел: пришли вы ко мне, и — не поверите! — была у вас какая-то пустяковая просьбишка…

— Правда? — мадемуазель всплеснула руками и громко хлопнула в ладоши. — Что вы говорите? Как любопытно!

Карие вишенки ее глаз вспыхнули, будто фонарики.

— Ну, так что на этот раз — примус испортился? Дров напилить? Картошку сажать вроде бы еще рано?

— Да что вы, сударь! О чем вы говорите! Единственным моим желанием, если это не слишком обременит вас, было сказать вам несколько слов. Видите ли, — она сделала жеманную гримаску, — ваша дверь как раз напротив двери Зелтыни. Я сегодня ночью явственно слышала, как ее несколько раз открывали и закрывали. Несколько раз!

— Ну и что же? — Липст еще раз взглянул на часы.

— Туда заходил мужчина, я это ясно слышала… — теперь мадемуазель склонилась к самому уху Липста и взволнованно зашептала: — И это не в первый раз. Просто ужас какой-то! Я не знаю, что творится в моем доме… А если здесь задержат беглого уголовника, ведь и такие вещи случаются?

Липст равнодушно пожал плечами и принялся за еду.

— Ничего я не слышал, — сказал он.

— Нет, но вы только представьте себе! И если об этом узнают? Что только с нами будет! Позор на весь дом! Я ведь все-таки была здесь хозяйкой. Я обязана быть в курсе дела.

— Вам виднее.

— Попомните мои слова: от Зелтыни мы еще натерпимся. Ипподром, азарт, преступления — все это идет рука об руку. Я в жизни не пустила бы ее в свой дом, но, видите ли, меня теперь никто уже не спрашивает.

— Ладно, мадемуазель Элерт, теперь мне пора идти. Надо купить кое-что. Извините.

— Извольте, сударь! Я и не помышляю вас задерживать, избави бог! Только не откажите в любезности и все-таки иногда поглядывайте. Вы ведь тоже другой раз возвращаетесь домой за полночь.

Липст поспешил распахнуть дверь перед мадемуазель.

— Дай бог доброго здоровья вашим кискам!

Процесс ее удаления из комнаты протекал в порядке строго обратном появлению: сначала туловище с ногами, потом на мгновение задержавшаяся между дверью и косяком голова.

— Только не сердитесь! Ради бога не сердитесь! И еще, осмелюсь вам заметить, не ставьте ведро с водой на пол. Невзначай можно брызнуть, а от воды портятся доски. Ведь когда-то этот дом был моим…

— Хорошо, хорошо!

Липст шумно вздохнул. Пора бежать. Даешь брюки!

Мать раскладывает в витринах киоска газеты и журналы. Она настолько занята, что даже не заметила, как подошел Липст. Секунду постояв за спиной у матери, он молча обхватил ее за талию и приподнял. Вот это крик! Голос — единственное, что Маргриета Тилцен никогда не экономит.

— Дай, мама, я сам пришпилю эту газетину, предложил Липст, опустив мать. — Тебе надо еще малость подрасти.

— Ах, ты! Ну, погоди, получишь у меня! Еще раз испугаюсь — из меня и дух вон… Ты куда так рано собрался? И шея голая! У тебя горло слабое.

— У меня горло из водопроводной трубы.

— Мог бы один денек и подольше поспать.

— Пойду покупать брюки.

Мать всплеснула руками.

— Да разве ты сможешь сам! Я пойду с тобой, Липст.

Липст не стал спорить, только усмехнулся:

— До свидания! К обеду вернусь.

— Покупай подлиннее, чтобы, когда обносятся, можно было подвернуть… И гляди, выбирай материал потолще. И светлые не покупай! Слышишь?

Сын приподнял кепку и шаркнул ногой.

— Липст! Вернись-ка… С деньгами поосторожней! Положи во внутренний карман и заколи булавкой.

— Ладно, ладно! — уже издали отозвался Липст.

Мать еще долго провожала его взглядом, тревожным и озабоченным. Можно подумать, что она провожала Липста по меньшей мере на фронт.

Сколько в Риге универсальных магазинов? Сколько магазинов готового платья? Это известно лишь министру торговли. Липст не имеет на сей счет ни малейшего представления. Впрочем, это не так уж важно. Взять хотя бы эту улицу — вон один магазин, чуть дальше второй, а напротив — третий. На других улицах тоже не меньше. Так что Липст совершенно спокоен за успех своего предприятия. Он преисполнен мужества. Можно сказать, он чувствует себя как человек, который в поисках одной елки отправляется в дремучий лес. И все его волнение лишь оттого, что впервые в жизни он покупает вещь, покупает сам, на деньги, которые заработал сам. Это вам не порция мороженого. И еще не хватало, чтобы он взял с собой мать. Как это выглядело бы: рабочий — с мамашей!

Липст торопится. Аккуратно сложенные в боковом кармане сторублевки щекочут и подгоняют его. Он теперь бежит, точно магазины могут вдруг взять да исчезнуть.

«Ну, была не была», — думает Липст, переступая порог первого универмага. Отдел готовой одежды на втором этаже. Покупателей не слишком много. Продавщицы равнодушно выкладывают на прилавки шерстяные и полушерстяные оболочки для человечьего тела. Покупатели щупают материал, разглядывают подкладку, совещаются друг с другом. Продавщицы за прилавком тем временем беседуют между собой. Конечно, не о материалах и подкладках. Этих вещей они касаются только руками.

Липст довольно долго топчется у прилавка. «Надо бы спросить, — пробует он побудить себя к решительным действиям. — А то я проторчу тут до вечера».

Он перемещается поближе к продавщице. Ну, вот! Его снова одолевает смущение. Просто напасть какая-то! Чем дольше он будет канителиться и раздумывать, тем глубже увязнет в дурацкой застенчивости. Ведь он сейчас отыщет десятки причин, чтобы только не обращаться к хорошенькой продавщице. Он себя хорошо знает.

Липст откашлялся и, словно в поисках поддержки и опоры, прикоснулся к карману с деньгами.

«Липст, не робей! Слышишь? Разве в тот раз, когда ты встретил Юдите, ты смущался? Где твоя сила воли? Где решительность?»

— Я хочу… купить брюки… — с трудом промямлил Липст.

— Какой размер?

— Размер? Я не знаю.

Не знать свой размер брюк, видимо, смертный грех, во всяком случае, если судить по убийственной гримаске продавщицы.

— Пятьдесят второй должен быть как раз, — девушка измерила фигуру Липста взглядом, твердым и холодным, как стальной метр. — Какого цвета?

И впрямь, ведь у брюк еще бывает и цвет! Липсту раньше это как-то не приходило в голову. Теперь под уничтожающим обстрелом взглядов продавший он сделал открытие: в его мечтах брюки были почему-то лишены цвета. Узкие и все. Цветом они не обладали.

— Какой вы посоветовали бы? — вымученно пошутил Липст.

— Я посоветовала бы уважать труд продавца, — девушка указала наманикюренным пальчиком на заключенный в нарядную рамку плакат с этим благородным призывом к покупателям.

Одни брюки цвета зеленого мха привлекли внимание Липста.

— Покажите мне, пожалуйста, эти, — сказал он.

— Пожалуйста. Немецкий импорт. Это «кникенброкеры». Застегиваются под коленями…

— Ах так…

— Ну, берете?

— Спасибо, нет.

— Так зачем же просите?

— Я ошибся.

Продавщица пожала плечами, и Липст перестал для нее существовать. Тут есть и другие покупатели, которые знают, чего они хотят.

Первую неудачу на коммерческом поприще Липст переживает сравнительно мужественно. «Ну, ничего, — думает он, — попытаюсь в другом месте. Теперь у меня есть опыт. Знаю хоть свой размер».

В магазине через улицу совсем иная атмосфера. Едва Липст переступил порог, как продавец уже закрутил его в бурном водовороте приказчицкой предупредительности.

— Ах, молодой человек желает пятьдесят второй размер? Сию минуточку! Как раз сегодня поступила партия брюк, пошитых для экспорта. Экспедитор случайно перепутал, и вся партия чудом попала в наш магазин. Завтра это, конечно, откроется, и будет страшный скандал. Но поздно — молодой человек брюки уже купит и будет носить на здоровье!

Любезный человек ни о чем Липста не спрашивает, он все видит, знает и понимает сам. Противодействовать бурной активности совершенно невозможно, и вот Липст через минуту уже стоит в одних трусах и перед большим зеркалом примерочной кабины облачает чресла в принесенные продавцом чудо-брюки.

Брюки и в самом деле хороши, только в любую штанину можно спокойно засунуть двух Липстов. В поясе они велики сантиметров на пять и висят мешком.

— Я в них похож на кенгуру, — шутит Липст. — Может, у вас найдутся поуже?

— Вы еще пополнеете. Одежда должна быть удобной. В брюки никого не забивают паровым молотом!

Любезный человечек подносит товар кипами. Убедившись, что Липста все-таки не удастся обрядить в обновку, он с искренним сожалением разводит руками:

— У вас, молодой человек, уникальная фигура. Вы чересчур… стройны.

Горечь и досада при расставании обоюдны.

Липст обошел еще четыре магазина. И впустую. В комиссионном на улице Стучки нашлась одна пара брюк, которая годилась по размеру, но зато оказалась не по карману.

«Остается еще сходить на рынок, — подумал Липст, — добрая, старая барахолка. Там больше магазинов с одеждой, чем во всей Риге».

Ледяной ветер пробирает до костей. Липст поднял воротник пальто и прибавил шагу.

— Вот чертовщина!

Липст не успел вымолвить это, как перед ним, словно из-под земли, возникла черная, понурая фигура с одутловатым лицом преждевременно состарившегося младенца.

— Каррамба! — вскричал Сприцис Узтуп. — Вот мы и снова встретились в пампасах Старой Риги. Ты еще не клюнул на крючок под названием «работа»?

— Да, я работаю, — проговорил Липст, придав голосу максимальную небрежность, на какую был способен. В действительности же он далеко не так равнодушен. Эта встреча ничуть его не обрадовала. Липст уже успел забыть историю с «инспекцией из газового управления» и остальные незавидные похождения того вечера. Все они снова всплыли в памяти вместе с появлением Сприциса. От смутных предчувствий Липсту становится не по себе. «Ей-богу, чертовщина, — злится он. — Разрази гром этого Сприциса! И что ему надо от меня? У нас нет с ним ничего общего».

Однако повернуться спиной и уйти было бы сущим свинством. Как-никак Сприцис тогда угощал его пивом и сосисками. Поделился последним рублем.

— Так, значит, ты теперь богат, — осклабился Сприцис. — Эх, салатик ты зеленый!

— Что ж. Я не жалуюсь.

— Джентльмен никогда не жалуется. Он знай себе поплевывает. Ну, а сколько кусков ты уже заработал?

Ирония Сприциса задевает чувствительные струны самолюбия Липста. Он лезет в карман и выхватывает теплую пачечку денег.

На заработок пожаловаться не могу, — говорит он, небрежно комкая сторублевки. — На карманные расходы хватает…

Эта демонстрация выбивает Сприциса из седла. Завидев столько денег, он по инерции еще продолжает ухмыляться, но затем скисает, морщится и вздыхает несколько раз подряд:

— А мне вот не везет. Сегодня я пуст, как вакуум.

Да, что и говорить, вид у Сприциса общипанный.

Он побледнел и отощал, подбородок зарос рыжей щетиной. И голос притих, звучит жалобно. А Липст богач! У него в руке пачка денег. Он может быть щедрым, даже расточительным. Он в состоянии отплатить великодушием за великодушие. Более подходящего случая просто и не придумать! Это просто счастье, что ему не удалось купить брюки! В бурном наплыве чувств Липст дружески хлопает Сприциса по плечу.

— Послушай, Сприцис, а ведь я перед тобой в долгу. За мной хороший обед.

— Тогда ты в долгу и перед бюро погоды за вчерашнюю слякоть.

— Нет, серьезно. Ты что, забыл?

— Такое помнить не принято.

Однако Сприцис снова заулыбался.

— Ну, куда пойдем? — спросил он с места в карьер.

Липст долго не раздумывал.

— Пошли в «Сосисочную». Прошлый раз мы там неплохо полопали.

— И пиво там что надо! О’кэй! И вообще Магомет учит: опрометчиво поступает тот, кто предает забвению место, где однажды познал радость.

Они перешли на другую сторону улицы, Сприцис все более оживлялся. Липст шагал, гордо выпятив грудь, и чувствовал себя героем.

— Желудок — чрезвычайно важный фактор, — философствовал Сприцис по дороге. — Думаешь, голова сделала человека венцом творения? О нет! Это заслуга живота… И, разумеется, кармана тоже. У обезьяны нет карманов. Потому-то она и не прогрессирует…

Все было точь-в-точь как в прошлый раз: табачный дым, шумные голоса, сосиски, пиво и булки. И как тогда, Липст, переступая заплеванный порог, усомнился: «Не стоило бы сюда забираться». Однако именно то, что он шел сюда вопреки внутреннему протесту, и придавало всему предприятию особую, романтическую окраску. «А почему, собственно говоря, я не могу это сделать?» — спрашивал себя Липст, и гордое сознание того, что он уже не мелюзга-школьник, а вполне самостоятельная личность, подсказывало вывод: «Я могу. Сегодня я могу позволить себе многое».

Липст достал деньги и расплатился по счету. Он непринужденно улыбался, молол всякую чепуху. У официантки не хватило мелочи.

— Можете оставить себе, — сказал Липст и вместо сдачи получил ослепительную улыбку. Липст восхищался собой.

«Ты что вчера делал, Липст?» — по обыкновению спросит его завтра Угис.

«Пил пиво в «Сосисочной», — ответит Липст. — Встретил старого приятеля, надо было угостить…»

Сприцис повеселел. Он колотил Липста по плечу и не скупился на комплименты.

Они вторично перешагнули порог, и пестрая змея улицы проглотила их, как двух сытых, беспечных кроликов. Над городом разливались свежие, прозрачные сумерки, предвещавшие ночью мороз. Автомашины зажгли фары и превратились в огнеоких ночных птиц.

— Послушай, Сприцис, — заговорил Липст, — а ты не считаешь, что тебе надо устроиться на работу?

Не будь Липст в таком блаженном состоянии, он не затеял бы подобного разговора. Но сейчас ему хотелось со всеми поделиться своим пирогом счастья.

Сприцис расхохотался.

— Я уже работаю.

— Да нет! Я имею в виду настоящую работу, на заводе.

— Это, малыш, для Сприциса Узтупа не подходит.

— Почему?

— Потому что в других местах деньги можно заработать гораздо проще.

— Но ведь нечестно, — не унимался Липст.

— Почему нечестно? Возьми, к примеру, пастора. Как он крестит младенца? Побрызгает воды на голову, перекрестится и прочитает псалом. Пять минут — и отчаливай. За это он огребает по меньшей мере полсотни. А если этот же самый пастор станет заниматься, как ты говоришь, честным трудом на заводе, так разве он столько заработает?

— Это исключение, — сказал Липст. — Об исключениях говорить не приходится. Обмыватели покойников зарабатывают еще больше.

— Законно! — согласился Сприцис. — Исключение… Каждый способный человек — исключение. Форд никогда не стал бы миллионером, а Эдисон — знаменитым изобретателем, если бы они работали на какой-нибудь захудалой фабричонке. — Но они нашли свое великое призвание, вложили в дело мозги, рисковали, и вот результат!

Липст пожал плечами:

— Насчет Форда и Эдисона ничего не скажу, тогда были другие времена.

Сприцис пропустил мимо ушей замечание Липста.

— Завод предназначен для заурядных людишек, — твердил он. — А у меня аппетит побольше. И еще одно: не выношу запаха пота.

Липсту не хотелось спорить. Однако последняя фраза Сприциса задела его.

— Поступай, как знаешь, — сказал Липст. — Только я думаю, что без работы можно докатиться до преисподней.

— А может, там не так уж плохо?

Сприцис раздул щеки, приложил ко лбу пальцы рожками и, хрюкая, стал прыгать на одной ноге. Липст волей-неволей улыбнулся.

— Сам же раньше сказал, что тебе не везет. И вообще…

— Ничего, повезет… И если тебе понадобится взаймы, приходи ко мне. На всякий случай я тебе и адресок оставлю: улица Лавизес, 3, квартира 27. Ты когда-нибудь задумывался над тем, почему люди так охотно покупают лотерейные билетики? — продолжал Сприцис. — Потому что человек по природе азартен. А еще жаден. Многих можно взять на испуг, какую-то часть — на сострадание, но на жадность ловятся почти все. Вот это я и учел! Эх, салатик, ты еще не знаешь мой новый номер. Он гениален.

— Брось хвастаться!

— Ей-богу! Игра называется «один к десяти, все-билеты беспроигрышные». Я посылаю десяти старушонкам свой адрес и прошу, чтобы каждая передала его десяти другим старухам. Все эти симпатяги присылают мне по рублю с уговором, что адрес каждой я сообщаю десяти другим участницам игры. Те, в свою очередь, высылают рубли по сообщенному адресу. И так далее и так далее… Каждый рубль приносит десятикратный доход. Чем не золотая жила?! К тому же игра имеет воспитательное значение. «Что не под силу одиночке, то сможет коллектив».

— Рано обрадовался, — заметил Липст. — Этот номер у тебя не пройдет.

— Пройдет! Вот увидишь, пройдет. Я сам буду делать только первый ход в игре, а дальше пусть действуют энтузиасты!

Сприцис прочитал импровизированный доклад о достоинствах нового плана обогащения. Он рассмотрел его с юридической и экономической точек зрения. Липсту все это показалось еще сомнительнее аферы с проверкой газовых труб.

Они прошли Кировский парк и зашагали по улице Архитекторов. Липст стал рассказывать о неудачах на поприще приобретения брюк. Эта тема живо заинтересовала Сприциса.

Ну, ясно, — сказал он, — даже брюки купить и то не можешь. Хоть спросил бы совета у своего ангела-хранителя Сприциса. Брюки надо покупать у иностранных моряков. Понял? Дешево и сердито. Моднейшие вещи! Сколько дукатов еще в твоем кошельке?

— Три сотни будет, — ответил Липст после некоторого колебания.

— Хо-хо! — Сприцис подбросил в воздухе кепку. — Тогда все в порядке. Считай, что штанины из бостона наивысшего качества уже трепыхаются вокруг твоих икр. Поручи, это дело мне, и пошли.

— Куда?

— В «Зеленый круг».

— Это что, опять в ресторан?

— Пошли, и нечего скулить. В церквах брюками не торгуют.

Что поделаешь? Брюки Липсту нужны. После минутного колебания он сдался.

— Ладно, — сказал Липст. — Но если ты меня надуешь, я набью тебе морду…

Казис оказался дома. В байковом тренировочном костюме он сидел на кровати и штопал носки. Этого Липст никак от него не ожидал. После всех чудес, которые Угис рассказывал про Казиса, Липст рассчитывал, что они застанут чемпиона шоссейных гонок по меньшей мере стоящим на голове или жонглирующим кочергой. А он штопал носки и преспокойно слушал патефон. Для Липста это был удар.

Ага! Все же воспетый Угисом гоночный велосипед — не выдумка! Вилки и рама толщиной с макаронину, два ручных тормоза, сменная передача. Вещица хоть куда, ничего не скажешь!

Липст высвободил руку, которую крепко держал Угис, и остался стоять у порога.

На небольшой полочке у стены — книги, главным образом библиотечные. Над кроватью портрет. (Так же, как у Угиса!) Нет, это не Тенсинг. На снимке сам Казис в штурмовом костюме альпиниста с ледорубом в руке. Наискось через всю фотографию надпись: «На Эльбрусе. 1958 год».

Угис, захлебываясь, торопливо излагал причину их внезапного вторжения. В нескончаемом потоке слов не прозвучало ни одного, на взгляд Липста, вразумительного довода. Угис отнюдь не уговаривал Казиса. Все его старания были направлены на то, чтобы друг понял, в сколь ответственный поход сегодня намерен отправиться Липст и как выиграет костюм Казиса, если сегодня вечером окажется на Тилцене.

Казис спокойно слушал. Он слегка нахмурил лоб, на губах еле заметная ухмылка. Откажет, конечно… еще немного, и расхохочется. А пока Казис внимательно слушал, храня на лице каменную непроницаемость, которой мог бы гордиться любой индеец, если только они бывают белобрысыми.

— Ну, все, — Угис хлопнул в ладоши. — Давай сюда костюм. Ты ведь дашь, да?

— Сами берите, — сказал Казис, окидывая довольно смущенного Липста непостижимым для истолкования взглядом.

— Я не знаю… мне неудобно, — Липст почувствовал, что настал его черед что-то сказать. — Мы ведь почти не знакомы… Это идея Угиса.

Казис отбросил починенный носок и, раскинув мускулистые руки, растянулся на постели во всю длину.

— Если надо, бери, — сказал он. — Чего тут долго философствовать! Не знакомы? Наденешь мой костюм, и будем вроде как родственники. Кое-кто нас даже не различит.

— А тебе не жаль? — чтобы назвать Казиса тоже на «ты», Липсту пришлось изрядно поднатужиться. — Не знаю, дал ли бы я костюм другому… Могут испачкать, порвать…

— Конечно, жаль, — откровенно признался Казис. — И особого желания давать его тебе нет. Но эгоизм — отвратительное качество. Надо постепенно избавляться от него.

Что-то в этих словах показалось Липсту очень знакомым.

Их вполне мог бы произнести Угис! И тогда Липста они вряд ли удивили бы. Теперь же, в устах Казиса, они звучали куда многозначительнее.

— С одеждой дело не совсем так, — покачал головой Липст. — Я считаю, что одежда как бы часть самого человека. Как волосы и кожа. Даже в гроб никого не кладут раздетым.

— В наши дни есть люди, которые, когда надо, отдают другому даже кожу. Но я не смог бы, — сказал Казис.

— Я тоже нет, — вздохнул Угис. — Для этого нужна серьезная тренировка.

Выходной костюм Казиса немножко узковат в плечах, но в остальном сидит на Липсте отлично. А материалец каков! Такого Липст даже не видал — до чего тонок, до чего легок. А как сшит, что за работа!

— Наверное, шил у дорогого портного, — Липст осторожно прикоснулся к лацкану пиджака.

— Не угадал, — покачал головой Казис. — Фабричный. В Москве купил. Шерстью он даже не пахнет. Чистая химия. Подкладка не пришита, а на клею.

Липст перестал двигать перед зеркалом руками и подозрительно осмотрел плечевые швы.

— Правда?

— Не бойся! Химия — штука надежная.

— Я тоже хочу себе химический костюм, да в Риге не делают, — с сожалением констатировал Угис.

Он ни на миг не отходил от Липста, приподнявшись на цыпочки, разравнивал плечи у пиджака, снимал с воротника пылинки, расправлял малейшие складки.

— Липст, а галстук у тебя найдется? — деловито поинтересовался Казис. — Лучше всего подошел бы зеленоватый в полоску.

— Зеленоватого в полоску у меня нет.

— Тогда вот тебе еще и галстук. А платочек в нагрудный карман есть?

— Платочек я дам! — воскликнул Угис и бросился к двери. — Сейчас.

Минут через пять Липст стоял выряженный как для выставки.

— Вид у тебя потрясающий, — восторгался Угис, то отступая на несколько шагов, то медленно приближаясь.

Липст, вытянув шею и задрав голову, неуклюже поворачивался перед зеркалом и сконфуженно улыбался.

— Ну, ладно, — сказал Казис. — Носи на здоровье. Скоро уже семь.

— Семь?! — спохватился Угис. — Я должен бежать в школу.

Липст осторожно натянул старое пальто на новый костюм.

— Спасибо, — он протянул Казису руку. — Спасибо вам, ребята!

Из коридора Угис снова метнулся в комнату Казиса.

— Дай Липсту книжку про Колумба. В жизни бывает всякое. Может, на этом вечере будет не так уж интересно.

— Эх, Угис, и когда ты, наконец, поумнеешь? — сказал Казис. — Что значит «интересно»? Если человек в таком настроении, как сейчас Липст, то там он может быть только счастлив или несчастлив.

Угис стоит неподвижно — он думает медленно и каждое услышанное слово должен основательно разжевать, прежде чем переварить.

Казис сидит на кровати по-турецки и неторопливо накручивает патефон. Если бы фотограф запечатлел это мгновение, подпись подошла бы такая: «Монтигомо, предводитель команчей, слушает «Прелюдию» Листа (снимок сделан в юности)».

Ровно через десять минут после пуска конвейера Крускоп направляется в первый обход. Мутноватые глаза поблескивают холодным, колючим блеском. В руках трепыхается пенсне, белоснежный платок не протирает его, а судорожно точит, словно нож.

Липст подмигнул Угису и придвинулся ближе к конвейеру, чтобы мастеру было легче пройти мимо. Сегодня «аптекарь» как бутылка с нитроглицерином. И у Липста нет ни малейшего желания оказаться детонатором. Первый гром не заставил себя долго ждать. Он грянул над Робисом.

— Товарищ Красткалн, — голос «аптекаря» звучит приглушенно, но достаточно громко, чтобы его расслышало полцеха. — Я не возражаю, когда вы коситесь на крашеные брови и химическую завивку, но вынужден заметить, что нельзя косо устанавливать раму на конвейер.

— Ладно, Криш, — Робис виновато улыбнулся, обменялся взглядом с Ией и легко, точно играя, продолжал работать. — Это верно — одну, кажется, немного перекосил.

— А вот эта? Укреплена прямо?

— Эта прямо. Честное слово, Криш!

— Вы мне своим «прямо» не морочьте голову. Кому охота в рабочее время любоваться перманентами, может поступить в парикмахерскую, а не на велозавод!

Однако Робис есть Робис. Возле него Крускоп больше не задерживается. Чуть подальше более подходящие громоотводы, на которых можно разрядиться. Вон, скажем, увалень Крамкулан. До того как поступить на завод, он был дояром в Вараклянском колхозе.

— Послушайте, Крамкулан, сколько вы уже работаете на нашем заводе? — Крускоп тычет пальцем в шатун, поставленный парнем.

— Сколько? Сейчас… — Крамкулан углубляется в вычисления. — В сентябре вроде бы год.

— А раньше что вы делали?

— Раньше в колхозе на ферме работал, — с серьезнейшим видом и уже в который раз докладывает Крамкулан.

Крускопу только того и надо. Он мгновенно надевает пенсне, подскакивает вплотную к Крамкулану и, как из пращи, мечет в него колючие, хлесткие слова.

— Отправляйтесь обратно на ферму! Поняли? За полтора года ни черта ничему не научились!

Крускоп вырывает из рук Крамкулана ключ и ударяет по проплывающей раме.

— Это вам не коровье вымя! Здесь точность подавай! Я вас спрашиваю, этот болт затянут до конца?

Гроза медленно приближается. Липст время от времеци поворачивает голову — дистанция между ним и Крускопом сокращается. Мастер почти рядом. Липсту почему-то вспомнились школьные годы… Математик Инкуш садится за стол и неторопливо ведет пальцем по списку учеников.

«Отвечать пойдет…»

В классе тишина, как в часовне. На лице Инкуша не дрогнет ни один мускул, он смотрит в список, и, кажется, класс для него вообще не существует. И все же те, кто сидит за партами, удивительным образом, почти физически ощущают: сейчас, сейчас палец приблизится к моей фамилии… Есть!.. Ты затаил дыхание, стынет кровь в жилах… Мимо! Ты это чувствуешь очень отчетливо, словно палец учителя провел тебе по лбу…

Так было в школе, и там Липст не мог похвастаться чистой совестью, в особенности на уроках математики. Теперь он на заводе, и для тревоги, казалось бы, нет оснований. И все-таки тревожно. Со времени последнего разговора в конторке мастера между Липстом и Крускопом возникла явная обоюдная неприязнь.

«Старый черт, — думает Липст. — Кого-кого, а уж меня ты укусишь наверняка». Липст больше не косится в сторону и с преувеличенным усердием сосредоточивается на работе. Еще немного — и он сам вместо цепи обовьется вокруг зубчаток и ввинтится вместо болта в резьбу.

«Аптекарь» стоит за спиной и смотрит. Он стоит по меньшей мере в двух шагах, но Липсту кажется, что тот, словно рысь, вскочил к нему прямо на плечи.

«Что? Ни к чему не можешь придраться?! Не можешь, да?!» Неприятное чувство нависшей угрозы сменяется у Липста желанием что-нибудь отчубучить. Лихо присвистнув, он выметывает цепь на зубчатки, как факир змею.

— Товарищ Тилцен!

Липст вздрагивает. Ну, ясно! Он так и знал: «аптекарь» придерется. Разве не ждал он этого?

— Слушаю, мастер!

— Вы полагаете, что монтажные детали привозят, чтобы они валялись на полу?

— Нет, я так не думаю.

— Ну, тогда поднимите. Что стоите, будто аршин проглотили? Может, ждете, чтобы я поднял? Извольте, могу! Не трудитесь, молодой человек. Не утруждайте себя, пожалуйста!

И Липст не успевает опомниться, как «аптекарь» уже подхватил упавшую цепь и швырнул на стол.

— Не трудитесь, молодой человек! Не переутомляйтесь, ради бога. А то у вас потом не хватит сил бегать по вечеринкам. Чего доброго, еще не сможете вытащить пробку из бутылки!..

Мастер Крускоп направляется дальше. Он уже не выглядит таким сердитым. Обойма расстреляна.

Липст посмотрел вслед «аптекарю». Показать бы ему сейчас язык да длинный нос! Но Липст только покачал головой, с удовлетворением отметив про себя, как смешно у «аптекаря» отвисли сзади брюки.

Обойдя конвейер, Крускоп заходит в свой стеклянный отсек. Это настолько приятный момент, что даже Клара вопреки обыкновению прерывает песню:

— Обратно в конуру залез. Слава богу!

Робис, питавший пристрастие к спортивной терминологии, обычно говорил:

— Бой на конвейере проходит в четыре раунда.

На языке простых смертных это означает: работа на конвейере организована так, что у рабочих, кроме обеденного перерыва, есть еще две пятнадцатиминутные передышки. Это большая привилегия сборщиков. Угис считал эти четверть часа чем-то вроде нагрудного значка, который отличает гвардейцев от обычной пехоты, или, скажем, красной майки, выделяющей чемпиона среди других спортсменов. Перерывы для отдыха он никогда не проводил в цехе, стараясь использовать их в соответствии со своей «личной программой». Медлительному Крамкулану четверть часа хватало только на то, чтобы потянуться как следует и поддернуть брюки. Угис за это время успевал сбегать в клуб, просмотреть доску объявлений, свежие газеты и журналы. В летнюю жару он нередко возвращался в цех, ероша волосы, напоминавшие смоченную одежную щетку, и говорил:

— В ванночке чудесная вода! Я чувствую себя на десять лет моложе…

(На заводском дворе был устроен бассейн.)

Но чаще всего он забирался в какой-нибудь тихий уголок, затыкал пальцами уши и зубрил химию.

Сегодня Угис ожидал пятнадцатиминутную паузу с особым нетерпением. Как только Крускоп отошел подальше, он наклонился к Липсту и сказал:

— Надо срочно поговорить с Казисом. Необходимо выяснить условия конкурса. Могу поспорить, он все уже знает. В перерыве сгоняем в экспериментальный.

— А в рабочее время можно разговаривать с Казисом?

— Конечно! Это будет блицсовещание.

— А там ведь написано на двери: «Посторонним вход воспрещен».

— Казис — комсомольский секретарь. К нему можно.

Липст вошел на завод, как в темное помещение, где даже выключатель приходилось отыскивать на ощупь. И теперь для него на заводе все еще оставалось много интересных, неосмотренных мест. Там происходят разные удивительные события. Подчас само название уже звучит заманчиво: экспериментальный! Цех находится этажом выше инструментального, где стальные глотки бесчисленных станков рычат, стонут и завывают, как голодные звери в десяти зоопарках. Да, прямо над инструментальным, где лучшие специалисты своего дела зарабатывают сказочные деньги…

— Ладно, — сказал Липст. — Сбегаем. Тогда останется только один цех, где я еще не был… Инструментальный.

Нигде нет надписи, предлагающей соблюдать особую тишину, но уже около двери они, словно сговорившись, встали на цыпочки и вошли осторожно, точно боялись кого-то разбудить. Однако тут было не до сна. У высоких чертежных станков стояли люди в белых халатах и что-то тщательно измеряли или вычерчивали. На вошедших никто не обратил внимания.

На стенах рядами развешаны путаные чертежи. Понимающему оку они, наверно, открывают большие тайны, а для экс-художника Липста это всего-навсего выставка ультрамодернистской графики, от которой мельтешит в глазах.

В просторном помещении собралась большая интернациональная компания — велосипеды и мопеды всевозможных фирм и моделей. Некоторые уже расчленены безжалостными анатомами на составные части. На низких столах разложены никелированные рога рулей и хромированные животы для бензина, отвинченные масляные глотки и стальные косточки всех калибров.

В последней комнате слышен шум, здесь тихо гудят сверлильные станки. Токарные и фрезерные сейчас стоят.

Казис сидит за столом. Обхватив руками голову, словно баскетбольный мяч, он внимательно изучает чертеж.

— Казис, ты, пожалуйста, не ругайся, — Угис тоже склонился над синькой. — У нас важное дело. Скажи, какая деталь велосипеда наиболее устарела? Какую надо бы изобрести, так сказать, заново?

Казис распрямился и длинными, похожими на пятизубые вилы, пальцами отгрёб в сторону упавший на глаза светлый чуб.

— Велосипед вообще устарел весь насквозь, — сказал Казис с обычной непроницаемостью на лице. — Для ветряной мельницы какие крылья ни изобретай, все равно она останется только ветряной мельницей.

— Не остри, пожалуйста, — Угис смущенно облизал губы. — Я спрашиваю серьезно. Может, мы помешали? Если злишься, я могу вмиг смотаться.

— Ведь и сам видишь, что мешаешь, — Казис спокойно посмотрел в глаза Угису. — Хочешь, чтобы я солгал, отрицал истину? Однако второй факт не исключает первого: велосипед, как средство передвижения, действительно уже достиг потолка.

— Странно, — Угис повернулся к Липсту. — Я ничего больше не понимаю.

— А я понимаю, — сказал Липст. — Только это неверно. В технике никаких потолков нет. Есть горизонт, который убегает с такой же скоростью, с какой ты к нему стремишься.

Липст удивился неожиданному приступу смелости и красноречия — он всегда малость стеснялся Казиса.

Убегающий горизонт! И откуда у него взялось такое поэтическое выражение? А внутри кто-то подзуживал: «Вот тема, на которую ты можешь поспорить с Казисом. Спорь! Это для Угиса Казис идол и божество, не для тебя».

Не раздумывая долго, Липст бросился в атаку.

— Возьмем хотя бы авиацию: когда первые аэропланы поднялись чуть повыше домов, многие считали, что это уже потолок. Сегодня самолеты забираются на тридцать километров в стратосферу, и никто больше не говорит о потолке.

Липст видит чудесное превращение, происходящее с Казисом. Чугунная маска сперва дала едва заметные трещинки около рта и в уголках глаз, Зародившаяся улыбка быстро распространилась на всю физиономию. Раздались громкие раскаты смеха — маска упала и рассыпалась. Открылся веселый спорщик, почуявший родственную душу.

— Правильно, черт возьми! — Казис сгреб Липста за плечи. — Но ты скажи мне, самолет достиг стратосферы на исчерпавшем свои возможности поршневом моторе?

— Нет. Почему на поршневом? На реактивном!

— Видишь, к чему мы подошли — к реактивному двигателю! Все решает принцип тяги, двигатель! Именно это я и имел в виду. Велосипед достиг потолка потому, что у него ограниченный в своих возможностях двигатель — человечьи ноги. Если тебе, Угис, так уж охота заняться изобретательством, изобретай велосипед, который… не велосипед. Иными словами, велосипед, на котором не надо крутить ногами педали!

Угис кивнул на соседнюю комнату:

— Такой велосипед уже изобретен. Полторы лошадиных силы и полтора литра бензина на сто километров.

— Это пол, — сказал Казис. — А до потолка мопеда еще дьявольски далеко.

— Меня мопед не интересует, — Угис, как ни странно, сегодня тоже возражал Казису. — Наш завод выпускает велосипеды.

— Завод — это главная колонна. Ты, как я понял, хочешь стать изобретателем. А изобретатели — разведчики, они должны идти впереди главных сил.

— Ты всерьез считаешь, что наш завод мог бы выпускать мопеды? — устами Липста заговорил Фома неверующий.

— Еще почище, чем итальянские «веспы» и немецкие «вандереры». Вот на этой бумаженции, — Казис с важным видом ткнул пальцем в чертеж, — ось нового мопеда.

— Правда? — оживился Угис.

— Дело решенное. Наш мопед будет называться «мальчик с пальчик». В будущем году должен быть сделан опытный образец.

— Не может быть!

— А потом мы будем производить только мопеды. Ни одного велосипеда! Лет через пять, через шесть. В общем в новой семилетке.

Угис ахнул. Это изъявление восторга как белый флаг капитуляции. Нет, Угис не огорчен! Он счастлив, что Казис опять смог изумить его чем-то из ряда вон выходящим.

— Да-а, — протянул Липст. — А я‑то, болван, думал, что пришел работать на велосипедный завод.

— У вас есть еще какие-нибудь вопросы? — перешел на деловой тон Казис.

Липст отрицательно покачал головой.

— Я глух и нем, — присоединился Угис.

— Тогда катитесь ко всем чертям и дайте работать, лодыри несчастные!

Как раз в эту минуту Казис заметил еще одного «посетителя». В цехе появился Робис. Вид у него такой, точно в коридоре он столкнулся со «снежным человеком».

— Что с тобой, Робис? Беда какая-нибудь стряслась? — спросил Казис.

Робис, моргая глазами, смотрел на всех по очереди.

— Ты, может, захворал? — Угис взял Робиса за руку.

— Я только что получил нокаут.

— Ты дрался?

— Нет… был в завкоме. Не дают нам с Ией комнату… Дают кочегару Крампису.

— Почему вдруг Крампису?

— Говорят, ему нужнее. Двое детей, теща…

— Здорово, — сказал Казис. — И попробуй скажи кому-нибудь, что у Крамписа меньше оснований. Вы думаете только о себе, а он о детях и о теще.

Робис стоит как в воду опущенный. Это уже не тот Робис, что подкидывает пудовую гирю, как яблоко.

— Что теперь делать? — тихо спросил он, обращаясь, по всей видимости, к самому себе. — Свадьба послезавтра…

— Я потолкую с начальством, — немного погодя, сказал Казнс.

— Ты не беспокойся, — утешал Угис. — Мы что-нибудь да придумаем.

Липст не сказал ничего. Жаль Робиса! У него Ия. У него любовь. И несмотря на это, он сейчас выглядит таким несчастным. «Если бы у меня была Юдите, — думает Липст, — смог бы я чувствовать себя несчастным? Нет. Я был бы всегда счастлив! Даже ночью, в бурю посреди голого поля. Счастлив всегда и всюду…»

Веселье ненадолго расстраивается, как журавлиный клин, потерявший вожака, но потом снова шумно и жизнерадостно устремляется дальше. Аппетит у всех фантастический. Казис время от времени подливает в стаканы вино и провозглашает тосты. Но вот наступает момент, когда вино всем начинает казаться горьким. Казис берет бутылку.

— «Клубничное», — читает он вслух. — По идее должно быть сладким.

— Горькое! Горькое! — несется со всех сторон.

— Возвращать на завод раскупоренную бутылку бессмысленно, придется исправлять недостатки на месте…

Робис энергично жует как ни в чем не бывало.

— Может, так обойдется, — Угис беспокойно заерзал на стуле. — Я в одной книжке читал…

Но никто Угиса не слушает. Молодоженам не остается ничего другого, как «исправить брак» винного завода. Липст видит похожую на шкаф спину Робиса, которая медленно придвигается к Ие. Потом он видит руку Ии на плече Робиса. Да, эта рука — не рука Юдите. Пальцы короткие, грубые, натруженные. Но на плечо Робиса они ложатся так легко и нежно, что в груди Липста вздымается теплая волна. Липст поспешно отвернулся. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Угиса. Угис тоже отворачивается.

Минутное молчание сменяется взрывом восторга.

— Ура! Ура! За счастье Ии и Робиса!

Казис подносит новобрачным большой эмалированный таз.

— От заводских комсомольцев, — говорит он. — Предназначен для купанья младенца. Пока что можете мыть свои физиономии.

— Ой, дорогие мои! — спохватывается Клара Циекуринь. — Я же должна вручить подарок от цеха!

Она выходит в коридор и уводит за собой Крамкулана. Через несколько минут оба возвращаются, и теперь у Крамкулана в руках большая картонная коробка.

— Мелочь, конечно, так — кофейный сервиз, — ломается Клара.

А Крамкулан тягуче прибавляет:

— Сгодится небось. Кружки бьются скоро, потому купили побольше.

Пока Ия и Робис обмениваются многозначительными взглядами, краснеют и бледнеют, Вия включает радиолу. Громкий шум и неразбериху покрывает плавная мелодия «Дунайских волн».

Молодые должны танцевать первой парой. Робис протестует, ссылаясь на то, что никогда в жизни «такими пустяками не занимался». Танцуя, он держится от Ии на внушительном расстоянии и с опаской поглядывает под ноги.

Казис приглашает Вию. Они танцуют прекрасно. Расходятся, снова сближаются и кружатся, кружатся большими, плавными кругами.

Угис, сложив руки на груди, стоит в углу и мечтательно смотрит на танцующих.

— Ты, приятель, не грусти, — Крамкулан добродушно тычет Угиса в бок. — Глядишь, и тебя оженим. Хоть на Вие. Девка на большой!

Угис забивается поглубже в угол.

— Нет, нет! — похоже, он испугался не на шутку. — Мне сперва надо закончить десять классов!

— Да брось ты, Угис!

— Честное слово, я серьезно говорю.

— Да ты погляди, что Вия за деваха! — не унимается Крамкулан. — И главное, свободна!

— А по мне хоть есть она, хоть нет. Даже глядеть не стану.

Угис демонстративно отворачивается и солидным шагом идет к столу. Походку он тоже позаимствовал у Казиса, шаг для него явно широковат.

Кларе наскучило смотреть, как другие танцуют, и она затягивает песню. Искра упала на сухую солому. Запев сразу подхватывает целый хор:

Мелодия льется неторопливо и плавно. Кое-кто из гостей стал вдруг задумчив, у других, напротив, заблестели глаза. Робис держит Ию за руку, ее голова доверчиво и покорно легла на плечо мужа. Угис застенчиво дирижирует. Песня захватывает, бередит душу.

Свадьба удалась на славу, настроение у всех прекрасное, но Липст испытывает странное беспокойство. Ему чего-то не хватает. И, наконец, он сознает вполне отчетливо — не хватает Юдите. «Где ты сейчас, Юдите? Что делаешь в эту минуту?»

Мелодия постепенно угасает. Несколько секунд тишины. В комнату неслышным крылом летучей мыши залетают сумерки ноябрьского вечера. Угис включает электричество.

— А теперь что-нибудь веселенькое! — восклицает Вия. — На свадьбе надо веселиться!

— Что верно, то верно, — соглашается Робис.

Он решил разбивать в себе выдержку и с этой целью прийти на троллейбусную остановку точно в назначенное время. Ровно в семь. Ни секундой раньше!

В известной степени это ему удалось. Если не считать пятнадцати минут, которые он потратил на тщательное и всестороннее изучение витрины посудохозяйственного магазина.

На этот раз Липст заметил Юдите издалека. Она шла по противоположной стороне улицы. Юдите тоже увидала Липста. Между ними непрерывным потоком катились грузовые и легковые машины. Липст и Юдите стояли друг против друга будто на берегах реки. Потом оба, почти одновременно, пошли через улицу и встретились посередине.

— Здравствуй, — сказал Липст. — Сегодня вечер теплее, чем в прошлый раз, правда? И с неба ничего не падает.

Юдите выглядела немного утомленной.

— Погода препротивная, — сказала она, берясь руками за локоть Липста. — Я, наверное, опоздала?

Автомашины проносятся совсем рядом и обдают их едкими выхлопами бензина.

— Здесь не очень удобно стоять, — Юдите прижалась к Липсту. — Отойдем к тротуару.

Липст взял Юдите за руку и потащил за собой. У толстой афишной тумбы они остановились

— Сегодня мы могли бы куда-нибудь пойти.

Липст, не отрывая взгляда, смотрел на Юдите.

Она была, как всегда, красива. Только необычно задумчива. На какой-то миг тень сомнения легла на ее лицо. Лишь на миг, но Липст успел ее заметить.

— Я говорю, — повторил он, — мы могли бы пойти куда-нибудь.

Юдите смотрела на белую полосу посреди улицы, где они встретились, и небрежно играла перчатками.

— Да, хорошо бы, — отозвалась она. — Только я не могу. Сегодня у меня вечер занят. Скоро я должна буду уйти. Когда ты звонил, я еще не знала.

Липста охватило дурное предчувствие.

— Погода такая противная. Думала, ты ведь будешь ждать. Я пришла, чтобы предупредить тебя…

Сказано ясно. Даже очень ясно.

— Ты будешь занята весь вечер? — спокойно спросил Липст и удивился странному звучанию своего голоса.

— Да. Весь вечер, — из перчатки Юдите торчала нитка, и она безжалостно тянула ее, распуская шов. — Это связано с работой… Я должна обязательно пойти…

У Липста перед глазами, словно из синего тумана, вынырнула красная физиономия «Сыра голландского». Липст снова отчетливо увидел картину, которая уже забывалась: вот он хочет подбежать к Юдите, идущей по другой стороне улицы, но появляется «Сыр голландский», берет девушку под руку и уводит…

«Связано с работой…» Самая обычная отговорка. Хоть из уважения к нему могла бы соврать поскладнее.

Липст убит. С какой трепетной надеждой и радостью он ожидал этой встречи! В кармане тридцать рублей, и он, дурень, надеялся, что на эти деньги распахнет перед Юдите весь мир. Но главная беда заключалась в том, что он не мог скрыть свою досаду, и это было невыносимо.

— Что ж, ничего не попишешь, — сказал он. — Иди…

Юдите, смотрела куда-то в сторону. Правую перчатку она наполовину уже распорола.

— Мне еще рано, — она вдруг резко повернулась. — Я не знаю… Я думаю, минут десять мы могли бы погулять.

— Как хочешь.

Они могли ходить десять минут и даже десять часов — радости от такой прогулки уже не было.

Юдите оперлась на руку Липста. Они пошли. Липст шагал молча и понуро — как за гробом.

Юдите тоже молчала. Время от времени она украдкой взглядывала на Липста. Тот ничего не замечал.

У сверкающего окна витрины толпилась гурьба ребятишек. Монументальный Дед Мороз держал перед собой большущий мешок с подарками.

— Уже елочные игрушки продают, — сказала Юдите. — Как быстро летит время! Скоро Новый год…

Липст промолчал.

— Ты чувствуешь это, Липст?

— Нет, — в голосе слышался вызов. — Мне это совершенно безразлично. Я давно вышел из того возраста, когда радуются блестящим шарикам.

Вопиющая ложь! Но иначе Липст не мог. Он чувствовал себя оскорбленным, хотелось наговорить Юдите резкостей.

Юдите невольно улыбнулась. В ее глазах мелькнул веселый огонек.

— Тебе надо идти, — напомнил Липст. — Почему же ты не уходишь? Я не хочу, чтобы ты опаздывала из-за меня.

— Может, мы могли бы встретиться завтра? — спросила Юдите.

Липст замялся.

— Завтра на заводе важное собрание. Буду занят.

— Ну, тогда, может, послезавтра или в субботу? С завтрашнего дня у меня все вечера свободны.

— У меня нет. Как раз наоборот — все вечера заняты. Десять собраний подряд, одно важнее другого…

Юдите посмотрела Липсту в глаза. Она смотрела долго и со странной улыбкой. Выражение ее лица почти не изменилось, только все оно как-то посветлело.

Она взяла руку Липста в свою. Липст стоял, нахмурив лоб, и кусал губы. Машинально он тянул руку все ближе и ближе к себе, но Юдите не выпускала его ладони. Он чувствовал, как ее волосы, раздуваемые ветром, касаются его лица, ощущал их нежную ласку и тепло руки Юдите, передававшееся через порванную перчатку.

— Почему ты не идешь? — спросил Липст теперь совсем тихо и без раздражения.

— Я никуда не пойду, — сказала она. — Я передумала.

Слова Юдите дошли до сознания не сразу. Липст почувствовал, как его вдруг обдало жаром.

— Ты останешься? — недоверчиво переспросил он. — Со мной?

— Да, Липст, — ответила она. — С тобой. Чему ты удивляешься?

— Как же это?

— Вот так… Я передумала. Это не очень важно.

— Ты прости меня, — Липст отпрянул от Юдите и подошел к зеркалу рядом с витриной. — Дай-ка самому на себя поглядеть. Такого дурака увидишь не часто…

Недавно открывшийся широкоэкранный кинотеатр «Палладиум» сверкал огнями, и люди, бежавшие от осенней темноты, вились вокруг, словно ночные бабочки у яркой лампы. Показывали французскую комедию с Дани Робэн и Жаном Марэ. Перед дверьми кишела толпа.

Юдите прилипла к яркой витрине.

— Жан Марэ и Дани Робэн! — воскликнула она. — Посмотри, Липст, какие чудесные снимки!

— Да, Юдите, я вижу.

— И через пятнадцать минут начинается сеанс!

Восторженный шепот звучит в ушах Липста приказом. Наконец-то ему выпало счастье исполнить желание Юдите, доставить ей удовольствие. О чем тут раздумывать — действовать, и немедленно!

— Надо достать билеты, — решительно сказал он. — Пойдем в кассу.

В толкучке Липст не успел даже отыскать конца очереди. Над окошком появился плакатик: «Все билеты проданы». В мгновение ока очередь рассыпалась, народ спешно покидал кассу, словно она была тонущим пароходом. Оставалась единственная надежда — попытаться купить билеты у входа.

Юдите вела себя героически.

— Ничего, — успокаивала она Липста. — Не всю неделю будет такая очередь, посмотрим в другой раз.

Липст даже не стал ее слушать. Он проталкивался через толпу, поближе к широким стеклянным дверям.

— Ну, ребята, у кого есть лишний билетик? Не стесняйся, вытаскивай!

— У меня, дяденька, есть, — сомнительного вида шпингалет потянул Липста за рукав.

— Сколько?

— Пятнадцать рублей.

— Я спрашиваю, сколько у тебя билетов?

— Один.

Мне надо два.

Вокруг мальчишки сразу началась свалка.

— Мне дай… Мне… Ах ты, спекулянт… Маленький, а уже такой испорченный.

Прокладывая дорогу к Юдите, Липст устремился вперед.

— У кого лишние билеты?

Вдруг Липст сделал пугливый рывок в сторону. Поздно. Перед ним, словно из-под земли, выросла сутулая фигура в черном плаще. Физиономия преждевременно состарившегося младенца ухмылялась. Опять этот злой гений Липста — Сприцис. И надо же, чтобы сейчас, когда здесь Юдите…

«Да будь ты скользкий, как банановая кожура, — подумал Липст, — но на этот раз на тебе не поскользнусь».

— У меня есть билеты, — Сприцис скромно потупил глаза. — Юная пара нуждается?

Липст в смущении посмотрел на Юдите. Что делать? Знакомить их? Может, поздороваться только самому?

— Ты что, продаешь? — спросил Липст довольно вызывающе. Он просто растерялся.

— Что вы сказали? — переспросил Сприцис с поклоном.

Он изысканно вежлив, ни дать ни взять учитель танцев. Ни единым жестом не выдал, что знаком с Липстом.

— Продаю ли я? Совершенно случайно и неожиданно. Хотел пойти с бабусей, но у нее вдруг оказались неотложные дела.

Липст не в состоянии вымолвить ни слова.

— Нам нужны два, — сказала Юдите.

— Извольте! Отдам вам свой билет. Без бабушки я никуда, ни ногой.

— Да что вы́ говорите! — Липст сделал особое ударение на «вы». — Сколько же вам заплатить?

— Разумеется, сколько на билете написано.

Липст еще раз окинул Сприциса недоверчивым взглядом, затем вручил деньги и забрал билеты.

— Благодарю, — сказал он, — вы очень любезны.

— Свойство характера, — поклонился Сприцис. — Тут уж ничего не попишешь. Всего наилучшего!

Юдите в радостном возбуждении смотрела на часы.

— Пойдем, Липст, — торопила она. — Сейчас начнется.

Липста торопить излишне. Сквозь пальто он чувствует ухмылку Сприциса. Она жжет ему спину.

Сразу же после гудка на обед в цех пришли Мерпелис, парторг Шапар и Аболина — председатель завкома. Пока ставили стол президиума и вносили стулья, подошел и заместитель директора Жуковский.

— Ну, вроде бы все собрались, — заговорил Мерпелис. — Можно, пожалуй, начинать?

— Подождите, подождите, — мужеподобная Аболина медленно и грузно, словно орудийная башня линкора, повернулась и обозрела присутствующих. — А где же сам Крускоп?

— Чудно́, — заметил Шапар. — Я ведь только что видел Криша. Ребята, ну-ка разыщите его!

Крускоп сидел в стеклянной конурке. Как и обычно, в это время дня он преспокойно жевал бутерброды, запивая чаем из самодельного термоса. Как и обычно, перед ним была расстелена белая салфетка. И, как обычно, за едой он читал газету.

— Извините, пожалуйста, товарищ Крускоп, — Клара стояла в двери, робко потупив глаза. — В связи с вашим уходом на пенсию мы хотели бы попросить…

— О чем попросить? — перебил Крускоп. — Чтобы поскорее убирался отсюда?

— Боже ты мой, да с чего вы взяли?! — всплеснула руками Клара. — Народ хочет попрощаться с вами. Начальство пришло. Зачем вы так шутите?

Крускоп сидел, вцепившись руками в край стола.

— Мне ваши жалостные речи не нужны.

Сломить упрямство Крускопа удалось только совместными усилиями Шапара и Аболиной. Первый брал настойчивостью и шутками, вторая — силой. Аболина обняла Крускопа и постепенно вытолкала за порог.

— Только давайте покороче и побыстрей, — предупредил Крускоп.

Прощание получилось суховатым. Присесть Крускоп наотрез отказался, все время нетерпеливо смотрел на часы и метал укоризненные взгляды на выступающих. Когда же он слышал в свой адрес похвалу, лицо его делалось совсем унылым.

Красноречие быстро иссякло. Молодежь в задних рядах принялась со скуки болтать и переходить с места на место.

— …Как маленькие винтики и заклепки в этот асфальтовый пол, втоптаны несчетные дни вашей трудовой жизни…

Пожилые работницы в первом ряду вытащили носовые платки принялись громко сморкаться.

— …Мы выдадим вам, товарищ Крускоп, почетный пропуск. Если вам когда-нибудь вдруг станет скучно, приходите и помогите нам своим многолетним опытом. Мы вас никогда не забудем…

Крускоп раздраженно махнул рукой.

— …Семьдесят лет? Ерунда. Мы верим, вы проживете вдвое больше…

— Кто еще хочет высказаться? — Клара, ребром приложив ладонь ко рту, довольно громко обратилась к тем, кто стоял подальше.

— …Вы работали здесь еще в то время, когда многих из нас даже не было на свете…

— Ха, ха, ха! — донесся смех из последнего ряда.

Заместитель директора от имени заводоуправления вручил Крускопу набор рыболовных принадлежностей. От рабочих сборочного Клара преподнесла букет тюльпанов.

Липсту показалось, что, принимая цветы, Крускоп посмотрел на него. Тюльпан, торчавший из петлицы Липста, был точно такого же оттенка, что и у тех, которые Крускоп неловко взял из рук Клары и положил на стол.

— И вот еще книга, — добавила Клара. — От драмкружка.

Крускоп в первый раз улыбнулся, но, взглянув на черную обложку, снова насупился:

— Ремарк… «Время жить и время умирать»… — покачал он головой. — Спасибо… Очень подходящая книжка…

Наступило неловкое молчание. Сзади опять кто-то засмеялся.

— Спасибо, — сказал Крускоп. — Благодарю. Ну довольно, пора кончать. Людям надо еще пообедать.

Он повернулся и пошел в конторку, постепенно ускоряя шаг.

Несколько молодых парней, гикая, выбежали из цеха. Липст стоял и смотрел на дверь стеклянной конторки Крускопа.

В дверь трижды постучали.

— Да, да, — отозвался Угис. — Входи, Вия, входи!

Глубоко убежденный, что постучала именно Вия, он заблаговременно покраснел.

Дверь открылась. Вместо Вии на пороге стоял Мерпелис. Справа и слева его эскортировали две решительного вида женщины в белых халатах. Позади виднелось испуганное лицо старой Алмы. Угис чуть не упал от неожиданности. Разговор оборвался.

Липст, Робис и Ия вскочили на ноги, точно по команде.

— Санитарный контроль, — сообщила правая нападающая.

Мерпелис, придирчиво поглядев по сторонам, достал из кармана исписанный лист бумаги и молча перечитал его. Затем он направился прямо на половину Робиса. «Ассистентки» последовали за ним, как две белые тени. Алма переглянулась с Угисом и бессильно развела руками.

Мерпелис вернулся, держа двумя пальцами ночную сорочку Ии.

— Это что такое? — спросил он упавшим голосом, в котором звучало такое отчаяние, что можно было подумать, будто тонкая, усеянная цветочками ткань душила его за горло.

— Ночная сорочка, — сказал Робис.

— Я желаю знать, какая это сорочка?

— С санитарной точки зрения вполне безукоризненная.

— Мужская или дамская?

— Вроде бы дамская, — с выдержкой закаленного дипломата пришел на помощь Робису Казис. — Хотя такое определение для данного конкретного случая не совсем точно. Это не дамская сорочка вообще, а ночная сорочка жены Робиса — Ии Красткалн.

Мерпелис закатил глаза и громко простонал:

— И это мне говорите вы — секретарь комсомольской организации! Вы, кто должен был первым ударить в набат, когда налицо имеется вопиющее на сегодняшний день нарушение норм советской морали! Как могут происходить подобные вещи у вас под носом?! Вы знали об этом?

— Да, — смиренно признался Казис. — Я знал, что Робис Красткалн женился. Я только не знал, что это называется нарушением советской морали.

Тут подоспели «ассистентки». Одна из них держала за металлическую пряжку сандалию Ии, в руке у второй была пустая винная бутылка.

— Товарищ Мерпелис, все указанное в заявлении соответствует действительности, — сказала первая.

— Все точь-в-точь как там сказано, — добавила вторая.

— В заявлении? — воскликнул Угис. — В каком заявлении?

Мерпелис помахал исписанной бумажкой:

— Вот в этом!

— Ах, вот оно что, — заинтересовался Казис и подошел к Мерпелису. — Если это не государственная тайна, мы тоже охотно ознакомились бы с таким любопытным документом.

— Я зачитаю только те места, которые товарищ директор подчеркнул красным карандашом, — Мерпелис осуждающе посмотрел на белую как мел Ию: «…было бы преступлением продолжать замалчивать позорную правду о том, что в мужском общежитии нашего завода седьмая комната превращена в «дамский рай». Некоторые легкомысленные женщины нашли в ней для себя удобный приют и находятся там без прописки днем и ночью. Аморальный образ жизни жильцов этой комнаты — Роберта Красткална и в особенности Угиса Сперлиня — отрицательно влияет на остальных живущих в общежитии…»

— Хватит, хватит. Незачем слушать дальше эту муру, — отмахнулся Робис и ласково обнял Ию за плечи.

В глазах Казиса заплясали озорные чертики. Угис принялся большими шагами расхаживать по комнате.

— Это все вранье, — сказал он. — Гнусное, зловредное вранье.

Мерпелис аккуратно сложил исписанный мелким почерком листок и спрятал в бумажник.

— Может, и эта сорочка вранье? — спросил он.

— Товарищ Мерпелис, будьте любезны, присядьте, — Казис указал на ближайший стул. — И вы тоже уважаемые товарищи санитарные контролеры. Поговорим серьезно. Мы вам сейчас все объясним…

— Меня интересует только одно, — Мерпелис даже не поглядел на предложенный стул. — Вот эта гражданочка, — он указал на Ию, — пребывает здесь также и ночью?

— Да, — ответил Казис, — она тут живет.

— Ну, вот видите, — Мерпелис в отчаянии воздел руки к потолку. — Какие еще нужны объяснения?!

— Эта гражданка, во-первых, имеет имя и фамилию — Ия Красткалн, во-вторых, она комсомолка, работает на нашем заводе, и, в-третьих, она жена Роберта Красткална.

— Безразлично. Она здесь не прописана.

Мерпелис повторил жест короля Лира.

— Все, — сказал он. — Не будем понапрасну терять время. Эх, молодежь, молодежь, и чем вы только занимаетесь! Чем занимаетесь!

— Это заявление клеветническое, — сжав кулаки, Угис преградил путь Мерпелису. — Вы не хотите верить живым людям, а гнусному анонимному клеветнику верите!

Мерпелис горестно покачал головой.

— Заявление не анонимное, — возразил он. — Его подписал рабочий П. К. из вашего же цеха, если не ошибаюсь.

Мерпелис обратился к помощницам.

— Вещественные доказательства мы заберем с собой.

Процессия направилась к двери.

— Лично я, конечно, не решаю эти дела, — Мерпелис обернулся. — Во всем этом разберутся дирекция и заводской комитет, но на вашем месте, товарищи Сперлинь и Красткалн, я все же заранее стал бы подыскивать себе комнату в другом месте… А вы, товарищ уборщица, — Мерпелис сделал знак Алме, — пройдемте к коменданту общежития. У нас будет особый разговор.

Алма по очереди окинула взглядом всех оставшихся в комнате, опять развела руками и, ничего не сказав, вышла. На электроплитке громко булькала в кастрюле вода.

— Кипит, — первым нарушил молчание Казис. — Нашим кулинарным курсам немножко помешали. В горячую воду перловку засыпать нельзя.

— Спасибо за угощение, — сказал Робис, — у меня всякий аппетит пропал.

— Вот свинство! — воскликнул Угис. — Рабочий П. К.! Я завтра убью этого Крамкулана и сам явлюсь в милицию.

— Спокойно, спокойно, — урезонил Казис. — Завтра надо будет зайти к Шапару. Не всегда прав тот, кто громче всех орет.

— Конечно, — согласился Угис, — но Крамкулана я все-таки убью!

— Ладно, — сказал Казис. — Я надеюсь, мы эту историю уладим. Как ты считаешь, Липст? Уладим, а?

Липст посмотрел на Казиса. Он еще не успел разобраться в беспорядочном ворохе мыслей, возникших в результате вторжения санитарного контроля. В первый момент Липст оторопел, потом его стали разбирать и смех и злость, и, наконец, он стал понимать, что ситуация складывалась довольно запутанная и выглядела гораздо серьезнее, чем могло показаться сначала. Неужели действительно заявление настрочил Крамкулан?

— Я думаю, все уладится, — сказал Липст.

Он произнес это вполне убежденно. Снова предстояла схватка, в которой, как и тогда, в патруле, он будет стоять плечом к плечу с друзьями — Казисом и Угисом, Ией и Робисом. Иначе и быть не могло. Только так!

— Я думаю, мы это уладим… — повторил Липст еще раз.

— Иди-ка. сюда, — Угис потащил Липста за руку. — Хватит лодыря гонять. Давай за дело.

— И у тебя еще есть настроение? Может, отложим на завтра?

— Почему? — Угис упер руки в бока. — Именно сейчас. Назло им!

— А суп сварим завтра, — предложил Робис. — Договорились?

— Ладно, — согласилась Ия. — Сегодня я вам испеку чудесные блинчики.

— Вот это другое дело, — сказал Робис. — Это у нас делается быстро!

Держась за руки, они шагали по лесу. Сумку Юдите и темный выходной пиджак Липст повесил на палку и нес на плече. Тихо шумели кроны сосен. Ветер шелестел шелушившейся корой. По красноватым стволам и сучьям прыгали белки, бросая на тропинку вылущенные шишки. Поляны и вырубки звенели от душного зноя. Пахло смолой и багульником. Дорога временами приближалась к Лиелупе и шла над осыпающимся песчаным обрывом высокого берега.

— А что, если я брошусь вниз? — Юдите зажмурилась, стоя на самом краю Белой дюны.

Липст сжал ее руку крепче. Юдите открыла глаза.

— Шучу, шучу, не бойся, — сказала она.

— Гляди, вон море, — Липст показал вдаль.

Юдите улыбнулась:

— Словно расстеленная широкая голубая юбка с кружевными оборками.

В том месте, где спокойное течение Лиелупе сталкивалось с морскими волнами, белых кружев было особенно много. В просвеченной солнцем водной шири отчетливо виднелись мели.

— Пошли, — сказал Липст. — Нам еще далеко.

— Почему далеко?

— Я поведу тебя на край света.

— Хорошо, — без колебаний согласилась Юдите, — только я, кажется, уже проголодалась.

Старый рыбак перевез их на смоленой лодке через реку.

— Далеко еще до края света? — спросила Юдите Липста.

— Далеко, далеко. Это только Буллюциемс.

На кольях сушились сети, кукарекали петухи, лаяли собаки. Рыбачьи домики, прильнув к песчаным пригоркам, дремали на солнцепеке, как пестрые котята.

От поселка они свернули влево и снова брели вдоль Лиелупе, пока не дошли до устья.

— Так, — проговорил Липст. — Вот мы и на краю света.

— Чудесно! — воскликнула Юдите, сбросила туфли, взяла сумку и скрылась за ближайшим бугорком. Липст нашел для себя какую-то ямку. Спрыгнув в нее, он первым делом скинул рубаху. До чего, оказывается, он отвратительно белый!

— Липст, где ты? Ау-у!

Липст приподнялся на локтях. В нескольких шагах от него над поросшим травой бруствером опасливо высовывала голову Юдите. И вдруг, точно по сигналу, они выскочили и помчались к морю. Глухой топот голых пяток. Фонтаны брызг. Липст видел, как вокруг ног Юдите заискрилась маленькая радуга.

В залитом солнцем небе ни облачка. Сверкая белизной крыльев, носились чайки. Море и берег без устали играли друг с другом. Тихо улыбаясь и рокоча, море набегало и тут же виновато откатывалось назад, и тогда берег устремлялся за ним вдогонку. Это была извечная игра, старая как мир.

Волнение на море улеглось. На дюнах не шевелилась ни одна травинка. Юдите лежала, прижавшись головой к плечу Липста. Ее лицо, обращенное к солнцу, поблескивало светлым янтарем. С волос стекали сверкающие капли воды и медленно катились по шее и груди. Время от времени Юдите зачерпывала горсть песка и просеивала между пальцами. Липст старался поймать этот песок в свою горсть, и — когда удавалось, тоже цедил сквозь пальцы.

Прилетела голубая стрекоза и, шелестя крыльями, закружилась над ними. Бережно поддерживая Юдите за плечи, Липст приподнялся на колени.

— У тебя стрекоза на волосах, — сказал он.

Юдите поймала руку Липста.

— Не прогоняй. Может, это счастливая стрекоза.

— Мала́ больно.

— Она вырастет.

— Уже улетела.

Юдите приоткрыла ресницы, улыбаясь, поглядела на Липста, обняла его и прижала к себе.

— Она еще прилетит, Липст.

Губы у Юдите в песке, лицо пахнет морской солью.

— Юдите, скажи мне…

— Ну что?

Теперь они оба стоят на коленях. Друг против друга.

— Почему ты поцеловала меня тогда, в Парке культуры?

— Тогда? — засмеялась Юдите. — Теперь уже не помню. Наверно, ты показался мне забавным.

— Ты, правда, не помнишь?

— Нет. Тогда я еще не любила тебя. А когда не любишь, поцеловать очень просто. Тогда это ничего не стоит.

— Юдите, поцелуй меня! Теперь!

Она приподнялась и, вытянув губы, легко коснулась щеки Липста.

— А теперь — не просто?

— Теперь тоже просто. Но совсем по-другому.

— Я не хочу, чтобы это было просто. Слышишь?

— Да, слышу. А где стрекоза?

— Юдите… В тот раз, на карнавале, ты увидела Шумскиса?

Она отвернулась. Ее рука медленно сползла с плеча Липста.

— Юдите, я должен знать. Иначе я не могу. Мы больше никогда не будем говорить об этом. Я обещаю тебе.

— Шумскис или другой, — начала Юдите, — все они одинаково противны. Со своими деньгами и лысинами, со своими «Волгами» и дачами. У всех у них есть жены, но они им больше не годятся — устаревших моделей. Им хочется поразвлечься с более молодыми и красивыми. Они себе могут это позволить…

— Поразвлечься? — Липст вскочил на ноги. — К черту! Какое это имеет отношение к тебе?

— Не будь наивным. Каждый вечер в зале сидит по крайней мере десяток шумскисов, которые после показа с удовольствием стояли бы у выхода и дожидались меня.

— Ты это всерьез?

Юдите устремила на Липста прямой горящий взгляд. Таких глаз Липст еще никогда у нее не видел. Сейчас они не доставляли никакой радости. Скорее он испытывал смутный страх и желание защититься от этих глаз, выстоять. Устоять перед красотой глаз и перед словами, которые безжалостно произносит Юдите.

— Мне нравится быть красивой, — продолжала она. — Я люблю, когда на меня смотрят. Все девушки любят это, поверь мне. Но когда на тебя пялят глаза такие шумскисы, другой раз плеваться хочется.

Липст молчит, и Юдите немного погодя продолжает:

— Они терпеливы. Они пристают, подлизываются, льстят, соблазняют. Для них это спорт, вроде охоты. Ты понятия не имеешь, как трудно приходится красивой девушке!

— И тебе тоже? — спросил Липст. В его голосе почему-то звучит холодная ирония. Будто он не допускает мысли, что Юдите красива. «Со мной творится что-то непонятное, — думает Липст. — Не слушай меня, Юдите! Из всех красивых девушек тебе труднее всего, ведь ты самая красивая…»

Юдите пропустила иронию мимо ушей.

— Да. И мне тоже, — кивнула она.

— Интересно, почему так?

— Потому что красота, мой мальчик, стоит денег. На шестьсот-семьсот рублей далеко не уедешь.

— Шестьсот-семьсот — деньги немалые, — возразил Липст.

— Возможно. Но когда снимешь туфельки из парчи, уже не хочется влезать в дешевые, нескладные. И если несколько минут назад сотни людей с восторгом и завистью смотрели, как чудесно ты выглядишь в вечерних туалетах, сшитых лучшими портными, штапельное платьишко, купленное в магазине, кажется противнее мешка. Каждый вечер я показываю другим: в нынешнем сезоне модны такие-то ткани, линии, такой-то цвет. Другим. Себе нет. Я могу сшить себе не больше четырех-пяти платьев в год.

Липст крепко взял Юдите за сжатые в кулачки руки и резко поднял на ноги.

— Ты все это прекрасно знаешь и все-таки позволяешь ему приходить в гости. Как он смеет разваливаться на твоем диване, пить из твоих рюмок и оставлять в твоей комнате свой запах? Я хочу знать! Я этого не понимаю.

По лицу Юдите пробежала едва заметная тень.

— Ко мне он никогда не приходил. Если он ходит к матери…

«Сейчас она лжет, — у Липста в горле застрял горький комок. — Юдите, для чего ты врешь? Я ведь вижу…»

— Ах, к матери… — усмехнулся Липст: такой усмешкой можно испугать покойника. — Ах, он и под твою мамашу подбивает клинья! Прости тогда! Ее красоты я как-то не приметил…

Юдите смотрит вдаль. Душный гнетущий зной. Кажется, даже море дышит жаром, точно расплавленный свинец.

— Ты сваливаешь в одну кучу разные вещи — грязь и красоту. И пытаешься оправдаться.

Юдите нахмурилась:

— О чем ты говоришь?

— Быть может, я круглый идиот, но одно знаю точно — грязной кисточкой ничего красивого не нарисуешь. Выходит, ради красоты можно красть, взламывать, грабить? Конечно, есть и такие, кто идет на это. Только не ради красоты, а ради денег. Но если это почти одно и то же…

Липст!..

Он держит руки Юдите крепко, как в тисках. У него такое чувство, будто Юдите опять стоит над обрывом. Но это не солнечная Белая дюна, под которой спокойно течет Лиелупе. Это жуткое, маслянисто-скользкое ребро. Под ним в бездонной глубине клокочут холодные омуты. Она сейчас свалится туда и исчезнет. Для него и для самой себя. И с нею исчезнет все, все…

— Я тебе не позволю. Слышишь! Я не буду пускать тебя, и все. Ты скоро сама очнешься и увидишь, как мерзко…

Упрямая складка меж бровей Юдите расправилась. Юдите глядит на море. Полнеба уже затянулось синевато-алыми тучами.

— Я знаю, — говорит она. — Может, я тоже идиотка, но не такая уж большая. Смотри, Липст, гроза будет! Я боюсь грозы.

— Дай слово, что Шумскис никогда к тебе не придет. Дай слово, что ты больше никогда не будешь с ним разговаривать!

Юдите уже успела стряхнуть осадок от этого разговора, как стряхивают с рукава случайно приставшую соринку. Она опять беззаботно смеется.

— Липст! Ну что ты злишься? Даю тебе слово. Ты сам видел, как я сбежала от него на карнавале. Я буду делать все, как хочешь ты. Мне нравится, что ты такой смелый и сильный. Тебе бы надо отлупить меня.

Юдите, прижавшись головой к плечу Липста, так неимоверно серьезно смотрела ему в глаза, что тот не выдержал и улыбнулся.

— Ты мог бы побить меня?

— И еще как!

Юдите смеется.

— Как ты думаешь, гроза пройдет стороной?

Липст поглядел на тучи.

— Ничего страшного. Побрызгает дождик, и все.

Они молча идут вдоль самой воды. Рука Юдите в руке Липста. Солнце потускнело. В воздухе повисла горячая мгла. Тревожно кричат чайки. В их нервном кряканье замешательство и страх. Что-то надвигается, воровато подкрадывается. Все живое и неживое затаило дыхание, силится распознать шаги грозного пришельца. Напряженное безмолвие. И все же что-то близится, близится.

— Гроза идет прямо на нас, — Юдите беспокойно озирается. — Ветер, кажется, с той стороны.

— Гроза идет с собственным ветром.

— Что нам делать?

— Ты хочешь домой?

— Я сама не знаю, куда я хочу.

Тишина. Вдали слышны раскаты грома. Жалобно мычит забытая на лугу корова. Низкие синеватые тучи мчатся над вершинами деревьев, словно муть, подхваченная стремительным потоком, но черное ядро грозы кажется неподвижным. Высоко взметнувшееся в небо и сверху заостренное, оно напоминает голову огромной кобры, занесенную для удара.

Безмолвие. Свет быстро меркнет. Вдали мечутся молнии.

— Уж скорее бы началась, — Юдите обхватила руками плечи. — Мне что-то прохладно.

— Сейчас польет, — сказал Липст. — Давай соберем одежду.

Сперва налетел легкий шелест. Вскоре он перешел в мощный шум, словно зашептала в испуге тысячеголовая толпа. И вдруг точно прокатился гигантский каток. Деревья пригнулись и задрожали. Взметнулся песок и облетевшие листья. Большие и шумные, упали первые капли дождя.

Они бегут к поселку. Сверкает молния, разметывая длинные фиолетовые тени. Оглушительно грохочут раскаты грома. Юдите выбилась из сил, Липст тянет ее за руку. К счастью, неподалеку на песке перевернутая лодка. Забраться под нее можно только ползком. Липст хохочет. Потоки дождя и сумасшедший бег вырвали его из тягостного оцепенения. К нему снова вернулась бесшабашная удаль. Эта веселая радость взбурлила в самых глубоких родниках памяти: гроза и босые ноги, сверкающие лужи и теплые шумные реки возле уличных водостоков, бумажные кораблики и капли дождя на носу. Все это как встреча с чем-то близким, дорогим и издавна знакомым.

Гроза буйствует прямо над ними. Удары грома следуют один за другим. Под увесистыми каплями рассохшееся дно старой лодки гремит, как барабан. Перед «входом» встает текучий занавес водяной бахромы.

Липст ощущает на лице дыхание Юдите, чувствует, как частыми толчками вздымается ее грудь. Рука Юдите находит руку Липста и доверчиво ложится на нее. Он накрывает Юдите пиджаком и обнимает ее крепко, крепко.

— Не бойся, милая. Скоро пройдет!

— Я и не боюсь. Я только дрожу.

— С нами ничего не может случиться.

— Когда ты со мной, я ничуть не боюсь. Ты меня

любишь?

— Я из-за тебя как помешанный.

— А ты любил бы меня некрасивую? Совсем–совсем некрасивую?

— Да, Юдите! Да!

Она обнимает Липста. Его губы ищут губы Юдите.

— Липст, мне страшно! Если бы ты знал, какая я некрасивая!

— Ты самая красивая, самая лучшая!

В плоском сумеречном свете отчетливо видно лицо Юдите. Лоб обрамлен легкой тенью и кажется совсем темным, а глаза лучатся и искрятся удивительным сиянием. Прекрасна она или уродлива, Липсту сейчас безразлично. Он об этом не думает. Он знает лишь, что нет для него ничего дороже этого лица. Они друг подле друга. В белых вспышках молний, в громовом неистовстве грозы рушатся время и пространство. Глаза Юдите все ближе и ближе, в них молнии, море и берег. Вот они совсем близко, и теперь в них весь мир.

Саша Фрейборн несерьезный противник для Липста. В первом сете он еще кое-как держался, но вскоре выдохся и окончательно утратил боевой дух. Второй сет для Саши прошел в основном под столом в поисках шарика. Такая игра была пустой тратой времени.

Липст поглядел на часы — до конца обеденного перерыва пятнадцать минут. Наконец Саша швырнул ракетку и поднял руки:

— Сдаюсь! Что делать? Я игрок другого класса…

Липст уже хотел было отправиться в цех, но тут к нему подошел Румпетерис. Липст тотчас его вспомнил, хотя с той первой встречи ни разу больше не видал и даже не знал, где он работает.

— Товарищ Тилцен, у меня к вам небольшой разговорчик.

«Не поленился узнать мою фамилию, — усмехнулся про себя Липст. — И на «вы»… Какая честь!»

— Ну что ж, — Липст закатал рукава рубахи. — На каких условиях?

Румпетерис пристально посмотрел на него.

— Никаких условий.

«Сегодня он мне пять очков форы не предлагает. Тоже неплохо. Как говорится, скромность украшает человека…»

— Кто начинает? — Липст взял шарик и спрятал руки за спину. — В какой руке?

Румпетерис смутился.

— Собственно, я играть не собирался, — сказал он. — Заводской газете нужен художник. Материал уже собран, но некому сделать иллюстрации. В субботу должен выйти первый номер. Я слышал, вы учились в художественном училище.

Такого оборота дела Липст не ожидал. Честно говоря, он чувствовал себя несколько обескураженным. «Нужен художник… Ху-дож-ник». А что, если Румпетерис его разыгрывает? Что-то подозрительно прозвучало это упоминание об училище.

— Это что еще за газета?

— Редакция тут рядом. Может, зайдете…

Румпетерис — воплощенная любезность, Он танцевал вокруг Липста, точно вокруг стола для пинг-понга.

— Пока что ничего особенного у нас нет — пишущая машинка и шапирограф. Начинать всегда трудно. Но наш завод — растущее предприятие с громадными перспективами. Через год газета будет печататься типографским способом, по крайней мере в тысяче экземпляров. Для рисунков будут изготовляться растровые клише, применим многоцветную печать!

Единственный стол, стоявший посреди комнаты, завален кучей всяких бумаг, из-под них торчит никелированный рычаг пишущей машинки.

— Я даже не знаю, — Липст окинул взглядом редакционную комнатушку. — Я очень занят…

— Это займет у вас всего несколько часов в неделю.

— Ху-дож-ник! — словно передразнивая кого-то, протянул Липст. — Почему вы решили говорить об этом именно со мной? Какой я художник?

— Вас порекомендовали.

— Интересно, кто же?

— Секретарь комсомольской организации.

И Румпетерис еще раз нарисовал перед Липстом картину развития газетно-издательского дела на заводе. Его речь так и пестрела всевозможными «линотипами», «офсетами», «тиражами» и «ротациями».

— Что-нибудь намалевать я бы, конечно, мог, — перебил его Липст. — Но я ничего не смыслю в рисунке пером.

Румпетерис достал из синей папки узкую полосу, отпечатанную на машинке.

— Для передовицы надо нарисовать виньетку. Гвоздь номера! Результаты конкурса…

Рука Липста машинально потянулась вперед.

— Результаты конкурса?!

— Да. Я надеюсь, вы сохраните редакционную тайну. Пока газета еще не вышла…

— Покажите, пожалуйста! Какой высоты должна быть эта виньетка?

Первые строки Липст читать не стал. «Чтобы способствовать», «чтобы развивать», «чтобы развернуть»… История рационализаторского движения. Цитата. Дальше, дальше! Взгляд Липста пробежал по диагонали листок. Ага, вот! Первая премия. Вторая… Третья… Игорь Савишко, Янис Буринь, Владислав Крейцерис…

Вдруг Липст увидел свое имя. Он не прочитал его, а просто узнал по знакомым очертаниям. Нет, он не ошибся, так и написано черным по белому: «…комиссия жюри особо отмечает организационное предложение Липста Тилцена и Угиса Сперлиня, которое, несмотря на то, что не отвечает условиям настоящего конкурса, заслуживает самого пристального внимания…»

Липст посмотрел на Румпетериса, потом снова на статью.

«…особо отмечает организационное предложение Липста Тилцена и Угиса Сперлиня… Липста Тилцена и Угиса Сперлиня…»

Липсту кажется, будто какая-то чудесная сила отрывает его от пола и подымает в воздух. Губы Липста расплываются в широчайшей улыбке, щеки пылают, а глаза не в силах оторваться от узкой полоски бумаги. Румпетерис удивленно смотрит. Поведение Липста не очень понятно.

— Высота должна быть пять сантиметров.

Липст положил статью на стол и собрался уходить.

— Ну, будет виньетка? — Румпетерис взял Липста за рукав. — Нужна к завтрашнему дню.

— Виньетка? Да, да. Будет… Точно!

— Ну вот и хорошо, — довольный Румпетерис присел на край стола. — А мне казалось — с кем, с кем, а с Тилценом не договоришься…

Они посмотрели друг на друга и засмеялись,

«А ведь он неплохой малый», — подумал Липст.

— Я считал, ты из заносчивых, — добавил Румпетерис.

— Вот еще глупости, — отмахнулся Липст. — Виньетка будет! И еще какая! Высший класс!

Липст не успел войти в дверь, как его поймала за рукав мадемуазель Элерт.

— Ах, боже! Если бы вы, милый Липст, знали, что здесь только что происходило! Если бы вы знали! — от волнения ее гиппопотамий зоб трясся, а коричневые глазки косили и стреляли по сторонам. — Эта персона хотела вывалить на меня кипящую кашу. Я вхожу на кухню, ставлю на конфорку кастрюлю, и что вы думаете? Она снимает ее! «Не прикасайтесь к моей посуде! — говорю я ей. — Вы, к кому по ночам стоит целая очередь мужчин». Больше я ничего не сказала, но эта некультурная извозчица — если бы вы только слышали, какой она крик подняла!

Липст вытер ноги о коврик.

— Да, — проговорил он, — это уж я, видно, пропустил. Что поделать, не взыщите.

— Скажите, сколько все это может продолжаться?

— Мне тоже хотелось бы знать.

Из комнаты вышла мать. Вид у нее был смущенный.

— Где ты, сын, был так долго? Заходи скорее, у тебя гости.

— Гости?

— Ну да, иди в комнату. Я чайник поставлю.

«Сприцис, — промелькнуло в голове у Липста. — Опять принес какой-нибудь «эталон фирмы». Черт бы его побрал!»

— Как же, как же, у вас ведь гости, — понимающе закивала головой мадемуазель. — И, представьте, эта извозчица позволила себе учинить на кухне скандал. Фу, какая неприятность…

Липст шутки ради постучал в свою дверь. Приоткрыв чуть-чуть, он просунул в щель руку и помахал кулаком. Затем услышал голос Юдите: «Пожалуйста» — и от неожиданности едва устоял на ногах.

— Юдите, ты? Я думал, Сприцис… Вот уж не ожидал!

Юдите стояла спиной к окну, в котором пылал огненный закат. На фоне солнечного зарева она выглядела особенно стройной и изящной. В сверкающие волосы вплеталось живое пламя. Видеть Юдите в своей комнате Липсту казалось настолько неправдоподобным, что в первый момент он никак не мог свыкнуться с этим. Внезапная радость свалилась на него как снег на голову.

— Юдите! Как ты здесь очутилась?

Липст хотел обнять ее и привлечь к себе, но Юдите взяла его за руки и слегка отстранилась.

— Пришла, и все, — сказала она. — Ты меня приглашал уже раз десять. Когда ты надул меня, я решила тебя наказать и воспользоваться приглашением.

— У меня была очень серьезная причина. С мастером Крускопом случился припадок, надо было отвести его домой.

— Зачем ты оправдываешься? Недоволен наказанием?

Юдите говорила медленно, словно думая над каждым словом. На губах играла странная улыбка, а глаза смотрели серьезно и даже немного грустно. Липст был слишком обрадован, чтобы обратить внимание на такую мелочь.

— Ну, видишь, — Липст обвел широкий круг рукой. — Так вот мы и живем. Одна комната мамина, другая — моя. Ничего особенного нет — обои старые, потолки почернели, полы обшарпанные. Надо срочно ремонтировать.

— А это то самое окно, из которого виден Исторический парк?

— Теперь уже не виден. Рядом строят новый дом. Теперь видны только леса.

— А это печка, которая плачет, когда на дворе ветер…

— Да, Юдите. Совсем как человек. Раньше, когда был маленьким, я боялся. Еще боялся «черную рожу» — вон то большое рогатое пятно на обоях.

— Я все так себе и представляла. По твоим рассказам.

— Именно так?

— Да. И все-таки чуточку иначе…

— Послушай, Юдите… Ты пришла, когда они там грызлись. Тебя это не испугало?

Юдите разглядывала «черную рожу».

— Нет, Липст. Я не так уж пуглива. Скорее они сами испугались меня. Во всяком случае, та полная дама.

— A-а, это соседка, мадемуазель Элерт. Жанр для публики с крепкими нервами. Надеюсь, вы подружитесь.

Юдите покачала головой.

— Ты думаешь? А какой смысл в этом?

— В чем именно?

— Например, в моей дружбе с мадемуазель Элерт…

Вошла мать с чайником и несколькими разнокалиберными стаканами. Липст бросился навстречу, подхватил мать и вынес на середину комнаты.

— Липст, чай! Кипяток ведь! Сейчас вот получишь у меня! Как ты себя ведешь при гостье!

— Мама, это Юдите! Я же вас еще не познакомил.

— Спохватился! Мы и сами познакомились.

— Можешь не удивляться, — сказала Юдите. — Мы тут и без тебя вполне обошлись.

Юдите смеялась и много говорила заискивающе-ласковым голосом, старалась всячески помогать матери Липста. Да и мать тоже… Липст не помнил, чтобы она когда-нибудь была такой хлопотливой и вместе с тем на редкость неловкой, взволнованной и трогательно-робкой, как сегодня.

— Вы уж не взыщите за нашу посуду, — чайник в ее руках задрожал, и чай пролился мимо протянутого Юдите стакана. — Я и не помню, когда у нас последний раз гости были. Своим добром Липст еще не обзавелся.

— Чем плоха посуда? — удивилась Юдите. — Ах, я вам доставила столько лишних хлопот!

Юдите придвинула стакан Липсту. Край был чуточку выщерблен. Откровенно говоря, Липст раньше не замечал, из какого стакана он пьет, но сейчас это показалось ему невероятно зазорным. Он даже покраснел от стыда. Чтобы скрыть от Юдите свое смущение, он поспешно рассмеялся.

— Это мой любимый стакан. Краешек я откусил, когда мама однажды сварила удивительно вкусное какао!

Мать в ужасе развела руками.

— Господи! Ну что ты только говоришь! Не слушайте его. Он у меня не всегда такой взбалмошный.

— Я знаю, — сказала Юдите, — я знаю.

И первый раз за сегодняшний вечер она взглянула на Липста светло и открыто.

В три часа в клубе должен был состояться матч по настольному теннису с командой электротехнического завода. Противников ожидали уже с час. Но никто не появлялся.

Липст сыграл несколько партий с Румпетерисом и собрался было уже ехать домой. В коридоре он попался на глаза Угису.

— Липст, ты куда? — позвал тот.

— Домой.

— В такой чудесный денек?! — удивился Угис.

Он был в коротких спортивных штанах и красной майке, на руках кожаные велоперчатки, похожие на кондукторские в зимнее время — пальцы до половины обрезаны.

— Ты куда?

— На Псковское шоссе. Сегодня небольшая прикидка. Можешь поехать с нами. Нам как раз не хватает секундометриста.

— Кто еще едет?

— Вся команда: Казис…

— А-а, — протянул Липст. Дальше он уже не стал слушать. — Я, пожалуй, все-таки не поеду…

Угис покраснел, взглянул Липсту в глаза и нервно передернулся.

— Я тоже буду там, — произнес он твердо. — Интересы команды стоят выше. Понял?

Липст колебался. Погода действительно была прекрасная. К тому же дома его никто не ждал. Разве что мадемуазель Элерт…

— Ну, поедешь? — Угис дернул Липста за рукав.

— Я еще не обедал.

— У меня бутерброды.

— Дождь не пошел бы…

— Не растаешь! Не морочь голову, Липст. Нам нужен секундометрист.

— Ну ладно, тогда придется съездить.

— Урра! — Угис хлопнул в черные негритянские ладоши с белыми пальцами. — Ты об этом не пожалеешь!

Минут через десять из заводских ворот выезжал крытый грузовик с гоночными велосипедами и спортсменами. Липст с Угисом вскочили последними.

— Привет, Липст! — сказал Казис. — Давненько не виделись. Как дела?

— Спасибо, что интересуешься, — холодно ответил Липст. — Дела идут отлично.

— А как Юдите?

— Тоже не жалуется. Улетела в Таллин.

Казис ни о чем больше не спрашивал. Убедившись, что официальный обмен любезностями завершен, Угис наклонился к Липсту ближе:

— Юдите в Таллине?

— Да, — сказал Липст, — в служебной командировке.

— Надолго?

— В среду вернется.

— Всех куда-нибудь да командируют, — с завистью заметил Угис, — всех, кроме меня.

Казис внимательно изучал проплывающие мимо дома и стучал по коленкам.

— Первый раз еду в таком цыганском дилижансе, — Липст перевел разговор на другие рельсы. — Чего тут только нет — целая аптека, даже шины для поломанных костей…

— Шоссейные гонки не шутка, — отозвался Угис. — Всякое бывает.

Машина, нетерпеливо гудя, выскочила, наконец, за город. Кузов время от времени подпрыгивал, словно радуясь приятной прогулке.

Договорились, что Липст будет засекать время на финише. Его высадили первым. Остальные уехали дальше.

В столовой Липст невзначай натолкнулся на Ию. Суп из ее тарелки плеснулся Липсту на рукав.

— Тише, Липст, тише, — засмеялась Ия. — Пожалей мой суп.

— Приятного аппетита, — буркнул Липст в ответ.

— Садись, здесь место свободно.

Липст поставил свою тарелку рядом с тарелкой Ии.

— Как там Робису живется в Харькове?

— Лучше не спрашивай. Еще неизвестно, вернется ли к Октябрьским праздникам.

— И ты одна на взморье? — Липст покачал головой. — Полки, наверно, так и не сделаны?

— Нет. Почему же? — в голосе Ии послышалась чуть наигранная бодрость. — Полки я сделала сама. У Робиса получилось бы не лучше.

— А окошко?

— И окошко выпилила.

— Да, да, — вздохнул Липст. — Покажи-ка руки.

Ия повернула к нему ладони. Они были жесткие, натруженные. Липст вспомнил день свадьбы Ии и Робиса, вспомнил, как легли тогда эти руки на плечи Робиса. Теперь они выглядели еще жестче, были еще краснее.

— Ты могла мне сказать. Я помог бы… Ну, а письма-то он тебе пишет?

— Раз в неделю. Когда ему писать чаще!

— Да, да, — проговорил Липст. — Трудновато, значит, тебе?

Ия улыбнулась. Ее глаза заблестели, всю суровость сразу как рукой сняло.

— О чем тут говорить? Ты только подумай: что, если б Робис из-за меня никуда не поехал! Он же тогда извелся бы. Ты ведь знаешь Робиса. А теперь он счастлив. Видишь, я тоже не умерла…

Она достала из кармана голубой конверт.

— Вот последнее. Позавчера получила. Читать все равно не дам, — Ия покраснела и спрятала письмо обратно. — Ничего, скоро вернется.

Липст молча кивнул. Он смотрел на Ию и ничего не говорил.

— Да, я еще не сказала: в новом доме нам дают квартиру. На этот раз уж наверняка, я была у директора. Робис об этом даже не подозревает, для него будет сюрприз. Вот буду переезжать, тогда позову тебя на помощь.

Липст не ответил.

— Почему ты не ешь? — удивилась Ия. — Суп стынет.

— Ничего, — сказал Липст, — я ем. Пусть остынет немножко.

Он не отрывал взгляда от Ии, испытывая одновременно изумление, щемящую грусть и даже зависть. Но все это было второстепенным. Главным было чувство странного любопытства. Глядя на усеянное рыжими веснушками широкое лицо Ии, он неожиданно для себя открыл нечто такое, о существовании чего раньше не подозревал, и это «нечто» теперь заставляло Липста на многое посмотреть по-иному.

Ия поела и умчалась. Из столовой Липст направился в спортзал посмотреть, как играют Крамкулан с Сашей Фрейборном, потом вышел во двор и закурил сигарету. Моросил мелкий дождик, быстро бежали низкие серые тучи. Липст поежился и вернулся в корпус. Он вспомнил о своем намерении побывать в инструментальном.

На лестнице стоял сырой полумрак. Горели тусклые лампочки. Сквозь большие окна в корпус проникал бледный и немощный свет осеннего дня.

У инструментального Липст замедлил шаг, без особого интереса заглянул в открытые двери. И прошел мимо.

Последующие три дня не принесли ничего нового. В привычном заводском ритме, в шуме и суете дня время летело незаметно. Труднее было по вечерам, когда Липст оставался один. Сразу охватывало чувство, будто чего-то не хватает. Шагать становилось тяжелее, а тишина кричала все громче: «Нет ее!.. Нет ее!.. Нет ее!..»

По ночам его преследовали кошмары: то снилась встреча с Юдите, то он преграждал путь машине, у которой было лицо Шумскиса, то падал в темную бездну, снова и снова переживал муки оскорбленного самолюбия. Проснувшись, Липст подолгу ворочался с боку на бок, всматриваясь в непроглядную тьму. Он прекрасно сознавал, что топчется на месте, а жизнь — это не кинотеатр, где и в темноте всегда горит красная надпись: «Запасной выход». «Что делать? Что делать?» — спрашивал себя Липст. Ответ не приходил. Мысль о том, что Юдите могла для него исчезнуть, пугала, он не мог примириться с ней. И каждый раз все начиналось сызнова, с самого начала.

К утру его смаривала тупая дремота.

— Вставай! Вставай же, Липст! — вскоре трясла его за плечи мать.

Потягиваясь, он вылезал из постели и бежал умываться. Только по пути на работу, уже в трамвае, Липст из комка взбудораженных нервов постепенно превращался в человека.

Незадолго до обеденного перерыва произошло нечто неожиданное — в цех вошел Крускоп. Весть эта мгновенно облетела из конца в конец просторный зал. Все взгляды тотчас обратились к двери. Шмидре, благожелательно улыбаясь, выбежал из конторки, подал Крускопу руку и пригласил пройтись по цеху.

Старик страшно осунулся. Лицо землисто-серое, в запавших щеках ни кровинки. Подъем на третий этаж измучил и утомил Крускопа. Из его груди вырывались громкие хрипы, он с трудом хватал губами воздух.

Шмидре вынес стул, но, пока он обтирал ладонью сиденье, Крускоп успел отойти к доске с показателями выпуска готовой продукции. Изучив цифры, он повернулся лицом к цеху, сделал несколько шагов к конвейеру и остановился. Его грудь вздымалась резкими толчками, в такт опускалась и подымалась голова.

Тяжело волоча ноги, старый мастер попятился к стене, прислонился к доске с показателями и как-то неестественно скорчился. К счастью, в этот момент подошел Шмидре и взял Крускопа под руку. Теперь он уже не противился и позволил отвести себя в стеклянную конторку.

Минут через пять в конторку мастера вошла медсестра с санитарной сумкой. У Крускопа начался приступ астмы.

Как только остановили конвейер, люди столпились у стеклянной будки. Крускоп сидел на своем старом стуле и мучительно корчился от удушья. Липст вошел в конторку. Крускоп посмотрел на него и кивнул головой. Медсестра вызывала «Скорую помощь».

— Захватите кислородную подушку, — предупредила она.

Из груди Крускопа вылетал хриплый свист, казалось, кто-то длинной ржавой пилой устало пилил фанеру: раз проведет и остановится, проведет и остановится.

— Жжет… здесь… — Крускоп прижал руку к груди.

Глядя на его желтые костлявые пальцы, Липсту чудилось, будто он видит руку смерти, уже протянувшуюся за Крускопом.

Вскоре подъехала «Скорая помощь». Вошли санитары с носилками. Молодой врач осмотрел Крускопа и сделал сразу несколько уколов.

— Что там осматривать, — покачал головой Крускоп. — Я и сам знаю, что со мной.

— У него астма, — сообщил Шмидре врачу.

Врач нахмурил лоб.

— Не только астма. Это сердечный приступ. Придется ехать в больницу, — сказал он Крускопу.

— В больницу не поеду, — махнул рукой Крускоп. — Слышите? Я запрещаю… Везите меня домой…

— Мы не имеем права. Обязаны положить вас в больницу.

— Я прошу вас!

Врач пожал плечами:

— На вашу ответственность.

Крускопа уложили на носилки. Шмидре открыл дверь. Печальная процессия тронулась в путь.

— До машины далеко нести, — обратился Липст к санитарам. — По лестнице будет трудно спускаться. Я помогу. Давайте возьмем вчетвером. Крамкулан, иди-ка сюда.

Санитар удивленно посмотрел на Липста, но тот уже взялся за ручку носилок. Крамкулан — за вторую.

Народ медленно расступался. Шмидре, Угис, Саша и еще многие молча шли за носилками.

Сжимая ручку носилок, Липст вспомнил, как однажды они с Крускопом подымались по этой лестнице. Год назад. Тогда мастер сопровождал Липста, впервые привел его в цех, на завод, в новый мир. Теперь Липст сопровождал «аптекаря» из цеха. Куда?

Ия и Робис хотели купить стол — первую настоящую мебель для новой квартиры. Договорились, что Липст тоже пойдет в магазин в качестве эксперта и поможет доставить покупку домой, поскольку Ии уже нельзя было поднимать тяжести.

Липст примчался с большим опозданием, взволнованный и запыхавшийся.

— Слыхали? Ну, что вы скажете? — крикнул он еще с порога.

— О чем? — вытянув навстречу Липсту подбородок, Робис деловито ощупывал свежевыбритые щеки.

— О космической ракете! Не знаете? Радио только про нее и говорит!

Липст коротко пересказал сообщение ТАСС. Робис прикурил и выпустил струю белого дыма.

— Послушай-ка, жена, — сказал он. — Я считаю так: стол сегодня покупать не будем, наш старый развалюга еще продержится. Надо купить радиоприемник. А то живем, как в дремучем лесу.

Несколько часов спустя посреди комнаты уже стояла большая картонная коробка с новейшим приемником завода ВЭФ.

— Господи, бумаги-то сколько! — поразилась Ия, докапываясь в обильной упаковке до приемника.

— Осторожней, осторожней, — пошутил Робис, — не выброси его вместе с тарой!

Липст на скорую руку протянул комнатную антенну. Засветился зеленый кошачий глаз, из репродуктора послышалось жужжание и треск. Потом сквозь шум прорезался торжественный мужской голос:

— Продолжая свое движение, ракета пересекла восточную границу Советского Союза, прошла над Гавайскими островами и продолжает движение над Тихим океаном, быстро удаляясь от Земли… приблизительно в 7 часов 4 января 1959 года космическая ракета достигнет района Луны.

— Слышишь? Достигнет Луны!

Ия вздохнула и нежно погладила полированные бока приемника.

— Звук отличный, — сказал Липст.

— Следующее сообщение о полете ракеты слушайте через час, — закончил диктор.

Из приемника полилась музыка. Ия села у окна. На дворе шел снег. Место у радиоприемника тотчас занял Робис. Блестящие ручки настройки так и манили покрутить их. Стрелка указателя пробежала по шкале. Торжественную увертюру сменила торопливая россыпь слов иностранной речи. Лондон и Бонн, Париж и Рим, Стокгольм и Брюссель — весь мир говорил об одном и том же: ракета, космос, Советский Союз.

— Давай-ка настрой на нашу, — сказал Липст. — Заграница только повторяет сообщения Москвы.

— Невероятно! — мечтательно вздохнул Робис. — Мы тут сидим как ни в чем не бывало, а ракета летит к Луне… Вы хоть понимаете, что за день сегодня!

— Когда-нибудь, через много лет, — фантазировала Ия, — мы сможем рассказать своим внукам: «В тот раз, когда запустили первую космическую ракету, стоял пасмурный январский день. Шел снег. Мы с дедушкой Робисом и дядей Липстом настроили радио…»

— Вашим внукам это покажется не бог весть как интересно, — засмеялся Липст. — Они захотят узнать не про дедушку Робиса и дядю Липста, а о тех, кто построил ракету. «Почему вы делали велосипеды в то время, когда другие создавали ракеты?» — спросят они. И что ты им тогда ответишь?

— Я отвечу: «В те времена велосипеды тоже были нужны».

— «Э-эх! — скажут они. — Ну и неказистые старики у нас…»

— Откровенно говоря, я и сама хотела бы увидеть людей, которые сделали эту ракету. Как они выглядят, как живут, о чем думают?

— Могу тебе сказать, — заговорил Робис. — Будь уверена, не святые сделали ее. Самые обыкновенные люди. Некоторые из них подумывали насчет вступления в комсомол, — Робис подмигнул Липсту, — кое-кто радовался новой квартире и высчитывал дни но календарю, — тут Робис улыбнулся Ии. — Некоторые были…

— …болтунами и баламутами, — перебила Ия, но Робис продолжал свое:

— …несчастными влюбленными. Иногда грустили, иногда веселились. Как вообще заведено у людей…

Снег за окном падал крупными мягкими хлопьями. В комнате полумрак, тихо играла музыка.

Диктор объявил о начале передачи для работников сельского хозяйства. В передней раздался звонок. Робис выбежал открыть дверь. Пришли еще двое гостей — Казис и Вия.

— Только ноги вытирайте как следует, — напомнила Ия.

Казис просунул из передней голову. Он был весь в снегу.

— Вия, нам не о чем говорить с этими буржуями! — сказал он. — Они вон радиоприемник купили себе…

Через минуту, раскрасневшиеся и свежие, они вошли в комнату. На левой щеке у Казиса еще чуть заметно белел шрам. Обстриженные в больнице волосы отрастали. Вию по внешности теперь нельзя было спутать с Ией, но повинна в этом была не Вия.

— Последнюю новость знаете? — спросил Казис, поздоровавшись со всеми.

— А как же, — отозвалась Ия. — У нас, дорогой мой, теперь новейшая радиотехника!

— С новостями надо приходить пораньше, — добавил Робис, — ракета скоро мимо Луны пролетит.

Казис покачал головой:

— Значит, ничего вы еще не знаете: Угис завтра уезжает в Магадан. Сегодня утром я был в райкоме. Оказывается, у него уже и бумаги все на руках. Характеристику дал Шапар.

Липста это сообщение не так поразило, как Ию и Робиса, но, однако, слова Казиса стегнули его, точно плеткой. «Значит, все-таки уезжает. И уже завтра! И в Магадан!..»

Ия назвала Угиса беглецом, Робис предложил позвонить в райком и устроить комсомольское собрание, но Липсту показалось, что вся эта бурная реакция вызвана только неожиданностью — слишком внезапна новость, и друзья просто еще не успели свыкнуться с ней. По сути дела, не было никакого смысла пытаться удержать Угиса.

Вскоре, по-видимому, все это поняли, и шумные пересуды сменились молчанием. Казис ломал спичечный коробок Липста, Вия подсела к Ии и смотрела, как за окном падает снег.

— Когда отходит поезд? — спросил Липст, вспомнив, что завтра в пять часов он должен встретиться с Юдите.

— Что-то около десяти вечера, — отозвался Казис.

— Мне просто не верится, — сказала Ия. — Неужели он уедет? Именно теперь, когда готовят к выпуску мопеды, создаются цехи коммунистического труда, когда конвейер начал работать по вашему предложению. Нет, не понимаю я этого…

Робис подбежал к приемнику и настроился на Москву.

В этот момент в квартире опять зазвенел звонок. Все разом повернули головы к двери.

— Пойди, Робис, открой, — сказала Ия. — Это, наверное, Угис.

Он не стал раздеваться в передней, а сразу влетел в комнату. Увидев Казиса и Вию, немного смутился и покраснел. Словно замерзшего щенка, Угис держал за пазухой радиоприемник «Турист», который тихонько чирикал то же самое, о чем его большой брат на полу вещал самодовольным басом.

— Я только на минуту, — буркнул Угис, комкая в руках мокрую ушанку, — забежал в связи с ракетой. А заодно и попрощаться.

Все молча уставились на Угиса как на привидение.

— Надо еще заскочить на почту и послать телеграмму в Москву, пускай меня зачислят в первую команду астронавтов, которые полетят на Луну, — сказал он, и нельзя было понять, шутил он или говорил всерьез. — Надеюсь, на этот раз мой рост будет преимуществом…

— Послушай, Угис, — сказал Робис, — не валяй дурака. Ты что, действительно завтра уезжаешь?

— Да, — Угис повернулся к Робису и сразу напустил на себя торжественность, — завтра.

— Даже если бы я взял тебя в свою бригаду по сборке мопедов?

— Да, — подтвердил Угис, — даже и тогда.

Казис шагнул к Угису. Их взгляды встретились. Глаза Угиса сделались большими и темными.

— Угис, — сказал Казис, — даже в том случае, если бы я просил тебя не уезжать? Экспериментальный цех расширяется. У Липста скоро кончается срок обучения, и тогда я мог бы тебя…

Угис бросил быстрый взгляд на Вию, потом на Липста, на Ию, на всех по очереди. Лишь на короткое мгновение нескрываемая радость сменила на его лице выражение твердости, но тут же он уверенно повернулся к Казису и отрицательно покачал головой.

— Даже и в этом случае, — сказал он. — Спасибо, Казис! В твоей дружбе я никогда не сомневался.

И добавил после паузы:

— Это дело решенное. Я ведь не бегу от вас. Я уезжаю, потому что считаю это более правильным. Неужели так трудно понять? Да и уезжаю не навсегда.

За окном по-прежнему падал и падал снег.

Последние известия кончились. Оба радиоприемника негромко наигрывали Пятую симфонию Чайковского. Угис сидел рядом с Ией, спиной к Вии, и, подперев подбородок руками, внимательно слушал. Казис стоял у окна и тихонько барабанил пальцами по стеклу. Робис, скрестив руки на груди, ходил взад-вперед по комнате.

Липст сидел на кровати и думал о завтрашнем дне. О Юдите, которая еще могла прийти, и об Угисе, который не мог оставаться. О любви и дружбе, о силе и слабости.

Великолепные аккорды симфонии прикасались к сердцу и заставляли его вибрировать подобно натянутой струне. И, быть может, благодаря тому, что в комнате царило такое странное приглушенное настроение, благодаря тому, что они, наконец, опять вместе, Липст не испытывал колючей грусти расставания.

Да и что значила грусть расставания по сравнению с благородной человеческой жаждой простора? Со стремлением к поиску и открытию? С неудержимым желанием покорить неоглядную даль горизонта?

Были времена, когда отважные искатели бесстрашно отправлялись за моря и океаны, даже не зная, есть ли конец им и край. Шли путями, которых не было ни на одной карте. Ведь и у них где-то оставались друзья и родные. Завтра человек рванется еще дальше. В преодолении непостижимых далей космоса на дорогу уйдут целые человеческие жизни, и лишь следующим поколениям будет суждено достигнуть конечной цели путешествия…

Угис уезжал в Магадан. Ну и что? Это же не означало его исчезновения. Люди могут быть очень далеко друг от друга и все же оставаться очень близкими. Так же, как они могут быть совсем рядом — и быть бесконечно далекими.

Первым эту истину осознал Угис. Угис — отважный, железный парень. «Да, — подумалось Липсту, — странно все-таки. А ведь очень часто мы даже не замечаем, какие замечательные люди идут с нами рядом…»

Стены маленькой комнаты словно раздвинулись, сливаясь с простором окружающего мира. Птицы-мысли летели на сверкающих крыльях через пространство и время.