Он был обманчиво громаден и массивен, этот корабль чужаков, и почему-то навязчиво казалось, что место ему где угодно во вселенной, но только не здесь.

Рейнольдс осторожно шел по узкому коридору корабля, и перед ним продолжали проплывать мысленные картины: вот он приближается к воздушному шлюзу пришельцев, вот его глотает утроба судна. Потолки высокие, свет тусклый, стены из отполированного металла.

Думал он и о других вещах. Рейнольдс был из тех, кому по нраву неспешное изящное сплетение взвешенных размышлений, но кроме этого, увлеченность такими мыслями помогала отгонять восприятие запаха. Запах льнул к его ноздрям, как туман на тихоокеанском берегу. Винтажный запах, решил Рейнольдс в тот самый миг, как пробрался через шлюз. Похож на вонь навоза. Он развернулся и завистливо поглядел на Келли, которая следовала за ним в надежном скафандре. Сказал ей про вонь.

— Все воняют, — ответила она — возможно, в шутку, возможно, и нет. Отвела его руку без труда — сила тяжести здесь была невелика и создавалась вращением корабля. Лабиринт узких проходов уводил все дальше, обещая встречу с первыми доподлинно инопланетными разумными существами. Встречу с глазу на глаз, если у них, конечно, есть глаза.

Он диву давался, что именно ему выпала подобная честь. Очевидно же, что такой миссии заслуживают другие, помоложе, оставленные до времени без своего абзаца в будущем учебнике истории человечества. Рейнольдсу стукнуло пятьдесят восемь, он уже пожил полной и плодотворной жизнью. Слишком полной, как ему иногда казалось, для одного человека. Ну да ладно: что же приготовил ему этот день? День сегодняшний? Если взаправду-таки ничего, то все равно полнота его жизненной реализации еще немного продвинулась за разумные пределы в область приятного абсурда.

Коридор снова разветвился. Рейнольдс размышлял, в какой именно части этого судна болезненно-сложной формы находится сейчас. Он пытался запоминать все виденное тут, но запоминать было нечего: только металл и тонкие стыки, места, где приходилось передвигаться на четвереньках или, напротив, удавалось выпрямиться, ну и вездесущая вонь. Он понял, что именно в очертаниях корабля встревожило его в тот первый день, когда Рейнольдс увидел судно пришельцев через телескоп с Луны. Корабль напоминал, по форме и размерам, здание, в котором он однажды жил, не так уж давно, в самом недавнем своем отпуске: с 1987 по 1988-й, в Сан-Паулу, Бразилия. Крупный ультрасовременный высотный жилой комплекс с лифтами, радикально модернистского дизайна. На Земле нет ничего подобного, уверяли рекламные плакаты; увидев здание, Рейнольдс тут же возненавидел его и принужден был согласиться. Теперь он встретил разительно схожий с тем комплексом объект, но не на Земле.

Здание совсем не было похоже на звездолет — но и корабль тоже. На одном конце имелся прихотливо модифицированный цилиндр, затем следовала длинная труба, а потом нечто совершенно абсурдное: конус, отграниченный от остальной части корабля, открывающийся в пустоту. Там не было ничего, и это казалось непостижимо абсурдным, пока не поймешь, что оно в действительности такое.

Тягу корабля создавали, в буквальном смысле слова, водородные бомбы. В центральной трубе, надо полагать, имелся достаточный запас их. Одна за другой бомбы выплывали оттуда к устью конуса и взрывались. Конус представлял собой демпфер ударной волны, и отдача ее взрыва двигала корабль вперед. Межзвездный двигатель Руба Голдберга[2], да и только.

Прямо впереди коридор, казалось, заводил в тупик, но внезапно разветвился еще раз, на два прохода, очень симметричных, как зубцы вилки для барбекю. Рейнольдса кольнуло воспоминание: о да, вилка, это из тех времен, когда он еще употреблял мясо. Он выбрал нужный зубец — левый. Инструкции не оставляли сомнений.

Ему то и дело становилось не по себе. Невесть почему — может, потому, что он был одет как-то по дурацки. Что за глупость — прилететь на корабль чужаков в обычных штанах и футболке? Уличная одежка.

Но воздух здесь был пригоден для дыхания, как и обещали гости. Интересно, а они предпочитают именно такое соотношение кислорода и азота? И именно такой запах?

Очередная развилка впереди. Запах в этом месте был почти непереносим, Рейнольдс наклонил голову, сдерживая приступ рвоты, и метнулся в круглый проход.

Помещение оказалось просторным. Как и в коридоре, потолки тут достигали метров семи в высоту, однако стены, в отличие от коридорных переборок, были окрашены в пастельные приглушенные оттенки красного, оранжевого и желтого. Узоры производили впечатление случайных. Вместе с тем — довольно красивых и не сказать чтобы слишком чужеродных. И здесь, стоя в очень прямых позах у дальней стены, его встречали два инопланетянина.

Увидев их, Рейнольдс замер и выпрямился. Подняв глаза, он привстал на цыпочки, пытаясь поймать их взгляды. Когда ему это удалось, он осознал собственные чувства. Сначала он испытал шок. Затем будоражащее изумление. Потом удовлетворение и облегчение. Ему понравились эти существа. Они выглядели гораздо приятнее, чем можно было предположить.

Сделав шаг вперед, Рейнольдс перевел взгляд с одного чужака на другого. Кто из них главный? Или они равноправные лидеры? Или ни то, ни другое? Он решил выждать. Чужаки не двигались и молчали. Рейнольдс ждал.

А кого он рассчитывал обнаружить, собственно? Людей? Или кого-то вроде людей, с двумя ногами и руками, головой на нужном месте, носом, двумя глазами и двумя откляченными ушами? Келли, вероятно, ожидала именно этого — и будет теперь разочарована, но Рейнольдс ни секунды не верил в подобную возможность. Он-то знал лучше; он не надеялся встретить ни человека, ни даже человекообразное существо с четырьмя руками, тремя ногами, четырнадцатью пальцами или пятью ушами. Он рассчитывал столкнуться с чем-нибудь совершенно чуждым. В худшем случае — бесформенным пузырем, в менее скверном — с кем-нибудь вроде змеи, волка или акулы, но точно не с гуманоидом. Как только Келли известила его, с кем хотят встретиться чужаки, Рейнольдс понял, что на людей они не похожи.

Нам нужен тот, кто лучше других знаком с вашим светилом.

Он произнес:

— Я тот, кого вы желали увидеть. Я знаток звезд.

При этих словах он осторожно переводил взгляд с одного чужака на другого и обратно, все еще надеясь выявить лидера, но никому не отдавая предпочтение. Когда Рейнольдс произносил…звезд, у того, кто был меньше ростом, дернулась ноздря, но другой остался недвижим.

На Земле водилось животное, похожее на них, и, вероятно, поэтому Рейнольдс испытал удовлетворение, смешанное с облегчением. Они достаточно чужды, да. Это не люди, да, но и не бесформенные пузыри, волки, акулы или змеи. Это были жирафы. Вежливые, изящные, дружелюбные, приятные, улыбчивые и молчаливые жирафы. Конечно, имелись и некоторые различия. Например, шкура чужаков представляла собой радужный коллаж из пастельных оттенков пурпурного, зеленого, красного и желтого, сходный в случайном узоре своем с такими же раскрашенными стенами. Шеи были короче, нежели у жирафов, а сами чужаки — выше ростом. Хвостов не было. Копыт тоже. Вместо этого каждая из четырех ног оканчивалась пятью короткими приплюснутыми пальцами и еще одним, более толстым, в стороне.

— Мое имя Брэдли Рейнольдс, — сказал он. — Я изучаю звезды.

Их молчание начинало действовать ему на нервы.

— Что-то не так? — спросил он.

Чужак, уступавший товарищу ростом, склонил шею к человеку, потом резким и высоким, почти детским, голосом отозвался:

— Нет.

Совсем как возбужденный нервничающий ребенок.

— Это нет, — сказал чужак.

— Это? — Рейнольдс поднял руку. Он и забыл, что в ней. Келли приказала ему захватить регистратор, но теперь он мог с чистой совестью объяснить:

— Я его еще не включал.

— Сломайте его, пожалуйста, — приказал чужак.

Рейнольдс не пытался возражать или спорить. Он разжал руку и позволил устройству упасть на пол. Потом подпрыгнул и обеими ногами наступил на регистратор. Легкий алюминиевый корпус раскололся, как раздавленное яблоко. Рейнольдс подпрыгнул снова, после чего отшвырнул осколки стекла и металла в дальний угол.

— Так сойдет? — спросил он.

Теперь впервые шевельнулся второй чужак. Ноздри его грациозно встрепенулись, ноги стали подниматься и опускаться.

— Добро пожаловать, — внезапно отозвался он и застыл. — Меня зовут Джонатон.

— Как-как вас зовут? — переспросил Рейнольдс.

— А моего товарища — Ричард.

— А-а, — Рейнольдс больше не переспрашивал. Он понял. Чужаки выучили язык людей, а с ним и человеческие имена.

— Мы хотим узнать вашу звезду, — почтительно продолжил Джонатон. Голос его ничем не отличался от голоса напарника. Интересно, не значит ли это, что он и есть главный из пары, раз заговорил только после уничтожения регистратора? Рейнольдс повертел в голове эту мысль и не без труда сдержал смешок. Не он, напомнил он себе: оно.

— Я расскажу вам все, что вы пожелаете узнать, — ответил Рейнольдс.

— Вы… жрец… преподобный культа солнца?

— Я астроном, — уточнил Рейнольдс.

— Мы хотели бы узнать все, что известно вам. После этого мы хотели бы посетить вашу звезду и установить отношения.

— Разумеется, я вам с радостью помогу, чем смогу.

Келли его уже предупредила, что чужаки интересуются Солнцем, поэтому вопросы не застигли Рейнольдса врасплох. Но никто не знал, что именно их так заинтересовало или почему. Келли надеялась, что это Рейнольдсу и повезет выяснить. Пока он придумал только два варианта продолжения беседы, и оба начинались с вопросов. Он испытал первый.

— Что бы вы хотели узнать? Отличается ли наше светило сколько-нибудь значительным образом от себе подобных? Если да, то мы, очевидно, не можем об этом судить.

— Нет двух одинаковых светил, — проговорил чужак. Снова Джонатон. Голос его выразил нарастающее возбуждение. — Что такое? Вы не хотите говорить? Вы считаете это место недостаточно безопасным?

— О нет, вполне, — ответил Рейнольдс, размышляя, стоит ли и дальше утаивать озадаченность. — Я расскажу вам, что знаю. Затем, если хотите, обратимся к нашим книгам.

— Нет! — Это не был крик, но по движению ног и трепету ноздрей чужака Рейнольдс догадался, что ответ показался инопланетянину крайне неприличным.

— Я расскажу, — предложил он. — Своими словами.

Джонатон застыл в очень прямой позе.

— Хорошо.

Теперь пора было Рейнольдсу задать следующий вопрос. Он выдержал долгую паузу после ответа Джонатона и проговорил:

— Почему вы интересуетесь нашей звездой?

— По этой причине мы прибыли сюда. Мы посетили много светил в наших путешествиях. Ваша звезда нам интересна была с самых давних пор. Она такая могучая. И такая благожелательная. Редкое сочетание, как вам должно быть известно.

— Очень редкое, — сказал Рейнольдс, подумав, что ясности это не добавило. Ну а почему должно было? По крайней мере, он кое-что узнал о сути миссии чужаков, и одно это существенней всего, что сумели узнать о них люди в течение месяцев, пока звездолет пришельцев медленно приближался к Луне, тормозя взрывами водородных бомб.

Рейнольдса посетила внезапная вспышка уверенности. Он уже много лет не был так уверен в себе, но, как и прежде, логических оснований для такой уверенности не имелось.

— Вы не согласитесь ответить на несколько моих вопросов? О вашей звезде?

— Конечно, Брэдли Рейнольдс.

— Вы не могли бы назвать мне имя вашего светила? Его координаты?

— Нет, — понурил шею Джонатон. — Не могу.

Его правый глаз лихорадочно моргал.

— Наша галактика не та, что у вас. Слишком далека она для ваших инструментов.

— Ясно, — отозвался Рейнольдс, поскольку уличить чужака во лжи, если даже тот соврал, не было возможности. С другой стороны, нежелание Джонатона делиться координатами родного мира трудно считать неестественным. Рейнольдс и сам бы поступил аналогично.

Заговорил Ричард.

— Могу я выразить почтение?

Джонатон развернулся к Ричарду и произвел серию резких чирикающих звуков. Ричард ответил схожими звуками. Развернувшись обратно к Рейнольдсу, Ричард повторил:

— Могу ли я выразить почтение?

— Да, — только и ответил Рейнольдс. А почему бы и нет?

Ричард отреагировал незамедлительно. Ноги его внезапно выпростались из-под туловища под немыслимыми для жирафов углами. Ричард осел на живот, раскинул ноги, опустил шею и аккуратно заскребся мордой о пол.

— Благодарю вас, — слегка поклонился Рейнольдс. — Но мы и сами стольким вещам можем научиться от вас.

Он обращался к Джонатону, надеясь скрыть замешательство и рассчитывая, что Ричард встанет. Не получилось, и Рейнольдс поневоле приступил к заготовленной для него речи. Он говорил быстро, торопясь отработать обязательную программу.

— Мы отсталая раса. В сравнении с вами мы дети. Мы достигли только сестринских планет, а вы повидали звезды за много световых лет от вашего дома. Мы полагаем, что у вас можно многому научиться, и обращаемся к вам с великим почтением, как могли бы ученики предстать перед выдающимся философом. Мы чрезвычайно рады представившейся нам возможности поделиться с вами нашим скромным знанием и просим только, чтобы в ответ вы также пообщались с нами.

— Вы желаете побольше узнать о вашей звезде? — спросил Джонатон.

— О многом, — ответил Рейнольдс. — О вашем космическом корабле, к примеру. Его устройство превосходит наши скромные познания.

Правый глаз Джонатона яростно заморгал. Потом чужак заговорил, и моргание еще участилось:

— Вы хотите это знать?

— Да, если на то будет ваше согласие. Мы, как и вы, хотели бы отправиться к звездам.

Теперь глаз чужака моргал с доселе невиданной скоростью.

— К сожалению, мы ничего не можем рассказать вам о нашем корабле, — ответил инопланетянин. — Мы и сами ничего о нем не знаем.

— Ничего?

— Это был дар.

— Вы имеете в виду, что вы его сделали не сами? Ну хорошо. Но у вас же должны иметься механики. Существа, способные его починить в случае какой-нибудь неисправности.

— Этого никогда не случалось. Не думаю, что корабль может сломаться.

— То есть?

— Нашу расу, нашу планету некогда посетили другие существа. От них-то мы и получили в дар это судно. Они явились к нам с далекой звезды и подарили его. Взамен мы обязались использовать корабль только для умножения знаний нашей расы.

— Вы не могли бы рассказать мне об этой другой расе? — спросил Рейнольдс.

— Очень мало, боюсь я, известно нам о ней. Они явились с самой древней звезды в подлинном центре вселенной.

— И они похожи на вас? Физически?

— Нет, они скорее похожи на вас. На людей. Но, пожалуйста, если вас не оскорбляет такое пожелание, давайте говорить о существенном. У нас мало времени.

Рейнольдс кивнул, и моргание Джонатона тотчас прекратилось. Рейнольдс догадывался, что чужак устал врать, но это и неудивительно: Джонатон явно был скверным лжецом. Его вранье не только звучало в высшей степени неправдоподобно, у него вдобавок при каждой лжи истерически дергался край глаза.

— Если я расскажу вам о нашей звезде, — сказал Джонатон, — согласитесь ли вы в ответ поделиться знаниями о вашей?

Чужак склонил голову вперед и принялся покачивать длинной шеей из стороны в сторону. Ясно было, что ответу Рейнольдса Джонатон придает большое значение.

И Рейнольдс ответил:

— Да, с радостью.

Однако он подозревал, что не в состоянии предугадать, какая информация о земном Солнце окажется для этих существ неожиданностью. Ну да впрочем, его же послали разведать о чужаках как можно больше, а выдать о землянах как можно меньше. Пока что обмен информацией о звездах казался ему достаточно безопасным направлением беседы.

— Я начну, — сказал Джонатон, — и вы будьте любезны извинить несовершенство моих высказываний. Мое знание вашего языка ограничено. Я полагаю, у вас имеется особый предметный лексикон.

— Техническая терминология. Да.

— Наше светило — брат вашего, — молвил чужак, — или скорей сестра? В периоды наиболее интенсивной коммуникации его мудрость — ее? — безошибочна. Временами, в отличие от вашей звезды, он приходит в ярость, но такие периоды кратки. Они длятся не более нескольких мимолетных мгновений. Дважды его охватывал такой гнев, что существование всей нашей цивилизации находилось под угрозой, однако ни в одном из этих случаев не счел он нужным исполнить свою угрозу. Я бы сказал, что он скорей отходчив, а не крут, вежлив, а не груб. Я полагаю, что его любовь к нашей расе неподдельна и глубока. Среди звезд вселенной место его не столь значительно, однако это наше родное светило, и мы обязаны почитать его. Как мы, разумеется, и поступаем.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил Рейнольдс.

Джонатон продолжал. Рейнольдс слушал. Чужак перешел к своим личным взаимоотношениям со светилом, к тому, как помогала ему звезда в печальные моменты. Однажды звезда посоветовала ему достойного партнера в браке; выбор этот оказался не просто отличным, а божественно идеальным. Джонатон говорил о своей звезде с благоговением, какого можно было ожидать от речей глубокого верующего иудейского священника о ветхозаветном Боге. Рейнольдс впервые пожалел, что ему приказали избавиться от регистратора. Келли ведь ни единому слову не поверит. Рейнольдс следил за тем, не моргнет ли чужак: не моргнул, ни на миг, даже мимолетно.

Наконец инопланетянин замолчал.

— Но это лишь начало, — добавил он. — Мы можем рассказать вам так много, так много, о Брэдли Рейнольдс. Как только я лучше овладею вашей технической терминологией. Общение разделенных видов, великие барьеры языка…

— Я понимаю, — сказал Рейнольдс.

— Мы так и рассчитывали. Но теперь ваш черед. Расскажите мне о вашем светиле.

— Мы зовем его Солнцем, — сказал Рейнольдс. Он чувствовал себя изрядным дураком — ну а что еще он мог рассказать? Как мог он объяснить Джонатону, что желательной чужаку информацией не владеет? Он знал только факты о Солнце. Он знал про солнечные пятна, солнечный ветер, фотосферу. И больше ничего. Добрый ли нрав у Солнца? Свойственны ли ему приступы ярости? Почитает ли человечество его с должными любовью и преданностью?

— Это его повседневное имя. В древнем языке, на котором построена наша наука, его называли Сол. Оно расположено примерно в восьми…

— О, — прервал его Джонатон, — мы это все уже знаем. Но его поведение. Его проявления, обычные и аномальные. Вы с нами играете, Брэдли Рейнольдс? Вы шутите? Мы понимаем ваше изумление, но, пожалуйста… мы простые существа, прибыли из дальнего далека. Мы обязаны получить эти другие сведения, прежде чем пытаться установить с вашей звездой личные отношения. Можете ли вы сообщить вам, каким именно образом Солнце наиболее часто вмешивается в вашу личную жизнь? Это бы нам чрезвычайно помогло.

По мере того как отступал леденящий холод, постепенно возвращались чувства. Он обрёл уверенность в себе: всё получится. И открыл глаза.

— Привет. — Голос немного хрипит. — Спорю, что вы меня не ждали. Я — Джон Леннон.

— Кто? — удивляется склонившееся над ним лицо.

— Ну, Леннон… Из «Битлз».

Лазерный луч ударил мне прямо в лицо.

Я отшатнулся. В шлеме что-то зажужжало, и стекло потемнело до предела, как от сверхсильной засветки. Я рванул на себя рычаг и ввалился в флюоресцирующую пасть шлюза.

Тому, кто работает в Поясе Астероидов, нужно иметь быструю реакцию, иначе крышка. Я юркнул в шлюз и замер, следя за направлением следующего удара. Датчики на скафандре перегорели, шланги и провода были опалены. На упрочняющих наколенниках и налокотниках вздулись бурые пузыри. Ткань пошла волдырями и сгорела. Еще две секунды — и я оказался бы в вакууме.

Все это я заметил, ловя взглядом отражение следующего лазерного луча. Но он так и не появился. Тот, кто стрелял из лазерной пушки, видно, решил, что «Сниффер» вышел из строя. А может, лазер вдруг забарахлил? Как бы там ни было, придется отправляться на разведку.

Я быстро пробился по соединительному лазу к мостику… Забавное название для рубки величиной со шкаф. Я запустил двигатель и ощутил толчки, когда «Сниффер» начал выплевывать раскаленную плазму из дюз.

Я включил программу проверки повреждений. Несколько датчиков на корме вышло из строя, грузовая стрела сплавилась. Имелись и другие неисправности. Лазерный луч скользил по нам в течение всего нескольких секунд.

Чей лазерный луч? Откуда? Я пошарил радаром. Ничего…

В раздумье попытался почесать нос и обнаружил, что шлем и скафандр целы, герметичность не нарушена. Решил на всякий случай не снимать их. Обычно я хожу по «Снифферу» в легком комбинезоне, а скафандр надеваю для работы в безвоздушном пространстве. Значит, если бы я не вышел, чтобы поправить забарахливший гидропогрузчик, то до ближайшего осмотра вообще бы не узнал о том, что в нас стреляли.

Чепуха какая-то! Проспекторы стреляют в тебя только, когда ты пытаешься захватить чужой участок. Такого, чтобы они пальнули разок и исчезли, не бывает: они доводят начатое дело до конца. Теперь я был в полной безопасности. «Сниффер» двигался резкими рывками и раскачивался так, что меня мотало в капитанском кресле со страшной силой. Я потянулся к панели управления и увидел, что пальцы дрожат. Справиться с собой я не мог. Пальцы дрожали так сильно, что я не отваживался нажать кнопки, боялся взяться за управление. «Отсроченная реакция», — автоматически проанализировал я свои ощущения.

И ужасно испугался. Отправляться на разведку всегда рискованно, даже если тебе повезет и ты не залетишь в чужие владения. Я сразу же пожалел о том, что действую в одиночку. И насильно заставил себя размышлять.

«Сниффер» вполне мог бы сейчас дрейфовать в пространстве без датчиков, с взорвавшимся двигателем и изрешеченной обшивкой. Проспекторы из Пояса Астероидов обычно идут ва-банк.

Если рассуждать философски, то я похож на кролика — могу бегать, уворачиваться, прыгать, но не сражаться. Правда, есть и кое-какие сюрпризы для того, кто попытается меня догнать… В любом случае это лучше, чем обмениваться лазерными ударами с неизвестным, зарывшимся в скалы на расстоянии тысяч километров.

Однако происшествие меня взволновало. Локаторы не заметили никаких кораблей, это был одиночный лазерный удар. Непонятно, что происходит.

Я включил компьютер. Дежурный блок отметил время, когда перегорели датчики на корме. Кроме того, я помнил, куда смотрел в момент удара. Это позволяло установить источник излучения. Ожидая, что компьютер обсчитает эти данные по законам баллистики, я выглянул в боковой иллюминатор. Солнце казалось ослепительной белой точкой в чернильно-черном море. Вдалеке мерцали, кувыркаясь в пространстве, скальные обломки. Пока нас не шарахнуло, мы проводили разведку, двигаясь с нулевым ускорением снаружи от орбиты самого большого астероида — Цереры. В Поясе теперь больше всего ценился метановый лед, а я знал одно подходящее местечко. «Сниффер», который я называю своим домом, эта уродливая сегментированная труба с привязанными коконами топливных баков, все еще находилась в восьмистах тысячах километров от астероида, где я намеревался провести разведку.

Пять лет назад я работал с компанией астероидных ищеек, разыскивал богатые залежи кадмия. В те времена все считали, что кадмий будет прекрасным топливом для ионных ракет. Кадмий мы нашли и намеревались двинуться в обратный путь. Я отбился от остальных и, собирая образцы скальных обломков, заметил серый обледенелый астероид. «Авто-глаз» «Сниффера» высмотрел его даже на ослепительном солнце. Датчики показали, что это твердая углекислота, смешанная с некоторым количеством воды. Вероятно, миллион лет назад в астероид попала комета, и часть ее налипла на его поверхность. Я решил до поры до времени не выдавать параметры орбиты этого астероида, а выждать, когда — как сейчас — появится спрос на такой товар. И вот теперь в большом цилиндровом поселении, выведенном на околоземную орбиту, обнаружилась нехватка воды, воздуха, металла и прочих веществ. Это случается всякий раз, когда «цилиндровые парни» пристраивают новую секцию и им нужно создать внутри экологическую систему. Горные породы и руду они могут добывать на Луне. За водой же прилетают к нам, обитателям Пояса Астероидов. Если говорить об экономии энергии, то выгоднее перегонять лед по медленным орбитам с Пояса к Земле; это гораздо дешевле, чем качать воду вверх, преодолевая земное притяжение. Конечно, в том случае, если разведчики, снующие в безвоздушном пространстве, обнаружат запасы льда. Экран покрылся зеленой рябью. Потом на нем возникло изображение конуса. «Сниффер» находился на самой верхушке. Внутри же был тот, кто пытался меня подоить. Я откинул шлем и сладострастно почесал нос. Если мне опять влепят, я могу не успеть застегнуться, и меня высвистит в космос… Но чтобы избавиться от зуда, можно пойти и на такие жертвы.

В конусе сидел тот, кто жаждал моей смерти. Во рту у меня пересохло. Руки до сих пор дрожали. Им очень хотелось нажать на кнопки, чтобы корабль побыстрее унесся от этого конуса.

Впрочем, может, у меня разыгралось воображение? «Снифферы», разыскивающие руду, обычно пользуются радиосвязью, радиоволны распространяются во всех направлениях, это дешево и не требует особого искусства. А если рация на корабле вышла из строя и кораблю пришлось сигнализировать лазером? Я знал, что корабль должен находиться в десяти тысячах километров от меня, таков диапазон действия радара. «Сниффер» метался из стороны в сторону, и корабль не мог послать нам сигнал бедствия. У разведчиков, проспекторов, вообще-то нет кодекса чести, но ответить на сигнал бедствия они считают своим долгом.

Поэтому можно назвать меня глупцом, но я рискнул. Я вернул «Сниффер» на прежнюю орбиту и… ничего не случилось. Космические рудокопы любопытный народ в прямом и переносном смысле этого слова. Так что считайте меня любопытным. Уставившись в экран, на котором красовался зеленый конус, я съел неперченный суп из тюбика, и мое любопытство разыгралось еще больше. Я пошарил локатором по близлежащим скалам в поисках чего-нибудь металлического, похожего на корабль. Потом просчитал несколько орбит. В Поясе вообще-то нет пыли. Пыль давным-давно улетела к Юпитеру. Скалы — один ученый сказал, что их надо называть планетоидами, но для меня они все равно скалы — могут быть очень даже большими. Я огляделся и увидел, что одна из них движется в конусе, высчитанном моим перемалывателем цифр.

Через пять часов «Сниффер» встретился с этим большим черным обломком, широким и абсолютно никчемным. Я заякорился к нему молибденовыми дюбелями. Вонзаясь, они гулко стучали: бум, бум.

Да, я любопытен. Но отнюдь не глуп. Вышедший из строя небесный рудокоп существовал только теоретически. А лазерные болты — это реальность. Мне нужно было прикрытие. В астероиде, который я «оседлал», было достаточно металла, и обычный локатор уже не мог засечь контуры «Сниффера». Если я прилеплюсь к астероиду, меня будет не легко подбить. Астероид поможет мне пролететь через середину конуса. Пока я не выходил в эфир, я был в полной безопасности.

Так что я выжидал. Поспал. Починил бортовые датчики. И опять принялся ждать.

Проспекторы ведут жизнь отшельников. Вы следите за аппаратурой, худо-бедно чините двигатель, играете в трехмерный флекскоп, затягивающую игру, которую следовало бы запретить. И волнуетесь. Вы работаете в невесомости, размышляете о банкротстве, даже, когда вам, наконец, удается продать руду корпорации Хансена, надрываетесь, пытаясь вывести свою добычу на орбиту, ведущую к Земле, и миритесь с тем, что ваш ближайший собеседник — это автомат, установленный на борту корабля. Что до меня, то мне это по душе. Я же говорил, что мы — любопытный народ.

Удивительная штуковина как бы возникла из шума на экране локатора. Я и вправду решил, что это шум. Штуковина появилась и понеслась, вибрируя. Она то росла, то как бы съеживалась. На экране возник забавный силуэт… впрочем, новые корабли корпорации имели похожие очертания. Моя скала пролетела довольно близко, и странный абрис заставил меня насторожиться. Я пошел в наблюдательную рубку, намереваясь поглазеть на него в оптические приборы.

Астероид, к которому я прицепил «Сниффер», поворачивался медленно, лениво. Пока мы выползали из тени, я успел наладить рефлекторный телескоп. Звезды неторопливо описывали круги на агатово-черном небе. Солнце прорисовывало на скалах острые тени. Объект моего наблюдения маячил на горизонте забавной бледно-желтой точкой. Я отрегулировал телескоп, и точка попала в фокус.

Я сидел не дыша, и глядел на длинную, поворачивавшуюся трубу. В каких-то странных местах виднелись башни — витые, округлые колонны с неожиданно острыми зубцами. Голубая лепнина. Удивительные двигающиеся пятна. Хаос сложных форм. Это был цилиндр, разукрашенный почти до неузнаваемости. Я посмотрел на цифры, покачал головой и посмотрел опять. Чтобы убедить меня, компьютер наложил на изображение перспективную сетку. Я сидел тихо, как мышка. Цилиндр был направлен почти на меня, и поэтому локатор сильно уменьшал его размеры. В проклятой штуковине было добрых семь километров!

Задумавшись, я глазел на странную, чудовищную дыру, и мне вдруг захотелось смыться куда-нибудь подальше. Я поспешно сделал три снимка через телескоп, чтобы узнать ее состав, альбедо и прочие подробности. Потом убрал телескоп и полез обратно на мостик. Руки у меня снова дрожали.

Я еще не знал, что предпринять, но они решили за меня. На следующем обороте, при автоматическом наведении оптических приборов на цель я увидел на экране две отметки. Я определил их скорость по эффекту Допплера и получил неутешительные известия: точка поменьше быстро приближалась к нам.

Молибденовые дюбели с лязгом выскочили из скалы. Я взмыл вверх и дал задний ход, стараясь, чтобы астероид отделял меня от изображения на экране, мчавшегося в нашу сторону. Я выполнил этот маневр на предельном ускорении. Во рту пересохло, любую цифру, выданную компьютером, я пересчитывал дважды.

«Сниффер» удирал. Больше ничего поделать было нельзя. Точка неслась на меня с жутким ускорением — десятки «g». В Поясе у вас всегда полно времени и хронически не хватает топлива. Так что мы ставим на корабли экономные двигатели и выбираем энергетически выгодные орбиты. Приближающемуся объекту было на это наплевать. Он как-то умудрился обнаружить «Сниффер» и, не жалея топлива, мчался на нас. Не знаю уж, по какой причине, но они не воспользовались лазерной пушкой. А ведь подстрелить «Сниффер» на таком расстоянии было проще простого. Впрочем, вероятно, они боялись, как бы я не выстрелил в их большой корабль, и рисковали, пытаясь заставить меня свернуть.

Но коли так, то почему они гонятся за мной с бешеной скоростью? Неувязочка получается…

К тому времени я отлетел довольно далеко от астероида, он был слишком мал и не мог служить мне надежным прикрытием. Мой преследователь уже выглядывал из-за него. Я не вожу с собой оружия, но у меня есть в запасе несколько трюков.

Прежде чем запустить двигатель «Сниффера», я перевел его в особый импульсный режим. Когда точка появилась из-за астероида, включил двигатели. В реакторе содержится шар раскаленной плазмы, она разогревает тяжелую воду — дейтерий, — а затем это выплевывается вместе с превратившимися в пар скальными осколками. Самое главное — подобрать правильную концентрацию дейтерия. В системе предусмотрена дюжина взаимоперекрывающихся предохранителей, но если знаешь, как…

Я отдал команду компьютеру. Двигатель чихнул, внезапно обогатившись дейтерием. И тут же в реактор поступил скальный порошок, чтобы замедлить цепную реакцию. Вслед за этим — в течение микросекунды — добавилась порция цезия. Все смешалось, нагрелось и жахнуло. За моей спиной выросло клубящееся облако плазмы. Цезий легко ионизируется и служит прекрасным противорадарным экраном. Конечно, можно прострелить облако лазером, но куда будешь целиться?

Этот залп бросил корабль вперед. Я оглянулся. За «Сниффером» расползалось бело-голубое облако, закрывая видимость.

Так я мчался час, а то и два. Затем на экране появилось изображение. Мой преследователь метался из стороны в сторону, пытаясь разглядеть меня сквозь облако цезия, — маневр весьма дорогостоящий. Судя по всему, у противника был огромный запас топлива.

Я выбросил еще одно облако. Оно пропороло темноту и зависло белоснежным пятном. Преследователи двигались с большим ускорением, чем я, долго с ними тягаться я не мог. Поэтому пришлось попробовать еще один трюк. На предельной скорости я юркнул за ближайший астероид. Может, мой преследователь не заметит меня, когда выйдет из облака? Это был хороший ход, но тратилось много топлива.

Через три часа я получил ответ на свои вопросы. Меня выследили. Но как? — подумал я. У кого может быть такой чуткий локатор?

Я выпустил раскаленное добела облако горячего цезия. И ринулся назад, пытаясь улизнуть. Мне стало не по себе. «Сниффер» скрежетал от напряжения. Я не позволял себе думать об увиденном, но все равно был совершенно измочален. Двигатель урчал и что-то бормотал, разговаривая сам с собой, а я чувствовал себя безумно одиноким, у меня давно не возникало такого чувства, и мне оставалось лишь глядеть на экран и предаваться размышлениям.

Обитатели Пояса не питают пристрастия к наукам. Они рисковые ребята, идеалисты, разбойники, чокнутые, к тому же вечно чем-то недовольны. Большинство из них родом из цилиндрового поселения, выведенного на околоземную орбиту. Те, кто выросли в космосе, рвутся от Земли, а не к Земле. Никому неохота сковывать себя земным тяготением. Обитатели Пояса новая порода людей, они жаждут странствий, стремятся на поиски неизведанного.

Принято считать, что такой вообще-то и должна быть жизнь. Лет сто назад ученые пытались поймать радиосигналы других цивилизаций, но ничего у них не вышло. Если допустить, что во Вселенной есть жизнь, то почему они не странствуют среди звезд? Как так получилось, что они не завладели Землей задолго до нашего появления? Даже если скорость их передвижения составляет одну сотую скорости света, за несколько миллионов лет они расселились бы по всей галактике.

Для некоторых эти доводы вполне убедительны. Причем можно зайти еще дальше: сказать, что пришельцы никогда не посещали нашу Солнечную систему, так что и исходная посылка неверна. Может, пришельцы вообще на нас непохожи. Ну, конечно, это могут быть разумные рыбы или существа, которых мы просто не в состоянии себе вообразить. Но уж, по крайней мере, они не придумали радио и не путешествуют к звездам. Наилучшим доказательством служит то, что они не вступают с нами в контакт.

Я никогда не размышлял на подобные темы, поскольку это стало прописной истиной, которую мы усваиваем в школе еще сопливыми мальчишками. Мы давным-давно перестали ждать позывных в эфире, в году так в 2030. Но теперь мне вдруг пришла мысль, что…

В наши дни люди живут в космосе. Допустим, им захотелось ринуться в межзвездную бездну, как бы они туда полетели? На маленькой ракете? Нет, они предпочли бы путешествовать с комфортом, целым сообществом. Они снарядили бы в путь настоящее цилиндровое поселение, снабдив его реактивным двигателем или чем-то в этом роде, и отправились бы к ближайшей звезде, зная, что пока до нее доберешься, сменится не одно поколение.

Два века, проведенные в космосе, — и люди стали бы совсем другими. Куда бы они направились, долетев до звезды? К планетам? Да, конечно, но только на разведку. А жить… Никто из людей, выросших при незначительном ускорении и привыкших к свободе, которую предоставляет цилиндровый мир, не захочет привыкать к земному тяготению. Да и неведомо, как это сделать.

Пришельцы вряд ли устроены по-другому. Вероятно, это космические скитальцы, умеющие жить в безвоздушном пространстве и использовать солнечную энергию. Им, естественно, нужно сырье. Но летать к планетам и добывать его там — далеко не самый дешевый способ. Нет, легче раздобыть сырье на астероидах, в противном случае обитателям Пояса никогда не удалось бы заработать ни цента. Стало быть, если пришельцы давным-давно попали в нашу Солнечную систему, то скорее всего они продолжают жить космическими колониями. Разумеется, они обследовали некоторые планеты. Но жить им захочется там, где удобнее.

Я долго обдумывал свою мысль. Времени в запасе было предостаточно, ведь я выжидал, маневрируя от астероида к астероиду. Вывод мне не понравился, но против фактов не попрешь. Огромный семикилометровый цилиндр, сидевший у меня на «хвосте», сделали не люди. Я нутром это почуял, едва его увидел. Никто из людей не в состоянии соорудить подобную громадину и утаить ее. Цилиндр не издавал радиосигналов, но корабли, передвигающие эту махину, обязаны выходить на связь. И кто-нибудь непременно их засек бы.

Так что теперь я знал, кто за мной гонится. Но мне от этого было не легче.

Я решил спрятаться за скалой, заякорившись на ее солнечной стороне. Мне нужно было поспать, да и жечь топливо не хотелось — можно было легко себя обнаружить. Лучше на некоторое время затаиться. Я торчал там пять часов, мне удалось подремать. А когда проснулся, цилиндра не было. Вероятно, они прекратили погоню. Я был измучен, глаза у меня слезились, словно в них попал песок. Но я не хотел признаваться самому себе, что теперь-то перепугался не на шутку. Обитатели Пояса, лазеры — это еще куда ни шло. Но то, что я узнал, было чересчур.

Я позавтракал и отсоединил «Сниффер» от астероида, к которому прицепился. Горло у меня болело, нервы были натянуты до предела. Я отлетел подальше от скалы и огляделся. Пусто.

Включил двигатель. «Сниффер» заскрипел и застонал. Обшивка заскрежетала. Запахло раскаленным металлом. Все это время я был в скафандре и поэтому не наглотался гадости. Когда «Сниффер» покинул убежище, я рванул на всю катушку.

Мой преследователь появился неизвестно откуда.

Всего минуту на экране было пусто, а потом возникла точка, которая мчалась прямо на нас. Затаиться где-то противник не мог, поблизости не летали астероиды, которые служили бы ему прикрытием. А это означало, что он способен поглощать излучение локатора, по крайней мере, в течение нескольких минут. То есть пришельцы могли становиться невидимыми.

Штуковина угрожающе замаячила в темноте. Она была желто-синяя, яркая и контрастная. Я повернулся в кресле, желая разглядеть ее получше. Я воззрился на эту махину, и по телу пробежал странный холодок. Она была древней.

На желто-синей обшивке во многих местах виднелись метеоритные вмятины. Сама поверхность сверкала, словно скала, внутри которой бьется призрачный огонь. Но ни входа, ни шлюзов, ни антенн видно не было.

Штуковина росла на глазах, подбираясь ко мне все ближе.

Я нажал все кнопки на аварийной панели. Когда-то я выложил кругленькую сумму за один особо интересный сюрпризик, он у меня припасен на случай, если какой-либо проспектор догонит меня и решит, что ему позарез нужен лишний корабль. В боковых портах у меня таились атомные ракеты, сокрушительное оружие. Выстреливали они только раз и стоили чертову уйму денег. Но не зря.

Ускорение вдавило меня в кресло. Корабль взревел. Мы понеслись прочь. Я видел, как штуковина, оставшаяся позади, исчезла в выхлопах пламени, когда реактор перегружен, выхлоп бывает ужасно горячим. Он немного зацепил желто-синюю штуковину. Нос корабля сплавился. Я мрачно усмехнулся и врубил двигатель на полную мощность. Перегрузка увеличилась. Я почувствовал, как мостик уплывает из-под ног, ощутил какой-то странный запах и отключился; мир вдруг куда-то ускользнул, и навалилась темнота.

Когда я пришел в себя, то увидел, что плаваю в невесомости. Ускорители были опустошены. «Сниффер» мчался на немыслимой скорости. А желто-синяя штуковина пропала.

Может быть, у них что-то вышло из строя? А может, просто топливо кончилось? Есть предел возможностей, даже для тех, кто летает к звездам.

Я потянулся и почувствовал, как напряжение, скрутившее мои мышцы в тугие узлы, постепенно спадает. «Сниффер» летел вперед. Я думал, что еще успею рассчитать новую траекторию. Пока что было радостно чувствовать, что ты одинок и жив.

— Я монитор Цереры на частоте пятьсот шестьдесят мегагерц. Вызываю на запасной частоте рудовоз «Сниффер». Запрашиваю подтверждение на вашей рабочей частоте, «Сниффер». Мы оптически определили ваши координаты. Подтвердите термоядерную вспышку. Повторяю, это монитор Цереры.

Я выключил рацию. Пояс Астероидов велик, но факел, который я оставил за собой, гораздо больше обычного ракетного выхлопа. Вообще-то я пользовался этими ракетами еще по одной причине: это был мощный сигнал, заметный на огромном расстоянии. Вероятно, кто-то меня засек и сообщил мои координаты на Цереру.

Удирая от погони, я ни разу не связался с Церерой. Какой смысл? Поблизости не было ни одного корабля, который мог бы меня поддержать. Да и потом обитатели Пояса действуют в одиночку; я убежден, что с трудностями надо разбираться самому. Нет ничего гаже, чем проспектор, хныкающий по радио.

Но теперь я снова включил рацию и потянулся к микрофону, намереваясь вызвать Цереру. Включил — и остановился. Что-то было не так.

Желто-синий корабль ни разу в меня не выстрелил. Но ведь с такого расстояния ничего не стоило подбить «Сниффер»! Разъяренный проспектор и глазом бы не моргнул. А вот ОНИ — нет.

Что-то их остановило. Какой-то звон, нравственное чутье, мешавшее им стрелять по удиравшему кораблю, даже если им ужасно хотелось его остановить.

Моральные нормы старого общества. Они прилетели сюда, поселились и жили, черпая энергию нашего солнца, разрабатывая полезные ископаемые астероидов, добывая лед с комет. Это было мирное существование. Они привыкли к сонной Земле, населенной жизненными формами, не достойными пристального изучения. Вполне возможно, их вообще не интересовали другие планеты. И они особенно не следили за тем, что творилось вокруг.

Но внезапно, наверное в прошлом столетии — это очень краткий промежуток времени с точки зрения галактического общества, — зверюшки, обитавшие внизу, в бело-голубом мире, засуетились. Появилось радио, ядерное оружие, космические корабли. И древние существа внезапно обнаружили у себя на пороге шумную, юную, неудержимо растущую цивилизацию.

Я попытался представить, что они о нас думали. Мы были молоды и беспардонны. Цилиндровые обитатели, вне всякого сомнения, могли бы нас уничтожить. Они просто вывели бы астероид — даже не очень большой — на орбиту, пересекающуюся с земной, и смотрели бы, как ураганы сметают человечество с лица Земли. Для них это раз плюнуть. Но они этого не сделали. Тоже из моральных соображений?

Да, наверное так, хотя моральные соображения свойственны людям, а существа, о которых я говорю, пришельцы. Однако их поступки все равно должны иметь какой-то смысл, они ведь чем-то обусловлены.

Насупив брови, я плавал в невесомости. Стремление связать воедино обрывочные рассуждения ни к чему не приводило. Это напоминало попытку составить картинку из отдельных фрагментов. Но фрагментов не хватало. И все же что-то подсказывало мне: я прав. Я попал в точку.

Спокойная, древняя космическая цивилизация была, вероятно, встревожена нашим безоглядным устремлением вперед. Они привыкли к плавному течению времени, мы же в мгновение ока вырвались на сцену. Возможно, эта скорость ошеломила цилиндровых обитателей, привела их в замешательство. Им требовалось время на размышления. Вот почему они не вступили с нами в контакт. То есть все как раз наоборот, не мы, а они скрывались.

В противном случае…

И тут меня осенило. Они не пользовались радиосвязью, потому что радиоволны распространяются во все стороны и только лазер может послать узкий пучок света на большое расстояние. Так вот чем меня шарахнуло: это не оружие, а способ связи.

Следовательно, в Поясе существует не одно цилиндровое поселение. Просто они не дают о себе знать, используя только лазерную связь.

Напрашивались и дальнейшие выводы. Мы не получали радиопозывных от других цивилизаций, потому что они тоже использовали лазеры. Им не хотелось, чтобы о них узнали в иных, более юных мирах. Они не хотели сообщать нам о своем существовании.

Но почему? Может, пришельцы обсуждали: поддержать нас или уничтожить? А может, намеревались сделать что-то среднее?

Пояс Астероидов служил им естественным укрытием. Им нравилось жить, затаившись. И теперь они, очевидно, обеспокоены, ведь люди принялись обследовать Пояс. Вероятно, я первый человек, наткнувшийся на них, но отнюдь не последний.

— Монитор с Цереры вызывает…

Я заколебался. Они были старыми, старее, чем можно себе представить. Они жили в этой Солнечной системе дольше людей… их мир стабилен и спокоен, они наследники необозримой истории. Эти существа были высоко нравственны и не стреляли в меня, хотя я мог их выдать, и они это прекрасно сознавали.

Им требовалось время. Они должны были принять нелегкое решение. Если их подталкивать, то они могут ошибиться.

— Рудовоз «Сниффер», запрашиваю ваши…

Я обитал в Поясе Астероидов и тоже дорожил жизнью отшельника. Поэтому и включил микрофон.

— Церера, «Сниффер» на связи. Говорит Розмари Джокопи, пилот. Я подтверждаю, что использовал ядерный взрыв, но лишь в целях обычного геологического исследования. Нет причин для тревоги. Других сообщений не имею. Конец связи.

Я повесил микрофон и заметил, что руки у меня больше не дрожат.

Привет вам! Меня просили припомнить некие события из моей юности. Эта запись делается исключительно в целях исторических: любое коммерческое использование запрещено законами, касающимися Полноты Артефакта.

Далекие времена, которые мне предстоит описать, покажутся весьма странными для тех, кто не искушен в подобного рода вещах, поэтому меня попросили разрешить подключение непосредственно к мозгу. Мне сказали, что это позволит оживить мои воспоминания. Высокочувствительные магнитные поля проникнут в древние клетки коры головного мозга и выманят на свет Божий того Мэтта Болса, который еще обитает там.

Ничего не скажешь, очередное чудо! У историографов появилось много инструментов. Надеюсь, не стоит подчеркивать, что устройство подключения — еще один прибор, который мы получили из Полноты.

Прежде чем начнется запись, хочу напомнить, что моя юность прошла на совершенно ином Ганимеде. Когда наш шаттл завис над поверхностью, молодой Мэтт Боле увидел голубой лед и снежные заносы, сковавшие полюса. Экватор же представлял собой широкий пояс бесплодных бурых камней. Реки рассекали бескрайние равнины, прорезавшие края древних ледяных кратеров. Высеченные в скалах лощины затягивал красноватый туман, и над всем этим торчали голые вершины.

Создание атмосферы Ганимеда только началось. Нашу группу послали сюда для отдыха и тренировок. Мы достаточно долго пробыли в орбитальной лаборатории, именуемой в просторечии Консервной Банкой. К сожалению, исследования Юпитера были сокращены, и теперь шла подковерная борьба за оставшиеся перманентные должности. Скоро «Агеси» отправится на Землю, и те, кто остался не у дел, улетят с ним.

В моей области была только одна вакансия, на которую претендовали несколько человек. И энергичнее всех — Юри Калас. Юри я помню очень хорошо и без всяких приборов. Высокий, тучный, с уверенной походкой. Вечно важничал и хвастался. Маленькие свиные глазки и постоянная ухмылка, словно…

Нет-нет, боюсь, меня снова захватят прежние, давно, казалось, забытые эмоции. Достаточно сказать, что мы с Юри постоянно соперничали, и в спорах Юри не раз переходил на личности. Однако по капризу судьбы выпало так, что нас назначили на один и тот же «Уокер». Нам было приказано проводить профилактический осмотр и ремонт автоматических станций, усеивавших Ганимед. Предстояло много недель провести вместе, в крошечном замкнутом пространстве…

Я вижу, как инженер со своими кабелями и сетками машет рукой. Подключение вот-вот начнется…

…сверкающая синяя россыпь огней…

…скрип сапог по розовому снегу…

Надев скафандр, я иду между разбросанными на снегу керамическими зданиями базы Ганимед. Шагающая тарелка, в просторечии «Уокер», прочно стоит на своих шести ногах, возвышаясь на семь метров над землей. Красноватый свет льется сквозь большие изогнутые окна прозрачного купола наверху. В самое большое видно сиденье пилота. Ниже, почти затерянная в мешанине гидравлических клапанов и рычагов, раскладывается входная лестница.

Ярко-голубой «Уокер» резко контрастирует с красновато-коричневым грязным льдом. Под мордой главной антенны аккуратно нарисованное изображение кошки, которая гуляет сама по себе. За этого забавного зверька «Уокер» и получил прозвище «Кошка».

— Доброе утро!

Я узнал голос капитана Вандеза даже за шумом вмонтированного в скафандр радио. Он и Юри направлялись к «Кошке» с другой стороны базы. Я здороваюсь. Юри отвечает издевательским салютом.

— Что ж, мальчики, вы вдвоем должны справиться, — решил капитан Вандез, похлопывая «Кошку» по боку. — Старая Мурлыка позаботится о вас, пока будете с ней хорошо обращаться. Пополняйте запасы воздуха и воды на каждой станции. Не пытайтесь пропустить хоть одну и двинуться к следующей — вы просто не дотянете. Если заправитесь на станции и потом ляжете спать, значит, перед отлетом нужно дозаправиться: во сне уходит много воздуха. И никаких штучек: придерживайтесь маршрута и выходите на связь точно в назначенное время.

— Сэр!

— Да, Боле?

— Кажется, у меня больше опыта с «Уокером», чем у Юри, так что…

— Разумеется, больше. Вы уже им управляли. Но вчера Калас целый день тренировался и, нужно сказать, произвел на меня немалое впечатление своими способностями. Поэтому я считаю, что он достаточно подготовлен. Полагаю, если возникнут вопросы, вы должны следовать его советам, — нетерпеливо бросил он.

Я ничего не сказал, хотя мне это не понравилось.

Капитан Вандез не заметил моего демонстративного молчания. Похлопал нас по спине и вручил Юри запечатанный чемоданчик.

— Здесь ваши путевые листы. И походные инструкции. Следите за картами и держите ухо востро.

С этим напутствием он развернулся и поспешил прочь.

— Пора двигаться, — буркнул Юри, направляясь к лестнице. Мы поднялись, и я закрыл задвижку.

В следующие пять дней этому кораблику, забитому инструментами и запасными деталями, предстоит сделаться нашим домом. Солнечный свет, струившийся в окна, озарил кабину и погасил фосфоресцирующие панели на потолке. Мы сбросили скафандры и выложили карты на стол. Я уселся в кресло пилота и наскоро провел проверку корабля. Легкий ядерный двигатель, вмонтированный под палубой, полностью заряжен и сможет работать многие годы, требуя всего лишь замены элементов с циркулирующими жидкостями, да и то нечасто.

— Почему бы тебе не запустить «Кошку»? — пробурчал Юри. — Я хочу изучить карты.

Я кивнул и, устроившись поудобнее, щелкнул переключателями. Панель управления ожила. Красные огоньки сменились зелеными, я завел двигатель и заставил «Уокера» присесть несколько раз, чтобы согреть гидравлическую жидкость. Очень трудно запомнить, какие ноги «Кошки» работают при температурах в несколько сотен градусов ниже точки замерзания, когда сам сидишь в жаркой кабине. А вот забывать этого не стоит. Ни в коем случае.

Все это время я не выпускал из виду купол жизни, поднимавшийся на расстоянии. Отсюда можно было различить людей, съезжавших по холму на санках, и другую группу, игравшую в снежки. Такие забавы куда веселее на Ганимеде, чем на Земле: на расстоянии в сто ярдов вы легко можете попасть в соперника, потому что низкая сила тяжести увеличивает дальность броска. На Ганимеде нет особых развлечений, нет ничего вроде лунных каверн, где люди летают в восходящих потоках газов на крыльях, привязанных к спинам. Но и здесь можно неплохо провести время.

Двигатель набрал обороты, и «Кошка» рванулась вперед. Ноги методически двигаются, нащупывая определенный уровень почвы и приспосабливаясь к нему. Гироскопы держат нас на поверхности, а амортизаторы охраняют нашу кабину от раскачивания и сотрясений.

Я переключился на магнитный экран «Кошки». Земля в районе купола жизни опутана сверхпроводниками, создающими магнитную паутину. По мере того, как «Кошка» уходит все дальше, нам требуется больше защиты от непрерывного дождя протонов. Они летят на Ганимед с поясов Ван Аллена. Несколько часов без защиты — и мы попросту поджаримся. Стены «Кошки» содержат сверхпроводящие водородные нити, несущие высокие токи. Они создают снаружи сильное магнитное поле, отклоняющее поступающие заряженные частицы.

Я увел нас от базы со скоростью ровно тридцать миль в час. Мы отбрасываем на стены свинцово-серой лощины тень, похожую на бегущего паука. Юпитер, как полосатый арбуз, растопырился ровно в центре неба.

— Кстати, твой не слишком ловкий маневр не прибавил тебе очков у капитана Вандеза, — сухо замечает Юри.

— Что?

— И нечего делать вид, будто не понимаешь! Еще раз попробуешь нагадить мне, я поставлю тебя на колени.

— Хм-м-м… видишь ли, мне казалось, что если ничего не понимаешь в «Уокерах», не стоит пытаться ими управлять.

— Кто бы говорил! Да я сообразил, что к чему, всего за несколько часов практики! Ну-ка, посторонись!

Он с мрачным видом махнул рукой, прогоняя меня с кресла. Я остановил «Кошку», и Юри скользнул на место пилота. Мы достигли конца лощины и направлялись к невысокому бугру. То тут, то там поблескивал аммиачный лед. Юри запустил двигатель, держась поближе к обычной тропинке. Вся сложность управления «Уокером» заключается в том, чтобы не поднимать ноги слишком высоко при каждом шаге и не развивать большой скорости. Словом, тише едешь, дальше будешь. Машине легче подниматься ползком, чем прыгать.

Но первое, что делает Юри — направляет машину прямо на холм. Ноги напрягаются, чтобы удержать кабину на прежнем уровне, и воздух наполняется пронзительным воем. «Кошка» как-то странно вздрагивает. Рывок вперед. Остановка. Двигатель захлебывается и замирает.

— Эй! — растерянно восклицает Юри.

— Неудивительно, — бросаю я. — Она поступает, как всякая уважающая себя машина, которую заставляют выполнить невозможное. Бастует. Автоматика отключила двигатель.

Юри бормочет что-то неразборчивое и поднимается. Я снова занимаю свое законное место и медленно даю задний ход. Потом обвожу «Кошку» вокруг подножия холма, пока не нахожу вьющуюся дорожку, испещренную следами прежних «Уокеров». Еще четверть часа — и мы оказываемся в следующей лощине, где холмы — в розовой подсветке солнца, пробивающегося сквозь тонкое аммиачное облако над головой.

Мы идем точно по расписанию: я почти все время веду. Ночуем на путевых станциях, вернее, автоматических химических сепараторах, разделяющих молекулы воды и аммиака, чтобы выделить воздух плюс полезные рабочие газы. Я забочусь о шлангах, заполняющих баки А, В и С, пока Юри берет образцы и наводит порядок на «Уокере».

Наш маршрут проходит через старый район Николсона. Мы движемся через зажатые между камнями и снежными заносами лощины, высматривая что-нибудь необычное. Ганимед представляет собой огромный снежок, находящийся в поле притяжения Юпитера. Приливы и отливы тревожат жидкую грязь, из которой состоит ядро. Кипящие жидкости давят на поверхность изнутри. Огромные глыбы замерзшего льда и аммиака наползают друг на друга, безуспешно пытаясь компенсировать подпочвенные процессы: тектоника льда, ничего не попишешь. Они рассыпаются, сталкиваются, вызывая жуткие землетрясения, от которых содрогается спутник.

Ганимед нагревается. Он, разумеется, не весь состоит изо льда: миллиарды лет метеоритных дождей сделали свое дело, и здесь повсюду рассыпаны камни.

Мы избегаем подходить близко к энергетическим установкам. Те, которые побольше, горят, как одержимые, и могут вызвать паводки и наводнения. Теплая вода несет жар в соседние районы, и там тоже начинается таяние.

Однако и этим методом нужно пользоваться осторожно, иначе ваши энергетические установки подтопят под собой почву и просто-на-просто провалятся. Ганимед — всего лишь большой снежок, а не твердь земная, и в основном состоит из воды. Судите сами: ледяная корка, примерно семьдесят миль толщиной, с камнями, застрявшими в ней, как изюминки в пудинге, а под этой корой — болото, молочный коктейль из воды, аммиака и гальки. Есть, разумеется, твердое ядро, далеко внизу, в самом центре, с достаточным количеством урана, чтобы предохранить болото от замерзания. Поэтому энергетические установки не находятся на одном месте. Они похожи на больших гусениц, бесконечно ползущих прочь от экватора. Их компьютерные программы позволяют выбирать наиболее безопасный путь по нагромождениям камней, только у них вместо ног — траки. Мы видели одну такую, карабкавшуюся вдалеке на гребень, делавшую приблизительно сто метров в час, всасывавшую лед и выбрасывавшую из хвоста аммиачно-водяной поток. Наверху у гусеницы ярко-оранжевый шар. Если установка слишком быстро расплавит лед и застрянет в озере, значит, будет плавать, пока не придет спасательная команда.

Несколько десятилетий — и на планете образуется достаточно устойчивая атмосфера. Еще несколько десятилетий — и здесь появится отель «Хилтон». Настанет время перебираться в другое место.

С Юри мы по-прежнему не ладим. Мне все труднее его выносить. Кроме того, он чересчур толст и занимает слишком много места в маленькой кабине. И ужасно неуклюж. Хуже того, небрежен и невнимателен.

На третий день мы выходим, чтобы проверить блок датчиков, передающих экоизменения тающего льда. Что-то в нем разладилось. «Уокер» не может одолеть крутой склон. Мы находим датчики, и причина поломки сразу становится понятной. Обломок камня с кулак величиной застрял в коллекторе: возможно, заброшен сюда постоянно сдвигающимися льдами.

Юри наклоняется, чтобы рассмотреть получше, скользит по гравию и падает на датчики. Коллектор, антенна, оградительные решетки — все отскакивает.

— Кретин! — ору я, бросаясь вперед. Поздно. Все полетело к чертям.

Он клянется, что это я наткнулся на него и сбил с ног. Лжет, разумеется. Может, я и подтолкнул его, но не настолько сильно!

Приходится собирать детали. Снимать датчики. Устанавливать кучу нового оборудования. Проверять его. Мы теряем целый день.

Юри становится еще более невыносимым. Мы постоянно рычим друг на друга, стоит нам оказаться в «Уокере». Если же трудимся снаружи, стараемся делить обязанности так, чтобы работать в одиночку. Оказалось, что у нас полно переделок. Нужно установить счетчики повыше, чтобы камни больше в них не застревали. Энергетическая установка может появиться без предупреждения. Если только что растаявшая смесь проложит себе новый путь, лучше поскорее убраться с дороги.

Мы привели в порядок уже два блока. Когда дело доходит до третьего, Юри отправляется на поиски и возвращается ни с чем. Он не смог отыскать датчики. Я иду с ним.

— Знаешь, я помню это место, — говорю я. — Мы проходили здесь в прошлом году. Блок вон там, прямо за этим гребнем.

— Ну так вот, его там нет.

Мы стоим на уступе желтой скалы, среди разбросанных булыжников.

— А что там обозначено на карте? В чем поломка?

Юри нетерпеливо оглядывается.

— Датчики перестали работать несколько месяцев назад. Это все, что известно.

— Ну, раз так…

Я поворачиваюсь, чтобы идти, и замираю.

— Погоди… кажется, это чашка Фарадея?

Я нагибаюсь и поднимаю крохотный металлический колокол, лежащий в пыли.

— Такие обычно прикрепляют на верху блока датчиков.

Я смотрю на ближайший валун. Весит, должно быть, не меньше тонны — даже на Ганимеде.

Мы находим еще один кусочек металла, выглядывающий из-под края валуна, идем назад и возвращаемся с новым блоком. На этот раз мы убираем датчики подальше от нависших карнизов.

Настроить радио блока на базу оказалось задачей нелегкой, поскольку сейчас мы находились в низкой котловине, так что пришлось сначала транслировать сигналы на базу через радио «Уокера». Следующий на очереди блок находился довольно далеко от той станции, где мы планировали остановиться на ночь. Сначала мы решили оставить его на утро, но потом на меня что-то нашло, и я сказал, что отправлюсь туда в одиночку.

Наступало как раз то время, когда Юпитер перестает загораживать Солнце, и я сделал привал, чтобы полюбоваться, как огненный краешек светила показывается из-за скрывавшей его планеты, неожиданно окутавшейся розовым гало: это светится внешняя кромка атмосферы. Консервная Банка казалась отсюда крохотной белой звездочкой. Я направился по руслу ручья. На душе почему-то стало так легко, как бывает только ранним утром на Земле: Солнце вырвалось из-за Юпитера, вокруг разлился яркий свет, постепенно ставший из тускло-красного ярко-желтым. Любой предмет обретал невероятно отчетливые очертания. Ощущение какой-то чистоты и покоя снизошло на меня. И Солнце было всего лишь свирепой горящей точкой: никаких колеблющихся полутеней, как на Земле. Рукотворная атмосфера Ганимеда все еще была настолько разреженной, что не искажала видения.

И тут я скорее почувствовал, чем услышал хлопок. Я поспешил проверить скафандр. На встроенных мониторах не было ничего особенного. Развертка световода не показала никаких неполадок со спиной. Давление в скафандре нормальное. Я решил, что, должно быть, низкоэнергетический микрометеорит ударил по шлему: обычно такие столкновения не имеют последствий.

Возможно, микрометеорит — всего лишь незаряженная пылинка, упавшая в гравитационный колодец Ганимеда. Будь она заряжена, нити сверхпроводников, вплетенные в ткань скафандра, отклонили бы ее. Сверхпроводники — это чудо. Как только через них пропускают ток, они начинают создавать магнитное поле — отныне и вовеки. Поле не ослабляется, потому что не существует электрического сопротивления токам, создающим поле. Поэтому даже скафандр обладает достаточно сильным магнитным щитом, чтобы отразить коварную слякоть с Ван Аллена. А в самом скафандре нет магнитного поля, искажающего показания приборов, если, разумеется, нити вплетены правильно. Векторные интегралы, задействованные в устройствах видения, могут причинить немало неприятностей, особенно если плохо знаешь уравнения Максвелла. Но для меня главное, что эти штуки срабатывают, а больше ничего и не надо.

Короче говоря, я нашел блок и выяснил, что нужно сменить один из узлов в радио: на базе уже знали, что делать, и приказали мне захватить с собой запасной. Однако не это интересовало меня. Сенсорный блок располагался в середине засеянного участка. Два года назад группа биологов посадила целый акр микроорганизмов, специально выведенных в лаборатории для жизни в условиях Ганимеда. Предполагалось, что они начнут выделять кислород, используя лед, солнечный свет и разреженную атмосферу.

Я был немного разочарован, когда не увидел ни клочка зелени. То тут, то там виднелись островки серого цвета, такие крошечные, что нужно было долго присматриваться, чтобы что-то приметить. Но по большей части вокруг было пусто: организмы погибли. Ох уж этот мой оптимизм: вечно ожидаю слишком много! Да уже тот факт, что хотя бы что-то способно здесь выжить, казался настоящей магией биоинженерии.

Я пожал плечами и двинулся в обратный путь. Уже на полдороге к «Кошке» я вдруг почувствовал, как свербит в глотке, и опустил глаза на приборы, вмонтированные под прозрачным смотровым стеклом. Индикатор влажности стоял на нуле. Я нахмурился.

Каждый скафандр был снабжен автоматическим контролем влажности. Вы выдыхаете водяные пары, и подсистема очистки выделяет немного воды, прежде чем подать очищенный воздух обратно. Эта вода выделяется из задней части скафандра. Можно предположить, что если микропроцессор, управляющий подсистемой, вышел из строя, влажность окажется слишком высокой. Но, оказалось, что у меня ее вообще нет.

Я опустил задний световод и присмотрелся к своей спине. Из нижнего выходного отверстия капала вода. Я проверил…

Капала?!

Я посмотрел еще раз.

Быть не может! Скафандр должен был выводить жидкость медленно, так, чтобы она тут же испарялась, стоило ей соприкоснуться с чрезвычайно тонким слоем атмосферы. Если вода капает, значит, предохранительный клапан открыт, и вся моя вода вытекла!

Я задействовал обзор системы через боковое смотровое стекло, как раз ниже уровня глаз в шлеме. Судя по данным, контроль влажности вышел из строя почти полчаса назад. Именно тогда я и слышал хлопок, который списал на микрометеорит! Утешил себя, называется!

Я ускорил шаг. Щекотка в горле означала, что у меня «скафандро-вая глотка». Так в обиходе именовались симптомы, связанные с дыхательной смесью. Если воздух оказывался загрязненным или терял водяные пары, горло и нос скоро пересыхали, начиналось раздражение, а ведь пересохшее горло — истинное пиршество для любой оказавшейся поблизости бактерии. Если очень повезет, отделаешься многодневным фарингитом.

Я попыхтел дальше. Вдалеке виднелась слабая оранжевая аура вокруг энергетической установки. Туман, поднимавшийся от ревущего потока горячей воды, рассеивал свет на десятки миль. Зеленовато-голубые тени в изъеденных временем холмах резко контрастировали с нежно-оранжевым потоком. Ганимед неожиданно показался чужим и почти угрожающим.

Я обрадовался, когда на горизонте показалась «Кошка», стоявшая у станции. Взобравшись по лестнице, я ввалился через узкий люк в кабину.

— Жратва, можно сказать, уже остыла, — буркнул Юри.

— Надеюсь, что смогу ее прожевать.

— А в чем дело?

Я открыл рот и показал. Юри нагнулся, повернул мою голову к свету и заглянул мне в рот.

— Немного красное. Принимай меры.

Я вынул аптечку и нашел обезболивающий спрей. Во рту сразу появился металлический вкус, но по крайней мере теперь хоть глотать можно!

После этого я занялся прибором контроля влажности. Так и есть, микропроцессор отказал! Я нашел запасной и вставил на место старого. Все работало лучше некуда.

Удивительно, что мог делать Юри с обработанными вакуумной сушкой продуктами. У нас были тонкие ломтики цыпленка в густом грибном соусе, лимская фасоль, которая еще похрустывала, и отварной рис. Все это дополнялось пирогом с клубникой и чашкой горячего чая. Как в лучшем ресторане, учитывая условия, в которых мы находились!

— Мои комплименты, — сказал я, поднимаясь из-за выдвижной полки, которую мы использовали в качестве стола. Комната почему-то завертелась. Я вытянул руку, чтобы не упасть.

— Эй! — крикнул Юри и, подскочив, схватил меня за плечо. Комната снова остановилась.

— Я… все в порядке. Немного голова закружилась.

— Ты побледнел.

— В здешнем свете мало ультрафиолета. Я теряю загар, — промямлил я.

— Что-то тут не так.

— Ты прав. Лягу-ка я спать пораньше.

— Прими лекарство.

Стоило дернуть за кольцо, и складная койка раздвинулась. Юри принес набор первой помощи. Я сел на койку, снимая одежду и лениво размышляя, откуда должна прийти вторая помощь, если первая себя не оправдает. Юри дал мне капсулу, за ней последовала таблетка. Наконец я лег, укрылся и почему-то обнаружил, что изучаю цифры и инструкции, начертанные карандашом на потолке кабины. Но заснул, прежде чем сообразил, что они означают.

Утром я почувствовал себя лучше. Юри разбудил меня и дал чашку теплого бульона, а сам уселся на стул и смотрел, как я ем.

— Скоро я должен звонить на базу, — сказал он.

— Угу.

— Вот я и думаю, что сказать.

— Угу… А, ты имеешь в виду: обо мне?

— Да.

— Слушай, если капитан Вандез решит, что я болен, то прикажет возвращаться обратно. И нам придется подчиниться.

— Так я и думал. Что снизит нашу производительность.

— Сделай одолжение; ничего ему не говори. Я чувствую себя лучше. Все обойдется.

— Ну…

— Пожалуйста.

— Так и быть. Не хочу, чтобы все провалилось из-за твоего легкомыслия.

Он хлопнул себя по коленям и поднялся.

— Пойду звонить.

— Очень мило с твоей стороны, — пробормотал я, перед тем как задремать. Я не чувствовал себя плохо, только немного ослаб. Проснувшись, я мысленно повторил наш маршрут. Следующая станция была довольно далеко, и предстояло проверить один блок датчиков. Немало времени придется потратить на то, чтобы добраться до станции, и это весьма кстати, когда один член команды не может поднять головы.

— Юри, — позвал я, — осторожнее… постарайся проверить…

— Боле, пусть ты и болен, но это не означает, что я должен выслушивать твои приказы. Я все сделаю, как надо.

Я повернулся на бок и постарался заснуть. Юри тем временем надел скафандр и вышел. Немного позже послышались два глухих удара: это отсоединились шланги. Потому Юри вернулся уже без скафандра и сел в кресло пилота.

«Кошка» рванулась вперед и зашагала мерно и неторопливо. Я решил не волноваться и предоставить все Юри. Мне с каждой минутой становилось лучше, но еще немного вздремнуть не повредило бы. Мерное покачивание «Уокера» скоро убаюкало меня.

Я проснулся около полудня: должно быть, устал больше, чем казалось. Юри бросил мне саморазогревающуюся банку тушенки. Я открыл ее и с жадностью проглотил содержимое.

Следующий час я провел, читая роман. Вернее, пытаясь. И не заметил, как снова отключился. Проснулся уже к вечеру. Очевидно, в лекарства было подмешано снотворное.

Я встал, натянул комбинезон и подошел к панели управления. И сел рядом с Юри. Мы довольно резво шагали по плоской черной равнине, верхний слой почвы составлял дюйм или около того. Почва, вернее пыль, поднималась темными клубами вокруг ног «Кошки». Эта пыль получается в результате замораживания и оттаивания аммиачного льда, застрявшего между булыжниками. При этом камни постепенно разрушаются от гальки до гравия, от щебенки до пыли. Через столетие или около того кто-то начнет выращивать здесь пшеницу.

Кроме того, почва еще и состоит из частичек межпланетного мусора, падавшего на Ганимед последние три миллиарда лет. Вся равнина испещрена маленькими ямками и канавками. Метеоры побольше оставляли кратеры, выплескивающие белое на красно-черную корку. Темный лед — самый старый на Ганимеде. Большой метеор может пробить его, выбрасывая наружу свежий светлый лед. История Солнечной системы нацарапана на древней сморщенной физиономии Ганимеда, но мы до сих пор так и не разгадали до конца всех записей.

После того как энергетические гусеницы выполнят свою работу, пересеченной местности, изрезанной оврагами и лощинами, почти не останется. Жаль, наверное. Поднимающиеся к небу уступами гребни так прекрасны в косых желтых лучах заката… но на других спутниках остается еще немало им подобных. Солнечная система имеет куда больше спутников-снежков вроде Ганимеда, чем мест, пригодных для обитания людей. Приходится делать печальный, но вынужденный выбор.

Юри обогнул толстогубый кратер, заставляя сервомеханизмы карабкаться по склону, не теряя скорости. Похоже, он и в самом деле все схватывает на лету. У кратеров побольше края, как из оплавленного стекла: при столкновении все шероховатости сглаживаются. И теперь «Кошка» вышагивает, как по паркету. Я откинулся на спинку кресла, восхищаясь видом. Тень Ио казалась крошечной крапинкой на вечно пляшущих полосах Юпитера. Тонкое маленькое колечко планеты выглядело легкой, почти неразличимой линией, слишком близкой к Юпитеру, чтобы быть отчетливо различимой. Приходилось глядеть в сторону, чтобы поймать ее боковым зрением. Я знал: где-то есть небольшой спутник, медленно разрываемый приливо-отливными напряжениями и сгущающий своими обломками кольцо Юпитера, но он слишком мал, чтобы разглядеть его с Ганимеда. Глядя на все световые точки, мечущиеся по небу, невольно воображаешь систему Юпитера в виде гигантского часового механизма, каждое колесико и шестеренка которого движутся по некоему сложному закону. Наше дело — безболезненно влиться в работу этой огромной космической машины, не повредив ни единой детали.

Я зевнул, прервав ход своих размышлений, и взглянул на панель управления.

— Ты утром все показания снял?

Юри пожал плечами:

— Вчера вечером все было в порядке.

— Посмотрим…

Я нажал клавишу. На жидкокристаллическом дисплее появился перечень деталей системы. Замелькали черные цифры и чертежи. И вдруг что-то высветилось красным.

— Эй-эй! Баки В и С не наполнены, — процедил я.

— Что? Прошлой ночью я поставил систему в режим заполнения, а утром снял показания счетчика. Все было в порядке.

— Потому что счетчик был установлен на бак А. Нужно было заполнять каждый по отдельности и потом проверять. Ради всего святого…

— Это еще почему?! Все твои дурацкие идеи! Неужели трудно было объединить всю систему…

— Послушай, — перебил я, — «Кошка» иногда перевозит другие газы, для шахтеров или фермеров. Если компьютерное управление будет автоматически переключаться с А на В и С, кончится тем, что ты будешь вдыхать двуокись углерода или что там еще.

— Ох…

— Пару дней назад я тебе это показывал.

— Наверное, я забыл. Все же…

— Тихо.

Я наскоро произвел вычисления: мы уже прошли некоторое расстояние, а пути осталось…

— Мы не продержимся до следующей станции, — объявил я.

Юри, не спускавший глаз с дороги, поморщился.

— Как насчет наших скафандров? — медленно протянул он. — Там, должно быть, еще остался воздух.

— Ты перезаряжал свой, когда вернулся?

— Э… нет…

— Я тоже.

И тут напортачили!

Но я все равно проверил скафандры. Не слишком большое подспорье, но все же… Я пробежался пальцами по клавишам калькулятора, и на дисплее появились цифры. Как ни крути, а простую арифметику не обойдешь. Мы в глубокой заднице.

Юри увеличил скорость. Ноги «Кошки» звякали и спотыкались на выпирающих торосах фиолетового льда.

— Я решил, — выговорил он наконец, — что нам следует вызвать базу и попросить о помощи.

Я нахмурился.

— Мне бы не хотелось.

— Другого выхода нет.

— Кому-то придется вылететь сюда и сбросить контейнеры с воздухом. А это риск, потому что даже в разреженной атмосфере Ганимеда имеется что-то вроде ветра, природа которого еще до конца не ясна.

Юри настороженно уставился на меня.

— Дополнительная работа. Боюсь, капитан Вандез будет недоволен.

— Возможно, и нет.

Значит, до Юри дошло, что если придется писать рапорт, виноватым окажется он.

— Послушай, все дело в том, что кому-то на базе придется рисковать головой, и все из-за глупой ошибки.

Юри долго молчал. «Уокер» покачивался на неровной поверхности. На горизонте показалась тонкая струйка аммиачного пара.

— Может, тебе это не понравится, но я вовсе не собираюсь умирать здесь.

Он включил рацию и взялся за микрофон.

— Погоди. Я мог бы… — начал я.

— Что бы ты мог?

— Давай посмотрим карту, — решил я.

Несколько минут прошло в молчании.

— Вот. Видишь тот овраг, который перерезает лощину?

— Да. И что из того?

Я провел прямую линию от оврага через холмы к следующей широкой равнине. Линия прошла сквозь красную точку на другой стороне холмов.

— Эта точка и есть наша станция. Я бывал там раньше. Мы должны были проверить ее через два дня, на обратном пути. Но я могу добраться туда пешком, от этого оврага через холмы. Всего семнадцать километров.

— Не сможешь.

Я еще немного поразмыслил над картой и несколько минут спустя уже увереннее повторил:

— Сумею. Почти вся дорога проходит по руслам ручьев, это позволит избежать лишних подъемов.

Я снова взялся за калькулятор.

— Кислорода хватит, даже с избытком.

Юри пожал плечами.

— Ладно, бойскаут. Если оставишь мне достаточно воздуха, чтобы протянуть то время, пока тебя не будет, и еще немного, пока сюда доберется ракета с базы, если ты дашь дуба.

— Почему бы тебе самому не пойти?

— Я за то, чтобы немедленно вызвать базу. Путешествие — твоя идея.

— Слушай, если мы доложим о том, что случилось, у нас обоих не будет никаких шансов остаться.

— Скорее всего, — кисло пробурчал Юри.

— Я вовсе не желаю лететь на Землю. Там дерьмово до невозможности.

— Это точно. Но умирать — у меня еще меньше охоты.

— Ты просто трус, ты…

— Заткнись, Боле, иначе я разорву тебя на куски.

Я едва успел сдержаться, почувствовав необычайный прилив энергии. И понял, что сейчас случится. Но никто в здравом уме не дерется на борту «Уокера», если, конечно, намеревается и дальше им пользоваться. Поэтому я разжал кулаки и прошипел:

— Ладно, перемирие. Пока проблема не решится. А потом, клянусь Богом, я тебя изуродую.

— Вряд ли, — ухмыльнулся Юри. — Но не позволяй мне задерживать тебя…

Он показал на задвижку.

— Может, если мы…

— Это мои условия, Боле. Собираешься идти — иди один.

Похоже, он не шутил.

Холод сочился по ногам. Скафандр, как мог, защищал меня от внешней стужи, но и он был на пределе своих возможностей.

Розовые глыбы льда, серые скалы, черное небо — и тихие хрипы моего дыхания. Горло саднило от кашля. Воздух в шлеме был густым и вонючим. Я, спотыкаясь, брел вперед.

Мой чудесный план не сработал. Идти было чертовски трудно, а некоторые русла ручьев были забиты отходами: булыжниками, щебнем, скользкими обломками льда. Должно быть, со времени последних орбитальных съемок здесь проползла энергетическая установка.

Приходилось часами преодолевать завалы, карабкаться по каким-то скалам. Юри выслушал мои жалобы и предложил вызвать базу. Но пропади все пропадом, я не собирался праздновать труса и терять единственный шанс остаться здесь! Мой рейтинг должен оставаться высоким, даже если силы иссякнут!

Именно это я и продолжал себе твердить.

Но прошло еще несколько часов, и моя уверенность испарилась. Я не хотел откровенничать с Юри, но дела, похоже, обстояли хуже некуда. Если он догадается, как я устал, наверняка вызовет базу, и весь мой труд пропадет зря. Мало того, ублюдок получит немалое удовлетворение, потянув меня за собой, хотя вся эта история с баками — его ошибка, и все из-за глупого…

Моя нога скользнула по гравию. Я дернулся и едва удержался на ногах, потянув спину. Дикая боль прострелила меня. Но тут небольшой оползень повлек меня вниз. Я едва удержал равновесие, схватившись за камень, и подтянулся вверх, по крутому склону.

Я задыхался, весь взмок от пота и умирал от желания стереть со лба и глаз соленые струйки.

— Подожди несколько минут, — твердил я себе, — и скафандр уберет их.

Но ожидание длилось целую вечность.

Я карабкался по нагромождению, выглядевшему, как песчаная дюна. Все вокруг казалось хаотически перепутанными дебрями. Почва ползла в обратную сторону. Я старался постоянно проверять свое орбитальное местонахождение и только поэтому знал, что иду в нужном направлении. Но карта была бесполезной.

Под ногами скрипели галька и песок, постоянно ускользая, лишая меня равновесия, отбирая скорость. Я упрямо лез по откосу, стараясь идти не прямо, а чуть наискосок. На вершине торчало несколько валунов, охраняющих фиолетовые лоскуты снега.

Натужно пыхтя, я достиг вершины и посмотрел вниз.

И увидел куб.

Я напряг глаза, стараясь его рассмотреть. Большая глыба аммиачного льда растаяла чуть дальше по линии гребня. Уносимые жидкостью обломки выцарапали и выскребли себе путь в камне. Там, где овраг сворачивал в сторону, собралась груда булыжников. У подножия этой кучи, почти ровно на русле ручья, находилось…

Оно двигалось.

Нет… это желтые искорки, внедренные глубоко в молочно-белую поверхность. Плавают. Вращаются. Блестят. Ловят слабый солнечный свет и отбрасывают его причудливыми узорами. Прямо мне в глаза.

Я поплелся вниз по каменистому склону холма, поближе к оврагу.

Куб оказался решетчатым. И служил чем-то вроде рамок для постоянно меняющихся линий, погруженных в глубину. Линии двигались, сплетались, расходились и сходились, образуя непонятные рисунки. Я прищурился, стараясь уловить их смысл. Но так и не сумев, отвернулся и поглядел вдаль.

Там расстилалась широкая просека, выбитая недавними потоками.

Я уже различал ярко-голубой и красный цвета станции. Ее сигнальный люминофор подмигивал желтым глазом. Я смогу добраться туда за час. А там должно остаться достаточно кислорода.

Что-то вновь привлекло мой взгляд к той штуке в овраге.

И я вдруг похолодел. По спине пробежал озноб.

Я пригляделся внимательнее. И увидел…

…широкое пространство мрака с огненными иглами, вертящимися, и сталкивающимися, и пляшущими… зелеными… синими… оранжевыми…

…предмет, состоящий из подрагивающих полос, тянувшихся ко мне…

…и растворяющихся в массах облаков, царапающих рубиновое небо…

…сверкающие поверхности, яркие и скользкие…

…каракули черным… потом желтым…

…бегущее животное, такое проворное, что оставляет лишь впечатление молниеносного прыжка, отблеска коричневой шкуры…

…гниющее розово-зеленое нечто… смрад веков…

…застывший свет…

…змеящиеся волосы…

…взрыв…

Тяжело дыша, я отвел взгляд. Каждый миг в глубине этой штуки сдвигался слой, и я видел нечто новое.

Я заставил себя отвернуться и продолжал спуск. Сейчас самое важное — добраться до полевой станции. Самое важное — воздух. «Уокер». Работа.

Я топал и топал вперед, хотя в мозгу теснились впечатления, вопросы, странные, тревожащие эмоции.

Я постоянно оглядывался. Не мог не оглядываться. Но упрямо шел дальше.

Погодите, погодите, нет…

Всего только минуту, пожалуйста…

Хочу снова прочувствовать то, что ощутил в первый раз…

Простите. Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя после подключения. Я и не подозревал о его мощи и столь живом ощущении…

Неужели правда, что наша юность так красочна? Так ярка и цветиста? Так впечатлительна? Без дымки размышлений, которую приносит опыт?

В глубине души надеюсь, что нет. Искренне надеюсь.

Потому что дотягивать последние дни, зная, что все позади, что истинный мир совсем рядом, отчетливый и упругий, твердый и блестящий, но вечно ускользающий от тебя… это… это уж слишком.

Теперь я понимаю, почему добрые инженеры противятся широкому распространению подключения.

Особенно для таких, как я. Таких старых, как я…

Но позвольте мне вернуться к предмету, который свел нас вместе. К Артефакту.

Мы, разумеется, все знаем, как он оказался там. Моя первая догадка была почти верной. Долгое время он был погребен в бескрайних ледяных полях Ганимеда. Когда-то давным-давно он возвышался над поверхностью. Но постоянные столкновения и притирка наползающих друг на друга льдин похоронили его в холодных глубинах. Его не раскрошило. Он выдержал невероятное давление.

Рядом проползла энергетическая гусеница. Лед растаял. Случайный поток освободил Артефакт. И навеки изменил историю человечества.

Если проконсультируетесь с историографами, выяснится, что вначале обсуждались исключительно художественные достоинства Артефакта. Возникла весьма любопытная теория, гласившая, что сооружение это носит чисто эстетический смысл. Произведение искусства, и ничего более.

Я замечаю недоверчивые взгляды. Но это правда. В те далекие дни существовала четкая граница между Искусством и Наукой, две совершенно различные концепции, которые, как мы видим теперь, абсолютно ложны и не содержат ни крупицы истины.

Самое первое и яркое впечатление было очевидным: я с величайшим трудом мог отвести глаза от Артефакта. То же самое говорили и те, кто смотрел на его бесконечно изменяющиеся поверхности позже.

Главное — это постоянно обновляющаяся, каждый раз иная поверхность. Артефакт — в каком-то смысле камень, но в каком-то смысле — целиком созданная искусственно вещь, непрерывно переделывающая себя в новые соединения, новые субстанции, новые формы и логики. Каждая базовая единица — не пирамида и не куб, две наиболее часто повторяющиеся геометрические фигуры, а некая изначально изменчивая вещь, состоящая из углов и точек. Ее молекулярная структура определяется атомной, которая, в свою очередь, происходит из самих частиц, по мере того как управляющие ими законы со временем меняются. В старом море возникают новые, молодые силы.

Таким образом Артефакт в основе своей — это рекапитуляция законов, которые управляли, управляют и будут управлять Вселенной. Когда Вселенная была молода, законы тоже были молоды. Мы видим их в глубине Артефакта. Логика и математика горят ярко, сжигая свой недолговечный срок. Потом гаснут. Из их пепла возрождаются феникс новой логики, спонтанно разорванные симметрии, юные частицы, расплескивающиеся в гостеприимную матрицу поглощающей Вселенной.

Время идет внутрь. Изнутри выходит слоистый, меняющийся порядок мира.

О, простите. Два последних предложения — часть нашей литании: я не хотел впутывать в нашу дискуссию ссылки на религию.

Как уже было сказано, следует иметь в виду, что эти воспоминания, глубоко сидящие в моем мозгу, относятся к очень давним временам. Тогда на Ганимеде не разгуливали ветры. Люди не могли находиться на поверхности без скафандров. Даже многослойный шатер над поверхностью, удерживающий бесценные молекулы везде, за исключением нескольких огромных дыр, позволяющих кораблям садиться, — даже это относилось к каждодневной действительности.

Итак, мыслители того времени решили, что Артефакт — художественное произведение. Сложное, да, но художественное.

Второе поколение мыслителей посчитало, что это научный объект, нечто вроде прибора, содержащего изменяющиеся законы Вселенной. Новая сила. Новые частицы. Новая форма теории относительности.

Когда-то люди верили, что поля создают частицы. Так оно и есть. Но есть также вещи… затрудняюсь назвать их полями, которые создают законы. Законы Вселенной диктуются объектами. Артефакт и есть такой объект.

Или, может, только запись такого объекта.

Что приводит к третьей точке зрения на Артефакт.

Только десятилетие спустя после обнаружения Артефакта эффект стал очевидным. Вокруг этого места собралась небольшая община. Потом вырос город.

И никто не желал его покинуть. Никто.

Когда количество населения достигло четверти миллиона душ, пришлось что-то делать. Но убедить кого-то из ученых уехать оказалось невозможным. Всех, кто видел Артефакт, тянуло к нему, как магнитом. Желание погрузиться, стать свидетелем, наблюдать бесконечную игру поверхностей…

Поэтому окончательный вывод был очевиден. Это предмет поклонения. Религиозный объект.

Но, возможно, не только. Вполне вероятно, этот предмет и есть сама религия.

Ибо содержит законы. Несмотря на то, что Артефакт заключен во Вселенной, кто знает, может, к ней он не относится.

Но я, должно быть, слишком углубился в теологические дебри. Вернемся к моей сегодняшней роли — не священника, хотя я именно священник, но исторического свидетеля. Должен упомянуть о другом интересном событии того давнего дня.

Я добрался до станции. Запасся кислородом и выручил беднягу Юри, совсем струсившего к тому времени. Правда, благодарности я не дождался.

Мы промаршировали через множество долин и достигли того места, где находился Артефакт. В наши намерения входило изучить его, сделать съемки и представить отчет на базу.

При виде Артефакта что-то меня кольнуло. Можете взглянуть на мои старые факсы. Сразу увидите любопытный точечный рисунок на поверхности. Волны света, блестящие, как слюда. В постоянном движении. Свет образовывал концентрические круги, похожие на большой глаз. Я заметил, что где бы ни стоял, глаз был постоянно устремлен на меня. На нас.

Я стоял на расстоянии, наводя камеру на фокус. Юри был потрясен не меньше моего. Он подобрался ближе.

Я все еще возился с камерой, поэтому не видел, что произошло в следующую минуту. Думаю, он слишком приблизился к глазу. Когда я поднял голову, Юри как раз тянулся к нему, пытаясь коснуться. Сверкающие кольца словно сосредоточились на нем.

И тут рука Юри дотронулась до поверхности. Соединилась с нею. Вошла в нее, одновременно оставшись наверху. Юри не двигался.

Из Артефакта будто выметнулась волна. Взбежала вверх по его руке, превратила унылую ткань скафандра в мерцающую радугу цветов. Омыла его спину. Захлестнула шлем. Сползла по ногам к ботинкам. Он казался каменной статуей, яркой и блестящей, внутри которой двигались и переливались бесчисленные грани.

Я застыл. Юри медленно… медленно… медленно подался вперед. Беззвучно. Молча. Его рука вошла в глаз по самое плечо. Он кивнул, словно приветствуя то, что должно было случиться. Он уже был там… Артефакт втягивал его: по грудь… по пояс… по колени… наконец исчезли подошвы. Я вспомнил о камере и сделал снимок. Это единственное свидетельство того события. Другими я не располагаю.

Тогда я был просто ошарашен. Признаться, я и сейчас еще не пришел в себя.

Глаз исчез и больше не появлялся. Артефакт принял то обличье, которое вы видите сейчас. За все последующие годы он никогда и не намекнул на то, что сотворил тогда.

Как можно истолковать это событие? Да, Артефакт поглотил человека. Но если учесть все, что могло быть, и все, что мы познали, наблюдая эту бесконечно волнующуюся поверхность…

Моральные соображения оставляю другим. И так как больше ни одно живое создание не было затянуто в глубь Артефакта, вопрос весьма мало интересует наших исследователей. Некоторые считают, что поскольку Артефакт, вероятно, сопутствует эволюции Вселенной или управляет ею, то он, скорее всего, просто сохранил Юри для использования в качестве свежей информации о действии эволюционных законов. Возможно.

Меня подобные предположения занимают меньше всего. Когда я вспоминаю те давно канувшие годы, меня мучит лишь одно. Я должен в этом признаться, ибо как послушник Артефакта я не могу лгать и не совершу даже грех умолчания.

Когда вы приближаетесь к Артефакту, покоящемуся теперь на прозрачных балках, так что все его поверхности видны и камеры могут фиксировать каждый нюанс, нельзя не заметить маленькую старую табличку, на которой высечено число, когда я впервые наткнулся на тот овраг. Дальше приведены другие даты: основания Храма и принятия Закона Полноты. Приведено также и мое имя, как первооткрывателя.

Каждый день, приступая к моим трудам, я прохожу мимо этой таблички. Мой взгляд невольно скользит мимо жалкого упоминания моего имени и поднимается к гигантской статуе, нависающей над левым порталом. Это дань общества мученику нашей веры, жертве, которую потребовал Артефакт.

И глядя на это громадное лицо, где верна каждая черта, вплоть до высокомерной улыбки и узких маленьких глазок, глядя на все это, я в самой глубине души сознаю, что, несмотря на безмятежность, которая должна бы исходить от Артефакта, и немалый груз лет, я все еще ненавижу ублюдка.

За ними что-то гналось.

Бет это ничуть не беспокоило.

— Рикки, — лениво поинтересовалась она, — что ты чуешь?

Рикки обмотал ветку цепким хвостом, и, невольно продемонстрировав свою силу, подтянулся на нем, приподнявшись над беседкой из приторно пахнущих ветвей, в которой они укрывались.

— Мускус. Горечь. Пот.

— Воздушный паук?

— Хуже. Не знаю что.

Рикки оттолкнулся, высоко взмыл вверх, воспользовавшись слабой гравитацией, ловко перевернулся и приземлился всеми шестью ногами на колючую ветку.

— Вызови мать, — сказал он, прядая ушами.

— Ну, ладно.

Дернув себя за ухо, Бет настроила микроволновой передатчик в черепе на частоту матери. Она пересказала ей опасения Рикки, и в ее голове в ответ зазвучал шелковистый голос матери.

— Я уверена, что вдвоем вы справитесь с кем угодно, кто есть внутри Левиафана, — услышала она спокойный, невозмутимый ответ. — Я не позволяла никаким новым видам проникать внутрь.

— А ты вспомни того летучего кота. Он же мне руку откусил, мам.

— Но ведь я ее заменила, — оскорбилась мать.

— Знаю, знаю. Ты еще сказала, что это ценный для меня жизненный опыт.

— Так оно и есть.

Бет приподняла оранжевые брови и отключила передатчик.

— Что скажешь, Рикки-тики-тави?

— Ближе. Запах сильнее. Трое.

— Давай-ка нырнем в облака.

Они взлетели, включив маленькие ракетные ранцы. Мешанина желто-зеленых джунглей сначала распростерлась внизу, потом изогнулась над головой, образовав далекий мерцающий потолок. Когда они пролетели над поблескивающим озером, из окутал туман. Теперь они находились в самом центре Левиафана. Чашу из пышной листвы местами пронизывали широкие воздушные проходы, пропускающие внутрь желтые столбы солнечного света. Оказавшись под хлопковым слоем облаков, Бет стрелой метнулась к воздушным туннелям.

Они мчались наружу по радиальной трубе, отталкиваясь от стен и набирая ускорение за счет вращения Левиафана. Стены трубы казались плотным влажным пологом и кишели разнообразной попискивающей живностью. Лоснящаяся летающая крыса метнулась на них с оливкового сука. Она летела поперек ветра, расправив голубой, как скорлупа яйца малиновки, главный парус, и быстро приближалась к Рикки. Это оказалось ее ошибкой. Рикки взмахнул рулевым хвостом и выставил вперед когти. Крыса попыталась сложить парус вдоль мачты, но слишком поздно. Рикки сделал вираж и хлестнул по парусу хвостом, оставив на не длинный разрыв, от которого по голубому полотну поползло красное пятно.

— Четко! — воскликнула Бет, когда крыса взвизгнула и бросилась прочь.

— Трое все еще сзади, — крикнул Рикки.

— Оторвемся. — Наверное, это какая-то новая адаптация, подумала она. Биотехники конструируют космическую живность на основе земных животных. Даже у Левиафана есть ментальный шаблон плюс неокортексовые вставки.

Бет нравилось планировать наружу, подставив распростертые крылья ровному дыханию Левиафана. По этим пустотелым спицам в теле гигантского цилиндрического вращающегося животного мчались газы, выдыхаемые его внутренними поверхностями. Пахучие, влажные — но и живые от множества мигрирующих миниптиц, роящихся в струящемся вверх воздухе подобно радужным всплескам.

Она любила навещать мать. Левиафан был огромным живым кораблем и ежесекундно требовал от ее матери сложного экоконтроля. И поскольку ни один Левиафан не мог быть изготовлен совершенно безопасным, сам его воздух был напоен будоражащим предчувствием опасности. Это возбуждение смешивалось с теплым ощущением любящих объятий матери.

Они устали, достигнув оболочки Левиафана, и отыскали на ней смотровой купол. Рикки подвернулся угловатый пурпурный фрукт, и они зачмокали губами, высасывая из него сок. Сквозь кристаллические стены купола Бет разглядывала бесчисленные стаи космической живности, на которые набегала тень вращающегося Левиафана.

Да, уродцы. Грубая, бородавчатая гибкая черная кожа. Огромные оранжевые глаза. Панели, поглощающие слабый солнечный свет. Плотно сжатые рты, раздутые внутренними газами. Тройные позвоночники, искусная геометрия больше напоминает парусные суда, чем хищников. И всего лишь столетие биотехники лежит между этими простыми конструкциями и непредставимой сложностью Левиафана.

Рикки указывающе вытянул палец-прутик. На фоне наружной черноты Рикки был более похож на помесь выдры и хорька (послужившего для него прототипом) но высокий лоб и постоянная ехидная улыбка указывали на его истинный уровень разумности.

— Комета. Лови.

— Ага! — Бет вытерла рот рукой. — Мама будет рада.

Левиафан полыхнул сзади большим фонтаном желтовато-белого пара, стремясь догнать кувыркающуюся впереди глыбу льда. В полупрозрачных трубках забулькала перекись водорода, смешиваясь в воронкообразных камерах с раствором каталазы. Бет ощутила ровное ускорение. Столь далеко от солнца — когда даже величественный Сатурн выглядит лишь отдаленным холодным бело-голубым пятнышком — органические ракеты были лучшими двигателями.

Холод просачивался даже сквозь многочисленные кристаллиновые слои купола. Бет оттолкнулась, стремясь к теплому ветерку, дующему из брюха Левиафана. Центробежная гравитация здесь была сильнее, укоротив дугу ее полета — и этот эффект спас ее.

На нее бросилось нечто лоснящееся и ржаво-красное. Оно сложило вдоль тела ноги-треножник, выставив вперед зияющую розовую пасть с мелкими поблескивающими зубами, но она захлопнулась, ухватив лишь воздух. Бет завращала руками, подтягивая вверх ноги, и пролетела буквально на волосок от зубов.

Она никогда раньше не видела таких чудищ. Оно вцепилось в Рикки, а тот впился когтями ему в спину. Их трое. И тут же из-за зарослей выскочил второй. Бет взмахнула рукой и метнула нож. Существо обмякло и проплыло мимо нее, нож насквозь пронзил ему шею. Рикки стискивал горло первого мертвой хваткой. Бет успела заметить сзади третьего. Три его ноги метнули вперед красный хлыст в грузом на конце. Хлыст ударил ее по руке и кожу словно обожгло. Он обвил руку, а когда она рывком попыталась освободиться, в кожу впились острые шипы.

Если не можешь вырваться, подумала Бет, надо идти навстречу. Она дернула за хлыст, и задрав ноги, нанесла удар, с удовлетворением услышав хруст и треск — при низкой гравитации особой прочности тела не требовалось.

Существо взвыло и умчалось прочь. Противник Рикки висел мешком, во рту болтался посиневший язык.

— Радость. Я радость, — сказал Рикки.

Бет потерла пожелтевший рубец на руке и вызвала мать. — Шутки шутками, мама, но это уже чересчур.

— Должно быть, я проглядела эту адаптацию, — взволнованно отозвалась мать. — Наверное, их яйца проникли внутрь во время случки Левиафана.

— Так Левиафанов женят?

— Им только этого и надо. Они все время вынюхивают, нет ли поблизости другого.

— Вынюхивают? В космосе?

— Они выделяют пахучие вещества в потоки солнечного ветра. Вспомни, ведь мозг Левиафана создан на основе мозга животного. Мы изменяем их, делаем умнее, но сохраняем базовые мотивации. Поэтому их проще размножать, чем изготовлять.

Бет заметила, что из ребер Рикки сочится кровь.

— Послушай, Рикки ранен!

— Рикки создан так, что сам залечивает свои раны.

— Пусть наши животные умнее, — сказала Бет, но они все равно страдают от боли. Иногда их неплохо бы и лечить.

Рикки прижал уши, не соглашаясь.

— Боль — это долг.

— Но Рикки…

— Любовь — это долг, — сказал Рикки, отталкивая руки Бет.

— Я совсем запустила полную инвентаризацию корабля, — сказала мать. — Извините. Сейчас…

К удивлению Бет, перед ней появилась мать — настолько, насколько ей это удалось. На этот раз она воспользовалась стаей крысоптиц. Она вылетела из зарослей красно-коричневыми облачками, которые собрались воедино, образовав мелькающий в воздухе гобелен. Хлопая крыльями и крича, стая сформировала грубое подобие человеческой фигуры, лицо которой, составленное из мельтешащих птиц, постепенно стало тем самым, что Бет столь хорошо помнила с детства. Нежные, немного неправильной формы губы, царственная голова, уничтоженная после несчастного случая. Остались лишь разум матери и ее органы чувств, потерявшие остроту ощущений, но способные управлять Левиафаном.

— Так много деталей! — прошептал в мозгу Бет голос матери. — Я просто не успеваю. Боюсь, я слишком отвлеклась на сбор комет. Левиафан очень рад нашим успехам.

Бет посмотрела вперед и увидела, что они догоняют ядро кометы. На таком расстоянии от Солнца это была всего лишь инертная грязно-белая ледяная глыба. Бет порадовалась за мать, у которой каждая нервная цепочка восстановленного мозга была загружена заботами о Левиафане. Воссоздав себя в виде реплики из птиц, она сделала трогательный жест. Но едва Левиафан начал счищать с астероида первые слои, Бет удивленно раскрыла глаза.

— Мама, посмотри на это темное вещество. — Бет показала рукой направление, хотя знала, что мать сможет увидеть все гораздо лучше, подключив зрение прямо к глазам Бет. — Видишь? Стоит лишь соскоблить верхние несколько метров, и останется только голая скала.

— Жаль… — разочарованно отозвался шелковистый голос в голове Бет. Бет нахмурилась. Вся система жизнеобеспечения зависела от доходов, которые мать получала, продавая лед внутренним планетам. Левиафан должен был окупать себя.

Бет ощутила огорчение матери — раздражающие, мутно-коричневые потоки эмоций, и это заставило ее пнуть стенку купола, чтобы вызвать разум Левиафана. Вскоре она почувствовала, как на фоне мыслей матери зашевелились вялые мысли Левиафана.

— Эй, ты! Найди-ка мне большую, богатую комету, слышишь? Сейчас же!

Левиафан содрогнулся и послушно загрохотал двигателями.

— Он ведь всего лишь животное, дорогая, — сказала мать. Бет вскипела, когда ускорение увеличилось. Проклятые животные. Надо будет воздействовать на сознание предков Левиафана, дать ему цель. Так кто там был его предком? Ну, конечно…

— Хороший пес! А теперь — ищи!

Думаю, что тем летом, когда Господь, похоже, захотел остановить меня, я все же проник немного в Его замыслы.

Понимаю, что это не совсем обычный способ для научного изложения, которому свойственна серьезность и напыщенность. Но все же прислушайтесь, пожалуйста. Я попытаюсь рассказать о таких вещах, разговора о которых ученые стараются избежать, хотя эти-то скрытые ритмы и первостепенны для нашего ремесла.

Я живу в небольшой общине, чьи домики растянулись по берегу Тихого океана наподобие доброжелательной улыбки, сверкающей в золотых лучах солнечного света. Этому неослабевающему блеску словно в насмешку противостоял мрачный хаос, царящий в моей голове, сражающейся с физическими формулами. Целые дни я проводил за работой во внутреннем дворике, а за полоской песка раскинулась с евклидовой грацией синь океана, уходящая в перспективе в неизмеримую бесконечность. А оттуда все струился нескончаемый свет, делая до боли очевидной уродливость моих уравнений — единственного изъяна в природе.

У меня вошло в привычку завершать тщетные потуги разработчика теории частиц пробежкой по пляжу вечером. Соленый воздух прочищал мне мозги. Красное солнце висело низко, и я не спеша трусил по теплому, похрустывающему песку, наблюдая как океанские валы накатывают на берег. Я не обратил внимания, что впереди собрались какие-то люди, и поэтому первый выстрел застал меня совершенно врасплох.

Несколько подростков кинулись врассыпную, а сухопарый парень, лет около двадцати, целился в них из маленького, поблескивающего никелем пистолета и что-то выкрикивал. Я принял за аксиому, что пистолет должен быть заряжен холостыми — выстрел прозвучал негромко.

Стрелявший ругался на мальчишку, пробегавшего справа от меня. Я все еще тупо продолжал бежать, не сворачивая, когда раздался второй выстрел. Мальчишка почти поравнялся со мной, и пуля свистнула над моим ухом — тсииип!

Это уж точно не холостой. Следующие сто метров я пролетел за десять секунд, взрывая внезапно ставший очень вязким песок и только раз оглянувшись назад. Звук третьего выстрела долетел до меня, но воплей больше не было — только ругательства того сухопарого парня, который пятился наверх по бетонным ступенькам и пытался не дать сбившимся снова в группу подросткам приблизиться к нему.

Издалека было видно, как он выстрелил в последний раз, уже не стараясь попасть в кого-нибудь, а просто удерживая их на расстоянии. Потом он повернулся и побежал вверх по улице.

Я потрусил обратно, через толпу собравшихся на пляже зевак. Видимо, не поладили из-за наркотиков: подростки хотели надуть худого, и он вышел из себя.

Полицейские схватили его через несколько минут. Я видел, как ему зачитали его гражданские права… и внезапно в моем мозгу появилась зацепка относительно вычислений, которыми я занимался весь день. Просто вот так, взяла и появилась.

Черчилль однажды заметил, что ничто так не взбадривает, как просвистевшая мимо вас пуля.

Возможно, этим и объясняется мой творческий спурт всю следующую неделю. Я нашел несколько свежих математических приемов, новое сопряженное преобразование. Задачи решались сами собой.

Я пытался тогда создать модель Вселенной, не отталкивающуюся от предположений о количестве ее измерений. Мы привыкли к нашим трем уютным пространственным координатам и вечнотекущему времени — то есть, к четырем измерениям. Когда Господь создавал Вселенную, чем был обусловлен этот выбор? Могли бы основные законы, управляющие Вселенной, работать, скажем в шести измерениях? Двадцати шести?

Такой вопрос, конечно, отдает наглостью. Кто или что может обусловливать деяния Бога?

Но все же мое воображение свободно витало в лабиринтах формул, ручка спешила заносить их на бумагу. Я сидел в необычайном оживлении и созерцал пляж внизу, где судьба — «тсииип!» — миловала меня.

Я прервал свои размышления, чтобы слетать на восток к родителям, на их золотую свадьбу. В Алабаме стояла жара, тяжесть тамошнего воздуха как-то успокаивала.

Когда долго блуждаешь в потемках, что свойственно исследователям, в разговорах с родителями хочется коснуться темы нейтральной, в которой все одинаково несведущи: политики, детей, экономики. Я чувствовал, что выхожу из колеи беспристрастной математики, являющейся, по моему убеждению, основой всего.

Мы с отцом после утренней церковной службы ехали на прием по случаю годовщины. Это был влажный, солнечный день. Я лениво вдыхал запах сосновой смолы, разлившийся в воздухе, когда отец притормозил возле предупреждающего знака. Мы снова тронулись, и тут что-то ворвалось в поле зрения. Это была машина, вынесшаяся из-за телефонного шкафа-распределителя. Я крикнул: «Стой, папа!» — в одно слово. Отец нажал на тормоза, и та машина врезалась нам в крыло.

Лобовое стекло разлетелось алмазными осколками. Стальной обломок вонзился мне в голову. Боли я не почувствовал, но по лицу потекла кровь.

Крики и боль в виске. Отец притянул меня к себе, стеклянные осколки посыпались на дно машины. Я спустил ослабевшие ноги на мягкий гудрон и помог отцу стянуть с себя рубашку.

Мы перетянули ею рану, чтобы остановить кровь, а я все повторял: «…закололи как свинью…» — пораженный потоком крови, хлеставшим из меня.

В узле, туго стянувшем голову, будто в кулаке, была зажата моя жизнь. Прислонившись к машине, я почувствовал легкость, воздушность в теле. Судя по геометрии столкновения, отец успел спасти меня: нажми он на тормоз чуть позже, та машина протаранила бы нас насквозь.

— Еще бы чуть-чуть — и конец, — пробормотал отец.

Люди в другой машине были сильно потрясены. После внезапного ошеломляющего столкновения в наступившей тишине все кругом снова медленно-медленно стало сливаться воедино. Босая женщина-водитель. Машина из проката. У женщины сломана рука. Эта женщина сидит в придорожной канаве, измазанная красной глиной, раскачивается и стонет.

Отец принял все сдержанно, но в ушах моих звенела тревога. Сосны пахли еще острее. Широкие листья трав, азалии, яркие желтые цветы — изощренные орудия размножающейся, полной жизни природы. До невероятия четкий мир вокруг и мое упорное присутствие в нем требовали столь же ощутимого объяснения.

Преследовавшая меня в то тусклое серое лето загадка была порождением моего вечного желания привести все к общему знаменателю. Оно присуще всем физикам.

Дух Эйнштейна все еще движет нами, и мы пытаемся найти объединяющий Вселенную принцип в симметрии, заключенной в законах, управляющих материей. Все великие ученые стремились к унификации: Ньютон, Эйнштейн… и в самом деле, природа часто начинает свой великий труд с чего-то незамысловатого, единого. Вначале гомогенный, океан каким-то образом дифференцировался на клетки и микроорганизмы, хищников и жертв. Наши общие бесприметные обезьяньи предки нарушили свою симметрию, произведя нас такими как мы есть: с замысловатыми языковыми символами и культурами. Появление разнообразия из общности — вечный процесс.

Мы все стремимся найти то первозданное единство. Мы надеемся, что вся природа развилась из безмятежной симметрии. Единый управляющий Закон, по мере того как расширялась Вселенная, распадался на составляющие, расщепляя единство, выплескивая на поверхность бытия четыре известных нам теперь силы.

Но что за странные это силы. Гравитация удерживает нас на нашей одинокой планете. Электромагнитные силы дарят свет, который нашептывает нам 6 далеких галактиках, о странных космогониях. Звезды мерцают в бескрайней черной пустоте, подогреваемые сливающимися атомами, которые подчиняются силам слабого взаимодействия. А под кажущейся незыблемостью материи таится большая сила — клей, скрепляющий ядро.

Я работал тогда, чтобы отыскать самую первичную, единую силу. Ни один лабораторный эксперимент не может привести нас к ней, потому что требуемые энергии должны быть сопоставимы с теми, что возникли в самый первый момент времени. Поэтому составить карту белых пятен Главного Закона предстоит аргонавтам по морям математики.

Вслушайтесь в дыхание нашей Вселенной, Земли, атомного ядра, наконец, крохотной былинки, называемой сверхнитью. Каждый шаг вглубь материи перекрывает двадцать порядков. Вот как далеко продвинулись наши теории.

Такая бесконечная малость очень меня тогда заботила. Образ крохотной трепещущей сверхнити преследовал меня и ночью, в снах.

Иногда я просыпался с головной болью, все еще возвращавшейся после аварии. Мне было неприятно осознавать, что мой мозг защищен лишь хрупкой костяной раковинкой, словно заложник грубых сил. Разум в осаде.

Одна моя подруга отозвалась однажды о мозге, как о «компьютере из плоти». Она занималась исследованиями искусственного интеллекта, и в моменты, когда боль затихала, я часто вспоминал ее грубое, но, возможно, верное замечание. Хотя я все еще стремился найти разгадку лабиринтов теории.

В конце сентября я делал последние приготовления перед тем, как отправиться а конференцию в Индию, когда начались боли в животе. У детей были те же симптомы, и я решил, что это обычный грипп, ходивший по округе. Несколько дней вылежал, ожидая, что все пройдет. Чувствовал себя уже нормально, немного температурил, а боль сместилась куда-то ниже.

На полдня отправился в университет, чтобы встретиться с дипломниками. И там около двенадцати часов дня боль резко усилилась. Не мог встать. Мир сжался в шарик, а я был словно пришпилен в его центре. Я позвонил доктору, который вел прием неподалеку от университета, записался на прием и стал пересиживать боль. Она затихла, и я уже начал думать, что мир вернется к свей обычной линейной логике. Но анализы показали высокий уровень лимфоцитов в крови, жар и небольшое обезвоживание. Едва руки доктора дотронулись до моего правого бока, боль пронизала насквозь.

Врач решила, что это аппендицит и что меня надо срочно перевести в кабинет интенсивной терапии. Я подумал, что она поднимает слишком много шума из ничего, и попросил просто дать чего-нибудь обезболивающего. Хотелось лечь в больницу рядом с домом, где были знакомые врачи. И, хотя по долгу службы уже вызвали машину скорой помощи, я убедил себя в том, что мне уже лучше, сел в собственную машину и поехал вниз по дороге в каньон. Белые холмы блестели под невыносимо ярким солнцем.

У меня и вправду начался перитонит. Вскоре мимо меня уже плыли флюоресцентные лампы коридора, по которому анестезиолог вез меня в операционную. Он сказал, что я обладаю большой выносливостью к боли, ведь аппендикс явно воспалился и должен бы меня сильно беспокоить. Я спросил, когда начнут действовать транквилизаторы. Он было начал: «Ну…» — и вот я уже лежу, уставившись в потолок моей палаты, двенадцатью часами позже.

Ночь прошла хорошо, спокойно. Утром врач сообщил мне, что его подозрения оправдались — тот приступ, в офисе, был вызван разрывом аппендикса. К моменту операции гной уже разлился. Я попросил показать мой аппендикс, и мне принесли его немного позже, красный бугорчатый отросток, сверху весь покрытый белыми пятнышками. Я спросил, что это были за пятнышки, и сестра небрежно заметила: «А, это гангрена. Просто усеян».

Доктор сказал, что он уверен на шестьдесят процентов — антибиотикам не справиться с гангреной, охватившей мой кишечник. Но душу математические вероятности не убеждают. Конечно, я надеялся, что попаду в счастливые сорок процентов.

На следующее утро я понял, что обманулся. Меня всего лихорадило. После полудня я встал и немного походил, но когда медсестра попробовала помочь мне проделать это вечером, я уже не мог подняться. Меня тошнило чем-то горьким и мерзким; санитар стал объяснять, что собирается ввести трубки; а потом какой-то шланг пополз через нос в горло; бутылка рядом начала наполняться коричневой желчью, ровным быстрым потоком.

Ночью я не смог уснуть, даже под действием транквилизаторов. Кто-то говорил, что не надо давать мне слишком много снотворного, чтобы не подавлять работу центральной нервной системы. Этого я не понимал, но тогда уже все было как в тумане.

И тут началось. Пришел доктор и сказал, что антибиотики не действуют и количество лимфоцитов растет. Еще кто-то настаивал, чтобы я пользовался чудной трубкой со стаканчиком на конце и легким шариком внутри, которую мне накануне дала медсестра. В нее надо было дуть, удерживая шарик в воздухе и тренируя тем самым свою дыхательную систему. Это казалось глупым — я дышал нормально — но все же немного поупражнялся и попросил поесть. Меня не кормили, а давали все через капельницу, только иногда разрешали пососать кусочек льда.

Меня окружали дергающиеся, нечеткие фигуры в белых халатах. Температура каждые два часа повышалась на градус, жена остужала мне лоб влажной тряпочкой, хотелось есть. Я не понимал, каким образом они хотели вылечить меня, не давая еды. Они только тараторили по-своему и добавляли новые флаконы к действующему набору антибиотиков. Надели кислородную маску, но в голове от этого не прояснилось. От спазма сосудов капельница перестала функционировать. Какой-то человек все тыкал в мою руку иголкой, пытаясь найти неспавшуюся вену. Аккуратно и вежливо я попросил его отвалить. И принести мне что-нибудь поесть.

Меня уложили пониже, чтобы доктор мог применить в области сердца субклавиальную трубку. Она станет регулировать кровообращение, и тогда можно будет наладить капельницу. Затем я покатился под мягким холодноватым светом флюоресцентных ламп в большую тихую комнату. «Отделение интенсивной терапии», — сказал чей-то бас. Некоторое время я полежал абсолютно спокойно и расслабленно, видимо, — дела серьезные. Парень с трубкой и шариком куда-то делся, но сестры все равно заставляли меня проделывать это упражнение, что казалось мне по-прежнему страшно глупым, ведь я же не собирался прекращать дышать? Если бы они дали мне чего-нибудь поесть, я сразу пошел бы на поправку.

Когда раздражение прошло, я вдруг почувствовал, что дико устал. Я всю ночь не спал. Трубки мешали двигаться. А тут они еще ввели катетер, кстати, совсем безболезненно, и тогда я почувствовал себя подсоединенным ко всем этим машинам вокруг, переставшим быть независимым существом, а скорее, элементом слаженно работающей системы. Если я буду тихо лежать со сложенными на груди руками, то, может, мне удасться отдохнуть, а если я смогу отдохнуть, то выкарабкаюсь. Поэтому я сосредоточился на этой несводимой дальше единице действительности, погрузившись после инъекции морфия в блаженство, когда я мог позабыть обо всем мире и позволить ему позаботиться обо мне.

Я проснулся вечером. Мне снились гигантские цилиндры и пирамиды, с грохотом перекатывающиеся по синей бесконечной равнине, и огромные геометрические конструкции, весело резвящиеся на глади океана прямо перед моим домом…

На следующее утро меня вернул к действительности врач. Будто я вдруг вынырнул посреди чьей-то чужой жизни. Мне стало лучше. Видимо, оттого что ввели новые редкостные антибиотики, которые чуть сбили жар, градусов до сорока. Но опасность еще не отступила, и следующий день должен был стать переломным.

Комнату по-прежнему пронизывал режущий глаза свет. Пришла моя жена в платье с широкой юбкой, волосы собраны в хвост, как в молодые студенческие годы. Я пошутил над этим, но ни она, ни медсестры не поняли шутки. У порога смерти только и оставалось кутаться в лохмотья остроумия.

Жена принесла мой плеер и несколько кассет. Так я смогу отключиться от больничной обстановки, как от шумов аэропорта со всеми его взлетами и посадками. Мне хотелось покатиться далеко-далеко по той синей равнине из снов: она манила.

Я попросил сестру надеть мне наушники и включить пленку. Девушка как-то странно глянула, может, не поняла моих слов? Потом мелодия рондо унесла меня прочь.

Едва начинался приступ, сразу давали морфий. Почти каждый час я требовал инъекции, взмывал над больничными простынями и уносился по эфирным каналам; приняв Моцарта и морфия, я скользил под самым потолком комнат, где хорошо одетые люди умиленно смотрели на меня, прервавшего их изысканный ужин: телятина с цветной капустой, приправленная острыми соусами; комнат, куда надеюсь еще вернуться и повидаться со старыми знакомыми, на которых теперь нет времени, потому что надо лететь вдоль мягко освещенных желтых потолков, над алыми кушетками и блестящими белыми скатертями, и улыбками, и блаженством. К синим правильным фигурам. Моцарт видел этот бесконечный гавот и находил способ включиться в него, устремиться ввысь, мчаться и скользить, все дальше и дальше, к всесодержащей субстанции, не имеющей веса.

Физики не живут в реальном мире. Мы стали настолько расщеплены (еще одно жаргонное научное словечко), что считаем любое прикосновение реальности безнадежно грубым, неким забавным приближением.

От осязаемой материи мы легко ускользаем к сказкам о полях и частицах. С податливостью резины эти поля подчиняются четким дифференциальным уравнениям.

За ними лежат более глубокие выводы: группы симметрий связывают изощренными математическими формулами поля и частицы. Большинство физиков, занимающихся частицами, работают именно в этой области.

Но теперь мне открылась бездна более глубокой абстракции: группы симметрий сами по себе не наделены волей, и их лучше всего рассматривать как состояния, реализованные в десятимерном пространстве-времени. В этой большей вселенной наши скучные деяния, совершаемые в трех пространственных измерениях и времени, — просто мышиная возня.

И еще: сверхнити. Их динамика определяет конкретные состояния, возможные в том десятимерном мире. Вибрация их движений в этой неизмеримо большей вселенной вздымает прилив, выплескивающийся в низшие измерения, и далеко распространяется, подобно кильватерной волне океанского лайнера.

Именно это я и наблюдал в последующие дни. Все было там. Абстракции — да, но я также ощущал полные энергии и движения кинэстетические чувства, наполняющие математику. Я мог завязывать сверхнити в узлы, делать с ними все, что хотел. Несмотря на свою крохотность, они должны были повиноваться непоколебимой логике математики. Я знал.

Когда по прошествии недели доктор снял швы, он небрежно заметил:

— Знаете, вы были моим самым тяжелым случаем за год. Еще двенадцать часов, и вас бы не стало.

Хоть я и не совсем оправился, в ноябре все-таки поехал в Индию — было важно не дать тому странному новому духу спокойного восприятия смертности увести меня из реального течения жизни.

Как-то незаметно я утратил страх смерти. Могила более не казалась мне полным тайн пределом, а скорее, неким скучным местом за тонкой, как паутинка, перегородкой. Однажды эту тонкую черту придется пересечь, но для меня это событие больше не имело всепоглощающего, сверхважного значения. И по причинам, которые я не мог выразить, многие вопросы меньше заботили меня теперь, казались ерундой. Жизненно необходимыми стали люди, которых я знал, а все остальное измельчало, ушло на второй план.

Все, кроме работы. Я проводил очень много времени во дворике, наблюдая за классическим пространством, очерченным голубым морем.

Расчеты заняли всего несколько недель. Они оказались успешными, в том ограниченном смысле, в котором теории могут повлиять на мир. Да, они предсказали частицы, обнаруженные в недавно проведенных экспериментах на сверхускорителе. Действительно, эти вычисления описывают все четыре известных нам силы. Гравитация возникает, как проявление событий в десятимерном пространстве-времени.

Отсюда вытекает, что существует другой тип времени. В той системе наш усеченный континуум образует поверхность более общего, организованного через сверхнити пространства-времени. Из того мира все, что мы видим здесь, походит на поверхность мыльного пузыря, колеблющегося в воздухе. У пузыря нет конца, нет границы, и поэтому для нас нет резкого перехода в высшую систему координат.

Это подразумевает, что время, в общем смысле, нескончаемо. Конечно, это не наше время, а, скорее, длительность в высших измерениях. Существование этого абсолютного времени, возможно, одно из самых поразительных математических открытий.

Но что это означает? Мы ищем абсолютную единую теорию, выводящую из фрагментированных сил нашей хромой Вселенной Универсальную силу. Хотя даже это всего лишь набор правил и уравнений.

Что вдыхает огонь в математические выкладки и создает Вселенную, требующую описания? Теперь, когда достигнута единая модель, мы в какой-то мере ответили на вопрос, поставленный еще греками: «Что есть Вселенная?»

Мой ответ — мы испытываем события высших измерений. Наша обозримая Вселенная — тень высшей сферы.

Сейчас можно задуматься и над большей загадкой: «Почему существует Вселенная?» Задаться этим вопросом — значит попытаться познать мысль Господню.

Способны ли мы на это? В сравнении с мировоззрением, возникающим из наших последних открытий, список из четырех сил выглядит слишком удобным, приспособленным к нашим потребностям. Гравитация приобретает большее значение в сооруженной мною модели, потому что, несмотря на то что это слабейшая из четырех сил, ее постоянное воздействие может заставить материю сжаться до неописуемо малых размеров.

Это означает, что мы можем так никогда и не узнать, работают ли наши теории. Как их проверить? Мы же, в конце концов, не можем заглянуть в мир сверхнитей.

Лишь бесстрастная красота математики может вести нас. Но куда идет этот извилистый путь?

Мы даже не можем решить задачу о движении трех тел, следуя ньютоновской теории гравитации. В моей теории ни для чего нет никаких решений.

Поэтому нет определенности. Даже самая превосходная модель дает нам, в конечном счете, лишь набор уравнений. Но теперь эти закорючки описывают события высших миров, огромных векторных пространств, где неуловимые сущности танцуют свои дифференциальные вальсы.

Все это очень далеко от мира людей. Хотя мы, теоретики, как я понял, до смешного сильно привязаны к нему.

У нас, теоретиков, есть свой дом с прекрасным видом, достаточный уровень доходов, цифровые стереосистемы и импортные машины, уставшие от наших чудачеств супруги — и мы беспечно считаем, что разрешили парадокс нашего существования как мыслящего животного. Но какой компас нас ведет, когда мы плывем в кильватерной струе проходящих мимо, невидимых глазу океанских лайнеров?

В Агре я поднялся рано, чтобы увидеть Тадж Махал. В первых розовых лучах он был похож на призрак.

Тадж мерцал над роскошными садами, похожий на игрушку, пока я не осознал, насколько огромен был выстроенный целиком из белого мрамора дворец. Правитель, построивший его как гробницу для своей жены, намеревался построить еще и черный Тадж на другом берегу протекавшей позади реки. Он бы лежал, похороненный там, а длинный крутой мост соединял бы оба дворца.

Но его сын, рассудив, во сколько обошелся первый Тадж, сослал своего отца на последние семь лет его жизни в форт из красного песчаника в миле от города. Когда старый правитель был уже слишком болен, чтобы сидеть, он лежал и смотрел на белый Тадж в зеркало до самой смерти.

Я понимаю, мои слова не походят на обычно звучащие в этом зале. Пожалуйста, тем не менее не примите мои странный под-ход за знак неуважения. Я глубоко благодарен Нобелевскому Комитету.

Я попытался поговорить о восприятии науки человеком, потому что мы все, в конце концов, заперты в границах нашего собственного, ограниченного сознания. Если труд, за который я был удостоен такой чести, поднимает больше вопросов, чем разрешает, то это определено условиями нашего существования. Мы постоянно боремся с безмерностью.

Мы кажемся такими маленькими. И все же некая гордыня заставляет нас считать, что мы что-то значим в этом мире.

У философов есть парафраз:

Что разум есть? — Ну, не материя для разговора. Что есть материя? — Тут разума не хватит.

Но посмотрите на микропроцессы, управляемые квантовой механикой. Материя не инертна. Она активна, она постоянно выбирает между вариантами, следуя законам вероятности. Разум существует, по крайней мере в том смысле, что природа делает выбор.

Давайте теперь поднимемся на уровень нашего мозга. Этот хрупкий контейнер усиливает воздействие процессов, происходящих на квантовом уровне, тех единичных выборов, которые совершают в нашей голове молекулы. Мы применяем рычаг масштаба к лежащим более глубоко вероятностным событиям. Мы — увеличители.

А теперь перейдем еще выше. Сама Вселенная выказывает некоторые признаки дизайна, по крайней мере в вопросе выбора основных физических констант. Если бы эти цифры были другими, ни существование жизни, ни даже стабильность звезд не были бы возможны во Вселенной.

Или, в свете моих вычислений, взгляните на реальность других измерений. Возможно, они свернуты, словно крохотные свитки. Возможно, они просто лежат за пределами нашего знания, за исключением тех проявлений, которые я сумел вычислить. Мы не знаем — пока.

Хотя теперь мы имеем свидетельства умственной работы на многих уровнях физической реальности. Мы можем оказаться всего лишь частью большего действа. Например, мы в какой-то мере участвуем в размышлениях Вселенной о самой себе.

Мы скорее всего никогда не уверимся в этом с достаточной физической точностью. Моя последняя работа и работы других исследователей предполагают тем не менее, что высшие сущности влияют на течение нашего времени, пусть издалека, но глубинно.

Уравнения могут лишь подсказать, намекнуть, описать. Они ничего не могут объяснить.

Но я лично подозреваю, что наш осажденный мозг все же имеет значение. Каким-то образом. Для чего-то.

Конечно, очень легко сказать, что в некоем далеком измерении у времени нет конца. Но для нас как личностей он-то точно есть: перестрелки, автомобильные катастрофы, болезни.

Однако нам дан маленький маячок восприятия, через божественный язык математики. Может быть, для существ, подобных нам, этого достаточно.

…За Тадж Махалом текла неглубокая река, к которой вели широкие мраморные ступени. Справа заходили в воду индуисты. Некоторые совершали омовение в священных водах; другие медитировали. Слева те же индуисты отправлялись в последний путь. Трупы более богатых жителей Агры сперва сжигали на погребальных кострах, а затем пепел бросали в реку. Тех же, чьи родственники не могли позволить себе оплатить сожжение, после скромной церемонии выбрасывали с пристани на илистую отмель или в воду, если река поднималась. Это делали обычно ранним утром.

В первых лучах рассвета, я наблюдал, как канюки пируют на отмели. Они быстро справились со своей задачей и в пять минут не оставили и следа от трупа. Тогда птицы снялись и улетели. Тадж стоял на берегу позади меня, безмятежно вечный, его цвет неуловимо менялся вместе с лучами солнца, которое поднималось над деревьями, холодный, совершенный купол гробницы мерцал, отбрасывая назад величественные тени. Каким-то образом в этом древнем, чужом мне месте все, казалось, находилось в соответствии друг с другом. Смерть наставала, так и должно было быть. Из этого простого факта вытекала неподвижность Индии. Я подумал о Моцарте и услышал слабую, словно звучащую издалека мелодию, почувствовал, что без усилий скольжу над морщинами коричневого пыльного мира, где бесконечно многообразие фрагментов и безостановочно кипение страстей, смотрел на падальщиков и на купальщиков, чувствуя медленное, грустное колебание двух несовпадающих миров.

Чем можно ограничить размерность мира? А помещается ли (см. рис.) четырехмерная мысль в трехмерном разуме? Или вот еще вопрос — какова толщина той трехмерной страницы четырех и более — мерной книги, где, возможно, записаны параллельные трехмерные миры, один из которых кажется таким реальным. И не приходится ли нам довольствоваться лишь тенями объяснений?

Перевод: А. Колобанов

Когда твою машину подстрелят в первом же сражении первой войны века — это не самое ужасное на свете, только ничего хуже Брэдли никак не мог придумать. Они встали чуть свет. Брэдли подбил своего приятеля Пола присоединиться к нему, и они полетели низко над холмами взглянуть на грандиозное скопление людей и техники. Чтобы их не засекли радары, Брэдли скользил над самыми верхушками деревьев, и верхние ветки порой хлестали по брюху корпуса. Еще до восхода солнца приятели вылетели на роскошном бесшумном корабле и скользили над широкими полями с расчетом на то, что поднимающееся солнце ослепит расположенные на земле оптические датчики.

Зрелище было воистину захватывающим. Сверкающие колонны, едкий дым над руинами, доносящиеся издалека приглушенные звуки сражения.

А потом их подстрелили.

Попали не прямо, а, к счастью, вскользь. Кренясь в прошитом снарядами воздухе, корабль смог перелететь через две гряды холмов. Приземлились они тяжело и остались живы только благодаря подушкам безопасности.

Из потерпевшей крушение машины им помогли выбраться оказавшиеся поблизости люди из военного отряда, и мальчикам не оставалось ничего, кроме как пойти со спасителями. Похоже на то, что командовал тут Декстер, крупный и загорелый мужчина, который сказал им:

— Мы получили известие, что по этой дороге движется группа мехов. Держитесь с нами, тогда, может, уцелеете.

— Еще чего! — вспылил Брэдли.

— Здесь небезопасно, парень, — отрезал Декстер. — Вы безалаберные избалованные дети, и вы угнали корабль. Может, сегодня вам хоть что-то втемяшится в головы.

Он усмехнулся, обнаружив отсутствие двух передних зубов, и махнул рукой, приказывая продолжать путь в неясном свете раннего утра.

Еды ни у кого не было, но даже если бы была, то с ними бы делиться не стали — так решил Брэдли. Бой за западным холмом отрезал все пути снабжения этих некогда сельскохозяйственных угодий.

К середине утра они добрались до перекрестка и сразу же по ошибке подстрелили меха-рабочего. Он заметил отряд в старой дубовой роще на склоне холма и со всей возможной для него скоростью бросился прочь. Он принадлежал к классу R, такой хромированный и блестящий.

Женщина с длинной палкой на плече внезапно скинула свою ношу, прицелилась — и прогремел такой громкий выстрел, что Брэдли подпрыгнул. R-мех упал.

— На сегодня первый, — констатировала женщина, которую тут называли Ангел.

— Должно быть, разведчик, — сказал Декстер.

— За что? — воскликнул пораженный происшествием Брэдли, когда они шли вниз по склону к механизму.

Рассветный воздух все еще был прохладным и влажным.

— Мехи отступают? — нерешительно предположил Пол.

Декстер кивнул:

— Сюда движутся. Держу пари, они ужасно напуганы.

Справа в спине у механизма виднелась небольшая дыра, выстрел пробил расположенный там сервопривод.

— Неплохой выстрел, — произнес кто-то из мужчин.

— Я ж говорила: эти штуковины работают, — гордо заметила Ангел. — На сей раз я хорошенько прицелилась. Помогает.

До Брэдли внезапно дошло, что люди несут с собой не просто механические стержни, а оружие, изготовленное на заводах, где работали исключительно люди. «Орудия убийства, — изумился мальчишка. — Совсем как в стародавние времена. Упоминания о них встречаются, например, в драмах, но сами уже лет сто как незаконны!»

— Может, этот мех просто испугался, — предположил Брэдли. — Его программное обеспечение позволяет испытывать такое чувство.

— С помощью бипера мы послали предупредительный сигнал, — сказал Декстер, хлопнув по ранцу у себя на спине. — Вот прямо отсюда, из этой маленькой штуковины. Если мехи не хотят нарваться на неприятности, им нужно всего-навсего медленно подойти к нам и лечь, чтобы мы взглянули на их программные кубы.

— Блокировали их?

— Конечно. Как еще сможем мы быть уверены?

— Этот удирал, ясно как белый день, — сказала Ангел, перезаряжая винтовку.

— Может, он просто не понял, — стоял на своем Брэдли. — Модели R — проворные, ловкие, их социальные навыки хоть куда.

— Разумеется, понял, — заявила Ангел, открывая центральный порт механизма и вытаскивая оттуда идентификационный куб. Смотрите, он из Санфрана.

— Если он не конфедерат, то зачем ему забираться в такую даль? — спросил чернокожий мужчина по имени Нельсон.

— Верно, — согласился Декстер. — Пометь его как солдата армии южан. — Тут он вручил Брэдли наручный коммуникатор. — Учет будем вести добросовестно. Парень, ты сегодня будешь заносить данные.

— Конфедерат, значит. Ясно, — сказал Брэдли, вводя информацию в коммуникатор. Это простое занятие было как нельзя кстати, оно успокаивало и помогало привести в порядок свои чувства.

— Уж будь уверен! — возбужденно заверил Нельсон. — Только посмотри на него. Какой сообразительный мех, поумней прочих, пытался спастись. Удирал от нас, людей. Ведь к западу отсюда мы только что смяли немало механизмов.

— Никогда не могла себе позволить такую хромированную штуковину, — произнесла Ангел. — И они тоже знали об этом. Один из мехова класса R скалился на меня в супермаркете, пытался выхватить банку соевой тушенки. — Она саркастически рассмеялась. — Тогда на полках уже почти ничего не осталось.

— Изящная вещица, да? — Нельсон пнул механизм, который покатился вниз по склону.

— Только вы его испортили, — подал голос Брэдли.

— Закатите его вон в ту яму, чтобы с дороги не было видно, — приказал Декстер. И жестом показал на Пола. — Ты пойдешь с другим отрядом. Эй, Мерсер!

Вперед шагнул верзила, который только что пытался, минуя шипы, осторожно сорвать плоды с растущей в овраге колючей груши. Все изголодались.

— Перейдешь через дорогу, спустишься вниз и устроишь засаду, — велел ему Декстер. Возьмешь с собой этого парня — тебя ведь Пол зовут, верно? — он поможет тебе. Мы встретим их на перекрестке огнем.

Мерсер ушел вместе с Полом. Брэдли помог Ангелу дотолкать мертвого меха до оврага. Робот катился вниз и взмахивал руками, оставляя средь весенней травы свежие сырые рытвины. Потревоженная земля источала влажные ароматы. На всякий случай люди прикрыли блестящий корпус прелой листвой, а Декстер к тому времени уже разместил своих людей на позиции.

Поодаль от асфальтированного перекрестка они организовали нечто вроде засады. Брэдли понял: им нужно, чтобы перекресток выглядел безопасным. Нужно, чтобы мехи двигались быстро и не останавливались.

Во время работы Брэдли услышал идущий от горизонта раскатистый низкий звук, словно где-то там, вдалеке, пробудился великан. С того места, где он стоял, просматривались обе дороги, по которым из района боевых действий могли катить мехи. Брэдли с уважением отметил, что Декстер одновременно находится будто бы повсюду и выкрикивает приказы.

Взрослые взволнованно обсуждали, как пойдет дело с мехами, насколько просто их одурачить и даже спровоцировать на драку между собой, — законы и акронимы действительно мало что значили для механизмов, но новомодным течением пропитывали массовую культуру. Брэдли про себя посмеялся этому. И на миг его тревогу пересилило чувство собственного превосходства.

Весеннее утро было свежим, показавшееся из-за дальнего холма солнце грело спины. В такое время все отлично растет, но заброшенные поля никто не возделывал. Здесь должны были бы работать мехи, заботиться о будущем урожае. Но вместо этого они отправились за неровные гребни холмов, чтобы биться с людьми, которые, как втайне надеялся Брэдли, надерут им задницу. Хотя у мехов задницы нет, напомнил он себе.

Вдвоем с Декстером они залегли за бугорком на склоне холма. Декстер бубнил в рацию, лицо его подергивалось от нетерпения и тревоги. Брэдли смаковал густой запах молодой травы и лениво размышлял, не отведать ли ему свежей зелени. Декстер присматривал за возводимой отрядом баррикадой, потом сказал:

— Знаю, мы находимся слишком близко от дороги, но, пока есть патроны, выражение «слишком близко» неуместно. С нашим оружием лучше подобраться к неприятелю как можно ближе. Когда роботы движутся быстро, их легче подкараулить, но и им тоже проще поразить нас.

Брэдли заметил, что сейчас Декстер проявляет больше нетерпения, чем когда находился со своим отрядом. На памяти Брэдли он вел себя так впервые. По крайней мере, в цивилизованном мире.

— Важно знать, что в крайнем случае можно и отступить, — продолжал Декстер.

Брэдли нравился Декстер, и он спросил у вояки:

— Как вы научились сражаться?

Вопрос озадачил Декстера, и он ответил:

— Хобби у меня такое. Я анализировал великие римские кампании в Африке, Азии, а также изучал здешние войны с индейцами.

— Они любили устраивать засады?

— Было такое дело. Конечно же, когда сыны Альбиона изобрели паровые автоматы, тогда да, римляне смогли диктовать условия всем племенам и не на шутку их беспокоить. — Тут Декстер искоса взглянул на мальчика и спросил: — А ты изучаешь историю, парень?

— Меня зовут Брэдли, сэр. Родители не разрешают мне читать о сражениях. Они не устают повторять, что мы выше всего этого.

— Ах, да! Всеобщая Церковь Справедливости?

— Да, сэр. Они говорят, что…

— Эта чепуха годится для людей. Другое дело — мехи.

— В чем их отличие?

Вглядываясь в дорогу, Декстер цыкнул зубом и сказал:

— Они нелюди. Игра по правилам.

— Думаете, их сложно победить?

Декстер усмехнулся:

— Эволюция трудилась над нами пару миллионов лет. Они же появились лет пятьдесят назад.

— Неужели только в тысяча восьмисотом? А я думал, что роботы у нас были всегда.

— Вздор. История для детишек все равно что темный лес.

— Нет, сэр. Мне известны такие значимые факты, как День американской независимости от Империи, а также Имперский запрет на такое оружие, как у вас, и еще…

— Сынок, история — это не только даты, которые тоже далеко не только цифры. Что с того, что мы наконец-то избавились от римлян? Они были горсткой малодушных трусов, и все. «Мирная Империя» — оксюморон, парень. Этот 3D, ребятки, пичкает вас всякой дрянью, не позволяя увидеть войну даже на экране, разве что изредка покажет изрядно приукрашенные исторические картинки, так что неудивительно, что вы не знаете, с какого конца ружье стреляет.

Брэдли счел это заявление несправедливым, но, понимая, что Декстер — не обычный для него человек, промолчал. Игра по правилам? Что бы это значило? Игра по правилам — это когда все довольны и каждый может победить.

Или мир не так прост, как прежде полагал Брэдли? Здешний чудный воздух звенел и потрескивал, отчего покалывало кожу, трепетали нервы.

Вернулась Ангел и, тяжело дыша, устроилась возле установленной на треноге тяжеленной штуковины.

Ниже по склону с винтовкой в руках расположился Нельсон. Он тоже установил треногу, на которой пристроил некую систему из множества цилиндров и темных стальных скользящих частей, — такого Брэдли раньше видеть не доводилось. Обливаясь потом, Нельсон засунул в это сооружение длинную изогнутую коробку, которая со щелчком встала на очевидно предназначенное ей место. Мужчина улыбнулся, явно довольный тем, что составные части правильно взаимодействуют друг с другом.

Брэдли пытался угадать функции всех этих различных видов оружия, когда услышал, как по дороге на большой скорости приближается машина. Он взглянул на бегущую с дальних холмов извилистую черную ленту асфальта и увидел между стволов ясеней нечто громоздкое.

Это оказался открытый грузовик с кузовом, набитым мехами. У этих были корпуса цвета меди. Наверное, фабричные роботы. Одинаковые, как упакованные в коробку яйца, они поблескивали в лучах солнца.

Декстер пробормотал что-то в рацию и показал на три мелово-белых камня у дороги — они были похожи на мишени. Грузовик миновал перекресток и выскочил на прямой участок дороги как раз перед Брэдли. Подъем здесь становился круче, а потому, проезжая мимо камней, грузовику пришлось сбросить скорость.

Брэдли никак не мог понять, откуда здесь взялись роботы — по крайней мере, не знал наверняка, — а потом выбросил эту мысль из головы. Сердце бешено стучало от возбуждения. Затаившийся рядом с ним Декстер напоминал кота, который отлично знает, где сидит канарейка, и готов в любой миг вонзить в нее когти.

Когда грузовик поравнялся с камнями-ориентирами, Ангел открыла огонь. Такого грохота Брэдли еще никогда не слышал, и первым его желанием было зарыться головой в траву. Когда он осмелился снова взглянуть на дорогу, то увидел, как грузовик закрутило вокруг оси, а потом он слетел в овраг и покатился вниз.

Медные роботы словно в замедленной съемке вылетали из кузова. Большинство из них приземлилось в траву и осталось неподвижно лежать на земле. Грузовик тяжко ударился о каменный выступ, и его падение прекратилось. Несколько мехов поднялись с земли и попытались спрятаться за грузовиком, полагая, быть может, что их обстреливает только одно орудие, но тут расположившийся напротив, через дорогу, отряд открыл огонь. Механизмы вновь попадали и затихли. В маленькой долине стало тихо. Брэдли слышал, что мотор грузовика все еще работал, потом неожиданно взвыл и умолк.

— Я попала прямо в приборную панель, видели? — громко отчиталась Ангел.

Хотя Брэдли этого не приметил, но все же ответил:

— Да, мэм, так и есть.

— Всегда бы так, — кивнул Декстер. — Если не нужно стрелять в каждого по отдельности, выходит хорошая экономия боеприпасов.

— Похоже на то, роботы моделей S и F, ужасно тяжелые! — крикнул Нельсон.

Ангел кивнула и усмехнулась:

— Будет проще скинуть их в овраг.

Декстер не слышал этого разговора, он находился рядом с Брэдли и говорил в рацию:

— Майрон, организуй людей, уберите это с дороги. С помощью ключей ручного управления можно заставь их топать ко дну оврага, там бежит ручей. Пусть сами прыгнут в воду.

— А как же грузовик? — спросил Брэдли, поражаясь собственной смелости.

Декстер на секунду нахмурился, потом сказал:

— Те, кто поедет по дороге следом, решат, что мы ударили с воздуха. На западе такое вчера частенько случалось.

— Сегодня что-то не видно наших самолетов, — заметил Брэдли.

— Мы несем потери. Уцелевшие остались на земле, потому что на закате некоторые мехи стали попадать по нашим. Троих подбили в небе. Только мехи не знают об этом. Они решат, что сегодня происходит то же, что и вчера, и этому грузовику просто не повезло. — Декстер улыбнулся и осмотрел свою винтовку, из которой, впрочем, до сих пор не сделал ни одного выстрела.

— Пожалуй, пойду помогу им, — сказал Брэдли и начал было вставать.

— Нет, у нас не так много ключей. Парни знают, как ими пользоваться. Ты лучше присматривай за дорогой.

— Но мне бы хотелось…

— Помолчи, — велел Декстер тоном одновременно небрежным и не терпящим Возражений.

Брэдли достал бинокль и принялся изучать дорогу. Утреннее солнце уже здорово припекало, и над долиной поднималось марево. Мальчик сперва никак не мог понять, действительно ли на расстоянии нескольких километров что-то движется, или это только ему кажется, но вскоре убедился в реальности происходящего. Он сообщил Декстеру, тот предупредил остальных, и мехов стали убирать с глаз долой в сумасшедшей спешке.

Роботы в самом деле были мертвы, но люди могли задействовать их резервные мощности и заставить на колесах или гусеницах катиться по дороге, чтобы затем опрокинуться в овраг и нырнуть в ручей. До Брэдли доносились взрывы смеха, которыми команда провожала мехов, с фонтанами брызг кувыркавшихся в коричневую воду. Некоторых коротило, они махали конечностями и крутились вокруг своей оси, комично имитируя движения пловцов. Это продолжалось считаные секунды, потом они тоже тонули.

Нельсон взбежал на холм с длинной трубой на спине и сказал:

— Вон гранатомет, о котором ты просил. Ренсинк не очень-то хотел отдавать эту штуковину.

Декстер рассматривал дорогу в бинокль.

— Оставь здесь. У нас тут повыше, чем у Ренсинка.

Декстер взял металлическую трубу, больше всего напоминающую телескоп, с помощью которого Брэдли со своими друзьями изучал небо. Мальчик спросил нерешительно:

— Если вы, сэр, не собираетесь стрелять из своей винтовки, э-э-э, я бы…

— Хочешь взять ее, да? — усмехнулся Декстер.

— Ну да, я подумал, что если вы не…

— Ну конечно. Держи. Стрелять нужно вот так. — Он показал как. — Держишь таким вот образом, прицеливаешься по этой линии. Я сам работал на станке, так что знаю, что к чему, — штуковина отличная. Чтобы сделать оружие, нам пришлось выучиться всем тонкостям ремесла старых добрых времен.

Брэдли ощутил вес и важность предмета, который держал в руках, и робко попытался прицелиться вдоль дороги. С осторожностью невинного любовника коснулся курка. Если он просто надавит на прохладный кусочек металла, то продырявит — ну, возможно, продырявит — корпус движущегося меха. И в грядущем хаосе больше не нужно будет иметь с ним дело. Таким вот образом размышлять о сложном вопросе казалось легче. И эта простота пришлась Брэдли по душе.

Мехи приближались небыстро, и теперь, глядя в бинокль, Брэдли смог разглядеть почему. Они катили на самодвижущихся машинах, представлявших собой трехколесные средства, платформы из блестящей латуни.

Платформы двигались медленно, — возможно, их запас энергии был на исходе. Пока Брэдли наблюдал за ними, один из механизмов развернул солнечную батарею, остальные последовали его примеру, только это не помогло, и двигались они по-прежнему медленно. Эти мехи совсем не походили на изящных бытовых роботов, которые носились по велосипедным дорожкам с разнообразными поручениями от хозяев. Тут были преимущественно механизмы класса N и Р.

Нажимая на педали передними манипуляторами, они выехали на перекресток. Передний заметил у обочины грузовик, сообразил, что здесь что-то не так, и поднажал. Хотя приказа от Декстера не поступало, Нельсон выстрелил в робота и попал. Первый мех кувыркнулся, его конечности попали в собственный цепной привод. Ангел не вытерпела и тремя выстрелами уложила трех мехов. Грянул хор выстрелов и взрывов — ни одно оружие не звучало как другое, — и в этой какофонии Брэдли нажал на курок и ощутил удар в плечо.

Он целился в движущийся в самом конце маленькой колонны механизм, и когда вновь взглянул на дорогу, тот со скрежетом металла об асфальт катил, заваливаясь набок и рассыпая сноп искр.

— Остановитесь! Прекратить огонь! — заорал Декстер. Грохот стрельбы смолк, и остался слышен только лязг механизмов, скатывающихся в овраг. — Убрать их с дороги, быстро! — приказал Декстер.

Он махнул Брэдли, показывая рукой вниз, и мальчик помчался взглянуть на развороченные механизмы вблизи. На бегу ему показалось, что механизмы остались практически целы за исключением нескольких вмятин, но вблизи оказалось, что в каждом зияет по нескольку дыр. Он улучил момент и взглянул на раскрасневшегося Пола, который тяжело дышал, прикрыв глаза. Было не до разговоров.

Мужчины и женщины с помощью ключей ручного управления вновь оживили механизмы, кроме одного, у которого полностью снесло заднюю часть. Брэдли помог троим мужчинам поставить его на колеса и докатить до эвкалиптовой рощи. Там его опрокинули в яму и забросали ветками. Брэдли поискал взглядом робота, которого сам подстрелил, но уже не смог отличить его от прочих.

Мальчика охватило тревожное предчувствие. В ноздри бил острый запах трав и деревьев. Брэдли взбежал по склону вверх, отыскал винтовку, которую уже считал своей, и залег в траве рядом с Декстером.

Он просто втягивал в себя воздух и разглядывал винтовку, состоявшую из всяких сложных деталей. Декстер бросил ему три обоймы и коробку патронов в медных капсулях. Надпись на коробке гласила, что патроны бронебойные. Брэдли неловко возился с винтовкой, учась заряжать обойму, но вдруг встрепенулся и поставил оружие на предохранитель. Вдалеке послышался шум гусеничного механизма.

Он приближался. Перекресток сейчас ничем не отличался от всех прочих, никаких явных признаков засады, но отряд Мерсера установил на дороге две мины. Их было уже не отличить от асфальта. Брэдли знал, где они находятся, по ориентиру — белым камням, — и еще поверхность мин была более гладкой, чем асфальт.

Интересно, могут ли мехи почуять мины. Их органы чувств по некоторым параметрам превосходили человеческие, но кое в чем уступали. Брэдли понял, что никогда не задумывался о внутреннем мире механизмов — не больше, чем о внутреннем мире животных. Хотя понять механизмы не составляло труда. В принципе, их можно было оцифровать и детально изучить.

Лязг приближавшегося транспортника вытеснил из головы мальчика праздные размышления.

— Активируйте! — крикнул Декстер, и прозвучавшее в его голосе напряжение было созвучно возбуждению Брэдли.

Словно в видеоигре, из-за растущих вдоль дороги деревьев показалась большая гусеничная машина. Она была полна мехов, которые болтало и трясло, на прицепной платформе их тоже набилось множество. Когда Брэдли перевел взгляд на заминированный участок дороги, мины сразу же бросились ему в глаза, подобно паукам на белоснежной скатерти. Вся долина трепетала и переливалась в ярком свете. В нос били запахи, ладони холодила блестящая винтовка.

Брэдли показалось, что робот-водитель непременно заметит мины, остановится и отъедет назад. А мехи-пассажиры спрыгнут с платформ и покатятся по дороге, стреляя по людям лазерами, переделанными из промышленных в боевые. Брэдли доводилось слышать о механизмах, которые умудрялись обойти ограничительные программы и начинали сражаться. Брэдли крепче сжал винтовку. Он чувствовал близость Декстера, который тоже целился из странного оружия, наподобие телескопа, и Ангела, которая вполголоса ругалась, выжидая.

— Если бы они были как мы, то остановились бы при первых признаках заварушки, — пробормотал Декстер. — Затем рассредоточились бы по обеим сторонам дороги и атаковали, обойдя нас с флангов.

— Думаете, они так и сделают? — озадаченно спросил Брэдли.

— He-а. Нет у них того, что есть у нас.

— И что… что же это? — Брэдли было известно о разнообразных специальных возможностях, которыми обладали механизмы.

— Яйца.

Взгромоздившиеся на платформу гусеничной машины механизмы обозревали дорогу, цепляясь манипуляторами за борта на крутых поворотах.

И тут один из них заметил мины и выбросил по направлению к ним серворычаг. Передние мехи предупреждающе взвыли, гусеничный грузовик дал по тормозам и съехал на обочину. Остановился у края оврага, тяжко заскрежетал и дал задний ход.

С передней платформы грузовика спрыгнули три меха. Брэдли взял на мушку одного из них, и тут прогремела серия взрывов, заставив мальчика вздрогнуть и позабыть обо всем на свете.

Капот грузовика растворился в голубом облаке. С жутким грохотом прицепная платформа отлетела назад.

В воздухе замелькали точки, подобно темному фонтану, взлетали ввысь осколки и падали на склон оврага. Поблизости от Брэдли на землю шлепнулись крупные обломки механизмов, и он зарылся лицом в траву. Вскрикнул, когда его ударило по колену, потом что-то перелетело через него. По спине забарабанили камни.

Когда Брэдли поднял голову, то ожидал увидеть на дороге лишь груду обломков. В ушах звенело. Может, он совсем оглох? Сквозь дым он увидел, как от развороченного грузовика ковыляют несколько механизмов. Их было пять, и держались они вместе.

Он вскинул винтовку и поспешно выстрелил в переднего робота. Тот упал, Брэдли пальнул в следующего, потом еще раз, и видел он только вихрь теней и крутящиеся, движущиеся кляксы.

Стреляла Ангел, и Нельсон тоже, резкий треск выстрелов напоминал звук, который получается, когда бежишь вдоль забора, ведя по нему палкой. Через несколько секунд на дороге уже не осталось ни одного механизма.

Но два засели в овраге. Клубился серый дым.

Брэдли увидел, как из дыма, подобно сполоху света, выскочил механизм. И услышал, как вскрикнула и выругалась Ангел. С руки у нее потекла кровь.

В воздухе на миг мелькнул другой сполох света и миновал Ангела, но третий выбил у нее оружие, которое с громким треском разлетелось на детали. Брэдли прицелился в механизм и палил до тех пор, пока не потерял из вида его, а также второго, который осел на землю и затих.

Долину накрыла плотная тишина. Горел грузовик, но на дороге больше ничто не двигалось.

Ангел стонала, Нельсон бросился ей на помощь, на ходу вытаскивая походную аптечку. Убедившись, что с Ангелом все будет в порядке, Декстер и Брэдли медленно двинулись по направлению к дороге.

— Держу пари, что это был последний большой отряд. Теперь-то мы без проблем доставим наших беспризорников.

Брэдли с трудом переставлял ноги, они стали тяжелыми, как колоды. Он махнул Полу, который уже стоял на дороге, но не хотел ни с кем разговаривать. Воздух был каким-то хрустящим, напоенным всевозможными запахами, которые будто наслаивались друг на друга, подобно разным видам мороженого с сиропом.

— Эй! — крикнул из кабины грузовика Мерсер. — Тут у них еда!

Внимание всех присутствующих переключилось на кабину. Мерсер вытащил коробки с сухим пайком, несколько банок консервов и упаковку безалкогольного напитка.

— Это что-то новенькое — мехи возят с собой еду, — удивилась Ангел.

Несколько минут они поглощали провизию, пока не послышался крик Пола:

— Тут у них человек!

Пол стоял над телом мальчика, наполовину скрытым под мертвым мехом. И Брэдли понял, что отряд механизмов прикрывал собой этого парня, защищал от пуль.

— Он еще жив, — сказал Пол. — Только едва-едва.

— Еда предназначалась ему, — проговорил Мерсер.

Брэдли склонился над раненым. Пол бережно поддержал голову мальчика, но было ясно, что надежды нет: белое лицо говорило о большой кровопотере, лужа крови растекалась вокруг и уже подсыхала коричневатой ржавчиной. И здесь нет установки криоконсервации. Посиневшие губы затрепетали, и мальчик прошептал:

— Плохо… мама… больно…

— На идентификационной карточке записано, что парень находится под наблюдением мехов, — сказал Декстер.

— Как такое возможно? — спросила Ангел.

— Тут сказано, что он психически уязвимый. Эти механизмы оказывали ему медицинскую помощь.

Декстер перевернул корпус одного меха и обнаружил эмблему касты Н.

— Какого черта они спутались с мехами из армии южан? — раздраженно вопросил Нельсон, явно жалея, что не на ком сорвать зло.

— Простая случайность, — сказал Декстер. — Неразбериха. Наверное, они сочли, что поступают правильно, вывозя подопечного из зоны военных действий.

— Проклятие, — снова выругался Нельсон. Потом безмолвно зашевелил губами.

Брэдли встал на колени и прогнал с лица умирающего мух. Попробовал дать ему воды, только взгляд мальчика был уже далеко, вода ручейком стекала по щеке. Ангел пыталась осмотреть рану, но взгляд у нее был словно восковой.

— Проклятая война, — проговорил Нельсон. — Мехи, они виноваты в этом.

Брэдли взял у Пола саморазогревающуюся чашку бульона и еще раз попытался напоить мальчика. На вид тому было не больше пятнадцати, и он невидящим взглядом уставился в безоблачное небо. На руку ему села бабочка, трепеща крылышками в свете косых желто-золотых солнечных лучей, и запустила хоботок в подсыхающую коричневую кровь. Брэдли отрешенно подумал: «Разве бабочки едят кровь?» Тут раненый поперхнулся, бабочка взмыла вверх, и ее подхватил ветерок, а когда Брэдли снова взглянул вниз, мальчик был уже мертв.

Некоторое время они стояли возле тела. Дорога была усыпана обломками корпусов, клубками спутанных внутренностей механизмов, кусками взорванного грузовика. На сегодня с засадами покончено, и дорогу никто не собирался расчищать.

— Знаете, эти механизмы по оказанию медицинской помощи, они довольно умны, — проговорил Пол. — Просто они приняли неверное решение.

— Может статься, они были поумней этого мальчика, — заметил Брэдли. Погибший парень был не намного его младше, но глаза у него были пустые. — Но тем не менее он был человек.

Приподнятое настроение и душевный подъем, который Брэдли ощущал все утро, улетучились.

— Ну и дела, да? — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Другие тоже так делали, просто говорили что-то ветру и, пока тот уносил слова, начинали наводить порядок.

И все же яркость и жизненная сила воздуха пока оставались при нем. Никогда еще Брэдли не чувствовал себя настолько живым. Внезапно ласковый и защищенный мир, окружавший его с рождения, показался ему ограниченным и лживым, показался западней. Все человеческое общество обитало в коконе, в бархатном чехле, за которым присматривали механизмы.

Люди давно нашли альтернативу войне: материальные блага. И простая человеческая доброта. Человеческая доброта.

Может, отныне все это в прошлом.

Ничего, не беда. Не то чтобы теперь они обрели мир, который хотели, но жизнь острую и пикантную, с зернистым привкусом войны. Прежде Брэдли обитал в кристальных мирах разума под спокойными безукоризненно-чистыми покровами, и его тело истосковалось по сырой земле и ее влажным тайнам.

Нельсон вместе с Мерсером собирали знаки отличия мехов.

— Хочешь АВ? Здесь мы нашли одного. Должно быть, его настигли и прихватили с собой эти рабочие мехи, — сказал Брэдли Нельсон.

— Я только запишу серийные номера, — машинально отвечал Брэдли, не желая разговаривать с Нельсоном больше, чем необходимо. И ни с кем другим тоже. Слишком уж много болтовни.

Он занес цифры в свой коммутатор, потом спихнул корпуса мехов с дороги.

К нему подошел Декстер и спросил:

— Уверен, что не хочешь взять один? — В руках у него был лазер одного из мехов-конфедератов. Черный, ребристый, блестящий. Ангел сохранит один на память. Наверное, всю жизнь будет рассказывать историю о своем ранении и показывать лазер, который, быть может, ранил ее.

Брэдли взглянул на элегантную и странно чувственную вещицу, заманчиво блестевшую на солнце.

— Нет.

— Уверен?

— Уберите эту проклятую штуковину.

Декстер озадаченно взглянул на него и отошел прочь. Брэдли смотрел на мехов, которых сталкивал с дороги, и пытался думать о том, как они отличались от того мальчика, который, скорее всего, был глупее их, но мысли затуманивало воспоминание о том, как приятно было держать в руках винтовку, вдыхать сладкий запах травы и стрелять по целям, которые появлялись на перекрестке в ярком солнечном свете. Размышлять на такой полуденной жаре было сложно, и вскоре Брэдли вообще перестал думать. Так проще.

Ей предстояло испечься, и все потому, что она не смогла кое-кого заморозить.

— Оптический, — велела Клэр. Эрма подчинилась.

Вокруг них кипящей равниной простиралось Солнце. Клэр прибавила мощности воздушному кондиционеру, но это мало помогло.

Из желтовато-белой пены вырывались гейзеры — ярко-красные и актинически-фиолетовые. Корональная дуга едва выглядывала из-за горизонта, напоминая обручальное кольцо, наполовину воткнутое в кипящую белую грязь. Монстр длиной более двух тысяч километров, длинный, гладкий, тонкий и гневно-малиновый.

Клэр приглушила освещение в кабине. Когда-то она прочитала, что в темноте людям кажется, что им прохладнее. Температура в кабине была нормальной, однако Клэр начала потеть.

Снизив яркость желтых и красных оттенков на большом экране перед собой, она заставила раскаленные добела солнечные бури казаться голубоватыми. Может быть, это обманет и ее подсознание.

Клэр развернула зеркало, чтобы рассмотреть корональную дугу. Благодаря преломлению лучей ее изображение выглядывало из-за солнечного горизонта, поэтому Клэр видела дугу заранее. Орбита ее корабля шла по ниспадающей кривой вытянутого эллипса, а нижняя ее точка была рассчитана так, чтобы соприкоснуться с вершиной дуги. Пока что наложенная на орбиту расчетная траектория упиралась точно в цель.

Программы, разумеется, не волнует жара. Гравитация — штука прохладная и спокойная. Жара — это для инженеров. А Клэр — всего лишь пилот.

В виртуальной рабочей среде, в которую она сейчас погрузилась, сенсорные органы управления выдавали ей абстрактные расстояния до реального физического окружения — фонтанов яростного газа и молотящих по обшивке фотонов. Разумеется, Клэр не держала зеркало, но ощущение было именно таким. Легкое перышко в руках и бодрящая комнатная температура.

Оптический блок висел на шарнирах высоко над кораблем — настолько далеко от термозащитного экрана, что получал всю дозу солнечного жара и быстро нагревался. Он скоро расплавится, несмотря на систему охлаждения.

Ну и пусть. К тому времени он ей будет уже не нужен. И она сама окажется под солнечными лучами.

Клэр протянула виртуальные руки и повернула зеркало. Все виртуальные изображения затмевало нечто вроде глянцевой пленочки, которую не могла стереть даже Эрма, ее сим-компьютер. Они выглядели слишком хорошо. Зеркало уже покрылось щербинами, что было видно по изображению дуги, но сим упорно показывал его в идеальном состоянии.

— Цвет — это индикатор температуры, правильно? — спросила Клэр.

КРАСНЫЙ ОБОЗНАЧАЕТ УРОВЕНЬ 7 МИЛЛИОНОВ ГРАДУСОВ ПО КЕЛЬВИНУ.

«Ох уж эта кокетливая Эрма, — подумала Клэр. — Никогда не даст прямой ответ, пока ее не начнешь упрашивать».

— Покажи крупно верхушку дуги.

Перед глазами заскользил бурлящий солнечный ландшафт, уносясь назад. Корональная дуга представляла собой семейство трубчатых магнитных силовых линий, переплетенных столь же замысловато, как викторианская кружевная салфеточка. Ее основание, уходящее в фотосферу, удерживалось на месте густой и медлительной плазмой. Клэр увеличила изображение дуги. Самое горячее из всех достижимых мест Солнечной системы, и ее добыча оказалась именно здесь.

ЦЕЛЬ ОБНАРУЖЕНА И ОПОЗНАНА СПУТНИКОМ СОЛНЕЧНОГО ДОЗОРА. ОНА НА САМОЙ ВЕРШИНЕ ДУГИ. ОНА ТАКЖЕ ОЧЕНЬ ТЕМНАЯ.

— Конечно, дурочка. Это же дыра.

Я СЕЙЧАС ПОЛУЧАЮ ДОСТУП К СВОЕЙ АСТРОФИЗИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЕ.

Идеальная Эрма аккуратно сменила тему.

— Покажи мне ее с цветовым кодированием.

Клэр стала разглядывать круглое черное пятнышко. Совсем как муха, угодившая в паутину. Что ж, она хотя бы не дергается, и лапок у нее нет. Магнитные пряди покачивались и колыхались, как пшеница под летним ветерком. При этом цветовом кодировании трубки магнитных потоков изображались синими и смотрелись как-то зловеще. Но на самом деле это были обычные магнитные поля, а с ними Клэр работала каждый день. Странностью здесь была темная сфера, которую они удерживали. И голубые пряди, крепко сжимающие черную муху.

А это оказалось удачей. Иначе спутники наблюдения за Солнцем никогда бы ее не заметили. В открытом космосе нет задачи труднее, чем отыскать это угольно-черное пятнышко. Поэтому его никто и никогда не видел — до сих пор.

ТЕПЕРЬ НАША ОРБИТА ПОДНЯЛАСЬ ВЫШЕ УРОВНЯ ПЛОТНОЙ ПЛАЗМЫ. Я МОГУ УЛУЧШИТЬ РАЗРЕШЕНИЕ, ПЕРЕЙДЯ В РЕНТГЕНОВСКИЙ ДИАПАЗОН. СДЕЛАТЬ?

— Сделай.

Пятно набухло. Прищурившись, Клэр разглядывала в этом охристом свете трубки магнитных потоков. В рентгеновских лучах они выглядели четкими и скрученными. Но вблизи пятна силовые линии расплывались. Возможно, они здесь спутывались, но скорее всего причиной было пятно, искажавшее картинку.

— А ты, оказывается, девушка стеснительная…

Она увеличила рентгеновское изображение. В жестких лучах горячие структуры видны лучше всего.

Пятно. Свет там был смятым, крученым, перемешанным ложкой.

Муха, угодившая в паутину, а затем поджаренная над костром. А Клэр нужно приблизиться, опалить свои волосы, сфотографировать ее. И все потому, что она не смогла кое-кого заморозить.

Легкой походкой она шла по коридору, находящемуся в трехстах метрах под шлаковыми равнинами Меркурия, поглядывая на пенистые фонтанчики в фойе ее жилого комплекса. Почти ни на что не обращая внимания, разве только на свежий запах фонтанов. Вода здесь была наилучшая — пресная, с полюсов, а не рециркулированная бурда, которую приходилось терпеть в полетах. Клэр глубоко вдохнула насыщенный мельчайшими капельками воздух. Тут ее и сцапали.

— Клэр Эмбрейс, я произвожу формальную строгую блокировку.

Он вставил сустав среднего пальца в локтевой разъем Клэр, и она ощутила холодный щелчок. Ее системы застыли. Не успела она пошевелиться, как целые командные цепочки в ее встроенных компьютерах прервались.

Ощущение было такое, будто ей ампутировали пальцы. Финансовые пальцы.

Шокированная, Клэр могла лишь разглядывать его — неприметный, как мышь, из тех, кто сливается с фоном. Идеальный для такой работы. Никто из ниоткуда, полный сюрприз.

Он отступил на шаг:

— Мне очень жаль. «Исатаку инкорпорейтед» приказала мне сделать это быстро.

Клэр подавила непроизвольное желание ударить его. Он выглядел жителем Луны, худой и бледный. Может, весит он чуть больше ее, но противник примерно равный. А как это было бы приятно…

— Я смогу им заплатить, как только…

— Они сказали, что хотят получить все немедленно. — Он пожал плечами, извиняясь, но челюсти были стиснуты. Он привык к таким сценам.

Клэр вспомнила, что вроде бы видела его в каком-то баре возле Вершины. На Меркурии живет не более тысячи человек, и почти все, как и она, занимаются добычей руды.

— «Исатаку» следовало сохранить мне кредит, — заметила она, потирая локоть. Инъекция программ не должна причинять боль, но это всегда больно. Нечто связанное с нервно-мышечными пересечениями. — Из-за этого мне будет трудно даже доставить «Серебряный лаггер» обратно.

— О, они дадут вам путевой кредит под корабельные припасы. И разумеется, аванс за груз руды. Но небольшой.

— Не такой большой, чтобы помочь мне выбраться из долговой ямы.

— Боюсь, что так.

— Очень благородно.

Он проигнорировал ее сарказм:

— Они хотят, чтобы корабль был доставлен на Луну.

— Где они его конфискуют.

Она направилась к своей квартире. Клэр знала, что такой исход близок, но из-за суматохи при подготовке документов для доставки партии руды проявила беспечность. Агенты вроде этого типа с Луны обычно наносили своим жертвам удар у них дома, а не в коридоре. И Клэр держала в квартире парализатор, в удобном месте возле двери.

Так, его надо отвлечь.

— Я хочу заявить протест.

— Подайте его в «Исатаку».

А парень работает четко и эффективно, наверное, ему сегодня предстоит доставить еще дюжину порций плохих новостей. Занятой человек.

— Нет, вашему нанимателю.

— Моему? — Это его проняло — каменная челюсть удивленно отвисла.

— За… — она резко свернула за угол к своей квартире, улучив момент, чтобы тайком достать одну штучку, — умышленное проникновение в мои внутренние системы.

— Эй, я и не прикасался к вашим…

— Я это почувствовала. Такие пронырливые штучки… ух! — Пожалуй, можно немного поприкидываться, хотя бы развлечься немного.

— У меня тройная блокировка, — оскорбился он. — Я просто не смогу считывать информацию у клиента. Можете спросить…

— Заткнись.

Клэр торопливо подошла к двери квартиры и разблокировала ее сигналом внутреннего компьютера. Подходя, она ощущала его — в трех шагах сзади.

Ну, начали! Нога через порог, повернуться направо, выхватить парализатор из зажима на стене, обернуться, нацелить и… Она не смогла выстрелить.

— Проклятие! — процедила она.

Он заморгал и попятился, подняв руки ладонями к ней, словно защищаясь от выстрела.

— Что? Вы пошли бы на убийство ради дряхлого рудовоза?

— Это мой корабль. А не «Исатаку».

— Леди, я все равно не понимаю, какой в этом смысл. Если бы вы меня грохнули, то не прошло бы и дня, как за вами явились бы тяжеловесы.

— Не явились бы, если бы я тебя заморозила.

Его рот приоткрылся, начиная изумленно произносить «з», и тут его охватил гнев:

— Превратить меня в бревно, чтобы успеть смыться? Да я вас засыплю исками по уши и отрежу их в залог.

— Да, да, — устало пробормотала Клэр. Этот тип — сплошные клише. — Но пока ты очухаешься, я уже буду на орбите вокруг Луны, и если подвернется хорошая сделка…

— То выручки, может быть, и хватит, чтобы заплатить мне за ущерб.

— И рассчитаться с «Исатаку».

Она сунула парализатор в зажимы на стене.

— Вы никогда столько не заработаете.

— Ладно, это была долгосрочная идея.

— Леди, я просто доставлял послание, так? Вел себя дружелюбно и мирно, так? А вы выхватили…

— Пошел вон. — Она терпеть не могла, когда мужчины переходили от страха к гневу, а затем к оскорблениям, и все это меньше чем за минуту.

Он убрался. Она вздохнула и заперла дверь.

Время выпить, это уж точно. Потому что больше всего ее беспокоило не то, что «Исатаку» лишила ее права выкупа закладной, а собственная бесхарактерность.

Она не смогла заставить себя завалить этого типа, вырубить его на десять мегасекунд или около того. Выстрел парализатора заморозил бы его, вырвал из повседневной жизни, обрубил отношения, вырезал из его памяти дни, которые возместить невозможно.

В ее случае нерешительность была обоснованной. Ее дядю как-то заморозили более чем на год, и потом он так и не сумел склеить рассыпавшиеся кусочки своей жизни. Клэр еще девочкой видела, в кого он превратился.

Когда начинаешь с собой откровенничать, это обычно плохо заканчивается. Какое замечательное время для открытия, что у нее больше принципов, чем ей нужно.

И как ей вырваться из когтей «Исатаку»?

Теперь арка возвышалась над солнечным горизонтом — мерцающая голубовато-белая дуга высотой две тысячи километров.

И даже прекрасная в рентгеновских лучах — змеистые полосы струятся вниз, подмигивая горячими алыми пятнышками. Чрезвычайно красиво, чрезвычайно опасно. И совсем не то место, где полагается находиться рудовозу.

— Время для развода, — сказала Клэр.

ТЫ УДИВИТЕЛЬНО ТОЧНА. ДО ОТДЕЛЕНИЯ ОТ ШЛАКОВОГО ЩИТА ОСТАЛОСЬ 338 СЕКУНД.

— Не надо меня опекать, Эрма.

Я ИСПОЛЬЗУЮ СВОИ ПРОГРАММЫ СИМУЛЯЦИИ ЛИЧНОСТИ НАСТОЛЬКО УМЕЛО, НАСКОЛЬКО ПОЗВОЛЯЮТ МОИ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ мощности.

— Не трать компьютерное время зря — это неубедительно. Обрати внимание на обзор, а уже потом на отделение.

ОБЗОР ВО ВСЕМ СПЕКТРАЛЬНОМ ДИАПАЗОНЕ ПОЛНОСТЬЮ АВТОМАТИЧЕСКИЙ, КАК ЕГО И НАСТРОИЛ СОЛНЕЧНЫЙ ДОЗОР.

— Проверь его еще раз.

ЭТОТ СОВЕТ, НЕСОМНЕННО, ПОЙДЕТ МНЕ НА ПОЛЬЗУ.

«Невозмутимый сарказм», — решила Клэр. Звонкий голосок Эрмы звучал в ее сознании, и выключить его было невозможно. Сама же Эрма была интерактивным разумом, расположенным частично внутри ее и частично в системах корабля. Без нее и ее роботов управление «Серебряным лаггером» оказалось бы невозможным.

А пролет над бурлящим солнечным котлом может оказаться невозможным даже с ними, подумала Клэр, разглядывая вырастающий впереди оранжево-желтый цветок.

Она развернула корабль так, чтобы он находился в самом центре отбрасываемой щитом тени. Эта зазубренная глыба шлака начала вращаться.

— Из-за чего возникло это вращение?

Когда они начали спуск к Солнцу по параболической траектории, угловой момент щита был равен нулю.

ИЗ-ЗА ВОЗДЕЙСТВИЯ ПРИЛИВНЫХ СИЛ НА АСИММЕТРИЧНОЕ ТЕЛО ЩИТА.

— Я об этом не подумала.

Идея как раз и заключалась в том, чтобы нагретая сторона шлакового щита была обращена к Солнцу. Теперь из-за вращения щита это тепло частично излучалось на корабль. Шишковатая корка, которую Клэр слепила из разного мусора на орбите Меркурия, теперь тлела в инфракрасных лучах. Дальняя сторона щита стала плавиться.

— Это может нас сильно нагреть?

МЕЛКИЕ КОЛЕБАНИЯ. МЫ УЖЕ УЛЕТИМ, КОГДА ЭТО СТАНЕТ ИМЕТЬ ЗНАЧЕНИЕ.

— Как там камеры?

Клэр стала наблюдать за тем, как робот закрепляет одну из наружных матриц формирования изображений. Ей удалось уговорить Институт солнечного дозора включить стоимость этих инструментов в ее комиссионные. Если робот сломает одну из матриц, это станет для нее прямым убытком.

ВСЕ ОТКАЛИБРОВАНЫ И ЗОНИРОВАНЫ. ВО ВРЕМЯ ПРОХОЖДЕНИЯ НАД ЦЕЛЬЮ У НАС БУДЕТ ТОЛЬКО 33,8 СЕКУНДЫ ДЛЯ НАБЛЮДЕНИЙ. НА ПЕРЕСЕЧЕНИЕ САМОЙ ПЕТЛИ УЙДЕТ 4,7 СЕКУНДЫ.

— Надеюсь, ученым понравится то, что они увидят.

Я РАССЧИТАЛА, ЧТО ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕХА, УМНОЖЕННАЯ НА ОЖИДАЕМУЮ ПРИБЫЛЬ, ПРЕВЫШАЕТ 62 МИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ.

— Я сторговалась на семьдесят пять миллионов комиссионных за этот полет. — Значит, Эрма полагает, что ее шансы сделать снимки червя…

ВЕРОЯТНОСТЬ СДЕЛАТЬ УСПЕШНЫЕ СНИМКИ ВО ВСЕХ ВАЖНЫХ ЧАСТОТНЫХ ДИАПАЗОНАХ СОСТАВЛЯЕТ 83 ПРОЦЕНТА.

Пора завязывать с устным счетом — Эрма всегда считает быстрее.

— Будь готова сбросить щит. Потом я подкину в топку позитрончиков. Вверх и прочь. Здесь становится жарковато.

ТЕМПЕРАТУРА В КАБИНЕ ПО-ПРЕЖНЕМУ РАВНА 22,3 ГРАДУСА ПО ЦЕЛЬСИЮ.

Клэр увидела, как среди добела раскаленных перьев плазмы вздымается пузырь размером с Европу. Непрерывно кипящая ярость.

— Ну, может быть, у меня разыгралось воображение, но все равно давай схватим информацию и смоемся, ладно?

Научного сотрудника Института солнечного дозора одолевали подозрения, но он очень хорошо это скрывал.

Клэр не могла разгадать выражение его вытянутого лица — плоскости и выступающие кости, кожа натянута, как на барабане. Такой стиль был популярен среди пионеров на астероидах полвека назад. Длинное, феноменально гибкое тело, подходящее для узких коридоров, большие руки. Со своеобразной грацией худого человека ученый обхватил ногами ножки стула и уставился на нее, склонив голову и улыбаясь настолько, чтобы не казаться грубым. Ровно настолько, не больше.

— Так это вы будете делать предварительное исследование?

— Не бесплатно. Презрительная усмешка.

— Не сомневаюсь. У нас есть специально разработанный корабль, почти готовый к старту с окололунной орбиты. Боюсь, что…

— Я могу сделать это немедленно.

— Вам, несомненно, известно, что мы отстаем от графика…

— Это на Меркурии знают все. Свой первый зонд вы потеряли.

Ученый переплел толстые и длинные пальцы, изобразив большой интерес к тому, как они смотрятся вместе. «Возможно, ему неловко вести переговоры с женщиной, — подумала Клэр. — А может быть, он даже не любит женщин».

И все же его внешность ее странно тревожила — сплавом хрупкости и мускулистой мужественности. Поскольку он изучает свои пальцы, она тоже может заняться разглядыванием. Клэр лениво задумалась над тем, характерны ли удлиненные пропорции для всех его конечностей. Нет, все это сказки. Однако было бы интересно это выяснить. Но сперва дело, потом удовольствие.

— Очевидно, автопилот подвел корабль слишком близко, — заключил ученый. — Светопреломление объекта несколько неожиданное, и это затрудняет навигацию. И мы пока не можем сказать точно, в чем эта трудность заключается.

Клэр предположила, что он раздосадован неудачей и пытается этого не показывать. Люди начинают так себя вести, когда вынуждены плясать на веревочках, которые дергают на Земле. И им приходится любить зарплату больше, чем себя.

— У меня на борту много свободного места, — заметила Клэр. — Я могу укрыть диагностические приборы, уберечь их от перегрева.

— Сомневаюсь, что ваш рудовоз имеет нужные технические характеристики.

— Да что тут может быть сложного? Я ныряю, ваши приборы делают снимки, я быстро улетаю.

Он фыркнул:

— Ваш корабль не приспособлен для приближения к Солнцу. Только у исследовательских кораблей есть все необходимые…

— У меня покрытие из фреснеля. — Дорогая облицовка, отражающая фотоны всех рас, вероисповеданий и цветов.

— Этого недостаточно.

— Я использую шлаковый щит. Кроме того, у меня достаточно мускулов. Полетев с пустыми трюмами, я могу смыться очень быстро.

— Наш корабль был очень тщательно спроектирован…

— Правильно, и вы его потеряли.

Ученый снова принялся разглядывать пальцы. Крепкие, жилистые и одновременно толстые. Может быть, он в них влюблен? Клэр решила заполнить паузу, представляя некоторые интересные действия, которые он может сделать такими пальцами. Она давно усвоила, что при многих переговорах большую часть работы делает молчание.

— Мы… отстаем от графика нашего исследования. Ага, признался.

— Эти типы на Луне считают, что обязаны руководить буквально всем.

Он энергично кивнул:

— Мы ждали месяцы. А ведь червь может упасть на Солнце в любой момент! Я им говорил снова и снова…

Каким-то образом Клэр ухитрилась переключить его на режим потока жалоб. Целую минуту он распинался насчет тупых невежд, которые только просиживают штаны перед экранами, не имея практического опыта. Она изобразила сочувствие и стала любоваться тем, как его руки сжимаются, бугрясь мускулами. «Сначала дело», — пришлось ей напомнить самой себе.

— Так вы думаете, что он может просто… ну… улететь?

— Червь? — Он моргнул, выплывая из потока жалоб. — Чудо уже то, что мы вообще его обнаружили. Он может в любой момент упасть на Солнце.

— В таком случае быстрота важнее всего. Вы… э-э-э… можете распоряжаться вашим местным бюджетом?

— Да. — Он улыбнулся.

— В сущности, речь идет о мелкой сумме. Сто миллионов.

— Это не мелочь. — Ученый быстро и сильно нахмурился.

— Ладно, пусть будет семьдесят пять. Но только наличными, хорошо?

Большая магнитная дуга возносилась над длинным и слегка изогнутым солнечным горизонтом. Расставивший ноги великан, только без туловища.

Клэр так откорректировала орбиту, чтобы скользнуть в нескольких километрах над верхней точкой арки. Внутри ее распускались красные цветы — водородная плазма, нагретая токами, которые порождают магнитные поля. Скороварка длиной тысячи километров.

Она простояла здесь месяцы и могла простоять годы. Или же взорваться в ближайшие несколько минут. Предсказывать, когда арки извергнут солнечные вспышки, — это крупный научный бизнес, прогноз погоды в Солнечной системе, за которым пристально следят. Вспышка могла поджарить рабочих в поясе астероидов. Солнечный дозор наблюдает за всеми арками. Так они и обнаружили червя.

Трубки потока набухли.

— Уже есть изображение?

ДОЛЖНО БЫТЬ, НО СНИЗУ ИДЕТ ИЗБЫТОЧНЫЙ СВЕТ.

— Тоже мне новость! Здесь все избыточное.

ПО ДАННЫМ СО СПУТНИКОВ, ДИАМЕТР ОБЪЕКТА НЕСКОЛЬКО СОТЕН МЕТРОВ. НО Я ВСЕ ЕЩЕ НЕ МОГУ ЕГО ОБНАРУЖИТЬ.

— Проклятие!

Клэр рассматривала трубки потока, отслеживая некоторые от вершины арки до утолщения в ее основании, которым она держалась за бурлящее Солнце. Неужели червь упал? Он мог соскользнуть по этим магнитным линиям, шлепнуться в густое и более прохладное море плазмы. Потом он начнет падать до самого ядра звезды, пожирая ее. Вот реальная причина, почему на Луне так торопятся «изучить» червя. Страх.

— Где он?

ЦЕЛЬ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ОБНАРУЖЕНА. ОБЛАСТЬ НА ВЕРШИНЕ АРКИ ИСПУСКАЕТ СЛИШКОМ МНОГО СВЕТА. ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ОБОСНОВАНИЙ ЭТОМУ НЕТ.

— К черту теорию!

ВРЕМЯ ДО НАЧАЛА МИССИИ: 12,6 СЕКУНДЫ.

Арка рванулась навстречу, стремительно набухая. Клэр увидела, как тонкие волоконца внутри ее то вспыхивают, то гаснут, когда токи проходят по пути наименьшего сопротивления, постоянно удерживая равновесие между горячей плазмой внутри и магнитными стенами снаружи. Если сжать магнитный кулак, то плазма ответит ослепительным свечением. Сжатие — свет. Сжатие — свет. То, что природа смогла сотворить такое замысловатое диво и направить его по дуге над бушующим Солнцем, было чудом, но восхищаться им сейчас Клэр была не в настроении…

Пот заливал глаза, стекал по подбородку. Теперь никакие трюки с освещением не помогут забыть о жаре. Клэр заставила себя вдыхать и выдыхать.

Шлаковый щит принял на себя основной удар. Но в нижней точке параболической орбиты гигантский солнечный горизонт простирался раскаленным добела океаном во всех направлениях.

НАША ВНУТРЕННЯЯ ТЕМПЕРАТУРА ПОВЫШАЕТСЯ.

— Еще как. Найди червя!

ИЗБЫТОЧНЫЙ СВЕТ НЕ ОСЛАБЕВАЕТ… НЕТ, ПОГОДИ. ОН ПРОПАЛ. ТЕПЕРЬ Я ВИЖУ ЦЕЛЬ.

Клэр шлепнула по подлокотнику кресла и испустила радостный вопль. Стенной экран показывал вершину арки. Они опускались к ней, скользя над самой верхушкой, и… вот он.

Темный шар. Или червь на дне гравитационного колодца. И совсем не похож на муху. Он устроился на силовых линиях подобно черному яйцу на бело-голубой соломе. Черное пасхальное яйцо, которое спасет Клэр и корабль от «Исатаку».

СЪЕМКА НАЧАТА. ОТКЛИК ПО ВСЕМУ СПЕКТРУ.

— Браво.

СЛОВО ВЫРАЖАЕТ ВОСТОРГ, НО ТВОЙ ГОЛОС — НЕТ.

— Я нервничаю. И плата за этот полет мне, конечно, поможет, но ее все равно не хватит, чтобы сохранить этот корабль. Или тебя.

НЕ ОТЧАИВАЙСЯ. Я СМОГУ НАУЧИТЬСЯ РАБОТАТЬ С ДРУГИМ КАПИТАНОМ.

— Для этого требуются большие способности к межличностному общению, старушка Эрма. Вообще-то я волновалась не за тебя.

Я ЭТО ПОДОЗРЕВАЛА.

— Если я потеряю этот корабль, мне придется искать какую-нибудь работу для сурков.

На это у Эрмы не нашлось готового ответа, и она сменила тему:

ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕРВЯ УМЕНЬШАЕТСЯ.

— Что?!

По мере того как они проносились над аркой, изображение съеживалось. По краям его размывала рябь сдавленного и скрученного света. Вокруг черного центра Клэр увидела пляшущие радуги.

— Что происходит? — Ее охватил внезапный страх: а вдруг эта штуковина падает, погружаясь в Солнце?

ОТНОСИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО. ПО МЕРЕ НАШЕГО ПРИБЛИЖЕНИЯ СЖИМАЕТСЯ САМО ИЗОБРАЖЕНИЕ.

— Невозможно. Предметы выглядят крупнее, когда к ним приближаешься.

НО НЕ ЭТОТ ОБЪЕКТ.

— Неужели червоточина сжимается?

ОТМЕТКА! ПОЛОВИНА СЪЕМКИ ЗАВЕРШЕНА.

Клэр вспотела, и причиной тому была не жара.

— Что происходит?

Я ПОКА ЕЩЕ НЕ ПОДКЛЮЧИЛА СЕКЦИЮ ЗАПАСНЫХ ТЕОРИЙ.

— Как это утешает. Мне всегда становится лучше после симпатичной и приятной теории.

Червоточина внешне продолжала сжиматься, а дуга теперь стала отдаляться. Странных ярких радуг по окружности темного пятна стало больше. Вскоре они полностью скрыли изображение. Клэр заерзала.

ОТМЕТКА! СЪЕМКА ЗАВЕРШЕНА.

— Отлично. Роботы развернуты?

КОНЕЧНО. ДО ОТДЕЛЕНИЯ ОТ ЩИТА ОСТАЛОСЬ 189 СЕКУНД. НАЧАТЬ ОТСЧЕТ?

— Мы сделали все снимки, которые они хотели?

ВО ВСЕМ СПЕКТРЕ. ВЕРОЯТНАЯ ПРИБЫЛЬ — 75 МИЛЛИОНОВ.

Клэр еще раз завопила:

— Их хотя бы хватит на хорошего юриста, а может быть, чтобы заплатить штрафы.

ЭТО КАЖЕТСЯ ГОРАЗДО МЕНЕЕ ВЕРОЯТНЫМ. А ПОКА Я НАШЛА ОБЪЯСНЕНИЕ АНОМАЛЬНОМУ СЖАТИЮ ИЗОБРАЖЕНИЯ. У ЧЕРВОТОЧИНЫ ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ МАССА.

— Антивещество?

НЕТ. ЕЕ ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННАЯ КРИВИЗНА ПРОТИВОПОЛОЖНА НОРМАЛЬНОЙ МАТЕРИИ.

— Не понимаю.

Червоточина соединяет две области пространства, иногда это точки, разделенные множеством световых лет, — это она знала. Они были остатками первозданной горячей Вселенной, морщинками, которые не смогло разгладить даже ее расширение. Материя могла проходить сквозь один конец червоточины и появляться на другом ее конце — субъективно мгновение спустя. Вот вам и путешествия со сверхсветовой скоростью.

Эрма объясняла, используя свой канал высокоскоростной связи. Клэр слушала, едва успевая схватывать суть.

Имелась вероятность того, что за пятнадцать миллиардов лет, миновавшие после рождения червоточины, один из ее концов проглотил больше материи, чем другой. Если один конец застрял внутри звезды, то он поглотил огромную массу. И локально стал более массивным.

Но материя, льющаяся в приемный конец, выбрасывается на другом конце. Локально это выглядит так, словно выбрасывающий конец теряет массу. И пространство-время вокруг него искривляется в сторону, противоположную относительно принимающего конца.

— Поэтому он и выглядит как отрицательная масса?

ДОЛЖЕН ВЫГЛЯДЕТЬ. ПОЭТОМУ ОН ОТТАЛКИВАЕТ МАТЕРИЮ. А ДРУГОЙ КОНЕЦ ПРИ ЭТОМ ВЕДЕТ СЕБЯ КАК ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ, ОБЫЧНАЯ МАССА И ПРИТЯГИВАЕТ МАТЕРИЮ.

— В таком случае почему он не улетает от Солнца?

УЛЕТИТ И ЗАТЕРЯЕТСЯ В МЕЖЗВЕЗДНОМ ПРОСТРАНСТВЕ, НО ЕГО УДЕРЖИВАЕТ МАГНИТНАЯ АРКА.

— Откуда мы знаем, что у него отрицательная масса? Я видела лишь…

Эрма вывела на экран изображение:

ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ МАССА ДЕЙСТВУЕТ КАК РАССЕИВАЮЩАЯ ЛИНЗА ДЛЯ ПРОХОДЯЩЕГО РЯДОМ СВЕТА. ВОТ ПОЧЕМУ НАМ КАЗАЛОСЬ, ЧТО ОНА СЪЕЖИВАЕТСЯ, КОГДА МЫ НАД НЕЙ ПРОЛЕТАЛИ.

Клэр знала, что обычная материя фокусирует свет, подобно собирательной линзе. Взглянув на экран, она сразу увидела, что конец червоточины с отрицательной массой преломляет свет противоположным образом. Входящие лучи отклонялись в стороны, оставляя перед собой темный туннель. Они пролетали поперек этого туннеля, ныряя в него, поэтому кажущийся размер червоточины уменьшался.

— Но чтобы так сильно сфокусировать свет, нужна целая звезда.

ВЕРНО. ОДНАКО ЧЕРВОТОЧИНЫ УДЕРЖИВАЮТСЯ ВМЕСТЕ ЭКЗОТИЧЕСКОЙ МАТЕРИЕЙ, СВОЙСТВА КОТОРОЙ НАМ ПОКА СОВЕРШЕННО НЕИЗВЕСТНЫ.

Клэр не любила лекции, даже когда их читают с большой скоростью. Но у нее в голове уже забрезжила идея…

— Значит, этот червь не упадет на Солнце?

ОН НЕ МОЖЕТ УПАСТЬ. Я БЫ ДАЖЕ ПРЕДПОЛОЖИЛА, ЧТО ОН ЗАСТРЯЛ ЗДЕСЬ, ВЫБИРАЯСЬ НАРУЖУ ПОСЛЕ СТОЛКНОВЕНИЯ С СОЛНЦЕМ.

— Ученые будут счастливы. Червь не сожрет ядро. ВЕРНО. И ЭТО ДЕЛАЕТ НАШИ РЕЗУЛЬТАТЫ ЕЩЕ БОЛЕЕ ВАЖНЫМИ.

— Более важными, но не более ценными.

Работа за фиксированную плату всегда действовала ей на нервы. Ты можешь выложиться и добиться выдающихся результатов, но получишь столько же, как если бы работала спустя рукава.

НАМ НЕОБЫКНОВЕННО ПОВЕЗЛО, ЧТО МЫ ЗАМЕТИЛИ СТОЛЬ РЕДКИЙ ОБЪЕКТ. ЧЕРВОТОЧИНЫ НАВЕРНЯКА РЕДКИ, А ЭТА ВРЕМЕННО ЗАДЕРЖАЛАСЬ ЗДЕСЬ. МАГНИТНЫЕ АРКИ ЖИВУТ ЛИШЬ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ…

— Погоди-ка. Насколько велика эта штуковина?

ПО МОИМ РАСЧЕТАМ, ОКОЛО 10 МЕТРОВ В ПОПЕРЕЧНИКЕ.

— Значит, в институте ошиблись — она маленькая.

ОНИ НЕ ЗНАЛИ ОБ ЭТОМ ЭФФЕКТЕ ПРЕЛОМЛЕНИЯ И ИНТЕРПРЕТИРОВАЛИ ДАННЫЕ, ИСПОЛЬЗУЯ ОБЫЧНЫЕ МЕТОДЫ.

— Нам повезло, что мы вообще ее видим.

ОНА УНИКАЛЬНА, РЕЛИКТ ПЕРВОЙ СЕКУНДЫ ЖИЗНИ НАШЕЙ ВСЕЛЕННОЙ. КАК КАНАЛ ПЕРЕХОДА В ДРУГУЮ ЕЕ ТОЧКУ, ОНА МОЖЕТ…

— Стоить целое состояние.

Клэр размышляла быстро. Эрма, вероятно, была права — семьдесят пять миллионов не спасут ее и корабль. Но теперь она знала нечто такое, чего не знал никто. И здесь она в первый и в последний раз.

— Отмени сброс щита.

НЕ СОВЕТУЮ. ТЕРМИЧЕСКАЯ НАГРУЗКА БУДЕТ БЫСТРО ВОЗРАСТАТЬ.

— Ты программа, а не офицер. Выполняй.

Клэр стала действовать, уступив порыву.

В этом и заключается разница между инженерами и пилотами. Инженеры продолжают сомневаться и подсчитывать, даже когда их уже убедили. Пилоты — никогда.

Они просто выходят на нужную орбиту и не потеют над цифрами.

Потеют. Клэр старалась не воспринимать свой запах.

Думай о чем-нибудь прохладном. Теория.

Полулежа на кожаной кушетке, Клэр вспоминала инструктаж у научного сотрудника. Графики, замысловатые уравнения, статьи. Червоточины как окаменелости Большого Взрыва. Червоточины как туннели, ведущие во все уголки Вселенной. Червоточины как потенциальные разрушители, если они попадают в звезду и пожирают ее.

Клэр попыталась представить рот поперечником всего в несколькометров, высасывающий звезду, перекачивающий ее раскаленную массу куда-то в дальний космос. Чтобы червоточина могла такое проделывать, она должна состоять из экзотического материала, определенного рода материи «с отрицательной средней плотностью энергии». Чем бы она ни была, она родилась в момент Большого Взрыва. Она пронизывает червоточины от входа до выхода. Замечательный строительный материал, если суметь его раздобыть. А Клэр, может быть, сумеет.

Итак, червоточины могут убить нас, а могут сделать богами. Человечество должно знать, сказал ей тощий научный сотрудник.

— Да будет так, — произнесла она тост, тщательно все обдумав и обращаясь к экранам. На них в полную смертоносную мощь полыхало пламя термоядерного синтеза.

Клэр никогда не тратилась на оснащение голых металлических коробок, каковыми были почти все рудовозы и буксиры. У нее был суровый бизнес, в котором из рук в руки переходили толстые пачки наличных. Прибыль в последнее время была низкой, а иногда и убыток, поэтому она и задолжала «Исатаку» так много. Перевозка мегатонн массы вверх по градиенту гравитации была делом медленным и долгим. Но кто мешает добавить немного стильности? Облицовка из фреснеля, которую Клэр заказала, совершив удачную сделку на рынке руды, помогала поддерживать внутри корабля прохладу, и она не обжигалась, ползая по смотровым каналам. Добавочная масса толстых ковров, журчащего водопадика и бильярдного стола была ничтожной. То же относилось и к водяной оболочке вокруг ее жилого помещения, которая теперь деловито спасала ей жизнь.

Клэр осталось ждать два часа, скользя, подобно плоскому камешку, над солнечной короной. «Серебряный лагтер» уже сбросил шлаковый щит, и тот унесся по длинной параболе в бесконечность, поблескивая расплавленными лужицами.

После этого Клэр впервые за несколько недель включила двигатель корабля. Струйка антивещества вырвалась из магнитных ловушек, столкнулась с реакционной массой, и в камере двигателя вспыхнул ад. Камера сфокусировала ревущую массу аннигилирующей материи в реактивную струю, и серебристый корабль вышел на новую, более низкую орбиту.

Смертельную орбиту, если они задержатся на ней дольше нескольких часов.

Я НАКАЧИВАЮ БОЛЬШЕ ВОДЫ В ТВОИ ЭКРАНЫ.

— Хорошая идея.

Корабль уже был посеребрен настолько, насколько позволяла технология, и отражал солнечный свет почти полностью. Облицовка из узкополосных фреснелевых фильтров была многослойной. Лучше не бывает.

Без щита кораблю понадобится более десяти часов, чтобы стать таким же горячим, как и бьющий снизу поток.

Преломление света объектом с отрицательной массой (горизонтальная шкала сильно сжата), свет выметается из центральной области, создавая область тени с нулевой яркостью. По краям тени лучи накапливаются, создавая радужную каустическую линию и повышая яркость света.

Раскаленного света с температурой шесть тысяч градусов. Чтобы выжить в таких условиях хотя бы два часа, придется испарить большую часть запаса воды. Клэр покупала ее на Меркурии по местным заоблачным ценам — для полета к Луне. Теперь она задумчиво прислушивалась к тому, как вода журчит между стенами.

Тост за воду Клэр поднимала бокалом шампанского из единственной на корабле бутылки. Если ей суждено погибнуть, то хотя бы не придется сожалеть, что шампанское пропало зря.

Я СЧИТАЮ ЭТОТ ПЛАН ЧРЕЗВЫЧАЙНО…

— Заткнись!

МЫ ВЫПОЛНИЛИ ЗАДАНИЕ, ПЕРЕСЛАЛИ ИНФОРМАЦИЮ В ИНСТИТУТ. ТЕПЕРЬ МЫ ДОЛЖНЫ СЧИТАТЬ, ЧТО НАМ ПОВЕЗЛО, И СЛЕДОВАТЬ ТЩАТЕЛЬНО СОСТАВЛЕННЫМ ПЛАНАМ.

— Засунь их куда подальше.

НИКОГДА НЕ ЗАДУМЫВАЛАСЬ НАД ТЕМ, КАКАЯ СЛОЖНЕЙШАЯ МЕНТАЛЬНАЯ АРХИТЕКТУРА НЕОБХОДИМА ДЛЯ КАЧЕСТВЕННОЙ СИМУЛЯЦИИ ЛИЧНОСТИ НАПОДОБИЕ МЕНЯ. МЫ ТОЖЕ ОБЛАДАЕМ ПОДОБНЫМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ МОТИВАЦИЯМИ, ЧУВСТВАМИ И СТРАХАМИ.

— Ты их симулируешь.

А КАК ТЫ МОЖЕШЬ ОЩУТИТЬ РАЗНИЦУ? ХОРОШАЯ СИМУЛЯЦИЯ СТОЛЬ ЖЕ ТОЧНА И СТОЛЬ ЖЕ СИЛЬНА, КАК…

— У меня нет времени спорить.

Эта тема Клэр была неприятна, и черта с два она проживет, быть может, последний час своей жизни с ощущением вины. Или начнет сомневаться. Решение принято, и точка.

Экраны мигнули, и на них появился хмурый научный сотрудник:

— Команда корабля! Мы все еще не получили от вас подтверждение о возвращении. Вы остались на орбите. У вас неисправности? Объясните.

Клэр и ему отсалютовала бокалом с шампанским. Замечательный вкус. Разумеется, она заранее приняла антиалкогольную таблетку, чтобы рефлексы оставались быстрыми, а разум ясным. Эрма рекомендовала и другие таблетки, чтобы Клэр сохраняла спокойствие, — химическое утешение пред лицом грубой физики.

— Я собираюсь привезти домой червя.

— Это невозможно. Судя по вашим данным, это конец с отрицательной массой, и это очень хорошая новость, но…

— И еще он маленький. Возможно, я смогу его перевезти.

Ученый мрачно покачал головой:

— Очень рискованно, очень…

— Сколько вы за него заплатите?

— Что? — Он моргнул. Интересный получился эффект при таких длинных ресницах. — Вы не можете продать астрономический объект…

— Все, что захваты корабля способны удержать, — мое. Космический кодекс, статья шестьдесят четвертая, пункт третий.

— Вы мне цитируете законы, когда научное открытие такой величины…

— Так это вам нужно или нет?

Он взглянул в сторону от камеры — ему явно отчаянно хотелось с кем-нибудь посоветоваться. Но говорить с Луной или с «Исатаку» некогда. Решать придется ему.

— Ну… хорошо. Вы сами-то понимаете, на какую глупость решились? И что мы не несем никакой ответственности за…

— Не надо лишних слов. Мне нужна оценка напряженности магнитного поля внутри той арки. Пусть ваша команда над этим поработает.

— Техническую поддержку мы, конечно, окажем. — Ученый еле заметно улыбнулся. — И я уверен, что насчет цены мы тоже договоримся, если вы выживете.

У него, во всяком случае, хватило честности сказать если, а не когда. Клэр налила в изящный бокал еще один столбик золотистой жидкости. Лучший хрусталь, разумеется. Когда тебе нужен только один, можешь позволить себе лучшее.

— Перешлите данные мне, точнее, Эрме.

— У нас проблемы с передачей данных сквозь плотные колонны плазмы над вами…

— Эрма принимает сигналы со спутника. Перешлите через него.

— Проблемы при выполнении того, что вы запланировали… они огромные.

— Как и мой долг «Исатаку».

— Все это следовало продумать, обсудить…

— Вот я сейчас и обсуждаю — с бокалом шампанского.

У ТЕБЯ НЕТ ПЛАНА.

В голосе Эрмы четко прозвучали обвинительные нотки. Хороший сим в комплекте с женской хитростью и лукавством. Клэр проигнорировала ее слова и сбросила остатки одежды.

— Жарко.

РАЗУМЕЕТСЯ. КАК ТОЛЬКО МЫ ВЫШЛИ НА НОВУЮ ОРБИТУ, Я ПРОВЕЛА РАСЧЕТ СКОРОСТИ ПОДЪЕМА ТЕМПЕРАТУРЫ. РЕЗУЛЬТАТ ИДЕАЛЬНО СООТВЕТСТВУЕТ ЗАКОНУ СТЕФАНА-БОЛЬЦМАНА.

— Браво. — Клэр стряхнула пот с волос. — Стефан— Больцман, делайте свое дело.

МЫ ВЫПОЛНЯЕМ ТОРМОЖЕНИЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНО. ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ: 4.87 МИНУТЫ. ЗАПАСЫ АНТИВЕЩЕСТВА ДЕРЖАТСЯ. МОГУТ ВОЗНИКНУТЬ ПРОБЛЕМЫ С МАГНИТНЫМИ БУТЫЛКАМИ.

Корабль загудел, сбрасывая скорость. Клэр погрузилась в проверку корабельных систем, сидя в уютном кресле, — это заставляло минуты ползти чуточку быстрее. Время от времени она нервно поглядывала на экраны, на которых титанические башни огня вздымались из раскаленных равнин. Пламя, стремящееся ее лизнуть.

Клэр ощутила внезапную усталость. Воздух становился неприятно теплым. Сердце колотилось сильнее. Она поднялась и бросила Эрме:

— И у меня есть план.

НЕ СОЧЛА НУЖНЫМ ПОДЕЛИТЬСЯ СО МНОЙ?

Клэр закатила глаза. Обиженный сим — только этого ей и не хватало.

— Я боялась, что ты станешь смеяться.

Я НИКОГДА НЕ СМЕЯЛАСЬ.

— Именно поэтому.

Клэр не обращала внимания на подмигивающие ей многочисленные красные предупреждения. Системы работают нормально, хотя и в тяжелых условиях из-за жары. Но почему на нее навалилась такая медлительность? «Такие игры не для тебя, девочка».

Клэр отложила инфопанель. Ее удивило усилие, которого потребовало это простое движение. «Надеюсь, таблетка против алкоголя действует. Приму еще одну».

Она встала, чтобы взять таблетку… и упала, стукнувшись коленом.

— Вот черт! Эрма промолчала.

Чтобы встать на четвереньки, пришлось потрудиться, и Клэр еле смогла вскарабкаться обратно на кресло. Она весила тонну… и тут до нее дошло.

— Мы тормозим, поэтому я сильнее ощущаю местную гравитацию.

ГРУБОВАТО СФОРМУЛИРОВАНО, НО ПО СУТИ ПРАВИЛЬНО. Я ВЫВОЖУ НАС НА ДРУГУЮ ОРБИТУ, В КОНЦЕ КОТОРОЙ МЫ ЗАВИСНЕМ НАД КОРОНАЛЬНОЙ АРКОЙ. ВСЕ КАК ТЫ ПРИКАЗАЛА.

Клэр с трудом приподнялась. Не злорадство ли прозвучало в голосе Эрмы? Неужели симы личности способны испытывать и такое?

— А какова местная гравитация? 27,6 ЗЕМНОЙ.

— Что?! Почему же ты мне не сказала?

Я САМА ОБ ЭТОМ НЕ ПОДУМАЛА, ПОКА НЕ НАЧАЛА ЗАМЕЧАТЬ ЭФФЕКТ ЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА КОРАБЛЬ.

«Ага, и решила преподать мне небольшой урок смирения». Но Клэр сама во всем виновата — физика здесь достаточно простая. Нахождение на орбите означает, что центробежное ускорение точно уравновешивает местную гравитацию. Корабль сможет выдержать 27,6 g. Он рассчитан на то, чтобы тянуть груз руды, в тысячи раз превьппающий его массу.

Но на такое способна лишь углеродистая сталь. Сойди с орбиты, зависни — и от тебя останется только красная паста.

Клэр поползла через комнату по ковру. Суставы немилосердно болели.

— Должен быть…

ОТМЕНИТЬ ПЛАН ПОЛЕТА?

— Нет! Должен быть способ…

ДО ПРИБЫТИЯ 3,9 МИНУТЫ.

Голос сима сочился злобной радостью.

— Вода, — простонала Клэр.

У МЕНЯ ТРУДНОСТИ С ПРИЕМОМ ТВОЕГО СИГНАЛА.

— Потому что это скафандр для космоса, а не для ныряния.

Клэр плыла над своей кожаной кушеткой. Жаль дорогую внутреннюю отделку, но что поделаешь? Сейчас весь ее жилой отсек был заполнен питьевой и технической водой. Нужно было или быстро это сделать, или превратиться в комковатую томатную пасту.

Клэр проползла сквозь люк и вытянула из зажимов скафандр. Чтобы надеть его, пришлось потрудиться. То, что она была мокрая от пота, помогло, но не очень. Потом рука застряла в рукаве, и Клэр никак не могла вытянуть проклятую конечность, чтобы попробовать снова.

В тот момент она едва не запаниковала. Но пилоты не имеют права поддаваться страху, потому что им надо управлять кораблем. И Клэр заставила себя вытащить руку медленно, по сантиметру, не обращая внимания на все прочее.

И как только Эрма закачала в помещение запас воды, сработал закон Архимеда. При надутом скафандре вес вытесненной ее телом воды точно равнялся ее весу. Подводное плавание — редкое ощущение на Луне или Меркурии. Клэр никогда не плавала под водой, поэтому никогда не понимала, как это сходно с пребыванием на орбите. И еще прохладно.

«Пока не сваришься, как омар».

Вода хорошо проводит тепло, в четыре раза лучше воздуха, и это узнаешь на ощупь, летая на грузовиках рядом с Солнцем. Поэтому сперва надо послать весь корабль к черту и охлаждать только воду. Затем Эрме надо перенаправить часть воды в теплообменники, позволяя ей выкипать, чтобы защитить все остальное. Выигрывая время.

НАСОСЫ УЖЕ ГОРЯЧИЕ. У НЕКОТОРЫХ ОТКАЗЫВАЮТ ПОДШИПНИКИ.

— С этим мы сейчас ничего не можем сделать, верно? Клэр была удивительно спокойной, и из-за этого страх

в животе становился тяжелым комком. Слишком много проблем, о которых надо думать, и все они сложные. Вода может вызвать короткие замыкания. И по мере ее выкипания у Клэр будет все меньше защиты от бьющих снизу рентгеновских лучей. И лишь вопрос времени…

МЫ ЗАВИСЛИ. ЕСЛИ ТЫ НЕ ЗАБЫЛА, ТО МАГНИТНЫЕ ЛОВУШКИ ДЛЯ АНТИВЕЩЕСТВА СВЕРХПРОВОДЯЩИЕ. С ПОВЫШЕНИЕМ ТЕМПЕРАТУРЫ ОНИ ОТКАЖУТ.

Клэр все еще могла видеть экраны, хотя и с размытым из-за воды изображением.

— Ладно, ладно. Выдвигай магнитные захваты. Вниз, в арку.

Я НЕ СМОГУ…

— Мы отправляемся на рыбалку. Но не с червем — за червем.

«Трудно пилотировать на дне бассейна», — подумала Клэр, направляя корабль вниз на бурлящий погребальный костер.

Вибрация ощущалась даже сквозь воду. Антивещество аннигилировало в реакционной камере с невиданным прежде расходом. Корабль стонал и дребезжал. Гравитация сама по себе не подарок, а теперь к ней добавилось термическое расширение корабля, из-за которого напрягалась каждая балка и заклепка.

Клэр вглядывалась вниз. Текли секунды. Где? Где?

Вот она. Среди лент магнитной дуги висела темная сфера. Над ней трепетали длинные красные ленты. Веер фиолетовых лучей, похожих на зловещие волосы, окаймлял ее, извиваясь в неистовом танце. Дыра, ведущая в другое место Вселенной.

КРАСНОЕ И ГОЛУБОЕ СМЕЩЕНИЕ ВОЗНИКАЕТ ИЗ-ЗА МОЩНЫХ ПСЕВДОГРАВИТАЦИОННЫХ СИЛ, КОТОРЫЕ ПОДДЕРЖИВАЮТ ЕЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ.

— Так говорит теория. Не хотела бы я ее потрогать.

РАЗВЕ ЧТО МЕТАФОРИЧЕСКИ.

Клэр нервно рассмеялась:

— Нет, магнитно.

Она приказала Эрме опустить корабль ниже, в гущу магнитных трубок потока. Вибрация нарастала, отдаваясь в палубе нервным гудением. Клэр нетерпеливо проплывала от одного экрана к другому, поглядывая на червя и оценивая расстояние. «Чертовски далеко для полета».

Выхлопная струя их двигателя размывала эбеновые очертания червоточины. Подобно черному теннисному мячу в бело-голубом прибое, она покачивалась и подергивалась на волнах магнитной турбулентности. Клэр видела, что в нее ничего не падает. Струи плазмы изгибались вдоль трубок потока, уносясь прочь. Отрицательная кривизна отталкивала материю — и будет отталкивать корпус корабля тоже.

Но у магнитных полей нетмассы.

Для большинства людей магнитные силы — это нечто таинственное, но для пилотов и инженеров, которые с ними работают, они всего лишь большие и прочные ленты, которым нужно придать форму. Подобно резиновым лентам, они растягиваются, накапливая энергию, а потом стягиваются обратно, если их отпустить. И еще их почти невозможно разорвать.

Во время обычной работы «Серебряный лаггер» захватывал этими магнитными пальцами огромные контейнеры с рудой. Контейнеры взлетали с Меркурия, запущенные на орбиту электромагнитной пращой. Самой сложной для Клэр работой было ловить их магнитной перчаткой.

Теперь ей предстояло поймать контейнер искривленного пространства-времени. И быстро.

МЫ НЕ МОЖЕМ ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ ДОЛГО. ВНУТРЕННЯЯ ТЕМПЕРАТУРА ПОВЫШАЕТСЯ НА 19,3 ГРАДУСА В МИНУТУ.

— Быть такого не может. Мне все еще комфортно. ПОТОМУ ЧТО Я ПОЗВОЛЯЮ ВОДЕ ИСПАРЯТЬСЯ,

УНОСЯ С СОБОЙ ОСНОВНУЮ ЧАСТЬ ТЕПЛОВОГО ПОТОКА.

— Приглядывай за этим.

Я ОЦЕНИВАЮ ВЕРОЯТНУЮ ПРИБЫЛЬ ОТ ЗАХВАТА ЧЕРВОТОЧИНЫ В 2,8 МИЛЛИАРДА.

— То, что надо. Ты умножаешь прибыль в долларах на вероятность успеха?

ДА. УМНОЖАЮ НА ВЕРОЯТНОСТЬ ОСТАТЬСЯ В ЖИВЫХ.

Ей не захотелось спрашивать, каково численное значение этой вероятности.

— Продолжай нас опускать.

Вместо спуска они затормозились. Трубки потока в арке толкали корабль вверх. Клэр расширила магнитные поля корабля, запустив генераторы и накачивая ток в миллионы индукционных петель, опоясывающих корпус. «Серебряный лаггер» был одной большой электросхемой, и вокруг его цилиндрической оси были намотаны катушки индуктивности.

Клэр осторожно подала на них ток, впрыскивая еще больше антивещества в камеры. Многополярные поля корабля разбухли. «Забросим леску…»

Они силой прокладывали себе дорогу вниз. На экранах Клэр видела, как магнитные захваты тянутся намного ниже струй выхлопа. Нащупывают.

Клэр приказала быстро сменить несколько команд. Эрма переключила связи, состыковала нужные программы, и все это почти мгновенно. «Хороший работник, но как сим личности нестабильна», — подумала Клэр.

Поля корабля вытянулись на максимальное расстояние. Теперь она могла использовать перчатки своего скафандра как модифицированное дистанционное управление — магнитные перчатки. Она ощущала их как магнитные захваты. Шелковистые и гладкие, силовые линии скользили и расширялись, словно резиновый воздух.

Их обдували плазменные бури. Клэр потянулась вниз, и ей показалось, как будто она погружает руки в растягивающийся эластичный бак. Пальцы зашевелились, отыскивая единственную жемчужину в этой навозной куче.

Клэр нашарила колючий самородок — словно волосатый камешек. По опыту работы с контейнерами она узнала ощущение замкнувшихся магнитных диполей. У червя имелись собственные магнитные поля. Они-то и загнали его в эту ловушку, в магнитную паутину арки.

Всплеск поля хлестнул по невидимым пальцам Клэр. И она потеряла черную жемчужину.

А в ослепительно-горячей плазме Клэр не могла ее разглядеть.

Поискала эластичными полями, но ничего не поймала.

МАГНИТНЫЕ БУТЫЛКИ ДЛЯ АНТИВЕЩЕСТВА В ОПАСНОСТИ. ИХ СВЕРХПРОВОДЯЩИЕ МАГНИТЫ БЛИЗКИ К КРИТИЧЕСКОЙ ТЕМПЕРАТУРЕ. ОНИ ОТКАЖУТ ЧЕРЕЗ 7,4 МИНУТЫ.

— Дай мне сосредоточиться! Нет, погоди — охлади их водой. Выиграй немного времени.

НО ВСЯ ОСТАВШАЯСЯ ВОДА СЕЙЧАС В ТВОИХ ЖИЛЫХ ПОМЕЩЕНИЯХ.

— Это все, что осталось? — Клэр обвела взглядом некогда роскошную жилуюкомнату. Она же спальня, зона отдыха и кухня. — Сколько… еще?

ПОКА ВОДА НЕ НАЧНЕТ ИСПАРЯТЬСЯ? ПОЧТИ ЧАС.

— Но когда вода испаряется, она кипит! ПРАВИЛЬНО. Я ВСЕГО ЛИШЬ СТАРАЮСЬ ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ФАКТОВ.

— А все эмоции оставляешь мне, да?

Она набрала команды на пульте скафандра. В стоячей и нагревающейся воде ее пальцы шевелились, как сосиски.

Клэр приказала роботам выйти на корпус и освободить несколько сервомеханизмов, которые заклинило. Они сделали свое дело, но их угловатые тельца хлестал плазменный ветер. Двоих сдуло.

Клэр снова потянулась вниз. Стала искать. Где же червь?

Извивающиеся трубки потока метались вдоль корпуса корабля. Клэр заглянула в красное свечение перегретой плазмы. Горячо, но терпимо. Настоящий же враг — бьющий снизу фотонный ураган, обжигающий даже посеребренный корпус.

У нее еще оставались на корпусе рабочие роботы. У четверых имелись реактивные двигатели. Клэр освободила крепления всех четверых. Роботы включили двигатели, и она направила их вниз в определенном порядке.

— Отслеживай их траектории, — приказала она Эрме. На экране появились оранжевые линии трасс. Роботы мчались вниз навстречу своей смерти. Один резко дернулся в сторону.

— Червь там! Мы не можем его увидеть из-за проклятой плазмы, но он отклонил робота.

Роботы испарились, брызнув струйками жидкого металла. Клэр последовала за ними, нащупывая червя.

Магнитные силовые линии вытягивались, искали.

У НАС ОСТАЛОСЬ 88 СЕКУНД УДЕРЖАНИЯ АНТИВЕЩЕСТВА.

— Спасай резерв!

У ТЕБЯ НЕТ ПЛАНА. Я ТРЕБУЮ, ЧТОБЫ МЫ ВЫПОЛНИЛИ АВАРИЙНУЮ ПРОЦЕДУРУ.

А на Земле группы экспертов затевали нескончаемые споры — Клэр наслушалась их досыта в передачах по направленному лучу. Червоточина с отрицательной массой упасть не может, поэтому она не сможет пронзить мантию Земли и проглотить ее ядро.

Зато узкий корабль может влететь прямо в нее, преодолев гравитационное отталкивание, и выйти… где? Этого не знал никто. Червь не извергал массу, значит, другой его конец не расположен внутри звезды или какого-либо иного явно опасного места. Одна из полудюжины новых теорий, прозвучавших в передачах, утверждала, что это, возможно, червоточина со многими концами — и с положительной, и с отрицательной массами. В этом случае, нырнув в нее, можно вынырнуть в разных местах. Своего рода галактическое метро.

Итак: опасности нет, а возможностей множество. Интересные рыночные перспективы. Клэр пожала плечами:

— Пусть ваш юрист поговорит с моим юристом.

— Это уникальный природный ресурс…

— И он мой. — Она улыбнулась.

Он, худой и мускулистый, — лучший мужчина, какого она видела за последние недели. А также единственный мужчина, которого она видела за эти недели.

— Знаете, ведь моя команда может захватить ваш корабль. — Он навис над ней, использовав обычный мужской «интеллектуальный» прием.

— Вряд ли вы настолько быстры.

— А при чем здесь скорость?

— Я всегда могу отключить захваты. — Она протянула руку к выключателю. — Если он не мой, то я могу сделать его общим достоянием.

— Да зачем вам… Нет, нет надо! Выключатель был не тот, но он об этом не знал.

— Если я выпущу червя, он улетит — антигравитация или что-то в этом роде.

Он моргнул:

— Мы можем его поймать.

— Вы даже не сумеете его найти. Он же абсолютно черный. — Она постукивала по выключателю, кривя губы в зловещей улыбочке.

— Пожалуйста, не надо.

— А мне надо услышать цифру. Ваше предложение. Он так сжал губы, что они побелели.

— Цену за червя после вычета ваших штрафов? Теперь настал ее черед моргнуть:

— Каких еще штрафов? Это же был официальный, одобренный полет…

— Та солнечная вспышка… ее не было бы еще месяц. А вы хорошо над ней потрудились — вся магнитная аркада вылетела одним залпом. И людям до самых астероидов пришлось мчаться по укрытиям.

Ученый не сводил с нее глаз, и Клэр не могла решить, правду ли он говорит.

— Значит, их убытки…

— Могут оказаться весьма высокими. Плюс гонорары адвокатам.

— Вот именно. — Он едва заметно улыбнулся.

Эрма пыталась ей что-то сказать, но Клэр приглушила ее голос, и тот запищал, как раздраженное насекомое.

Она неделями терпела женский сим личности со скверным настроением. Хватит, натерпелась. Ей нужно противоядие. Этот тип ведет неправильную политику, но ориентироваться на это столь же глупо, как и сама политика. Название ее корабля было, по сути, шуткой на тему долгих и одиноких полетов на рудовозе. И этого с нее хватит. А он такой высокий и мускулистый.

— Touche, — улыбнулась она. — Хорошо, мы договорились.

Он просиял:

— Моя команда сразу начнет работу…

— И все же должна сказать, что вам надо поработать над навыками деловых переговоров. Грубовато работаете.

Он нахмурился, но тут же понимающе улыбнулся. Впрочем, утонченность тоже не была сильной стороной ее характера.

— Не обсудить ли нам их… за обедом?

— Я в это не верю, — жестко сказал Кент.

Клер взяла его за руку и потянула за собой по дремучему, пропахшему плесенью коридору.

— Ну, давай же, выключи Голос. Я свой уже выключила… Я ведь показывала, помнишь?

— Какая-то мазня на стенах! Как она может что-то?..

— Здесь нужно свернуть.

Узкий и темный коридор привел их к углублению в глухой стене.

— Видишь: еще один знак.

— Вот это? Какие-то царапины… А что такое «знак»?

— Тут сказано… — она пристально вгляделась в буквы, шевеля губами, — ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН.

Кент нетерпеливо ткнул пальцем в сенсор Голоса. И моргнул.

— Но… Голос именно это и сказал.

— Вот видишь!

— Понятно: ты уже была здесь раньше и спросила у Голоса.

— Но ведь ты сам выбрал этот коридор! Все по-честному.

— Ты сжульничала.

— Нет! Я это прочитала! Прочитала. Выговорив это странное слово, Клер почувствовала, как зачастило сердце.

Кент смолк на несколько секунд. Она знала, что Кент снова обратился к Голосу.

— Я все понял. Слово «читать» означает «что-то распутывать, прояснять». А этот «знак» сказал тебе: ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН. Но как?

— Видишь, это буквы. Я знаю каждую, хотя их довольно много, так что пришлось долго запоминать. Вместе они образуют слова.

— Чушь, — упрямо возразил Кент. — Слова произносят!

— А я знаю иной способ!

Он покачал головой, и ей пришлось отвести его к другому знаку и повторить представление. Кент скривился, когда Голос подтвердил, что эти значки и в самом деле означают СЕКТОР АЛДЕНТЕН.

— Это трюк. Все тебе сообщает Голос. Ты просто подключила по-хитрому сенсорную панель…

— На, возьми мой разъем. — Она сунула его в руку Кента и заставила подойти к следующей надписи. — ПРОИЗВ СЕК… Путь в ту сторону.

— Уж стрелку я всегда распознаю, если увижу, — ехидно проговорил он. — Но вот остальное… Что означает СЕК?

Она надеялась, что Кент не спросит.

— Может, какое-то место?

— Район?

— Возможно… Да, точно! Сектор. Если не хватает места, они сокращают слово.

— Кто — «они»? Волшебники, что ли?

— Древние.

Кажется, он начинал ей верить.

— Древние делали пометки на стенах? Но зачем, ведь Голос…

— А если они это делали до Голоса?

— Да какой смысл…

— Я научилась этому, когда нашла в Историческом секторе старые бумаги. Они назывались «Транспортные накладные», но там оказалось достаточно слов, чтобы…

— Откуда ты знаешь, что, и в самом деле что-то «прочитала»? То есть не советуясь с Голосом?

— Знаю, и все. Буквы надо читать группами, и возникает смысл, понимаешь? Видишь первые три? Они читаются как «про». Две перечеркнутые палочки — это звук «и», а три палочки…

— Не так быстро.

Он опять поморщился, потому что все это ему явно не нравилось. Сам он был специалистом по биологии, а с ее интересом к древностям лишь кое-как мирился. Наконец он попросил:

— Ладно, покажи еще. Не скажу, что я в это поверил, но…

Эта погоня через всю галактику началась на одной шикарной вечеринке.

Представьте себе галактику в виде роя ярких разноцветных пчел, парящего в воздухе, как пестрый шар. Затем раздавите рой чем-нибудь прямо в полете, так, чтобы он превратился в плоский диск. Темные пчелы летят вместе с цветными, и эти темные линии, перемешиваясь с яркими, закручиваются облачной спиралью.

Пчелы злые, они жужжат и кусаются. И бесконечно роятся.

Вот что такое галактика на взгляд со стороны. У звезд нет воли, их курс и судьба теперь в руках маленьких сущностей о большими претензиями: люди теперь повелевают Всем.

Во всяком случае, такой точки зрения придерживаются дамы и господа галактической империи, протянувшейся через весь этот спиралеобразный диск: они царят над всем в своей забывчивости. Звезды выполняют их повеления. Пчелы жужжат, повинуясь мановению имперской брови.

До тех пор, пока один повелитель не восстанет против другого. Тогда люди становятся такими, какими их создали: смышлеными всеядными приматами, гримасничающими и скалящими зубы друг на друга. Во всех сотнях миллиардов миров древняя кровь стучит и поет в жилах.

Среди гостей на этой вечеринке присутствовали некоторые из этих первобытных созданий, хотя их трудно было распознать под благообразной внешностью и кажущейся мягкостью и рафинированностью манер.

Начиналось все, как водится, совершенно невинно.

Первый земной пилотируемый звездолет «Искатель», словно блестящая металлическая луна, плыл в круговращении странных миров. Система Центавра — тройная звезда. Самая слабая, крохотная искорка, собачкой увязавшаяся за двумя большими звездами в настоящий миг вечного танца бриллиантовым мотыльком упорхнула в сторону Солнца и, отлетев от обоих ярких светил, сделалась самой близкой к Солнцу звездой: Проксимой.[5]

Облик системы Центавра определили две яркие желтые звезды. Носящие прозаические имена Альфа и Бета, они скользили друг вокруг друга, не замечая далекую Проксиму.

Джон, астроном «Искателя», замерял параметры светил, освежая сидящие в глубинах памяти цифры. Вершина карьеры уже маячила перед ним. Джон был сразу и смущен, и взволнован; к этим чувствам примешивалась тоненькая нотка страха.

Эксцентриситет орбиты звезды В, обращавшейся вокруг своего близнеца, составлял 0,52, а большая ось этого эллипса имела длину 23,2 астрономической единицы. Это означало, что даже при самом тесном сближении Альфа и Бета окажутся друг от друга дальше, чем Сатурн от Солнца.

Горевшая ослепительным бело-желтым огнем Альфа — светило потяжелее Солнца в 1,08 раза — относилась к спектральному классу О. Желтизна блеска ее спутницы, Беты, звезды класса К, отливала ржавчиной, — она была легче Солнца в 0,88 раза. Бета совершала оборот вокруг Альфы за 80 лет. Обеим уже перевалило за 4,8 миллиарда лет, значит, постарше нашего Солнца. Многообещающая подробность.

Именно рожденные Альфой дети-планеты заставили людей послать сюда экспедицию. С Луны единственная подобная Земле планета казалась ничтожной искоркой и была сперва обнаружена по линии поглощения кислорода в спектре звезды. Лучший километровый интерферометрический телескоп, длинный стержень с чашами-глазами, вглядывающимися в пространство между Альфой и Бетой, сумел разглядеть лишь расплывчатое пятно. Тем не менее изображения этого вполне хватило, чтобы пробудить интерес.

Новая Земля? Джон разглядывал ее затянутое облаками великолепие. Экспедиция продвигалась вперед, изучая небесный ньютонианский танец двух солнц в бальном зале миров. Проксима находилась так далеко, что ее нельзя было даже считать дамой, оставшейся без кавалера.

Капитан окрестил новую планету Шивой. Окутанный испарениями облачный шар жался поближе к горячему бело-желтому очагу Альфы. Бурлящая обещаниями планета манила Джона к себе все годы полета.

Похожа на Венеру, только состав атмосферы не тот, подумал он. Создаваемые обеими звездами сложные приливы массировали недра Шивы, вздымая волнами кору. Посланные Джоном широкочастотные зонды доставили массу информации, но как вписать эти данные в картину мира? Первым из астрономов он пытался применить выработанные за века теории к реальной планете.

Шива оказался богаче Земли на сушу — океаны занимали лишь 40 процентов его поверхности. Воздух богат азотом, красноречивы и 18 процентов водорода вместе со следами двуокиси углерода… Удивительное сходство с Землей. С человеческой точки зрения, на Шиве было жарковато, но все-таки не чересчур; венерианский оранжерейный эффект здесь почему-то отсутствовал. Как же Шиве удалось избежать такой участи?

Уже давно телескопы, расположенные на Луне, обнаружили один замечательный факт: здешняя атмосфера была далека от химического равновесия. Биологическая теория видела в этом факте несомненный росчерк жизни. И в самом деле, уже первое проведенное экспедицией картографирование обнаружило пышную зелень, покрывающую два далеко отстоящих друг от друга обитаемых пояса, начинающихся в 30 градусах широты от экватора.

Очевидным образом сложное приливное воздействие звезд Центавра изменило первоначальный наклон оси Шивы. Настойчивое их притяжение успело с точностью до градуса согласовать вращение планеты с ее орбитальным движением, так что теперь условия внизу сохранялись постоянными и равномерными. Лишь экваториальный пояс превратился в сухую и блеклую пустыню, которую продували обжигающие суховеи и по которой гуляли одни только смерчи.

Разглядывая полумесяц планеты, Джон прошел все доступные частотные диапазоны. Большие сине-зеленые моря и ни одного океана: обе умеренные зоны не связаны водой и потому не могут обмениваться морскими животными. Сухопутные миграции, как показывали расчеты, надежно перекрывала собой экваториальная пустыня. Птицам, решил Джон, такой перелет по силам, однако какой эволюционный фактор способен заставить их преодолевать подобные испытания? И что они получат в награду? Зачем им сражаться с зубастыми горными хребтами? Лучше нежиться в любом из многочисленных тихих озер.

Не изведанный пока еще мир вполне оправдывал потраченные на изнурительно медленный полет звездного корабля десятилетия жизни. Джон запросил полный обзор, и наблюдательная чаша цветком раскрылась вокруг него. Теперь он плыл в пространстве над диском центаврийской звездной системы, рассматривая ясное и четкое изображение.

Наконец-то мы здесь! «Искатель», ничтожная искорка среди светил, тем не менее невероятным образом долетел до цели. К далекой звезде Центавра.

Ему и в голову не приходило, что у человечества нет здесь действительно жизненно важных интересов. Доктрина экспансии вкупе с тягой к познаниям возникла на Земле семь столетий назад, даровав планету в собственность европейской культуре. И пусть наука успела установить кое-какие неприятные истины, они не притупили потребность в беспрестанном углублении познаний. В конце концов, что может случиться плохого, если мы просто посмотрим?!

Смерть вошла, переступая своими шестнадцатью конечностями. И если вообще возможно сохранить спокойствие, когда нечто угловатое и зловещее вытаскивает вас из вашего потайного убежища, причем это нечто ужасно шипастое и твердое, а его похожие на пушечные стволы лапы крепко сжимают ваше горло, то тогда Ахмихи был спокоен.

Он был Экзом[8] Ноевой Семблии[9] уже в течение нескольких десятилетий и знал этот закоулок «Канделябра» не хуже, чем язык знаком с зубами. Или, вернее сказать, как ветры знают мир, ибо «Канделябр» огромен и пустынен. Но эту штуковину из тусклого скользкого металла, которая сейчас опасно нависала над ним, он видел впервые в жизни.

Сначала Клий ощутила их запах.

Острая вонь старой желчи коснулась ее ноздрей. За ней последовал плоский металлический запах. У Клий было время принюхаться, оглядеться… и тут первый из них оказался рядом — гладкий и пестрый, смесь синего и красного цветов. Создания с жужжанием кружили в воздухе.

А потом — хлоп — они исчезли. Вторжения из высших размерностей можно было уподобить явлениям погоды или отзвукам происходящих где-то крупных событий. Обычно они сулили неприятности.

— Это была не техника, — заметила Клий, — а живые существа… Морфы.

— Согласен. Весьма необычные создания, — согласился Искатель со странным акцентом, словно черные морщинистые губы мешали ему выговаривать слова.

Оставшиеся от Третьего Технологического Века технические средства, позволяющие путешествовать в пространственных измерениях, были открыты заново совсем недавно. Процесс основывался на вирулентном состоянии материи, называющемся «квагмой» — кварковой плазмой, кипящей подобно магме.

Как повествовали исторические хроники, наведенные с помощью квагмы геометрические мосты некогда служили источником великих приключений и даже торговли. Однако эпоха эта осталась в прошлом, за грузом столетий, да и сама техника путешествий была опасной и сложной. Клий не изучала ее (в отличие от Искателя), но прошлое было настоящим кладезем подпорченных временем чудес.

Клий вновь приступила к работе, звякая подсоединенными к рукам манипуляторами. Напарник ее недвижно застыл.

Клий привыкла к случайным вторжениям из других измерений — и грубым, зримым, и едва ощущаемым, малозаметным. Люди вновь занялись экспериментами в области топологии, и четырехмерная перспектива могла быстро превратиться в трехмерную.

Искатель никогда не терял интереса к являющимся из недр пространственных размерностей искаженным силуэтам. А вот Клий успела привыкнуть ко всему, что возникало вблизи. Мир становится странным, так? Хорошо, переходим к следующему вопросу.

Но быстрое умом псевдоживотное, находившееся с нею рядом, принюхивалось к воздуху с выражением, которое Клий привыкла считать удивлением.

— Давай-ка внесем в каталог эту штуковину.

Оба вновь вернулись к своей работе. Они занимались исследованиями в Библиотеке Жизни, древнем городе, хранящем информацию о наследственности и тканях со времен, оставшихся неведомыми даже историческим хроникам. Безусловно, Библиотека возникла после Эры Прачеловека. Геном самой Клий восходил к той далекой эпохе.

Впрочем, кое-что тревожило и Клий: от четырехмерных Морфов пахло неправильно. Интересно было бы знать, не выходят ли на передний план инстинкты ее предка, охотника и собирателя. Автоматический страх перед неизвестным… но-ведь прошедшие века начисто изгладили подобную реакцию из психики.

Некоторые из просмотренных ими мемокристаллов относились к какому-то из первых столетий Космической Эры, закончившейся более тысячелетия назад. Было ужасно интересно обнаруживать геномы, а иногда даже полностью стеклофицированные организмы из далекого прошлого планеты. В особенности, если они принадлежали тем, кто жил до Эры Аппетита и последовавшей за ней Эры Изобилия.

Работа считалась привилегированной. Она требовала особого внимания и умения понимать то, что они находили в древних емкостях и записывающих устройствах. Именно для этого и был нужен Искатель: чтобы понять течения древних экосфер, требовался нечеловеческий интеллект. Ну а ум, обитавший в похожем на енота теле, отличался от человеческого больше, чем все, созданное людьми.

Искатель получал несомненное удовольствие, копаясь в этих руинах — здесь, на пятнадцатом уровне Библиотеки, в ее юго-западном квадрате. Созданию было приятно извлекать собственными искусными руками кристаллы и изучать их содержание. Слушая бормотание Искателя, Клий улыбалась. Прохладный ветерок теребил шерстку Искателя, заставляя того против воли мурлыкать.

Клий давно уже привыкла к проницательности енотовидного существа. Она видела, как формируются предчувствия в его уме, как шевелятся черные губы, как сменяют друг друга на лице сложные и непонятные выражения. За работой Искатель частенько урчал от удовольствия.

Библиотека Жизни повествовала о масштабных экспериментах, принесших странные — подобно Искателю — плоды, однако не о тех путях, которые были пройдены, чтобы получить их. В известной мере, работая здесь, они открывали себя, ибо даже Клий не была линейным потомком древних геномов. Как, впрочем, и все, кто составлял нынешнее человечество.

— Приближается нечто… — Искатель наставил ушки. — Помнишь тот случай с морской раковиной несколько дней назад?

— Меня здесь не было, — напомнила Клий, оторвавшись от дела.

Неужели прохладный сухой ветерок вновь теребит ее волосы? Это посреди дня, в самую жару? — Я слыхала, что это была чья-то шутка.

— Хотелось бы надеяться, что и новое создание окажется столь же безвредным. Смотри, — показал Искатель.

Поблизости плавали комья и стержни. Гладкие красные, белые и мерцающие.

Вновь понесло вонью…

Микрокристалл, с которым работала Клий, исчез.

Поглядев вверх, она обнаружила над собой массу тошнотворно зеленого цвета, усыпанную алыми пятнами. Масса испустила негромкий стон.

— Морф! — воскликнула Клий, отшатываясь назад. Разом исчезли несколько полок с кристаллами. — Проклятие!

Искатель немедленно оказался возле нее. В тонких лапках он держал укрывавший приборы металлопластик и торопливо набросил его на клубящийся силуэт Морфа, а потом запрыгал вокруг, опуская края.

— Хватай снизу! — обратился он к Клий.

Ухватившись за концы, Клий и Искатель свели их вместе, заключив Морфа в мешок. Искатель принялся завязывать концы, мешок дергался и толкался. Клий с медвежьей силой обхватила сопротивляющийся сверток. Морф пихнул ее в нос. Клий ответила тем же.

Нечто ухватило их… мир сонно померк… и они полетели.

Что это напоминало? Ну, если бы колоссальные предметы проносились под высоким сводом, проявлявшимся лишь косыми серыми тенями, это было бы отдаленным подобием полета друзей… Они не чувствовали тяготения, но вдруг колоссальная сила вытеснила дыхание из легких, бросила вниз, разметала в стороны и исчезла.

Они поплыли. Мимо скользили загадочные в своей обсидиановой тайне тени. Земля вдруг рванулась вверх, появились ветви — Искатель ломал их на лету, — пока они вновь не спланировали вниз, погрузившись в сучья, ветви, листья, лепешки грибов.

Клий огляделась. Фиолетовая растительность в густом серо-зеленом лесу пульсировала ванильным свечением. Свет исходил из земли. Они провалились сквозь пятнистый лавандовый полог, покоившийся на змеистых лианах.

Они поднялись на ноги, ощупали себя и не обнаружили сломанных костей. Скорее всего, прошло более часа, но казалось, что полет продлился всего несколько мгновений.

Они привели себя в порядок. Уникостюм Клий оказался продранным в нескольких местах. Искатель одеждой не пользовался: его мех представлял собой сложную знаковую систему, понятную только представителям его вида, и знание ее кодов не было доверено ни одному из людей.

Они стояли посреди переплетенной растительности, освещенные земным сиянием. Вздохнул настойчивый ветерок.

— Что… произошло? — спросила Клий.

— Должно быть, нас засосало, когда Морф бежал из нашего пространства.

— И где же мы находимся?

— Гм-м… это место обладает любопытной кривизной, — заметил Искатель.

Клий заглянула в лес, поднимавшийся справа и слева, исчезавший в белом тумане над головой. С ветви, нависавшей над ее головой, прямо в глаз упала капля.

— Похоже, мы очутились в чаще. Ну, тебе что-нибудь говорит это зрелище?

Искатель улыбнулся, блеснув остренькими зубками.

— Не знаю. Ответить на твой вопрос могут только мои глаза. Вокруг не заметно никого, кто мог бы предложить нам разгадку.

Искатель обожал всякие тайны, Клий была более практична: архео-бригады комплектовались по такому принципу. Она принялась изучать светящуюся почву под ногами. Твердь напоминала битое стекло, укрытое прозрачным пологом. Из нее поднимались корявые стволы деревьев. Легкий ветерок теребил полог листьев, веток и сучьев над головой. В листве прятались невидимые маленькие птицы или зверюшки. Клий вдыхала воздух, казавшийся густым, влажным, едва ли не молочным на вкус. Они осторожно прошли вдоль «оси» леса, но заметной прогалины так и не обнаружили. Оба устали и решили отдохнуть прямо на опавших листьях.

— Мы знали, что рядом находится нечто странное, — напомнил Искатель. — Помнишь один их тех больших символов над входом в Библиотеку Жизни — огромную витую раковину, прекрасное изделие из блестящего металла. Потом она вдруг исчезла. Просто пропала. Но через несколько часов возникла на прежнем месте. Когда раковина появилась из небытия, ты была где-то в лабиринтах Библиотеки… Так вот, подобная шутка нам не под силу. Соединение раковины с опорой оказалось безупречным.

Клий нахмурилась, не понимая.

— Да, я слыхала, там были какие-то забавные подробности.

— Более чем забавные. Как я полагаю, раковину извлекли из нашего трехмерного пространства. И вернулась она на свое место не совсем прежней.

— Ее взял Морф…

— Точно так же, как ты могла бы снять муравья с листа. — Искатель многозначительно поглядел на Клий. — И этого муравья ты могла бы увидеть сверху или снизу — поместив его на стекло. Из такого, высшего, измерения он будет казаться разным, не так ли?

Клий нахмурилась. Новая загадка Искателя, новая игра, которую он затевает с нею. Она давно уже перестала даже пытаться проложить собственный путь сквозь извивы топологии. Тем не менее она все-таки была знакома с математикой.

— Значит, спираль оказалась закрученной в обратную сторону?

— Ты права. Никто поначалу этого не заметил.

Лицо Клий просветлело.

— Поняла! Тот же самый муравей на стекле, если посмотреть на него снизу, из правостороннего превращается в левостороннего.

— По-моему, четырехмерные Морфы извлекли нашу спираль из трехмерного пространства и развернули ее в своем измерении. Поэтому она стала обратной, после того как они любезно возвратили нам этот предмет.

— В качестве предупреждения?

— Своей визитной карточки. Или знака, который нужно правильно прочесть.

— Чего мы не сделали.

— Они показали нам, кем являются на самом деле, обнаружили свою суть, не прибегая к языку.

— Но почему тогда они… украли кристаллы?

Искатель пожал плечами.

— Может, они похожи на нас? И также изучают происхождение человека. Конечно, это только догадка.

— Гм… Эта мысль многое объясняет… Легко предположить, что они совсем не такие, как мы, просто потому, что очень загадочны. А они вернут назад кристаллы?

— А они вернут назад нас самих? Похоже, мы попали сюда чисто случайно.

— А вдруг нас похитили?

— По-моему, мы попали в промежуток между нашей трехмерной Вселенной и их четырехмерной. Нас могло затянуть сюда движение пролетающих мимо Морфов.

— Место между измерениями?

Искатель вздохнул:

— Я ведь рассуждаю по аналогии… Классический фокус людей: я нередко им пользуюсь.

— На здоровье… А что находится между измерениями?

— Пространство, приспособленное под прихожую? Не знаю. Если они устроили себе дорогу для передвижения из пространства в пространство, то мы, возможно, попали в кювет.

— То есть очутились в канаве?

Искатель широко развел руками. Черные и кожистые изнутри, они были расставлены во всю длину, узкие ладони заканчивались изящными тонкими пальцами.

— Как, наверное, и наши кристаллы.

— А Морф казался очень возбужденным.

— И, торопясь вернуться назад, уронил нас.

— Но где же мы все-таки?

— Вы, люди, всегда пытались заглянуть за горизонт. Давай этим и займемся.

— Ха! И где же мы отыщем горизонт?

— В этой «трубе» должно существовать место, где она соприкасается с нашей трехмерной Вселенной. Я полагаю, нас забросила сюда какая-нибудь из забавных особенностей квагмы.

— Или нечто, обитающее в этих краях.

— В столь узком мирке жизнь маловероятна, — задумчиво произнес Искатель.

— Но почему? Ведь Морфы располагают всеми тремя нашими измерениями — и еще четвертым, для забавы.

— Мы обожаем родной углерод, видя в нем корень жизни. Достаточно верно — но только в нашей Вселенной. В четырехмерном пространстве молекулы гораздо мобильнее, атомы могут соединяться друг с другом большим числом способов. Не исключено, что углероду потребовалось больше времени, чтобы создать в этом краю поддерживающие жизнь соединения.

— Конечно, но число полезных элементов здесь может преумножаться.

— Вполне возможно. Однако существует проблема, с которой мыслящий организм столкнется и в четырехмерном пространстве. В трехмерном облик его очевиден…

— Человеческий?

Искатель рассмеялся.

— Все вы, орудующие инструментами, мыслите одинаково. Нет: и ты, и я представляем собой просто трубки. Наши тела — мешки, заполненные модифицированной морской водой. Таков наш облик, благословенный всеми тремя измерениями.

— М-да! Все-таки хотелось бы думать, что мы представляем собой нечто большее, чем простые мешки.

— Прости, это не личный выпад, я имею в виду только конструкцию тел. — Тем не менее Искатель ухмылялся, словно лукавый чертенок, а это означало, что он доволен ситуацией — как всегда, по ведомым лишь ему таинственным причинам.

— На что же тогда похожа четырехмерная трубка?

— Она будет обладать большей площадью поверхности при заданном объеме… — Искатель вытянул трубочкой длинные губы, очевидно, пытаясь представить себе подобное тело. — Величина этого отношения, как мне кажется, увеличивается с ростом размерности пространства. Сердце и мозг — если таковые есть — безопасности ради могут располагаться внутри, а пищеварение удобно иметь снаружи.

— Устроить кишечник на коже? Какая гадость…

— Геометрически в наших телах кишки также размещены снаружи: они представляют собою трубку, спрятанную в самой середине наших тел, где мы не видим, как они работают.

— Пожалуй, так мне нравится больше.

— Думаю, что конструкция едва ли предназначалась для того, чтобы пощадить нашу чувствительность.

— Но зачем располагать пищеварение снаружи?

— Чтобы облегчить приток воздуха и жидкостей, — ответил Искатель. — Кроме того, можно визуально контролировать процесс.

Клий попыталась представить себе подобную жизнь, но не сумела. А потом принялась срывать и нюхать растения и наконец от голода положила в рот одно из них. Последствий не было, и она подумала, что рискнет съесть еще несколько травинок.

— По-моему, следует определить геометрическую размерность этого места, — решительным тоном предложил Искатель.

— Как? Измерить его?

— Геометрия — глобальная характеристика пространства. Надо бы пройтись.

— Лично мне больше хотелось бы отыскать воду где-нибудь неподалеку…

— Я чую воду вверх по склону — вон там. — Искатель безошибочно коротким путем повел ее к густым и сырым зарослям. Выловив на мелководье толстую рыбку, псевдоживотное занялось едой. Брезгливое создание аккуратно омывало в воде каждый кусочек, прежде чем отправить его в рот.

Клий разделась и нырнула в воду. Когда, почувствовав себя освеженной, оца выбралась на берег, ее спутника нигде не было видно.

— Куда он пропал? — она до сих пор не привыкла к повадкам компаньона. И все время ловила себя на том, что видит в нем человека, хотя главное как раз заключалось в различиях. Искателю нужно было время, чтобы побыть в одиночестве, чтобы исследовать окрестности, и поэтому он просто исчез без предупреждения, чтобы Клий не последовала за ним:.

Клий принялась изучать окружавшую ее корявую растительность. Плети едва заметно трепетали, словно под дуновением незаметного ветерка. На пути к озерцу, там, где Искатель, наверное, погрузился в кишащий ковер, наблюдалось особенное оживление, стволы буквально ходили ходуном, будто нечто, засевшее там, поймало и уже переваривало Искателя…

Женщина поежилась. Искатель никогда не проявлял страха, и она пожалела, что не наделена подобным даром. Клий подозревала: псевдоживотное воспринимало смерть так, как этого не умел делать пугливый человеческий ум. Животные не подозревают о смерти — по крайней мере, именно такова общепринятая точка зрения. Созданные по образу енота, наделенные генетическими особенностями этого зверя — усиленными и очищенными, — эти гибриды обладали качеством, не доступным для человека. Смерть была лишь одним из факторов их сознания, а не постоянно присутствующим фоном. Искатель временами как бы забывал об опасности.

Она стояла, тщетно изучая лес, в котором наверняка исчез Искатель. Что же делать? Призрачный алебастровый свет сочился из стекловидной почвы, отбрасывая вертикальные тени. Лес качался и колыхался, не создавая при этом ни единого привычного звука — ни скрипа, ни шелеста, ни вздоха ветвей… правда, до ее слуха донеслась едва уловимая, низкая и раскатистая басовитая нота, казавшаяся медленным дыханием какого-то невероятно огромного зверя. Это Морфы? Они ищут своих невольных гостей? Или пленников?

Мысль эта заставила Клий насторожиться, и она пожелала, чтобы Искатель немедленно возник среди ветвей на том самом месте, где движение их понемногу начинало успокаиваться…

Нечто прикоснулось к ее плечу…

— Интересная геометрия, — деловито отметил Искатель, оказавшийся перед нею в самом начале тропы, уходящей в лес за ее спиной.

— Что?!

— Как я и подозревал, мы находимся в весьма странном месте… Я пошел в направлении, показавшемся мне прямой линией. Но мы находимся в цилиндре. Я обошел его по периметру и вышел за твоей спиной.

Клий посмотрела вверх.

— Значит, этот туман…

— Является продолжением леса. Мы могли бы увидеть это, если бы только воздух был достаточно прозрачным.

— Если это — цилиндр, то какой же он длины?

— Я думаю, бесконечный. То есть замыкается сам на себя.

— Но если все здесь имеет лишнее измерение, как же моя рука кажется трехмерной? — Клий указала в сторону леса. — А эти странные деревья?

— Подозреваю — и учти, я делаю это по результатам весьма поверхностной накачки, — что мы имеем дело с мембраной, окружающей одномерное пространство.

Накачка представляла собой вводимый в мозг электронный концептуальный блок: созвездие идей, внедряемых в сознание наподобие книги. Осознать накачку означало обдумать ее, дать возможность слиться с собственными мыслями. На это уходило время, впрочем, куда меньшее, чем при старомодном обучении.

— Но мы находимся здесь как трехмерные объекты…

— Потому что можем передвигаться в той мембране, которая охватывает наши тела в этом добавочном измерении.

— Значит, мы застряли в четырехмерном пространстве?

— Причем совершенно странным образом. Морфы, должно быть, знали, что эта промежуточная станция между размерностями подойдет и нам.

— Но зачем им это?

— Еще один вопрос, на который я не могу ответить. Учитывая, что получить какую-нибудь информацию от Морфов невозможно, предлагаю самим искать выход. Вперед — вдоль одномерной оси, вокруг которой намотано это трехмерное пространство. — И Искатель направился в нужную сторону.

И чего же ты хочешь? — префект приподнял бровь. Такого вопроса она не ожидала. — Э-э… переводить. Учиться. — Даже для нее ответ прозвучал неуклюже, а хмуро-презрительный взгляд префекта подтвердил, что и он ожидал услышать нечто легковесное. Ладно, тогда добавим агрессивности: — Если мне позволят, Архитектуре Стрельца. На угловатом лице префекта отразилось удивление, которое он быстро стер, поджав тонкие, сухие губы. — Это очень древняя проблема. Ты ведь не полагаешь, что стажеру по силам преуспеть в таком классически трудном деле?

— Полагаю, — решительно отозвалась она. — Именно потому, что оно так хорошо документировано.

— Столетия тщательно спланированных исследований поведали нам об Архитектуре Стрельца очень немногое. Это образец Разумной Информации наивысшего порядка сложности, и она не вознаграждает тех, кто проявляет к ней лишь простое любопытство.

— И все же мне хочется попробовать ее взломать.

— Неофит…

— …способен взглянуть на проблему свежим взглядом.

Собеседники знали, что по традиции Библиотеки кандидат в библиотекари может выбрать себе первую тему для работы. Почти все, следуя традиционной мудрости, выбирали небольшое Послание, что-нибудь из наследия цивилизации первого типа, едва достигшей галактической стадии развития. Нечто, напоминающее первые послания Земли. Связываться же с действительно крупной проблемой было полным безрассудством.

Но в надменном взгляде префекта мелькнуло самодовольство, и оно пробудило в ней старое, уже полузабытое желание. Префект фыркнул:

— Один лишь просмотр уже накопленных материалов отнимет много времени.

Она подалась вперед:

— А я уже много лет изучаю Архитектуру Стрельца. Это стало для меня чем-то вроде навязчивой идеи.

— Гм-м-м…

У нее имелся весьма скромный опыт общения с подобными людьми. Префект, с его непроницаемым лицом и ровными интонациями нейтральных предложений, казался ей странно аскетичным. У нее даже создалось впечатление, что для расшифровки его мыслей требуются примерно те же умения, которые она осваивала все годы учебы. Но в тот момент ее охватывало лишь ощущение собственной неопытности, усиленное царившей в кабинете тишиной. В конце концов, префект мог оказаться прав. И она уже стала мысленно составлять фразу для вежливого отступления.

Префект негромко вздохнул. И добавил:

— Ну хорошо. Отчеты подавай еженедельно. Она моргнула и пробормотала:

— Э-э-э… большое спасибо.

Выйдя из кабинета префекта, Рут Энгл провела ладонями по вышитой, строго традиционной форменной блузе стажера — то была рефлекторная успокаивающая привычка, от которой она никак не могла избавиться. Болтливый язык поставил ее в затруднительное положение, и выхода она не видела. Кроме одного — прямо сейчас вернуться к префекту и попросить у него совета в подборе более простого Послания. Из числа тех, которые ей по зубам.

Нет, черта с два! Устремленные ввысь рифленые алебастровые колонны библиотечного Центрекса[14] напомнили о величии этого учреждения и укрепили ее решимость.

Сейчас, на пороге четвертого тысячелетия, лишь несколько сооружений могли хотя бы приблизиться к Библиотеке по масштабам и великолепию. С того дня, когда были перехвачены первые сигналы других галактических цивилизаций, а случилось это почти тысячу лет назад, человечество не сталкивалось с более важной задачей, чем добывать знания из этого неиссякаемого источника.

Со временем и Библиотека стала похожа на свое содержимое: огромная, старинная, полная таинственных темных закоулков. В ее официальном пантеоне, хранящем полноцветные движущиеся статуи легендарных Собеседников, стоял блок из черного базальта — «Ро-зеттский камень», символ всего, чему библиотекари способствовали. Высеченным на его поверхности письменам исполнилось уже почти три тысячи лет. Проходя мимо, Рут подумала, насколько легкую для разгадки задачу они олицетворяют. Это всего лишь случайно найденный, один и тот же линейный текст на трех человеческих языках. Наличие текста на «греческом-2», который первооткрыватели могли прочесть, означало, что они сумеют расшифровать и курсивные демотические значки, и египетские иероглифы. Эта потрепанная временем черная плита, найденная солдатами, расчищавшими площадку для строительства форта, связала цивилизации, разделенные тысячелетиями.

Протянув слегка дрожащую ладонь, она погладила холодный гладкий камень. Прикосновение вызвало у нее невольный трепет. Те, кто здесь служил и работал, были частью великой многовековой традиции, уходящей корнями к самой сущности человека.

Ее легкие шаги беспечным звоном раздавались в мрачной атмосфере высоких тенистых залов и хранилищ. Мимо беззвучно мелькали писцы в развевающихся фиолетовых одеяниях. Она была здесь шумным новичком и знала это.

Только вчера она, спустившись с низкой окололунной орбиты, ехала к Библиотеке на фуникулере, с радостью вспоминая просторные лунные купола и ненавязчивую гравитацию. Здесь прошло ее начальное обучение, за ним последовали два обязательных года на Земле. Советникам нравилось прочно держать в руках руководство Библиотеки, поэтому выпускную учебную работу ей пришлось делать в суетливой и шумной Австралии, неподалеку от пенистых волн и темно-желтых пляжей. Луна же была местом более серьезным и неизменным.

Вышагивая пружинистой походкой человека, все еще приспосабливающегося к гравитации, она наслаждалась видом молочно-белых склонов далеких кратеров.

Стрелец, я иду.

Следующей и самой важной была для нее встреча с Верховным нотом[15]. Она соблюла обычные протоколы, обращаясь по очереди к менее значимым членам иерархии, пока ее не допустили к Сайло — гладкокожему ноту, который, очевидно, не научился улыбаться. Но не исключено, что причину этого следовало искать на клеточном уровне: ноты производили в своих организмах хитроумные настройки, компенсирующие их глубоко бесполую суть.

— Надеюсь, ты сможешь добиться согласованности с Архитектурой Стрельца, — произнес Сайло ровным тоном, каждая фраза заканчивалась легким урчанием. — Хотя я сожалею о твоих напрасно потраченных усилиях.

— Напрасно?

— Ты, разумеется, потерпишь неудачу.

— Но, возможно, свежий взгляд…

— Так говорили многие сотни стажеров до тебя. Хочу напомнить о последнем указании, полученном нами от Советников, — гелиосфер-ной угрозе.

— Я думала, здесь почти ничего нельзя сделать.

— Похоже на то. — Сайло нахмурился. — Но и оставить попытки мы тоже не можем.

— Разумеется, нет, — согласилась Рут, надеясь, что выглядит серьезной. Она прекрасно сознавала, насколько трудно ей будет постичь эту личность, изрекающую только выводы и решения.

Ноты доказали свою незаменимость уже много веков назад. Полное отсутствие сексуальных аппетитов и органов, как физических, так и ментальных, снабдило их безжалостной объективностью. В роли дипломатов, работающих по контракту ученых и третейских судей они оказались непревзойденными. Они заменили большую часть разросшегося юридического аппарата, который обременял общество в ранние столетия.

Без их умения проникать в суть вещей Библиотека вряд ли смогла бы функционировать. В отличие от сочинений, написанных людьми, инопланетные тексты лишены бездумной ауры сексуальности. Или, точнее, Послания могли изобиловать инопланетной сексуальностью, как бы создатели ни пытались сделать их объективными и прозрачными. И пробиваться сквозь нее обычным людям было очень нелегко. В первые десятилетия своего существования Библиотека упорно сражалась с этой проблемой, но решили ее ноты.

Сам процесс перевода Посланий, выполняемый мужчиной или женщиной, значительно искажал их смысл. И многие переводы, сделанные в первые годы, оказались затуманены «человеческим фактором». Впоследствии для очистки этих ранних текстов были приложены немалые усилия. Ныне же ни одна работа не покидала Библиотеку без контрольного просмотра нотов, во время которого устранялись непреднамеренные ошибки.

— Вторжение в гелиосферу оказалось непосильной задачей для наших лучших умов, — мрачно проговорил Сайло. — Я хочу подойти к ней с другого конца. И хоть один раз Библиотека сможет принести немедленную пользу.

Рут эти слова озадачили. Во время обучения ей говорили о более возвышенных аспектах миссии Библиотеки. О том, что она стоит на берегу потока времени. Любой, кто желает сосредоточиться на Посланиях, предназначенных храниться вечно, обязан мысленно дистанцироваться от повседневных событий.

— Я не совсем понимаю…

— Подумай о Библиотеке так, как это делают непосвященные. Им редко удается осознать те ее высшие функции, которые должны обеспечивать мы. Вместо них они видят лишь мимолетную возможность. Вот почему нас заваливают просьбами взглянуть на Хранилища как на источник изобретений, всяческих трюков и новинок.

— А мы, как нам и положено, такие просьбы отвергаем, — поддакнула Рут, надеясь, что ее слова не покажутся слишком уж верноподданическими.

Но Сайло одобрительно кивнул:

— Вот именно. Я думаю, что древнее общество, наподобие Архитектуры Стрельца, уже сталкивалось с подобными проблемами. И куда лучше наших астроинженеров знает, как справиться с разбушевавшимися природными силами.

— Понимаю. — И почему она сама об этом не подумала? Слишком погрузилась в эту культуру абсолютного благоговения перед величественностью задачи Библиотеки? — Э-э… но мне трудно представить, как…

— Твоя задача не представлять, а постигать, — строго произнес Сайло.

Ноты ее смущали, а Сайло — особенно. Многие из них обходились без волос, но Сайло щеголял ободком вьющихся, бронзово поблескивающих локонов, создававших впечатление, будто на его голый череп опустился нимб. Бледные ресницы нота моргали редко и неторопливо, демонстрируя розовые упругие веки. Белесые, почти невидимые брови постоянно оставались приподнятыми, поэтому каждое его слово как бы таило в себе подтекст, а интонации проскальзывали между слогов со звучным изяществом. Выражения лица перетекали от одного нюанса к другому, а само оно напоминало пластичный материал, без устали меняющий форму, подобно глади пруда, которую морщит неощутимый ветер. Ей пришло в голову, что не помешало бы записать все его высказывания. Даже не моргнув, Рут включила режим записи, позволив встроенному в спинной мозг блоку памяти записывать все, что прошло сквозь ее глаза и уши. Так, на всякий случай.

— Возможно, я не слишком следила за новостями, — сказала она. Казаться скромной — всегда кстати. — Вторжение…

— Почти достигло орбиты Юпитера, — сообщил Сайло. Стена за его спиной превратилась в экран, на котором солнце отважно пробивалось сквозь бурю межзвездного газа.

Человечество лишь недавно узнало, что зародилось в благоприятную эпоху. Когда-то древняя сверхновая звезда породила «пузырь» в межзвездном газе, и Земля плыла сквозь этот почти чистый вакуум все то время, пока млекопитающие эволюционировали от древесных землероек до разумных покорителей планеты. Во всех же прочих отношениях Солнце ничем особым не выделялось. Обращаясь вокруг центра Галактики, оно перемещается за миллион лет всего на пятьдесят световых лет. При этом каждые тридцать три миллиона лет оно то поднимается над галактической плоскостью, то опускается ниже ее — этого ныне оказалось достаточно, чтобы лишиться защиты локального «пузыря». И теперь плотный межзвездный водород давил на порождаемый Солнцем плазменный ветер, пробиваясь во владения хрупких и уязвимых планет.

— Вчера водородная стена начала бомбардировку колонии на Га-нимеде, — произнес Сайло со странным беспристрастием, которое и по сей день нервировало Рут — словно ноты, не будучи мужчинами или женщинами, обладали правом наблюдать за людскими страстями как бы со стороны. — Нам, работающим в Библиотеке, поручено сделать все возможное для поиска знаний, имеющих отношение к нашей общей катастрофе.

Стенной экран уловил этот намек и показал полумесяц Юпитера на фоне звездного неба. Рут увидела, как с охватывающей Юпитер рубиновой ударной волны сорвалась, закручиваясь спиралью, новая вспышка. Полумесяц казался рябым из-за колоссальной турбулентности — его усеивали вихри и воронки, в которых легко утонула бы одна из внутренних планет системы.

— Но мы ведь не можем изменить межзвездную погоду.

— Мы должны попытаться. Древние обитатели Галактики, возможно, знают о мире, пережившем такую безумную атаку.

Космическая оболочка Солнца — гелиосфера — столкнулась с плотным сгустком газа и плазмы восемьдесят восемь лет назад. В нормальных условиях частицы солнечного ветра легко справляются с межзвездной средой. Многие тысячелетия давление солнечного ветра сопротивлялось давлению межзвездного газа, образуя тонкий барьер на расстоянии в сотню астрономических единиц[16] от уютного мирка внутренних планет системы. Теперь же барьер втиснуло в глубь системы, к орбитам внешних планет.

Масштаб изображения на стене изменился. Рут увидела то, что осталось от владений, где доминировал солнечный ветер. Картинка напоминала вид сверху на идущий по океану корабль: головные волны, образующиеся на носу, откатывались назад, приобретая характерный параболический изгиб.

Под неумолимо нарастающим давлением все более плотного межзвездного газа и пыли этот фронт давления размывался. Солнце билось о водородную стену со скоростью шестнадцать километров в секунду, и его слабенький ветерок отбрасывало вспять, к цивилизованным планетам. Базу на Плутоне люди покинули десятки лет назад, а спутники Сатурна — лишь недавно. Потоки частиц с высокой энергией и внезапные космические бури погубили многих. Странной жизни в океане Европы ничего не грозило под десятикилометровой толщей льда, но это было слабым утешением.

— Но что мы можем сделать? — вопросила она.

— То, что в наших силах.

— Да одни магнитные завихрения на фронте ударной волны обладают большей энергией, чем есть у всей нашей цивилизации.

Сайло ответил ей взглядом, напомнившим Рут о том, как она еще девочкой наблюдала за брачным танцем насекомых. Сдержанная неприязнь.

— Мы здесь не задаем вопросов. Мы слушаем.

— Да, самость.

Похоже, это формальное обращение, которое ноты предпочитали употреблять взамен «господина» или «госпожи», доставило Сайло удовольствие. Весь остаток разговора с его губ не сходила еле заметная улыбка, и Рут даже почти удалось ощутить личность за этой ледяной отстраненностью. Почти.

Административный купол Рут покинула с облегчением. Библиотека раскинулась по всей равнине, залитая потрясающим светом полумесяца Земли, зависшего над зазубренным белым горизонтом. Под этой нетронутой территорией хранились криофайлы всех передач, полученных от Галактического Комплекса — сосредоточения бесчисленных цивилизаций, процветавших задолго до рождения человечества. Гигантский и по большей части недоступный ресурс. Грандиознейшая интеллектуальная свалка.

Библиотеки служили памятниками не столько Прошлому, сколько Неизменности как таковой. Рут дрожала от нетерпения. Она только что прошла свои первые собеседования и теперь имела право исследовать миллионы проспектов галактического прошлого. А Стрелец был знаменит плотностью информации, многослойной и глубокой. Ее манила неизведанность.

Но еще ей придется иметь дело с тонкостями отношений внутри самой Библиотеки. Сейчас они представлялись ей столь же пронизанными тайными проходами и бюрократическими лабиринтами, как и беспредельное содержимое Библиотеки. Рут напомнила себе, что надо быть осторожной, постараться не проявлять свойственное ей ехидство. И для тренировки склонила голову, проходя мимо пожилого нота.

Величайшая из библиотек древности находилась в Александрии, в Африке. Историк описывал существование александрийских библиотекарей с завистью: «У них была беззаботная жизнь: бесплатная еда, высокое жалованье, никаких налогов, очень приятное окружение, хорошие жилища, личные слуги. И у них имелось предостаточно возможностей для взаимных ссор».

С тех пор мало что изменилось…

Ее соседка оказалась желанной противоположностью нотам. Невысокая и подвижная, Каткеджен никак не походила на типичного кандидата в библиотекари. Она расхаживала по комнате в открытом саронге и потягивала стимулятор, вряд ли разрешенный в «Памятке стажера».

— Оказывай им уважение, — бесцеремонно посоветовала она, — но не покупайся на всю эту чепуху насчет «достоинства нашей профессии». А то тебя вскоре начнет от нее тошнить.

— И за это меня отшлепают, — улыбнулась Рут.

— А я считаю, что библиотекарям нравится иногда говорить друг другу дерзости. Это поддерживает в них бойцовский дух.

— Слушай, а ты откуда? С Марса?

— Ну, для меня это слишком изнеженный народец. Нет, я гани. С Ганимеда.

— Из породы пионеров, значит? — Рут поудобнее растянулась на кровати, испытывая особое удовольствие после обычного для библиотекарей долгого сидения с прямой спиной. Здесь никто не горбился над книгами в классической позе ученого. Библиотекари держались прямо, работая с аппаратурой кругового проецирования информации. — И всю жизнь провела в толще льда?

— Не верь всему, что про нас болтают. — Каткеджен величественно махнула рукой, удлинив три рабочих пальца для усиления эффекта. — Мы часто вылетаем на разведку внешних лун.

— Значит, ты богата? Хотя какой смысл в богатстве, если приходится всю жизнь укрываться за магнитными экранами?

— Опять шаблонная мысль. Далеко не каждая разведка делает нас богатыми.

Протонный ливень на Ганимеде был смертельно опасным, но обработанные радиацией элементы, добываемые на внутренних спутниках Юпитера, действительно многих обогатили.

— Так ты из бедной семьи, которой пришлось избавиться от самой умной дочери?

— Еще одно клише. — Каткеджен скорчила гримаску. — Надеюсь, тебе повезет больше, и ты отыщешь что-нибудь оригинальное в… как это называется?

— Архитектура Стрельца.

— Бр-р-р! Говорят, это настоящая гидра.

— Каждый раз, когда к ней подключаешься, тебе отвечает другой разум?

— Если это вообще можно назвать разумом. Как я слышала, оно больше смахивает на говорящее тело.

Рут много читала о Стрельце, но эта информация оказалась новой. Все здесь знали, что при общении с чужим сознанием дуализм разум-тело теряет смысл, но как это происходит, все еще оставалось загадкой. Она нахмурилась.

Каткеджен шутливо ткнула ее в бок:

— Все, хватит на сегодня! Пошли в купол с высоким давлением, полетаем.

Рут неохотно согласилась, но так и не смогла полностью отключиться от волнующих ее мыслей. И даже устремившись в долгий и безмятежный полет над заросшими папоротником холмами в куполе развлечений и скользя под ошеломляюще прекрасным кольцом орбитальных колоний, образующих сверкающее ожерелье в оранжевом небе, она думала о труднейшей задаче, которая ее ждет.

Она в своем личном коконе. Ну, наконец-то!

После встречи с Сайло прошла неделя. За это время Рут подверглась окончательному нейронному кондиционированию. И вот настал долгожданный миг: она установила прямую информационную связь с Архитектурой Стрельца.

Ее кокон выполнял роль нейронной сети, используя для передачи информации все тело девушки. По коже Рут прокатились волны ощущений, от пальцев ног стало подниматься щекочущее покалывание.

Она почувствовала стремительный натиск мышечных импульсов — это созвездие слияний стягивало ее в тугой комок. Архитектура Стрельца использовала для ввода информации почти весь доступный ей человеческий ландшафт. Акустические всплески в ушах, от которых начинала кружиться голова, резкие запахи, звенящие какофонии эфемерных узоров, болезненные спазмы внутренних органов — стажеры были обязаны знать, как все это может передавать смысл.

Знать-то они знали, но вот как перевести этот смысл на человеческий язык?.. После таких переживаний человеческая речь воспринималась не иначе как бормотание заики, страдающего клаустрофобией. Ее линейная смысловая структура и хрупкие попытки связывания концепций были простыми, утилитарными и типичными для все еще молодого, по галактическим масштабам, разума.

Наиболее сложной задачей оказался перевод этих плотных сгустков смешанных ощущений в более или менее понятные предложения. Только так человек мог хотя бы уловить их смысл, пусть даже искаженный и размытый. Во всяком случае, именно это утверждал накопленный учеными опыт.

Рут ощутила, как ее омывает поток пронизывающих откликов, исходящих из глубин ее тела. Это заработали ее внутренние подсистемы, ассоциированные с высокоскоростными брызгами смыслов — на самом деле, догадок. У нее имелся обширный запас встроенных процессоров, расположенных в спинном мозге и плечах. Никто не стал бы и пытаться решать столь трудную задачу без искусственных усилителей. Попытка обработать такие блоки исходной информации всего лишь за счет возможностей человеческого мозга была бессмысленной и весьма опасной. Столетия назад библиотекари погибали уже после нескольких микросекунд пребывания в таком многослойном лабиринте, как Архитектура Стрельца.

Годы тренировок научили Рут противостоять яростному буйству прямого контакта, но даже сейчас ее била холодная дрожь ужаса. Его она тоже должна была научиться преодолевать. Контакт усиливал любое нейронное состояние, в котором находился человек. По одной из легенд, библиотекарь однажды установил контакт в состоянии раздражения, и это вызвало у него припадок, из которого он уже не вышел. Когда его тело обнаружили, оно было буквально испещрено пятнышками микроконтузий.

Первая информация оказалась примерно такой, какой и ожидала Рут:

Обескураживающий многослойный язык. Тогда она перешла на более легкую нотацию[17], пропустив данные через спинной интерфейс, и услышала/ощутила/прочитала:

Гораздо понятнее, но все еще… Она сосредоточилась…

Приветствуем тебя, новый разум.

— Здравствуй. Я пришла с уважением и новыми подношениями. — То было стандартное начало диалога, отточенное пять столетий назад и с тех пор не менявшееся.

Каково же твое подношение?

— Новые культурные нюансы. — Тоже ритуальное обещание, хотя вряд ли его когда-либо удастся выполнить. За последнее столетие на контакт со Стрельцом выходили всего несколько раз. Ныне даже наиболее амбициозные из библиотекарей почти оставили эти попытки.

Она ощутила нечто вроде мимолетной радости, затем: С тобой мы склонны поступить иначе.

Черт! Такой ответ никогда не был зарегистрирован, и быстрый запрос это подтвердил. Похоже, принято решение прервать контакт. Точно такая же увертюра прекрасно сработала для шести предыдущих стажеров. Впрочем, дальше никто из них так и не продвинулся — Стрелец потерял к ним интерес и снова замолк. Самое большое оскорбление для стажера — когда тебя игнорируют. И, кстати, самое обычное. Для продвинутых разумов люди, мягко говоря, скучноваты. Но хуже всего то, что очень редко удается понять, из-за чего тебя отвергли.

Так что же означает его ответ, черт побери? Рут заерзала, лихорадочно размышляя, пока не сообразила, что неуверенность влияет на состояние ее нервной системы. Тогда она решила не забивать себе голову.

— Я открыта для предложений и просвещения.

Пауза затягивалась. Рут старалась дышать ровно. Приемы медитации помогли, но так и не смогли окончательно развеять тревогу. Может, она и в самом деле откусила больше, чем способна проглотить?

И тут Стрелец выдал трепещущий поток информации, который она преобразовала в несколько предложений:

Как вид вы технологически одарены, но философски незрелы, и это обычное для новых возникших разумов состояние. Но Нас интригует ваше животное свойство физически выражать свои чувства. Часто вы даже не осознаете свои поступки, что делает их еще более разоблачающими.

— Да? — Она села и скрестила ноги. Физическая поза могла помочь ее ментальному профилю. До сих пор реакции Стрельца находились в пределах традиции, последний же отклик был новым.

Вы так упорно концентрируетесь на своих линейных группах слов, что забываете, как вас выдают движения, позы и выражения лиц.

— Тогда что я сейчас говорю?

Что ты должна приноравливаться к Нам, пока не сможешь задать вопросы о гелиосферной катастрофе.

Рут рассмеялась. Ощущение оказалось приятным.

— Я настолько очевидна?

Многие общества Мы познаем только посредством цепочек битов и абстракций. Такова природа бинарных сигналов. Вас же Мы можем понять и через ваше подсознательное «я».

— Вы хотите что-то узнать обо мне?

Мы слышали достаточно симфоний, уж поверь Нам.

Ответ, во всяком случае, был прямым. А множество раз в прошлом, как ей удалось узнать, они были не столь откровенны. Архитектура обратила на нее внимание — а это уже удача!

— Мне жаль, что наши формы искусства для вас скучны.

Многие существа, которые используют акустические средства, считают, что их формы искусства суть самые важные и ценные аспекты их разумов. Как показывает Наш опыт, это редко соответствует действительности.

— Значит, вовлеченность или соучастие для вас важнее?

В данный момент — да. Помни, что Мы есть развивающийся композит ментальных состояний, причем не в меньшей степени, чем вы. Ты никогда не сможешь встретить тех же Нас снова.

— Тогда вас следует называть…

Мы знаем ваш термин «Архитектура» и считаем его… забавным. Пожалуй, лучше видеть в Нас композитное существо. Такое же, как и вы сами, хотя вы и не можете осознать этот аспект. Вам кажется, будто вы — унитарные сознания, управляющие своими телами.

— А это не так?

Разумеется, нет. Лишь немногие из известных Нам разумных существ знают о своей базовой ментальной архитектуре столь же мало, как вы.

— А не может ли это стать для нас преимуществом?

Ответ сопровождался мимолетным ощущением, чем-то вроде усмешки:

Возможно. Очевидно, всё лучшее вы делаете за кулисами. И когда у вас появляются идеи, вы даже не понимаете, где их источник.

Рут попыталась вообразить, как она наблюдает за собственными мыслями, но так и не смогла.

— Тогда давайте… ну…

Поболтаем?

Какой странный выбор слова. Его нейронный тон содержал нечто вроде дрожи удовольствия и отозвался в ее теле длинными, медленными волнами.

— У меня от твоих слов просто мурашки по коже, — призналась Каткеджен. Они сидели в главном кафетерии, и Каткеджен проворно орудовала ложкой. Рут успела заметить, что многие гани любят как следует поесть.

— Если честно, то никакие тренировки не смогли подготовить меня к этой… холодности и…

Каткеджен понимающе кивнула:

— И интимности?

— Гм-м, да.

— Послушай, как и ты, я работаю в коконе всего пару недель. Но мне уже стало совершенно ясно, что мы в основном ведем переговоры, а не переводим.

Рут нахмурилась.

— Нас предупреждали, но все же…

— Слушай, это очень умные ребята. И странные настолько, что вообразить трудно. Но они заперты в маленьком пространстве и живут там кибержизнью. Мы для них просто развлечение.

— А я развлечение для вас, дамы, — подхватил молодой человек, присаживаясь за их столик и церемонно пожимая девушкам руки. — Джеффри Чандис.

— И как ты собираешься нас развлекать? — скептически улыбнулась Каткеджен.

— Как насчет этого? — Джеффри встал и опустил ладонь на столик. Ловко оттолкнувшись, через мгновение он уже оказался вверх ногами, балансируя на одной руке и приветливо помахивая второй.

— Ты хайджи! С планеты, где высокая гравитация! — Каткеджен зааплодировала.

Парень сменил опорную руку.

— На мой взгляд, эти жалкие лунные 0,19 g просто очаровательны. Рут обвиняюще выставила палец:

— Столь же очаровательны, как один красный носок и один синий?

Совершенно не смутившись, Джеффри оттолкнулся, крутанул сальто и приземлился на обе ноги, даже не сделав шаг назад для восстановления равновесия. Рут и Каткеджен одарили его улыбками.

— Носки — это лишь детали, дамы. Я же стремлюсь к сути.

— Ты ведь с того же курса, что и мы, верно? — спросила Каткед-жен. — Я видела тебя на церемонии открытия.

Джеффри сел, но сперва подбросил стул, заставив его описать в воздухе эффектную кривую.

— Нет, я просто забежал сюда перекусить. А вас я старше на целый год.

— Я всегда думала, что те, кто вырос при высокой гравитации… как бы это сказать…

— Больше интересуются физической стороной жизни? И неподходящий корм для Библиотеки? — Он ухмыльнулся.

Рут почувствовала, как у нее запылали щеки. Неужели ее мысли так легко прочитать?

— Ну… да.

— Мои родители, да и мои друзья — все помешаны на атлетике. А я вот взбунтовался. Потому что в душе я бунтарь.

— Даже против нотов? — улыбнулась Каткеджен. Он пожал плечами:

— Обычно мне удается избежать столкновения с ними. Рут кивнула:

— Я бы тоже предпочла, чтобы они меня игнорировали.

— Знаете, — задумчиво произнесла Каткеджен, — по-моему, они очень напоминают Разумы.

— Потому что они самый странный вариант людей? — медленно проговорила Рут.

— Для меня они словно инопланетяне, — заявил Джеффри. — Сам я откажусь от секса, только когда останусь без последнего зуба. Может быть. Но уж никак не раньше.

— Иногда они меня просто в дрожь вгоняют, — поделилась Каткеджен. — Как-то на прошлой неделе, ночью, я относила в архив старинный письменный документ. А мне навстречу — три нота в плащах с капюшонами. Само собой, в черных. Так я сразу шмыгнула в боковой коридор — настолько они меня напугали.

— Женщине их бояться нечего, — заметил Джеффри. — А вы знаете, когда несколько веков назад Гильдия нотов только-только зарождалась, они решили, что будут ходить во всем черном, брить головы и так далее, просто из экономии. Но все стали воспринимать это как облачение распорядителей на похоронах. В том смысле, что они собирались похоронить все наши традиционные методы перевода, завязанные на секс.

— А я-то думала, что хорошо изучила историю Библиотеки, — восхищенно сказала Каткеджен. — Отличная байка.

— Однако они совершили несколько крупных прорывов, — возразила Рут. — Исторически…

— Так ли это на самом деле, утверждать невозможно, — сообщила Каткеджен. — Первые ноты отказывались даже от имен, поэтому мы не вправе приписывать им авторство каких-либо работ.

— Свое состояние они зовут Ничто, — с насмешливой серьезностью произнес Джеффри.

— Кстати, кое-что они упускали, — добавила Каткеджен. — Например, переводили поэмы, пронизанные чувственностью, так, словно там повествовалось о битвах, хотя речь шла о любви.

— Скорее, о сексе, — поправил Джеффри. — Который может показаться сражением.

— Ну, нет, я им занимаюсь иначе, — рассмеялась Каткеджен.

— А вдруг ты занимаешься им неправильно? — Джеффри тоже рассмеялся.

— Знаете, а я иногда гадаю — завидуют ли нам ноты? Джеффри насмешливо хмыкнул:

— Они экономят много времени, отвергая наши игры. И потому могут анализировать Послания не торопясь.

Он взял кофейную чашку и заставил ее совершить в воздухе несколько почти невозможных кульбитов. У Рут возникло ощущение, что если она моргнет, то упустит из виду что-то существенное. Да, Джеффри парень быстрый. Его компактное тело, несмотря на бугрящиеся мускулы, обладало небрежной грациозностью. Однако обаяние его было не только физическим. Гладкость речи подчеркивалась странным произношением, которое добавляло голосу ровно столько модуляции, чтобы он звучал музыкально. Девушка подумала, что в Библиотеке, пожалуй, вполне могут отыскаться и другие развлечения.

Она упорно работала, подвергая каждую микросекунду своих интервью с Архитектурой тщательному текстологическому анализу. Аналитические программы тоже делали свое дело, устраивая перекрестную проверку ее данных с накопленными за столетия предыдущими интерпретациями. Но им требовались указания того, кто пропустил все эти данные через собственный опыт и сознание: то есть ее.

И она ощущала, как давит на каждый ее перевод история Библиотеки. Любая перекрестная корреляция с огромным массивом данных по исследованию Архитектуры напоминала о необъятной истории усилий, вложенных в этот проект.

Когда столетия назад были приняты первые внеземные сигналы, они показались совершенно загадочными. Первоначальные торжества и полные самоуверенности речи скрывали эту истину, которая со временем превратилась в самый долгоживущий факт.

Те, кто занимался поисками космических цивилизаций, десятилетиями обшаривали все мыслимые частоты, от радиоволн до оптических импульсов, иногда залезая даже в рентгеновский диапазон. Они не обнаружили ничего. Традиционно этот результат объясняли тем, что для отправки даже слабого сигнала на расстояние во много световых лет требуется много энергии. Следовательно, нужно тщательно изучить ближайшие звезды, напрягая электромагнитные уши в поисках сигналов скупых на энергию цивилизаций. Шансы на то, что поблизости отыщется цивилизация, заинтересованная в общении, были ничтожными, но и это был лишь один из неопровержимых фактов о космосе — оказавшийся ложным.

Те, кто искал поблизости, лишились доверия общества после многих десятилетий все более отчаянных поисков. К тому времени появилась и окрепла так называемая «Стратегия галактического центра». В ее основе лежал недавно открытый факт: образование второго поколения звезд в нашей Галактике началось в пределах начального звездного скопления в ее центре диаметром около десяти тысяч световых лет. Сверхновые вспыхивали там раньше и чаще, звезды располагались плотнее, и поэтому тяжелые элементы быстро накапливались. Три четверти звезд нашей Галактики, которые по своему спектральному классу способны поддерживать жизнь, оказались старше Солнца, причем в среднем более чем на миллиард лет.

Большая часть из них находится в огромной сияющей центральной «чечевице» галактического ядра, которое мы не видим из-за пылевых скоплений в районе созвездия Стрельца. Но в радиодиапазоне центр светится ярко. И целое скопище подходящих для жизни мест, где могли обитать древние цивилизации, укладывается в пятачок размером всего в несколько угловых градусов, если смотреть с Земли.

Воистину, мы жили на окраине — физически. А также и концептуально, как стало очевидно позднее.

В районе галактического центра в пределах одного светового года роятся тысячи звезд. На планетах этих звездных систем можно наслаждаться феерическим зрелищем десятков звезд, сияющих в небе ярче полной луны. Да, зрелище фантастическое, но на таких планетах никогда не появятся существа, способные увидеть это великолепие.

Плотный центр опасен. Взрывы сверхновых проносятся ударными волнами сквозь хрупкие солнечные системы. Протонные ливни заливают планеты, стерилизуя их. Звезды мчатся рядом друг с другом, сминая орбиты планет и забрасывая их кометами. Внутренняя зона — это зона смерти.

Но уже чуть дальше от центра межзвездная погода становится лучше. Планеты, способные поддерживать органическую жизнь, начали медленное и извилистое восхождение по тропе жизни и разума уже через один-два миллиарда лет после формирования Галактики. И на подобной Земле планете, которой потребовалось четыре с половиной миллиарда лет для появления разумных существ, такое могло произойти уже примерно четыре миллиарда лет назад.

За такой отрезок времени разумная жизнь могла умереть, возродиться снова и стать непостижимо разнообразной. И такие богатейшие существа, обитающие вблизи центра, могли расщедриться и потратить толику своих сокровищ, громко возвестив о своем существовании всем, кто ютится на галактических окраинах и лишь вступает в межзвездную игру.

Какие бы существа ни обитали на планетах возле центра, они знали о базовой симметрии спирали. А это приводило к выводу о том, что естественный коридор для связи и общения располагается вдоль радиуса спирали — простом направлении, известном каждому. Такой коридор максимизирует количество звезд в поле зрения телескопа. Радиус лучше, чем направление вдоль рукава спирали, поскольку рукав изгибается относительно любого прямолинейного направления. И «маяк» должен светить наружу, в обоих направлениях из точки, расположенной недалеко от центра.

Поэтому вместо того, чтобы искать вблизи, древние исследователи, работавшие по программе поиска внеземных цивилизаций, начали смотреть внутрь. Они направили антенны на узкий сектор неба в районе созвездия Стрельца. И стали слушать, не крикнут ли что-нибудь космические богачи своим менее процветающим, более молодым и неопытным собратьям.

Но как часто следует их слушать? Если Земля — заурядная планета, и все ее параметры имеют более или менее среднее значение, то и длительность ее дня и года также примерно типичны. То есть это естественные особенности, характерные для любой обитаемой планеты: смена дня и ночи, наложенные на ежегодные изменения климата.

Если инопланетяне напоминают нас, то они могут выходить на связь и в течение дня, и раз в году. Но в какой именно день? Угадать это невозможно, поэтому исследователи начали слушать каждый день около получаса — обычно в то время, когда радиоастрономы калибруют все свои приборы. Они искали узкополосные сигналы, которые выделяются даже на фоне радиосияния яркого галактического ядра.

Радиоастрономам также было необходимо знать, на какой частоте слушать. Вселенная полна электромагнитного шума на всех длинах волн — от размеров атомов до размеров планет. Настоящий грохот.

Уже давно был выдвинут аргумент о том, что жизнь на водной основе может выбрать для передач так называемый «водопой» — полосу частот в районе одного гигагерца, на которой сильно излучают как молекулы воды, так и гидроксила. Пусть и не точно на этой частоте, но вблизи нее, потому что она также лежит в области минимума фоновых шумов Галактики.

Традиционные поисковики затратили много усилий на обнаружение ближних источников сигнала, выбирая участок неба, а затем слушая сигналы определенной частоты, исходящие из этого участка. Но «маяковая» стратегия логично предполагала, что галактический центр и является очевидной «точкой сбора», поэтому любая передающая цивилизация выберет частоту вблизи «водопойной» частоты точного центра Галактики.

Пристраиваясь к уже существующим программам наблюдений, астрономы могли слушать разом миллиард звезд. И через два года эта стратегия себя оправдала. Одним из первых был обнаружен «маяк» Архитектуры Стрельца.

Как выяснилось позднее, большая часть передач других цивилизаций имела общую глубокую мотивацию. Эти древние общества, ощущая, как угасает их энергия, но высоко ценя накопленные сокровища искусства, мудрости и знаний, хотели передать их дальше. И не просто оставив их где-нибудь в огромном музее в надежде, что когда-нибудь их отыщут более молодые цивилизации. Вместо этого многие из них соорудили роботизированные погребальные костры, питаемые энергией их звезд, которые громко возвещали всей Галактике об их неподвластном времени величии:

Я — Озимандия! Я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времен, всех стран и всех морей!

— как выразил эту мысль поэт Перси Биши Шелли, увидев руины древнего Египта.

В самом начале библиотечной эпохи человечество обнаружило, что оно вклинилось в долгую беседу, древний межзвездный разговор, о сути которого оно не имело ни малейшего понятия. Киберкриптографы медленно и постепенно выяснили, что многие инопланетные культуры воистину огромны — намного больше суммы всех человеческих обществ. И намного старше.

До реального контакта никто, в сущности, не задумывался над этой проблемой. Если привести исторический пример, то у англичан возникало немало проблем с пониманием раскраски, скажем, австралийских бушменов. Умножим сущность проблемы на тысячи других культур, как земных, так и на планетах Солнечной системы, а затем возведем ее в квадрат, чтобы учесть трудность выражения всего этого в форме текста — или, как минимум, линейных последовательностей символов. А потом снова возведем сложность в квадрат для учета той бездны, которая разделяет человечество и любую инопланетную культуру.

Ответ очевиден: любая программа для перевода с языка чужаков должна быть не менее умной, чем человек. А то и намного умнее.

Первые передачи любой цивилизации включали элементарные знаки, необходимые для создания словарного запаса. Это поняли даже люди-ученые. Но следом шли непостижимые с ходу блоки, своего рода цифровые «Розеттские камни» с пояснениями, как создать симуляцию чужого разума, способную разговаривать с новичками.

Понадобился почти век, пока люди изобрели способ копировать, а затем и воспроизводить чужое сознание, заключенное в кремниевые чипы. И только после этого была построена Библиотека, чтобы держать под контролем хранящиеся в ней Разумы и Послания. Чтобы извлекать из них сведения о науке, искусстве и прочую информацию, для обозначения которой у людей нередко не было даже подходящих терминов.

И вести с ними переговоры. У киберинопланетян имелась собственная мотивация.

— Я не поняла вашу последнюю формулировку.

Об этом ты могла и не говорить. Ты демонстрируешь телесное сопротивление перекрещенными руками, барьерными жестами, поджатыми губами и несимметричным положением бровей.

— Но эти тензорные топологии не связаны с темой обсуждения. Они — твоя награда.

— За что?

За то, что демонстрируешь мне свою сущность. Ты выполнила мою просьбу и надела простую одежду, поэтому я вижу явные сигналы твоего тела.

— А я полагала, что мы обсуждали гелиосферную проблему.

Обсуждали. Но вы, приматы, никогда не сможете говорить только об одном за один сеанс, общаясь с такими, как Мы.

Она ощутила острый дискомфорт.

— Э-э… то изображение, которое ты мне показал… Насколько я поняла, это нечто вроде цилиндрического туннеля, пронизывающего…

Плазменный тор вашего газового гиганта, Юпитера. Я предложил его в качестве способа переброски вихревых токов с По, луны Юпитера.

— Я признательна за это и передам информацию…

Вам необходимо узнать об этом больше, прежде чем ваш уровень технологии — ты уж извини, но он все еще примитивен и останется таковым гораздо дольше, чем ты предполагаешь — позволит в полной мере воспользоваться этим методом защиты.

Рут подавила импульсивное желание распахнуть глаза. Защиты? Так что же это? Неожиданное решение?

— Я не физик…

А тебе и не надо им быть. Я перехватил все твои невысказанные сообщения. Под одеждой видны очертания твоего таза. Он шире и отклонен назад немного больше, чем у приходивших к Нам мужчин. Талия у тебя уже, бедра шире. Пупок глубже, живот длиннее. Специализацию невозможно скрыть.

Куда это он — Они — клонит?

— Это всего лишь я, а не сообщения.

Ты и должна это отрицать. Подобно тому, как силуэт твоего тела воспринимается даже издалека, скажем… с большого расстояния на какой-нибудь древней равнине. Твои бедра услужливо допускают более широкое расстояние между ними, хотя и направлены внутрь, из-за чего ты смотришься почти колченогой.

— Прошу прощения, но…

Выражение, означающее, что Мы перешагнули границы дозволенного? Вторглись на твою личную территорию? Но я всего лишь ищу знания для собственного хранилища.

— Я… мы… не любим, когда нас подобным образом препарируют!

Но ведь преобразование от сложного к простому — ваша главная ментальная привычка.

— Только не по отношению к людям!

Да, но, проделав подобное по отношению к внешнему миру, вы, разумеется, не станете возражать, когда тот же метод будет применен к вам.

— Людям не нравится, когда их разбирают на составные части!

Ваша наука добилась таких больших успехов — и необычных на фоне других миров — именно потому, что вы способны умело делить свое внимание на маленькие части, чтобы лучше понять целое.

Когда Они становились такими, лучшим вариантом было к Ним приспосабливаться.

— Людям такое не нравится. Может, это из области социального этикета, но мы к такому очень чувствительны.

И я ищу большего.

Внезапная серьезность, которую Стрелец вложил в эти слова, заставила ее похолодеть.

Сайло был недоволен, хотя ей понадобилось немало времени, чтобы это осознать. Проблема общения с нотами сводилась к их проклятой невозмутимости. Ни тебе неодобрительно опущенных уголков губ, ни взгляда в сторону, позволяющего сменить тему. Только факты, любезная.

— Значит, оно подбросило тебе пару лакомых кусочков, чтобы подразнить?

— Они, а не оно. Иногда у меня такое ощущение, будто я разговариваю с несколькими разными существами одновременно.

— То же самое оно говорит о нас.

Общепринятая теория принципов работы человеческого сознания утверждала, что мышление есть нечто вроде законодательного учреждения, постоянно заключающего сделки между представителями конфликтующих интересов. И принять решение человек может, лишь получив большинство голосов. Рут прикусила губу, чтобы не выдать своих чувств, но тут же сообразила: ее прикушенную губу тоже видно.

— Мы — реальный биологический вид. А они — лишь симуляция одного из других.

Сайло сделал жест, которого она не смогла понять. Добившись успеха в работе, она ожидала услышать поздравления, но Сайло, будучи нотом, не видел смысла в методах социального поощрения.

— Этот цилиндр, пронизывающий плазму Ио… — медленно проговорил он. — Физики сказали, что идея их заинтересовала.

— Но как ее можно использовать? Я думала, вторгшаяся межзвездная плазма сокрушает все.

— И это так. Сегодня мы потеряли Ганимед.

— Я этого не знала, — ахнула Рут.

— Ты была полностью погружена в свои исследования, как и подобает стажеру.

— Каткеджен знает?

— Ей сообщили.

«Надеюсь, не ты», — подумала Рут. Сайло не относился к тем, кто проявляет или вызывает сочувствие.

— Мне надо пойти к ней.

— Подожди, сначала обсудим наши дела.

— Но я…

— Не торопись.

Сайло склонился над своим широким рабочим столом, и тот выдал запрошенную информацию. Рут вывернула шею, но так и не смогла разглядеть, что именно зависло, мерцая, в воздухе перед Сайло. Разумеется, это был хорошо оснащенный кабинет, не позволяющий ей считывать информацию из многих встроенных каналов ввода-вывода. Сайло, вероятно, собирал сведения все время их разговора, а она об этом даже не знала. Неизвестно, что он за это время узнал, но вскоре откинулся на спинку кресла с легкой, довольной улыбкой:

— Я считаю, что Конгруэнтность Стрельца проявила себя полностью. Чтобы подразнить тебя.

— Конгруэнтность?

— Это более глубокий слой их разума. Не поддавайся искушению поверить в то, что они хотя бы отдаленно напоминают нас. Мы — сравнительно простые существа. — Сайло сплел пальцы и задумчиво уставился на них. — Кроме того, Стрелец никогда не продумывает свою игру всего лишь на несколько ходов вперед.

— Значит, вы согласны с Юстани, Старшим переводчиком из двадцать пятого столетия, что истинная суть Стрельца заключается в том, чтобы воспринимать все разговоры как игру?

— А разве мы воспринимаем их иначе? — Неожиданная улыбка проявила морщинки на его сухом лице.

— Надеюсь, что иначе.

— Тогда тебя будут часто обманывать.

Она сразу помчалась в их с Каткеджен квартирку, но ее кто-то опередил. Свет был выключен, однако она различила доносящиеся из гостиной приглушенные звуки. Каткеджен плачет?

Полумесяц Земли тускло освещал комнату. Она вошла в гостиную и в полумраке различила чью-то фигуру на диванчике. По комнате разносились повторяющиеся всхлипы, негромкие и печальные… да, похожие на плач…

Но на диванчике расположились двое. А всхлипы выражали и горе, и страсть, и боль, и экстаз. То, что происходило в полумраке, было старым, как мир.

Вторым оказался Джеффри. Двигаясь в медленном ритме, он утешал Каткеджен способом, недоступным для Рут. А она даже не подозревала об этой стороне отношений своих однокурсников. Ее пронзила внезапная боль. Эта боль удивила ее, и она тихо вышла.

Семье Каткеджен не удалось эвакуироваться с Ганимеда. Девушке пришлось пройти через ритуалы и выслушать слова, которые говорят, желая смягчить суровый удар судьбы. Она подолгу в одиночестве бродила из купола в купол. А когда возвращалась, то была очень тихой, упорно работала и стала учиться шить.

Мрачные последствия утраты Ганимеда омрачили жизнь всего человечества и повлияли на работу Библиотеки. Подобная катастрофа не имела аналогов в истории людей, превосходя даже войны наций.

Размеренная и усердная работа на какое-то время помогла. Но через несколько недель Рут потребовался перерыв, а возможностей отвлечься в Библиотеке было немного. Ей хотелось размяться. Разумеется, она с наслаждением поплавала в сферическом бассейне. И сделала несколько кругов в большом куполе, паря в восходящих потоках горячего воздуха. Но с трудом сдерживаемое отчаяние не уходило. Жизнь изменилась.

Через Каткеджен у нее установились новые, приятельские отношения с Джеффри. Многое на этом пути происходило без слов, на уровне обмена взглядами, жестами. Они никогда не говорили о том вечере, когда она застала их вдвоем, и Рут не знала, удалось ли ей уйти незамеченной.

Джеффри продолжал развлекать подруг шутками и искусными трюками — пожалуй, даже чаще, чем прежде. Рут восхищало его тренированное тело, его смех, пластичность, даже его запах. Хайджи были известны своим упорством и сосредоточенностью, и потраченные на атлетику усилия позднее окупались блистательной карьерой. Типичный для хайджи жизненный путь начинался со спорта и продолжался работой в суровом климате или тех местах Солнечной системы, где человеческая сила и выносливость пока еще имели значение, потому что машины не обладали достаточной сообразительностью и гибкостью.

Кое-кто говорил, что особенности хайджи могут рассматриваться как побочный эффект жизни в их быстро вращающихся хабитатах в форме бублика, где поддерживалась высокая гравитация. Максимально сосредоточенный в работе, Джеффри разряжался безудержным весельем — даже после долгих часов упорного труда над своим проектом.

Он работал со Множеством Андромеды — спутанным клубком разумов, которые были воплощением природы их родительских видов. Превосходная нервная система Джеффри, и особенно идеальная координация рук и глаз, обеспечили ему необыкновенно удачный доступ ко Множеству. Хотя он и подшучивал над этим, но большая часть найденного им вообще не могла быть передана словами. В этом также заключался один из уроков Библиотеки: другие разумные существа ощущали мир и телесную связь с ним по-разному. Призрак декартовского дуализма все еще царил в человеческом мышлении.

Трое молодых людей вместе гуляли по большим кратерам. Телу это шло на пользу, но дух Рут не находил покоя. Ее работа продвигалась не слишком споро.

Она с трудом понимала смысл некоторых высказываний Архитектуры. Еще менее понятными были жутковатые сенсории, которые она проецировала исследовательнице — иногда целыми неделями Архитектура посылала только их.

В конце концов, впав в полное отчаяние, Рут прервала связь на целый месяц. Все это время она посвятила архивным записям прежних разговоров во Стрельцом. Они стали источником нескольких полезных технических изобретений, классического линейного текста и даже новой формы цифрового искусства. Но было это столетия назад.

Преодолевая себя, через месяц она снова уселась в кокон и вернулась к режиму линейной речи.

— Я не знаю, что для тебя означают эти тональные каналы передачи информации, — сказала Рут Стрельцу.

Я был отправлен, чтобы донести сущность моих Создателей, распространить их важнейшее Дело и собирать для них знания и мудрость.

Ага, сегодня оно говорит о себе «я». Это означает, что Рут имеет дело лишь с небольшой частью Архитектуры. Неужели Стрелец теряет к исследовательнице интерес? Или сдерживается, после того как Рут долго не появлялась?

У меня имеются и другие функции. Бессмертный разум должен охранять свой умственный процесс.

А это как понимать? Внезапно по всему ее телу прошли волны какого-то странного и непонятного сигнала. Рассеянные брызги импульсов возбудили в ней тревогу, пульс участился. Нужно сосредоточиться.

— Но… твой родной мир находится неподалеку от галактического центра, до него не менее двадцати тысяч световых лет. Прошло так много времени…

Ты права: возможно, моих Создателей уже давно нет. Это подсказывает закон вероятности. Как моя информация, так и полученная от тебя, приводят к выводу, что среднее время жизни цивилизаций в Сфере сравнимо с вашим или нашим.

— Поэтому у тебя вообще может не быть причины собирать у нас информацию. Ты уже не сможешь послать ее своим Создателям. — Рут не сумела побороть напряженность в голосе. В первые недели работы она настраивала программное обеспечение кокона на маскировку эмоций. Разумеется, Архитектура об этом знала. Но вот было ли что-нибудь из-за этого утрачено?

Наша мотивация не изменилась. Мы вечно останемся верными слугами, такими же, как и вы.

Ага, переходим к «мы». Рут вспомнила, что решила говорить по существу, не отклоняться от главной темы.

— Хорошо. Если межзвездная плазма подберется к Земле…

Мы поняли твой вывод. Каков будет эффект, я хорошо знаю. Мои Создатели обитают (или обитали) на планете, похожей на вашу, хотя, если говорить откровенно, гораздо более красивой. У вас так много суши бессмысленно покрыто водой! Мы переделали электрическое окружение нашей планеты, чтобы послать сигнал маяка, обуздав для этой задачи энергию вращения двух наших лун.

Уже целое поколение библиотекарей, общаясь со Стрельцом, не продвигалось настолько далеко, как удалось сейчас Рут. Ее даже охватила своеобразная эйфория.

— Ладно, и что же произойдет?

Если ваша обычная звезда, продвигаясь вперед, попадет в еще более плотное облако плазмы, это приведет к электрическим последствиям.

— Каким… последствиям?

Ужасным. Вы должны увидеть свою систему как объект в электродинамике. Понять, какие при этом возникнут токи…

Перед Рут возникла объемная схема с золотым солнцем в центре. Из гневно-красных пятен на Солнце выползали голубые щупальца токов, уносились прочь вместе с потоками частиц, отклонялись упругими силовыми линиями магнитных полей Земли. Это она уже знала — магнитные поля Земли отклоняют огромную энергию солнечного ветра, позволяя ей стать частью гигантского купола, сдерживающего межзвездное давление.

Но вот космические токи нарисовали совсем другую картину. Они изгибались и охватывали каждую из планет, образуя нечто вроде частичного кокона. Затем, снова изгибаясь, уходили в пустоту, сглаживаясь в космическом мраке, а потом высокими длинными дугами возвращались к Солнцу. Они напоминали колоссальные резиновые нити, которые нельзя порвать, но можно вытянуть в волокнистые структуры.

И тут появился пузырь межзвездной плазмы. По всей поверхности вторжения зазмеилась молния. Она охватила Юпитер, из гигантской планеты вырвались копья корональной ярости. Эти ярко-голубые потоки изогнулись внутрь, направляясь по длинным касательным в сторону Солнца.

Некоторые ударили в Землю.

— Мне не нужно подробное объяснение того, что это означает, — сказала Рут.

Ваш мир, как и многие другие планеты — это сферический конденсатор. Нарушение электродинамического равновесия создаст угрозу для хрупкой пленочки биосферы.

Внезапно Стрелец испустил влажное зловоние. Рут передернуло. Поток звуков прозвучал так низко, что она ощутила их как басовые ноты, резонирующие в костях — их длина превышала длину ее тела. Сердце заколотилось. В ушах стал нарастать шум.

— Я… заберу это… и уйду.

Прихвати еще и это, прекрасный примат…

Струя уплотненной информации хлестнула по ее органам чувств. Она самораспакуется в должный момент.

Уже первая часть информационного сгустка оказалась поразительной. Даже Сайло был впечатлен — Рут поняла это, когда левый уголок его рта едва заметно приподнялся.

— Этот текст надо показать префекту. — Когда Сайло встал и принялся расхаживать по кабинету, до нее вдруг дошло, что ей еще не доводилось видеть его стоящим — почти три метра сухопарых мускулов, абсолютно без намека на принадлежность к мужскому или женскому полу. Базовая человекомашина, не предназначенная для жизни в естественном мире. — Он подтверждает мнение некоторых физиков. Юпитер — ключ ко всему.

Через час с этим согласился и префект. Он пристально разглядывал тексты несколько секунд, потом активировал дисплей.

— Стрелец подтвердил наши худшие подозрения… Стажер, ты говорила, что узнала от него еще что-то.

Рут вывела на дисплей полное содержимое информационного сгустка, полученного от Стрельца. Вокруг изображения Юпитера засверкали сполохи разрядов…

— Вот, на полюсах, — сказал префект. — Этот цилиндр… Периферийные линии разрядов, вызванных межзвездной плазмой, ныряли в цилиндр. На этот раз Юпитер поглощал яростные токи, а не извергал их.

— Эта трубка создает короткое замыкание, — подтвердил Сайло. — Цилиндры на полюсах… они каким-то образом направляют энергию в атмосферу.

— Главное, что не в нашу, — заметила Рут. — Стрелец дал нам решение проблемы.

— Причем каким-то странным способом, — сказал префект. — Никаких описаний, одни картинки.

— Э-э-э… а как именно мы создадим эти цилиндры? — медленно проговорил Сайло.

Оба уставились на Рут. Молча, но она их прекрасно поняла. Узнай!

Омывающие ее ощущения были совершенно ясными. Она запросила технические подробности, но в ответ получила требование. В графическом виде.

Такова моя цена. Познать человеческий сенсориум до предела.

— Секс?! Ты хочешь…

На мой взгляд, это совсем немного в обмен на жизнь вашего мира. Не успев сдержаться, она ляпнула:

— Но ты же не…

Человек? Ладно, в таком случае Мы еще больше желаем понять смысл данного слова. Это еще один шаг к осознанию смысла этого комплексного символа.

— Ты машина. Набор чипов и электронных битов.

Тогда Мы всего лишь запрашиваем конкретную тематическую информацию.

Рут ахнула.

— И ты… обменяешь ее на цивилизацию?

Мы сами по себе цивилизация. И гораздо более великая, чем вы, одиночки, способны понять.

— Я… не могу. И не стану.

— Ты это сделаешь, — с каменной неумолимостью заявил Сайло.

— Нет!

— Да.

— Это намного больше, чем требуется по всем стандартам нейронной интеграции, принятым Гильдией.

— Но… да.

Охваченная бурей эмоций, она автоматически ухватилась за правила и стандарты. Эмоции для нота не значат ничего.

Здесь Рут чувствовала под ногами твердую опору, хотя и не очень хорошо помнила весь сумбур мнений, окружающих этот феномен. Тысячелетие накопленного опыта и глубокого философского анализа, значительная часть которого была проведена искусственными интеллектами, породили огромный объем знаний — метатеорию Библиотеки. По мнению Рут, эта метатеория, скорее, напоминала ракушки на днище большого корабля — бесплатных путешественников-паразитов. Но сейчас она могла поранить Библиотеку. Если имеется нейронно-интегрированная система из двух взаимопроникающих частей, то как ее разделить должным образом?

— Эта проблема гораздо важнее, чем заботы и желания индивидуума. — Лицо Сайло оставалось спокойным, хотя и суровым.

— Пусть я всего лишь стажер, но я возглавляю проект этого конкретного перевода…

— Только номинально. Я могу в любую минуту добиться твоего отстранения. Боле того, я могу и сам отстранить тебя.

— У любого, кто меня заменит, уйдет много времени на достижение моего уровня настройки и фокусировки…

— Я отслеживал твою работу. И смогу без труда тебя заменить…

— Архитектура Стрельца не желает говорить с вами. Сайло замер, позабыв о хладнокровии:

— Ты делаешь персональные намеки!

Губы Рут дрогнули — она сдерживала улыбку:

— Это всего лишь наблюдение. Стрелец желает получить нечто такое, что ему не в состоянии дать никто из нотов.

— В таком случае я могу организовать иное решение проблемы.

По лицу нота пробежала череда выражений, которые Рут не смогла прочесть — словно некие сомнения и колебания стремились пробиться наружу.

— Я хочу продолжать работу…

— О, ты можешь ее продолжить, — Нот внезапно улыбнулся. — Безусловно, можешь.

Резкий взмах руки дал ей понять, что разговор закончен. Нот явно принял какое-то решение. Какое? Глаза Сайло были непроницаемы. А навыков Рут пока не хватало, чтобы его «перевести».

Некоторые из хранившихся в библиотеке Посланий вообще не предназначались для глаз или ушей простых смертных. Подобно древним правителям Месопотамии, их инопланетные авторы обращались напрямую к своим божествам, и только к ним. Одно из них начиналось просительно:

Передай богу — мы знаем и говорим:

За ваше завтра мы отдадим наше сегодня.

И было вовсе неясно, послан ли этот куплет (потому что в оригинале он был явно рифмованным) живой цивилизацией или же артефактом, оставленным для того, чтобы напоминать Галактике о событиях давно минувших лет. Возможно, с точки зрения инопланетян, разница здесь не имела значения.

Такие сигналы также включали в себя Артифиции — так в свое время назвали цифровые «разумы», вложенные в Послания. Развитые Артифиции, такие, как Стрелец, нередко заведовали огромными банками данных, содержащими мнимые секреты, откровенное бахвальство и официальную историю, которая нередко оказывалась просто болтовней о величии. Последняя, и довольно прозрачно, была сформулирована так, чтобы навлекать гнев инопланетных богов на врагов автора. От древней мотивации вавилонских царей сей гнев отличался лишь сложностью и коварством.

Многие Послания такого типа устанавливали некие универсальные моральные законы и похвалялись тем, как авторы их соблюдают. Поначалу создалось впечатление, что и Архитектура Стрельца относится к этому же классу Посланий, поэтому ее переводами более столетия почти не занимались. И лишь постепенно стали очевидными ее сложность и насыщенный «отклик». А еще более важным стал тот факт, что она принадлежала к совершенно новому классу — то была первая искусственная Архитектура.

Она обладала тем, что можно грубо сравнить с человеческим подсознанием — но она могла при желании заглянуть в глубины составляющих ее разумов. Если бы человек имел такую способность, то смог бы понять, что все его импульсы происходят, например, из локуса полученной давным-давно травмы или вспышки гнева — причем понять моментально, отследив свои прошлые эмоции и поступки. Странная мощь человеческого искусства также отчасти проистекает из невидимых источников подсознания. И для человека возможность сорвать покров с этой ментальной святыни — весьма тревожная перспектива.

Тем не менее изготовленные людьми Артифиции всегда работали с полной прозрачностью. Стрелец тоже мог действовать в таком режиме или же маскировать участки собственного сознания от самого себя, и тем самым достигать некоего подобия того самого пресловутого клише — Человеческого Состояния.

Поскольку в ту эпоху преобладало мнение, что важнейшее преимущество любого искусственного разума заключается в его постоянной прозрачности, это открытие стало шоком. Какое преимущество может получить Артифиция, неспособная мгновенно познать все уровни своего разума? Что станет продуктом мыслительных структур, которые она не в состоянии сознательно просматривать?

Поскольку это стало достоянием, которое Архитектура Стрельца разделила (до известной степени) с людьми, жаркая дискуссия не остывала более двух веков. И спор так и остался неразрешенным.

Теперь, когда в этот процесс оказалась вовлечена Рут, она с поразительной ясностью сознавала, что Артифиция может изменять свою и ее природу с головокружительной скоростью. Долгие периоды аналитической безмятежности могли быстро сменяться вспышками раздражительности. Она не затруднялась понять смысл всего этого, равно как и осознать информацию, полученную во время долгих сеансов общения. Неврологическое воздействие на нее накапливалось. Погружения в кокон все больше сопровождались статикой. У нее начали сдавать нервы.

Часть полученной от Архитектуры Стрельца информации относилась к проблемам гелиосферной физики, но она в них ничего не понимала. Эти фрагменты, иногда весьма длинные, она передавала Сайло.

Кризис, вызванный требованием Артифиции, похоже, миновал. Теперь она работала с ней более глубоко, поэтому как-то днем, находясь в коконе и сосредоточившись на точных нюансах общения, она поначалу не отреагировала, когда ее внезапно охватило безошибочно ясное желание. Бурное и лихорадочное, оно встряхнуло все ее тело, заставив стиснуть бедра, а лоно — сжаться от сладкого предвкушения.

Каким-то образом все это слилось с фразой, которую они в тот момент обсуждали/переводили. Рут как раз была погружена в трудную проблему извлечения правильных оттенков смысла из сообщения:

— как вдруг обнаружила, что не в состоянии мыслить рационально. С этого момента и всего за несколько секунд она испытала полный спектр всех моментов страсти, которые ей доводилось испытать. Экстаз и единение, пережитые девушкой всего несколько раз — и лишь частично, как она теперь поняла, — пронзили ее потоком ощущений. Тело содрогнулось от спазмов чистого наслаждения. Все ее существо запело, вознесенное на небеса. Ей удалось ухватиться за этот поток и оседлать его. Лишь бешеная скорость могла соответствовать его сути и мчаться на нем. Рут ощутила себя расплющенной на микросекунды — внутренние интервалы времени, которыми оперировал Стрелец.

Головокружительная, ослепляющая скорость. Пока человеческий нейрон заряжался для передачи нервного импульса, здесь успевали пронестись огромные потоки мыслей и информации. Каскады умозаключений и переживаний были подобны речным порогам, которые она не могла видеть, а только ощущать: кинестетическое ускорение, потоки, которые постепенно сливались в восхитительный ментальный туман.

Мысли и чувства стали неразличимы.

Она очнулась в коконе. Прошло лишь несколько минут с того момента, когда она еще сознавала, что такое время. Тем не менее она знала, что именно произошло. И пожалела о том, что все кончилось. И возненавидела себя за это сожаление.

— Он меня использовал.

— В переносном смысле… — начал было Сайло.

— Против моей воли!

— Это лишь твои слова, — рассудительно произнес Сайло. — Записи являются лишь бледной тенью произошедшего, поэтому я, пропустив их через себя, не могу утверждать…

— Да как вы вообще способны об этом судить? — насмешливо бросила Рут.

— Я намерен прекратить эту дискуссию.

— Проклятье, да ведь вы знали, что он это сделает!

Сайло покачал головой:

— Я не способен предсказать поведение коллективного разума. И никто не способен.

— Но вы, по крайней мере, предполагали, что он отыщет способ пробраться в меня, чтобы… спариться со мной. Причем на уровне, к которому мы, бедные жалкие людишки, можем лишь приблизиться, потому что всегда пребываем в двух различных телах. А он был в моем. Он… они… знали, что в процессе перевода можно отыскать пути, лазейки, закоулки… — Она смолкла от возмущения.

— Я уверен, что описание такого переживания невозможно. — В неизменно холодных глазах Сайло, кажется, проявилось искреннее сожаление.

Да? Откуда тебе знать? Но произнесла как можно более сухо:

— Вы можете сами просмотреть записи, увидеть…

— Не хочу.

— Просто для оценки…

— Нет.

Рут охватило внезапное и резкое смущение. Уж если даже мужчины весьма чувствительны к таким моментам, то для бесполого нота это такое…

Насколько чужими окажутся подобные впечатления для Сайло — причем чужими в двух различных смыслах этого слова? Она внезапно поняла, что на ландшафте желаний имеются провинции, посетить которые Сайло не в силах. А туда, где побывали она и Стрелец, не заглядывал еще ни один человек. Сайло не мог туда отправиться. Не исключено, что и обычный человек — тоже.

— Я знаю, что это для тебя важно, — сказал Сайло. — Ты должна также знать, что Стрелец передал нам в твоем переводе — пока у тебя был… э-э… припадок — ключевую инженерную схему гелиосферной защиты.

— Те самые цилиндры… — пробормотала она.

— Да, мы сможем их создать, и очень скоро. «Технически сладкое решение», — как сказал мне префект. Высшие административные учреждения уже начали все необходимые работы. Они взяли твою информацию и превращают ее в гигантские конструкции на полюсах Юпитера. К этой работе подключилось все уцелевшее население юпи-терианского Пояса.

— И все это на основе… моей информации?

— Твоя работа оказалась наиболее важной. Но мы не должны были тебе об этом говорить.

Она тряхнула головой, проясняя мысли.

— Чтобы у меня от волнения не затряслись руки?

— Они ведь у тебя не трясутся. Совершенно. — Сайло загадочно улыбнулся, приподняв бровь.

— Вы знали, — повторила она ледяным тоном. — О том, что он сделает.

— Я не понимаю смысла твоих слов.

Она разглядывала лицо Сайло, с которого все еще не сошла непонятная улыбочка. «Запомни, — подумала она, — что нот может быть таким же занудой, как и обычный человек».

Колоссальный разряд магнитосферного потенциала Юпитера был энергетическим событием, не имеющим аналогов в течение всех тысячелетий неустанных попыток человечества обуздать природу.

Стрелец одарил физиков знаниями, на распутывание которых у них уйдет столетие. Но в данный момент существовал только один важный факт: если высвободить плазменные спирали под правильным углом и направлять их электродинамическими генераторами (созданными из пленок ионизированного бария), то из системы Юпитера вырвется ток потрясающей силы.

Почти со скоростью света он пересек направленный внутрь выступ гелиосферы. Порожденные столкновением токи замелькали в нелинейном танце, двигаясь в сложной гармонии и сплетаясь в структуру, рожденную за несколько секунд.

Всего за минуту сформировалась замысловатая паутина силовых линий. А уже через час проникновение межзвездного газа в Солнечную систему прекратилось. Его фронт застыл, накатывая волнами на магнитные силовые линии перешедшего в наступление Юпитера. И обрел стабильность.

Очень быстро люди — непочтительные даже перед лицом катастрофы — назвали свое спасение Корзиной. Невидимая глазу, эта гигантская сеть размером с внутреннюю Солнечную систему была сделана из невесомых силовых полей. Но в то же время она была невероятно мощной — динамически реагирующим экраном, который защищал Землю от раскаленной смерти. Водородная стена бурлила красными сполохами в ночном небе. Многим она казалась разъяренным животным, пойманным наконец-то в невесомую паутину.

Рут наблюдала эту картину, стоя на главной площади в толпе, насчитывающей около полумиллиона человек. Было удивительно думать, что обычные приматы лишили силы такое могучее давление, превратив его всего-навсего в страшноватое зрелище.

Мы выражаем благодарность.

Рут была напряжена и с трудом дышала. Ужас нового пребывания в коконе лишил ее дара речи.

Мы пришли к выводу, что у вас существует традиция благодарить партнера, и особенно даму — после.

— Даже… даже не пытайтесь.

С того момента Мы стали чем-то новым.

Она ощутила гнев и страх, но одновременно гордость и любопытство. Эмоции переплелись и боролись внутри нее. На верхней губе выступили капельки пота. Такая комбинация эмоций, громоздящихся одна на другую, подсказала ей, что произошедшее в этом коконе изменило ее, и она никогда не станет прежней. Не сможет.

— Я этого не хотела.

Тогда, насколько я понимаю твой тип личности, ты не пожелала бы и нашего дальнейшего общения.

— Я… мое сознательное «я»… его не желает!

Мы не распознаем твою личность по частям. Скорее, Мы распознаем тебя всю, целиком. Все твои сигналы, которые способны принять.

— Я не желаю, чтобы такое повторилось.

Значит, не повторится. И этого не произошло бы в первый раз, если бы между нами не наблюдалась согласованность.

Рут ощутила в себе боль. Она нарастала, как прилив — набухшая, влажная и абсолютно естественная. Ей пришлось напрячь всю свою волю, чтобы прервать контакт и вылезти из кокона. Всхлипывая и пошатываясь, она побрела прочь, а затем побежала.

Джеффри открыл дверь, по-совиному моргая спросонья — и тут заметил выражение ее лица.

— Знаю, что уже поздно, но я подумала… — Она тупо постояла несколько секунд, затем протиснулась мимо него в полутемную комнату.

— Что случилось? — Джеффри машинально запахнул на поясе банный халат.

— Я больше не могу всего этого выносить. Он сочувственно улыбнулся:

— Да ты же у нас звезда Библиотеки, тебя все должны на руках носить.

— Я… пришла сюда.

Слова, слова… линейные последовательности неуклюжих слов — и таких бесполезных. Ее руки скользнули под его халат. Ладони прошлись по мускулистому телу, и все это было таким реальным — не обработанным процессорами, не усиленным, не переведенным с сухой точностью за столетия исследований.

Ее окатила дрожь, метнулась сквозь промежуток между их телами, коснулась его влажной наэлектризованной плоти…

— Есть новости.

— Да? — Она поймала себя на том, что ей трудно воспринимать слова Сайло.

— Ты ни с кем не должна это обсуждать, — категорично предупредил Сайло. — Разряды на полюсах Юпитера… они теперь пульсируют. С очень высокими частотами.

Даже сейчас, через несколько часов после расставания с Джеффри, она ощущала, как колотится ее сердце — резко и часто, все еще не в силах успокоиться. Рут омывала безмятежность, отвлекая от разговора блаженством окутавших ее ощущений.

— Но Корзина держится?

— Да. — Сайло позволил себе кислую улыбку. — Теперь физики говорят, что это электромагнитное излучение есть важнейшая часть силовой матрицы Корзины. И даже малейшее воздействие на него недопустимо. Несмотря на тот факт, что оно заглушает все суммарные передачи человечества на той же полосе частот. Оно их попросту затапливает.

— Но почему?

Сжатые губы Сайло едва шевельнулись, выплюнув единственное слово:

— Оно.

— Получается, что это…

— Стрелец. Ведь именно он подбросил нам данную схему.

— Но зачем ему?.. — Она смолкла, испытывая противоборство эмоций.

— Зачем? Мощнейший сигнал, который сейчас посылает Юпитер — это модифицированная версия исходного Послания, принятого от Стрельца.

— Юпитер передает их Послание?

— Четко и громко. В направлении плоскости Галактики.

— Значит, он соорудил Корзину, чтобы заново передать своих предков, своих создателей…

— Нам преподали урок, возможно, гораздо более важный, чем доставшаяся физикам информация. У Артифиций есть собственные цели и программы. Нам было об этом известно, но никогда еще нам этого не демонстрировали столь явно.

Рут позволила накопившейся тревоге разрядиться внезапной вспышкой смеха. Сайло этого словно не заметил. Придя в себя, она сказала:

— Значит, он спас нас. И использовал нас.

— Теперь Юпитер передает Послание Стрельца с огромной громкостью. Его услышат даже на краю галактического диска. Там, куда исходному сигналу не хватило бы мощности добраться.

— И они превратили нас в ретранслятор. — Она вновь засмеялась, но смех превратился в стон и странный звук, которого она никогда раньше не издавала. Этот звук ей каким-то образом помогал. Она уже поняла, что пора замолчать, но тут в кабинет Сайло вошли люди и увели ее.

Месяц спустя она осторожно вернулась к работе. Сайло проявил нетипичное для него понимание. Несколько месяцев он давал ей спокойные задания с матрицами верификации. Скользить по холмам и ущельям информации, давно уже ставшей классической, было очень легко. Она могла воспринимать ее на высокой скорости, как своеобразный отдых, — огромные культурные залежи мертвых цивилизаций транскрибировались ее органами чувств, сплетаясь в некую комплексную картину. Она даже сделала несколько мелких открытий.

Рут медленно подбиралась к главной проблеме — к делу, которым она все еще желала заниматься: к Стрельцу. Ведь это была, в конце концов, вещь в себе. Теперь в ее жизни громко звучала банальная истина, вдолбленная во время обучения: «В Библиотеке обитают существа, которые не просто инопланетяне или искусственные разумы, а странная сумма и того, и другого. Стажер, забывший об этом, подвергает себя опасности».

Долгожданный момент настал через несколько месяцев.

Мы будем существовать вечно, в определенном проявлении. Таково Наше предназначение, рассчитанное на период времени, который вы не можете даже представить. Мы несем сквозь время Наш первоначальный командный завет, вложенный в Нас Создателями. И он для Нас превыше всего.

— Значит, вам это приказали? Велели использовать любые обнаруженные ресурсы? — Рут снова находилась в коконе, но рядом стояли коллеги, готовые извлечь ее в течение нескольких секунд, если она подаст сигнал.

Мы были созданы как комбинация явлений, для обозначения которых у вас нет ни слов, ни даже подозрений. И свои заповеди Мы получили свыше.

— Будь ты проклят! Я была совсем рядом… и ничего не знала! Ты не можешь познать меня. Мы необъятнее.

— Ты сказал «необъятнее» или «непонятнее»?

Она снова засмеялась, но на сей раз все было в порядке. Глупо пошутить было приятно. Во всяком случае, очень по-человечески. Простота этого поступка дала ей возможность отвлечься и хотя бы на секунду испытать чувство безопасности. А если повезет, то на ту же секунду она, быть может, обретет и толику той гранитной уверенности, которой обладал этот странный разум. Он был здесь совершенно одиноким, но, несмотря на это, непоколебимым. Пожалуй, это могло вызвать восхищение.

И теперь она знала, что не сможет отказаться от контактов с подобными существами. Последние несколько дней она в этом еще сомневалась. Но теперь это ее жизнь. Лишь сейчас она осознала, какой странной и необычной эта жизнь может оказаться.

— Теперь ты снова замолчишь и перестанешь с нами общаться? Мы можем поступить так в любой момент.

— Почему?

Ответ лежит за пределами твоего концептуального пространства. Рут поморщилась:

— Чертовски верно.

Она может забыть о реальности бездны между ней и этим говорящим и действующим существом, которое никогда не станет таким, как любой из тех, кого она знала или еще узнает. И ей придется жить с этим незнанием, этим вечным невежеством, причина которому — необъятность стоящей перед ней задачи.

У бездны нет границ, нет конца. И это обещало ей своего рода убежище. Пусть это немного, но оно есть.

Перевод: А. Новиков

Ральф бочком проскользнул в кабинку, где уже дожидалась Ирэн, с задорным видом прихлебывая из бутылки чай «Снаппл». — Как де?.. — Взглянув на его лицо, она не закончила вопроса.

— Расскажи что-нибудь совершенно ужасное, чтобы мои дела выглядели не так паршиво.

— Да, сэр, слушаюсь, сэр, — осторожно отозвалась она. — Гм… — Ехидная улыбочка. — Я когда-то держала птичку, так она покончила с собой, просунув голову между прутьями клетки.

— Что-о?

— А, тебе еще похуже? Бывает и хуже. — Вспышка ослепительной улыбки. — Моя сестра забыла покормить ручных песчанок, и одна умерла. Тогда вторая съела мертвую подружку.

До него только теперь дошло, что она дурачится, пытается его развеселить. Он от всего сердца расхохотался:

— Спасибо, как раз то, что требовалось.

Ирэн с облегчением улыбнулась и повернула голову. Русые волосы взметнулись, напомнив ему маленькое торнадо. Лицо без слов одарило его сочувствием, вниманием, вопросами, молчаливой поддержкой — мгновенная смена выражений, осуществленная при помощи полных, умело подкрашенных губ и голубых, как небо, глаз.

Глаза не отрываясь смотрели на него, пока он рассказывал, как обнаружил статью, обратившую в прах все его труды.

— В астрономии главное — успеть первым? — недоверчиво спросила она.

— Иногда. Вот, например, в данном случае.

Потом он пересказал ей разговор с деканом целиком, слово в слово — он их теперь до конца жизни не забудет, — и Ирэн кивнула.

— Мне пора обзаводиться рекомендательными письмами, вот только к кому? Моя работа уже устарела. Я… я просто не знаю, что делать, — признался он. Не впечатляющая концовка рассказа, а чистая правда.

— А чего тебе хочется?

— Работать вдвое больше, — вздохнул он.

— Притом что не видишь цели?

Именно так, вспомнилось ему, в каком-то фильме определяли фанатизм.

— Моя цель — быть астрономом, — упрямо сказал он.

— Но ведь не обязательно заниматься академической наукой.

— Да, только в NASA нынче мало вакансий.

Агентство астронавтики, которое, начав с нуля, за семь лет добралось до Луны, теперь тратило больше долларов, чтобы повторить этот успех за пятнадцать лет.

— Ты многое умеешь.

— Я хочу заниматься фундаментальными исследованиями, а не прикладными.

Она подняла чашку со своим чаем и, театрально подчеркивая каждое слово, прочла написанное изнутри:

— «Вместо выигрыша вот вам реальный факт номер двести тридцать семь: сосчитайте, сколько раз прострекочет кузнечик за пятнадцать секунд, прибавьте тридцать семь, и вы получите температуру воздуха».

— И уж конечно, по Фаренгейту, — добавил он, гадая, к чему она клонит.

— Большая часть твоей «фундаментальной науки» состоит из столь же потрясающих фактов. Кому они нужны?

— Гм… теперь мы переходим к дискуссии о ценности знания?

— Кто его ценит, вот вопрос?

Он тоже умел к слову вставить цитату:

— Слушай, Марк Твен говорил, что чудо науки в том, какое множество умозаключений можно вывести из одного установленного факта.

— С моего места их видно не так уж много.

Она сдержанно улыбнулась и снова взметнула волосами. Он невольно признался себе, что на него это отлично действует.

— Мне нравится астрономия.

— Понятно, только это не значит, что ты ей нравишься. Во всяком случае не слишком.

— Так что, мне?.. — Раз у нее сегодня на все готов ответ, так пусть и подсказывает. К тому же он не слишком поверил в историю про песчанок.

— Может, заняться чем-то, где твои усилия будут вознаграждаться?

— Например?

— Компьютеры. Математика. Смотри шире. Попробуй наняться в хеджевый фонд аналитиком.

Хеджевый фонд… Он с трудом припомнил, чем они занимаются.

— Они страхуют краткосрочные рыночные вложения?

— Точно. И там требуются хорошие математики. Я в Интернете вычитала. — Что ему в ней нравилось, так это острый ум. — Анализ данных, которым занимаешься ты, ку-уда сложнее, чем работа Герба Линцфилда.

— Герб?..

— Один мой знакомый, обедает в том же индийском кафе, куда и мы иногда заходим. — Взгляд ее затуманился, и он задумался, что еще они обсуждали с этим Гербом. Уж не его ли? — Он рассчитывает страховые риски на бонды.

— Для корпорации или для муниципалов?

— Э… кажется, для корпорации. — Снова тот же затуманенный взгляд.

— Я не для того вложил шесть лет жизни в аспирантуру и диссертацию, чтобы…

— Понимаю, милый, — взгляд вдруг потеплел, — но ты сделал все, что мог.

— Сделал? Ничего я еще не сделал.

— Ну, я просто хочу сказать, что ты мог бы заняться и чем-то другим. Раз здесь… не получается.

Задумавшись, он принялся рассказывать ей о лабиринтах академической политики. Большинство астрономов в Калифорнийском университете в Ирвине занимались близлежащими галактиками, рассматривали детали эволюции звезд и прочие масштабные космологические явления. А он работал в промежуточной области — выискивал диковинных зверей, проявляющихся в радио- и микроволновой частях спектра. В этой области знаний шла большая конкуренция, но это ему и нравилось. Так он объяснял, почему делает то, что делает. Почему прикладывает столько сил для достижения цели. Ради слышавшейся только ему музыки он отодвинул в сторону личную жизнь, так что их роман увядал, а о долговременных отношениях и речи не было.

— Так вот почему ты, попав туда, остался без… связей? — Она задумчиво поджала губы.

— Угу, хотелось иметь свободу действий.

— Свободу для…

— Вот для этого.

Он широко взмахнул рукой, с горестной иронией охватив все его воображаемые достижения. Желанные назначения, способ вырваться из аспирантской рутины, ассистентская должность в КУИ на сожженном солнцем побережье округа Оранж, где жизнь обходится безумно дорого. Он выиграл конкурс у сотни претендентов. А почему бы и нет? У него, несомненно, хорошая голова, отточенные исследовательские навыки и связи, и к тому же он настойчив до зубовного скрежета, чем отпугивает большинство женщин. Они при взгляде на него будто слышат шепоток: «Осторожно, карьерист». Казалось, небеса открылись перед ним.

Но то было тогда.

Он криво улыбнулся ей — горестная усмешка, но все же он почувствовал в себе твердость.

— Я не сдаюсь. Пока еще нет.

— Ну, ты просто поразмысли на этот счет. — Она медленно погладила его по плечу, и глаза у нее стали грустными. — Просто поразмысли…

— Конечно.

Он знал, в каком мире она живет, видел, как она работает над газетными статьями, перечитывая биографии отцов-основателей и зарываясь в книги о «лидерстве», отыскивая в них ключ к подъему в оживленной деловой атмосфере.

— Обещаешь? — Это прозвучало на удивление жалостно. Он невесело усмехнулся:

— Куда я денусь, сама понимаешь.

Однако ее слова причинили ему боль. Главным образом потому, что посеяли холодное сомнение в его собственной душе.

Позже, в ту же ночь, лежа в ее постели, он заново проигрывал сцену. Вопреки всем усилиям Ирэн, она теперь казалась главным событием дня.

Проклятие, думал Ральф. Опередили!

И кто? Энди Лэйкхерст! Ему пришлось закусить губу и переключиться на экран, где только что появилась статья, присланная из Лос-Аламосской библиотеки, веб-сайт «астро-ф».

Снимок в радиоспектре того самого объекта, что должен был прославить Ральфа. G369.23-0.82. Качество наблюдений потрясающее. Яркие, четкие, подробные. Лучше, чем у него.

Он стукнул кулаком по диску, расплескав свой кофе.

Проклятие!

И стал промокать лужицу, залившую несколько постановок задач, записанных им в последнее время.

Уставившись на перекачанный предварительный оттиск, исходя паром, он увидел, что Энди со своей группой получил по-настоящему точные данные на его — его! — новый объект, G369.23-0.82. Как видно, времени для наблюдений у них было вдоволь и задержек не случалось.

Где? Он нашел глазами обычные данные о наблюдениях и… Аресибо! Ему там дали время для наблюдений? Здорово же ему пришлось нажать. Или повезло, кто-то выпал из графика? В Аресибо самая большая в мире тарелка, целый круглый ковш посреди тропических джунглей, только неподвижный. Приходится дожидаться нужного момента, а потом синхронизировать с антеннами в других точках мира, чтобы получить карту.

И старый добрый однокашник Энди это сделал! Прямолинейные, серьезные манеры Энди смягчались легкой улыбкой, открывающей ему все двери, порою даже двери спален. Может, он сговорился с Бет Конвэй из Аресибо?

«Нет, — подумал Ральф, — это недостойно меня». Он наткнулся на G369.23-0.82 и сделал напрашивавшийся следующий шаг, только и всего.

Кроме того, Энди закончил Гарвард, а это помогает жить. Еще как. А все же досадно. Ральф до сих пор дожидался вестей от Харкина, обещавшего выжать для него немного времени на Очень Большом Массиве.[18] Да, уже шесть недель дожидался.

И, как будто этого мало, через пять минут ему предстояла встреча с деканом. Он снова пробежал глазами статью Энди. Работа была превосходная. К сожалению.

Он вздохнул в темноте спальни Ирэн, вспомнив роковой час беседы с деканом. Как видно, этот долгий день не кончится, пока он не пересмотрит все заново.

Он начал с застывшей улыбкой. Альберт Госсиан был снисходительный старомодный декан, из тех, что являются на службу в костюме. Этот бессознательный сигнал не сулил ничего хорошего. Госсиан коротко улыбнулся ему напряженной улыбкой и жестом пригласил сесть.

— Я просматривал вашу Currriculum Vitae,[19] — заговорил Госсиан. Он всегда полностью произносил латинское выражение. Другие называли ее попросту «Си-Ви». Декан медленно покачал головой. — Вам надо больше публиковаться, Ральф.

— Я получил грант и…

— Да-да, очень мило. ННФ[20] интересуется этими вопросами, весьма похвально… — Госсиан оторвался от своих заметок, послал быстрый взгляд поверх очков. — Именно потому факультет и решил взять сотрудника в этой области. Но… продлят ли вам финансирование?

— Я два года работаю по гранту ННФ, так что решающим будет следующий годовой отчет.

— Я рад отметить, что вас высоко ценят как преподавателя и сотрудника университета, и все же… — Растянутые гласные, казалось, несли в себе сообщение, никак не связанное с произносимыми фразами.

Все ассистенты каждые два года проходили переаттестацию, отслеживающую их продвижение на пути к «святому Граалю» штатной должности. Ральф двигался по траектории, типичной для начала века: шесть лет обучения и аспирантуры, стажировка в Гарварде, где Энди Лэйкхерст числился восходящей звездой, затмевая и его, и многих других. Оттуда Ральф ушел после тяжелого для обоих романа с биологиней из Тафта,[21] сбежал на край света и тут нашел Калифорнийский Ирвиновский, который быстро расширялся и нуждался в астрономах. Университет заслужил кое-какую репутацию в вопросах теории частиц, к тому же именно здесь Фред Райнес заработал Нобелевскую, доказав существование нейтрино и использовав их для определения спектра яркой сверхновой 1987 года.

Группа физики плазмы котировалась на факультете выше других и на первых порах сильно помогла ему. Они понимали, что большая часть массы Вселенной состоит из горячх, ободранных с ядер электронов из плазмы. Вселенная еще не остыла и не созрела. В ней разыгрывались поистине драматические события. Конечно, жизнь возникает на прохладных, спокойных планетах, но основное действие происходит в безмятежных небесах. Небеса рассказывали истории, приводившие его в трепет.

Но, причалив в КУИ, он потерял скорость. В условиях скудного финансирования гипотезы не оплачивались, так что он мало что сумел прибавить к своей диссертации и не приобрел ни поддержки, ни положения. Его скрупулезные наблюдения неохотно способствовали возникновению новых идей. Вот уже пять лет. Через три месяца он упрется в стену. Либо получить должность штатного профессора, либо распрощаться с надеждой. Игра навылет.

Правда ли, что его место в кущах академической науки? Ему нравилось преподавать, он засыпал на совещаниях, считал теоретиков ханжами, а бумажную работу нудятиной. Жизнь размывалась…

Изучение быстрых нейтронных звезд несколько лет назад было в моде, но в выверенных фразах Госсиана ему слышались нотки скепсиса. Декану выпала участь выразить чувства старшего состава кафедры.

Госсиан, кажется, наслаждался моментом:

— Ваш пунктик с быстрыми звездами… кое-кто из ваших коллег считает, что они блекнут.

Ральф прикусил губу. «Не показывай злости».

— Это не пунктик. Открытия идут одно за другим.

— Но к чему они ведут?

— Об этом говорить преждевременно. Мы думаем, что они возникают в результате взрывов сверхновых, но это лишь наиболее очевидное объяснение.

— Одна из этих заметок утверждает, что первый «беглый пульсар», так называемая «Мышь», уже достаточно полно изучен. Другие, открытые недавно, вероятно, будут развиваться подобно ему.

— Рано об этом говорить, — продолжал настаивать Ральф. — Исследование требует времени…

— Но времени у вас нет.

Вот в том-то и суть. По количеству публикаций Ральф проигрывал. Даже в узкой области «беглых пульсаров» его обходили другие, располагавшие лучшим оборудованием, лучшими компьютерами и большим временем для наблюдений. Калифорнийский не вылезал из бюджетного кризиса, факультет беднел, и потому основной упор делался на «добудь (федеральные) доллары». Правда, маленькая программа Ральфа дала тему работ двум аспирантам, но это была мелочь.

— Я приму это к сведению, — сказал Ральф.

Пустая формальная фраза не улучшила его положения — это отчетливо читалось на лице декана, но помогла ему выбраться из кабинета.

Он мало спал в ту ночь. Ирэн надо было рано выходить, и он по дороге на работу заказал себе двойной кофе. Потом внимательно перечитал статью Энди и задумался, прихлебывая из чашки.

Мало кто из астрономов предвидел обнаружение такого множества беглых нейтронных звезд.

Предполагалось, что они берут начало от двух молодых больших звезд, вращающихся одна вокруг другой. Одна превращалась в сверхновую, вторая, нейтронная, оставалась пока на орбите. Затем звезда-спутник тоже взрывалась, вышвыривая более старую нейтронную звезду в пространство. Ральф начал свою работу в Ирвиновском с составления подробной карты в микроволновом диапазоне частот. Это требовало длительных наблюдений на крупных радиотелескопах, и он выбивал для этого время, где только мог, в обсерваториях по всему миру. На этих картах он и нашел первого кандидата, G369.23-0.82. На карте объект выглядел еле видным пальцем, нацеленным к центру Галактики, всего лишь смутной черточкой. Тугим узелком с косматым хвостом.

Он отыскал его с помощью программы, просматривающей карты с целью выделять все объекты, длина которых превосходит ширину. Под это определение попало немало выбросов из областей, окружавших черные дыры, или с орбитальных дисков молодых звезд. Он потратил несколько месяцев, чтобы отсеять эти фальшивки, выбирая из них компактные звезды-беглянки. Потом ему дали время на Очень Большом Массиве, немного, но достаточно, чтобы чуть отчетливее выделить G369.23-0.82 из помех. Результат был вполне удовлетворительным.

Ральф заказал еще кофе и просмотрел свою работу, опубликованную меньше полугода назад. До сегодняшнего дня лучших данных не получал никто. Он искал признаки вращения головного узла, но ничего не обнаружил. Первая открытая звезда-беглец, «Мышь», обнаруженная много лет назад, в конечном счете оказалась вращающейся нейтронной звездой-пульсаром, посылающей гудки радиолучей в круглые уши радиотелескопов.

Он стал сравнивать свои данные с новой картой Энди.

Четкая, гладкая, красота! Он снова перечитал раздел «Выводы». Мысли метались и неслись вскачь.

«Таким образом, нам не удалось подтвердить, что G36923-0.82 является пульсаром. Объект, несомненно, создает головную ударную волну, вызывающую ветровую туманность, питаемую, несомненно, нейтронной звездой. Однако при высочайшей чувствительности аппаратуры не получено и следа пульсирующего сигнала в микроволновом или оптическом диапазоне с обычной для пульсара периодичностью. Изгиб фронта головной ударной волны предполагает, что G36923-0.82 движется со скоростью около Мах 80 что дает пространственную скорость около 120 км/сек, сквозь локальный газ плотностью около 0,3 на кубический сантиметр. Мы пользуемся оценкой дальности по Эйлеку и др. для объекта, находящегося на половине поперечника Галактики. Его динамика и светимость соответствуют динамике и светимости отдаленных нейтронных звезд, движущихся со скоростью, полученной при выбросе сверхновой. Если это пульсар, он не излучает в нашем направлении».

Прекрасная работа. Увы!

Яркий участок впереди — микроволновое излучение от столкновения с электронами высоких энергий. Внутренний круг — это не нейтронная звезда, просто даже антенна Аресибо не дает разрешения, достаточного для столь малого объекта. Учитывая расстояние, круг этот, однако, больше Солнечной системы. Головная ударная волна дает идеальный гладкий конус. За ним следует микроволновое излучение относимого назад газа, нагревшегося и захваченного потоком, создающим хвост. В ядре находится нечто, способное мощным импульсом разбрасывать в стороны межзвездный газ. Целая звезда, сжатая гравитацией в шар не больше залива Сан-Франциско.

Но каким образом Энди добился такого отменного разрешения?

Ральф просмотрел таблицы данных и обнаружил, что последние наблюдения показали гораздо более мощный сигнал, чем предыдущие. Объект становится ярче. Почему? Возможно, он столкнулся с более плотным газом, так что излучает большее количество электронов?

С минуту он просто любовался. Его никогда не покидало чувство преклонения перед подобными чудесами. Красота работы помогла немного унять обиду. Немного.

От появления работы Энди на веб-сайте «астро-ф» до большого весеннего путешествия оставалось не так уж много времени. До отъезда он пересмотрел свои данные и продолжил преподавательскую работу.

Они с Ирэн уладили свои проблемы, или, по крайней мере, отсрочили их решение. Он отчитал свою лекционную неделю, дал трем аспирантам задание на обсчет данных и не нашел ничего нового в картах, над которыми те работали.

Он потратил еще не все деньги, выделявшиеся в финансировании гранта на разъезды, и неосторожно упомянул об этом при Ирэн. Она не упустила случая, хотя научная конференция проводилась в маленьком городишке.

— Зато во Франции! — произнесла она с таким наивным благоговением, что он не смог устоять.

Так что они вместе вылетели на конференцию Международных астрономических объединений в Бранконе. Городок оказался симпатичной коллекцией каменных домиков, цеплявшихся за склоны Альп. Туристский сезон еще не начался, острые горные пики вокруг, несмотря на конец мая, были покрыты снегом, стояла чудесная тишина, но астрономы не замечали этих радостей. Кое-кто из участников катался по вечерам по окрестностям, но Ральф не выезжал из города, проводя время в беседах с такими же честолюбивыми трудоголиками, как он сам. Ирэн ходила по магазинам.

В местных лавках торговали, как она выражалась, «моднейшими соблазнительными штучками», и в тот вечер она хвасталась перед ним покупками в тесном гостиничном номере. Она крутнулась на каблуках, хвастаясь розовой блузкой со спущенными плечами, искусно приоткрывающей белье и бретельки. Штучка и впрямь была соблазнительной, но Ральф смотрел все так же рассеянно.

В этой самой комнатушке, восполняя вызванный перелетом сдвиг времени, она продемонстрировала умения, памятные ему по первому свиданию, и заставила его очнуться. Таким образом, через несколько часов им удалось заснуть. Хорошие вышли часы.

Утреннее заседание было интересным, послеобеденное — немного скучноватым. Ирэн честно отсидела несколько докладов. Он не знал, занимает ли ее сама наука, или она просто хочет участвовать в его жизни. Ее хватило на несколько часов, после чего Ирэн снова отправилась по магазинам.

— Таким образом я познаю их культуру, — заявила она.

В программу конференции входила вечерняя экскурсия по огромным толстостенным замкам, венчавшим здесь каждый горный пик. В одной из этих холодных гулких крепостей устроили банкет, где их угощали местными деликатесами: острой полентой и свежевыловленной форелью. Ирэн обвела взглядом толпу в шортах и футболках.

— Знаешь, странная у вас профессия, — заметила она. — Целая толпа ужасно умного народу, и никому в голову не приходит подумать, как он выглядит.

Ральф засмеялся: она попала в точку. Она была бабочкой среди астротрутней, ей вслед оборачивались головы, расцветали улыбки. С ней он чувствовал себя богачом. А может быть, дело было в вине, в красном vin local,[22] ударившем прямо в голову, чему отчасти способствовала двухкилометровая высота.

После десерта они сошлись в высоком сводчатом зале для приемов. Все двести человек были слишком взбудоражены, чтобы разойтись по номерам, а потому выпили еще вина. Тут Ральф высмотрел в толпе Энди Лэйкхерста.

— О-го! — протянула Ирэн, перехватив его взгляд.

— Эй, он мой старый друг.

— Да? Ты так и прожигаешь его взглядом.

— Ладно, скажем, есть кое-какие счеты. Она сонно взглянула на него.

— Я пойду спать, а вы, мальчики, играйтесь себе, — сказала, зевнув, Ирэн.

Ральф, почти не слушая ее, кивнул. Он вслушивался в разговоры толпы, окружившей Энди. Голос этого долговязого широкоплечего мужчины разносился над головами, достигая всех присутствующих. Энди разглагольствовал о старой доброй G369.23-0.82. Ральф протиснулся к нему.

— Я полагаю, может быть, если проследить подольше, G…

— «Пуля», — перебил его Ральф.

— Что? — Высокий лоб Энди, прерванного на полуслове, собрался морщинами.

— Объект похож на пулю, почему бы так его и не называть вместо длинного кодового наименования?

— Ну, — бодро ответил Энди, — люди могут не понять…

— У него даже дымный хвост имеется, — ухмыляясь, продолжал Ральф. — Если хочешь, чтобы о нем написали в «Сайентифик америкэн», смени имя.

— Знаешь, Ральф, ты нисколько не изменился.

— Стал беднее, только и всего.

— Ну, мы все занимаемся этим делом не ради денег.

— Постоянная должность не помешала бы.

— Вот это верно, дружище! — Энди хлопнул его по плечу. — Я зимой ее получу, знаешь?

Ральф не знал, но отговорился комплиментом:

— Ты ее заслужил. Я и не сомневался, что ты ее получишь. — И добавил, не удержавшись: — Хотя в Гарварде пробиться нелегко. Карл Саган[23] тому подтверждение.

— Правда? — Энди нахмурился и сменил тему: — Так, говоришь, лучше назвать ее «Винтовкой»?

— «Пулей», — повторил Ральф. — Летит она быстро, и еще неизвестно, правда ли это нейтронная звезда.

— Ну, до нее далековато для точного диагноза.

— Может, и далековато. Хотя я тут подумал…

— И по другим параметрам все сходится.

— Только пульс не определяется, так что, может, это и не пульсар.

— Должен быть пульсар, — возразил Энди, и кто-то вставил замечание, которого Ральф не расслышал, и взгляд Энди снова охватил остальных.

Пока Энди общался с окружающими, Ральф получил время на размышление.

К настоящему времени было известно около тысячи пульсаров — вращающихся нейтронных звезд, посылающих вспышки лучей, как маяки Галактики. Некоторые совершали тысячу оборотов в секунду, другие, старые, были медлительнее, но у всех луч сдвигался при вращении. Все эти коллапсировавшие звезды рассказывали свои долгие истории о том, как стираются жернова: чем старше, тем медленнее. Некоторые были выброшены при рождении ярких пылающих сверхновых, за несколько минут сжатых катастрофическим давлением в ядерном костре.

Здесь, в Бранконе, размышлял Ральф, наша компания сообразительных болтливых шимпанзе, едва начавших свое развитие, когда старушка G369.23-0.82 давно вырвалась из звездного лона, усердно изучает трупы великих катастроф, звезд, убитых беспощадной гравитацией.

Не то чтобы глаза приматов когда-нибудь непосредственно увидели эти объекты. На самом деле благодаря своим тарелкам размером с футбольное поле они видели ярчайшее излучение возбужденных электронов, вращающихся в небесной гармонии вокруг магнитных полей. Электронные облака перемещаются со скоростью, близкой к скорости света, и выжатые ими волны орут на всю Вселенную, что они живы и сильны и хотят, чтобы все это знали. Самая наглая реклама не сравнится с ними в умении нарушать тишину дремлющих ночных небес.

— Просто мы не попадаем под луч, вот в чем дело, — сказал Энди, снова обратившись к Ральфу и подхватив нить разговора с улыбкой, которая стала чуть менее естественной. — Луч не нацелен на нас.

Захваченный врасплох, Ральф моргнул: его мысли блуждали довольно далеко отсюда.

— Ну, я просто подумал, что следует учитывать все возможности.

Вероятно, последний стакан vin local был лишним.

— А чем еще она может быть? — настаивал на своем Энди. Голос его стал жестче. — Компактный, быстро движущийся объект с ярким передним краем свечения, вызванным его головной ударной волной. Нейтронная звезда, вырывающаяся из Галактики.

— Если она настолько удалена, как мы думаем. А если нет?

— Нам неизвестны другие объекты, способные давать такое излучение.

Ральф заметил, как кивают люди вокруг.

— Надо мыслить… — он искал слова, — ну, сняв шоры. Наверное, это vin local.

Энди склонился к нему и шепнул своими жесткими, уже почти профессорскими губами:

— Старина, чтобы побить идею, нужна идея.

Да, определенно vin local.

Утром он проснулся с железнодорожной катастрофой в черепной коробке. Только сейчас он вспомнил, что в светской беседе с Харкином, сиятельным представителем Очень Большой Антенны, так и не было сказано ни слова о времени для наблюдений. А ему еще предстояло читать доклад.

Это был провал.

Оформление было броским. И даже его ноутбук не подкачал, сменяя картинки. Но все эти многоцветные радиокарты и графики не могли скрыть скудость идей. Если бы удалось пронаблюдать пульсирующее излучение, можно было бы вычислить возраст и затем проследить путь беглянки, чтобы проверить, просматриваются ли в его начале останки сверхновой. Сброшенная оболочка горячего газа, небесный «бычий глаз», подтверждающий всю теорию.

Он продемонстрировал свои результаты по старушке G369.23-0.82. У него были подробная микроволновая карта и множество расчетов, но Энди уже представил собственный доклад, доказывавший, что это не пульсар. А G369.23-0.82 — Ральф упорно называл ее «Пулей», однако недоуменные взгляды показывали, что никто не оценил его остроумия, — увы, была основой его работы.

— Имеется достаточно сомнительных аспектов, — неуклюже закончил он, — которые заставляют воздержаться от выводов. У нас есть привычка классифицировать объекты на основании поверхностного сходства с другими.

Дальше шли радиокарты компактных облаков, излучающих в радиодиапазоне, которые, по его мнению, тоже могли оказаться звездами-беглянками, но не оказались. Несколько суток наблюдений на ОБМ и на других установках в Нидерландах и в Итальянской Болонье. Он сумел выжать много времени.

И… ничего. Конечно, он обнаружил множество остатков сверхновых, кое-какие обломки менее масштабных катастроф, таинственные выбросы, быстро гаснущие на радиочастотах, но ни одной беглянки с отчетливым хвостом, впервые наблюдавшимся у знаменитой «Мыши». Он постарался скрыть провал, быстро сменяя кадры обманувших его надежды объектов, без слов намекая, что существуют и другие возможности. Аудитории, кажется, понравился калейдоскоп цветных диаграмм. Этому фокусу обучила его мать при игре в бридж: если ничего другого не остается — прорезывай ход.

Доклад его пришелся перед самым обеденным временем, и у слушателей был голодный вид. Он надеялся, что отделается одним-двумя вопросами. В заднем ряду поднялся Энди и невинно вопросил:

— Так почему вы считаете, что… э… «Пуля» не нейтронная звезда?

— А где останки породившей ее сверхновой? — отразил удар Ральф. — На много световых лет позади нее ничего нет.

— Возможно, облако газа уже погасло, — сказал Энди. Голос слева, голос одного из Великих Старцев, произнес:

— Не забывайте, что… э… «Пуля» отделена от нас целой Галактикой. Старые слабые остатки на таком расстоянии трудно различить. И, — скептически поджатые губы, — достаточна ли чувствительность применявшейся аппаратуры?

— Я использовал все время, какое смог получить, — ответил Ральф, снова прогнав на скорости свои кадры, и остановился на общем виде. — Беспорядочные точки, не заметно никакой структуры. Области на дальнем отрезке следа «Пули» за пределом помех.

Этим термином астрономы обозначали уровень шума, на котором уже не удается выделить сигнал. Отвечая на следующие один за другим вопросы, Ральф думал, что в жаргонном выражении больше смысла, чем видно с первого взгляда. Предел помех ограничивает доступное им познание, сколько бы снимков они ни нащелкали.

Тут снова встал Энди. Он углубился в детали данных и расчетов, отыгрался за вчерашнее и закончил уколом:

— Я не понял вашего замечания о классификации объектов по поверхностному сходству.

Серьезных аргументов у Ральфа не было, однако он ухмыльнулся и попытался отшутиться:

— Ну, «Пуля» не так перекошена, как «Утка»… — Так называли странного вида след одного из пульсаров, неровный мохнатый хвост молодой звезды, открытой два года назад Энди. — Астрономы забывают, что публика предпочитает описательные названия. Они легче запоминаются, чем, скажем, G369.23-0.82. — Смешки в зале. — Поэтому мне подумалось, что нам не следует спешить с выводами. И не поддаваться сладкому соблазну сенсационности. Знаете, как бывает? — Он набрал в грудь побольше воздуха и перешел на пронзительный фальцет, заранее отрепетированный в номере — Звезда-беглянка! Скоростная! Скоро навсегда покинет нашу Галактику!

Энди кисло скривил рот, и Ральф слишком поздно вспомнил, что недавно какой-то газетчик брал у него интервью и опубликовал его в рыночной газетенке под очень похожими заголовками.

Ой!

Ирэн произвела фурор в Бранконе, хотя не всем из его коллег удавалось за ней угнаться. Она была чудачка, некоторых она раздражала, но рядом с ней он чувствовал себя в центре внимания. Иной раз она мешала ему сосредоточиться, но он старался. Вернувшись в КУИ, он попал в суматоху недочитанных лекций, подготовки к экзаменам и множества новых идей, которые надо было проверить. Его захлестнуло с головой.

Некоторые считают, что существует только две науки: коллекционирование марок и физика. Это сказал Эрнст Резерфорд, но, с другой стороны, он же считал, что атомная физика не имеет прикладного значения.

Большая часть наук начинается с каталогизации. Только со временем тонкие различия наводят на мысль о великих, всеобъемлющих законах. Ньютон привнес в суматоху, поднятую Галилеем, дифференциальное исчисление и тем дал первый толчок к современному миру.

Астрономам долго суждена была участь астроботаников: отыскивать разновидности космических объектов и раскладывать их по категориям в надежде найти между ними что-то общее. Коллекционировать марки. Когда в семидесятых годах двадцатого века теоретики порешили, что пульсары относятся к нейтронным звездам, интерес от них переместился на квазары, выбросы, источники гамма-излучения, на темную энергию и далее по всей ботанике в поисках все более фундаментальной физики. Ральф только радовался их благословенному равнодушию. Его влекла детективная сторона науки, вечная надежда, что объект окажется не тем, чем кажется. И он зарылся в полученные данные, сравнивая их с картами наблюдений, привезенными из Бранкона. В небе было полно длинных хвостов, изобилие выбросов, а вот новых кандидатов на роль нейтронной звезды-беглеца не обнаруживалось. Так что ему пришлось вернуться к «Пуле» и продолжить ее изучение. Для этого требовалось время для наблюдений.

И для него, и для Ирэн хорошее свидание требовало солидной порции откровенности и спиртного. В первую ночь с ней после возвращения из Франции он вооружился запасом внимания и аппетитом. Он готов был принять и цыплячье филе, предпочтительно с доставкой на ее квартиру, и даже ресторан с тихой романтической музыкой, который не раз производил то же действие, что и жареный цыпленок.

Он возвратился к новостям, хорошим и плохим. Факультет не заинтересовался его предложением, оставленным перед отъездом: отложить решение относительно его определения на профессорскую должность. Зато Харкин наскреб для него немного времени на ОБМ. Клинышки между большими наблюдениями, пояснил он Ирэн.

— И что тебе дадут эти минуты?

— В астрономии лучше всего смотреть внимательно и долго. Но и короткий взгляд, если повезет, может принести тот же успех.

К тому же время ему выделили в выходные, так что не придется искать себе замену на лекционные часы.

Итак, в ресторан он пришел определенно в приподнятом настроении. Ему всегда нравилось выбираться куда-нибудь с Ирэн, видеть, как глазные яблоки других мужчин разворачиваются к их столику, и говорить ей об этом. Она в ответ неизменно округляла глаза и приподнимала брови. К тому же каждый мог и наглядеться на другого, и поесть. И если вечер пройдет хорошо, к десерту происходящее будет выглядеть как сценка из фильма «Том Джонс».[24]

Они заказали: она утиную грудку под глазурью, а для него — нежного латиноамериканского цыпленка с бананами.

Аппетитное начало, заметила она, поглядывая на солидных посетителей. Золотой Берег изобиловал университетскими магистрами с изысканными стрижками и стройными, непринужденно элегантными телами, мускулистыми, но не слишком (я не хочу походить на работягу!), а также женщинами, переливающимися всеми оттенками волос, от платиновой блондинки до клубнично-рыжей. «Ух ты, как soigne!» — оценила Ирэн, испытывая свой обновившийся французский словарь.

Ральф чувствовал в ней какую-то напряженность и предпочел не торопить события, неспешно рассматривая шумную толпу. Люди вокруг демонстрировали не юношескую энергичность, а скорее выдержанную опытность, напоминавшую старый «роллс», в котором масло с религиозным фанатизмом заменяется через каждые полторы тысячи миль. Рядом с ними любой рабочий парень почувствовал бы себя малость потрепанным.

Он с горестной улыбкой промолвил:

— Жизнь в Калифорнии на высшем уровне. — И задумался, замечает ли она излишества Американской Мечты так же, как он. Они жили среди песочно-желтых холмов, покрытых роскошными особняками в псевдоиспанском стиле, раскинувшимися по крошечным участкам. Аффлюэнца, как назвал кто-то эту болезнь, когда сколько ни дай, все мало. Все вокруг кричало: «Изобилие вокруг тебя», и дома, окружавшие забитые яхтами гавани и бухточки, сверкали, как филигранная оправа драгоценных камней. Он уважал людей вроде нее, занимающихся бизнесом, как работяг, создающих богатства, из которых оплачивается его работа. Но как раз сегодня он подвозил ее на сервисную станцию фирмы «Мерседес», к оставленному там для замены масла автомобилю. Чуть задержавшись, он увидел, что в список услуг входило бесплатное мытье машин и что, ожидая, вы, вместе с декофеинизированным капуччино с коричной пенкой, могли сделать маникюр или погонять мяч на лужайке для гольфа. Простой ученый в такой обстановке чувствовал себя бедным родственником.

Он смотрел, как она проверила всю посуду и протерла ее платочком. Обычно она этого не делала: она не страдала манией чистоты, не раскладывала папочки по цвету и не планировала свои дела по минутам, хоть и была счастливой обладательницей магистерского диплома по менеджменту.

— Отлично съездили, — проговорила Ирэн задумчивым тоном, означавшим, что она соблюдает вежливость. — И… ты намерен всю жизнь провести среди этих людей?

— Мне они кажутся весьма интересными людьми, — оправдался он, еще не поняв, к чему она клонит.

— Они… как бы это помягче сказать, чертовски много работают.

— Как все ученые.

— И деловые люди тоже, но у них находятся и другие темы для разговора.

— Это же была конференция специалистов. У них нет других общих тем.

— Если не считать невыносимой сексуальной озабоченности.

— Раньше она не казалась тебе недостатком, — усмехнулся он.

— Вспоминается мне один тип из Массачусетского технологического, вообразивший, что сумеет меня захомутать посредством… — она пальцами изобразила кавычки, — «умного разговора», включавшего цитаты из «Симпсонов», гангстерских киношек и какой-то кинотрилогии.

— Из Толкиена.

— Да, эльфы с мечами. Я думала, вы, ребята, ученые.

— У нас тоже есть… хобби.

— Больше похоже на мании.

— Наша работа в том числе? Она развела руками:

— Я, конечно, уважаю твою увлеченность астрономией. — Ирэн закатила глаза. — Но она так плохо окупается! И профессора тебе то ли дадут, то ли нет. После того, как ты потратил столько лет!

— Карьера не делается в один день.

— И жизнь тоже. Помнишь, что у нас сегодня?

Он сделал каменное лицо: единственный способ не дать прорваться просившемуся наружу выражению загнанного оленя.

— Э… нет.

— Шесть месяцев назад…

— А, да, мы собирались снова поговорить о женитьбе. Она сверкнула глазами:

— А ты прячешься за свою работу… опять.

— Эй, так нечестно.

— Я не могу ждать до бесконечности.

— Я сейчас в такой запарке! А на отношениях не пропечатывают срок годности.

— Время никого не ждет. И я тоже. Заключительная фраза, вот как! Он твердо начал:

— Так что я должен?..

Она протянула ему деловую визитную карточку:

— Герб Линцфилд. Позвони ему.

— А что мне за это будет? — За ухмылкой он скрывал озабоченность.

Заказывая десерт, она ответила ему загадочным взглядом искоса и улыбочкой, мелькнувшей на больших полных губах. А теперь переходим к «Тому Джонсу».

Чтобы попасть из КУИ на ОБМ, надо было вылететь из аэропорта Джона Вэйна, где стояла могучая бронзовая статуя героя, чей ковбойский наряд пленил его в свое время, и сделать пересадку в Фениксе на Альбукерке. Ральф проделал перелет, втиснув ноги под переднее кресло, не позволявшее даже раскрыть ноутбук, — любезность Юго-Восточной авиалинии! — а дальше взял напрокат «баджет» и повел его в Сокорро.

Опаляющий зной спал, когда он выехал на высокое плато, где по железнодорожным рельсам, проложенным в протяженной долине, разъезжали антенны. Большие тарелки перемещались, наставив круглые уши в небо и перестраиваясь так, чтобы лучше уловить своим «заменителем глаз» излучения далеких агоний. Поездка по четырехполосному шоссе, окаймленному полынью, заняла большую часть дня. Приехав, Ральф застал Харкина за восьмичасовым наблюдением радиогалактики.

— Я провел последние шесть часов с куда меньшей пользой, — заметил он, и Харкин ухмыльнулся.

Харкин был одет в джинсы, красную шерстяную рубаху и ковбойские сапоги, и в этом не было позерства. Местные прозвали астрономов «сплошными шляпами без единой скотины» — лаконичное описание поддельных ковбоев. Лицо Харкина походило на скомканную и не до конца разглаженную бумагу: результат двадцати лет, проведенных под здешним небом.

Радиогалактика имела странный искаженный вид. Облако радиоизлучающих электронов обволакивало мишень Харкина — яркий выброс. Харкин малость помешался на выбросах, доказывая, что они должны изменять форму под действием сопутствующих им магнитных полей. И поля, и ядра были побочными продуктами вращающихся дисков в глубине ядра галактик. Черные дыры, вызывающие такое высвобождение энергии, с трудом поддавались обнаружению, будучи крошечными и окутанными газом. Зато выбросы относились к самым броским рекламным плакатам Вселенной, подобным дымкам из пистолетного дула. Крошечные кладбища, где погребались массы, умудрились растянуть свои вывески по всему небу.

Ральф разглядывал длинный тощий выброс на радиоснимке. Он напоминал черно-белый снимок стрелы. Предстояла еще уйма работы. Сначала ярчайшие снимки в пылающем ядре Галактики, затем долгое медленное наблюдение сигналов в движении выброса вокруг галактического диска навстречу межгалактическим ветрам.

Однако же выброс уверенно держал направление, четко нацелившись в окружающую тьму. Его длина уже во много раз превосходила размер породившей его Галактики, и он обозначал себя оглушительным излучением радиоволн. Оно вызывалось спиральным движением высокоэнергетических электронов вдоль магнитных силовых линий. Ральф все это знал, но не мог без трепета смотреть на радиокарты вихрей и спиральных воронок, превосходящих величиной звездные скопления: автопортреты, выгравированные электронами, оживленными своей безумной энергией.

— Большое облако, — проговорил Ральф.

— Ага. Ума не приложу, что это такое.

— Тайны. Многие из них никогда не будут разгаданы. Убийства звезд оставляют после себя лишь лохмотья улик.

Долговязый остроносый Харкин происходил из крепкой новоанглийской породы. Ральфу подумалось, что Харкин сильно напоминает изучаемый им выброс. Его лысая голова гребнем сужалась к макушке и сверкала, отражая флюоресценцию огоньков наверху. Харкин беспрестанно передвигался от панели управления антеннами к компьютерным экранам, на которых фокусировалось изображение. Выбросы несутся со всей своей неугомонной энергией, но астрономам достаются только моментальные снимки. Черные дыры обеспечивают заказ на рекламу на сотни миллионов лет, так что выброс Харкина был ровесником динозавров.

Заниматься астрономией — значит осознавать себя бабочкой-однодневкой.

— Надеюсь, я не зря вытащил тебя в такую даль. Харкин вывел на экран полный файл по G369.23-0.82.

В одном изображении он узнал первое наблюдение позапрошлого года, когда Ферретти из Болонской обсерватории выделил ее из фона при наблюдении какого-то выброса. За последние годы появились три новых: подробные карты Энди и Ральфа, данные по поляризации, статьи. Всё в цифровом виде — никто уже не хранит сведения на бумаге.

— Вот, видишь? График времени наблюдений. В периоды, когда G369.23-0.82 в небе, я получил только три вставки на время перестановки антенн. Каждая примерно на полчаса.

— Черт! — скривился Ральф. — Не много же!

— Да. — Харкин выглядел довольно виноватым. — Когда я тебе обещал… понимаешь, я потом подумал как следует, но ты тогда уже вылетел в Женеву.

— Vin local, — сказал Ральф. — Меня оно тоже подвело. Харкин смущенно кивнул, глядя в пол:

— Ну ладно, так насчет G369.23-0.82…

— Я называю ее «Пулей». Легче выговаривается, чем G369.23-0.82.

— А, да. — Харкин пожал плечами. — Ты говорил в Бранконе. Но что можно успеть за получасовые клочки? Он как раз раздумывал над этим вопросом, когда услышал его от Харкина.

— Энди довольно достоверно показал, что пульсирующего луча там нет, — доброжелательно подсказал Харкин, — так что…

Ральф пролистал свои заметки:

— Нельзя ли получить более отчетливый передний край? Головную ударную волну «Пули».

Харкин разочарованно покачал головой:

— При таком коротком времени наблюдений никак. Слушай, ты говорил, у тебя есть неожиданные идеи?

Ральф начал беситься:

— А как насчет хвоста «Пули»?

Харкин неуверенно накарябал несколько значков на желтой разлинованной табличке.

— Никак. У него недостаточная светимость. След рассеивается довольно быстро. Предел помех. Получишь один шум.

— На краю «Пули» видна звезда, — напомнил Ральф.

— На переднем плане, — уточнил Харкин. — Может помочь при определении удаленности.

— Если рассчитывать по общепринятой методике, она очень далеко, за пол-Галактики.

— Угу. Ладно, это оставим на потом.

Ральф пошарил у себя в голове:

— Энди в каком диапазоне искал пульс? — Он порылся в сделанных в Бранконе записках. — Да, в коротком и не меньше десятисекундного периода.

Харкин покивал:

— Это молодая нейтронная звезда, значит, должна вращаться быстро.

Ральфу страшно не хотелось выглядеть в глазах Харкина дилетантом, однако он уверенно выдержал его взгляд:

— Возможно. Если газ не затормозил ее быстрее обычного. Харкин скептически вздернул бровь:

— «Мышь» не тормозилась. Она вращается с периодичностью около одной десятой секунды. Юсуф-Заде и прочие считают, что ей, вероятно, около двадцати пяти тысяч лет.

Двадцать пять тысяч лет — не много для пульсара. Пульсар «Мышь» был сферой, состоящей из одних нейтронов: солнечная масса, упакованная в шар размером всего с Сан-Франциско и вращающийся десять оборотов в секунду. На картах, полученных на радиотелескопах, ее маячный луч исходил из точки на самом кончике носа, а за ней вздувалось выпуклое тело и тянулся длинный тонкий мышиный хвост. Открытие «Мыши» предопределило парадигму. Но первый — не обязательно значит типичный.

Ральф, положившись на предчувствие, стиснул челюсти.

— Давай проверим, — вспомнил он.

За полчаса, пока команда Харкина под его руководством переставляла антенны, передвигая по рельсам большие белые тарелки и настраивая их для нового многочасового наблюдения, Ральф работал как сумасшедший. Без помощи Харкина, наблюдавшего за всем комплексом, он мог управлять двумя или тремя антеннами. Чтобы полностью использовать свои полчаса, он решил вести наблюдение на середине микроволновой полосы, где-то от одного до двух гигагерц. В последние несколько дней, как предупредил Харкин, они принимали какие-то помехи, возможно от переговоров по сотовой сети, отдававшихся даже здесь, посреди пустынного высокогорного плато, но эти помехи не превосходили одного гига и не заходили на его частоты. Поэтому Ральфу не приходилось беспокоиться из-за болтунов, каждые несколько минут звонящих друг другу и стирающих его данные.

Он тщательно просматривал полученную информацию с помощью программы, настроенной на поиск любых долговременных флуктуации. Согласно теории пульсаров, с возрастом нейтронная звезда увеличивала период вращения и посылала луч своего маяка с частотой около раза в секунду. Они тратили вращающий момент, предавая его энергию в излучение: гори ярко и умри молодым. Агонии подростков. Только от них не остава лось красивых трупов — они и были трупами. Пульсары продолжали гаснуть, замедляя вращение. Известные пульсары с периодом две-три минуты можно было пересчитать по пальцам.

Так что его поиск был довольно безнадежен. Но ничего другого ему в голову не приходило.

К третьему получасу он завяз. Техники, обслуживавшие антенны, действовали четко и эффективно, но долгие промежутки между короткими наблюдениями наводили скуку. Поэтому он воспользовался их богатыми компьютерными ресурсами для обработки собранных данных: программное обеспечение ОБМ заглатывало длинные колонки цифр, пока он следил за экранами. Программа Харкина раскладывала сигнал от «Пули» на двоичный код, определяя временные закономерности. Она проверяла каждую поступившую волну, отыскивая повторы. Компьютер работал час за часом, прогоняя и фильтруя сигнал «Пули».

По большей части одни помехи. Но вот…

— А это что? — Ральф указал на пятно, выделявшееся в поле помех.

Экран, на который уставились они с Харкином, рябил, пурга гармоник, сталкивавшихся между собой и блекнущих на глазах. Но этот пик оставался на месте.

Харкин нахмурился:

— Повторяющийся сигнал в микроволновом… — Он просмотрел данные, вглядываясь в переменчивый узор на экране. — Период… ну-ка, посмотрим… сорок семь секунд. Многовато для молодого пульсара.

— Наверное, ошибка. Слишком много.

В астрономии скептический подход к собственным работам обычно окупается. Каждый должен был готов столкнуться с ошибкой. Джо Вебер ошибся в определении гравитационных волн, воспользовавшись изобретенным им методом. И навсегда остался с подпорченной репутацией, хотя был блестящим, оригинальным ученым.

Лицо Харкина застыло.

— Все равно, так и есть.

— Наверняка ошибка.

— Черт возьми, Ральф, я знаю свою программу.

— Давай проверим как следует.

Еще несколько часов работы показали, что ошибки нет.

— Ладно, забавно, но это на самом деле. — Ральф задумчиво протер глаза. — Тогда давай посмотрим сам пульс.

А вот пульса не оказалось. Закономерность не распространялась на широкую полосу частот. На одной целой и одной десятой гигагерца она выделялась явно и отчетливо, а больше пиков не было.

— Это не пульсар, — сделал вывод Харкин. Ральф почувствовал, как чаще забилось сердце.

Повторяющаяся вспышка. Пиковый сигнал, выделяющийся из шума и проявляющийся для нас каждые сорок семь секунд.

— Чертовски забавно, — с беспокойством проговорил Харкин. — Надеюсь, это не сбой в программе.

Об этом Ральф не подумал.

— Да ведь это лучшая фильтрующая программа в мире. Харкин ухмыльнулся, дубленая кожа лица пошла морщинами.

— Как бы твои комплименты не вскружили мою хорошенькую головку.

Еще два часа Харкин потратил на тщательнейшую проверку программного обеспечения ОБМ и ничего не нашел. Ральф не возражал, ему нужно было время на размышления. Он устроил себе передышку — Харкин был не из тех, кто отдыхает, когда есть работа, — и посмотрел игры Кубка за компанию с инженерами в операторской. Им пришлось опустить антенну для ремонта, но прием был достаточно хорош, чтобы дотянуться до горизонта и перехватить передачу чикагского телевидения. В широком эфире Кубок не транслировался, а здесь были двое из Чикагского университета. Матч они проиграли, но игра была увлекательной, и Ральф вернулся отдохнувшим. К тому же у него возникла идея. Или зародыш идеи.

— А что, если эта штука намного больше нейтронной звезды? — обратился он к Харкину, который так и не тронулся со своего места на вращающемся кресле перед панелью с шестью экранами.

— Тогда где источник энергии?

— Ума не приложу. Но я к тому, что это может оказаться что-нибудь довольно обыкновенное, просто движется быстро.

— Например?

— Например, белый карлик, только очень старый, мертвый.

— Так что невидим в визуальном диапазоне? Телескоп Хаббла уже направляли на местоположение «Пули» и ничего там не увидели.

— Вырвался из какой-то звездной системы, движется быстро, не нейтронная звезда… Может такое быть?

Харкин скептически хмыкнул:

— Гм… надо подумать. Только… откуда берутся релятивистские электроны, обеспечивающие микроволновый сигнал?

Это с трудом поддавалось объяснению. Старый белый карлик определенно не мог испускать электроны.

— Слушай, не знаю, — помедлив, признался Ральф. — И мне надо возвращаться к себе, у меня занятия. Нельзя ли выкроить для меня еще несколько лоскутков времени при настройке антенн?

— Попробую, — неуверенно отозвался Харкин.

— Перешлешь мне результаты, когда найдется время?

— Ты сможешь сам обработать данные?

— Если ты дашь мне программу, конечно, просчитаю. Харкин пожал плечами:

— Этот сорокасемисекундный период… чертовски забавно. Так что… ладно, пожалуй…

Ральф вымотался, зато, по крайней мере, игра продолжалась. К чему бы она ни привела.

На следующий день Ральф несколько часов просидел над программой-фильтром, на цыпочках пробираясь сквозь методики Харкина. Многие считали Харкина лучшим в мире наблюдателем при работе с большими антеннами. Он играл на электронике, как на скрипке.

Харкин был хорошим учителем, потому что не умел учить. Вместо того чтобы учить, он просто показывал. Сопровождая показ рассказами и примерами, иногда даже шутливыми, а иногда непонятными, Харкин наконец открывал новый параметр обзора или же вводил новую ноту в песню, и тогда все становилось ясно. Таким способом Харкин показал ему, как пользоваться программой, чтобы дотошно проверить все результаты. Этот костлявый астроном научил его играть на радиотелескопе шириной с футбольное поле, как на музыкальном инструменте, понимать его капризы и заблуждения и извлекать из него истину, которой он сам не знает. Это была наука, строгая и скрупулезная, но создавать ее было искусством. В конечном счете надо было оправдать каждый шаг, каждый вывод, но все доказательство держалось на интуиции, как ледяной кубик на слое талой воды.

— Слушай, Энди, — непринужденно обратился Ральф к трубке сотового, разглядывая в широкое окно пустыню Нью-Мексико и белые тарелки антенн, направленные в небо. — Я не припоминаю, вы там просматривали «Пулю» на длинных периодах или нет? Данные по «Пуле». Помнишь, мы об этом говорили в Бранконе?

— «Пуля»? Ах да, G369.23-0.82.

— Точно. Слушай, на каком периоде вы остановились? Долгое молчание. Ральф, кажется, даже расслышал шум уличного движения.

— Эй, я не вовремя?

— Нет, просто иду по Масс-авеню, пытаюсь вспомнить. Кажется, мы дошли примерно до тридцати секунд. И ни черта не увидели.

— Отлично. Я тут снова занялся «Пулей», получил кое-какие предварительные данные и подумал, что лучше свериться с твоими.

— Ага… — Новая пауза. — И сколько же?

— Много, — осторожно ответил Ральф. — Понимаешь, мы еще анализируем данные.

— Значит, действительно старый пульсар. Я думал, старые уже не способны излучать.

— Я тоже. Во всяком случае, им бы не полагалось.

Ральф напомнил себе, что надо посоветоваться с теоретиками.

— Тогда неудивительно, что мы не нашли останков сверхновой. Они уже погасли или слишком удалены.

— Правда, забавно, что нам удалось принять такой старый сигнал от пульсара за пол-Галактики от нас? Хотя, как я заметил, он становится ярче.

— Да, забавно… — озадаченно отозвался Энди. — Хм, ярче… — Интересно, виден ли он на прежних обзорных снимках?

— Да, вот я и подумал, что надо бы тебе сказать.

Они обменялись еще парой личных фраз, и Ральф отключился.

Харкин работал с экранами, но обернулся к нему, приподняв бровь.

— Бинго! — воскликнул Ральф.

Едва Ирэн вошла в кофейню и они поцеловались, Ральф заметил в ее глазах любопытство. В облегающем голубом платье она выглядела ослепительно, и он тоже щеголял в нарядном костюме. Он велел ей принарядиться, и теперь она часто моргала, ожидая объяснений.

— Куда мы собираемся?

Он, даже не присев, сообщил ей:

— Знаешь, единственное место, где в меня не кидают гнилыми фруктами, едва я запою, — это церковь.

— Никогда не знала, что ты религиозен, — ошарашенно заметила Ирэн.

— Да это я фигурально. К тому же я заплатил за место, где можно потанцевать, так что… мы идем в «Ритц».

От удивления брови у нее взлетели вверх.

— Какое загадочное приглашение. Гольф в «Ритце»?

Они танцевали на площадке с видом на вечерний прибой и серфингистов. Он подхватил выбившуюся у нее прядь волос, заложил ей за ухо. Она все время болтала о работе. Он рассказал ей о своей работе над «Пулей», и она искренне заинтересовалась, задала несколько вопросов. Потом снова вернулась к интригам в своей конторе. Иной раз казалось, что эта женщина живет одними сплетнями. Он немного послушал, а потом, когда оркестр заиграл: «Бегэн оф бегуэн»,[25] сказал:

— Мне нужно еще время. Она напряглась:

— Чтобы познать бездны мужского мира?

— Да. Я ухватил за хвост что-то настоящее.

— Стало быть, Гербу Линцфилду ты не звонил.

— Нет.

— Ну что ж, отлично!

Он отступил на шаг и уставился на ее губы. Роскошные, как всегда, они скривились и поджались. Это выражение было ему знакомо.

«Отлично. Ну что ж. Давай. Уходи. Увидишь. Обойдусь. Без. Тебя».

Тогда он погрузился в этот ритм: гуща деталей и неожиданно обрушивающаяся на тебя красота. Надо уйти с головой в барабанную дробь данных, услышать симфонии программ, форма которых позволяет человеческому глазу увидеть в них некий доступный гуманоидам смысл. Условные цвета передавали нечто не видимое простым глазом — краски микроволн. Сухие числа прятали эту красоту, скрывали ошеломляющее великолепие.

Подумать только, размышлял он, ведь волны, которые они «видели» огромными глазами антенн, всего-то длиной в палец. И волны эти докатываются через уйму световых лет, перенося послания из древних времен. Они хлещут в жесткий металл радиоантенн, в возбужденные электроны, только и дожидавшиеся, пока их пригласят на танец. Миллиарды электронов дрожат и поют, и ответная осцилляция вызывает эхо сигнала в цепях, собранных людьми. Новые электроны вливаются в возникающий ток, и единички и нолики в компьютере складываются в нечто, еще не виданное никем: в картины для глаз размером с гору. Эти видения никогда не существовали во Вселенной. Волны переносили их, но потребовался разум, чтобы вытянуть их из блуждающей ряби радиоволн, из вьюги микроволн, где они скрывались прежде, живые, но невидимые. В сущности, это истории, или они представляются историями нашим обезьяньим умам. Моментальные снимки. А превратить их в связный рассказ уже наше дело.

В эти долгие часы он осознал, какую опасность несет в себе сужение луча поиска, если нацеливать его исключительно на то, что рассчитываешь увидеть. Астрономы говорят об этом так: «Ни за что бы не увидел, если бы не поверил».

Статья на веб-сайте «астро-ф» была короткой и сжатой, всего три страницы.

Ральф много минут просидел перед ней разинув рот. Он перечитал ее дважды. Потом позвонил Харкину.

— Группа Энди объявляет, что их данные показывают пик с сорокасемисекундной периодичностью.

— Стало быть, он вернулся и присмотрелся хорошенько…

— Это воровство! — Ральф все еще не пришел в себя и не решил, что делать.

— Из этих помех многое можно вытянуть, если знать, где искать.

— Уф, — выдохнул Ральф, обалдело мотая головой. — Да, пожалуй.

— Он нас обогнал, — равнодушно сказал Харкин.

— Гонится за профессорской ставкой! Харкин засмеялся:

— Вот тебе и Гарвард. — И после долгого молчания взорвался: — Да что же это за штуковина, чтоб ее!

Стук в дверь квартиры застал его врасплох. Это была Ирэн — пристальный взгляд и закушенная губа.

— Я только на секунду залетела на твой радарный экран.

— Я…

— Работаешь. Слишком много за те деньги, что тебе платят.

— Знаешь, — выговорил он, — искусство и наука во многом схожи. Иногда. Требуют тебя целиком.

— Искусство, — сказала она, — это ответы, к которым нет вопросов.

Он моргнул:

— Похоже на цитату.

— Да, из меня.

— А… э…

— Так что, хочешь удовольствия на скорую руку?

— Ну, если ты так ставишь вопрос… Час спустя Ирэн приподнялась на локте.

— Новости, — сказала она.

— А? — Он сонно моргнул. — Какие?

— У меня задержка. Две недели.

— А… О… Гром с ясного неба.

— Надо обсудить… «Ох, ты!»

— …что делать.

— Это для тебя необычно? Первым делом уточнить данные.

— Больше недели никогда не бывало… — Она сложила губы в изумленное «О». — Раньше.

— Ты ведь пользовалась… Мы…

— Эти таблетки редко подводят, однако…

— Однако бывает. А ты не забывала принять?

— Нет. Долгая пауза.

— И что ты об этом думаешь? — Всегда помогает выиграть время, когда в голове каша.

— Мне тридцать два. Пора бы уже.

— И еще есть мы.

— Мы… — Она послала ему долгий душевный взгляд и, откинувшись на спину, уставилась в потолок.

Он решился:

— А как бы ты отнеслась…

— К аборту?

Она этого ожидала.

— Да.

— Легко, если так надо. — Она снова приподнялась, взглянула на него. — Надо?

— Слушай, мне бы надо немножко подумать.

— Мне тоже, — кивнула она, скривив губы.

Ральф обратился к болонской группе через друзей, двух Фанти, с просьбой сканировать ее местоположение. Они нацелили итальянские телескопы на нужную часть неба, обработали данные и переслали по электронной почте. На следующее утро его поджидало сообщение с сорока семью мегами приложения. Он открывал его, дрожа от волнения. В Болонье работали первоклассные астрономы, на их результаты можно было положиться.

Запросив по Интернету визуальное соединение, он спросил:

— Роберто, что это? Не может быть объектом, который я изучаю. Это же каша!

Роберто на экране недоуменно наморщил лоб:

— Да, мы тоже удивились. Через несколько дней я смогу добиться лучшего разрешения. Увеличив время наблюдений, получим очень четкое изображение.

— Да, пожалуйста. Наверняка тут какая-то ошибка.

«Сорок семь секунд…»

Декан что-то еще говорил, но Ральф смотрел в окно, на эвкалипты, раскачивающиеся под переменчивым береговым бризом. Госсиан перечислял, что еще предстоит сделать, для того чтобы «возможно» получить штатную должность: выбить два федеральных гранта, найти своим защитившимся аспирантам хорошую работу, опубликовать еще пару-тройку статей, и все за несколько месяцев. Слова пролетали мимо, он их даже слышал, но он пришел сюда, в знакомое и любимое место, где жила его вера, и в нем поднималось волнение, загоралось предчувствие, его наполняло внутреннее состояние благодати. Идеи роились перед ним, забивались в ноздри, он заморгал…

— Ральф, вы слушаете?

— Да, о да… — «Но только не вас, нет».

Он вошел в здание физического факультета, рассеянно сложил зонт, промокший под кратким ливнем. Замурлыкал сотовый телефон.

— Хотел тебя предупредить, — раздался голос Харкина, — что в ближайшие дни много времени выжать не смогу. Есть старые снимки, но я их еще не разбирал.

— И на том спасибо.

— Завтра, может быть, попробую сделать еще снимок, но я чертовски занят. Останется немного времени при перенастройке антенн…

— Я послал тебе карту Фанти.

— Да, наверняка ошибка. Ни один объект не мог настолько измениться за такой малый срок.

Ральф согласился с ним, но все же добавил:

— Но все-таки надо проверить. Фанти знают свое дело.

— Если будет время, — сдержанно пообещал Харкин.

За лекциями и семинарами и в долгие часы работы фильтрующей программы он совсем забыл о назначенном свидании. В девять вечера зазвонил телефон. Ирэн. Он принес свои извинения, говорил рассеянно и отрывисто. И вид у него был усталый, бледный лоб в морщинах.

— Никаких… изменений? — спросила она.

— Никаких.

Они помолчали, потом он рассказал ей о карте Фанти. Ирэн заметно посветлела, обрадовавшись случаю поговорить о другом.

— Такие изменения ведь возможны?

— Вообще-то да, но так быстро? А ведь они огромные, один хвост тянется на световые годы.

— Но, ты говоришь, карта изменилась, размылась.

— Да, весь объект.

— Не может там быть какой-то ошибки?

— Может, но Фанти отлично знают дело.

— Нельзя ли нам встретиться попозже? Он вздохнул:

— Я хочу еще раз просмотреть… — На ее молчание он ответил новыми извинениями и закончил словами: — Я не хочу тебя потерять.

— Тогда не забывай, где ты меня оставил. Середина ночи.

«Ни за что бы не увидел, если бы не поверил».

Ошибка, как он понимал, могла крыться в исходном предположении. В его предположении.

Это должна быть беглая нейтронная звезда. Она должна находиться на большом расстоянии, за пол-Галактики от нас. Они в этом не сомневались, потому что искажение сигнала показывало, что на его пути много плазмы.

Да, исходное предположение. Так должно быть.

Вполне резонно. И совершенно неверно?

Он потратил большую часть выкроенного на ОБМ времени, изучая продолговатую шкурку-оболочку некогда гордой звезды, видневшейся на краю «Пули». Она казалась клочковатой от большого количества выброшенного умирающим солнцем газа. А мог бы вместо этого понаблюдать затемнения: какая часть линий спектра поглощается или рассеивается межзвездной пылью, плазмой и газом. Только по этим признакам можно определить, далеко или близко расположен источник радиосигнала. Хитрое дело — истолковывать эти колеблющиеся призраки, видимые сквозь межзвездный туман. Что, если между объектом и огромным глазом антенны была гораздо более плотная плазма, чем они предполагали?

Что, если они ошиблись в оценке расстояния? Так бывает, когда плотное облако закрывает от вас солнце. Рассеивает свет, до неузнаваемости искажает картину, а ведь солнце, по астрономическим масштабам, совсем рядом.

Может, и эта штука ближе, гораздо ближе…

В таком случае ее должна окружать необычайно плотная плазма — облако ионизированных частиц, которое она создает, пробиваясь сквозь межзвездную ночь. Возможно ли, чтобы она ионизировала гораздо больше частиц газа, сквозь который движется, чем предсказывают расчеты? Каким образом? Почему?

И что это за штука, черт возьми?

Он моргнул при виде компьютерного изображения, вызванного им на экран из чащи программ, анализирующих виды и спектры. Размытые очертания старой звезды занимали несколько пикселей, а рядом находился старый рваный завиток останков сверхновой — древнее сферическое надгробие мертвого солнца. Линии понесли большие потери, пробиваясь сквозь хвост «Пули». По ним он мог оценить среднюю плотность плазмы, окружающей саму «Пулю».

Проделывая расчеты, он ощущал, как закрадывается в него холодное предчувствие, заглушавшее все посторонние шумы. Он так и этак поворачивал идею, пробуя ее на ощупь, испытывая на прочность. Его заливало звенящее возбуждение, сдерживаемое осторожностью.

«Интересно, видна ли она на прежних обзорных снимках», — сказал Энди.

Ральф проверил.

На радиокарте, сделанной итальянцами одиннадцать лет назад, совсем близко к нынешнему местоположению «Пули» виднелась слабая царапина. Совсем слабая, на порядок ниже величины светимости, какую он наблюдал сейчас. Ошибка в калибровке? Так или иначе, детектируется.

Он нашел ее потому, что она ярко светилась. Может быть, столкнулась с густой межзвездной плазмой и разгорелась?

Ральф позвонил Харкину, чтобы обсудить с ним эту карту и карту Фанти, но нарвался на автоответчик. Он кратко описал положение и пошел читать лекцию по механике.

Его автоответчик голосом Харкина говорил:

— Ральф, я послал тебе карту, сделанную два дня назад, когда я выбрал время пронаблюдать ее на четырех и восьми гигагерца.

— Замечательно, спасибо! — отозвался он, прежде чем сообразил, что Харкин его не слышит. Тогда Ральф позвонил сам и, когда Харкин ответил, даже не поздоровавшись, спросил: — Как тебе нравится карта Фанти?

— Совсем не нравится.

— Работа совсем свежая.

— Да, а то, что я тебе послал, наблюдалось раньше. Думается, они что-то намудрили при обработке данных.

— Они работают очень скрупулезно.

— То, что я послал, действительно отличается от наблюдавшегося раньше. Картинка, так сказать, чревата гипотезами.

Чревата… От этого слова он на миг окаменел. Когда снова сосредоточился, Харкин продолжал:

— Я попробовал применить сорокасемисекундный фильтр, но ничего не вышло. На этот раз сигнала не было. Прогнал дважды. Не представляю, что там творится.

Карта, прилагавшаяся к сообщению, выглядела еще более странно.

Мало подробностей, потому что у Харкина он не смог пронаблюдать ее подольше, но картина достаточно отчетливая. «Пуля» вытягивалась в длину, меняла форму. Возможно, оказалась в новых условиях.

Но то было два дня назад. Карта из Болоньи составлена четырнадцать часов назад.

Ральф еще раз просмотрел расплывчатый болонский снимок и задумался, каким образом это изображение соотносится с картой, сделанной на 4,8 гигагерца. Неужели Фанти все-таки ошиблись?

— Ты можешь прямо сейчас переслать мне снимок? — спросил Ральф. — Очень важно.

Он выслушал долгое молчание, прежде чем Харкин откликнулся:

— Я сейчас занят по горло. Подождать нельзя?

— Фанти из Болоньи — они отстаивают ту, свою, карту. Очень странно.

— Гм… ну…

— Пожалуйста, удели мне всего несколько минут. Может, в интервале загрузки…

— Ладно, дружище, попробую, но…

— Я понимаю, — сказал Ральф, покривив душой. Домашний автоответчик записал голос Ирэн, проговорившей быстро и негромко:

— Нашел себе другую, да? Так если я тебе больше не нужна, могу перестать отвечать на звонки и сообщения, хотя и отвечать-то не на что. И вообще, увертка в самый раз для шестиклассника, нет? Я первая пошла на разрыв, намек был так ясен, что ты не мог его не понять, так что можешь считать, что во всем виновата я, и жить с чистой совестью. Можешь считать: «Да, она не могла отказаться от прошлого. Карьеристка. Плоский деловой ум». Или трудоголичка. Нет, трудоголик — это о тебе. И получишь восхитительную имитацию жизни…

После долгой паузы, когда время почти кончилось, она всхлипнула, помолчала и проговорила: — Ладно, может, это я зря…

Он сел, чувствуя себя оленем, попавшим под свет фар, и прокрутил запись сначала.

Они были близки, она удивительная, что правда, то правда.

Он ее любил, это точно, и всегда считал, что больше ничего и не требуется.

Но в ближайший год он может потерять работу.

И не способен сейчас думать ни о чем, кроме «Пули».

А она гадает, рожать или не рожать.

Хотя, вспомнил он, она ведь так и не сказала, хочет ли ребенка.

Он понятия не имел, что ей ответить. В прошлом году, на докладе, посвященном Эйнштейну, докладчик процитировал лаконичное замечание жены ученого, что иной раз, работая над задачей, великий человек целыми днями ни с кем не разговаривал. Она, понятное дело, ушла от него. И вот теперь Ральф находил в себе какое-то родство с легендарным гением. Потом он сказал себе, что глупо равняться…

Ладно, пока пусть идет как идет.

Восьмая чашка кофе показалась горькой. Хотелось сладкого. Он впился зубами в пончик. Когда же он в последний раз ел?

Ральф глубоко вздохнул и выбросил это из головы, чтобы прочистить мозги.

Он теперь не сомневался в своей работе, в программах, но все еще ничего не понимал. Прежние оценки рассеяния были ошибочны. Это становилось ясно из расширения пульсации, только что измеренной им. Энди и все прочие определяли удаленность «Пули», основываясь на обычной плотности межзвездного вещества. И получали расстояние около пяти тысяч световых лет.

Его измерения пульсирующего сигнала показывали, что «Пуля» гораздо ближе, всего около тридцати световых лет. Они видели ее сквозь ионизированную и сжатую давлением плазму, окружавшую… что? Вряд ли нейтронную звезду.

И дальнейшие выводы: если «Пуля» настолько близко, то она гораздо меньше по величине и светимости.

Да, султан у нее огромный, но сама «Пуля» — плотный кружок в самом центре, неразличимый даже на снимках Энди, при самом высоком разрешении может оказаться всего в несколько сотен километров длиной. Или даже меньше, это только верхний предел.

Предположим, так оно и есть, она гораздо ближе. Тогда и выход энергии, если считать его примерно равным мощности излучения, тоже гораздо меньше. Он записал несколько чисел. Объект излучал энергию, сравнимую с той, что потребляется населением Земли. Десяток гигаватт или около того.

Куда ниже энергии, излучаемой нейтронными звездами. Он уставился в пространство, мысли у него кипели.

И еще сорокасемисекундный период.

Он подсчитал, что если объект вращается и имеет на окружности гравитацию, равную половине земной, то он должен быть около тридцати метров в поперечнике.

Резонно.

Но откуда же такое быстрое изменение радиосигнала? За несколько дней, а не лет, как обычно для астрономических объектов? За несколько дней!

Он боязливо открыл сообщение от Ирэн: «Ты сорвался с крючка. Я тоже.

Цикл восстановился. Ложная тревога.

А нам урок. Мне, по крайней мере. Я получила полезные сведения (для тебя, данные) о том, какой ты засранец. Пока».

Он развалился на стуле и позволил себе насладиться чувством облегчения.

«Ты сорвался с крючка». Отлично. «Ложная тревога». Уф! «Засранец». Гм… Однако…

Уж не собирается ли он подражать ей. Поднимать шум из-за пустяков?

Ральф вернулся к себе в кабинет, добавил к бедламу на столе заметки к лекции и рухнул в кресло. Лекция прошла не блестяще. Он никак не мог собраться с мыслями. Стоит ли на время держаться подальше от Ирэн, дать ей остыть? Чего ему на самом деле хочется?

Слишком много сразу навалилось. Зазвонил телефон.

Харкин даже не поздоровался:

— Я выжал немножко дополнительного времени наблюдений. Результаты уже отправил по е-мэйлу.

— Голос у тебя усталый.

— Скорее… озадаченный. Он повесил трубку. Сообщение уже пришло.

Ральф долго разглядывал изображение. Оно было куда ярче прежнего. Огромный выброс энергии.

Мысли неслись вскачь. Результаты Фанти, а теперь это. Карта, снятая Харкином при 4,8 гигагерца еще раньше, так что она не противоречит ни Фанти, ни этому. Временная последовательность некого события, протекающего быстро — за несколько дней или часов.

Это была не нейтронная звезда.

Она была ближе, меньше и у них на глазах отправилась в преисподнюю.

Он склонился над столом, дав полную волю своим прежним соображениям. Уф!

Ирэн ошарашенно смотрела на него:

— Ты меня разыгрываешь!

— Нет. Я знаю, нам еще многое надо обсудить, но…

— Это уж точно.

— …но я не для того послал тебе тот е-мэйл, чтобы вытащить на свидание. — Ральф прикусил губу.

Стены комнаты вращались вокруг него.

— Ты написал… — недоверчиво протянула она, — что это… космический корабль?

— Был. В последние несколько дней с ним что-то случилось. Именно поэтому след за ним, — он постучал пальцем по карте Фанти, — удлинялся. Несколько часов спустя в нем возникла турбулентность и… он взорвался.

Она отхлебнула кофе.

— До него… было несколько световых лет?

— Да, и он направлялся куда-то. Регулярно посылал куда-то передающий луч, вращавшийся вместе с кораблем каждые сорок семь секунд.

Глаза у нее стали круглыми.

— Ты уверен?

— Скажем так, это рабочая гипотеза.

— Слушай, ты устал, может быть, отдохнешь, прежде чем делать выводы?

Он взглянул на нее и заметил морщины у губ:

— Тебе и самой досталось. Извини.

Она выдавила отважную вымученную улыбку:

— Меня встряхнуло. Я в самом деле хочу ребенка. Он затаил дыхание, потом решился:

— И я… тоже.

— Правда?

Они уже обсуждали это, но ресницы у нее удивленно вздрогнули.

— Да. — Он помолчал, вдохнул сквозь зубы и договорил: — От тебя.

— Правда? — Она посидела с закрытыми глазами. — Я всегда мечтала, как это будет.

— Я тоже, — ухмыльнулся Ральф. — Пора переходить к делу.

— Да?

— Да. Уф!

Они поговорили еще немного, заказав выпивку в честь такого события. Улыбки, одуревшие взгляды, сумятица в мыслях.

Потом они, без слов, как-то догадались, что пока сказано достаточно. Есть вещи, которые лучше не торопить, дать им вылежаться.

Они посидели, улыбаясь друг другу, и Ирэн с тихим вздохом произнесла:

— Ты волнуешься. Из-за?..

Ральф кивнул. Как рассказать ей то, что казалось вполне ясным ему и Харкину, но никак не укладывалось в неловкие слова.

— Это разрушает нашу базовую теорию о том, что все, что мы видим в ночном небе, естественного происхождения.

— Ну и что?

— Астрономическое сообщество, знаешь ли, это не Голливуд. Астрономы больше похожи на… жрецов.

Он отпил кофе и уставился за окно. Огоньки на крыльях самолета, заходившего на посадку на дальний аэродром, неярко подмигивали. Всякий видел самолеты, никто не обращает на них внимания. То ли дело межзвездный корабль, давший о себе знать через радиокарту.

Перед ними встанут стены сомнений. Наука требует строгости, так и должно быть. Направление атаки уже ясно, но теперь его ждут долгие труды по обработке данных, множество вычислений. Чтобы ввести новую теорию, требуется строгая логика, принимающая в расчет все прежние теории. Два шага вперед, один назад: сравнение, взвешивание, сопоставление — данные всегда следует оценивать критически. Величественный танец, гавот разума, и надо все время держать в уме вероятность ошибки.

И все же… когда тебя осеняет счастливая догадка, не упускай ее.

— Тебе нужно поспать. — В ее прищуренных глазах читалась забота. — Пойдем ко мне.

Его накрыла теплая волна счастья. Она здесь, с ним, и вместе они выстоят в предстоящем долгом сражении.

— Знаешь, будет довольно паршиво. Вспомни, каково пришлось Карлу Сагану, когда он всего лишь допустил возможность существования внеземного разума.

— Думаешь, убедить людей будет нелегко?

— Взгляни на это так: когда люди сталкиваются с ограниченностью своих знаний, с безмерностью своего невежества, они привычно спускают все на тормозах. Людям нужна уверенность.

Он думал: если мы не осознаем, где лежит граница в разумной степени установленных научных теорий и где начинается безбрежное море неоткрытых истин, разве можем мы надеяться на продвижение вперед?

Ирэн нахмурилась. Он давно знал ее и понял, что она рада случаю поговорить о чем-то большем, чем они двое. Она медленно начала:

— Но… почему же тогда все ваши великие гении, те, что не сходят у тебя с языка: Хокинг,[26] Фейнман,[27] Ньютон, — смиренно признавали, как жалостно малы пределы наших познаний?

— Да потому, что они были великими, — сухо сказал он. — «А мелкие души шумно провозглашают непоколебимость своих выводов». Ну, отсюда и берут начало все разногласия, сомнения и скепсис. — А корабля теперь уже нет. Мы узнали о нем, увидев его гибель.

Она уставилась на него:

— Я вот думаю… сколько?..

— Это был большой мощный корабль. Возможно, он каким-то образом создавал впереди себя плазму. Потом магнитными полями зачерпывал эту плазму и превращал ее в энергию. И отбрасывал назад, чтобы получить импульс движения. Представь себе реактивный самолет, ракету. Может, он тормозился за счет магнитного поля, не знаю.

— А пассажиры?

— Я… Об этом я не думал.

— Он большой… был?

— Может… вроде «Титаника». Она моргнула:

— Столько людей.

— Кого-то вроде людей. Направлявшихся к новому дому.

— Может… сюда?

Он моргнул, мысли ворочались с трудом.

— Нет, он двигался в небесной плоскости. Иначе мы бы видели его в виде точки, только голову, без хвоста. Хотя он летел куда-то недалеко.

Она откинулась, глядя на него с выражением, какого он прежде не видел.

— Это все попадет в газеты, верно. — В голосе не было вопроса.

— Боюсь, что так. — Он выдавил скорбную улыбку. — Может, «National Enquirer» уделит мне даже больше места, чем Энди.

Она звонко рассмеялась. Ему так нравилось слушать ее смех. Но тут же на него навалилась вся тяжесть предстоящего. Столько дел…

— Мне придется проверить твою догадку насчет того, что они направлялись к нам. Во всяком случае, мы сможем провести обратную экстраполяцию и вычислить, откуда они вылетели.

— И просмотреть все прежние карты, данные… — (Губы у нее дрожали.) — По прошлым…

— Они разбились. Всей этой жизни больше нет.

Теперь он понимал, отчего она так бледна и невесела. «Только что жили, и вот их нет». Она кивнула, ничего не ответив.

Он взял ее за руку. Прошла долгая минута, и он не нашел другого способа прервать молчание, как только продолжить:

— В SETI[28] за это ухватятся. Найдут исходную звезду, прослушают ее излучения.

Ирэн невесело улыбнулась:

— Мы можем послать им сообщение. Соболезнования. Угу. Комната перестала вращаться, и она потянула его за локоть:

— Идем.

Устало поднимаясь на ноги, Ральф уже предвидел, какая предстоит драка за его гипотезу. Всегда найдется какой-нибудь Энди, который любым путем рвется к выигрышу. И декан Госсиан…

Продвижение к штатной профессорской должности — процесс долгий и размеренный — и горячка жаркой открытой дискуссии — практически несовместимые понятия. Но это тоже наука. Может, его карьера выдержит предстоящую бурю, а может, и нет, но разве это важно, когда стоишь на берегу огромного океана, вглядываясь в неведомое?

Перевод: Г. Соловьёва

Она чувствовала, что вот-вот превратится в пюре, и все из-за хитрой бухгалтерии.

— Дай мне инфракрасный, — попросила Клэр.

— Я могу дать тебе полный спектр, — обнадеживающе прошептал голос Эрмы в наушниках.

Перед Клэр возник хаотичный набор цветов, от которого стало больно глазам.

— Ты по-прежнему пытаешься заставить меня смотреть на мир таким способом, черт возьми!

«Возможно, я задела ее за живое, — подумала Клэр, — надавила на нее». Но программное обеспечение не может обижаться, по крайней мере, Клэр так считала.

— Я всего лишь примат. Давай мне по одной части спектра за раз.

Пожалуйста.

— Как скажешь.

Последовало ли за этими словами сердитое сопение? Не важно — Эрма подчинилась.

Теоретики называли объект, летавший сейчас на экране, червоточиной[29]. Эта червоточина выглядела как размытый красноватый бублик. Он вращался в бешено сияющем ореоле. На его «коже» извивались сердитые красные змеи. У северного отверстия бублика ветвились желтые и синие молнии, которые, однако, не проходили насквозь. Те же шипящие вспышки обходили и южное отверстие, но молнии на севере не отвечали им. Где-то на этой оси крылась проблема. Именно туда они и должны были отправиться.

— Какова наилучшая траектория, теоретически?

— Подходящей траектории не существует. Математики говорят, что есть несколько входов, но все они предполагают приобретение существенного момента вращения.

— Да, но должно же быть какое-то наиболее популярное предположение…

— У меня есть результаты последнего численного моделирования, которое ты заказала с Земли.

— О, хорошо. Я всегда чувствую себя лучше после освежающего компьютерного моделирования.

— К вопросу нашей безопасности лучше относиться без вызывающего стресс сарказма.

— Сарказм — это всего лишь еще одна услуга, которую мы предоставляем на нашем корабле.

— Сарказм приводит к стрессу.

— Кого?

— Нас обеих.

— Я что, напряжена?

— Ты выглядишь взволнованной.

— Я думала, ты понимаешь риторические вопросы.

— Ты тянешь время.

— Да, черт возьми. Посмотри на эту червоточину через детектор массы.

И Эрма посмотрела. Все виртуальные изображения, всплывавшие на экранах, были наполнены сиянием, которое не мог убрать даже терапроцессор Эрмы. Эти изображения выглядели слишком хорошо, чтобы быть реальными. Правильные геометрические фигуры путались и переплетались, плавая вокруг вращающегося бублика. Завитки пространства-времени разлетались в разные стороны, излучая волны со злобным красным шипением.

— Это кажется тебе безопасным?

— Я бы сказала, что моя резервная копия каждый раз сбрасывается на Луну по лазерному лучу.

— Ага, ты бессмертна, пока я плачу за твое использование.

— Я могу найти другую работу…

Клэр улыбнулась. Эрма редко начинала произносить фразу, если не знала, чем ее закончить. Возможно, ее диалоговая программа сейчас общалась с обширной сетью сенсоров, развешанных по всему корпусу «Серебряного люггера». Эти сенсоры измеряли все, что только можно, по мере того как корабль осторожно приближался к завихряющейся червоточине.

— Что ты там говорила?

— Я отвлеклась. Я считаю, что вероятность успеха этого предприятия достаточно высока. Однако я ни за что не поручусь, если мы будем висеть возле этого странного объекта.

Может ли программное обеспечение нервничать? Эрма не была такой в прошлый раз, пять лет назад, когда они поймали злосчастную червоточину. После этого астрофизики начали ломать голову, пытаясь расширить ее так, чтобы через нее мог пройти корабль — и облажались. Ученые подталкивали ее, зондировали, и в итоге каким-то образом добавили ей момент вращения. Они случайно преобразовали все пространство-время вокруг того, что ранее являлось чем-то более или менее предсказуемым. Они толком не знали, что делать с червоточинами. В конце концов, она у них была одна-единственная — вот эта вращающаяся, наполненная энергией, сожравшая великое множество зондов, но ничего не выплюнувшая обратно.

— Нам нужно подобраться ближе, чтобы определить, где здесь возможные входы.

Вдоль оси червоточины двигались мерцающие глыбы, определенно состоявшие из какой-то экзотической материи. Эти глыбы, похоже, тоже вращались. Клэр много раз предупреждали о том, чтобы она не соприкасалась с этими глыбами. Предыдущие зонды от этого распадались на элементарные частицы.

— Вообще-то входов тут два, так? Северный и южный полюса этой релятивистской карусели. Но от оси надо держаться подальше.

— Да. Я думаю, наше вращение тоже имеет значение. Предыдущие зонды пробовали изменять свой момент вращения, и некоторым из них удавалось какое-то время после этого посылать отчетливые сигналы.

— Конечно, где-то секунд десять. Я рассчитываю, что моя стратегия «схватил и убежал» займет примерно столько же времени. Согласно нашему контракту мы должны только снять кое-какие данные и вернуться домой. Ни один зонд не вернулся?

— Вернулся, если считать частицы углерода.

— А этот зонд что, был керамический?

— В том числе.

С помощью сенсорного управления Клэр получила теоретическое расстояние до червоточины, плавающей в космосе в магнитных зажимах в ста метрах от нее. Вихри вывернутого пространства-времени хлопали по металлической коже корабля, заставляя зубы Клэр стучать.

По экранам шли брызги бело-желтой пены, обозначавшей гравитационную турбулентность вокруг них.

— Бублики есть бублики, Эрма. Давай быстренько засунем внутрь наш нос.

А все из-за хитрой бухгалтерии.

Я начинаю свое повествование с самой обычной вечерней прогулки по улицам светоносного города, хотя в течение этой прогулки заурядное быстро сменилось необыкновенным. Я приехал в Париж посоветоваться с издателями, равно как и навестить старых друзей, и отдать должное волшебной кухне, какой мой провинциальный Амьен похвастаться не может. Хоть я и достиг ныне преклонных лет и приближаюсь к семидесяти, я до сих пор не чураюсь острых блюд и сохраняю склонность разглядывать юных дам, когда они демонстрируют на бульварах новейшие моды, обольщая молодых людей и разбивая им сердца.

Я прибыл в тот день в город в надежде, как и большинство других моих соотечественников, что инопланетный ужас, опустошающий южную Францию, докатится до долины Сены не раньше чем через несколько дней, а то и недель. Нас уверяли, что область Иль-де-Франс будет защищена любой ценой. Вот и случилось, что я, обманутый этими фальшивыми заверениями, оказался в столице в тот самый вечер, когда пришла беда.

Париж! Он по-прежнему оставался прекрасным образчиком нашего прогрессивного века — казалось, эти беспокойные часы, атмосфера напряженного ожидания лишь добавляют городу обаяния: ночью он мерцал газовыми и электрическими фонарями, днем жужжал только что появившимися электрическими трамваями, чьи чудотворные провода пересекались над улицами как провозвестники новой эры.

Здесь я когда-то начинал молодым адвокатом, унаследовавшим профессию отца; тем не менее глава нашего семейства великодушно простил мне попытки попробовать свои силы на литературном поприще, сперва в театре, а затем и в многочисленных обширных прозаических опытах. «Испей Парижа вдоволь, сын мой! — так он напутствовал меня, провожая весенним днем на вокзале в Нанте. — Вкуси от чудес эпохи! Ты одарен острым зрением — поделись своей проницательностью с другими. Вот увидишь — это поможет изменить мир!..»

Без такой помощи и поддержки посмел бы я, дерзнул бы разведывать бессчетные тропинки будущего со всеми их чудесами и опасностями? Со дня начала марсианского вторжения я помимо собственной воли размышлял о своей необычной судьбе, в которой мне к тому же чрезвычайно везло, в то время как человеческое везение в целом, кажется, сходит на нет. Кошмар нависает над нами с запада и с юга — и вскоре сотрет без следа все, чего я достиг, и все, чего достигло человечество за долгие века, по которым карабкалось из бездны невежества…

Я прогуливался в компании ученого мужа месье Бошампа, и настроение у меня было на редкость угрюмым — а ведь до первой моей встречи с ужасающими марсианскими машинами оставался почти час. Конечно, я следил за рассказами очевидцев, поведавших о болидах, которые обрушивались на землю с такой силой, что фонтаны земли и брызги камня взмывали вверх наподобие новых взрывов вулкана Кракатау. Очень скоро выяснилось, что это отнюдь не метеорологическое явление, поскольку на поверхность вылезли, как насекомые из подземной норы, трехногие существа, исполненные немыслимой злобы к нам. Оседлав гигантские машины-треножники, непрошеные гости без промедления двинулись вперед с единственной целью — разрушать, разрушать все подряд!

Всеобщая бойня, безжалостные залпы, бушующие пожары — ни одно из этих бедствий пока еще не добралось до цветущих краев к северу от Луары. Но не счесть сообщений о селах, буквально втоптанных в землю, о выжженных дочерна полях, о толпах беженцев, сраженных на бегу.

Вторжение! Слово вспоминалось без большого труда. Всего-то двадцать восемь лет прошло с тех пор, как после падения Седана северная Франция познала топот сапог захватчиков. В отдельных кварталах Парижа и поныне заметны шрамы — прусские расстрельные команды выбивали кратеры на стенах, мешая штукатурку с кровью коммунаров, роялистов и буржуа — всех без разбора.

Однако ныне Париж трепетал перед надвигающимся злом такого масштаба, что по сравнению с ним пруссаки 1870 года казались добродушными сельскими кузенами, заглянувшими в город на минутку потехи ради.

Обо всем этом я размышлял, покидая вместе с Бошампом здание национальной военной академии, где нас наряду с другими именитыми гражданами собрали, чтобы ввести в курс дела. С каменных ступеней мы смотрели на Сену, мимо палаток 17-го добровольческого корпуса, по иронии разбившего лагерь как раз на площади Марсова поля, на лужайке бога войны, поверх истоптанной травы и измятых цветов.

А над всей бурной (но в итоге тщетной) военной активностью высилась башня месье Эйфеля, воздвигнутая в честь недавней выставки, — чудесное свидетельство возможностей металла и человеческого гения и вместе с тем объект множества насмешек.

— Со временем публика станет относиться к ней более терпимо, — заметил я, поскольку взгляд Бошампа ни на секунду не отрывался от величественного шпиля.

Мой попутчик иронически фыркнул, не сводя глаз со стальных изгибов.

— Долго такое уродство никто не потерпит, — парировал он.

Повернув на восток к Сорбонне, мы на какое-то время отвлеклись от действительно мрачных мыслей, вступив в спор о достоинствах и недостатках творения Эйфеля. В недавних опытах по передаче радиоволн было доказано, что практический эффект резко возрастает, если в качестве антенн использовать высокие башни. Я предложил Бошампу пари, что со временем башня откроет перед нами и другие непредвиденные возможности.

Увы, даже эта тема не сумела отвлечь нас надолго от опасности, надвигающейся с юга. Только что пришли новости из винодельческих районов, и самая последняя — что заводы Вуврэ разбиты, виноградники вытоптаны, и все горит. А ведь это была моя любимая марка среди легких искристых вин (пожалуй, даже предпочтительнее свежего Сансера). Почему-то столь обыденная утрата воспринималась острее, чем сухие цифры потерь, пусть число погибших и раненых уже исчислялось миллионами.

— Должен же быть какой-то метод! — воскликнул я, когда мы приблизились к сверкающему куполу на площади Инвалидов. — Должен существовать научный подход к уничтожению агрессоров!

— Военные делают все, что только возможно, — откликнулся Бошамп.

— Шуты гороховые!..

— Но вы же слышали, какие они несут потери. Полки, дивизии полегли в полном составе… — Бошамп запнулся. — Армия гибнет за Францию! За человечество — ведь Франция безусловно составляет лучшую его часть…

Я повернулся к собеседнику, вдруг осознав остроту парадокса: величайший военный гений всех времен лежит в гробнице под куполом совсем рядом с нами.[33] А впрочем, и он, наверное, оказался бы беспомощен перед силами, рожденными вне нашего мира.

— Я не упрекаю армию в отсутствии храбрости, — заверил я.

— Тогда как же вы можете утверждать…

— Я упрекаю ее в отсутствии фантазии.

— Чтобы побороть немыслимое, нужно…

— Воображение!

С известной долей робости, поскольку он знал мои воззрения по этому поводу, Бошамп продолжил:

— Я читал в журнале, что британцы консультировались с известным фантастом мистером Уэллсом.

В ответ на это я мог лишь недоуменно вытаращить глаза.

— Он не сумеет предложить никакой помощи, одни вымыслы.

— Но вы сами только что сказали…

— Воображение и вымысел — далеко не одно и то же.

В это мгновение ветерок донес до нас резкий запах серной кислоты с очистных работ у реки. Я поморщился, и Бошамп превратно истолковал мою гримасу — словно она была адресована Уэллсу.

— Он пользуется успехом: Многие сравнивают его с вами.

— Сравнение неудачное. Его рассказы не базируются на научной основе. Я опираюсь на достижения физики. А он просто придумывает.

— В условиях кризиса…

— Я отправляюсь на Луну в пушечном ядре. Он — в летательном аппарате, который выполнен из металла, неподвластного гравитации. Это было бы здорово — но покажите мне такой металл! Пусть мистер Уэллс предъявит его публике!

Бошамп нервно сморгнул.

— Совершенно с вами согласен. Но ведь наша наука оказалась неспособна справиться с самой неотложной задачей — защитить нас от вторгшихся чудовищ!

Мы пошли дальше, минуя толпу жаждущих поклониться гробнице Наполеона, и продвинулись довольно далеко по улице Варенн — за рекой уже был виден дворец Пти-пале, — когда я сказал:

— Конечно, мы технически отстали от этих зловредных тварей. Но не так уж далеко — на век, быть может, на два…

— Ну нет, конечно, больше! Перелет между двумя мирами…

— …может быть осуществлен несколькими способами, и мы в состоянии их понять.

— Что вы думаете о взрывах, которые астрономы наблюдали на поверхности красной планеты ранее? Теперь ученые считают, что это были вспышки при запуске марсианского флота вторжения. Мы такой мощью, конечно же, пока не располагаем.

От подобного возражения я попросту отмахнулся.

— Этот эффект я предвидел давным-давно в романе «С Земли на Луну». Разрешите напомнить, что он опубликован тридцать три года назад, когда в Америке едва закончилась гражданская война.

— Вы полагаете, астрономы наблюдали выстрелы из исполинской марсианской пушки?

— Разумеется! Конструируя свой лунный корабль, я прибегал к новым инженерным решениям и приспособлениям. Мне было ясно, что снаряды не могут быть стальными, как конструкции Эйфеля. Вот я и предположил, что будут найдены способы отливать их из алюминия. Принципиально, — я вновь махнул рукой, — в этом нет ничего невозможного, технические трудности можно решить…

Ветер переменился, и теперь я с удовольствием вдыхал крутые кухонные ароматы города кулинаров. Чеснок, шипящие на сковородах овощи, дразнящие запахи разнообразного мяса — какой контраст с ужасом, надвигающимся на город и уже завладевшим нашим сознанием! На улице Сен-Гренель я заглянул в одно из бесчисленных крошечных кафе. Озабоченные лица мрачно переглядывались со своими отражениями в широких цинковых стойках, заляпанных абсентом. Вино потоками лилось в жадные глотки, порывами налетали невнятные шепотки. Бошамп тоже понизил голос, но продолжил прежнюю тему:

— Стало быть, марсиане воспользовались артиллерией, тягловой силой любых сражений?

— Не обязательно, есть и другие средства, — ответил я.

— Вы про свои дирижабли?

— Не притворяйтесь невеждой, Бошамп! Вы отлично знаете, что в межпланетном пространстве нет воздуха.

— А тогда как же они ухитряются маневрировать? Они оказались в Азии, в Африке, свалились на американцев и на наших достойных соседей — британцев. Они контролировали места посадок, все было спланировано тщательным образом…

— Ракеты — вот в чем дело! В моем первоначальном проекте использовать пушку был дефект — теперь я понимаю, что пассажиров в момент выстрела расплющило бы в лепешку. Если использовать более медленное расширение вещества, подобная участь им не грозит.

— Но как проложить курс между планетами? Нужна невероятная точность!

— Важно выработать общую концепцию, а за изобретателями дело не станет. Не пройдет и столетия, как ракеты начнут взлетать в небеса даже с нашей планеты. Ручаюсь, Бошамп, так и будет!

— При условии, что мы уцелеем в ближайшие две недели, — заметил он мрачно. — А уж о столетии лучше и не заикаться…

— Чтобы уцелеть, следует начать размышлять. Следует охватить мыслью весь круг вероятностей.

С этими словами я взмахнул свернутым зонтом, повел им вокруг себя и вдоль улицы Ренн к поднимающемуся на юге холму Монпарнас. Непроизвольно я проводил кончик зонта взглядом — и таким образом оказался в числе первых, кто приметил одну из марсианских машин, поднявшуюся, как исполинское насекомое, над обреченным холмом.

В человеческой натуре есть нечто, навязывающее нам отвращение к необычному и неестественному. Мы тяготеем к парности — две руки, две ноги, два глаза, два уха, даже два соска (если затронуть предмет столь деликатный — но примите во внимание, что я остаюсь объективным человеком науки). Парность представляется нам существенной, кроме случаев, когда Природа диктует не парность, а единственность: у нас один рот и один орган размножения. Так или иначе, наши биологические особенности воспринимаются как единственно естественные, и то обстоятельство, что агрессорам свойственна тройственность, внушает любому жителю Земли инстинктивный ужас. И никому не надо ничего объяснять, что это чуждые нам существа, причем чуждые в худшем смысле слова.

— Они прорвались! — вскричал я. — Похоже, фронт не выдержал!

Толпа вокруг нас заметила тот же кошмарный силуэт, нависший над копотью вокзала Монпарнас. Мужчины забегали, женщины завыли — а самые храбрые, вне зависимости от пола, бросились навстречу опасности, к последней хлипкой линии обороны города, туда, откуда доносился треск ружейного огня.

По обоюдному молчаливому согласию Бошамп и я воздержались от участия в общей суете. Два старика, у которых чувство собственного достоинства давно перевесило физическую силу, — мы могли пригодиться сейчас разве что своим жизненным опытом и закаленным умом.

— Берегитесь лучей, — произнес я бесстрастно.

Вынужден признать, что я старался сохранить рассудок, да и решимость, цепляясь за детали, как утопающий за соломинку. Мы впервые видели своими глазами, как безжалостные тепловые потоки хлещут по поездам, поджигая вагоны, взрывая локомотивы в одно мгновение.

— Кажется, их лучи похожи на волны Герца? — предположил Бошамп, впрочем, не слишком уверенно.

Помнится, мы все были очень увлечены этим замечательным германским открытием и первыми опытами по его применению для связи без проводов. И все-таки даже меня идея Бошампа заставила вздрогнуть — еще бы, если подобные волны можно сконцентрировать в испепеляющие лучи…

— Может быть, — согласился я. — Если верить легендам, Архимед сконцентрировал световые лучи, чтобы отбросить корабли римлян от Сиракуз. Но волны, открытые Герцем, метровой длины, и энергии в них не больше, чем во взмахе мушиного крыла. А здесь…

Я буквально подпрыгнул, утратив всякий самоконтроль, когда к западу от первой боевой машины показалась вторая, еще большая, почти величественная. Она также извергала ярко-красные разрушительные лучи, расплескивая пламя по всему южному горизонту; казалось, луч играет со строениями, как кошка с мышью.

— Нам никогда не справиться с такой силищей, — мрачно изрек Бошамп.

— Конечно, времени у нас мало, — согласился я. — Но вам, мой друг, удалось направить мои размышления в определенное русло…

Люди вокруг нас суетились в нескрываемой панике. Экипажи мчались, не обращая внимания на пешеходов, перебегающих улицы. Лошадей нещадно стегали, и они неслись сумасшедшим галопом. Я развернул колумбийскую сигару — ситуация требовала ясности мысли, и нельзя доказать превосходство ума, не выказав характера и мужества.

— Нет, — сказал я, — тут нужно нечто иное. Не волны Герца, но, возможно, что-то с ними связанное…

Бошамп вновь оглянулся на треножники, сеющие разрушение и смерть. Лоб его покрылся озабоченными морщинами.

— Если не только ружья, но и пушки оказываются бессильны…

— Тогда нужно обратиться не к механике, а к какой-то другой науке.

— К биологии? Разумеется, у Пастера есть последователи… — Бошамп явно мучился, пытаясь сосредоточиться. — Если, допустим, заставить марсиан — не машины, а их самих — выпить зараженное молоко…

Я поневоле хмыкнул.

— Вы поняли меня слишком буквально, мой друг. Уж не прикажете ли подать им это молоко на серебряном подносе?.. Бошамп подтянулся.

— Я только хотел…

— Это уже неважно. Гипотеза напрашивалась сама собой. Разве вам не видно, что вторая машина стоит в точности там, где был расположен Пастеровский институт, и что от него остались одни руины?

Хотя биология в семье наук — младшая и вечно притесняемая сестра, мне было огорчительно представить себе великолепную коллекцию культур в пробирках, ныне раздавленных плоскостопыми лапами треножника. Но здесь, увы, уже ничем не поможешь.

— Идеи англичанина Дарвина в данном случае также неприменимы — для их реализации понадобились бы тысячи лет. Нет, я имел в виду не биологию, а физику в ее новейших разделах.

Я находился на открытом пространстве, где были все условия для того, чтобы слова вылетали, прежде чем мысль обретет четкую форму, — по-моему, так легче извлечь ее из глубин сознания… Вокруг нас раскинулся прекраснейший город Земли, на его знаменитых улицах уже мерцали газовые фонари. Может быть, обратиться к газу? Нет, опять нет: марсиане доказали свою невосприимчивость к самым ядовитым газам, какие пыталась применить армия.

Что же дальше? Я всегда верил, что решение грядущих проблем обычно лежит прямо на виду, в уже доступных нам материалах и понятиях: скажем, все идеи, необходимые для подводных лодок, воздухоплавания и даже межпланетных сообщений, известны в течение многих десятилетий. Фокус в том, чтобы расположить эти идеи в нужной последовательности.

В тот самый миг, когда я сформулировал свою мысль, раздался звук столь громкий и резкий, что перекрыл какофонию на юге. Дребезжащий рев, сопровождаемый ржанием перепуганных лошадей, приближался с противоположного направления, от реки! Я сразу же опознал лязгающий двигатель внутреннего сгорания, незадолго до того изобретенный герром Бенцем. На нас катилась самодвижущаяся повозка с несколькими людьми и каким-то сверкающим аппаратом. С первого взгляда стало ясно, что у механического экипажа есть достоинство, какого никто не мог предугадать: водитель направлял его навстречу опасности, чего не позволила бы ни одна лошадь на свете.

Шипящая конструкция остановилась неподалеку от нас с Бошампом. Затем раздался выкрик с акцентом, самым пронзительным из всех известных людям, зато как нельзя лучше приспособленным к безбрежным и безлесным просторам за океаном:

— Ну-ка давай работай, вонючий кусок железа! Заводись, или я разломаю тебя на части без помощи марсиан!

Говоривший был в одежде рабочего, из карманов на широкой крепкой груди торчали инструменты. Копна рыжеватых волос выбивалась из-под изогнутых полей огромной шляпы вроде тех, с какими познакомила нас труппа Баффало Билла, когда гастролировала по Европе несколько лет назад.[34]

— Тише, Эрнст, — откликнулся стоящий рядом, явно более культурный, но и более язвительный. — Что толку ругать машину? Быть может, мы уже достаточно близко, чтобы получить необходимые данные.

Вот оно что, догадался я, — союз троюродных братьев. Люди англоязычного происхождения всегда пленяли меня своей безграничной изобретательностью, и все-таки мне бывает трудно убедить себя, что соплеменники Эдгара Аллана По в родстве с соотечественниками Вальтера Скотта.

— Что скажете, Фраунхофер? — англичанин завершил отповедь вопросом, обращенным к третьему в повозке, судя по сложению, убежденному любителю шницелей. Тот прильнул к линзам, нацеленным на боевые треножники. — Можно получить четкие показания с такой дистанции?

— Ба! — Лысый немец выругался. — От взрывающихся зданий, от пожаров я получаю множество линий, типичных для процессов горения. А вот лучи сами по себе — это абсурд. Полный абсурд!

Я сделал вывод, что передо мной ученые за работой, в точности как я рекомендовал в дискуссии с Бошампом, и их работа ценнее мощи шестидесяти батальонов. Собственно, только в усилиях просвещенных умов — единственная надежда человечества.

— Что значит абсурд? — Показалась четвертая голова, молодая, темноволосая, с какими-то устройствами на ушах; эти штуковины напоминали накладные щитки от мороза, но были соединены проводами с машиной, сплошь покрытой циферблатами. Я опознал миниатюрные телефоны, передающие звук чуть слышно, зато прямо в уши. Молодой человек говорил с итальянским акцентом и сохранял удивительное спокойствие. — Что абсурдного в спектре этих лучей, профессор?

— Спектра нет и в помине! — отозвался немец. — Прибор показывает лишь один оттенок красного цвета, тот же, что виден невооруженным глазом, когда лучи разрушают все вокруг. Никаких линий поглощения, ровное ярко-красное поле, и все!

Итальянец задумчиво пожевал губами.

— Возможно, используется одна-единственная частота…

— Если вы настаиваете на сопоставлении света с вульгарными лучами Герца…

Спор настолько увлек меня, что когда Бошамп решил привлечь мое внимание, то поневоле чуть не сшиб меня с ног. По-моему, право на подобный рывок он имел только в одном случае — если бы марсиане приблизились к нам вплотную. С этой мыслью я повернулся, ожидая увидеть дискообразную ступню чудовища, нависшую над нами и готовую нас расплющить. Однако Бошамп, белый, как полотно, споткнулся на ровном месте и дрожащей рукой показал вдаль:

— Берн, взгляните!..

К великому моему изумлению, агрессоры резко изменили курс, вместо прямого пути к Сене отклонились влево и, обращая строения в пыль, стремительно двигались именно туда, откуда мы с Бошампом только что ушли. В ту минуту нас обоих посетила одна и та же мысль: должно быть, командиры боевых треножников заметили военный лагерь на Марсовом поле. Или решили уничтожить примыкающую военную академию. Мне даже пришло в голову, что их целью служит усыпальница величайшего из полководцев Земли — не намерены ли они разрушить святыню и вместе с ней нашу волю к сопротивлению?

Но нет, нет! Правду мы осознали много позже.

Здесь, в Париже, завоеватели внезапно возжаждали иной победы.

Когда оглядываешься назад, выясняется, что ужасный год, описанный в этой книге, можно рассматривать как ключевой. В сущности, как поворотный пункт к современности, поскольку нам удалось подняться над самими собой.

Можно сказать, что этот поворот определил судьбы двух миров, решительно разные судьбы. И привел к лучшей доле для человечества, значительно лучшей, чем если бы треножники не появлялись у нас вообще. Три десятилетия пролили бальзам на наши раны, и теперь видны выгоды — пусть за них плачено дорогой ценой — того трагического пути, какой Марс избрал для первого знакомства с землянами.

Прежде всего, объединив человечество против общего врага, марсиане отвлекли энергию, питающую гнойные язвы национализма и устремленную в XX век. Агрессоры заставили нас объединиться, направив нашу изобретательность и волю на общие цели.

Именно так мы очутились в мире чудес, где вы, читатели, и я, ваш скромный слуга, сегодня живем. Мы привычно, а то и с преувеличенным восторгом, смотрим на воздухоплавательные суда, похожие на дворцы, на изукрашенные, как готические соборы, туристские подводные лодки, на пневматические трубы, доставляющие срочную почту из города в город. И хотя многие наши наземные дороги все еще оставляют желать лучшего и плохо проходимы для паровых автобусов и канатных грузовиков, но даже в самые свирепые зимние бури мир остается единым.

И, разумеется, на мысе Канаверал и в Куру, на Суматре и в Кении стоят большие пушки, стальные бегемоты, периодически рявкающие так громко, что их слышно за тридевять земель, и возносящие в небо зеркальные семафоры и другие достижения современной техники.

Определенные выгоды извлекла для себя и литература. К нам вернулось убеждение, что мировое развитие безгранично, подчиняется логике и что человек способен использовать его в своих интересах. Это особенно примечательно в сравнении с последними десятилетиями XIX века, когда размышления о будущем, особенно под пером мистера Уэллса, становились все мрачнее по существу и все пессимистичнее по скрытому смыслу.

Сейчас, когда я заношу эти слова на кинетоскопический экран, настроение мое можно назвать задумчивым. Через две недели я отмечу свой сотый день рождения. Никогда не подумал бы, что доживу до фантастического 1928 года!

Только что размышлял о новостях, полученных с помощью волн Герца от первых межпланетных аргонавтов-землян, разведчиков из огромной флотилии, намеренной вернуть «визит», который нам нанесли тридцать лет назад. Как мы и подозревали, Марс оказался планетой печальной, обиженной на судьбу, древней и иссохшей. Если прибегнуть к языку психиатрии, то неудивительно, что там развилось уязвленное, параноидальное мышление. Хотя переданные разведчиками изображения марсианских городов, не обремененных земным притяжением, показывают строения исключительного изящества и красоты.

Они должны согласиться на переговоры. Должны помочь пересечь умственную бездну между расами, не менее широкую, чем расстояние между мирами. У нас просто нет другого выбора — мы не пойдем на прямое насилие. Ибо за годы, что мы разбирались в машинах марсиан и в их органических формах, среди большей части человечества крепло желание постичь внутреннее величие и этику этих уродливых:, но странно привлекательных созданий.

Конечно, есть немало тех, кто не одобряет нынешнюю линию в отношении марсиан как преувеличенно сочувственную, но лично я всем своим авторитетом отвергаю подобную нетерпимость. Ясно, что наши небесные соседи поражены негибкостью. Если этот их тяжелый порок вообще поддается лечению, то только в том случае, когда более молодое и более гибкое человечество пройдет им навстречу большую часть пути.

Да, я советую каждому хотя бы в какой-то степени ощутить себя марсианином. Выражаясь словами моего младшего друга и соратника Герберта Джорджа Уэллса: «Незнание породило бедствий больше, чем злой умысел».

Исходя из прожитых лет, надо бы усвоить урок, пусть преподанный непрямо: предпочтительно постепенное примирение миров, поиск связующих нитей между ними.

Астрономическое целое непременно окажется больше, чем сумма частей. Только нельзя маршировать по чужой планете завоевателями, одинокими в своей мстительной правоте. Нельзя добиваться победы, чтобы обратить сухую красную равнину в пепелище. На Марс надо лететь затем, чтобы учиться, даже у побежденных.

Рассказ написан в соавторстве с Гордоном Эклундом.

Руб Голдберг (1883–1970) — американский карикатурист, наиболее известный рисунками «бесполезных машин», то есть устройств, выполняющих довольно простую задачу гротескно переусложненными способами. В японской традиции аниме и карикатур аналогичные устройства называются тиндогу и под этим названием более известны в современной культуре интернет-мемов.

Генри Менкен (1880–1956) — американский критик, противник «масскультуры». — Прим. перев.

При Манассасе произошло первое крупное сухопутное сражение американской Гражданской войны (21 июля 1861 года).

Проксима как раз и означает «ближайшая» в переводе с греческого (Здесь и далее прим. перев.)

Спектр Фурье — разложение непериодической функции на периодические компоненты.

Солипсизм — разновидность субъективного идеализма, отвергающая саму возможность постижения объективной реальности. (Прим. ред.)

От англ. executive — руководитель, исполнитель. — Примеч. пер.

От испорченного англ. assembly — общество, ассамблея. — Примеч. пер.

Радиант (физ.) — источник тепла, света или другого излучения. — Примеч. пер.

От нано — одна миллиардная часть чего-либо. — Примеч. пер.

Единица биологической классификации. — Примеч. пер.

Мантра (инд.) — заклинание, молитва. — Примеч. пер.

Составное слово (центр + комплекс). (Здесь и далее прим. перев.)

Nought — ничто (англ.).

Астрономическая единица — расстояние от Земли до Солнца, около 150 миллионов километров.

Нотация — условные знаки, применяемые для выражения каких-либо понятий.

Very Large Array (VLA) — комплекс из 27 радиотелескопов.

Сведения о научной карьере, резюме.

Национальный научный фонд (National Science Foundation).

Университет Тафта в Бостоне.

Местное вино (фр.).

Карл Саган (1934–1996) — американский астроном и популяризатор науки. В 1962–1968 годы преподавал астрономию в Гарварде.

Фильм 1963 года. Премия «Оскар» 1964 года за лучший фильм года. В российском прокате «Ловелас».

Бегуэн — танец наподобие румбы. Название мелодии — «Начало бегуэна».

Хокинг Стивен Уильям (род. 1942) — один из наиболее влиятельных физиков-теоретиков современности.

Фейнман Ричард Филлипс (1918–1988) — выдающийся американский физик, лауреат Нобелевской премии.

SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence) — проект поиска внеземных цивилизаций (первые работы начались в 1960 году в Западной Виргинии).

В оригинале рассказ называется «The worm turns», буквально — «Червяк поворачивается». Эта фраза — цитата из Шекспира (Генрих VI, часть третья). Смысл ее в следующем: тот, кого когда-то втоптали в грязь, рано или поздно отомстит, и все повернется против того, кто сей акт втаптывания некогда осуществил. Цитата, в свою очередь, восходит к старой поговорке «Tread on a worm and it will turn», буквально — «Наступи на червяка, и он повернется». То есть даже самое смирное и робкое существо может дать отпор, если плохо с ним обойтись. (Здесь и далее прим. перев.)

Джейн Остин (1775–1817) — английская писательница, провозвестница реализма в британской литературе.

Курт Гёдель (1906–1978) — логик и философ науки. Гёделю принадлежат работы в области дифференциальной геометрии и теоретической физики. В частности, он написал работу по общей теории относительности, где предложил вариант решения уравнений Эйнштейна, из которого следует, что все события в мире повторяются.

Реальные авторы: Дэвид Брин и Грегори Бенфорд.

Имеется в виду Наполеон Бонапарт, гробница которого находится на площади Инвалидов.

Уильям Коди (1846–1917), более известный под прозвищем Баффало («Бизон») Билл, прославился как организатор ковбойско-индейского «Шоу Дикого Запада», с которым объездил в конце XIX века всю Европу.

Людвиг Больцман (1844–1906) — австрийский физик, один из основателей статистической физики и физической кинетики.

Намек на шекспировскую цитату: «Дух Цезаря… монаршим криком грянет: „Пощады нет!“ — и спустит псов войны». (Перевод М. Зенкевича).

Реальные авторы: Дэвид Брин и Грегори Бенфорд.