Композиционно книга отчетливо делится на две части. Первая часть — цикл рассказов, объедененных общим идейно-нравственным пафосом и особой повествовательной манерой. Это сказ, сохраняющий живые интонации образной народной речи во всем богатстве их проявлений. Сказовая манера повествования — одна из труднейших в литературе. Вторая часть, включающая в себя повесть «Анна Степановна», и сценарии «Свекруха» и «Исполнение желаний» написаны в иной манере. Здесь нет сказовой фольклорной поэтичности, повествование более объективировано, дистанция «автор — герой» увеличивается, но духовная ситуация остается той же. Это ситуация нравственного выбора, духовного самоопределения героев, в которой побеждает простота, добро и правда.
1.0 — OCR, fb2
(Отзыв о книге Т. Ломбиной «Чистый четверг»)
«Главная цель искусства, — когда-то писал Ф. М. Достоевский, — при полном реализме найти человека в человеке», что означало у православного писателя открыть образ Божий в естестве человеческом, увидеть в глубине падшей души человеческой свет, который «и во тьме светит». Эту цель, как мне думается, преследует и Т. Ломбина в своей книге.
Уже в названии ее «Чистый четверг» возникает не только (и не столько) бунинская реминисценсия, сколько народное понимание четверга Страстной недели как дня покаяния и очищения души. Главная героиня Т. Ломбиной — при всем разнообразии создаваемых ею женских характеров — наша современница, сохранившая, вопреки катастрофическим обстоятельствам жизни, тот внутренний свет, ту готовность к состраданию, самопожертвованию и духовному подвигу, которая являла себя в русской женщине от Ярославны до распутинских героинь.
Композиционно книга отчетливо делится на две части. Первая часть — цикл рассказов, объедененных общим идейно-нравственным пафосом и особой повествовательной манерой. Это сказ, сохраняющий живые интонации образной народной речи во всем богатстве их проявлений. Сказовая манера повествования — одна из труднейших в литературе. Здесь легко сбиться в искусственную «псевдонародность» или инфантильность. У Т. Ломбиной не происходит ни того ни другого. Герой-рассказчик (вернее, героиня) будь то много испытавшая на своем веку женщина или девочка, с детской непосредственностью пытающаяся осмыслить таинственную жизнь взрослых — живые характеры, с душой, открытой всем впечатлениям бытия и речью, в которой душа эта выражается. Вторая часть, включающая в себя повесть «Анна Степановна», и сценарии «Свекруха» и «Исполнение желаний» написаны в иной манере. Здесь нет сказовой фольклорной поэтичности, повествование более объективировано, дистанция «автор — герой» увеличивается, но духовная ситуация остается той же. Это ситуация нравственного выбора, духовного самоопределения героев, в которой побеждает простота, добро и правда.
Проза Т. Ломбиной — это духовная проза в полном значении этого слова. Нравственные ориентиры автора четко определены — это ориентиры православной духовности, выражающиеся не в религиозном морализаторстве, а в наполненности книги тем светом любви и чистоты, который облагораживает человеческую жизнь. Несомненно, что публикация этой книги, в которой собственно эстетическое и духовное начала гармонически связаны друг с другом, станет заметным явлением в современной литературной и духовной жизни.
Осенины 1940 года были богаты на свадьбы. Настена с Петрухой обошли все дворы, приглашая гостей.
— Хороша пара получилась, — заслоняясь от солнца, умильно пропела Егориха.
— Два гармониста будут и один аккордеонист из Верхней Почечуйки, — с гордостью повторяла уже в который раз раскрасневшаяся Настена. Только мимо одного двора протащила она жениха.
— Неудобно, Насть, давай пригласим, — неловко вырывая руку у невесты, пробасил Петруха.
— А я уже тетке Верке сказала, когда в сельсовете была… Но ты иди, иди, — неожиданно зло вспыхнула девушка, сама стесняясь своего раздражения, — беги, мне-то что…
— Ну как тебе не стыдно, — догнал и властно обнял Петруха невесту.
Веселилась свадьба. До самого дальнего уголка синего-синего осеннего неба долетали песни, частушки. Настена была необыкновенно хороша, а щеки ее соперничали с яблоками, которые украшали свадебный стол. День пришелся как нельзя кстати: такой негой веяло от берез и осин… Каждая из них словно деревенская красавица, которая вечером заметила у себя первую морщинку и, переплакав, наутро особенно тщательно принарядилась: накинула на плечи расписную шаль и с упоением пила восхищенные взгляды, обманывая себя, усыпляя, убаюкивая свою боль.
Петруха был в шевиотовом костюме, который ему сшили из отреза, подаренного как лучшему трактористу.
Он даже прищуривался, когда его взгляд опять и опять невольно притягивался к Анастасии. Уж, что и говорить, расстаралась Окрущиха: достала для единственной донн своей розового, как рассветное небо, крепдешина.
Она сама даже помолодела, раскраснелась, бегая в сени и вынося все новые тарелки со снедью, а холодец блистал как сколы льда на солнце.
Но вдруг Окрущиха застыла, и посыпались из ее фартука помидоры и зеленые пупырчатые огурцы: «Пришла-таки, шельма». Все примолкли и застыли, не донеся ложки до рта.
Во двор вошла Стешка, бедовая, самая красивая девка Нижней Почечуйки. В одной руке она держала патефон, а другую прижала к груди, словно боялась, что сердце не удержится, выпрыгнет. С лица Настены сбежал румянец. «Зачем она пришла, зачем?» — бешено застучало сердце.
С первого класса дружили Стешка с Настенькой, до той самой поры, пока не оказалось, что в клубе глаза обеих ищут высокую нескладную фигуру Петрухи Семенова. Еще около года они докладывали друг другу, где, когда и с кем видели его.
А тот день, когда он помог донести ведра с водой Насте от самого родника и пригласил ее на танцы за околицу, был последним в их дружбе.
Стешка отказывала всем, кто пытался добиться ее строптивого сердца, а сама становилась с каждым днем все краше: время пригладило ее вечно лохматую голову и обвило черной косищей. Какой горькой и манящей красотой расцвело лицо семнадцатилетней Стешки.
Молодицы внимательно приглядывали за своими мужьями, когда, вскинув голову, словно норовистая лошадка, проходила мимо Стешка.
— Ну и девка! — выдыхал иной раз какой-нибудь парень.
А ей был нужен он, только он, вот этот нескладный Петруха, влюбленный в свою толстую Настьку.
Он же или делал вид, или действительно ничего не замечал.
— Петруха, а ты целоваться-то умеешь? — оттеснив на танцах Настьку, отбивая немыслимые дробушки, спрашивала она, закусив малиновые губы, прожигая его своими цыганскими глазищами.
— А ты что, научиться хочешь? — безмятежно и беззлобно спрашивал он.
— Да нет, научить, — без улыбки отвечала Стешка. Настена, которая никак не могла понять, как же случилось, что лучшая подруга хочет ей несчастья, шептала сквозь слезы: «Разлучница проклятая». А сердцу было почему-то больно от Стешкиной боли.
Одна была у нее надежда на двоюродного брата, моряка, который едва приехал, так сразу же спросил у Настьки: «А что это за фата-моргана такая?» И словно телок, до самого вечера ходил за ней вслед. Но когда он вернулся с синяком под глазом, после того как проводил Стешку, Настя уже не верила, что найдется-таки укротитель на нее.
Прошел год… Вот уже и признался ей Петруха, и по его глазам Настька видела, что любит он ее, а на сердце было неспокойно от черных всполохов Стешкиных глаз.
— Плохо встречаешь, тетка Татьяна, гостя, наливай-ка штрафную, — побледнев так, что всем почему-то было стыдно и неловко смотреть на нее, как будто подглядели они то, чего нельзя доверять такому количеству людей.
Сам дядя Степан поднес ей на тарелочке полную чарку, а тетка Татьяна протянула малосольных огурчиков.
У Стешки только раздулись ноздри маленького точеного носа, и она взяла твердой рукой чарку: «Ну, — выдохнула она, — ну…» Но так ничего не сказав, выпила до дна и потом долго не могла отдышаться. И отведя в сторону руку с тарелочкой, где лежали огурцы, помидоры, она сорвала с ветки полную горсть калины, глядя на Петруху, медленно стала жевать.
— Горько, ой, мамочки, как горько, — зажмурила она глаза, пытаясь не пролить слезы.
Но вот опять, тряхнув головой, забыв обо всем на свете, не замечая Настьки и гостей, спросила: «Так ты уже научился целоваться, жених, или научить?»
Медленно, как во сне, она пошла к Петрухе. Он тоже невольно поднялся ей навстречу…
— Не балуй, девка, — преградил дорогу Стешке отец жениха — отчаянный бабник и красавец Тарас Степанов. — Может, меня поучишь, а то жизнь прожил, а так и не дождался такой учительницы.
Он, как опытный гармонист, провел по ладным плечам Стешки, но она резким движением сбросила руки Тараса. Словно проснувшись, она тряхнула прекрасной головой и тут вспомнила про патефон.
— Вот, это от меня, все лето зарабатывала… Пусть будет весело вам.
Стешка достала ручку, накрутила пружину и поставила пластинку. Два клоуна заходились хохотом. Постепенно все невольно присоединились к этому безудержному животному смеху. Хохотали и жених с невестой, а Стешка, покачиваясь, как пьяная, вышла из палисадника, горстью ягоды душа рыдания.
Уговорила ли, загипнотизировала ли Стешка председателя, но послали ее в район на курсы трактористов.
— Не могу я, Яков Фомич, работать с Настькой в одной бригаде: у меня коровы молоко теряют… — увещевала она усталого Фомича.
— Стешка, мне самому, что ли, прикажешь коров за сиськи тягать? — морщился как от головной боли председатель.
Но, поспорив, отпустил-таки ее, а весной среди засаленных картузов трактористов замелькала красная Стешкина косынка.
Попросилась она в Петькину бригаду и, отвергая все предложения мужиков-трактористов помочь, если что-то не ладилось, сама, провозившись иной раз допоздна, на следующее утро все в той же красной косынке выезжала на своем железном коне.
— Чертово семя, — подкручивал усы Тарас Семенов. — Дурак, ой дурак Петруха, за своей гусыней такой лебедушки не разглядел. Нет, не в меня уродился сынок: не замечает, что этот жгучий перец только и ждет, когда он проснется.
А Петруха с Настькой были счастливы. Одно только огорчало их — что-то не очень торопился их первенец осчастливить родителей своим появлением. Да была еще печаль-забота у Настьки — боялась она Стешки.
«Это она, ведьма черноглазая, сглазила меня, из-за нее никак не могу понести от Петруши», — горько думалось ей. Вот уж год подруги не замечали друг друга при встрече, хотя спокойной и доброй Настьке никто не мог заменить Стешки. Она скучала по подружке своей, но ненавидела порой так, что односельчане удивились бы и не узнали своей Насти-телушки, как ее прозвали с детства за спокойный, покладистый характер.
Однажды Петруха очень уж задержался — была посевная. Настя ворочалась с боку на бок, все прислушивалась, когда заскрипит калитка, да так и уснула: намаялась в коровнике. А на рассвете, чуть солнце коснулось ее теплым лучом, вскинулась как от раны ножевой: «Нет Петрухи, нет!!!»
Ни минуты не сомневаясь, набросила на себя юбку и уже на бегу застегнула кофту: «Околдовала, отвела глаза, завлекла проклятая разлучница, ведьма…»
Она заколотила в окно кулаками и завопила высоко, по-бабьи:
— Гулящая, разлучница!. А ты, тетка Верка, куда смотришь?
На крыльцо вышла в белой рубашке, расшитой красными петухами, Стешка и, оскалив зубы, проговорила:
— Ну чего ты кричишь? Не убыло от твоего Петрухи.
А тут и Петруха, весь перемазанный, в мазуте, вышел на крыльцо. Он растерянно тер лицо, глаза.
Настена бросилась было на него с кулаками, но, видя его потерянность, как-то сникла и, сгорбившись, как старуха, пошла прочь. Петруха побежал за ней, что-то суетливо пытаясь объяснить, но Настька бессильным движением руки оттолкнула его от себя.
Через месяц Петруху призвали в армию и, как оказалось, на войну, а еще через месяц пришла в Нижнюю Почечуйку первая похоронка.
Стешка после того случая уехала из колхоза: завербовалась куда-то. А Настьке именно к ней почему-то хотелось побежать с этим страшным письмом, где говорилось, что ее Петр Семенов пал… Как же это «пал», ведь еще не народились их дети! Ведь так не бывает, так не должно быть!.
— Стешка, — выла по ночам Настька, обращаясь к ненавистной разлучнице. — Стешенька, нет нашего соколика, нашего любого. Ой, Стешенька, что же мы теперь с тобой делать-то будем, как же нам теперь жить-то?
Но приходило утро, и надо было жить: она бежала на работу, надрываясь и за баб, и за мужиков.
А через три года Стешка, худая, чуть живая, вернулась в родной дом, да не одна, а с ребенком — мальчишкой лет двух.
— Ну что, допрыгалась? — хотела было сказать ей при встрече Настена, но суетливо поправила черный платок на голове и свернула с дороги.
А потом она в толпе деревенской ребятни нашла малыша и, взяв на руки, принесла к себе. Дома достала слипшиеся конфеты-подушечки, еще с того, довоенного времени, налила морковного чаю и села, подперев щеку, всматриваясь в худенькое личико малыша:
— Как тебя зовут, соколик мой? — спросила она дрожащим голосом.
— Петлуха, — ответил тот, недоверчиво пробуя необычное лакомство. — А это чаво? — лизнув конфету и прикрыв от удовольствия глаза, спросил малыш.
— А это конфета, деточка ты… моя, — ответила Настена.
— Теть, а ты чаво левешь? Конфетку хочешь? — с трудом отрываясь от сладости, протянул он сладкий комочек Настьке.
— Нет, детулечка моя, хочу, чтобы… ты моим сыночком был.
Тут мальчик моментально встал из-за стола и с мучительной гримасой внутренней борьбы сказал:
— Не, тетя, у меня есть мамка.
— Да что ты, глупенький, — заморгала синими-синими от непролитых слез глазами Настька. — Это тебе, бери. Ты только прибегай ко мне иногда. Ладно?
— Холосо, только ты не плачь, я не люблю, когда мамка плачет, — очень взросло ответил мальчуган.
— Я не буду, ты приходи, я не буду, — торопливо промокала фартуком глаза Настя.
Как ни долго длится день, жизнь проносится, как щепка в весеннем половодье.
Вырос Стешкин сын, ушел служить в армию, да так и не вернулся больше в родное село.
Настена через соседей все разузнавала, где он, что с ним.
— Глянь-кось, механик на пароходе… это же мороковать надо, это не всякому дано: в отца — руки золотые, — радовалась она его успехам. А когда узнала, что развелся и женился на другой, оставив ребенка, все сама себе шептала: «Был бы батя жив, так наставил бы на путь истинный, ну а что мы — бабы, известное дело… Семя свое по свету раскидывать… нехорошо…»
Старость подкралась незаметно, как зимние сумерки. Когда Стешке немоглось, Настя металась между соседками и все просила отнести ей то одного, то другого: «Ты ее гусиным салом натри», — советовала она товарке.
— Ну че, полегчало? — с надеждой спрашивала она Иваниху, вернувшуюся от Степаниды.
— Дык чаво ей станет, ране смерти не умрет, — лукаво тянула та. — А тебе-то чаво?
— Да ведь не чужие мы с ней… почти родные, — виновато опускала глаза Анастасия.
Часто прихварывала Степанида в последнее время, но беда пришла неожиданно не в ее дом. Запыхавшаяся Иваниха прибежала к Стешке:
— Настасью в район увезли, говорят: не жилец. Видать, провожать будем скоро…
Как раненая птица заметалась по дому Степанида, достала из-за образов узелок со своей скудной колхозной пенсией, которую она почти целиком откладывала на смерть. В распахнутом полушубке, на ходу завязывая клетчатый платок, с молодой прытью побежала она к большаку. Столько машин пронеслось мимо, но одна, наконец, остановилась:
— Куда, бабка, собралась. До района — трояк…
— Касатик, дам, сколь потребуешь, дам, ты только побыстрее, Христа ради!
Так, прямо в полушубке, прорвалась она в палату со страшным названием «бокс», где в полузабытьи, со вставленными в живое тело иголками лежала бледная Анастасия.
Степанида, прижав руки к груди, долго всматривалась в лицо подруги, но вот та открыла глаза и увидела ее:
— Стеша… пришла… я боялась, что не свидимся боле, — едва шевеля синими губами, прошептала Анастасия.
— Чаво это ты удумала? — гладя по сухонькой руке, нежно шептала Степанида. А потом тяжело встала на колени: — Ты прости меня, Настенька, ведь обманула я тебя тогда, помнишь, в ту ночь, я обманом его к себе заманила. Он мне помог в тракторе разобраться, а я зазвала его в дом, квасу испить. Не буду врать: хотела я от него хоть ребенка прижить, коль уж не мой он.
…И вспомнилась тут Степаниде до мельчайших подробностей та ее единственная ночь с Петром. Вспомнила она, как сорвала с себя мазутную спецовку и ухнула в кадку с водой, но даже холодная вода не могла остудить ее страсти. Дрожащими руками натянула на плохо вытертое тело свою новую расшитую рубашку и, умирая от стыда и любви, вошла в комнату, где оставила Петруху.
А он, разбросав мазутные руки, спал на ее девичьей белой кровати. И то сказать, умаялся, под трактором-то ползая. Один светлый чуб белел над перепачканным лицом.
Она прилегла с ним рядом, он привычно подвинулся, чуть улыбнувшись: «Насть…» Обнял ее. И от имени этого, словно от хлыста, дернулась, но он не проснулся. А она, едва касаясь его лица, целовала впервые в жизни его рыжие брови, по-девичьи длинные ресницы, лицо. Она приложилась губами к его губам, и он отдернул голову, словно ожегшись о ее раскаленный рот. Первые лучи солнца зазолотилось в его ресницах, чубе, а она даже и не думала, что же будет потом, когда он проснется. Впервые он был так долго ее, только ее. Весь мир спал. Только она, звезды и луна не спали и смотрели, и не могли насмотреться, а она не могла надышаться его близостью, его дыханием, запахом его тела, от которого кружилась голова. Даже земля замедлила свое движение к утру, подарив ей эту бесконечность нежности…
Взрыв отчаянных ударов в окно вернул ее в мир, где время быстротечно и неумолимо.
Сжав челюсти до зубовного скрежета, она даже забыла одеться…
— Как же так? — широко открыла глаза Настя. — А наш Петя — маленький?
— Так ведь это я в поезде… одна женщина умерла, а я его взяла, а потом на себя оформила. В девицах я вековала… Прости меня, Настя.
— Это ты меня прости, — торопясь, зашептала больная. — Я вот тут лежала и думала: а можа, оно и хорошо иной раз, чтобы и у нас как там, на востоке — две жены…
Степанида подумала, что Анастасия бредит, но, увидев ясный блеск ее глаз, зажала рот концом платка, потрясенная той великой щедростью, до которой поднялась подруга.
В палату вбежала разъяренная медсестра:
— Вы это что, в полушубке в бокс? Сейчас милицию вызову!.
— Ты, детка, не кричи, тут человек умирает… а ты — милицию.
Она остановилась у двери и молча до полу поклонилась подруге.
Настя ответила ей, крепко смежив глаза…
— Нашла когда умирать, старая, — ворчали районные алкоголики, подрабатывающие на похоронах в заброшенных деревнях. — Попробуй землю удолбить. Придется, бабка, еще червонец накинуть.
Они частенько прибегали в избу, чтобы принять для сугрева, а Степанида испуганно трясла головой и говорила:
— А как же, прибавлю, вы только поглубже, чтобы не так холодно.
— Да уж холодней, чем есть, ей уже не будет, — ржал парень в яркой куртке с иностранными надписями.
Они торопились: «У нас еще один жмурик есть, так что, бабки, давайте-ка торжественную часть по поводу… сворачивайте».
Испуганные старухи наскоро стали прощаться, и тут Степанида побледнела: «Миленькие, подождите секундочку: я за письмом…»
— За каким еще письмом? — сдвинул брови старший из них.
— Я еще накину, вы только подождите, — Степанида, как была, не одеваясь, побежала к своему дому. Вернулась через несколько минут:
— Ну, а теперь давай и мы с тобой простимся, — неожиданно сильным и властным движением она отодвинула наглого верзилу с молотком и гвоздями.
— Скажи ему, что и я скоро буду… Не скучай без меня!
Она говорила это таким тоном, как обычно старики диктуют свои письма, вглядывась в себя. Потом Степанида наклонилась, всматриваясь в лицо Анастасии, поцеловала ее в лоб и достала из-под фартука конверт, на котором корявым старческим почерком было написано: «Петру Тарасовичу Семенову».
несется из окна тети Маруси вместо привычного стрекотания машинки. Мы считаем ее старушкой, а ей всего сорок семь…
«Ну, невдалуха, — переговариваются бабы, не столько осуждая, сколько жалея Мартыненчиху, — надо же притащить эту калечку малую».
Да и вправду сказать, жизнь выплеснула на бедовую голову Мартыненчихи все несчастья: своих пятерых одна подняла, в войну по всем ночам не спала — шила. И сейчас никто не верит, что начинающие сохнуть, страшные для ребенка, лишенные привычной детской округлости, совсем-совсем безжизненные ножки побегут, что вырастет внучка и станет роковой красавицей нашей улицы.
А пока из распахнутого окна слышится злое гудение голоса Шурки-непутевого, вообще-то работящего, доброго, но лютого до женского пола красавца: «Маманя, вы сама как дите малое. Ну зачем надо было забирать ребенка? Ведь мать сама решила ее в детдом отдать, да и вообще, — тут красавец понизил голос, — дочка-то, может, еще и не моя».
— Ах ты, котово сало! Сукин ты сын! Ночевал у Людки-то? А? Я тебя спрашиваю!
— Ну так, я один, что ли…
— Но ведь она сказала, что твой ребенок. Женщина знает, кто отец… И не смей отрекаться от живого дитя, в нашем роду никто от своей крови не отрекался, слышишь?
— Маманя, ну чего вы, на вот вам воды, выпейте. Вы ведь уже месяц не спите…
— А я и год, и два, и сколько сил хватит. И все! Вези мать ребенка, нечего сиротить дите. Я тебя прошу, вот на колени стану…
— Мам, ну вы чего это? — хныкающим, непривычно испуганным басом гудит Шурка. — А если я ее не люблю?
— Ах ты, сукин кот! А дите кто прилюбил, Пушкин?
Давно уже замужем Тыжмоябабина — так мы прозвали нашу дворовую красавицу Светку, внучку тети Маруси. А Шурка с женой Людкой родили еще сына Мартына. Так-таки и женился Шурка на разудалой, раскрасивой брюнетке-продавщице, что после торгового училища работала в маленькой закусочной у большака. Да и шоферня больше болтала о ее подвигах.
Самое смешное, что, когда бывали в жизни молодой семьи «моменты», а они все-таки и бывали, что греха таить, мать и Людка выгоняли гуляку из дому, и мать ему заявляла: «Отрекусь, смотри, пока не одумаешься, не являйся на мои глаза, я тебе не мать, сукин кот!»
А Шурка-поскребыш, материн любимец, сам не мог без нее ни дня, и мы видели, как он, прячась за деревом, заглядывает в окна, чтобы увидеть мать. Стоит, курит одну папиросу за другой, а мы бегом к тете Марусе и докладываем, что «сукин кот» стоит и курит за тополем.
— А нехай его стоит, — брала она в руки уже начинающую округляться и улыбаться Светочку. Специально ставила ее на подоконник пухленькими ножками. Выкурив полпачки, Шурка уходил. При всем своем мужском непостоянстве, он был честным человеком и пока не ощущал, что справился с факельным чувством к очередной негордой красотке, не возвращался в дом, жил неизвестно где. Потом являлся с повинной. Страстно любящая его Людка плакала, драла его за вихры, колотила своими кулачками и, уложив спать после сладкого примирения, выходила к матери в маленькую комнату и плакала у нее на плече: «Люблю я. его, ирода, маманя, ой, люблю…»
— Та он жешь и не такой уж плохой, — вставляла было тетя Маруся.
— Кобель, кобель, ненавижу я его, ненавижу…
— Так чего же приняла? — поглаживая по черным кудрям Людку, спрашивала, улыбаясь, Мартыненчиха. — Прожили бы и без него, кобеля.
— А без него, ирода, тоже не могу…
— Ну ничего-ничего, мы ему как сына родим, да потом еще одного, так он и образумится, а? — заглядывала Мартыненчиха в заплаканные очи снохи. — Давай, Людушка, давай мы его скрутим, не оставим в сердце свободного места на глупости.
Давно выросли внуки, но даже когда «на старости лет» Шурка опять вдруг взбрыкнул и нашел себе «брунэтку» моложе Людки, мать, уже тяжело больная, заявила: «Бросишь жену, считай что со мной развелся, на похороны не приходи, к могилке не моги приступить».
Как ни странно, но хоть тетя Маруся в конце жизни похудела и помолодела, я, уже взрослый человек, рядом с ней опять почувствовала себя ребенком из того нашего общего двора, где соседи становились немного, а иногда и много, родственниками.
— А помнишь, теть Марусь:
Изменяя голоса, напевали мы эту дразнилку под ее окнами.
Я запоздало краснею по самую макушку.
— Не обижалась ты на нас за эту дразнилку?
— Чего ж обижаться, дети есть дети, а если вправду сказать, то мне приятно было, что до сих пор помнят, что я Мартыненчиха, жена Мартына, значит.
Сердце мое зашлось от нежности и жалости.
Я беру прозрачные от худобы руки тети Маруси:
— Теть Марусь, ну почему хорошие люди такие несчастливые бывают?
— Ты никак обо мне, милушка? Да ведь я везучая, а значит, счастливая.
— Ты счастливая? — изумляюсь я потому, что, сколько помню, ее все бабы жалели.
— Конечно, девонька, как вспомню жизнь свою, так словно солнечный день мне она мерещится. Жаль, мамы не помню. Только отца и коня.
Да, детство у тети Маруси необыкновенное: мать с отцом познакомились и поженились в чапаевской дивизии. Мать в одном из боев погибла, а отец, который очень хотел сына, так и возил дочь за собой.
— Я долго своего отличия от мужского сословия не понимала. Отец так и не женился, а чуть я в возраст вошла, он и умер. Спасибо, взяла меня одна немка-белошвейка в услужение. Везло мне на хороших людей: и шить меня научила, и, когда замуж пошла, машинку мне подарила. Не раз я ее добрым словом помянула, а ее «Зингер» детей мне в войну от голодной смерти спас.
— Я тебя, теть Марусь, так и помню с твоей машинкой.
Быстро вертящееся колесо и сияние, как от маленького солнца…
Нам, детям, казалось, что она никогда не спит. Все хотели проверить ночью, да так и не собрались.
— А бывало, Танюша, и не спала — это в военные годы, когда брала работу на дом.
Я глянула на портрет, который висит над кроватью, и отвела глаза, но тетя Маруся поняла:
— Знаешь, девонька, как я за Мартына замуж вышла? Вишь, ноги у меня неладные — ухватом. Это папенька в детстве, когда на Сивке учил ездить, так мне удружил. Долго я беды своей девичьей не ведала. Мальцы, как подросла, стали звать меня кавалеристом. А я уж больно простодушной была, все думала, что это они уважительно, а когда поняла, не одну ночь проплакала. Мартын ни разу в то мое первое девичье лето на меня и не глянул.
Жили мы тогда на конезаводе. Все парни подрастут — на коня. Но лучше меня редко какой ездил.
Помню, лето жаркое, устанем, косточки наломаем на сенокосе, а молодость свое берет. Оставалось время и на гульбища, и на игрища, и на любовь — у сна уворовывали.
Вот как-то наша конезаводская красавица Ксютка и говорит, что отдаст красную мальву из смоляных своих кудрей тому, кто первым доскачет до Макарьева дуба и снимет с ветки ее ленту. Парни в седло, и я тоже. А мой-то больше всех загорелся. Это я про себя Мартына так звала.
Ох, как мы летели! Все давно отстали, а мы с Мартыном во всем белом свете летим вдвоем. Кони ровно земли не касаются, но вот мой Огонек его Гнедка на четыре корпуса обошел. Лечу, да все оглядываюсь. Красавец, как сейчас вижу: кудри черные, рубаха красная, а глазищи, как сливы огромные, и не поймешь, то ли синие, то ли черные. Вот уж и дуб близко, оглянулась, а у него зубы оскалены, и ненависть во взгляде, ровно я не девка, а враг его смертный.
Все парни поотстали, остановились, вернулись. Слышу, он хрипло так кричит: «Стой, Маруська, чего хочешь проси, не позорь перед хлопцами». Глянула назад… Ох, проклятый, ох, любимый, до чего же хорош, боль моя глазастая.
А место открытое, ровное, девки смеются, хлопцы свищут, а он меня догнать никак не может.
Тут меня бес-то в ребро и шпиганул: «Хорошо, уступлю, только ты меня поцелуешь, когда вернемся, при Ксюшке».
— Черт с тобой! — полыхнул он глазищами.
Огонек разгорячился, пуще моего первенства не хочет уступать, но я его придержала. На последних метрах обошел меня Мартын, сорвал ленту и промчался мимо, в глаза мне не посмел глянуть. Я было спрыгнула с Огонька, но захотелось мне посмотреть, как он будет перед Ксюшкой моим снисхождением похваляться. Быстрее птицы прилетела ему вослед.
Он-то, черт глазастый, ленту в костер бросил, не отдал Ксютке. Ко мне повернулся и говорит, глядя прямо в глаза: «Ну, зелье, тебя сейчас целовать или до вечера оставить?»
А уж что было у меня, то было: лицом была разгарчива, волосы золотой ржи, коса до пят, иной раз голова болела от тяжести. Соскочила я с Огонька, косынку сняла, чтобы косу собрать, а волосы возьми да и рассыпься.
Я их, Танюша, ромашкой ополаскивала. Знала, чертова девка, что они от этого еще больше золотыми кажутся.
Чувствую, что глазам слез не удержать, а характер, как батя говорил, на огне замешан: «Давай, — говорю, — целуй». Он-то думал меня в отместку смутить, а я своим единственным богатством тряхнула, губу закусила, слезы в себя впила… Земля дрогнула, и полетела я, как на каруселях. Помню только, что руки протянула и положила ему на грудь, а он, нечистая сила, и берет меня за плечи…
Очнулась я у пруда, на голове косынка мокрая, надо мной заноза моя сердечная. Смотрит, вроде даже, с испугом и лаской. А я как вспомнила свой позор, вскочила да бежать. А он: «Стой, Мартын долгов никогда не имел».
Схватил меня за руку… Знаешь, вот, ей-богу, мы с ним, наверное, часа два целовались.
«Откуда ты такая золотая взялась?» — все гладит он мои волосы. А я ровно опьянела. Вся в его власти была, но не обидел он меня… А через месяц, как раз дело к осени, и сватов прислал.
По теперешним временам у меня много детей, а не война, я бы ему каждый год рожала. Колхоз бы нарожала, а ты говоришь: несчастливая. Помню, перед сном кого молила, не знаю: Бога ли, случай ли, судьбу или саму войну: «Не убей, не убей, руки возьми, ноги, хоть без глаз, но верни мне его…» И ведь повезло же. Всем похоронки, а мне извещение, что пропал без вести. Значит, есть надежда, что живой.
— Теть Марусь, почему он опять уехал? Тогда, когда его Иван нашел. Ты так никому ничего и не сказала, а бабы не смели тебя спросить.
— Да, девонька… Я чуть с ума не спрыгнула, как пришел Иван и говорит: «Садись, мать, мне тебе надо сказать что-то…»
— Что с ним? Где он? Без ног? Слепой?
Удивился Ванюшка, как это я догадалась, что речь идет об отце. А чего уж удивляться… Сколько вон лет после войны прошло, у меня трижды на дню, как Татьянка-письмоноска шла, так сердце и захолонет.
Ой, бабоньки, ой, голубоньки, и министр бы так не принял гостя: все из заветных уголков подоставали.
Как на рождество приготовилась я. Подошла к зеркалу, да так и вскрикнула: ведь, как запело во мне «живой, живой», я про годы забыла. Даже в зеркале, мне казалось, должна была отразиться та молодуха, что его на войну провожала.
Смотрю я, значит, в зеркало, а чудо-то и не произошло: усталое, испитое лицо, все в морщинках. Да и косищи-то той уже давно нет. Как Иван пошел в ФЗУ учиться, так я ему на мое «золото» ботинки справила.
Вот, думаю, девонька, мудро это придумано, чтобы и в радость, и в беду принародно. Не будь тогда людей со мной, не вынести бы сердцу моему радости.
Мы ждали к вечеру, а они в обед тут как тут. Не тронуло его время, такой же, только виски седые. Как ровесники с Иваном. Даже еще краше стал, и такая боль, такая мука в глазах. Стоим, смотрим друг на друга, плачем. А тут уж кто-то и людей оповестил, стали гости собираться. Я засуетилась, посадила его в красный угол. Иной раз думаю, мне больше ничего и не надо, вот так бы и сидел, а я бы его холила, как дитя малое, да лелеяла, соколика. Это я своего запала материнского, видать, не израсходовала.
Вот выпили мы по одному кругу, закусили, а наши довоенные друзья и стали просить, мол, спойте вашу песню. Затянула я: «Ой, ты, Галя, Галя молодая, обманули Галю, увезли с собою». Бабка твоя, затейница, так повела первым голосом, что я обо всем на свете забыла.
Но замолчал вдруг Мартын: «Прости, забыл слова». Меня ровно кто ножом в сердце: «Нашу песню забыл. Забыл, забыл». Вижу, соседки стали разбегаться. Остались мы вдвоем. У меня сердце прямо у горла колотится. Под сердцем, как у молодухи, сладкая волна, но подняла на него глаза…
— Прости меня. Вначале, после контузии, память у меня отшибло, лежал в госпитале, а потом… уж так получилось, медсестра в меня влюбилась молоденькая, а я на войне… ну, короче, забыл, что такое женская ласка, вот и… Дети у нас… Прости, отпусти ты меня.
Как узнала я, что Иван его от детей увез: «Езжай, — говорю, — Мартынушка». А он мне в ноги поклонился. Достала я из-за нашего портрета узелок с деньгами, что с войны по крохе копила, чтобы за ним в инвалидский дом ехать, ведь чуяло сердце, что жив.
— Это тебе на обратный путь, да на гостинцы детям.
А он опять поклонился. Заплакала я:
— Что ты мне поклоны как иконе бьешь?
— Не стою я тебя, Мария… Несчастлив я… Да что там… поделом мне… За тебя плачу долг перед совестью.
— Что ты, Мартын, подсчитываешь, кто кому должен. Ты мне ничего не должен. Мне от тебя только счастье в этой жизни было… Да и сейчас, как я узнала, что жив да здоров, так дай Бог тебе хоть наполовину быть таким счастливым, как я… Если в чем виновата перед тобой, прости.
— Не упрекнула, да еще последние гроши отдала. Ой, тетя Маруся, ты как Христос.
— Ох, девонька, какой там Христос. Я ведь криком кричала и брюхом по шпалам ползла, как промелькнуло его лицо в вагонном окне. Поняла я, что в последний раз вижу его… Едва стрелочница уговорила меня уйти. Я ровно ополоумела.
Дети утром отругали. Мол, чего это он на старости лет мотается туда-сюда. Пусть бы, старый хрен, прищемил задницу и сидел на одном месте. Нас, мол, только позорит. А я Ивану — он постарше: «Родителей судить, сынок, — последнее дело. Мы жизнь тебе дали. Ты вон какой ладный вышел. Все девки повысохли, небось». Говорить-то говорила, но их понять можно: при живом отце сиротами выросли.
— Ты здесь с пятью детьми, а он…
— Не смей, девонька. Его только я могу судить, да и то иной раз кажется, что не могу. Война, она ведь не только тело, она душу живую перемалывает, не всякой душе из нее без изъяна выйти удалось. А я тебе скажу так, Танюшка: нет его со мной, а жив он, понимаешь? Вот ведь счастье какое! У иных и могилка незнамо где, а мне как трудно, я о нем и подумаю, да знаю, что он тоже почувствует и вспомнит меня. Я знаю, что почувствует.
Устала тетя Маруся от нашего долгого разговора и прикрыла глаза. Я хотела уж на цыпочках выйти из комнаты, но она окликнула меня:
— Не знаю, как вы нынче понимаете любовь, а я так понимаю, девонька: любовь — это когда себя отдаешь, до капельки. Я вот всю жизнь себя отдавала, сначала ему, потом нашим детям, а теперь вот уже и внукам… А ты Шуркиного Мартына, внука моего, видела? Как две капли воды. Ровно в зеркале отразился, соколик. Опять, значит, при мне мой Мартын… Вот так, девонька, а ты говоришь — несчастливая…
Это уж знай наверняка, как кому показалась русалка во всей своей красе, так быть тому утопленником, — тихо, как туман над речкой, плывет голос бабки Аксиньи. — Вот помните, в опрошлом годе Митяй утонул? Так ему опрежь знак был… Поехал он сено косить, а там на лужке баклуша была, яма, куда весенняя вода собирается. Вокруг трава высокая, а сама баклуша-то ряской сверху поросла. Умаялся Митяй, намахался горбушей, присел перекусить, отдохнуть, а глядь: на камушке близ баклуши женщина сидит. Да такая ладная и волосы чешет длинные, густые, и даже звук слышится, словно кто по струнам водит. И музыка тихая будто в воздухе струится, а гребешок у ней перламутровый, таких теперь нет. Митяй, понятное дело, молодой, кровь у него кипятком взбурлила: «Вот таку бы обнять-то…» Хвать горсть воды да облить ее хотел, шутейно. И то ли когда нагнулся, то ли когда плеснул, но исчезла она, иссякла.
В двугорядь с братом поехали они косить, а возвращались поодиночке, у брата одна была телега, а у Митяя — другая. Остановился Митяй переночевать в охотничьей избушке, а утомился, вот до братниного приезда и задремал. Дверь-то: скрип. Он глаза открыл, а это она опять идет да улыбается, а глаза — две звезды, а волосы распущены до пола, и она в них закуталась, только на груди чуть раздвинулись волосы, и как розовые жемчужины сосцы переливаются. Ох и красивая, да не соромной красотой, а так, что Митяю от этой красоты плакать хочется.
— Пойдем, Митяй, ко мне, мне тут без воды томно, — сказала она ему и протянула белые-белые руки. Тут дверь словно сквозняком распахнуло и ее голубым облаком вывеяло из избушки.
— Баба Аксинья, а откуда ты знаешь, как все было, ведь Митяй утонул, — задыхаясь от сладкого ужаса, перебил я бабку.
— А ты не встревай, — выронила бабушка пузатое веретено с овечьей шерстью, поправила фитиль в керосиновой лампе. Женщины вскладчину заполняли ее. Почти все вечера они собирались у нас: несли с собой ягоды, грибы. И все потому, что бабушка моя была сказительница, каких поискать… Мы, дети, лежали на печи, свесив головы, и слушали ее сказки, да пугалки.
— Бабань, а дальше-то чего, — жалел я уже о своей невыдержанности.
— Дальше… а про Митяя-то? Брату он все рассказал, который вслед приехал. Ну, улеглись они спать, а к полуночи дверь опять — скрип…
За день-то уходились, вот брательник и думает, что Митяй по нужде, но потом как-то ему не по себе, он — во двор, а там сумеречно, но так неподалеку впереди вроде братняя фигура… И к речке. Он вслед, но пока добежал, а из речки только пузыри. Покричал, пометался, а плавать не умеет…
Я слушаю бабку и у меня от страха наворачиваются слезы. Я прижимаюсь к доброму, теплому, живому боку печи. Жужжат веретена, женские руки делают свое привычное дело, и только Зина-капуста приходит и сидит, слушает, перебирая быстрыми-быстрыми пальцами свое невероятное одеяние — бесцветное, бесформенное тряпье. Она никогда не выбрасывает уже сношенной одежды, а надевает вновь подаренную на старую. Наверное, за это ее и прозвали Зиной-капустой.
Она добрая, я знаю, что она добрая, да и все это знают. Но все равно, когда она идет по улице, за ней почти всегда бежит стайка ребятишек, самые отчаянные догоняют ее и норовят оторвать кусок «капусты» и кричат на тысячи козлиных голосов:
— Зина-капуста, чтоб тебе было пусто.
А она поворачивается к нам своим неловким телом, ее беззубый рот расплывается в улыбке, и она пытается погладить по голове «злодеев». Раз в месяц она в сельпо покупала огромный пакет с леденцами и раздавала нам, приговаривая: «Чевой-то ты у меня такой худенький, Васятка, а ты Нюрочка, чего не берешь, ешь, ешь, кровиночка…»
Может, поэтому и вспоминается мне мое черно-белое детство — яркими яркими днями, днями, в которые чья-то доброта или щедрость освещала в тысячи свечей все краски мира.
С тех пор я никогда не видел таких ярких леденцов и таких вкусных мне больше не встречалось. В эти дни мы Зину не дразнили, и не потому, что продавались за леденцы. Трудно объяснить почему, но мы не могли ее обижать в этот день.
Женщины все ее жалели, каждая старалась при нашей не больно-то сытой жизни выделить кусок: «На, снеси Зине…» Вот и у нас бабушка ей первой наливала в алюминиевую кружку горячего чая из фруктовых брикетов.
Набегавшись за день, я ждал вечера, только боялся, чтобы отец не явился рано, не испортил сказки. И не только я, все бабы сникали, как в сенях слышался неровный стук липовой палки, которая заменяла отцу ногу.
— Че, скурынились, товарищи бабы? — распахивал отец дверь, и клубы холодного воздуха обволакивали его худенькую фигурку.
— Вам меня неча бояться. Да, я пью. Инвалид… имею право… — покачивался он, как испорченный маятник. — Я как выпью, эту лярву, майора нашего лысого забуду, от сердца отлегнет. Он, сука, сейчас орденами зенки свои бесстыжие прикрыл.
— Пока был жив батя — ротный наш — хохол, мы еще мало горя знали, не больше, чем другие. — В отце закипала ненависть, которая вызывала во мне ужас.
Бабы тоже цепенели, глядя на бледное лицо инвалида.
— Почекайте, сынки, — скажет бывало, — не лезьте черту у зубы, война, она дурные головы в первую очередь стрижет…
Отец держался за притолоку, но постепенно сползал на пол.
— Да убило нашего батю… Вот эта фига лысая на нашей молодой глупости как черт на балалайке стал играть. Отдал как-то приказ высоту взять, а в нее немец зубами вгрызся, а он вопит:
— Вы что, бабы — зады в окопах прятать? Чтобы к часу высота была наша… а не то…
— Высоту не взяли… осталось от наших братишек хрен да маненько: я да еще четыре обрубка… А он, курва, знал, что через час будет артобстрел, но очень ему хотелось первому до-ло-жить-ся.
Тут отец окончательно хмелел и начинал плакать и материться, страшно стуча головой об пол. Бабы в испуге разбегались, а бабушка садилась с ним рядом, клала голову отца себе на колени и как маленького укачивала:
Володька-а-а-а, — кричит мне оттуда, из детства, мой задушевный друг Саня. — Пароход возвращается-а-а-а!
И я бегу, оббивая и без того еле живые ботинки о камни. А там, далеко, в излучине реки, уже видна белая точка, которая через несколько минут станет пароходом, а пока что это чудо, идущее неизвестно откуда и неизвестно куда.
— Ого-го-го, — плывет сладкая трубная песня его над рекой, отдаваясь в сердце. Странно, но река воспринималась мною как живая, да и сейчас я о ней вспоминаю, как о живой. В недолгое северное лето она уж нанежит на песке наши худые тела, наласкает теплой волной, даст окрепнуть слабым мускулам.
— Во дает, зырь сюда, — тычет Санька не очень-то чистым пальцем, словно пытаясь прикоснуться к клубам дыма, валившим из огромной трубы.
— А что, как ты думаешь, на нем вокруг земли можно? — спрашивал я Саньку. Вопрос, приходящий в голову любого мальчишки, который видел пароход.
— Запросто… — сплевывает в воду Санька, удивляясь моей наивности.
И мы еще долго бежим по берегу, но постепенно пароход уходит и тает. А мы все скачем по хлыстам на берегу. Наше воображение превращало их в загадочные пещеры с лешаками, они прятали нас от вражеской пули, когда мы играли в войну. А иногда огромное бревно становилось теплым крупом коня: «Но, Чалый, вперед, за Чапаева, умрем, как один!»
Почему-то почти всегда, в момент, когда пароход плыл мимо нашего лесосплава, кроме нас детей, на берегу оказывалась и Зина-капуста. Она всматривалась в него, точно хотела что-то вспомнить. Порой нам даже казалось, что она начинала вспоминать то, от чего спадут с нее злые чары, и станет она такой, как все.
Однажды пароход не прошел мимо, а причалил к пристани. Он оставил на берегу красавицу. «Артистка, — прищурил свои зеленые глаза всезнающий Санька, — глянь-ка какие туфли».
Да, такого я еще никогда не видел: на артистке были белые туфли с дырочками и на стеклянных каблуках, отчего она парила над землей. Даже дырочки на ее туфлях были не такие, как на моих многострадальных ботинках, а для украшения.
— Крымдышин, — показал Санька на голубое платье незнакомки, — когда сеструха замуж пойдет, мать ей обещала такое, ты рот-то закрой, а то ворона залетит…
«Какой там крымдышин… — стучало мое сердце где-то у горла, — наверное, ее платье было сшито из речного тумана. Вот такой и была та, Митяева русалка. За такую и я бы в речку…» — подумалось мне.
Артистка оказалась женой нового начальника лесосплава. Он поднял и поцеловал двух совершенно одинаковых белобрысых девчонок, а потом подошел к ней… я даже зажмурил глаза: немыслимо было представить, что он посмеет прикоснуться к ней…
А матросы выносили бесчисленный багаж. Мы впервые увидели такое количество сумок, чемоданов, у нас для этих целей были деревянные сундучки. Ребятня с готовностью бросилась помогать нести, Зина тоже потянулась за сумкой, но я выхватил ее, стараясь прикрыть дурочку от взгляда красавицы. Мне стало страшно, вдруг Зинино убожество испугает красавицу, и та уедет от нас.
С того дня Саня напрасно ждал меня на бревнах, я крутился возле дома начальника лесосплава. Я старался стать им полезным: сбегать в магазин, помочь домработнице. В конце концов они привыкли ко мне.
— Какая милая мордашка у этого замарашки, — говорила грудным голосом красавица. Она брала меня за подбородок своими душистыми руками.
— Посмотри, — обращалась она к мужу. — Только вот цвет лица землистый какой-то: наверное в младенчестве плохо кормили. Она задумывалась и продолжала: «А лицо на диво тонкое…»
И я никак не мог разобраться в своих чувствах: обижаться ли мне, что я замарашка или радоваться тому, что у меня тонкое лицо.
А вообще-то она могла говорить что угодно, только бы иногда прикасалась ко мне своими душистыми руками, пахнущими лесом, в котором цветут ландыши, и у меня кружилась от этого голова. Было странно, что живое тело может излучать такой дурманящий запах. Это уже взрослым я узнал о существовании духов, а тогда был потрясен. Еще недавно мне нравился запах маминых рук, которые пахли рыбой и сеном.
Как на крыльях я летел в этот двор, где, подставив лицо скудным лучам северного солнца, сидела в гамаке она. Мне нравилось в ней все, естественным казалось даже то, что она ничего не делала: привезла с собой домработницу. Часами красавица сидела и смотрела на другой берег, где темнел серебряный бор, вслушиваясь в журчание ручья, сбегающего у их дома в реку. Казалось, что само время замедлялось рядом с ней и становилось тягучим и полусонным. Словно муха в янтаре, я сам застывал рядом с ней в немом восторге своего непонятного чувства.
Я был счастлив выполнить любую просьбу: поднять ножнички, улетевшую закладку.
Но не только меня тянуло к этому дому.
— Это что еще за чучело, — показала как-то хозяйка дома на серую тень за забором.
— Да это Зина-капуста. Она чокнутая, — сказал я. — А так ничего, добрая.
— Дура, что ли? — спросила красавица.
— Нет, не дура, а блаженная, так моя бабушка говорит.
А Зина, почувствовав, что речь идет о ней, подошла ближе, улыбаясь.
— Что за лохмотья на ней? Она что же, нигде не работает, живет на милостыню? — обтачивая ногти, спросила моя артистка.
— Нет, она чистит помойки и сортиры.
— Ты хочешь сказать: туалеты, — сморщила она свой нос.
— Ну да, тувалеты, — эхом ответил я.
— Что ни говори, но намного гуманнее было бы освободить общество от таких вот, — брезгливо скривила губы красавица.
— Гуманнее, — повторил я непонятное, но почему-то показавшееся мне страшным слово.
— Вели ей уйти, — ласково улыбнулась мне она.
Я долго шел к забору. Как бывает в страшном сне: идешь-идешь и все на одном месте.
— Пошла вон, — даже для себя неожиданно зло крикнул я Зине. — Слышишь, пошла вон, — голос у меня вдруг сорвался на визг.
А потом была зима. Что это была за зима! Мы, лесосплавские мальчишки, набивали на деревянные коньки металлические полоски от консервных банок и привязывали их к валенкам. На реке, неподалеку от нижнего склада, там, где от складского фонаря падал свет, мы расчистили маленький каток. Я даже плохо слушал своего любимого учителя литературы, потому что думал о том, когда же наконец побегу туда, на реку. Мне, и только мне было позволено нести настоящие коньки на ботинках, возможно потому, что лучше меня из мальчишек никто не катался.
— Бесстыдница, — плевали лесосплавские бабы вслед, — совсем бы разделась. Но вслух высказываться не решались: все-таки жена начальника.
Я же ничего красивее не видел. Ее розовый костюм был оторочен мехом. На ней была коротенькая юбка, как у фарфоровой балерины, которая невесть какими путями попала в наш деревенский дом.
— Ты че в холуи нанялся, — преградил мне как-то дорогу Саня, — втюрился что ли в эту…
— Ах, ты гад! — впервые почувствовал я такую ненависть, что от нее зазвенело в голове. — Ты про кого это так?
— А конечно б… Вон выставила ляжки наружу, — сплюнул Санька и побледнел. Я размахнулся и вмазал в его курносый нос. Кровь брызнула на снег, но мне не было его жалко.
— Ты мне больше не друг, — зажал Санька снегом нос.
— А я плевал на тебя, — с трудом разжал я непослушные, словно замерзшие губы.
Что он понимал в красоте, этот рыжий Санька… Разве он может понять, как здорово, взявшись за руки, нестись с ней по кругу крошечного катка. Только огоньки на берегу мелькают перед глазами и ее румяное лицо с золотыми завитками на лбу… как можно на такую красоту этаким словом. «Дурак, ой дурак», — уже беззлобно думал я, вспоминая о Саньке.
Впервые после войны нам в школе дали подарки. От такого богатства у меня просто закружилась голова: конфеты, настоящие, обсыпанные сахаром, орехи и печенье. Я сразу же подумал, что отнесу подарок ей. В длинной до полу шинели отца, на мой взгляд делающей меня настоящим мужчиной, прижав к груди кулек, из которого съел только одну конфету, я прибежал к единственному для меня во всем поселке окну. Давно не было таких морозов даже в нашем студеном краю. Ветер сбивал с ног, брови и ресницы мои заиндевели.
Заглянув в окно, я увидел аквариум с золотыми рыбками, а сразу за ним елку, на которой висели орехи, яблоки и еще золотые шары. Потом уже я узнал, что это были апельсины. Но это было потом, в другой, взрослой жизни. Отсюда, с улицы, аквариум и елка казались одним неземным миражом.
Холода я не чувствовал и старался рассмотреть в проплывающих тенях ее, и увидел… Она была с распущенными волосами, так наши замужние бабы никогда не ходили, да и девки тоже косы заплетали. Но ей и это очень шло. Иногда ее лицо проплывало где-то рядом с золотыми рыбками… Но вот с обратной стороны аквариума я увидел огромные глаза одной из близнят.
«Заметили, — мелькнула мысль, — надо бежать, положу только на крыльцо кулек и… Но там так тепло», — я вдруг почувствовал, как замерз.
Кто-то вышел на крыльцо, и мое сердце подскочило к горлу: «Она?»
— Мальчик, — услышал я голос их домработницы, — иди сюда, тут тебе хозяйка милостыню велела передать.
Улыбаясь, и еще ничего не понимая, я шел к крыльцу.
— Вот, на, — сунула она в мои замерзшие руки яблоко, еще что-то, что посыпалось к моим ногам. — Ну, что же ты не держишь? Да у тебя нос и щеки побелели. Иди домой, иди с Богом, — она подтолкнула меня с крыльца. Но идти я не мог: что-то странное произошло со мной, чьи-то холодные руки словно сжали мое сердце.
Я не удивился, когда кто-то накрыл мои плечи и, ласково и непонятно приговаривая, повел за собой.
Звякнуло ведро… Потолок белый, а на нем зайчики отражаются от студеной воды.
— Пить, — сказал я, но оказалось, что не сказал, а пискнул.
— Господи, очнулся, — запричитала бабка Аксинья.
— Сыночек, — надо мной склонилось исхудавшее, словно из него кто-то выпустил воздух, материнское лицо.
— Ну что, сынка, показал задницу безносой, — захлопал надо мной красными глазами отец и шаркнул ладонью по небритым щекам.
Весь день они подходили ко мне и смотрели на меня глазами, похожими на Красавкины: добрыми и со слезой.
А вечером, как всегда, бабушка встала на колени перед образами. Она не знала, как я теперь понимаю, ни одной молитвы и сочиняла их, а вернее, сотворяла каждый раз заново. Вот и сейчас я с удовольствием вслушивался в ее хрипловатый, простуженный голос: «Господи, спасибо тебе за мальца. А и то правда, на что он тебе нужен: ни ума, ни силы. Уж коли нужна тебе душа грешная, не побрезгуй, возьми мою. Мне уж и пора предстать перед очи твои, призови. А ему дай оклематься, подняться, жизни отведать. Ведь нет яда слаще нее. Да прошу тебя, Боже, поласковее прими душу рабы твоей грешной вновь преставленной блаженной Зинаиды… Дай ей, Господи, отдохновения. Она заслужила за муки свои покоя. Спаси и сохрани нас грешных…»
— Бабушка, слабо заговорил я, — а что такое вновь преставленная раба Божия?
— А ты не спишь, касатик? — еще не остыв от сотворения молитвы зашептала она. — Пока ты в тифозной горячке горел, беда у нас приключилась великая.
Бабка Аксинья мелко-мелко закрестилась: «Прибрал господь Зинаиду, не иначе, как в рай прибрал, сердешную. Да… Безродную мытарицу…»
— Как, — перебил я бабку, — она что же, умерла?!
— Умерла, внучек, умерла, — всхлипнула бабушка, — и похоронить-то было некому, миром похоронили.
— А что же, у нее и родных не было?
— Как не быть, были, но она же из сосланных, они из-под Камышина. Страховы тоже оттуда. Вот Варвара и рассказала, что какой-то нетопырь оговорил ихнюю семью, Зинаидину, значит, — бабушкина голова мелко тряслась, — она из большой семьи, но из работящей. Вот у них и был достаток в доме. Кто-то, видно, позавидовал, чтоб ему ни дна ни покрышки! Мол, кулаки они. А какие же они кулаки, когда у них на 12 душ два живота — одна корова да одна лошаденка.
Бабушка гладила меня по голове своей большой, но теперь такой слабой ладонью: «От тюрьмы да от сумы, касатик, и Бог не убережет, если злой навет кто наведет. Вот их с мужем, да сеструху ейную с мужем и посадили. Стариков-то родителей трогать не стали, а детей у них, как у врагов народа, отобрали — и в детдом».
Глаза у бабушки слезились, и по морщинам стекали капельки, которых она не замечала.
— Муж после тюрьмы-то не зажился здесь на поселении. Она его как похоронила, еще держалась, а как узнала, что детдом, где их детки были, не успел эвакуироваться и его разбомбили, так и повредилась в уме. И не так, чтобы дурой стала, а словно заснула, да так и спала с открытыми глазами.
— Бабушка, — опять собрался с силами я, — а почему же она умерла, тоже тифом заболела?
— И… милый… коли бы так, а то ведь мученическую смерть приняла. Вот как ты тут маялся, спасибо ей, страдалице, что успела тебя привести, а то неизвестно, куда бы ты больной убрел-то, — бабушка опять стала дрожащей рукой гладить мое исхудавшее лицо. — Как уж она в тот вечер на вашем катке оказалась и не знаю…
— Да она всегда смотрела, как мы катаемся…
— Ну да, ну да… Эта-то шлындра начальникова со своими куклятками на коньках каталась. Ее птахи за руки взялись, да по речке бегом на коньках, а тут откуда ни возьмись Зина.
— Русалка их манит, русалка, — как закричит она, да за ними, а они знай смеются, да вперед, а там — огромная полынья еще затянуться не успела, мужики для какой-то надобности вырубили. Вот они туда и бульк, как два камушка, а Зинаида за ними. Их-то вытолкнула, а сама… — бабушка широко распахнула глаза, словно видела все, о чем рассказывала.
От слабости ли болезненной, от совести ли больной, но заплакал я.
— Ничего, ничего, ты поплачь, касатик, а ангел ей-то, Зинаиде передаст, что есть на Земле душа, по ней скорбящая, а это всякой душе надобно… А как же, — задумалась о чем-то мне непонятном бабушка, — а я еще помолюсь.
Я спрятал лицо в овчину и долго-долго плакал и, устав от слез, совсем обессилел. Бабушка, утирая глаза фартуком, тоже всхлипывала, все что-то шептала:
— А так мы за все тебе премного благодарны, Господи, и за победу и за то, что одеты-обуты. Дай Бог, вот только, чтобы весна дружная, да пораньше посадить картошку-капусту, чтобы чуток отъесться, да этих желторотых откормить. И еще прошу тебя, Господи, о милости великой: дай Бог, чтобы Сталин не болел, дай ему, Боже, здоровья, и долгих лет жизни. Аминь.
— Мать, прекрати выть, не люблю я этих твоих шлягеров.
— Отчего ж не любить, я и тебе хочу присоветовать: пой коли на душе боль-тоска. Выпоешь её и все как рукой снимет, — подперла голову большой ладонью с искривленными, изуродованными пальцами Варвара Степановна. Она пытливо всматривалась в лицо сына:
— Уж за сорок, а все в этих штанах кургузых — джинсы называются. Весь как кот облезлый, а никак не угомонится: сноха до сих пор к матери уезжает, как только новую зазнобу себе заведет.
Варвара Степановна недавно согласилась переехать все-таки к сыну в город. Сама понять не может, как это ее затмило. У них у самих-то черт ногу сломит, а другую вывихнет: не понять, не разобрать, то ли семья, то ли так… играют будто.
Поговорить хочется, а он одно: не мешай, мать, мол, занят. А чем занят? Значки перекладывает с места на место. К этим-то годам пора бы завести детей, чтобы со значками играли, а он сам…
— Сынка, слышь, Васятка, у тебя машина-то на ходу? — робко проговорила она, боясь сыновнего непонятного и порой беспричинного раздражения.
— А чего тебе машина понадобилась? — поднял сын на нее глаза.
Варвара Степановна суетливо поправила скатерть на столе, потом платок на голове и опустила глаза так и не ответив, зачем ей понадобилась машина.
— Вот уж и май, — неожиданно проговорила она, — май леса наряжает, лето в гости ожидает. Вчерась у нас какое число-то было? Старушка достала из старенького чемодана перекидной календарь.
— Никак ноне Яков? Теплый вечер и звездная тихая ночь — к ведреному лету… а за Яковом — Еремей. На Еремея погода погожа — уборка хороша, — говорила она, заранее зная, что сын ее не слушает, да уж привыкла, но молчать тоже не могла: так и говорить разучишься. Сын со снохой в лучшие часы не больно разговорчивы, а уж если поссорятся, так совсем как в больнице: тишина душу рвет.
Вспомнилось ей вдруг, как она к бабке своей не раз обращалась прежде, чем та проснувшись от задумчивости говорила:
— Я, детка, ушла в годы молодые.
Было непонятно, как это ушла, а вот сейчас сама все время там, в тех далеких и близких годах молодых…
— Чевой-то сердцу больно… Ой, не хочется мысль эту до сердца подпушать, а она рвется треклятая, хоть ты что. А вдруг именно сейчас уходит он…
— Все ведь было по-человечески у нас, Васятка. Замуж вышла, трое деток народились, в колхозе — лучшая доярка. Муж — бригадир. Пошел на войну, вернулся. Председателем избрали… Гордилась, что ты, счастлива была. А тут эти приехали: он — начальник МТС, а она… Красивая баба, но не нашей, непонятной красотой; худа для наших баб, черна, как головешка, глаза такие, что бабы заглядывались, не только мужики. Счетоводом в сельсовете работать стала. Непривычные они были к жизни деревенской, не понять им было нашего беспросветного труда.
Раньше у нас такого заведения не было, чтобы на все праздники гужеваться в безделии, а тут чуть что, так они нас с Николаем уговорят на речку, да еще два бригадира с женами, да инженер ихний эмтээсовский. Мы-то, деревенские вначале по их прихоти, а потом и сами приохотились: плохо ли попивать-поедать, да бездельничать. А мужики наши, как ополоумели: вьюнами вокруг этой то ли мордовки, то ли татарки.
Сын поднял на мать невидящий взгляд. Она попыталась увидеть какой-то отклик в его глазах, но он опять забренчал значками.
— Странная баба была, Господь с ней… То начнет петь, прям чисто Шульженко, и голос похож. То под патефон учнет наших деревенских чурбаков танцевать учить. Они ей все ноги оттопчат, а она — ничего, терпит. Да ведь диво какое: они все прихоти ее исполняют с нашим удовольствием. А то вдруг убежит куда-нибудь, в уголок забьется и плачет, а чему, никто понять не может, да и сама, видать, не знала что за беда слезу из нее точила.
— Вот однажды…
— Мать, сколько раз тебе говорил, не трогай значков! Да, ты что-то мне сказала?
— Нет. Я сказала, не можешь ли ты меня свозить завтра в Серебрянку?
— Ты что? У меня два дня свободных, а ты со своей Серебрянкой… Чего тебе там делать, никого поди не осталось, все поразъехались…
Да, поразъехались. Даже странно, но в памяти живет там и боль, и радость, и мука самой лучшей ее бабьей поры. Глаза Варвары Степановны посветлели.
— Знаешь, Васятка, перед Пасхой последний четверг — это чистый четверг. Мать моя говаривала, что ныне не тело, а душу надобно росой отмывать… Ох, как же это надобно человеку: душу хоть раз в год перед ВОСКРЕСЕНЬЕМ — росой… Господи, что ж так душа-то болит, неужто отходит? — опять непрошеной ворвалась черная мысль. — Сынка, я тебе отдам те деньги, что мне на пальто собирали вы — все дети, свези меня в Серебрянку.
Глаза сына приняли осмысленное выражение:
— Ну, давай завтра посмотрим, как погода будет… — он опять стал перекладывать с места на место бирюльки.
— А как же это было? Да-да первомай. Собралась у нас вся наша разлюли-малина. Как же сердечко болело… На стол накрываю, а у самой сердце кровью обливается. Но перед приходом гостей принарядилась, мол, знай и наших. Уж больно хороша директорская жена, а мы тоже не лыком шиты. На смотр районный как ездила, справила себе обнову: платье крепжоржетовое, да лодочки черные. Хоть и непривычные мы, но надела на себя, как чуяло сердце…!
Вроде бы уж и не молодожены, но по любви замуж вышла, любя ждала с войны, каждую ночь ложилась с мыслями о Николае, просыпалась по ласке его тоскуя. Да и сейчас одного его мне надобно было. Но стала примечать я, что не больно-то спешит теперь он с работы из конторы своей, а зайду, так вроде стесняется.
— Вась, а чего ж меня было стесняться-то тогда, я ведь баба была ладная, а он меня выпроваживает: у него дела какие-то стали постоянные с новым счетоводом. А я как гляну на ее глазищи, так и подумаю: «Ой, соколик мой, ой, чует мое сердце, досчитаетесь вы с ней». Но закушу губы, да домой. Нож в руки и к его приходу пол выскоблю, как желточек. А его самого — все с улыбкой, да лаской. Да мой Николай ровно стыдится ласки моей, добрых глаз моих. Душа у меня разрывается на части.
— Ну вот, собрались мои гостечки, я сама весела, как Зина-дуреха. Директор со своей маврой заявился. А я-то, щеки — хоть спички о них зажигай. Накануне косы своей не пожалела. По-городскому остригла, по уши, да туфельками-то тук-тук-тук. Вот мужики наши глаза и растопырили. Да только не мой… Мой-то меня не видит, а с этой головешки глаз не сводит. Не без рюмочки, конечно, а потом — песни, да частушки…
— Все, вечер воспоминаний закрываем, мать… Спим, спим. — Василий без церемоний выключает свет и уходит в свою комнату.
Опять без верхнего света сидят за столом мать и сын. От значков на потолке радужные отблески. Василий достал новый значок и ищет ему подходящее место в коллекции. Долго после ужина они молчат. Мать внимательно следит за выражением лица сына, но вот он нашел место значку и улыбнулся.
— Да, о чем бишь она думала-то? Как это тогда у них все запуталось… До сих пор ума не приложить. Вот уж и Николу проводила, до встречи вечной, а теперь, видно и его черед. Ох, бабы, бабы, народ бедовый. Как меня тогда шпигануло в сердце, как передали соседушки-добродеюшки, что директор эмтээса жене своей у меня хлеба одалживать не велел, мол, дети сопливые, брезгует… А тут еще обида бабья… Горька ты, обвдушка — змейка подколодная.
А май солнечный был. Горница у меня, как яичко: марлю на окошках накрахмалила, потолок выбелила, пол до сорокового пота выскоблила, а сама в кадушке с травами выпарилась, рученьки отмыла, хоть маникур наводи. Черта в глаза выпустила, чтобы слезы в сердце загнал. Обалдел мой директор. Уж я-то частушки пела, боль свою отплясывала:
Патефон завели. Мой-то с головешкой своей ничего вокруг не видит. Сердце у меня заходится: вот ведь как мужика разобрало. А мне даже вроде и не обидно, а только жалко его. Знаю, что не сдюжить ему совести своей, проснется он, не сможет на такой страсти долго… не сможет. Да так мне жаль его пробуждения. На гусака этого самодовольного смотрю, на директора, и думаю, а ты-то чего, губошлеп. Бабу-то нужно завоевывать, а коли уж такую рябину горькую выбрал, так каженный день, как на бой — за ее любовь. А он — без понятия. Да с меня глаз не сводит, а тут поставили пластинку «Брызги шампанского» называется.
— Варенька, как это вам удавалось от нас красоту вашу классическую прятать.
Да не напрасно руки-то свои отпаривала в травушке, и руку мне — чмок.
— Да, Васятка, вот деньги тебе на бензин, свези ты меня Христа ради в Серебрянку, — отдала Варвара Степановна синий платок в уголке которого были завязаны 150 рублей, собранные ее четырьмя детьми на новое пальто. А на что ей новое пальто, в магазин выскочить и старое сгодится, а вот в деревню съездить сейчас ой как надо. Сердцем чует.
— Мать, ты что все бубнишь себе под нос. Пошла бы телевизор посмотрела, — неловко сунул он платок в карман.
— Ну слава Богу, взял, значит, отвезет, — с облегчением вздохнула мать. А может сказать сыну. Да Николай просил унести тайну с собой. Как тут быть? Кабы кто подсказал…
Мысли же голубями белыми выпорхнули на свободу и в Серебрянку…
— Варвара Степановна, чем же это так пахнет от вас? Голова кругом, — оттаптывая ноги, ведет по кругу светловолосую, безудержновеселую хозяйку дома важный директор МТС и не замечает, что жена его и Николай — муж Варвары — ничего и никого вокруг не видят. А для Николая — только воздух вечерний серебристый, только музыка непонятная и ее глаза раскосые: «Не могу я без тебя, не могу, бедуиночка ты моя, погибель нежданная…»
— Что ты говоришь, не смей. Я без тебя тоже умру. Никого не люблю, только тебя, да сожгу я тебя и сама пропаду. Знаю, что сожгу, да видно уж соломы, что горит, от пожара не уберечь…
— Директор, слышишь, директор, я твою жену люблю, — смотрит сумасшедшими глазами Николай на гостей.
— А что ж, давай меняться, мне твоя Варюшка слаще пряника медового, — смеется директор.
Как вечер прошел, солнышко-мать совестница за гору ушло, уж и не помнит Варвара Степановна. Только помнит, что испуганные гости разбежались и поползла по деревне сплетня о чуде-чудном: ушел Николай с той, с черной.
— Ой, сердце мое, лопни… А дети мои сопливые, говоришь, а от меня, говоришь, коровой пахнет? — как в бреду, раскачиваясь пытает Варвара директора.
— Голова у меня кружится, Варенька, полынью ли, ландышем ли лесным пахнешь, не пойму, а волосы какие мягкие…
— Господи, где они? — безвольно последним беспомощным движением отталкивает от себя Варвара настойчивого директора. — Пропади ты пропадом, любовь моя, никому не нужная… Замараю, затопчу, по ветру развею… Что он говорит? Что я делаю?…
Теперь понятно, почему эта стрела каленая потянулась к моему мужу: слаб директор. Не чета моему. Горе мне, горе. Ой, сойду с ума, ой, мамочки. Да что же нам делать? Да как же теперь жить. Эта еще назола на меня.
— А ничего, ничего, голубь мой, не переживай, это бывает у мужиков, не переживай, — ну как его оттолкнуть постылого в такой момент, ведь навсегда будет немужик. За что мне такое горе-то, мало своего.
Стирая свои слезы, она гладит жесткий ёжик нечужого, по странной прихоти судьбы, этого беспомощного и испуганного своей неожиданной слабостью, обычно такого уверенного человека. А как хотелось бы на него выплеснуть боль свою, крикнуть, чтобы убирался и никогда на глаза не попадался, чтобы… Да как же можно, вон он какой… еще руки на себя наложит…
— Я не знаю, Варенька, что это со мной… Так уж ты мне желанна, такой нежностью меня затопило, что и не мужик я, — ищет он защиты от себя в женщине: помоги, мол.
И женщина — праматерь проснулась и стыд развеяла, и обиду усыпила, и звезды потушила. Спасла ему веру в себя. Благодарный, потрясенный нежданным чувством, безобиднее дитя народившегося шептал:
— Не отдам я тебя никому. Не знал я, что такое женщина до тебя, поверь мне, не знал. Светлая ты моя. Кто бы мог подумать, что от материнства тело таким сладким делается… За что мне такой незаслуженный подарок… — спрятал он лицо в мягких коленях.
А у нее?
— Может утопиться? — мелькнула шальная мысль, но заплакал ребенок где-то в соседнем доме и вспыхнула далеко теплая точка — дети. Вот в чем ее спасение теперь от этой беды — перепутаницы.
— Да может и не все горе-горемычное: вину Николая на две доли разделила, не так ему горько будет просыпаться от угара этого. Одно жаль: не ждала, не гадала, что этому бедолаге дорогу перейду.
— Варенька, я деток твоих любить буду, да я их уже люблю, — шепчет в колени прирученным медведем чужой человек, зачем-то ставший родным.
— А они ведь сопливые, — не удерживается Варвара, — ты ведь брезгуешь их.
— Они часть тебя, а мне теперь никого дороже нет.
Как спать уложила, как сама после того половину себя на слезы источила и уснула под утро, как на утреннюю дойку сбегала… Все слилось в одну тоску лиловую.
Из района начальство приехало разбираться в их разврате, а она как во сне жила день за днем: кто жалеючи смотрел, бабы же некоторые вслед плевали, а директор совсем ополоумел: после дойки с цветами у коровника встречает. Вот ведь нехотя с ума свела. Все как во сне, а душа от горя сморщилась, все удары на себя принимала.
Начальнику строгому отвечала:
— Я виновата, не виноват Николай, он просто от самолюбия с ней… Я это, не слушайте его… Я с директором-то закрутила.
— Как же вам не стыдно, дети у вас, о них подумайте, а мужа вашего из партии погоним…
— Нет, милый, нет, родимый, ему из партии никак нельзя, ему уж лучше умереть, это я знаю…
Три месяца в этакой мясорубке. А тут еще тобой, Васятка, забеременела. Директор чуть только не летает от радости:
— Пусть из партии гонят, пусть все в тартарары летит, мне уж за сорок, войну прошел, а жизнь впервые меня отцом решила сделать.
— Вот такая у нас перепутаница получилась, Васенька, сыночек, ты слышишь?
— Ты что-то мне сказала, мать? — недовольно нахмурил брови Василий. — Куда значок с гербом города Львова подевался?
— Да куда ж ему деться, кому он нужен.
— Не люблю я, чтобы через плечо заглядывали…
— Ну не буду, не буду, — виновато склонила голову набок Варвара Степановна.
— Иди, мать, спи.
— Да уж скоро, сынок, вот только в Серебрянку свози, отцу твоему душу на покой надобно отпустить…
— Заладила свое… Отвезу я тебя. Иди, не мешай…
После молчаливого ужина, прибрав со стола, мать тихо присела на краешек стула. Сын опять возится со значками. Они долго молчат. Но потом почему-то шепотом мать начинает говорить:
— Как-то утром раздался стук в дверь. Кому было к нам стучать. Директор в свой МТС ушел, а мне, хоть тошнехонько, но тетя не придет за детьми приглядеть. С чего это я и не знаю: «Заходи, — говорю, — Николушка». Низко склонив голову, словно не сам дверь рубил, вошел Николай. Худющий, бледный…
— Я — за документами, в район вызывают. Наверно, погонят меня из председателей… Из партии.
— А може еще ниче, обойдется, — метнулась сердцем к нему.
— По детям соскучился. А где мои документы? — отводит глаза.
— Да вон они, твои документы, в рядок на полатях лежат, завыла вдруг впервые за все это время я.
— Думать мне велено, да с решением приехать…
— Думай, — высохли слезы мои от сочувствия к единому моему.
— Вот дура баба, что мои печали по сравнению с его бедой. Ушла я на дойку, вернулась, а он словно уснул, все так же сидит на лавке.
— Простишь ли ты, Варвара?
— За что же мне тебя прощать? — всплеснула руками.
— А примешь назад? — все так же в пол глядя, не поднимая головы.
— Верить счастью не могу, любый мой, — руки парализовало и слезы не вытереть.
— Не упрекнешь никогда?
— Господи, за что? За эту вот муку?
— Одно теперь тяжко вспоминать, Васенька, как мой директор быком раненым ревел, как решение мы ему свое сообщили.
— Руки наложу на себя, детей отдайте!
— А ты уезжай и жену увози… от греха, — отрезал директору Николай.
— Уехали они. Да недолго победовала наша чернавка. Сгорела в том же году, зачахла. Вот ведь как мы — бабы любить умели. Горько было, томно было, больно было, но прошла боль, горечь осела. Родился ты, Васенька. Любимцем был, а потом Петенька. А отец все работал, так на работе его смерть и застала. А когда ушел Николай, приехал со своей второй женой директор. Купил в Серебрянке дом под дачу.
Одно меня мучает, Васенька. Зачем я согласилась на такую расправу над их любовью. Ведь, как в чистый четверг не солгу: не столько ради детей, сколько ради себя, любви своей согласилась, чтобы вернулся… Николай-то… Вот ведь какой грех… А директор мой со второй женой деток нарожал, а все про моих при всякой оказии расспрашивал. Да с тебя, Васенька, глаз всю жизнь не спускал. Как отца-то хоронили, просил моего соизволения, признаться тебе. Да не позволила. А на днях заезжала ко мне соседушка, как ты на работе был. Плох, говорит директор, просил заехать проститься. Сынка, ты слышишь? В Серебрянку мне надобно, сынка!
— Ты что, мать, помешалась со своей Серебрянкой, поедем в следующий уикенд. Я еду завтра по делам, мне один мужик обещал значок из Ватикана, с Христом Спасителем. Так что потерпишь со своей Серебрянкой.
Когда-то это была деревня Всполохи. Почему ее так назвали? Может, потому, что утром солнце из-за взгорка так играло, как в иных местах только на Пасху бывало — так бабки говаривали. А может, потому, что уж ежели бывали грозы в этих краях, то казалось, что сам Илья пророк либо прогневался и согнал все грозовые тучи сюда, либо своей молодецкой удалью похваляется: сидит да в усы улыбается, видя, как бабы и дети, словно мыши, в укромные углы забиваются… Эхе-хе… «Непершпективная» теперича деревня-то.
Ерофецч задумался, и горькая улыбка чуть смягчила его красивое лицо мятежного Аввакума. Вот уже три года бобылюет Савел, а на прошлой неделе решил присвататься, пень трухлявый, насмешил курей. Вспомнил он свою досаду, и заныло в груди.
Любят на селе дурачков и легко рядят в них всякого, кто на весь мир не похож. Не со зла, а чтобы долго-то не разбираться: странный ли, глупый ли, а может, блаженный. По доброте своей и спрос с них иной: за все заранее прощение всеобщее. Вот и Лушка, Лукерья Дымова — чудная… Мать все ее девичьим тайнам, наукам житейским хотела обучить, а она сядет на корточки около цветка какого-нибудь и смотрит на него с таким серьезным видом, что мать в досаде пнет ее по пути, крутясь в своих неизбывных делах: «Проснись, тетёха!»
Муж попался Лушке деловой, все горело в руках, и хоть любил Лушку, но так и пристало к ней материнское прозвище, так и звал жену тетёхой. Двое детей их, все в отца, деловые и смекалистые, иронически поглядывали на мать. А та то все стены в избе распишет, то печь разрисует, а то ворота людям на смех такими узорами изукрасит, что хоть из села беги.
Но надо сказать правду: любил муж свою странную Лушку. Так иной раз завернет на нее что-нибудь, вроде: «Ах, ты, куле-муле, собачий абрикос». Когда и покрепче чего-нибудь скажет, а так ничего, терпимый мужик.
У Ерофеича сына в армию провожали, когда споткнулся он первый раз о глазищи ее зеленые. Она и на него смотрела, как в детстве на цветок, серьезно и внимательно.
— Чего, али узоры на мне увидела, бабонька? — нахмурился он, чтобы оторваться от глаз ее смутных.
— Красивый вы, Савел Ерофеич, мне хочется вас нарисовать, знаете, как на иконе лики пишут.
Невесть что сделалось с Ерофеичем, как в улье палкой разворошила она душу его. Войну прошел, много повидал, но чтобы от женского взгляда ноги отнялись…
Но сильный, характерный был человек Ерофеич. Заставил себя беду свою превозмочь, сны из души с ее глазищами зелеными вытравил. Но один сон так-таки и помнится ему.
Будто порчу кто на него наслал, и высох Ерофеич, как тростинка. Ни сил, ни мочи. А бабка Агапиха, ворожея деревенская, и говорит: «Если найдется какая смелая молодица, да в полночь сходит на речку и зачерпнет воды в том месте, где луна рака осветит, и донесет в ладонях, да окропит той водой хворого, так немочь и отстанет». И видит Ерофеич, будто Лушка в лунную ночь идет в белой рубашке к речке. Глазищи, как тогда, на проводах Витькиных. Дошла до воды, глянула, а от лунной дорожки в разные стороны рыбешки. А вот и рак. Почерпнула она в ладони воды той, а луна заплескалась в рукотворном озерце. Но только спиной к реке повернулась, как заголосил дотоле молчаливый лес, засвистали, загоготали голоса неведомые.
— Оглянись! — несется слева.
— Берегись! — слышится справа.
— Нет-нет, я донесу, я спасу тебя, любимый, печаль моя тайная.
Сучки под ноги попадаются, ветки хлыщут по лицу, а в ладонях не луна, а харя жуткая корчится от смеха сатанинского и крючковатой рукой грозит. Все лицо ветки поисхлесгали, всю рубашку сучья изодрали в клочья, но переступила через порог Лушка с полной пригоршней воды и окропила Савела, и налились его мышцы силой, а сердце его наполнилось такой нежностью, такой любовью ас странной Лушке, что не забыл он этого сна и не забудет во веки вечные.
Жизнь бежит… Эх, кабы чуток помедленнее. Вот уж не первый год Лукерья вдовствует, но даже старость особенный рисунок на лице ее вывела: морщинки застыли в вечной улыбке. А улыбка у нее особенная. Губы виновато силятся сложиться в улыбку, но глаза остаются грустными, и лишь когда улыбка все-таки замирает на мгновенье, все лицо озаряется изнутри. Колдунья, как есть колдунья…
Все думал Савел: что же сон тот вещий значить может? Да жизнь все разобъяснила.
Когда колхозного коня у него украли, а самого Ерофеича арестовали как врага народного, колхозную собственность изведшего, жена с детьми в стороне стояли, как его под конвоем в телеге везли. А Лушка вдруг принародно бросилась к нему на шею и заголосила тонко-тонко, аж в ушах зазвенело. И кажется теперь Ерофеичу, что она именно те слова и говорила, что пригрезились ему во сне том: «Любимый мой, печаль моя тайная…» Муж на что уж ко всем ее причудам привыкший, но и он ошалел: «Ты что, баба, рехнулась?» Схватил ее, оттащил, а она, как заяц раненый, верещит высоко-высоко. Так этот звук и стоял в ушах Ерофеича все пять лет, пока не попал под амнистию, а бывало, что жить не хотелось, веру терял. Вот тут и толкала его в сердце тоска по дому, по Лушке. Вечной душе скиталице.
Да, в веселое время вернулся в родные Всполохи Ерофеич: все поля кукурузой засажены.
Встретила его околица шепотом кукурузы да, как знак недобрый, береза без листьев у дороги. Помнил Савел ее с детства. Не было краше этого дерева во всей округе, но, видимо, попала в него молния, да сильный ливень залил вспыхнувшую живую белоствольную свечу в два обхвата. Теперь так и стоит она без листьев, с ободранною корой.
— Ну, здравствуй, родимая, — прижался к теплому от солнца и словно живому стволу Савел.
А кукуруза все шептала что-то. Какое странное растение. Жуткое беспокойство навевало шуршание этих вечно тревожных листьев. Со всех сторон подступала к деревне кукуруза и все шептала, шептала. Казалось, стоит только вслушаться, и земля откроет какой-то секрет Савелу, он и хотел, и боялся правды той.
— Никак охренели односельчане, на кой ляд на нашей северной стороне кукурузы столько, не вызреет ведь.
Зачастил отчего-то Савел к березе. Раз пришел, другой, на третий принес с собой топор, чтобы стесать лишнее со ствола. И открылось всем то, что виделось Савелу в причудливо изогнутом стволе: женщина, которая была и его уже ушедшей матерью, и горемыкой сестрой, брошенной женихом, и утопившей свой стыд в речке, и Лушкой, и самой деревней его, взмахнувшей платком, то ли в прощании с кем-то, то ли в приветствии кого-то, идущего где-то там, в невидимой Савелу дали.
Попал Ерофеич прямо из тюрьмы да за стол. Сын Витька после сверхсрочной женился на Наталье, Лушкиной дочке. А та и лицом, и статью — в мать, а в отца — верткая и хваткая. Ну, чисто черт в юбке, глазом не ухватишь.
— Вот и породнились, Савельюшка, сватьюшка мой дорогой, — только-то и прошептала Лушка, но опять запело что-то в душе Ерофеича, которая, казалось, уже и чувствовать что-нибудь, кроме боли да тоски по Лушкиным глазам, ничего не умела.
На второй день гуляли у невесты. Лушка с мужем вышли с хлебом-солью встречать молодых, бабка Аксинья сняла икону из красного угла, и что-то поразило Савела в лике Божьем, да за суетой отвлекся он и забыл об иконе.
Не было лучше плотника на селе, чем Савел. Да что там в его деревне, ни в Пречистом, ни в Пантелееве не было лучшего. Но все стало валиться из рук у мужика. До такой глупости дошел, что решил к Агапихе сходить: тоска стала изводить. Как в том сне сохнуть начал. Самому стыдно: сын скоро дедом сделает, а он, вишь ли, любовью занедужил.
Несколько дней маялся. Чем больше думал, тем дичее ему казалось собраться к бабке Агапихе. А потом плюнул на все «удобнонеудобно», пошел. Так-таки из мастерской и пошел…
— Куда на ночь глядя? — привычно спросила жена, но он только махнул рукой.
Хороши Всполохи поздним вечером. В окнах свет, приятно с холма на холм идти сквозь высокую траву, не по большаку, а тут, за избами. Вон там, за последним холмом, ее дом.
— Может, последний-то ум в тюрьме отбили? Кто узнает, засмеют…
В окнах Агапихи не было света, но она сама сидела в палисаднике перед домом под большой березой, на завалинке.
— Ну, чего, милый, зачем тебе Агапиха понадобилась? — не поворачивая головы, спросила она глухим’ голосом, и Ерофеич растерялся. Что он ей может ответить…
— Занозу можно вытащить, нарыв тоже назреет и прорвется, а слыхал ли ты, чтобы сердце вырывали, али душу из живого человека вынимали. Ох, молодежь… Душа зацветет, как райский сад, а они готовы повырубить, а без муки и там человек не нужен, — она показала дрожащей рукой куда-то в небо ли, в вечность ли…
— Награда это тебе великая, видать, за муки твои незаслуженные, а ты избавления ищешь. В небе и то сияет какая-нибудь звезда ярче прочих, вот так и люди, когда любовь в них поселяется.
— А на что мне она нужна, что мне с ней делать? — потерянно спросил, уже не ожидая ответа, Савел.
— Хранить, сокол мой, хранить, как Антип-кривой свой единственный глаз хранит.
И хранил… хранил. Антип-то меньше свой глаз берег: больно был задирист, все в драку лез и под единственным глазом синяк не однажды нашивал. Так, может, никто бы и не узнал о его любви, да только случилось так, что…
…Суровая выдалась зима в том году, такая была только в годы войны. Председатель отдал приказ разобрать церковь на дрова, а кому, как не Савелу, плотнику разбирать ее.
— Глянь там, может, что сгодится в работе, а коли ничего ценного не осталось, так Ванька Шалый подкатит на тракторе и разваляем ее в айн момент.
В первую секунду, вроде, что толкнуло в сердце: мать с отцом здесь крещены, самого тут поп Савелом нарек, потихоньку от всех бабка перекрестила и детей его. После смерти попа старухи как-то поддерживали церквушку на свои скудные гроши. Но ведь и скотину жалко: пооколеет от мороза.
Утро солнышком улыбнулось, от мороза снег скрипит так, что, кажется, слышно на четыре версты окрест. Церковь на взгорочке с покосившимся крестом словно в кручине великой. Тихо кругом, и деревья в инее насупились. «Чего это я, — ругнулся про себя Савел, — мерехлюньдии развожу. Все одно, не сегодня-завтра завалится». Да что-то в голову полезли россказни бабские: мол, вон в Пречистом в церкве-то сделали баню, так там какие стали чудеса твориться. В клубах пара, как только потише, да поменьше народа, все одно и то же видится бабам: женщина с младенцем на руках сидит, покачиваясь из стороны в сторону, и слезы бесконечно с лица ладонями утирает. В баню народ не хочет ходить, хоть закрывай.
— Тьфу ты, — сплюнул в сердцах Савел, — как баба, едрена вошь!
Не знамо почему бабка вспомнилась, то ли такая же черная от времени, как эта церквушка Успения Богородицы. В ней и раньше угадывалось что-то женское, округлое, а теперь и вовсе древней старухой присела она на холме.
Савел хотел сбить амбарный замок, но оказалось, что не заперто. Он вошел в церквушку и удивился: не было в ней того запустения, каким веяло от нее снаружи. Все было чисто и прибрано. Ерофеичу показалось, что даже все иконы на месте, а он слыхал, что какие-то заезжие супостаты разорили иконостас Успения. Иконы мастеров семнадцатого века повыворачивали с мясом. На продажу, видать.
Опять, как и в детстве, Савел испытал все то же странное чувство собственной малости. Его всегда подавляла обстановка церкви. Может быть, даже самому трудно признаться было, что стыдно ему перед этой красотой. Неизвестно почему, но стыдно. Потому не заходил сюда с самого детства. Вспомнилось, что от церковного песнопения он всегда плакал, а бабка шептала:
— Вишь, как душа очищается, милочек…
Сколько прошло времени, Савел не мог сказать, ноги словно приросли к отскобленным добела половицам.
Савел подошел поближе к иконостасу.
— Никак. Лушкина работа?
Во всех лицах святых он угадывал свое обличье, то в молодости, то в пору возмужания. Даже братья Борис и Глеб, великие мученики, — это он, опять-таки он, после тюрьмы. Но не это было самым странным ли, страшным ли, а скорее — именно чудным. Он увидел свою жизнь ту, что прожил в своей душе тайно. Он вгляделся в лицо Богородицы-Лушки и младенца на руках ее, Лушкой и им, Савелом, желанного, но так и непущенного в свет, младенца. Горячо стало щекам Савела. Он провел заскорузлой ладонью по бороде, уж не плачу ли я, огарок никчемный. И опять откуда-то сверху голос бабки Маланьи со своим:
— Ничего, милочек, ничего…
Очнулся он от тарахтенья трактора и от гомона людского. Это не церковь, а его, Савела, душу хочет сейчас переехать Ванька Шалый. Савел выскочил на улицу и от картины, открывшейся его глазам, кровь застыла в жилах: на самом тихом Ванька с вечно пьяной улыбкой приближался к церкви, а в двух метрах от него лежала на снегу Лушка. Народ застыл, а Лушка, как ноги матери, гладила шершавые бревна и опять, как тогда, верещала высоко, доставая самое сердце своим криком. Савел хотел бежать, но как в страшном сне, не мог… И крикнуть не мог. Только когда трактор подъехал вплотную, мужики и Савел наконец ожили.
— Ты что, антихрист, делаешь! — закричали бабки. Савел подбежал к Лушке, в самый последний момент выхватил ее из-под трактора, но, как потом оказалось, хоть была Лушка в валенках, все-таки стопа раздробилась. Так с той поры она и стала прихрамывать.
Как ни уговаривал Ванька Савела посадить Лушку в трактор, но он никому не отдал ее. Так на руках и нес до больницы, и никто не посмел на селе судачить.
С каждого двора после того случая принесли к церкви дров, кто сколько мог.
Озлобился было Ерофеич в тюрьме. Хорошо еще закваска деревенская крепка, не дал себя поломать уголовникам. Да к тому же вскоре перевели его к политическим, на лесоповал. Сколько молчал угрюмо Савел, а тут его разговорила пичужка одна большеглазая — художница.
«Видать, по ошибке, как я, попала», — думал Савел, слушая, как она что-то напевает или смотрит вокруг себя, ну, чисто Лушка. А то прутик возьмет и на снегу рисует.
Однажды прислушался Савел.
— Что это, песня такая?
— Нет, это адажио Альбинони. Мне кажется, это музыка небес, звездная мелодия. Знаете, когда в детстве смотришь с маминых рук в небо и уже себя понимаешь.
— Ах, ты, пичужка этакая, где ж ты слова-то такие берешь?
И не однажды просил Савел напеть ее, и казалось ему, что этой музыкой и живет в его душе Лушка.
Охранник один прыщавый излыгался над девчушкой, как мог, чуть что — прикладом.
Аспид, где такой мерзостью и напитал он свой куриный мозг, — такую грязь изрыгал. Вольнонаемные глаза отводили, а Савел вставал перед охранником и так скрипел зубами, что отступал, выругавшись, этот двуногий скот. Как не лопнуло сердце Савела, когда узнал он: жеребцы эти безмозглые к себе в охранку дите это чистое с детскими глазами затащили на всю ночь, а она утром в бараке себе вены перегрызла.
— Лушка, выходи за меня…
А что он тогда ей шептал, когда нес на руках?
— Понял я, все понял, Лушенька. Ты потерпи, потерпи. — Видел он, что она все больше и больше бледнела от боли. — А как родимся в следующий раз, так я не поспешу, не прогляжу тебя, дождусь, пока подрастешь. Веришь?
— Верю, — крепче обнимала она его за шею.
— А ты мне деток родишь…
— Сколько Бог даст, столько и рожу…
А потом, закусив губу, она молча плакала, согласно кивая головой на все его слова.
Может быть, они оба бредили тогда? Но только у Савела такое чувство было, что эти минуты, да еще тогда, когда он увидел их сына на иконе — лучшие в его жизни.
Тяжело было клейменым жить среди односельчан.
«Иде ж он прячется, этот самый главный вредитель, — думалось ему, — который голову всем задурил? Как же так получилось, что Всполохи стали кладбищем еще при их жизни? Как же получилось, что дети их бросили отчий дом, погост дедовский и, как перекати-поле, по миру разметались?»
Где они все, всполошане? Неужто и его холм могильный ветер развеет? Где найти этого вредителя, что в этом виноват?
А иной раз приходила страшная мысль: а как же он сам, «комсомолец хренов», головы не повернул, когда из их села всполошан семьями увозили, что ж дети-то малые в душе его язвы не выжгли глазами своими, слезами наполненными? Неужели только тюрьма правду открыть может?
Но самое страшное время пришло к нему, когда понял: он сам и есть первый вредитель, не с кого спрашивать, с самого себя спросить должен. И детей нельзя было отпускать из родного дома, и не смел молчать тогда, когда друга детства с семьей из села погнали. Чего молчал, когда скотину всю извели, когда пузатый начальник отдавал команды — когда им, детям земли, сеять, пахать, косить?
Когда врать начал себе? Не тогда ли, когда под рубахой крест носил, а в кармане — комсомольский билет? Или тогда, когда этого стесняться перестал и в привычку вошла жизнь двойная? Да и только ли у него она была двойная?
Вот говорят, что в селах страсть такая твориться стала: стучит, бьется под полом, в окна, в двери ломится невидимка таинственный. Савел знает, что это такое: души брошенных предков, души из затопленных погостов стучат. Не даем мы им отдыха, вечного покоя, тревожим их, забываем о них; пока еще не поздно, напоминают они нам.
Да что там души умерших — своих-то душ при живом теле не бережем.
Вот уже третьи сутки молчит Лукерья… Оно и понятно: на старости лет жениться задумал. Что Витька с женой скажут?.
Но не ведал он, что Лукерья затаилась оттого, что не знала, как ей быть. Вот уже три года семь баб и Савел живут в брошенной деревне. И три года каждая из баб живет в надежде… на что? Да, как ни кажется странным, но именно оттого, что рядом Ерофеич, не забывают бабы о том, что они женщины. Глядишь, нет-нет да и обнову справит то одна, то другая на свои скудные гроши. Раньше в клуб так не собирались по молодости, как нынче на посиделки. Сильна косточка женская. Платочек ли новый кто наденет, все подметят подружки. Опять же и заботу есть по ком справлять… Рубаху Акимовна на праздник новую Савелу сошьет, а на день рождения, получив не больно большие деньги за рукоделие свое от посредника с плутоватыми глазами, уговорили Лушку, как самую младшую, съездить в город и купить сапоги для Ерофеича. Да чтобы-хромовые. В Доме быта надо спросить, кто из старых сапожников жив, чтобы из товара первосортного и со скрипом.
А как же она ему ответит? Жизнь-то под горку уже давно, да с такой скоростью к подножию катится, — не остановить. А самое трудное — это, как она подружкам скажет, ведь к детям подадутся в город, с родного места стронутся, а им нельзя без Всполохов, не будет житья, помрут.
Ночи боялась Лукерья. Как только ляжет, вся жизнь перед глазами. Грех жаловаться: у иных была хуже бабья судьба. Ведь Василий не обижал, да и дети сейчас нет-нет, да и пришлют то рубликов десять, а то и подарочек какой передадут. Ну, а что всю жизнь мать всерьез не воспринимали, так что ж, видать, такая ее планида — в чудачках прожить.
Светлой такой, тревожной, давно не была луна, не давала она уснуть.
Измучилась, извелась Лукерья и решила посоветоваться с бабами.
— Чего это ты, как на Пасху, напекла? — втянув душистый запах остреньким лисьим носом, спросила Марфа Игнатьевна, в их малом миру всполошанском что-то вроде старосты. Бабы за всяким советом спешили к ней. Мудра, хитра, оборотиста. Это она додумалась узнать, сколько же их кружева стоят да на сколько их обманывает этот заготовитель хитротлазый. И за игрушки, которые вырезал Ерофеич, а Лушка раскрашивала, вообще они стали получать вдвое больше, как припугнула она хлыста этого, что другому будут продавать.
— Как мне быть с Ерофеичем?.
— Приеватался-таки, — всплеснула короткими толстыми руками Марфа Игнатьевна. — А я уж и то думаю, что это он так долго ждет. Ведь известно, что Бог дремал, когда вас судьба с другими паровала.
Лушка слушала ее, не поднимая глаз.
— Ну и что ты решила? — строго, как свекровь, спросила ее Марфа.
— Не знаю, как мне быть. Какие уж мы муж с женой, так бы дожили срок свой, соседствуя, и вот еще… сватовья мы… Грех, наверное.
— Да, — протянула Марфа, щуря маленькие черные глазки. — Вот то-то же незадача… невеста.
— А Савел говорит, что он только хочет мне свое последнее дыхание передать, — заторопилась Лукерья и покраснела. — Да и мне тоже страшно без него умереть.
— Нет уж, милая, ты от меня совета не жди, это только тебе самой решать.
Как же быть? Не сходить ли к Агапихе? И побрела Лукерья по зарастающей на безлюдье тропинке, мимо изб с заколоченными окнами, стараясь не глядеть на них.
Непонятно, отчего так дичает дом, оставленный хозяевами. Кажется, что ничего не изменилось, но больно глазу от беспросветного сиротства еще крепких изб.
— А, проходи, Лушенька, — по-матерински, назвала ее старая знахарка. В ее избе пахло травами и покойно было, как в материнском дому.
— Я… проведать… — смущенно проговорила Лушка.
— Ну что ж, и проведать — тоже хорошо, — добро глянула из-под лохматых бровей огромными черными глазами Агапиха.
Лукерья не знала, как начать разговор, а Агапиха молча, с деревенским откровением, нежно разглядывала гостью.
— А давай чайку с травками изопьем, — предложила знахарка.
— Да, — словно спохватившись, заторопилась Лушка, — я вот и пирожков принесла.
За чаем, вроде бы, легче стало говорить.
— Так ты пришла, чтобы правду узнать и совет выслушать, или сна-обмана надобно?
— Совета и… правды. — И похолодело сердце: глаза Агапихи смотрели вроде бы на нее, но в то же время куда-то далеко сквозь нее.
— Знаешь ли ты, моя касаточка, что счастье — это не только одна радость, — но, словно спохватившись, Агапиха сама же добавила: — Да уж ты-то как никто другой это знаешь…
А по крыше застучал дождь, и гроза, невесть откуда взявшаяся, ослепила и оглушила баб.
— Боже спаси и сохрани, — привычно закрестились они. От раскатов грозы дрожали стекла в окнах.
Но гроза быстро ушла в сторону Пречистого, и только фиолетовые всполохи трепыхались в ослепшем без звезд небе.
— Поди, принеси воды из родничка.
Пока Лукерья сходила за водой, Агапиха растопила воску и, посадив Лушку у дверного косяка, поставила ковшик с родниковой водой ей на голову, вылила расплавленный воск в холодную воду.
Застывший кругляшок она взяла в руки и долго молча разглядывала, что-то шепча себе под нос.
— Глянь-ка, голубонька, сама, у тебя глазоньки-то позорче моего будут…
Лушка взяла еще теплый воск и глянула на причудливый рисунок. По раздольному половодью огромной реки вдаль плывет лодка с согбенной мужской фигурой, а над обрывистым берегом-криком застывшим — женская фигура.
— Да, милушка, совет тебе твое сердце даст. Иди, голуба душа, иди, родимая, — чуть подталкивая, помогая надеть кожушок и платок, проводила Лукерью хозяйка.
— Ну что ж, коли судьба моя проводить его, я провожу, — тихо прошептала Лукерья и ушла в темноту.
Когда Лушкина фигура растаяла в ночи, Агапиха прошептала непонятные слова:
— Не снесет он восхищенья, не снесет. Разучила его жизнь радоваться…
— Ой, бабоньки, вечер пропал, — засуетилась Степановна — хозяйка дома. Она нажимала на все кнопки, но экран так и не загорался.
— А сенни как раз «Знатоки», — сокрушалась Карповна.
— Можа че антенна, — подсказывала Катерина Умная. Прозвали ее так за умение пересказывать телепередачи, повторяя слово в слово. Правда, текстов она не понимала, но память у нее была, как магнитофонная лента.
— Пошли в клуб. Там дежурит Кандыба. Если Анфиса попросит, то он нам не откажет.
— Не буду я просить его, — ответила Анфиса.
И старухи начали медленно расходиться, коль сказала, что не будет просить, значит, не будет…
Почему иногда приходит в жизнь человек, который словно сияние вокруг себя излучает. Только заневестилась Анфиса, как все парни словно сговорились, вытоптали к ее дому тропинку. А она не замечала. Да нет, не притворялась, не замечала. Потому, что ей и в голову не могло придти, что из-за нее ссорятся давешние дружки.
Вот и сейчас, как все старушки, повяжется платочком, придет, посмотрит телевизор, иной раз что-то вяжет, а потом с легким наклоном головы скажет спасибо и уйдет, — не вытянешь лишнего слова. А если с кем из баб заговорит, то та с гордостью поглядывает на остальных: со мной, мол, сама Анфиса разговаривает. А она о чем? О чем-нибудь жизненном, обычном…
Только-то и могли сказать о ней необычного бабы, что она никогда ни перед кем не склонила головы, не соврала ни для дела, ни для бабьего удовольствия.
Долго вообще Фиска особняком жила: муж как демобилизовался после войны, она за ним как за малым дитем ходила. В общей бане не увидишь, все свою крохотную топила, да его парила. Все нутро Харитон себе простудил: сутки в болоте поздней осенью от немецкой погани скрывался. Вот и вернулся домой полным инвалидом. Ох и капризный же он был в последнее время, а она даже и не обижалась. Начнет бывало его намывать, а он как увидит ее обнаженную, так прямо его словно бес шпиганет: «Ну и срамница ты, Анфиска, чего разгонишалась, тьфу, охальница», — отвернется с ненавистью.
— Так ведь жарко мне, а чего ж мне срамотиться, чай ты мне муж законный, — ответит она ему как дитю неразумному.
Может быть оттого, что не рожала, ее тело было совершенно девичьим. Харитону легче было бы видеть ее дома в привычной темной, соответсвующей ее возрасту, одежде, в старушечьем платке, который прикрывал ее совершенно по-молодому пушистые, живые пепельные волосы. Здесь же в бане он бывал просто уничтожен ее неувядающей красотой. Она словно сама понимала пугающую однолеток моложавость и пряталась за этой нелепой одеждой, завязывала платок до самых глаз.
— Черту душу, наверное, продала, — продолжал он, умирая от унижения, когда она его иссохшее тело нежно похлопывала березовым веником. — У, бесова невеста, вон черт оставил тебе метку.
— Дурачок ты, Харитон, — эта родинка у меня с детства, да и зачем черту такая невеселая душа, он бы себе каку-нибудь помоложе и повеселей нашел.
— А чего это ты такая невеселая? — зло спрашивал Харитон. — Что мужик не подохнет никак, чтобы хахаля найти.
— Господь с тобой, какой хахаль, — в мои-то годы, чай скоро пятьдесят! Да ведь я уже давно и не баба, — совершенно беззлобно отвечала Анфиса. — Это тебя болезня так корежит, а ты ей не поддавайся, не расти зла в душе, а то сил не станет с болью бороться.
А когда Харитон умер, стала она иногда приходить на посиделки. Только вот раньше бабы сказками да бывалыцинами вечера скрашивали, а теперь на телевизор весь вечер смотрели.
— Ну че, — спросила Катерина Умная, — пойдем что ли, Иваныча попросим, чай пустит посмотреть.
— Опять начнет кочевряжиться, — вздохнула Салтаниха. Но вместе со всеми поднялась, да тут вернулся хозяин дома.
Гостьи суетливо засобирались. Хоть уже давно он не был председателем колхоза, а все по-прежнему побаивались его бабы.
Одна Анфиса не засуетилась, не заторопилась. Как всегда приветливо и решительно на долю секунды подняла глаза и певуче сказала:
— Здравствуйте, Авксентий Никитович.
— Здравствуйте, товарищи бабы, здравствуй, Анфиса Степановна, спасибо, что помнишь имя, а то все Семен и Семен, я уж как собака, потерявшая хозяина, на новое имя откликаюсь. А что это вы при мне не сидите, разбегаетесь, что это я вас так напугал?
Авксентий был настоящим русским богатырем, седая шевелюра, широченные плечи, а из-под бровей сверкали молодой удалью синие, детски — синие глаза.
— Да вот телевизор чтой-то у нас барахлить начал, — повязываясь платочком пояснила Семеновна мужу, — пойдем попросимся к Иванычу.
Анфиса внимательно рассматривала фотографию над пышной разубранной кроватью с горами пуховых подушек, накрытых тюлевыми накидушками:
— Какие вы тут молодые, да красивые.
— А мы и сейчас еще хоть куда, — молодцевато выпрямила Авксентий.
— Что правда, то правда, — со свойственной ей прямотой ответила Анфиса, — ты еще сокол хоть куда.
— Ой, уж сокол, — ревниво поджала губы Семеновна. — У этого сокола вся голова, глянь, — белая.
— Его это не портит, — кротко ответила Анфиса, и Семеновне стало неловко за себя: уж что-что, а порядочность Анфисы на селе была известна всем.
Забулькал самовар на некрашеном, не покрытом скатертью, а по деревенскому обычаю вымытым и выскобленным до белизны столе.
— Давайте-ка, бабоньки, попьем чайку, да побалясничаем, а то словом некогда перекинуться из-за этого чертова ящика, — неожиданно предложил хозяин дома. Старухи в нерешительности затоптались у порога: неловко было отказывать ему, а там — «Знатоки». Но Анфиса все же сняла галоши, стеганку, села к столу и недовольные собственной сговорчивостью бабы тоже по одной уселись вокруг самовара.
— Вы переживаете, что кина не посмотрите, так я вам расскажу небылицу одну, а вернее, кино, да не пришлось мне его до конца досмотреть, вот сколько живу, а все думаю, чем же там дело кончилось…
— Ой, давай, давай, Семен Никитич, ты уж извиняй, не выговорю я твоего имени, — засмущалась Катерина.
Семеновна разливала чай, а сама внимательно и пристально смотрела на мужа, ей было непонятно, что это он разговорился, может, выпил, да на него это было не похоже. Хоть и работал он на старой кузне и по нынешним временам был очень нужным человеком, а пить не пил.
Семеновна поставила на стол кринку со сливками, деревянные чаши с клюквой и морошкой. От жарких боков самовара стало тепло и уютно, на стене тикали ходики.
Давно уже не сиживали бабоньки вот так, глядя друг на друга, а не на экран. Несколько минут прошло в молчании. Чай со смородиновым листом и еще какими-то травками согрел душу. Авксентий обстоятельно пил чай, чтобы потом приступить к рассказу.
— Жарко чевой-то стало, — стали снимать платки чаевницы. Сразу же помолодели их порозовевшие лица, но самая странная метаморфоза произошла с Анфисой.
— Фиска, ты прямо молодайка у нас, — ревниво с удивлением стали рассматривать ее бабы.
— И время тебя не берет, и лихо, — проговорила Семеновна и зыркнула бдительно на мужа, но тот уже опустил глаза.
— Вы лучше про кино давайте, — нахмурилась Анфиса.
Авксентий с шумом отодвинул стакан и начал:
— Про кино, так про кино. Довоенное еще время было, как раз когда мы молодыми были. В одном колхозе парень жил. Нормальный, как многие, но казалось ему, что его мать родила, чтобы эта самая лучшая жизнь для всех с его помощью прямо завтра, а на худой конец послезавтра началась. Сил у него было на десятерых.
— Навроде как у тебя, — подсказала Катерина Умная.
— Ну да, вроде того, — сдвинул брови рассказчик, мол не перебивай.
— А с самого можно сказать детства нравилась ему одна девчонка-меченая. Еще, когда вместе плавали и мало чем отличались мальчишки от девчонок, искал он в кучемале визжащей ребятни ее худенькое тело с удивительным родимым пятном на плоской, мальчишечьей груди. Как будто цветок розовый был нарисован около левого соска.
— Моя будет… — приходила в голову мальцу мысль, от которой горячо делалось в груди. А девчонка та поздняя была. Ну, бывают иной раз такие. Не ходит ни на гулянки, ни за околицу, дичком вроде растет. Уж и заневестились однолетки, а она — нет. Так вот тот парнишка сам себе думает: «Хорошо, мол, пусть себе высходится». А сам уже и к вдове одной стал заглядывать, чтобы помочь ей ночи одинокие скоротать. А за той девчонкой все как сторож поглядывает. Да ее долго никто не замечал. Но вдруг по весне, как сбросили девки свою не больно мудреную одежонку и стали выбегать в одних платьях, парни-то и головы потеряли. А с той девкой какой-то непонятный коленкор приключился: прямо пава да и только. И что особенно раззадоривает мужиков — сама не понимает, какое колдовство против нашего брата ей дадено. Ну вот и начал этот парень крушить носы односельчан, которые на нее смели глаз положить. А она и не видит.
— Да небось видела, но такой уж мы, бабы, народ лукавый, — принимая к сердцу каждое слово, перебила Семеновна.
— Я говорю, что не видела, значит, так и было… кино смотрел я или ты? Так вот, а сам все думает, значит, еще погуляю малость, а потом и посватаюсь. А жизнь уж больно хорошая: первые стахановцы, а в колхозе тоже народ отъелся. Свои тракторы, словом, с каждым днем все интересней и интересней. А парень тот наипервейший комсомолец. Вот его, значит, и посылают учиться. Очень он сообразительный, понимаешь, паренек. А потом — в армию. Нет, конечно, он не забывал своей любви, но в армию призвали, а там и война началась.
Если честно, то он и рад, что не оставил за спиной жены, детей малых. Тяжело такому солдату, а ему что, он сам себе герой. За отца-мать придет мысль в голову, но зато никого не осиротит.
Всю войну как черт лез он на рожон, но пуля-дура, только стружку с него снимала: чирк-чирк. Раз десять кожу срывало, даже в госпитале не был ни разу. Лихой, одним словом, парень. Нравился бабам. Да и он их не обижал, а в сердце никого не допускал.
После войны-то его еще оставили послужить год-другой. Но очень скоро стало понятно, что настоящая круговерть теперь там — дома. Надо поднимать, как тогда говорили, разрушенное хозяйство.
Приехал он домой и из района — пешим ходом. Идет, надышаться не может. Сладок он — воздух родной. Подошел к речке, она на рассвете куриться. Восход туман подсветил: рая не надо, какая благодать. Сбросил он свое солдатское обмундирование, а тут из воды русалка: в солнечных утренних лучах она как мраморная. Идет вся в капельках воды прямо на него, косу закручивает, а на левой груди цветок. Тот самый. Стоит парень без порток, голый, и только воздух ртом хватает от такой красотищи. По этому цветку узнал он свою кралю деревенскую.
— Здравствуй, Любушка, — прости, не наряжен, не ожидал, что так рано местные русалки в нашей речке купаются. Она застыла на месте, но не заверещала, не стала суетливо прикрываться, а спокойно набросила платьишко на себя и говорит: «Не ждала уж., приехал, значит? Один или с семьей?»
— Ждала, — мелькнула мысль. — Да нет, вот в этом вещмешке все мое со мной. А ты как? — путаясь в портках, спросил служивый.
— А что мне сделается, живу…
Пока Семен одевался, она растаяла: нигде не видно, словно улетела.
— Так его Семен звали… молчу-молчу, — закрыла рот ладошкой Харитониха, увидев, как рассказчик сдвинул брови.
Дома, известное дело, гулянка, родня вся в сборе, на вечер всю деревню скликали. Матери Семен говорит, чтобы сестра сбегала и Любашку пригласила.
— А это уж как они с мужем решат, — сочувственно посмотрела на посеревшее лицо сына мать. — А ты что думал, она век будет в девках вековать.
Вот когда пуля его нагнала. Разрывная…
— Как же, маманя… Я же ее с десяти лет люблю.
— Медведь ты, медведушка, — прижала мать к своей худенькой груди лохматую голову сына. — Да ведь девки для того и рождаются и растут, чтобы замуж выходить, а таких, как она, пуще глаза берегут, а не бросают на чужую милость.
— Так я же ее и берег…
— Ну вот для Ванятки Чубука и сберег. Он до войны посватался к ней, когда ты еще учиться уехал.
— Как для Чубука? — окончательно убился Семен. — Уж самый никудышный был парень.
— Был никудышный, а стал того хуже — инвалид. Вот она с ним и возится. А баба… золотая баба досталась мужику.
— Отобью, мать, отобью, — как маленький вдруг залился слезами Семен.
— А вон они идут, отбивай! — махнула мать рукой в окно.
Глянул Семен, а Чубук на костылях…
Как порчу кто наслал на бравого парня… Вроде и дел полно для такого как он грамотного мужика, да и председателем его выбрали, и молодых солдаток — полсела, но как ляжет вечером Семен, а ему, как в кино, она из воды выходит, солнце словно сквозь нее просвечивает, капли на ней сияют, а на левой груди, ох, мать честная, все тот же цветок. До того доходило, что он под окна пробирался вечером, чтобы посмотреть, как она причесывается перед сном. Со зла женился, все думал: молодая жена дурь из головы поможет выбить. Детей нарожал, ан нет… Лучше не держать головы незанятой: чуть что, сразу мысли о ней.
— А ты ишо не цветное видел? — спросила Харитониха, живя уже этой чужой, но такой понятной ей, бабе, жизнью. — Кто артистка — Мордюкова? А они так и не объяснились, что ли?
— Нет, отчего же, объяснились. Пришел он как-то на ферму, она одна. «Давай, Любушка, начнем все сначала, не могу я без тебя…» А она так просто, словно без чувств совсем говорит: «Врать не буду: тебя еще совсем девчонкой полюбила. Ревновала ко всем, даже к дружку. А ты сквозь меня как сквозь стеклянную, смотрел, а потом уехал. Два года ждала от тебя письма. Все думала, что ты хоть в письме родителям привет передашь. После поняла, что значит не пара я тебе. Что ж, ты ученый, в офицеры вышел, а я что, — деревенщина. А Ванюха за мной с той поры, как ты уехал, ходить начал. Вот перед самой войной и вышла за него. А тебе теперь надо о детках думать», — отрезала неожиданно.
— Ну, а кончилось-то все чем? — спросила Катя Умная.
— Да ничем, — ответил Авксентий, — старость пришла, у него дети выросли, так по привычке с женой прожил, а у той муж-то умер… Вот я и думаю, для чего она свою и его жизнь перевела? Да, а еще там такой эпизод был, чуть не забыл: Ванюха-то ее, оказывается, с фронта вернулся… ну — не мужик, значит. Так она при муже незамужняя жена. Перевела свой век.
— Ах, жалость-то какая, — запричитала Харитониха. — А что ж это она сердешная, смолоду свое бабье-то не спротведала. А что и ребенка у ней не было?
— Нет, не было… — мрачно ответил ей Авксентий. — Никого… осталась одна.
— Так то, может, кино такое придумали, может, в жизни такого и не было вовсе, — разочарованно протянула Харитониха. — Чей-то больно грустное кино.
— Из песни слов не выкинешь. Как было, так и рассказал. А ты, Анфиса Степановна, как думаешь, перевела свой век та баба или нет. А тому мужику каково было от ее чистоты хрустальной? — как-то очень жестко сжав губы, стал ждать ответа Авксентий.
Анфиса помолчала, а потом дрожащими губами, но как всегда ровным голосом ответила:
— Видать, беда твоего парня в том, что он ничего акромя тела ее не замечал, а мужик от нее жалости хотел, вот она душой и ответила. Телу-то приказать можно, а с душой как?
— Да, смешное кино… У жены только смешная роля — обхохочешься, — глухо произнесла Семеновна и, чтобы как-то занять руки, нажала клавишу телевизора… Неожиданно вспыхнул экран и ненатурально жизнерадостный голос Знаменского произнес: «Разберемся, товарищи!.»
Анатолий Петрович заболел. Заболел по собственной глупости и неосторожности. Уже давным-давно он, полковник в отставке, очень разумно и бережно стал относиться к собственному здоровью. А тут попутала нечистая: его затащил к себе суетливый невезун — сосед по даче. Вернее будет сказать, что дача была у Анатолия Петровича, а то, что называл Дмитрич дачей, на самом деле было развалюхой, на которую со вздохом смотрел отставной полковник. Эта, с позволения сказать дача, портила ему весь вид. Приличных гостей неловко было подводить к той части его усадьбы, которая соседствовала с домом Дмитрича.
А тут просто с ножом к горлу пристал этот никчемушник, мол, пойдем да пойдем, сосед, выпьем наливочки. Провалилась бы она вместе с Дмитричем и его домом в тар-тарары. Анатолий Петрович все надеялся как-нибудь договориться с Дмитричем. Он хотел купить сыну этот дом, конечно, под снос с последующим строительством нового. А соседу они приглядели даже лучше этой хибары неподалеку. Сегодня он и пошел с тем, чтобы закинуть удочку на сей щекотливый предмет.
Дмитрич был добродушным человеком, который редко бывал окончательно трезв. Он сам, конечно, и не подозревал, что он неудачник. Напротив, с его уст не сходила улыбка, которая всякому должна была сообщить о полном душевном здоровье ее хозяина. Он всегда и всем был доволен. Вот и сейчас он раскладывал перед Петровичем мировой закусон, от одного только взгляда на который гостю становилось тошно. Это была какая-то непрожаренная рыба, непропеченные ватрушки и еще что-то не имеющее названия. Во всяком случае, такого Петрович никогда не ел и не будет.
— Хорошее у тебя местечко под дачей, — начал он издалека. Дмитрич тут же радостно согласился и выказал свое удовольствие сладостным втягиванием воздуха с закатыванием глаз, которое должно было изобразить крайнюю степень восторга, не говоря уж об остальном.
— А дом… — продолжил было Петрович, не ожидая реакции, диаметрально противоположной той, которую вызвал.
— Дом у меня прекрасный, еще отец ставил — он еще сто лет простоит.
Петрович чуть не застонал, представив, что не только он, но и его нежно любимые дети и внуки будут принуждены «любоваться» этим уродством.
Дмитрич разлил наливочки, которую они, по словам хозяина, хорошо хряпнули. Таким счастливым сосед давненько не был: он всегда с уважением говорил о том, что вот мол домик полковника стоит рядом с его дачей и ему всегда хотелось вот так, по-соседски, по-свойски… Петрович выпил, но вот от закуся твердо отказался, сославшись на такую вот, мол, диету.
— Какая такая диета? — удивился Дмитрии. — Ты что баба, на кой хрен тебе диета?
Но Петрович был неумолим. Наливочка, вправду сказать, была приятной, пошла легко… провалиться бы ей. Разговор, тот тонкий разговор о возможности продажи дачи, не клеился. Дмитрия ничего из намеков Петровича так и не понял. Он продолжал настаивать на закуси, но Петрович со все возрастающим упорством отодвигал поднесенный под нос очередной кусок рыбы и того серого ужаса, названия которому он не знал.
Полковник уже изрядно устал от излияния любви и восторга соседа по всякому поводу: потому что осень, потому что уродились кабачки, как поросята, весь подвал можно забить и есть всю зиму только их, потому что радикулит не так уж часто прихватывает, потому что бабы им достались не самые плохие, могли бы быть хуже, как у Степки — соседа, к примеру. Она била своего мужа за измены. Тот, побитый, плакал, но гулять от жены продолжал. Петровичу все это надоело и он поднялся, чтобы уйти. Вот тут-то Дмитрия решил поделиться с ним рецептом наливочки.
— Я вишенку сахарком-то засыпал, — подмаргивая сообщил он, — а потом залил Рояльчиком.
— Кем? — похолодев, переспросил Петрович.
— Рояльчиком, спиртяшкой, — достал из-за стола пустую бутылку Дмитрия.
У Петровича сразу потемнело в глазах, сразу же. Он понял, что смертный час его близок, так как в последнее время без конца ползли слухи о том, что наши коммерсанты вместо питьевого спирта продают технический. Так и есть, вот эта буква «В», означающая приговор. В душу, в Бога, в мать, еще в кого-то и во что-то послал своего соседа-никчемушника Петрович. У него сразу же начались рези. Он, к немалому удивлению соседа, выбежал с недопустимой для полковника прытью от треклятого Дмитрича и дома провел экстренные профилактические меры с выпиванием трехлитровой банки теплой воды с содой, еще одной банки с марганцовкой и неоднократной клизмой. Ослабевший, то ли уже от начала конца, то ли от профилактических мер, он услышал, как Дмитрия что-то начал пилить и насвистывать вальс «Маньчжурские сопки». В расслабленное сознание Петровича пришла первая спасительная мысль, что возможно-таки он вот так просто и не умрет… хотя бы сегодня, так как пили-то все-таки вместе. Ослабевшей рукой полковник запахнул халат и выглянул в окно убедиться, что признаков приближающейся смерти он в Дмитриче не увидит. Взгляд на соседа его несколько взбодрил. Дмитрии не только не собирался умирать, а даже напротив, увидев побледневшего и осунувшегося полковника сделал ему знак, что, мол, наливочка еще есть и он ударил выразительно по горлу, что означало готовность продолжить их кутеж.
Боже мой, как же Петрович ненавидел этого рыжего мужика в вытянутых спортивных штанах. Но эта ненависть уже в следующее мгновенье была разбавлена первым наплывом надежды на возможное продолжение жизни.
Он прислушался к себе. Похоже было, что признаков спиртового отравления пока что не было. После нескольких часов ужаса ожидания смерти и борьбы за жизнь депрессия сменились состоянием подступающей эйфории. Петрович расслабленно лег на диван с усиливающейся надеждой на дальнейшее пребывание на этой земле, в этой даче, даже невзирая на присутствие рядом развалюхи. Да, честно сказать, те явные признаки жизни, которые проявлял Дмитрии, впервые у Петровича вызвали к соседу теплые чувства: он подумал, что можно в конце концов и спалить эту хибару при соответственном ветре и с достаточными средствами предосторожности.
В этом-то состоянии к нему неожиданно пришли воспоминания его ранней юности, когда никто в тощем и прыщавом Тольке не угадывал будущего полковника, а что самое обидное, — этого не угадывала рыжая Райка.
Петрович еще раз выглянул в окно и вздрогнул: он вдруг увидел, что сосед был похож на его отца. Да-да, как же он этого раньше не замечал? Дмитрии также сидел ссутулившись и покачивался из стороны всторону, словно напевая что-то про себя. При этом он был точно таким же жизнерадостным и счастливым человеком. Неизвестно почему к полковнику пришло воспоминание о давно забытом эпизоде из его ранней юности: отец вместе со своим приятелем, вдовцом Василичем, починяли что-то в голбце. То ли загородь для картошки, то ли полки какие-то мать попросила соорудить. Когда работа была закончена, Василии оглядел стол с картошечкой и огурчиками, и удивленно приподнял густые брови:
— Хозяйка, а где у нас что?
Мать засуетилась, занервничала: «Да вишь ли, Василии, заране-то не приготовила, а с энтим сухим законом где чаво и взять-то» Василии сильно удручился, логичность объяснения ситуации нисколько не исправила положения — праздник был окончательно испорчен, но тут он неожиданно вспомнил про своих слепых. У него квартировали слепой с поводыркой, которые побирались в окрестных селах. Для простоты Василии и слепого, и его сожительницу звал слепые, вот таким собирательным манером.
— Дык мои-то слепые в аптеке покупают одеколон «Тройной». Очень им способно после холодного их промысла: помогает от простуды, он на травах, туды их в качель, как-то вроде бы ни к чему особенному, а к слову промолвил обиженный гость.
Мать сразу оживилась и крикнула Тольку, который в тот момент с тоской разглядывал свое прыщеватое лицо и внутренне готовился к свиданию с рыжей Райкой.
— Купи, сынок, три пузырька дикалону, — наказала мать, — да шимарем — одна нога здесь, втора там.
Этот поход несколько отвлек Таляна от мрачного обследования своего предательского лица. Но, к несчастью, «Тройного» не было, зато в аптеке были слепые, которые, удрученные отсутствием любимого оздоровительного напитка, купили тут же четыре пузырька «Шипра». Талян купил три и принес потирающему руки Василичу долгожданный праздник. Василич несколько засумневался на предмет «Шипра», но когда Толька уверйл его, что его слепые брали взамен «Тройного» этот одеколон, он окончательно успокоился: «Тады можно, проверено — мин нет, туды его в качель». Он открутил пробку, понюхал… Нет Петро, придется не нюхать, — сказал гость и, своротив свой огромный нос на бок, одним глотком булькнул благоухающий напиток.
Отец долго сомневался, но после того, как Василич потянулся за огурчиком, в одно мгновенье повеселевший и размягченный, он тоже решил дернуть.
— Талян, — приказал отец сыну, — давай, за кумпанию, — показав глазами на гостя, мол, не одного же его со свету сживать. — Да и Райке поприятнее будет с тобой цалаваться.
Бедный Талян постепенно из красного стал фиолетовым и от смущения, и от полной неожиданности букета только что выпитого «Шипра».
— Вот-вот, — подумалось Анатолию Петровичу. — И чего это я испугался этого проклятого Рояля. Если уж тогда мы не полегли, то уж теперь-то с моим опытом кинутого на грудь количества, тем паче. Петрович внутренне приободрился и уже с большим удовольствием окунулся в воспоминания того вечера.
Теплая волна прежнего чувства к Райке согрела его сердце. Действие «Шипра» было в некоторой степени непредсказуемым, обычно немногословный отец разговорился: ему захотелось поучить сына грамотному обращению с рыжей стервой Райкой. Половым воспитанем сына отец более не занимался ни до, ни после.
— Я те че хочу сказать, Талян, — неожиданно приосанившись и подкрутив прокуренные усы, хитро прищуриваясь и помаргивая, заговорил отец. — Девка — она тварь любопытная, на эвтом-то и надобно сыграть. Понял?
Талян и без «Шипру» не понимал этого, а уж под влиянием волшебного напитка, он вообще стал плохо соображать. Правда, третий пузырек пошел уже легче, но в голове тумана было больше, чем в парной.
— Да-да, — змеино дыша «Шипром» поддержал закадычного друга Василии. — Во-во, слухай отца, он был большой специалист по эвтой части. Последние слова он произнёс шёпотом, чтобы не услыхала мать, но его шепот был слышен и в соседнем подворье. На что хозяйка заметила: «Чему бы умному парня научили, жеребцы…»
— Ты матерю не слухай, — настаивал разогревшийся отец. — Я тебе вот какой приемчик хочу сообчить… — Отец зашептал горячо на ухо обалдевшему Таляну: «Ты энто, — он несколько замялся, — ты приучай Райку руку так незаметно к причинному месту поближе класть. Понял? Знаешь, сынка, живое оно всегда вызыват живой антирес». Отец многозначительно поднял прокуренный палец. Талян даже представить не мог такого поворота дела с Райкой. Он рядом с ней вообще немел, глупел, коченел.
— Вспомнится же такое, — с неожиданной теплотой подумал Анатолий Петрович. Возможно от обезвоженности, вследствие многочисленного промывания, но на Анатолия Петровича накатила расслабляющая сентиментальность. Он еще раз выглянул в окно, увидел блаженно окуривающегося своей «ПРИМОЙ» Дмитрича. Он все так же был похож на его отца. На глаза Петровичу даже слезы навернулись. Неожиданно он сбросил с себя свой красный бархатный халат, вспомнил, где его старый спортивный костюм, нашел его где-то в кладовке.
— А может, отец и был прав, — подумалось ему, — не жил бы я сейчас с этой… он с ненавистью посмотрел на портрет, написанный в стиле Ренуара, на котором была изображена его жена, дочь первого начальника гарнизона, куда он приехал после военного училища.
Петрович подошел к картине, глядя из под насупленных бровей на эту чужую женщину. Он прожил с ней столько лет, породнился благодаря детям, но так и не смог полюбить, так и не сумел забыть той рыжей Райки, в которой, видать, так и не вызвал живого интереса.
Талян тряхнул головой, откинул золотистую прядь со лба… Улыбнувшись, Петрович погладил лысину и неожиданно для себя самого крикнул Дмитричу: «А где там твоя, мать ее туды и сюды, наливочка!»
Аксинья проснулась на остывающей печи, продолжая улыбаться. Она перетекла сознанием из сна в розовую дымку раннего рассвета и опять в сон. В нем было так же розово и уютно, как в ее чистой избе в утреннем освещении. Боже мой, какие молодые и хмельные чувства, перепутав ее иссохшее и больное тело с чьим-то молодым и сильным, залетели в предутренние мгновенья в ее сиротливый дом. Давным-давно она жила одна в этой все еще большой и крепкой избе. Да что там в избе, во всей деревне их осталось несколько товарок. В молодости они никогда не дружили между собой. Да и молодость у них у каждой была в разное время: у Аксиньи как раз накануне войны, а все ее нынешние подружки поспели в невесты после войны. Поспеть-то поспели, да их женихов на себе женила война.
Одна только Дарья вышла замуж за безногого инвалида,! которого сама же и привезла из города на подводе с пустыми бидонами. Он сидел у чайной, когда она подъехала, чтобы купить лампасеек к чаю. Грязными руками безногий солдат скручивал самокрутку. Он хотел было) прикурить, но в этот момент увидел Дарью и застыл с открытым ртом, глядя на нее с таким жарким и нескрываемым восторгом и восхищением, > что она, и без того разгарчивая, запылала до слез. Ей почему-то страшно было проходить мимо него. Казалось, что, если он вдруг протянет руку и…схватит ее, то ей не решиться оттолкнуть его от себя, как бродячего! пса. Дарья долго колдовала вокруг подводы, зачем-то передвигала пустые бидоны, но потом решительным шагом направилась к крыльцу чайной, косолапя от смущения по уходящей из-под ног земле в разношенных кирзовых сапогах. Когда она поравнялась с калекой, тот вовсе даже и не поднял рук, а вдруг беспомощно и доверчиво, именно] по-собачьи, прижался лохматой головой к ее ноге и застыл от собственной смелости. Самого его, давно ничейного, охватило странноеощущение: вот оно, его счастье, вот он, его ДОМ и его ХОЗЯИН.
Дарья хотела было оттолкнуть его немытую голову от себя, но вместо того зачем-то схватила его на руки с невесть откуда-то взявшейся силой и понесла к подводе.
Почему Аксинья вспомнила именно сейчас об этом? Ведь сон был вроде не о том. И все-таки о том…
Этот единственный послевоенный жених не обрадовал родителей невесты. Ох, как же выла мать Дарьи, когда та привезла! зятька. Но ни слова не сказала своей красавице-дочке, помогла внести в избу, сама его вымыла в корыте, а вечером пригласила баб, спроворили всем миром стол. Вот тогда Аксинья и достала свое свадебное платье, которое она сшила, но которое так и осталось ненадеванным, и отдала его невесте. Только за столом все рассмотрели умытого жениха Василия и красоту Дарьи-невесты. А он и на самом деле был красивым парнем — этот приемыш. Он был пьян без вина от неожиданного счастья, сидел и улыбался своими белоснежными зубами.
Какие они оба были красивые и чистые. Из-под стола не видно было пустых штанин. Кудрявый синеглазый жених, которого бил озноб счастья, сидел торжественно и прямо. Невеста нервно перебирала косу постоянно поправляла на груди оборочки на розовом крепдешиновом шитье Аксиньи. Она словно во сне брала рюмку с красным вином из калины, ставила на стол, забыв пригубить, и лишь иногда, справившись со смущением, взглядывала в синий огонь глаз Василия. Щеки ее, и без того пылающие, вспыхивали так, что Дарья почему-то испуганно прижимала руки к ним, чтобы чуточку пригасить пламя. А бабы пили вино, подшучивали над женихом и невестой, желали им кучу детей, чем доводили Дарью почти до обморочного смущения. Бабы-страдалицы умильно смотрели на эту пару и пели, и плакали об их судьбе-судьбинушке и об своих печалях-горестях неизбывных. Ах, каким огромным было счастье этих молодых и каким долгим: день, вечер, нооооочь и рассвет.
— Вот оно, — подумала Аксинья, — к чему это я приплела Дарьюшку, ах да… мне самой приснился сон. Аксинья улыбнулась, а потом стала серьезной, словно открылось ей что-то большое и главное, словно она вдруг проснулась окончательно, стряхнув и сон, и чужие воспоминанья о чужой, невесть зачем ее посетившей памяти.
Недолгим было счастье Дарьи и Василия не потому, что не удалась совместная жизнь, а потому, что догнала Василия ненасытная женихолюбивая сладострастная старуха-война. После рождения второго ребенка Дарья стала молодой вдовой. Осколок, о котором не подозревал даже сам Василий, осиротил их дом.
Аксинья затрясла головой, стараясь стряхнуть одолевающие ее воспоминания о нынешней задушевной подруге. Она точно так же хотела забыть и собственный розовый сон, который был так радостно хорош, что было за ним что-то пугающее. То, что она уже прочитала сердцем, не хотела понять головой.
Аксинья привычно согрела воды, накормила кур, заговорила с коровой Зорькой, нежно обмыла ей теплой водой вымя. Зорька была такой ласковой и родной, что, если бы это не показалось смешным и нелепым ее товаркам, Аксинья держала бы ее в собственной избе. Она еще теленком привязчиво ходила за хозяйкой, стараясь лизнуть руку, ногу.
— Ну че молчишь, сказала бы что-нибудь? — спросила Аксинья свою кормилицу.
Зорька замычала и повернула голову, чтобы увидеть хозяйку.
— Ишь, захлопала своими кареоками, — нежно проговорила Аксинья, погладив Зорьку по крутому боку. Уж такая досталась умница, что порой хозяйку оторопь брала. Некоторые бабы все как-то ухитрялись, чтобы корова хвостом не помешала, не натрусила бы сору какого, а эта приспосабливалась так, что при своей неповоротливости ни разу не причинила Аксинье неудобства.
— Как спалось? — опять уходя от воспоминаний о собственном сне, спросила Аксинья.
Кося огромным глазом, опять промычала Зорька и переступила своими крупными ногами так, чтобы Аксинье стало удобнее.
— Му-у-дреха ты моя, — передразнила корову Аксинья. А любимица ее, словно почуяла тревогу хозяйки, вздрагивала кожей и все косилась да тяжело вздыхала. Какое-то время Аксинья молчала, а потом усмехнулась, поняв, что они по очереди вздыхают.
Потом Аксинья принесла молоко, процедила, еще теплое налила в кружку, да так и застыла над ней, окунувшись в свой утренний сон.
В этом сне она сидела перед окном, за которым стояла береза, но в то же время она была этой березой. Она чувствовала теплую нежность солнца, матово теплела берестой и трепетала листьями.
А возможно, она была молодостью в девичьем обличии, в обличии невесты. Эта Аксинья-Неаксинья чувствовала все, что должна была бы чувствовать она сама на собственной свадьбе, когда бы не забрала Петра война, что чувствовала Дарья, что переживала всякая невеста, стоящая над бездной, для того, чтобы упасть туда и утонуть, но при этом всякая — с надеждой взлететь. И Аксинья, та, во сне, полетела. Она летела странно, словно в танце, не касаясь земли ногами, в удивительном платье из зари и бирюзового неба, парила над землей в сладостной истоме. А вокруг нее столько красивых юношеских лиц, видимо, это все те, кто когда-либо глянул на нее с нежностью, по которым вздыхала она…
Как волновали ее их взгляды! Какое новое, незнакомое чувство вызывали в ней их трепетные руки. Она не ведала доселе ничего похожего. А цветы под ее босыми ногами, которых она едва касалась, наполняли ее такой нежностью, что воздух становился этой нежностью, запахи трав и цветов были этой нежностью. Но не было рядом с нею того, к которому ей так хотелось потянуться навстречу с отчаянной решимостью Дарьи. Как переливался этот удивительный вечер в ночь, которая на белом облаке опустилась к Аксинье в туманно-сиреневом платье. А разве это не она, Аксинья, была ею, ночью. Да, это тоже была она. Где-то высоко-высоко послышался колокольный перезвон. Какой призывной была музыка эта, какой отчетливой, чистой, она вела ее к заветному пределу. Он ждал ее там, где музыка была всем, где жизнь была музыкой.
Аксинья с радостью, все быстрее и быстрее летела туда, откуда слышна была эта музыка, где она не видела, а, скорее угадывала манящий ее свет.
Дарья вывела Аксинью из раздумий-воспоминаний.
— Чегой-то ты замерла, как мышка, стучу к тебе, стучу, — она в недоумении остановилась перед Аксиньей, которая перебирала свой смертный узел.
— Да, вот приданое пересматриваю, — с виноватой улыбкой ответила ей Аксинья.
— А чего его пересматривать? — испуганно и нарочито строго проговорила Дарья. — Чего это ты удумала?.
— Ты присядь, — успокоительной нежностью проговорила Аксинья, — не кипятись… Сон мне был… пора мне… Да ты не пугайся и не плачь. Аксинья сняла белый платок с головы и, как больному ребенку, стала терпеливо объяснять:
— Ты не переживай, переезжай в мою избу, она крепче и теплее, свою продай, чтобы чуток откормиться, чтобы не голодала тут без меня, а Зорьку береги, люби ее, да разговаривай с ней, знаешь, какая она у меня болтушка.
— Не хочу я тебя слушать, малахольная, — слабо оттолкнула Дарья руку подруги. — Твоя Зорька без тебя и дня не проживет, а я… — И еще больше залилась слезами.
Но Аксинья уже отрешилась от боли подруги.
— Знак мне был, пора мне к моему жениху, позвал он меня. Ни разу не звал, сколько я его видела, да только сегодня позвал, а я уже и хочу… Видать уже поспела душа… — Она опомнилась, вспомнила про Дарью и с еще большей нежностью добавила, — да ведь мы с тобой давно уж собрались, — похлопала она по смертному узелку, — а кому-то надо пойти первой, я ведь постарше, а тебе уж и не так страшно будет, мы с Василием твоим тебя там и встретим, товарочка ты моя любезная.
Они обнялись и заплакали, а где-то у самого горизонта затеплилась на светлом небе звезда-свеча.
Такое бывает редко, но сноха Ивана Струкова не просто любила, а обожала свою свекровь. Наталья недолюбливала своего свекра за сварливый характер и с удивлением наблюдала за долготерпеливой Дарьей.
Вот и сегодня Наталья, скрепя сердце, заставила себя промолчать и не вступиться за свекровь.
Неподалеку от Сосновки была буровая, на которой работал Струков Старший, — так звали в деревне Ивана Струкова. Наталья никак не могла понять, за что эти крепкие сильные мужики-буровики могли любить ее вредного свекра. От одного вида, когда он находился рядом с ними, можно было живот надорвать, он был чуть выше пояса любого из них, а они, между тем, к нему с уважением, да все Филипыч, да все ручкаются с ним при встрече, видать, у них, у мужиков, свои мерки на все.
Так уж было заведено на буровой испокон веков, что цемента, да еще самого лучшего, привозили с гаком, побольше, на всякий случай, неизвестно, какие там в глубине полости могут встретиться… Но чаще всего Бог миловал, и таких полостей встречалось не много. Вот в качестве компенсации за свой почти бесплатный труд парни ту третью часть цемента забирали себе. Ну, если у кого стройка, то сбрасывались, отдавая свою кровную часть на строительство. Вот и сегодня после смены привезли цемент Филипычу. Играючи, буровики погрузили мешки в прицеп трактора, на котором работал Филипыч, а, когда привезли, то свекр не дал им больше рук пачкать, а посадил за стол, заранее приготовленный Дарьей и Натальей. Стол был хорош, не стыдно было перед мужиками, которые привыкли к своим неприхотливым харчам на буровой. Картошечка вся рассыпчатая, а от огурцов такой дух, что гости невольно сглатывали слюни, отводя глаза от стола, а уж так солить помидоры могла только Дарья. Ленчик — подсобник — что-то было вякнул, что мол, давайте разгрузим, а уж потом… Но Филипыч уже булькал из огромной бутыли самогон и с гордостью демонстрировал, как он, гадский дух, горит. Парни оживились, забыли про груз, а Дарья спокойно, не торопясь, сгружала мешки, легко, без напряжения беря по два сразу. Наталье страшно было смотреть на это, но Дарья нежно, насколько она могла это сделать при своей силе, отодвинула сношку, в которой души не чаяла. Особо берегла потому, что та никак не могла родить, а Дарье очень уж хотелось понянчиться с внучатами.
Мужики раскраснелись, выпили уже по второй, огромная тарелка с огурцами опустела, Филипыч сыпал шутками-прибаутками, но его острый хозяйский глаз заметил непорядок на столе, и он тихо, не повышая голоса, дал команду: «Дарья, огурцов!» Но Дарья, уже сгрузившая мешки, аккуратно складывала их в сараюшке, чтобы, не дай Бог, не замочило дождем. Наталья крутилась возле нее, скорее мешая, чем помогая.
Филипыч уже громче потребовал огурцов, но обычная расторопность изменила хозяйке. Горячий в работе, Филипыч был скор и на гнев. Высоким фальцетом он закричал: «Д-а-а-рья! Аль оглохла?»
Его крупная жена уже входила в избу, вытирая влажные руки о фартук. Но она должна была войти хотя бы секундой раньше, чтобы усмирить гнев своего мужа. Было поздно… Филипыч вскочил на своих кривых коротких ногах в галифе на скамью, и Дарья безропотно подошла поближе. Этого Наталья видеть не могла. Слезы брызнули из ее глаз, она хотела уж было броситься к свекру, но увидела, что Дарья левой рукой придержала мужа, который чуть не упал с лавки, нанося удар по щеке своей маленькой ручкой. Свекровь потом сама же и помогла своему буяну слезть со скамьи. Повоевав, Филипыч удовлетворенно хмыкнул, когда ладная, крупная сноха поставила миску с огурцами на стол. Хозяин опьянел быстро.
Парни с улыбкой наблюдали привычную картину: Дарья взяла Филипыча на руки и понесла на кровать. Еще минуту назад такой грозный, он был похож на взлохмаченного пацана.
Дарья уложила своего и вышла проводить заторопившихся мужиков. Гости спешили уйти до прихода ревнивого и такого же, как отец, задиристого Федора. Они честно пытались отводить глаза от фигуристой Натальи, но после выпитого это плохо получалось. Хороша была Наталья. Ох, хороша. Она даже и похожа была на свою свекровь: румяная, полная, светловолосая и спокойная.
Конечно, скучающие по женской ласке на вахте буровики грешным делом подумывали: как эти Струковы отхватили таких баб? Хотя и любили, уважали и отца, и сына, но кто же перед собой из мужиков не уверен, что лучшая баба должна быть его. Ноги не хотели идти из теплой и уютной избы, в которой всегда было чисто и сытно. Но спешить было надо: Федор был вспыльчивее отца.
Парни от совести погудели: «Тетя Дарья, ну зачем вы, мы бы сами…» Но это было не слишком искренне, так как первое настоящее потрясение от неженской силы ее они уже давно пережили.
А было это так.
От райцентра на большаке, около Сосновки, для всей округи был построен пункт распределения газовых баллонов. Искали какого-нибудь мужика для работы на этом бойком местечке, но все механизаторы были нужны при собственном деле, а старику с такой работой не справиться.
Там и начала работать Дарья.
Ленчик для кухни должен был привезти газ. Он потом рассказывал мужикам о том, как баба, правда, крупная, но не так, чтобы уж слишком, на двух вытянутых руках вынесла ему пару баллонов. Он бросился было ей помогать, но охнул и присел, так и не сумев поднять хотя бы один из них. Потом они с шофером молча погрузили эти злополучные баллоны на машину и уехали, тихие и потрясенные…
Пока не было мужа, Наталья с удовольствием пристроилась рядом со свекровью, та мыла посуду, а Наталья ловко подхватывала и вытирала тарелки.
— Мамань, — вкрадчиво начала она, боясь ненароком задеть свекровь, — а че это ты от Филипыча такие обиды сносишь, чай сил у тебя хватит себя защитить? — она испугалась, не обидит ли Дарью ее прямой вопрос.
— А как не хватит, хватит, — спокойно и с тихой улыбкой согласилась та. Наталья ждала продолжения, но мать молчала.
— Видать из уважения к главе дома, к отцу детей, — ответила она сама себе мысленно.
А потом неожиданно для себя Наталья спросила: «Мамань, а ты как вышла замуж, по любви?»
— А как же ишо? — удивилась Дарья. — Неужто таку, как я, силком утолкаешь! — Она неожиданно громко и звонко засмеялась. «Его, моего-то, знаешь, как дразнили?» — спросила она, хитро и ласково посмотрев на сношку.
Наталья знала, что Филипыча до сих пор кличут за глаза Дирижабль, но она слукавила, отвела глаза и пожала плечами, мол, откуда мне знать.
Сказать по правде, так ей кличка казалась бессмысленной, какой же он дирижабль, цыпленок мокрый, а не дирижабль.
Дарья ополоснула руки и присела к столу, смахнув несуществующие крошки, показала Наталье, чтобы и та присела.
— Мой-то, как из армии вернулся, так и стали за ним замечать странность одну. В овраге, знаешь, у трех берез, какие-то железяки, ну там шурум-бурум всякий стал туда стаскивать, а пацаны — народ дошлый, так вот они и разнюхали, что Струков воздушный шар стал строить. А Ивана как-то у нас в деревне никто всерьез не воспринимал.
Наталья увидела, как порозовело и помолодело лицо свекрови.
— Ты же знаешь, там, за болотцем у нас луга заливные уж больно хороши, а сено оттуда доставить невозможно, так Струков решил дирижабль сделать, чтобы сено оттудова перевозить, — с улыбкой рассказывала Дарья.
Наталье легко было угадать в ее немолодом уже лице лицо девушки. Так странно и неожиданно было это превращение…
— А мне он проходу не давал. Я на утреннюю дойку, он — с ведрами навстречу, я на обед — он опять, здрасте пожалуйста, — навстречу. Слышу, его мать-то уже ругается, чего, мол, взялся двор заливать, уже за бурьяном дома не видно. А он одно, таскает воду, чтобы к нашему колодцу прийти, значит…
— Да я и мысли себе не могла допустить, чтобы он и я… А мать мне говорит: «Дарья, чой-то Дирижабль у ворот наших крутится, ты бы наладила его от двора, а то смеются соседки — чего с зятьком делать будете, ай в кармане Дарья носить станет!»
Наталья сама себе удивилась: ей стало жалко того маленького Филипыча. Ей показалось, что она увидела или почувствовала где-то в сумеречной глубине то ли сердца, то ли мечты очень похожего на Филипыча ее сыночка, того, который обязательно родится и будет таким же шустрым, как дед. Она впервые испытала к Филипычу родственные чувства и поняла, что часто шумит он, возможно, храбрясь и петушась для внушительности.
— А в нем ничего акромя характеру-то и не было. Нет, вру, Натушка, было в нем то, чего я не встречала ни в одном богатыре, что около меня увивались в те времена.
Дарьины глаза подернулись каким-то туманом нежности.
— Он, знаешь, с мечтой, с выдумкой был. Помню, весна была в том году ранняя, а сирени, как ни в один год, видимо-невидимо. Я где-то обмолвилась, мол, жених букет бы принес… А утром просыпаюсь, окно открыто и ничего понять не могу: в палисаднике у меня три огромных куста сирени: один — белым цветом холодит, второй — сиреневым светится, а третий — розовый, как невеста в крепдешиновом платье. Откуда он их притащил, как уж ночью садовничал? Сама не знаю, отчего, но заплакала я, и к матери: «Мам, пойду я за него». А уж когда он и правда шар сделал, и тот полетел, а на шаре красными большущими буквами было написано «Дарья», тут уж я и дождаться не могла, как он сватов зашлет.
Дарья замолчала, подняла глаза на сноху, улыбнулась и добавила:
— А и не жалею. Не смотри, что росточком мал, а в нем стержень мужской, характер — кремень.
— А еще он мне стихи писал, — добавила она и достала из-за портрета мужа тетрадный листок и прочитала, вернее наизусть рассказала:
— А руку на тебя поднимать он так и будет, — не удержалась все-таки Наталья, не в силах забыть сегодняшней обиды за свекровку.
— Да он только размахивается широко, а уж бьет-то — гладит.
— А хоть и гладит, а унижение перед людьми? — не уступала Наталья.
— Бывало, девонька, что обида меня забирала, особенно, как помоложе была…
— Ну и ты что? — с нетерпением спросила Наталья.
— А ниче, — все так же спокойно ответила Дарья. — Неможно!
— Ему, значит, можно, а тебе неможно? — опять со слезой от несправедливой ситуации всхлипнула Наталья.
— Неможно, — спокойно ответила Дарья, вставая, как бы давая понять, что посудачили, и пора за дело. И уже, выходя из комнаты, добавила: «Убью ишо ненароком».
Молодую нестельную телку Струковы решили продать. Чего ей жировать, коль приплода не принесла. Решили сдать ее в городе на мясокомбинат живым весом. Уже и привыкли к ней, да и не планировали на убой, так и не лежало сердце забивать самим, хотя, конечно, потеря от этого должна быть, и немалая. Федор увез телку с утра. Мать и сноха томились в ожидании, что-то было неспокойно на сердце, хотя Федор был опытным шофером, но обе уже хорошо знали Федюху. Что-то уж слишком хитрый был у него вид, к тому же он у матери и у отца переспросил, а действительно ли эта телка его, может ли распорядиться ею по своему усмотрению. Вот это-то больше всего волновало и пугало Дарью и Наталью.
А Федор и распорядился. Где-то ближе к вечеру они услышали, как знакомо затарахтел мотор их маленького грузовичка, мать и жена выбежали на крыльцо. Федор был такой веселый и счастливый, что обе женщины подумали, что он выпил, чего за ним никогда прежде не замечалось.
— Аль выпил с устатку? — осторожно спросила Дарья. Человеком она была очень деликатным и никогда не вмешивалась в дела снохи и сына. А теперь она считала, что воспитательная работа с мужем должна проводиться снохой.
— Да ты что, мамань, я же за рулем, — ничуть не обидевшись ответил сын.
Он обнял Наталью и тихо, заговорщицки шепнул ей что-то на ухо. Наталья почему-то отреагировала совсем не так, как хотелось бы Федору. Она всплеснула руками, тревожно оглянулась на свекровь, но противоречить мужу не стала. Он никогда особенно не спорил с женой, но, когда настаивал на своем, тут уж лучше было и не перечить.
— Всех-всех и стариков тоже? — переспросила она.
— Я сказал — всех, — отрезал Федор. Часам эдак к семи, когда с работы вернутся.
Дарья повернулась было, чтобы уйти на свою половину, но бес любомудрия боднул-таки ее под ребро:
— Женке-то какой подарок за телушку привез?
— Не волнуйся, маманя, привез всем подарки.
— Ну и ладно, ну и хорошо, — сказала Дарья, но тревога на сердце не прошла. Очень уж она хорошо знала это струковское умение отмочить что-нибудь этакое, чего и придумать невозможно.
Наталья хотела помочь мужу разгрузить покупки, но Федор прицыкнул на нее, мол не смей, делай то, о чем просил.
А она и делала. Вынесла табуретки на улицу. Федор к столу, который был вкопан у летней кухни, вынес еще два складных стола.
Дарья иной раз взглядывала в окно: «Что за свайбу он там удумал? Чем старше становится, тем больше похож на отца, все какие-то выдумки, не живется ему спокойно…»
Но, когда Наталья стала из-под брезента носить какие-то коричневые кочаны с зеленой метелкой сверху, она все-таки не выдержала и спросила: «А чаво это такое, сынка?»
— А это ананасы, мамань, — просто сияя от какого-то тайного удовольствия, ответил ей сын.
Тревожная мысль опять заставила Дарью отступить от ее внутреннего закона «не вмешиваться» и она-таки спросила:
— А где это ты набрал этих кочанов…Ананасей? Где че ли списали?
— Да ты что, мамань, это же пища Богов. Я еще в школе, как только мы выучили: «Ешь ананасы, рябчиков жуй…», — решил, как вырасту, всю нашу деревню накормлю анананасами. Тут Дарье отказала ее привычная сдержанность, она вдруг не по комплекции высоко закричала: «Ах, ты Дирижаблев сын, у женки ни пим, ни пальта нет, а он ананасей накупил… Да так она у тебя и ишо сто лет не родит в этой-то подергушке бегать по морозу, ирод ты проклятый».
— Маманя, вы ничего не понимаете, понюхайте, как они пахнут, что тебе духи, — не реагируя на материнские упреки, продолжал уставлять столы уродливыми кочанами сын.
— Блажной, — махнула в сердцах рукой Дарья, боясь глянуть снохе в глаза. Такая уж хорошая бабенка попалась, а она вон ей как удружила, от своего порченого Филипыча сына подсунула.
А Федор был счастлив! Он обнюхивал каждый ананас, нежно гладил его шершавые бока и по-детски счастливо улыбался.
— Всех обойди, чтобы все пришли, — наказал он жене, которая собиралась побежать в магазин.
— Да ведь люди могут и не знать, что такое ананасы, мужики могут и не пойти, — робко предположила Наталья.
— Правильно мыслишь, женка, — просиял от внезапного озарения Федор, — мужикам скажи, что по сто граммов нальем, а кому и по двести. Он достал деньги и отдал жене, наказав прикупить водки.
Когда Филипыч прибыл с буровой, во дворе его ждала неожиданная картина: самые труднопередвигающиеся старики уже сидели у стола, со всех сторон деревни ко двору тянулись люди, рядом со стариками, нервно хихикая и потирая руки, сидели все главные пьяники. Во дворе было уже тесно от детворы, которая оборвала почти все зеленые яблоки и сливы.
— Это что за куле-муле сабачий абрикос? — с живейшим интересом спросил хозяин дома, и с опаской, как живое существо, которое вот-вот выпустит иголки, взял в руки ананас.
— Бать, — ответил счастливый Федор, — это ананасы.
— А на кой хрен они нам? — спросил Филипыч сына, но, еще не получив ответа, засветился ответной радостью.
— Как зачем, папа, это же ананасы… — и Федор опять вспомнил незабвенные строчки из школьной программы.
— Аха, — как-то неопределенно крякнул на этот аргумент Филипыч, а потом обычная хозяйская струнка на некоторое время отвлекла его от этого непонятного овоща, о котором он подумал, что его может рубят вместо капусты там у них… Он не знал точно, где это ТАМ, но ОНИ были похожи, видимо, на негров, иначе на хрена им такая темнокожая капуста.
Филипыч оглядел стол, постарался скрыть свое недоумение от странного соседства водки и ананасов и, наверное, потрясенный этой несочетаемостью, робко спросил сына: «Федюнь, а может соленых огурцов еще…» Но обида-молния в ответ на этот вопрос ударила прямо в язык непонимающего отца и он пролопотал что-то вроде, а че ей, водке будет, не все ли равно, чем ее закусывать, лишь бы на всех достало. Ухватившись за эту спасительную мысль, Филипыч взял сумку побольше и понесся на своих коротеньких кривых ногах в магазин, покуда не закрыли.
Дарья безучастно сидела посреди двора, как на собственных похоронах, такая же холодная и неподвижная, и с ужасом наблюдала за тем, как дети еще не пришедших соседей выдергивают, не удовлетворившись зелеными яблоками и сливами, морковь и зачем-то еще и крошечную свеклу, обтирают о траву и с удовольствием хрустят ими. Первый раз в жизни она подумала, что может оно и ничего, что ее собственные внучата пока еще повременили родиться.
А Наталья уже начала резать ананасы.
— А че, — потянул поломанным носом хронически пьяный Силыч, иной раз и не таким занюхиваем. Как он ни уважал хозяев, «за так» желающих угостить такую прорву людей водкой, но притронуться к этому… ананасу он не хотел.
То ли слухи об экзотическом фрукте дошли до всего народонаселения, то ли возможность выпить привлекла односельчан, но, прямо скажем, не многие свадьбы могли бы похвастаться таким сбором. Дед Степан уже три года не ходил дальше удобств во дворе, но сегодня внуки и его привезли на старой детской коляске с тремя колесами, на которой сын деда вывозил навоз из сарая.
Федор велел всем сесть. Всем налили. Тут произошла заминка, так как дети захотели тоже чего-нибудь попить перед ананасами и Наталья бросилась в погреб за прошлогодним компотом.
Когда у всех уже было налито, Федор обвел односельчан добрым нежным взглядом. Односельчане, конечно, ни на минуту не сомневавшиеся, что Федюня с глузу спрыгнул, но согласившиеся на дегустацию ананасов только потому, что неизвестное воздействие будет нейтрализоваться водкой, в правой руке держали стопки, а в левой брезгливо, отведя подальше от себя, текущие ломти ананасов.
Бунт возник совершенно неожиданно для благодушно настроенного Федора. Он меньше всего ожидал такого поворота, но именно дед Степан первый сказал, что он эту мочалку попробует только после второй рюмки. Федька чуть не заплакал от такой неблагодарности соседей, но уже все мужики положили закусь назад в тазики и потребовали после первой на худой конец хлеба занюхать, а уж потом, после второй они… того.
Но в этот момент прилетел из магазина Филипыч с полной сеткой водки и недовольный шум перерос в поощрительное гудение.
Одно могло бы порадовать расстроенного Федора — это то, что дети, как рыбки пираньи, мгновенно выгрызли мягкую и сладкую сердцевину из двух ближайших тазиков и стали таскать куски из соседних. Но во всем одержимый, как отец, Федор бдительно следил, чтобы все мужики после второй заедали ананасом.
После третьей рюмки, в связи с отсутствием закуски, мужики уже сами занюхивали и закусывали этой хренотенью. В конце концов каждый сходит с ума по-своему, думали они, с опаской поглядывая на Федора, который от радостного возбуждения порою переходил почтя в бешенство, когда замечал, что некоторые неблагодарные гости норовя занюхать водку собственным рукавом, вместо ананасов.
Дед Степан, повеселевший после второй рюмки, вспомнил, как он во время второй мировой был коварно обманут одним французом из Сопротивления, который накормил его и еще двух танкистов лягушками.
— Ну и к чему это ты про лягушек? — начал закипать Филипыч. Он и сам не мог решиться откусить от этого овоща, а тут еще этот старый хрен со своими воспоминаниями о боевом прошлом…
— А ни к чему, — струхнул дед, зная Филипыча. — Я к тому, что бывает, что в иных странах народ такую мерзость иногда ест, да прихваливает, что нам, русским людям, того и в толк не взять. Но сказав последнее слово, он понял, что лучше бы промолчал. Потому он уронил] на всякий случай, под стол палку.
Через какое-то время мужики приняли ананасы как неизбежное зло после очередной рюмки и только поглядывали на середину стола где пока что успокоительно-родно поблескивала белоголовка.
Федор был почти счастлив. Наталья сбилась с ног, привычно пытаясь угодить любимому мужу, а Дарья все время пребывала в тяжелой задумчивости.
Вечер опустился как всегда неожиданно, запели сверчки, все давно забыли о том, что именно этим странным ананасам они обязаны встрече.
тихим низким голосом запела вдруг Дарья, которая промолчала весь вечер. Неожиданно все радостно и благодарно подхватили эту грустную песню о ямщике, который когда-то давно замерзал в раздольной русской степи, унося с собой такую же, как и эта степь, безграничную любовь к своей жене. В сердце заныло, по небритым щекам деда Степана медленно поползла серебристая капель. Почему-то вспомнился ему первый поцелуй там, на фронте, когда его израненного тащила по снежному полю пичуга маленькая — медсестра, имени которой он теперь не помнил. Она на своей чуть оформившейся груди грела его руки и уговаривала: «Не умирай, миленький, я боюсь мертвых»… — и целовала его в бледные губы, словно пытаясь вдохнуть свою жизнь. И ведь вдохнула… Он вспомнил не только ее огромные серые, как вербные почки, глаза, но даже запах ее тела, ее губ — чистый, молочный. Степан тогда решил, что, если выживет, то женится на ней. Да вот беда какая: его-то она дотащила, а уже перед своим окопом достала ее шальная пуля. Так и остался он без той единственной, без которой не народились их общие дети, чтобы называть их матерью и отцом, чтобы слышать эту песню…
Какие родные сидели все односельчане здесь, за столом, на котором уже стояли огурцы, дымилась картошка, сальцо с чесночком…
Дети перестали бегать по двору, тех, что помладше, родители взяли на руки и они сладко дремали под тихую заунывную песню, а те, что постарше, ломкими голосами пытались подтянуть песню вечно грустной русской души. Наталья утирала слезы внучке деда Степана, которая навзрыд рыдала от жалости к ямщику, вековечно замерзающему в той степи глухой.
— Теть Наташ, а че ж его друг-то не оттер его?
— Какой друг? — удивилась Наталья.
— А тот, которому «передал наказ»…
Дед Степан, фельдшера к которому вызвала внучка Катюша, лежал мрачный. Периодически, смачно выругавшись, он поминал «тихим добрым словом» Струковых с их треклятыми ананасьями.
— Едрена вошь, через всю войну прошел, чтобы помереть в нужнике от этой обезьяньей капусты.
Хорошо, что Федор отправился с утра на автобазу, не сносить бы ему головы, но уж икалось ему, должно быть, всю дорогу, так как все бабы решили однозначно, что смерть им всем пришла благодаря царскому угощению Струковых.
На следующий день молоденькая фельдшерица Катерина Ивановна вызвала из района самолет санавиации, так как на Сосновку вдруг свалилось страшное несчастье: все село слегло от какой-то неведомой инфекции. Все от мала до велика покрылись красной сыпью. Ничего хорошего в юную голову медички не приходило, кроме брюшного тифа. Картина роста моровой язвы перед ее воспаленным взором росла и охватывала не только Сосновку, но и весь район, даже область. Дети мучились животами, взрослые тоже. О своей жизни Катерина Ивановна не думала. Она чувствовала себя как на фронте. Правда, когда она забегала в медпункт перед очередным вызовом, то, тихонечко поплакав, умывала лицо и бежала в следующий дом с инфицированными.
Деду Степану даже пришла мысль, многое объяснившая и ему, и всем страдальцам — горемыкам, которые наперегонки бегали до ветру.
— Не иначе, как Федька засланный до нас с целью уничтожить все как есть село. Да-да, он агэнт.
Правда, одно было трудно объяснить, а зачем же он и отца, и мать с женой тоже накормил этой отравой, но, подумав, дед Степан решил, что, видать, уж такая он вражина, что и своих не пожалел. С тем, что он вражина, согласились все.
Туча над домом Струковых сгущалась. Дарья на всякий случай ходила по двору с ухватом. К обеду прилетел на вертолете с вакциной доктор из города, но он как-то довольно быстро разобрался что к чему и успокоил сосновцев, объяснив сыпь аллергической реакцией на заморский фрукт. А послабление живота — непривычкою сосновских желудков к ананасам.
Когда к вечеру село затихло и после каких-то таблеток, снявших аллергию, забылось в медикаментозном сне, веселый и счастливый вернулся Федор домой. Ему удалось достать все запчасти. Правда, по дороге его то ли комары искусали, то ли мошка какая, так как покрылся он весь красной сыпью, да, видимо, в городской столовой что-то не то съел, так как пришлось с бесконечными остановками добираться до дома.
И тут Дарья, кажется поняла к чему это все было: никак, Наталья все-таки забрюхатела и стало быть это еще к одному Струкову. Только вот какое же ему дадут прозвище односельчане, если дед — Дирижабль, отец — Федька Ананас… А потом решила, что все равно не предугадать ей этого. Но одно она почувствовала: любить внука она будет не меньше, а может статься, и больше…Такая уж ее планида.
Зачем он женился на ней?. Потому ли, что пришло время, и родители решили, что ему пора быть женату, а, может быть, потому, что она равнодушно отвела от него прекрасные глаза и отвернула надменное лицо польской красавицы? Он бесцеремонно разглядывал ее аккуратное, но простое и явно не новое платье, а когда она, получив разрешение родителей, тихо пошла из комнаты прочь, Степан с какой-то зловещей радостью обнаружил, что она хромоножка. Но даже хромота не делала ее походку неопрятной или уродливей. Была какая-то ломкая грация в ее шаге.
Что его в ней всегда раздражало, так это ее, изысканное имя, которое он сразу же переменил на более привычное для жизни на хуторе. Он стал ее звать Степанидой. Пару раз ее брови взлетели в недоумении вверх, но потом она откликалась на его зов.
А может, его раздражала ее гордая смиренность? Она ни разу не сказала ему «нет». На все его замечания реагировала сразу же, с первого слова, и никогда не повторяла ошибки. Где, кто научил ее всем премудростям крестьянской жизни? Воспитывалась она в доме учителя, и было странно, что все ей словно подсказывала интуиция еще до того, как он впадет в привычное раздражение, и она делала, пусть и неумело, но именно так, как было должно.
Зеркала в доме Степан не держал, он и так знал, что Бог над ним не очень тщательно поработал. Не было, видно, времени на отделочные работы. Огромная голова на нелепом квадратном теле. Вечно торчащие в разные стороны волосы. Глаза, как два буравчика… Хоть бы рост выручил, но и в этом судьба обделила.
Что же испытывал Степан к своей молодой жене? Можно ли найти определение тому чувству? Ему было больно, ему всегда было больно видеть ее во всей, не проходящей ни от тяжелой работы, ни от постоянных родов, красоте. Она не полнела, наоборот: после каждых родов опять становилась хрупкой панной, а в глазах ее, как в родниковом озере, все больше настаивалась загадка ее долготерпения.
Степан был из очень богатой семьи, и ему можно было жить в центре села, но он специально поселился на хуторе. Так случилось, что первого ребенка Стефания приняла у себя сама, а потом для Степана стало привычным, что она могла вернуться с поля с кулечком их нового ребенка. Он только подходил убедиться, что она опять родила очередного
Дети ее были тихими и странными, как и их мать. Они никогда не шумели, не путались под ногами, как обычные дети, а, едва начав ходить, тут же принимались помогать матери, понимая ее с полувздоха, полувзгляда.
Нельзя сказать, что ее молчаливость тяготила Степана, он и сам был не болтун, но порой ловил мимолетный обмен улыбками между матерью и детьми, и такая нежность, и такая боль была в этой тайной связи их с матерью, что Степану становилось стыдно, словно он подсмотрел что-то тайное, ему не положенное. Хоть бы один был в него, чтобы у него, как у мужиков — все понятно, грубо, весомо. Так ведь нет, ядрена вошь! Все панычи, и в крестьянских рубахах — хоть сейчас на бал, а не навоз чистить. И чистили, как миленькие чистили, да еще и сверх того, что нужно, чтобы не повадно было…
Однажды Степан вернулся раньше времени из села, не ждали его, и ему показалось, что он в задумчивости попал не на свой хутор. Из хаты доносилась песня, звуки скрипки. Степан не хотел прятаться и красться к собственному дому, как… Словом, он подошел к окну и увидел, что все семейство, словно умытое солнцем, сидит вокруг матери, а Стах, его старший, играет какую-то тихую, но веселую песню, и они все, мать, оба сына, и три дочери, поют. Степан затаился и с удивлением увидел, что дети, передавая друг другу скрипку, играли все, а Стефания светилась.
Она светилась таким ясным, спокойным и достойным светом, что Степан закрыл глаза и отошел от окна. Он зачем-то вернулся в село, зашел в шинок и первый раз пришел домой пьяный.
Но и здесь она повела себя так, что ему не в чем было ее упрекнуть: она помогла ему раздеться, уложила в постель.
Степану казалось, что все его беды, все его неудачи были связаны с тем, что он когда-то неизвестно зачем женился на этой чужой и непонятной женщине.
Это из-за нее, когда в село пришли немцы, он потерял своего старшего сына. Собственно, немцы докучали не более, чем свои бендеровцы, которые точно так же могли прийти и отобрать последнее, но временами на немцев нападала боязнь партизан, и тогда они лютовали. А Стефания отправилась в село обменять свою единственную нарядную кофту на сахар. Стах узнал, что немцы устроили облаву, побежал в село, чтобы встретить мать, и в страхе за нее не послушался приказа остановиться и предъявить документ. Все его мысли были заняты ею.
Не велено было немецкими властями хоронить тех, кто ослушался приказа и кого застрелили в тот день. Слава Богу, что удалось Степану уговорить полицая Хмару за кусок сала, и им разрешили через три дня ночью забрать и похоронить сына.
Даже тогда она не плакала. Да что тогда, она не плакала никогда. Это на Степана наводило тоску и ужас перед силой ее характера.
Когда после войны по чьему-то наговору их обвинили в пособничестве бендеровцам только за то, что они так же, как и все другие, вынуждены были отдавать последние куски этим лесным людям, она не проронила ни слезинки, собирая свой нехитрый скарб в страшную дорогу на дальний север, на поселение.
Боже милосердный… Что это была за дорога! Умирали старухи, дети, не выдерживая холода, голода… Она и тут не роптала, не плакала, ей удавалось и среди этого ужаса быть словно только что умытой. А дети, в отличие от иных, не плакали и не просили есть, а молча угасали один за другим. Степан скрипел зубами и рукавом отирал мокрое лицо, а она не плакала. Только глаза ее становились пронзительно синими и бездонными, смотреть в них было невозможно: океан мировой скорби не вместил бы в себя всей боли, какая была в них. Одного сына привезли они с собой на север живым. А вскоре родилась их последняя дочь.
Тут уж на севере совсем было отнялась нога у Стефании, но вскоре она поднялась и стала-таки кое-как ходить, почти волоча левую ногу за собой. Как бы ни было ей трудно, всю работу и по дому, и в огороде она продолжала делать. Степан не считался с ее хромотой. Спокойно, неумолимо требовал от нее выполнения всех домашних дел. Даже в те редкие минуты, когда она вдруг позволяла себе прилечь, он находил ей работу. Она безропотно поднималась и молча выполняла все, что было нужно.
Дети выросли незаметно, времена изменились. Степан как-то заговорил о том, что можно вернуться домой, на Украину, но Стефания спросила его:
— А кто нас там ждет, кому мы нужны? Хотя, и здесь мы никому не нужны. Не перенести мне уже переезда.
После Степан больше не возвращался к этому разговору. Жизнь все быстрее и быстрее стала катиться под горку. Дочь закончила школу, а потом институт, да так и осталась в городе. Сын тоже — после музыкального училища закончил консерваторию, да только в отпуск заезжал в родной дом. У всех свои заботы. Правда, звали они родителей к себе, но Степан не мыслил своей жизни без хозяйства, без коровы, без огорода. И продолжал жить по-своему.
В последнюю осень у Степаниды совсем отнялась нога, и она собирала картошку, чуть не ползая по холодной земле. Степан словно не замечал, как ей трудна была эта работа. Соседи осуждающе смотрели на него, предлагали помощь.
— Не надобно нам помощи, — отрезал Степан.
После сбора картошки Стефания слегла и больше не поднялась. А через три недели ее не стало.
Похоронили ее, как подобает — отпел поп, поплакали дети. Степан не плакал, но с недоумением смотрел на чужое и, словно помолодевшее, необыкновенно спокойное, даже умиротворенное лицо жены. Первые два дня он привычно кричал: «Стэпа, подай…» Но только слезы дочери и больные глаза сына встречал он в ответ на свой зов. На третий день он лег на их общую кровать, на которой они проспали бок о бок больше сорока лет, и больше не откликнулся на просьбы сына и дочери, на их мольбы и уговоры, отталкивал пищу и отрешенно молчал.
Как он раздражался на их попытку вернуть его к жизни. Они ему мешали, они его отвлекали…
Боже мой, как хороша была эта полька! Сердце его зашлось от горячей волны непонятного и незнакомого чувства. Больше всего в жизни он боялся, что она посмеется над его смелостью попросить ее руки. Чтобы такая раскрасавица да согласилась выйти за него… да никогда не бывать такому счастью.
Степан в зеркале увидел свое некрасивое лицо, покрытое румянцем стыда и ожидаемого позора отказа, но она не отказала, а, может, мать настояла — все-таки единственный сын Герасима Данильчука. Свой лес…
Как хороша она была в белом наряде невесты!
Степан был почти счастлив. Он исподлобья смотрел на свою невесту. А когда поп обвенчал их, и он должен был поцеловать молодую, как удар хлыста был для него ее испуганный взгляд. Еще минуту назад он был так счастлив, что совсем забыл, как смешон в вышиванке с торчащими непослушными волосами. Был момент, когда ему казалось, что он и сам стал красивым, как эта прекрасная полька. Но когда она отшатнулась от него, сердце его упало и разбилось у ее ног. У него немели губы и пальцы рук, когда он думал о ней. Потому Степан и стал изнурять себя работой, чтобы сердце его не разорвалось от нестерпимого желания все бросить и побежать туда, где была она в своей всегдашней спокойной отдаленности от всех, от всего мира, а больше всего — от него.
Степан не верил себе, когда увидел, что жена понесла от него дитя. Он был счастлив. Одна только мысль не давала ему покоя: «А вдруг не разродится, вон она какая худенькая да бледная». От мысли, что она может умереть, ему становилось так смутно на душе, что он, переборов в себе отвращение, пил… Пил много и сумрачно. Даже ночью он просыпался от повторяющегося сна, что в последний миг перед венчанием воскресший отец Стефании говорит ему: «Посмотри на себя, пся крев, а потом сватайся…» Он просыпался, садился на кровати и долго смотрел налицо своей панны. Если бы она когда-нибудь почувствовала, что творится в его страдающем сердце. Он вначале хотел отправить жену в село, чтобы она родила там, но от мысли, что не будет ее видеть день или два, его сердце каменело.
— Ничего, приглашу бабку, пусть поживет на хуторе какое-то время, пока разрешится… Стэпа, — даже про себя он переименовал ее, чтобы хоть чуть-чуть опустить ее до себя.
В тот день он пошел за бабкой повитухой. Непонятно почему было так тяжело на сердце. Когда же вернулся с повитухой, то поначалу не понял, почему она лежит, а когда пискнул ребенок, в глазах его потемнело, и он убежал в лес, где, словно лось, бегал по бурелому, плакал, смеялся. Похоже было, что на него нашло затмение. Но потом, умывшись в холодном лесном ручье, он пригладил свою дикую шевелюру, с отвращением посмотрел на свое отражение в воде и вернулся домой с заранее припасенным подарком — куском ткани для его первого сына — Стаха. Он неловко потоптался перед кроватью жены, посмотрел на услужливо поднесенного повитухой ребенка. Губы его кривились от комка в горле, который он никак не мог проглотить. А потом ему втемяшилось, что если не она сама будет принимать у себя своих детей, а кто-то чужой, то либо с ней, либо с ребенком случится беда. Когда она молча начинала готовиться: ставила воду, расстилала белые простыни из отбеленного льна, он чувствовал, что опять безумие начинает овладевать им. Он убегал в лес, рубил, крушил деревья, пока сердце не подсказывало ему, что все кончилось, и ни разу не ошибся. Все дети были так похожи на свою мать, что Степан никак не мог поверить, что они и его дети тоже. Ему не верилось, что эти хрупкие и прекрасные, как цветы, создания могут быть его плотью и кровью. Так понимать, так чувствовать, как понимали и чувствовали друг друга Стефания и дети, было просто непостижимо. Она даже не учила их играть на скрипке, а ставила малыша перед собой, брала его руки в свои, и они несколько раз играли какую-то, возможно, даже ею придуманную мелодию, и скоро дети сами начинали играть.
Степану всегда казалось, что он мешает и ей и им. Вечером он старался придумать себе дело. А порой шел в село, заходил в шинок и грезил: вот они все, он, она, их малыши сидят вместе, а детишки, как это всегда бывает, ползают по его коленям, он их подбрасывает, а они громко хохочут. Но почему-то они никогда не хохочут, не шумят. И все же как дороги ему, эти бледные синеглазые крохи.
Как ни страдал Степан от своего, как он полагал, уродства, но одно ему было ясно — что молодицы, а особенно вдовушки, иной раз с ним откровенно заигрывают. Ему было невдомек, что его медвежья смурная сила не всем казалась такой неприглядной, каковым он сам себе мнился.
Уж чего только эта Ксанка ни придумывала — то в одном помочь надобно, то другое поднести, а после она настойчиво зазывала Степана в хату: горилочки, огурчиков, помидорчиков. Степан мрачно выпивал стопку, брал кусок хлеба, нюхал его, клал на место и уходил, а вслед ему несся отчаянный хохот Ксанки: «Запугала тебя твоя панна, уж на нас, простых смертных, и глянуть не хочешь».
А чего, я тебя не видел что ли, сумрачно улыбался он и осторожно отодвигал от себя пышнотелую красотку.
— Порчу она на тебя наслала, — фыркала Ксюшка, поводя крутыми боками. И чувствовал Степан, что ведь точно, не безразличен он ей, но это было каким-то недоразумением.
Страшной была эта бесконечная дорога смерти на север, не дай Боже никому терять в такой дороге столько, сколько потеряли они. Но Степан молил только об одном: «Господи, всесильный и милосердный, не отбирай у меня ее». Он понимал, какую цену назначил за ее жизнь и, когда затихал навсегда их очередной ребенок, плакал страшными слезами.
Зато тяжелая непосильная работа на лесоповале не казалась ему такой уж и непосильной — ведь Степа была с ним рядом.
Он даже не заметил, когда ее золотые косы стали серебряными, так ли это важно, он уже давно видел ее не глазами, а сердцем.
Дети пытались отнять отца у смерти, не понимали, глупые, что он умер в тот момент, когда умерла она. Одно было мучительно: он дал ей слово уйти, когда придет время.
Лежа то ли в забытьи, то ли во сне, он все время вспоминал ее последние слова и долгое время не мог им поверить…
— Как это она сказала, — шептал Степан. — «Поверь мне, я была с тобой самой счастливой женщиной. Ты единственный, от кого я хотела иметь детей, я благодарю Бога за то, что он соединил нас».
Как странно распорядилась жизнь, что самый счастливый и самый несчастный миг его жизни совпали.
Ее последние мысли были о детях и о нем. Она вспоминала всех рожденных ею детей. Рада была, что наконец-то встретится с теми, которых Бог уже призвал к себе, перецеловала воспоминания о каждом из них: Геля, Стах, Герасик, Дмитрий… Она уже научилась думать о них светло, без тоски.
Как же счастлива она была в своем материнстве. Напоследок простилась с живыми детьми и оставила немного времени на то, чтобы еще раз пережить свою женскую долю.
Как неожиданно и нежеланно было появление этого странного некрасивого человека в ее судьбе. Из всех книг и романов, которые она успела к тому времени прочесть, Стефания нарисовала в сердце облик избранника. О, это был красавец, похожий на ее двоюродного брата: богатого, высокомерного, уверенного в себе, который даже не заметил ее тогда, в их первую встречу. Как собственно и во все следующие. Отец был наказан за гордыню, и все наследство перешло родителям Андрия.
Но ему так шло быть богатым.
Ах, да, Степан… какой нелепый, неловкий человек: он споткнулся о половики, задел вазу. Когда увидел ее, то так откровенно стал разглядывать, что Стефания рассердилась, но потом ее потрясло его искреннее любование ею, его восхищение, которого не могли скрыть ни его диковатость, ни хмурая неуклюжесть.
Мама не уговаривала, просто плакала и говорила:
— Деточка, что же мне делать, как мне прокормить семью, как устроить твою судьбу.
Она тогда впервые заметила седину в голове своей матери-красавицы, ее поникшие плечи, ее детскую растерянность.
— Не плачь, мама, я согласна, — тихо ответила она на ее немой вопрос.
Как этот медведь раздобыл подвенечное платье, чьи руки сплели этот бело-розовый венок? Только такой венок шел ее пышным косам.
— Какая ты красивая у нас, Стефания, — шептали потрясенные младшие сестрички.
Она, действительно, чувствовала себя красивой и была искренне рада тому, что мама пригласила на свадьбу Андрия. А ведь он тоже впервые
— Поздравляю тебя, — долго глядя своими желто-медовыми глазами в ее глаза, проговорил он и так поцеловал ей ручку, что сердце остановилось, а потом вспыхнуло солнцем и сожгло ее…
О, как был ненавистен ей этот уродец в свадебной рубахе, с его восхищением и с его кустарником волос над красным лицом. Она перевела взгляд с жениха на Андрия и чуть не сорвала венок с головы. Но в этот момент мама, мудрая мама, всегда все понимающая, подошла к ней и прошептала:
— Детуся моя, моя доченька, моя умница…
Сегодня она впервые увидела на ее глазах слезы.
Стефания не помнила, как они ехали в церковь, не слышала, что говорил поп, ей было страшно, что она вот-вот упадет в обморок. Когда поп сказал, чтобы молодые поцеловались, она повернулась к Степану и совсем близко увидела его лицо. Стефанию прямо качнуло, и жених едва удержал ее. Она никогда не видела столько любви, нежности, испуга за нее, неверия в свое счастье и такой боли, что могла поклясться: ей не доводилось видеть человека красивее, чем этот чужой и, еще минуту назад, ненавистный жених.
Впервые за последние три года после смерти отца ей стало не страшно. Да, она ничего не боялась, она безраздельно доверилась ему. Любила ли она своего молодого мужа? Стефания почему-то с первой минуты стала понимать все, что он чувствует, все, о чем думает. Да, ей нравилось то, что он так мучительно любит ее. Она ловила иногда такие страстные взгляды на себе, что где-то в ее девичьем сердце и еще спящем теле просыпалась смутная музыка
Впервые она испугалась, когда пришло время родить, а рядом никого не было, но потом уже и не хотела, чтобы кто-то мешал ее главному делу. Она сама. Ей так хотелось, чтобы ее мальчики были похожи на Степана, но все дети были похожи на нее. Правда, ей порою казалось: что-то едва уловимое было в них от отца. Пожалуй, это надежность и детская вера всякому человеку. Природа, словно зная уязвимость своего дитя, специально наградила Степана угрюмой внешностью, чтобы хоть чуть-чуть защитить.
А разве можно забыть их дорогу в ссылку? Как она боялась, что муж не вынесет, что умрет. Стефания боялась проронить слезу над ушедшими детьми: он бы не вынес ее слез. Знала точно, что если бы заплакала, то он бы умер. Она не могла позволить себе такую женскую слабость.
Как важно ей было видеть каждый день себя в его глазах. Лучшего зеркала нельзя было и вообразить. Как хороша она была в нем, не замутняющемся от времени. И знала — зеркало не врет: она и есть та прекрасная юная пани, от красоты которой он едва не потерял сознание.
Уже перед смертью Стефания сказала ему главные слова, которые так хотелось ей сказать давно, когда дети разъехались, и они остались одни. О том, как ей повезло, что именно он был ее первым и единственным мужчиной. Что именно с ним до последней минуты она была
Да, она была счастливой. Да они были счастливыми… Спасибо тебе, Господи…
— Это уж знай наверняка, как кому показалась русалка во всей своей красе, так быть тому утопленником, — тихо, как туман над рекой, плывет голос бабки Аксиньи.
— Вот помните, в опрошлом годе Митяй утонул? Так ему опрежь знак был… Поехал он сено косить, а там на лужке баклуша была, яма, куда весенняя вода собирается. Вокруг трава высокая, а сама баклуша-то ряской сверху поросла. Умаялся Митяй, намахался горбушей, присел отдохнуть, перекусить. Глянь: а на камушке, близ баклуши, женщина сидит.
Тихонько так сидит… Да такая ладная и волосы чешет длинные, густые. А гребешек у нее перламутровый, таких теперь и нет. И даже вроде бы звук слышится, ровно она не по волосам, а по струнам тем гребнем проводит.
Митяй, понятное дело, молодой, кровь у него кипятком взбурлила:
— Вот таку бы обнять-то…
Хвать в горсть воды из баклуши — облить ее хотел, шутейно. И, то ли когда нагнулся, то ли когда плеснул, но исчезла она, иссякла.
В другорядь с братом поехали они косить, а возвращались поодиночке: у брата одна была телега, а у Митяя — другая. Порешили они провести ночь в лесной избушке. Так вот: Митяй поехал вперед, а брат-то еще задержался.
Бросил Митяй охапку сена и до братниного приезда и прилег. Только глаза прикрыл, а тут дверь-то: скрип. Он глаза, открыл, а это опять она, та женщина. Идет и улыбается. А глаза, как две звезды. Волосы распущенны, до пола. Она в них закуталась, на груди чуть раздвинулись пряди, и, как розовые жемчужины, сосцы переливаются.
Ох и красивая… Да не соромной красотой, а так, что Митяю от той красоты плакать хочется.
— Пойдем, Митяй, ко мне, мне тут без воды томно, — сказала она ему и протянула белые-белые руки. Тут дверь ровно сквозняком распахнуло и ее голубым облаком вывеяло из избушки.
Митяй совсем уж собрался за ней вслед, да тут брат приехал. Ну вот, он брату-то про это диво рассказал, а тот только и посмеялся: Женить тебя, братка, надо, а то уж русалки стали мерещится…
На том и полегли спать. Улеглись они, а около полуночи дверь опять — скрип… За день-то умаялись, вот брательник-то сквозь сон и думает, что Митяй по нужде… А потом что-то ему как-то не по себе стало. Он во двор, а там сумеречно, но так неподалеку братняя фигура… И к речке. Он за ним вслед.
Холодно, сыро. Все в молочном тумане. Боязно и вперед, и назад, ворочаться ни с чем страшно. Ну да превозмог он себя, пошел вперед, а ноги тяжелые стали, ровно свинцом налились, и мурашки по телу.
— Митяй, Митяй, — хотел он крикнуть, да только так пискнул чуть слышно.
Тут словно в воду что-то тяжелое — бултых! Он подбежал, а из воды только пузыри. Покричал, пометался, а плавать-то не умел…
Вот так и заманила к себе нашего Митяя русалка. Они очень даже любят наших парней к себе завлекать эти самые русалки, — говорит бабка Аксинья… — Вот и выбирают помоложе, да понеопытнее, когда кровь бурлит. В это время не только русалка, а всякая наша сестра — баба — не хуже той русалки хоть в воду, хоть в огонь за собой уманит. Так, бабоньки? — озорно блеснув по-молодому черными глазами смеется бабка Аксинья.
— А я вам расскажу про живую воду, — начала баба Шура, как дошла до нее очередь. Да уж я не больно какая рассказчица-то…
Она так всегда: любит набавить цену.
— Уж ты-то не рассказчица, — привычно уговаривает подругу баба Аксинья.
— Уж кто тогда и рассказчик…
— Ну да как уж могём, — кокетливо поджимает баба Шура губы и вначале осматривает ревностно товарок, все ли готовы ее слушать. И только убедившись в том, начинает:
— От всякой хворобы можно средство найти, вот у тебя, Агрофена, зуб-то болит?.
— Болит, — отвечает тихая Агрофена, потрогав перевязанную щеку.
— Хочешь заговорю? — спрашивает баба Шура.
— Ой, милушка, заговори, моченьки нету…
Баба Шура откладывает прялку и тихо приговаривает на распев:
— Месяц ты месяц молоденький!
— Где ты был?
— На том свете.
— Что там видел?
— Мертвых.
— Что яны делают?
— Живут!
— Что ядять?
— Не ядять, не пьють…
— Болят у них зубы?
— Не болять!
— Так бы и у рабы Божей Агрофены
Не болило, не щемило, не крутило, не вертило
Ни при ясном дню,
Ни при темной ночи,
Ни при убылом месяцу,
Ни при полном месяцу,
Ни при утренней заре,
Ни при вечерней,
Ни летом, ни весной,
Ни осенью, ни зимой.
Уйди, боль, уймись,
От рабы божией Агрофены удались.
Во пески сыпучи,
Во болота зыбучи,
На сухий лес, на сухо коренье…
Во имя Отца и Сына и
Святого духа.
Аминь!
— Тьфу-тьфу-тьфу, — поплевала баба Шура через левое плечо.
Все поняли, что она уже начала свой рассказ. Очень уж она любит покрасоваться. Правда, у Агрофены и впрямь перестал болеть зуб.
— Так вот так-то можно многие боли заговорить, да только не все! — продолжила она свой рассказ, а ее быстрые руки привычно ловко и быстро потянули шерстяную нить из кудели.
— Есть такая хвороба тяжкая, что без живой воды и не обойтись.
Вот когда у меня муж заболел сухотой, уж и подниматься перестал, так тут меня одна старуха надоумила сходить за живой водой. Да вы знаете ее, Панфилиха, ворожея деревенская, что в то лето умерла.
Ну так вот она мне и говорит: «Если хватит смелости, молодица, в полночь к речке сходить, да зачерпнуть воды в том месте, где луна рака осветит, и донести в ладонях до дому ту воду, не расплескать, то окропишь водой хворого, вот немочь и отступит».
Надела я рубаху чистую льняную, на морозе отбеленную, да и отправилась в полнолунье к реке. Туда-то вроде бы и ничего… От луны полной светло… Дошла до воды, глянула, а от лунной дорожки в разные стороны рыбешки…
Красотиша, все до самого дна видно. А вот и рак… Почерпнула той воды, а луна так и заплескалась в крохотном моем озерце. Вот эта вода и есть живая вода… Ну и чего тут страшного, — посмеялась еще над собой. Но только повернулась спиной к реке, как началось наваждение. Заголосил вдруг до того молчаливый лес. Засвистали, загоготали голоса неведомые…
— Оглянись, — несется слева, — берегись, — слышится справа.
— Нет, нет, я донесу, я спасу своего супружника хворого. Сучки под ноги попадаются, ветки по лицу хлышут, а в ладонях уж не луна, а харя волосатая корчится от смеха сатанинского, да все крючковатой рукой грозит мне в глаза… Все лицо ветки поисхлестали, сучья всю рубашку изорвали. Но переступила я порог с полной пригоршней воды и окропила ею муженька моего. И налились его мышцы силой, вскоре и поднялся он, пошел.
— А че ж ты его от смерти живой водой-то не оградила? — спросила недоверчивая баба Настя.
— Так ведь живая-то вода от болезни, милок, а не от смерти. Как уж поспеет человек, так его никакой живой водой не удержать, как спелое яблоко на ветке, все-таки опадет… — грустно закончила баба Шура свой рассказ.
— А я вам что расскажу, бабоньки, — вступила в свою очередь Катерина-чудачка, прозванная так за свои странные привычки с самого детства: все любила всякие камешки, да стеклышки собирать. Так по сю пору весь дом забит всяким хламом. А ей все красота в нем видится.
— Так вот, значит, было со мной такое дело. Выстроили мы новую баньку. Такой там дух свежего дерева, прямо дышать не надышаться. Ну я и удумала, а переночую-ка я сей день в баньке.
Осень ранняя как раз была. Я баньку-то истопила, а в вечеру она чуть теплая. Красота в ночь. Побродила я по двору, налюбовалась на солнце закатное и тревога с сердца вслед зорьке вечерней-то и отлетела. Улеглась, да видать надышалась хмельного осеннего духа, прямо руки не поднять лба окрестить…
Улеглась я на скамье так, чтобы звезды были видны и сплю — не сплю…
Трах! По баньке, словно кто бревном под самое основание со всего богатырского маха ударил. Я вскинулась вся, понять не могу, что за страсть такая. Но и здесь мне невдомек… Сумнение меня взяло, но однако не разогнало сна.
Пригрелась я было опять под кожушком, глаза стали слипаться, а тут вдруг двери баньки, словно от сквозняка, как распахнутся!. Боже милосердный! Я ведь помню, что на засов двери задвигала. От страха глаза зажмурила, а как открыла опять, так передо мной стоит этакий маленький. Аршина два. А лунища яркая. Тут и разглядела я своего гостя незваного. Чуть кондрашка меня не хватила… Зеленый, словно мхом покрытый, глаза, как у собаки красным отливают, а рот огромный, рыбий.
Тут Катерина с испугом оглянулась на дверь и продолжала шепотом.
— А сам-то хвостом, как хлыстом по полу стук-стук… Я и не помню, как онемевшей рукой перекрестилась и молитву стала шептать мертвыми губами. Исчезло наваждение, как и не бывало. А у меня и гусек трясется со страху. И в избу ворочаться боюсь, и здесь оставаться — страсти великие.
Не помню, сколько прошло времени, вроде бы успокоилась я и уговорила себя, что все мне привиделось. Ну улеглась опять поудобнее, стала кожух-то натягивать на себя, а кто-то вроде не дает, держит его, я сильнее, тот тоже держит изо всех сил. Тогда я приотпустила его, так он и пополз к ногам…
Старушки все пооставляли свою работу и стали креститься шепча молитву…
— Вот тут-то я и вспомнила, как мать моя говорила, что не дай Бог в бане оставаться ночевать, не преминет явиться нечистый дух и таких страстей нагонит, что хорошо, если жив останешься, а то и вовсе света белого больше не увидишь…
— Верую в единого Бога Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым…
Тут вроде уж и край неба посветлел, себя не помню, как поднялась я и до дома дошла…
— Потом мы уж баньку-то святой водой окропляли, да и никто никогда в ней на ночь не оставался, — закончила свой рассказ Катерина и опять закрутились веретена и застучали спицы в изуродованных долгой крестьянской работой пальцах старух.
Вечер за работой без побасенок длинен да скучен. Вот уже стали старухи позевывать, тут и решилась Елена Демина, солдатская вдова, рассказать свою историю.
— Жил здесь Сашко, старый человек. Когда умер он, было ему сто лет и три года… Слепой он был, трудно одному без глазенок управляться, вот и просил меня по-соседски помочь, а я, мол, тебе истории разные стану рассказывать. Много рассказывал…
Жил он бедно. Забрали его по старым временам на двадцать лет в армию, а как вернулся — изба у него, как баня об одном окне. Вот и удумал он жениться на богатой. Стал к одной вдовице молодой похаживать, а та чайком-то напоит, иной раз и сахарком, а чтобы чего еще, так ни-ни. Уже вроде бы дело должно бы идти и к обоюдному согласию, а она, однако, все ни в какую.
Однажды зим’ой вьюга поднялась, мороз, засиделся он у вдовы, уж надежда его убаюкивает, мол, сегодня пригреется у лебяжьего плеча. Но она, как всегда, встала, да и говорит:
— Ну, ступай, Сашко, с Богом, а то совсем заметет дорогу, еще, неровен час, заведет тебя вьюга невесть куда.
Знамо дело в каком настроении вышел он опять один. А тут еще у ворот споткнулся, да и упал, зашибся. Встал, отряхнулся и от всех своих неудач-то и выругался по-матерному.
И вдруг видит, тут она его догоняет и зовег:
— Постой, постой, Сашко!
Догнала, под руку взяла и повела. А уж ему и лучше не надо… Идет за ней. И не страшно даже, что она его в лес повела, а в лесу — избушка. Кругом темно, а из избушки свет, так изо всех окон и слепит. Вкруг стола люди сидят. Веселые, пьют и кричат ему:
— Садись, садись, Сашко, с нами пить-гулять будешь.
А его краля-то рядом с ним садится, да такая веселая, какой он ее раныпе-то и не видел. Глаза у нее были вроде всегда голубые, а тут как огни синие. Губы, как клюква. Да все ластится к нему, а Сашко уж от этого опьянел без вина. Но ему наливают полнехонек стакан. Он взял его и говорит:
— Господи, благослови пить с незнакомыми людьми!
В ту же минуту исчезло все…
Свдит Сашко под елкой, да шишку в руках держит. Так-то вот. Просвдел-посидел под елкой, да и домой вернулся. Так с тех пор уж больше грязного слова и не говорил.
А женился он на бедной девушке-сиротке, но очень счастлив был, правда, вот деток им Бог не дал. Много еще мне Сашко историй рассказывал, но уж я приберегу на следующий раз…
— Да-да, — согласились старухи, — чай не в последний раз собираемся, оставь и на потом. Что-то сегодня Ольги Никифоровой неслышно. Ты там не уснула, Олюшка?
— Это я во все уши слушаю, чего ж перебивать, — отозвалась Ольга. Она была маленькая. Еще бы чуть-чуть и быть ей лилипуткой, но все-таки хоть и мала была Олюшка ростом, но смела и решительна. Да все-то ей чужая печаль и боль — не чужая, за все в ней душа болит. А сама, как птичка, даже и голосок высокий, словно птичий. Но, несмотря на рост свой, самого лучшего парня на себе женила, шестерых детей родила, все успевала; еще и чужим людям помогала. А уж в смелости ее никто и не сомневался.
— Еще в юности это было. Помните, жили здесь у нас Шепелины? Теперь-то уж никто из них не остался, ну, а в ту пору подружилась я со снохой Шепелиновской, с Анютой. Обе только замуж вышли, первенцев родили, обе в замужестве счастливы были. Да только: не жди беды — сама придет.
Вот и пришла, да такая… Умер у Анютки муж. Месяц моя бабонька места себе не находила. Я уж думала, что в уме повредится. Ан глядь, а через месяц вроде повеселела, опять напевать стала, румянец вроде бы к ней стал возвращаться. Только глаза воспаленные.
— Ты чего это, Анюта? — спросила я как-то.
Она все отмалчивалась, да так загадочно все улыбается, а потом и говорит мне:
— Ты, Олюшка, никому не скажешь?.
— Ну, уж болтуньей-то никогда не была, да и подруги мы…
А сама уж на нее и камень за пазухой держу. Подумалось мне, что может про мужа-то недолго слезы лила моя товарочка — присмотрела себе кого…
— Ты только никому не говори… Я такая счастливая… Ко мне Иван по ночам приходит. Уж так-то он меня, голубчик мой, любит, что никак ему там без меня…
— Свят-свят-свят, ты что это, подруженька, говоришь, как это он к тебе приходит, — уставилась я на нее. А она, как в горячке, словно браги опилась: «Он мне разрешил тебя в гости пригласить. Придешь?»
Уж на что я не из робкого десятка, но тут уж и мне стало не по себе, но форс держу:
— Что ж, коли приглашаешь, то и приду…
Дома управилась, своих уложила, да и пришла на ночевку к Анютке. Она нарядилась, на стол, как на праздник собрала. Сидит и словно девка волнуется, ждет. Ну, думаю, видать моя подруженька все-таки в уме-то повредилась. А она веселая… Я уж и проголодалась, со страху, видать. Только хотела грибочек подцепить, а она:
— Не смей, Ванюшу дождемся.
В эту минуту кто-то и постучался в дверь. Я еще обрадовалась, думаю, слава Богу, кто-то пришел, мне уж не по себе от ее безумного веселья.
Побежала она, открыла, да и заводит… Ивана. Я ложку и выронила. Сел он за стол и пьет, ест, да и Анютка тоже. Я виду-то не показываю, а сама от страха давно уж и не жива. Вид только делаю, что ем, а они меня вроде и не замечают.
Он и говорит Анюте:
— Ты баню-то истопила, как я велел?
— Истопила, голубь мой, — отвечает та.
— Пойдем, веничком меня похлещешь.
— Ты, подруженька, подожди нас, — зарделась Анютка, — мы скоро, — и в один миг — шасть за порог.
Я словно проснулась, как они ушли: тут же из дому бегом. Петуха сонного схватила с насеста и на печь. Только бедного певуна успокоила сама челюсти сжала, чтобы зубами на весь дом не стучать. Молитву стала про себя вспоминать, а по дому что-то как вдарит, чуть дом не завалился. Да второй раз — по столу, так стол на двое и переломился, все по полу так и раскатилось. Тут дверь распахнулась и ЭТОТ вошел, и стал меня искать… Прижалась я в углу за тряпицами, благо махонька. Вот и к печи подошел, раз заглянул, а я на горло-то петуху давлю, чтобы кукарекнул, а он все никак, вот уж ОН и стал на печь подниматься Про себя молитву-то читаю, а сама все петуху на горло нажимаю, а он все никак! Уж я его почти задушила. Крикнул он и конец, — бес-то и пропал.
Тут я с печки долой и — в баню… А Анютка моя сидит на каменке уж и обуглилась вся. Вот какие страсти бывали в жизни. Это все от слабой веры. Да только теперь и того хуже. Если раньше-то только изредка бес являлся, а теперь в Бога не верят, вот все одна нечистая сила и ходит. А мы уж и не видим ее, нет у нас того чистого глаза, что раньше был у людей благочестивых.
Старухи завздыхали, закачали маленькими головками в платочках и присмирели, думая каждая о своем.
Когда все приумолкли и стало слышно, как жужжат веретена, баба Аксинья вроде бы ни в склад, ни в лад сказала:
— А раньше было много людей разумных, которые все обряды знали, как вести жизненный уклад, все чисто…
— Да, уж это точно, — подхватила баба Елизавета. На все свой порядок был. Где деревню заложить, где дом построить, колодец вырыть, а где и нельзя. Вот мой отец… За ним не только из нашего села, но и из соседних приходили. Он не отказывал никому, оставлял свои дела и шел, потому как ему было дадено знание такое.
Вот как-то одни задумали строиться, место нашли. Спрашивают, мол, Петрович, одобряешь?
— Место оно, конечно, не самое плохое. В хлеву, да в закромах всегда будет полно, да только детей не прибавится…
— Да нам уж и довольно прибавления, — отвечает хозяин — одиннадцать детей уж и так Бог дал.
— Нет, не советую я вам здесь строиться, — стоит отец на своем. Только хозяин был мужик упрямый и своевольный. Построился-таки на том месте. Вот у них все так и было, как отец мой сказал: скотина велась, как ни у кого другого, да только печаль не спадала, так черной пеленой и застилала глаза хозяев. Из одиннадцати детей всего двоих удалось до возраста довести, двоих хворых. Такие вот дела… Отец мой много всяких примет знал, да чувствовал. Вот, к примеру, тополя возле дома сажать нельзя: другой хозяин придет в дом.
Самое пустое — это строить дом при конце оврага. Не живется в таком доме спокойно. То разругаются, то подерутся, то, милуй Бог, болеют и умирают. А еще великое дело: с какими мыслями и сердцем строится этот дом. Иной раз дом-красавец. Все-то при нем, а оказывается — не чистый. Уж, бывало, люди такой стороной обходят. Даже мимо пройдешь — и то зло будет. Помните, возле речки при овраге был дом, так в нем хозяева не приживались и странные дела там творились. Поселился как-то мужик один. Справный был хозяин, да вот как только в доме том поселился, так начал куролесить, а потом совсем взбесился… Так-то ростика был не больно великого, а тут вдруг борону, да плуг, что и десять человек не поднимут, схватил, да на дерево и втащил, на высоченную сосну. И сам туда забрался. Едва сняли его оттуда. Да так все-таки и сломил он голову без чести и славы.
Нет, не пустое это дело — найти живую точку на матушке земле, чтобы не быть ей в тягость, чтобы приняла она тебя…
А как дом-то построишь, так еще надо, чтобы и хозяин тебя принял, домовой. А то ведь, если не примет, так будет стучать ведрами, посуду бить, тенью мелькать, топать, вздыхать. Жизнь будет не в жизнь. Так вот неугодный и выселится из дома.
Это ты никак про соседушко-братушко, — улыбнулась баба Шура. — Мы уж давно позабыли, что живем не одни. Нам все кажется, что окромя рода людского по земелюшке никто и не ходит. А раньше то об этом много не говорили, но все знали про суседушек, жили мирком и ладком.
Вот, если переезжаешь из дому в дом, так и своего суседушку должон с собой забрать. Тогда переезжали ночью, чтобы из печки или из гоубца своего домового на сосновое помело забрать, да и в новый дом перевезти.
— Соседушко-братушко, пойдем с нами, — скажет бывало бабушка. Так за собой и увозили. А бросить не можно, затоскует. Ему никак без людей…
Старикам и детям он не боится показываться. Я его видела. Этакий маленькие, как котко. Махонький, беленький, седенький.
Коли его не обижаешь, да уважаешь, так и он тебя не обидит. Тогда он и помощник, и заступник. А над скотиной суседко главный. Тут уж как покупаешь ли, как ли, ну словом, если новую скотину в сарай вводишь, так первым делом:
Мне так сдается, что он добрый? — спрашивает баба Шура подруг, которые согласно кивают головами. Мол, а что ж, действительно, добрый.
— Когда мы переезжали на новое место, помню, так до вечера колготились, а потом все вповалку-то и легли, спим. А мне что-то не спится на новом месте. Все взрослые поснули, а мне не по себе: в гоубце-то: «У-у-у!» Страсть меня разбирает. Я к бабушке под бок, а она мне:
— Бросили, видать, в спешке прежние хозяева соседушко, а по людям соскучился, вот от радости и поет.
Хоть мне и жутковато, но с бабушкой рядом и ничего, заснула. А тут как-то послала меня бабушка в гоубец. Детский-то глаз видит то, чего взрослый не замечает. Сошла я вниз, а из угла кто-то шасть мимо. Такой, ни на кошку, ни на собаку не похож. Головка лохматая, а сам вроде бы короткой шерстью покрыт. Ростом так с вершок будет. А на затылке коса, да такая длинная, прямо по земле волочится.
— Ой, — кричу, — бабуля, у нас тут кошка ли, собака в гоубце.
А она меня поцеловала, успокоила, да и говорит:
— Домовой, это, дитятко, суседко, ты его не бойся, не обидит. Он, мол, душа дома. Поэтому-то и не живет дом, если людей нет в нем. Душа дома умирает, вот и дом разрушается. А как же… Во всем душа, во всем. Все на земле живое, да и сама земля — это живое существо. Потому по ней топать-то больно нельзя, а разумный-то человек никогда не плюнет на землю. Это как в лицо матушке. Терпит она, ой, сколько же она терпит от детей своих неразумных… Все ждет, когда опомнятся они. Да вот и не знаю, а вдруг не опомнятся? — вроде бы как и спросила баба Шура, да не у подруг, а у нас… у детей.
— В последнее время все стали про душу рассуждать. Мол, ошибочка у нас вышла… Наверное, она так-таки и есть, — начала свою побасенку Дарья Серова. — А я вам, родненькие, скажу: видела я ее!.
— Помните, у нас один страдальник был, Петр Семенов? — обвела Дарья глазами баб. — Рано женился, да что-то заболел тут же вскоре. Занедужил. А женка ему славная попалась. Уж как она за ним ходила: с ложечки кормила-поила, на закорках в баню носила, и так восемь лет. Да не удержала, помер.
Я уж тогда в возраст стала входить и дала зарок сорок покойников обмыть. Это ведь дело Богово. Умные люди сказывали, что если сорок покойников обрядишь, то и масла соборованного не надо… По первой-то страшно, а потом — ничего, — привыкаешь.
Ну вот, вымыла я его, а сама в головах-то и села, чтобы ночь отчитать, а женку спровадила хоть чуток поспать, ато уж так убивалась, что от слез прямо ослабела вся. Сама ничуть не краше него, хоть в гроб клади.
А Петро лежит такой красивый… Ну вот как в парнях-то еще здоровый был. Лицо такое благостное. Выстрадал отдохнование, бедолага.
Сижу я этак с псалтырем у него в головах и вдруг: пошло-ко с посохом по избе, пошло, пошло. Двери не отворяло, не стукало, нс брякало, а только там, за дверями застучало, да по мостку, по мостку, да по дощатому настилу. Дело-то в апреле, так до реки уже доски выстланы. Вот по доскам до самой реки и выстукиват посохом, выстукиват…
А женушка-то с печи прыг, да в окошко смотрит, смотрит:
— Петенька, голубчик ты мой…
А и ничего не видно.
— Ты давай, не пужайся, — тихонько говорю я ей. — Вишь ты, бабонька, это от тела душа пошла. С посохом, хожалая, с посохом… Три денечка у тела просилась, а через три дня и освободила тело для землюшки-матушки. На вечерней зорюшке покинула дом свой земной и пошла, пошла сквозь дверь неотворенную, страдалица. Тела не уберег Петенька, а душа у него была. А думаете она у всех есть? — спросила Дарья у товарок.
— А как же без души, — робко ответила Катерина.
— И, милая, — протянула Дарья, сколь угодно людей только телом живет. Вначале душа грешника на время покидает, а как раскается, так она к нему возвращается, а, если не одумается, так тому мыкать здесь без души. Вам, может, и не заметно, а я, как сорокового-то покойника вымыла, так стала видеть этих, без души. Их сразу видно: глаза у них пустые. Пусты-ы-е. Пуще убивцы-душегуба надобно бояться этих пустоглазых. Ой, бабоньки, а много их развелось… Недаром говорят: «Горько достанешь, да сладко съешь». Горько чистая-то душа достается…
— Да, видения разные бывают, это точно, — опять вспомнила что-то из своей жизни баба Аксинья. — Вот я еще тоже дитем была совсем… Так со мной было такое… Видение что ли.
Сидели мы с братом на мосту. Дело к вечеру. Где-то далеко, у горизонта, под вечерним солнцем, туча черная стала собираться. А мать наша сказывала, что туча черная под солнцем не к добру собирается. Ну да нам-то что, мы дома, чуть что так и упрячемся в избу. А там и в грозу — не то что в чистом поле.
Так вот сидим с братом и подружкой моей задушевной о своих каких-то детских всякостях разговариваем, а я все изредка на тучу ту поглядываю, а она уже разрастается все больше и больше. Да такая странная стала, на старца согбенного похожа. И ближе, да ближе. Но за своими хиханьками да хаханьками на время мы про тучу-то и забыли. Только смотрим, а от речки кто-то бо-о-льшой-большущий идет в нашу сторону.
Не знаю, как братец мой и подружка, но у меня под сердцем ровно что-то оборвалось. Да и они, по-моему, присмирели. А он идет этак-то тяжело-тяжело и к нашему дому сворачивает, да к калитке. Мы словно приросли к мосткам. А он по настилу уже топ-топ… Тут мы сорвались — и в избу, а он уже по мосткам, в сени, а из сеней в избу.
Мы ни живы ни мертвы, даже плакать вслух боимся. А он-то, этот темный, голову низко опустил, чтобы потолка не касаться, а у нас изба была батей рублена на его рост, а роста отец был порядочного. Идет этот большой да мимо подружки, к нам с братом подходит и этак молча кладет свои руки нам на голову. Ладони большие-пребольшие, а уж тяжелые, до сих пор помню, ровно два мешка с мукой, так и вдавили голову в плечи. И исчез, как и не бывало.
Где нам несмышленышам было знать, что это беда огромная к нам в дом пришла. Да куда уж и больше: остались мы с братушкой без матушки родимой. Вот такие предвестники в жизни иной раз бывают. Вы-то помните, как мы горе мыкали. Мало того, что без материнской ласки, да еще и мачеха, змея подколодная, не тем будет помянута, совсем нас со свету с братом сживала. Вволю даже хлебом не кормила. Без сердца ее на свет Божий произвели видать.
Ох, как понятна была сиротская горечь Аксиньи всем ее товаркам, забытым в своей беспомощной старости в заброшенной деревне.
Привычным движением утирали они слезы, не стесняясь друг друга, как обычно не стесняются своих слез дети.
Жаль им было той маленькой беспомощной девочки Аксиньи, чье сиротство было уж таким безрадостным, что просто не могло быть в ее жизни больше той беды. Ан не все еще ей выпало тогда, в детстве, осталось и на потом. И на вдовство, и на раскулачивание, и на короткую память детей и внуков.
Ну да порох была баба Аксиньюшка, вот и сейчас она первая осушила глаза, побежала в сени, принесла дровишек, подбросила их в печь и затрещал, загудел веселой музыкой огонь, подрумянил щеки Аксиньи.
— А вот мы чайку сейчас. Сейчас… Чего это вы носы-то повесили, бабоньки?
В один миг уже и чайник вскипел, и пареная брусника в плошке на столе стоит, и чаек на травках запах, закурился над старыми обитыми чашками. Отложили свою работу бабоньки. По старой привычке разлили чай по блюдцам, да и почаевничали всласть.
А Аксинья глянула на повеселевших подруг и затянула:
Ольга словно того только и ждала:
Она вскочила и затопала крошечными ногами, и запела высоким и детски-чистым голосом:
Катерина в огромных валенках на больных ногах выступила на середину и смешно закосолапила, лукаво поглядывая на подружек:
Агрофена с места запела низким голосом, изображая кавалера:
— Ишь, расшумелись, богухульницы, — осудила танцорок Агрофена, — гляньте, чтобы кости-то не порассыпались на ходу. Туда же, петь да плясать, огрызки старые, а сама захихикала в кулачок и пропела:
Что-то спать я стала в последнее время плохо, — неожиданно прервала веселые частушки подруг Катерина. Не спится, все вспоминается, вся жизнь вспоминается. Так перед глазами и плывет день за днем. Вроде уж и стара, а вспоминаю жизнь, так вроде и не жила совсем.
Как от детей полуношницу-то отгонять я помню: бывало поставишь лохань с водой около дитя, да скажешь:
А как от себя отогнать думы назойливые, не знаю.
— Чего ж молчала, я б тебя давно бы отговорила, — отвечает баба Шура. Есть у меня заговор и от полуношницы:
— Спасибо, Шураня, запиши покрупнее, чтобы я сама могла прочитать, — тихо ответила Катерина. — Да только боюсь я, что просто время такое мне пришло: обдумать всю жизнь перед тем, как…
— Ишь, засобиралась, — перебила ее баба Шура. — Не спеши, ничьего века не заедаешь, а свой надобно весь до последней капли выбрать. Ай тебе с нами плохо?
— Что ты, — замахала руками Катерина, — мне с вами уж так-то хорошо, вы мне роднее родных.
— Да, это уж верно, не больно-то родные об нас-то беспокоятся, — пригорюнилась Олюшка. — Я, как не спится, тоже об этом подумываю, на кой, мол, люди доживают до века, когда уж никому не нужны… Вон как у нас-то бывало, бабушки все с внучатками. Есть кому поплакать, как старая преставится. Да и нам от бабушек ума прибывало. Опять же правое житье-бытье от них к нам переходило, да благочестие.
— Ты права, Олюшка, — задумчиво продолжала Катерина. — вот моя бабушка была благочествая и богомольная старушка. Она-то меня и научила, как лоб окрестить, молитвы я от нее знаю… — Глаза у Катерины потеплели и все опять узнали свою Катюшу. Ту которой мир Божиь всегда в цветных красках видеть дадено.
— Знаете, какая у меня была бабушка, — с улыбкой проговорил! Катерина. — То, чего другие не видят, ее глаз подмечает. Однажды она говорит: «Катюша, иди-ка к окну: глянь на реку».
Подошла я… Красота: река вечерняя белая, как парное молоко, а по ней, поверите ли, корова плывет. Тоже белая-белая. Да такая красивая, какой я в жизни не видывала. А на высоких рогах ее — звезды яркие. Так и переливаются, так и переливаются.
Подруги переглянулись. Но не с насмешкой, а так, по-доброму. Мол, слава Богу, Катерина, как всегда… Та заметила и застеснялась:
— Вот, ей Богу, видела!. А то еше, бывало, перед Пасхой, бабушка отстоит всеношную, а раненько домой вернется, нас, детей малых, разбудит, выведет на улицу, солнце смотреть… Такого солнца не бывает в иные дни. Как оно играет!. То золотом землю зальет, то серебряным дождем по травам, деревьям прольется. А то вдруг всеми цветами радуги по лицам пробежит. А само то круглое, то треугольное, то сплющенное, а то просто квадратное сделается. А земля-то как радеет… Травы прямо на глазах растут, птицы щебечут, как райский хор, а на лицах людей такое благолепие разливается. Уж такие все красивые становятся, что я таких лиц в иное время и не видывала у смертных. В этот день Господь отражается в людских сердцах, даже на облике людском отблеск его образа светлого.
— Да, уж правда твоя, Катюшка, — согласились подружки с рассказчицей, — так оно и есть. Такие чудеса Господь на Пасху являет… Как ни трудна, но сладка жизнь земная. Жаль ее. Грех, верно, так говорить, но еще бы погостевать здесь… А?.
Было это, бабоньки, давным-давно, я еще юноточкой была. Иду я как-то, а у нас тамака, у речки, мост есть. Коровушки мои на кряжу все рассыпались. Ходят голубушки, едят. Так в воздухе спокойно, мирно. Я одна не боюсь: каждый кустик знаком. Сумочка у меня, батожок в руках, вичка, перешла через мосток, а из лесу человек идет. Так, ничего особенного, старой старичок. Рубашечка на нем пестренькая, синенькие старые штоники. А на шее, на груде-то повешена вот такая цепочка, а на конце-то кистка, таусиная такая цветом. Пошел он ко мне, а пока лица его было не видать, так мне и ничего, а как подошел поближе, так меня вроде сумление какое стало разбирать. Брови у него кустистые такие, мохнатые, навислые, а глаза хоть и глубокие, а синие, как огонь синий.
— Что, девонька, пасешь кормилиц? — вроде ласково спрашивает, а глаза смотрят остро, взгляд прямо все нутро перевернул.
Он с шеи-то снял подвесочку. Табак-то, ишь, курить начал. В его подвесочке у него кисет ли че ли. Начал он дым пущать на меня, а мне неловко, ведь старой старичок, чтобы как-то отпрянуть от дыма-то, а у меня уж и голова стала кружиться.
Я уж и не удивляюсь, что он мне говорит этак ласково, да по имени меня прямо и называет, мол, Каташа. Этак-то меня маменька только и звала, а мне от дыма ли че, вроде так и надо, что он меня знает.
— А видела ли ты, девонька, где камень, а на камне том след такой большой, то ли человечий, то ли и нет?
— Ой, — дак я говорю, — милый мой, ведь далеко он, за рекой, дединька. А с ним такая ли чуда-кудасия сделалась: подскочил он, буркалами на меня зырк из-под бровей, да и говорит: «А где это ты, девонька, его видела, а ну покажи». Да потом как-то вроде утих, обмяк, да и говорит:
— А ты не боишься в лесу-то с коровами? Лешака-то не боишься? — да опять синим огнищем на меня так и полыхнул из-под бровей.
А я хоть и робею, да форс держу: мол чего бояться, я ведь крещена.
— Крещена-то крещена, а крест при тебе ли.?
— А как же без креста-то при нашем деле, — отвечаю я и крестным знамением себя и осенила, а потом крест-то, папенька мне выточил такой красивый, липовый, да и поцеловала. А старичок вдруг словно растаял. Ин глядь, а он уже через мосток, да машет мне, мол, тамака ли. Я ему только головой трясу там, мол, там, а у самой ноги стали от страха отниматься. Не иначе, как сам шелихан-еретик со мной шутки шутит. Хорошо еще вички в руках, так бы и не добралась до дому.
— Да и все бы, бабоньки мои, ничего, да только сталось так, что вышли мы с моими буренушками по утреннику, да и тихонько к лесочку так и бредем. Все вроде бы так, как прежде, да вдруг перестала я местность-то узнавать. Вроде бы все то же, да никак узнать не могу, никак не пойму, где это я, что со мной. Глядь, а впереди камень, этакой валун, а на нем след. Не иначе, как при начале света, пока еще все было теплым, только сотворенным, ступил на этот камень какой-то страшный нелюдь, из-под земли вырвавшийся.
Смотрю, а навстречь мне мой знакомец — старой старичок, да вроде и тот, и не тот, на нем така одежа: рубаха шелкова, штаны плисовы, сам вроде как моложе стал, а потом прямока на глазах молодеет, да хорошеет.
— Выходи за меня, невеста моя разубранная. А я застеснялась вся, кака я разубранная, коли сарафан хоть и чистый, да штопанный перештопанный, ноки босые все в цыпках от росы, да от пыли дорожной, да только начинаю смекать, что вроде бы как и вовсе не боса я. Да, глядь, мать честная, а на мне платье парчовое, шарф шелковый, на голове кокошник.
Из-за поворота тройка черных коней летит, из-под копыт искры летят, останавливается тройка, как вкопанная, перед нами. И уж не старичок, а молодец-красавец берет меня за руку и на коляску помогает подняться, а я как завороженная ни рукой ни ногой по своей воле двинуть не могу. А из лесу тройка за тройкой, а на них народ веселый хмельной едет, песни поет, да все какие-то странные песни, вроде бы как не наши. Вот тут-то у меня сердце и зашлось: точно — это щелиханы-еретики. Люди старые сказывали, что издавна в наших местах эти самые шелиханы не работали, лентяки, только по лесу ездят. Нас, ребят, ими пугали: мол, такие у них рога, лешаки они, мол, смотри, чтобы шелихан не унес.
А вы сами, бабоньки, знаете, что с молоду я была видная девка, к нам на посмотр ездили парни из дальних сел на меня посмотреть, хоть и небогаты мы были, но уж своими руками что вышить, что кружева сплести, так в нашем роду все мастерицы. А однажды к нам за околицу странная тройка принеслась, в ней ездок был, да вот он-то прямо передо мной и остановил тройку, как вкопанная она встала, даже в землю копытами врылась, а парень красивый, но пасмурный какой-то глухим таким голосом сказал мне: «Моя будешь!» И умчался в минуту. А у меня прямо сердце от страха и тоски зашлось.
Сижу я рядом с возницей таперича-то, насилу решилась глаза поднять, а рядом со мною как раз этот парень и есть.
Тут-то я и вспомнила, что оставила свой крест на полочке в бане и еду я как есть незащищенная от шелиханов, и не знаю, куда они меня везут, что с моей бедовой головушкой будет, а пуще всего страсть берет, что с душенькою моею будет.
А тут как загудело, как загудело, ветром по низу пошло, ветром по верху помчало. Ах, ты, бедова голова, — думаю я-то, — таперича пришла погибель тебе. И нашло на меня такое ли шалое, такое ли бедовое состояние.
— А, — говорю я своему «жениху», — давай-ко я тебя прокачу. А ветер все сильней, лес гудет, как зимою в трубе, дорога ровно вдвое шире стала. А шелиханы от этого воя только веселее становятся, сами загудели, загундосили, а что гнусавят, так и не понять. А мне уже и не страшно, а как-то отчаянно.
Выхватила я у него из рук вожжи-то, встала, ветер чуть с ног не сбиват, а я стою, только сарафан мой парчевый колоколом вкруг меня бьется и несусь я по дороге, словно бы и не знакомой, хотя ноженьки мои каждый камешек по ней помнят, не однажды сбивала я босые о камни эти. Летят наши кони, аж пар от них валит. Глянула я на синеглазого… Вот ведь, бабоньки, где погибель наша, где искушение, как сильна нечистая сила. Я такой красоты среди живых-то парней и мужиков не видывала сроду. Волосы смоляны, кудри до плеч, брови соболиные. А глаза полыхают сияющим огнем, да так ли сладко, умильно смотрят, что мне уже вроде бы и в радость вот так мчаться невесть куда с ним, только бы он вот так смотрел на меня, а да что там смотрел, мне уж приголубиться к нему захотелось, чтобы он меня своими сильнющими руками приласкал, обнял бы, да покрепче. От этакой-то шальной мысли я прямо-таки чуть не выпала из коляски, хорошо «женишок» придержал. А руки у него и вправду сильные, так меня жаром и обдало. Я-то еще и не целована была, хотя у моих погодок иных уже и детки народились. Да кому ж я была нужна из наших, деревенских, из самой бедной семьи, да и сказать по правде, таперича-то уж чего, дело прошлое, побаивались ребята красоты моей, что прямо-ка в глаза так и лезла, так и прыгала. Правду бают, для чужих глаз брать бабу — себе на заботу. Я уж и стеснялась, что Господь так меня в жизнь пустил: красавицей-оборваной.
— А весело, куда как весело, вот так, с мил дружком мчаться на край света, — мелькнула мысль, а потом так и закружилась, завихрилась вкруг этого слова: «край света, край света, край света». Вот туг-то только и напал на меня ужас, словно в тьму кромешную несли меня кони те, змеи-лебеди. Крестдор, — вспыхнуло где-то в уже одурманенном мозгу. Натянула я вожжи, да и повернула на развилке влево, а потом как начала хлестать коней, как ополоумела, а этот-то, слева, только смеется, да подначивает меня, мол, еще давай, еще.
Тут впервые стал он мне чуть ли не гадок. И зубы у него пеннобелые и губы кровавокрасные и глаза полыхающие синие. Я-то и рада, что он еще не понял меня и рада стараться, хлещу коней…
…Бабоньки давно забыли про чай, открыв рты слушали небылицу Катерины Хроменькой. Так вот прожили столько лет вместе, все за ее хромотой вроде бы и не видели ее красоты. А, может, по женской хитрости не хотели замечать этого, а сейчас и впрямь остолбенело смотрели на ее все еще красивое лицо. А может потому и не помнили его, что она его всегда словно прятала, от чужих глаз, как от солнца, платком прикрывала. Только, когда она стала хромоножкой, взял ее вдовый солдат.
— Ну, а когда он что-то стал смекать, так уж и поздно было, — спокойно и с улыбкой продолжала Катерина-хроменькая. Я как птица взмахнула руками, да на всем скаку так прямо и прыгнула к кресту, что у дороги стоял. Его так и звали Крестдор. Теперь тамака деревня такая — Крестдор, а самого креста уж и нет. Это монах один шел на богомолье, да и помер в дороге, вот ему и поставили крест. Я и боли не почувствовала, мне было чуть, что я и не упала, а как перышко опустилась к подножию распятия, которое выточила чья-то добрая рука на кресте монаху. Глаза закрыла, да крестными знамениями одно себя осеняю, да к кресту прижимаюсь, обнимаю так крепко, что только с руками, если только оторвать, а сама все молитвы, которым бабенька научила читаю.
На рассвете нашел меня пастух из соседней деревни, а у меня нога распухла, вся синяя: поломала я ее. Так в беспамятстве меня домой и привезли. Едва отходили. С тех пор я никогда не снимала крестика с шеи, — закончила свой рассказ Катерина.
Бабы задышали, задвигались, как по мановению светлому какому осенили себя крестным знамением; которая потрогала, которая поцеловала защиту свою, а потом все как-то притихли и чинно, и благостно допили душистый чай с богородской травкой. Да будет всегда с нами крестная сила!
Нам, детям, было непонятно, почему взрослые по каким-то необъяснимым причинам скрывают свою радость по поводу приезда к нам далекой, а вообще-то, не такой уж и далёкой родственницы — Анны Степановны Кириной. Она была женой дедова брата. Родными они были по матери, но от разных отцов, и это не мешало им быть самыми настоящими братьями.
Кириха, как звали ее женщины, год от года становилась все более и более смешной. Правда, это в огромной степени зависело от совсем несмешной причины — она с каждым годом все хуже и хуже видела, но отчаянно сопротивлялась признать это. Очков она не носила и уверенно ходила по привычным путям-дорогам, на которых с каждым годом возникали какие-то, пусть и малосущественные, изменения, но все-таки возникали, и Анна Степановна появлялась после очередной очень выгодной сделки (а все ее сделки были очень выгодными) с синяком.
В том, что Анна Степановна была смешной, мы, дети, тоже в некоторой степени были виноваты. Сейчас я думаю, отчего мы были так жестоки? А возможно, это была вовсе и не жестокость, а страстное сопротивление тому, что она отрицала очевидное, и, будучи взрослой, смела то, на что отваживались лишь дети — на откровенную ложь. Но ведь мы лгали всегда по очень важным причинам: чаще всего, чтобы защитить наши детские права и свободы, а она вторгалась туда, как нам казалось, безо всяких на то оснований — ведь она была взрослой. За это мы и подсовывали ей вместо черного карандаша для бровей карандаши всех цветов радуги. Особенно ей шли зеленые брови. После того, как наша «спекулянтка», так в те времена называли Кириху, выходила с товарами по своим коммерческим делам, мы небольшой ватагой сопровождали ее, получая истинное удовольствие от реакции встречных людей. Их потрясал неожиданный, как нынче принято говорить, макияж нашей оренбургской гостьи. Ах, злодеи, злодеи!!!
Как мы смеялись, когда знакомые выбивались из сил, чтобы не корчиться от смеха, вступив в разговор с нашей Кирихой. Сейчас я понимаю, что Анна Степановна оставалась всегда, до глубокой старости, настоящей женщиной. Она была чрезвычайно кокетлива, любила принарядиться и даже подкраситься. Правда, мы иной раз были ее безжалостными визажистами, и тогда ее макияж очень напоминал боевую индейскую раскраску.
Первые настоящие оренбургские платки на женщинах в нашем поселке появились благодаря ей. Это Кириха привозила и продавала их совсем недорого, просто в убыток себе, как любила она повторять.
Сам акт купли-продажи всегда был еще и спектаклем, в котором принимать участие любили все. Анна Степановна готовилась к нему тщательно, с удовольствием, придумывая репризы. Добродушие ее было просто обезоруживающим. Одна только Кириха могла принять приступы всеобщего истерического хохота за всенародное ликование по поводу общения с ней и восторга от ее сценического поведения и неотразимой внешности.
Я всегда выступала в роли рабочего сцены и помрежа. Все ее домашние заготовки я знала, но все-таки получала при этом двойное удовольствие — как зритель и как ребенок, теперь я это понимаю, очень любивший эту смешную нелепую старуху.
Бабы, уставшие от однообразных будней, собирались у нас в ожидании покупки, а больше — чтобы встретиться с неугомонной Степановной. Я выходила из-за портьеры и голосом, каким обычно объявляли следующий номер в праздничном концерте, сообщала: «Платок пуховый, чистый персюк, платки рекомендуем молодым женщинам независимо от возраста». Отступив в сторону, я освобождала место Кирихе, выплывающей из-за портьеры в пуховой шали. Прикрыв лицо, оставив только глаза, она легкой походкой двигалась между собравшимися, изображая, как она говорила, трепетную лань, которой так зябко, которой так уютно спрятаться от этого безжалостного мира в этом мягком теплом платке. То, что мы, дети, смеялись над словами нашей Кирихи, мне понятно, но почему смеялись вместе с нами и бабы? Ведь мир действительно ко многим из них был таким же безжалостным, как и к Степановне.
Сейчас мне хочется думать, что только мои малолетние тогда дядьки подсовывали Анне Степановне цветные карандаши вместо черного, а я этого не делала. Но поручиться за это все-таки не могу.
Кириха уважала и побаивалась моего деда, и бабушка разрешала распродажу только будучи уверенной, что муж уехал в управление либо был в какой-нибудь дальней командировке.
Степановна делала мне знак, и я ставила пластинку.
выводила своим волнующим голосом Русланова, а моя Кириха появлялась из-за шторы в невиданной для наших южных мест обуви, в пимах, откуда-то, какими-то тайными путями попавшими в руки этой актрисы.
Что она выделывала ногами в этих пимах! Зрителям верилось, что они воистину обладают таким магическим действием, как: «Больные ноги лечат, сами несут тебя по свету, а уж только зазевался, так и начнут выделывать такие кренделя, прямо так и пляшут, так и жгут». И бабы забывали о том, что у них должно быть единственно возможное выражение лица — выражение лица умного человека, вынужденного наблюдать за ненормальным. Они начинали, сами не замечая того, подпевать Степановне. Особо заводные набрасывали на плечи соблазнительно разложенные нами серые и коричневые платки; о белых паутинках я уж и не говорю: их мы раскладывали на красные атласные накидки. Даже недоверчивая Окрущиха долго щупала платок, мяла его, взвешивала на грубых от ухода за домашней животиной руках, но и ее сердце было завоевано трюком, приготовленным для такого случая. Кириха снимала с руки латунное обручальное кольцо, которое ей выточил вместо настоящего мой дядька-токарь. К моменту распродажи кольцо было подготовлено нами: оно сияло так, что казалось более золотым, чем самое золотое из золотых, и Кириха с хитротаинственным выражением лица протаскивала платок через это колечко. Окрущиха доставала узелок с деньгами, до последнего торгуясь со Степановной за каждый рубль: так-таки покупала шаль; при этом, будучи прижимистой, попадала под гипноз Кирихи, впадая в счастливое заблуждение, что она. выгадала в этой покупке, очень выгадала.
А платок и вправду грел еще молодые, но уже вывернутые непосильной работой плечи, лица начинали румяниться от домашней вишневой наливочки. Косынки сдвигались, а потом и вовсе снимались. Разрумянившиеся бабы начинали походить на своих дочерей, им уже верилось, что права эта смешная спекулянтка, которая утверждала, что молодость не зависит от возраста, что все еще впереди. А уж то, что самое лучшее впереди, в этом никто не сомневался в те годы, после войны, когда уже немного залечили раны города наши, сердца человеческие и память людская.
Своим детским чутьем я угадывала какую-то загадку в своей оренбургской бабке. Но, кроме этой тайны, что всегда была рядом с именем Анны Степановны, я понимала: она сама — тайна, загадка, что она отличается от всех женщин, с которыми я когда-либо общалась. Был в ней какой-то шик, и то, что теперь я бы назвала неистребимой женственностью. Была та грациозность, которая никогда до глубокой… опять не могу произнести слова старость, лучше так: до конца ее жизни она не теряла какой-то изысканности… Не потому ли, разгоревшись девичьим румянцем, женщины так старались ей, этой чужачке, показать, что и они еще совсем НИЧЕГО. «А они и были еще ого-го», — как любила говаривать моя бабушка: «А ежели за волосы потрепать, да щеки набить, то еще за девку слепец может принять».
Приближался пик нашего представления, и я, завернутая в бархатную красную штору, выносила на худеньких своих ручонках, держа над головой, гитару, украшенную огромным оранжевым бантом.
— Романс из оперы «Пиковая дама», — завывая, как профессиональная ведущая праздничных концертов, объявила я. После паузы, которую я уже тогда, видимо, умела держать, значительно добавила: «Исполняет на ф-ф-французском языке Кирина Анна».
И Анна начала петь. Мурашки пробегали по телу от ее удивительного голоса. Я уже не помнила о своей особой роли в этом представлении и ловила себя на том, что забываю закрыть рот, словно не только ушами хотелось мне вобрать этот низкий грудной голос. Но мне нечего было стесняться своей неловкости, взрослые женщины замирали и так же по детски забывали закрыть рот и от удивления, и от восхищения, а моя Анна, я в эти минуты почему-то так ее про себя называла, становилась такой красивой, такой чужой, чем-то отгороженной от нас всех, что казалось немыслимым подойти к ней, дотронуться до нее, а уж обнять, уткнуться лицом в ее колени, как это делала обычно я… Нет, к этой богине нельзя было так вот, запросто.
Она окончила петь, бабы какое-то время молчали, потом, чтобы скрыть неловкость от своего потрясения, начали двигаться, кашлять, поправлять платки, а потом Окрущиха, самая недоверчивая и довольно вредная, заявила: «Мы тоже так могем: кумаволапасе, кумводкупье», — совершенно потрясающе повторяя интонацию и прононс незнакомого языка.
— Да, да, да, — подхватили бабоньки. — Это мы умеем.
— Макарлентрэ, — удивила меня моя бабушка, протрассировав так, как это могла сделать лишь истинная француженка.
Тихо перебирая струны гитары, Анна опять начала напевать — теперь она старалась спеть что-нибудь такое, что могли бы подхватить и наши благодарные зрительницы. И песня получилась. Преодолев внутреннее сопротивление, бабы поддались магии мелодии. И уже все вместе наши голоса и души пели и плакали по замерзавшему в степях ямщику, по любви его.
Я всегда плакала, слушая эти песни, а еще я плакала, когда Анна Степановна и бабушка потихоньку от родителей и деда водили меня в церковь. Я боялась строгих глаз Бога, меня потрясала торжественная красота храма, а когда хор, в котором преобладали ломкие, надтреснутые старушечьи голоса, начинал петь, я не могла остановить слез и бабушка, уводя меня из церкви, нарочно строго говорила Анне Степановне: «Сами ненормальные (имея в виду моих молодых родителей) и ребенок нервный, надо отвести к бабке, переляк вылить». Но рука ее нежно держала мою, и не было в ней той строгости, что слышалась в голосе, а только тревога за меня, только любовь. Та любовь, которая так всю жизнь и поддерживала меня, охраняет и теперь, после смерти моей берегини.
А Анна Степановна поцеловала мои пальцы-паутинки и произнесла непонятные мне тогдашней слова: «Какой же испуг? Это душа, ты просто чувствуешь душу свою, а это часто бывает больно».
А вечером того же дня бабушка опять хитростью оставила меня с молитвой «Живые помощи». Она всегда сказывалась плоховидящей, чтобы я переписывала для нее очень крупно ту или иную молитву. Сколько раз она помогла мне — эта Живая помощь.
Обрывки разговоров, которые мне иногда приходилось услышать о Кирихе, еще больше привлекали меня к нашей странной родственнице.
— Николай, надо бы про Шурку обговорить, — осторожно начала после ужина бабушка.
Я бы и не обратила внимания на взрослый разговор, если бы не смиренная вкрадчивость в голосе моей властной и решительной бабушки Марии:
— Пропадет ведь малец, говорят, стал приворовывать…
Дед сумрачно молчал, отхлебывая чай из граненого стакана.
— Был бы отец… — настойчиво продолжала бабушка.
— Письмо что ли получила? — проговорил наконец дед. — Пусть бы не моталась по свету, а за детьми смотрела.
— А на какие такие средства ей за ними «смотреть». Они и жрать иной раз просють, — не отступалась бабушка Мария. — Взял бы ты мальца. Где наших пятеро да Татьянка, там и он бы лишним не был.
— Ты мне кудри-то не завивай, — отрезал дед, — я тебе сказал, что и ей здесь нечего делать, и ты непутевых ее мальцов особо не привечай.
Непутевый появился в доме ночью. Кто-то робко стукнул в окно. Бабушка метнулась к двери и, не спрашивая, сбросила крюк.
— Ой, дитятко, — запричитала она, — что это с тобой? Ты что, подрался с кем-нито?
Непутевый бросился на грудь моей сердобольнице и заплакал, по-детски громко всхлипывая и приговаривая: «Теть Марусь, они меня убьют, все равно убьют…»
Дед долго кашлял, прежде чем выйти из комнаты. Я понимала почему: знала, что он не может выйти, что ему мучительно трудна эта первая минута встречи с племянником.
— Ну что? — грозно спросил он, выйдя в одном исподнем, на босу ногу. — Докаталась твоя матерь… так ее… проглядела дитю.
Шурка метнулся к дяде: «Дядь-Коль, они у меня ворованное прятали, а я не знал; они подкармливали нас… а теперь…»
Шурка был хорош собой. Мне это было приятно. Он, как и мои дядья, вполне годился мне в братья, так как между мной и последним моим дядькой было восемь лет разницы. Родилась я тогда, когда бабке моей было сорок и я даже, за компанию, звала ее мамой.
Из огромных глаз Шурки лились, как мне казалось, такие же синющие, как и его глаза, слезы. Ох, этот Шурка! Уже не раз бабушка пыталась подобраться к дедову сердцу, чтобы уговорить его взять сироту-племянника к себе.
— Деда, — бывало теребила я дедушку, — а где Шуркин отец?
— Помер, — коротко и холодно отвечал дед, который в иные времена был ко мне добр, терпелив и нежен, как ни к кому из своих детей.
— А его на войне убили? — продолжала настаивать я.
— На войне, — отрезал дед и отгораживался от меня своими очками. Это уже было серьезно: он начинал РАБОТАТЬ. Для всех это было свято, никто не смел подойти к нему в эти минуты.
Бабушка привычно засуетилась вокруг плиты, вот уж и запахло съестным. Как всякий подросток, Шурка был вечно голоден, сразу и румянец появился на его грязных щеках, он уже и заулыбался: «Эй, чернявая, — начал он привычно подшучивать надо мной, — че глазищи-то до сих пор не вымыла?» Но мы это уже проходили.
Как-то в один из его приездов он спросил меня, чего это я не отмою свои глаза. Вот, мол, и у него были такие, а вот теперь глянь-кось, какие синенькие. Глаза у него были и правда хороши, как у куклы, которую мне подарил наш сосед, воевавший в Германии. Бабы говаривали, что понавез оттуда столько, что на всю жизнь хватит, вот и мне досталось.
— Да-да, — подначивал Шурка, — мылом-мылом, отмоются, будут как у меня.
Помню я эту мойку. Мне казалось, что глаза у меня вылазят из орбит и вот-вот лопнут. Мои родные дядьки накошмыряли двоюродному братцу за свою любимицу, но к вечеру Шурке удалось с ними примириться, угостив их всех папиросами «КАЗБЕК» за сараями. Я, несмотря на самый большой урон во всей этой истории, с красными глазами и распухшим носом, стояла на шухере, как говорил Шурка. Таков уговор, они ведь, когда с Шуркиной помощью расшатали замок в сундуке, где бабушка держала конфеты, честно давали мне две, а себе брали по одной. Было у нас взаимопонимание, что там и говорить…
Вот и сегодня Шурка что-то жарко рассказывал, а мои дядьки смотрели на него такими же синими фамильными глазами, как у деда и вообще у всех КИРИНЫХ. Непутевый курил как-то по особому перегнув папиросу, то и дело сплевывая. Мои дядьки, как ни скрывали этого, смотрели на него с восхищением. Где был тот испуганный воробей, которого я вчера ночью видела заплаканным? Это был герой! Он, пока добрался до дома дядь-Коли, как он скороговоркой говорил, перекидал кучу гадов, которых он тааак отделал, что… Шурка иной раз вворачивал такие словечки, за которые однажды дед обещал своим сыновьям разорвать рот до ушей. Дядьки мои иногда вспоминали обо мне и шипели на непутевого: «Татьянка здесь, ты че?»
Шурка сплевывал особенно картинно и отдавал команду: «А, чернявая, а ну, марш на десять шагов,» — и доставал невесть откуда припасенную для меня карамель в фантике. Я брала карамель и честно отходила на десять шагов, но потом постепенно приближалась незаметно, чтобы услышать очередной Шуркин рассказ о его подвигах. Мне нравилось на него смотреть. Он был и похож, и нет на моих дядьев. Общими у них, пожалуй, были рост и глаза. Но Шурка, как я теперь понимаю, был как-то картинно породист, утончен. Он больше всех своих сестер и братьев походил на Анну Степановну.
Думаю, что и глаза-то я отмывала, чтобы стать хотя бы чуточку похожей на Непутевого. Каждое его движение было от природы (а возможно и от породы) необычайно пластичным. Мать любила Шурку больше всех своих детей, возможно, и потому, что он был самым младшим, а возможно, чувствуя такое сходство и родство натур, которое даже мне было понятным и заметным. Шурка был жизнелюб, как и мать. Он также радовался каждому мгновенью своей жизни, был музыкален и патологически необидчив. Щедрость его тоже была фантастической. Даже когда Витька, мой средний дядька, восхитился его портсигаром с виньетками и с какими-то надписями, Шурка небрежно бросил его брату: «Нравится — держи». Таким он был во всем.
Сегодня, накормленный, умытый и солнечно-счастливый, так как с дядь-Колей ничего и никого не боялся, он уже давно спал, и — я была уверена — улыбался. Он всегда улыбался во сне, улыбался, когда просыпался.
А дед с бабой не спали, шептались. Дед был расстроен и возбужден, порою начинал кашлять и говорить слишком громко, бабушка его останавливала, но сама забывалась и начинала говорить почти вслух.
— Возьми Шурку к себе в путейские рабочие, — уговаривала бабушка. Пропадет ведь пацан. Вот и из школы ушел, учился-то хорошо да кто-то там что-то пронюхал…
— У них там пронюхали и у нас пронюхают, — угрюмо и предупреждающе прошептал дед.
Брат за брата не в ответе, — недостаточно уверенно проговорила бабушка.
— Это, если брат не враг народа, — закашлялся после непонятных слов дед.
— А он-то, знаешь, что учудил, — с нескрываемым любованием безрассудной Шуркиной храбростью продолжала бабушка, — ему, как директорская дочка на дверь указала, а Степановна-то говорила, что он с первого класса в нее был влюблен… — бабушка сочувственно вздохнула. Мне хотелось спать, но больше хотелось узнать про своего двоюродного дядьку.
— Так он и на двери дома, и на школьной форме краской написал: ВРАГ НАРОДА № 2, — продолжала бабушка.
Дед закашлялся и так долго и мучительно кашлял, как никогда.
— Я вот его выпорю, этого врага, да отправлю к его ненормальной дворянской матери… так ее мать.
— Пропадет он, — обреченно как-то проговорила бабушка, и по шуму я поняла, что она взяла подушку и ушла от деда на диван. Это было крайней степенью их разногласий. Мы, дети, не любили этих «разводов»; быстрая на расправу баба Мария отыгрывалась на наших спинах, а вернее на том, что было расположено чуть ниже.
Шурка, на мой взгляд, в этот приезд стал совсем взрослым. Мои предположения вскоре оправдались: он дорос до времен, когда с человеком может случиться даже первая любовь. И она случилась. В небольшом саманном домике, вросшем в землю, по соседству от нас жила Верка, которую бабы называли коротким хлестким словом, о всеобъемлющей характеризующей силе которого догадывалась даже я. Не понимая почему, но я чувствовала, что слово это вслух произносить не стоит, что за него, так же, как и за некоторые другие, дед с моими дядьками мог бы обойтись столь же сурово, как обещал. Мои дядьки хихикали, встретив Верку, как-то иначе себя вели, и я их не любила в эти мгновенья. «Мать солдатская» — звали они ее. Я удивлялась тому, что у Верки так много сыновей, и тому, что они все солдаты полка, который стоял неподалеку в военном городке. В те времена мои представления о возрасте были весьма относительными. Всякий человек, которому было больше десяти лет, был для меня старым, а уж Верка была такого возраста, до которого просто, как мне думалось, не живут, ей было лет двадцать.
Но при этом я понимала, что она была красивая, даже очень красивая. А самое главное — она была веселая, певучая и после работы не убывало в ней неистребимой жизненной силы. Работая путейской рабочей, зимой и летом, в мороз и зной, она весь день наравне с мужиками вкалывала, не переставая хохотать, петь, и задирать их.
Песня для Верки была естественной, как для птицы. А вечером умытая, в чистеньком единственном платьице, в туфлях — лодочках она уже бежала на танцы. У этих туфель была особая история. Верка нашла вначале одну, правда, она была парусиновая. Но у Верки никогда не было настоящих туфель, и эта показалась ей удивительной. Особенно ее потрясло то, что туфля была на каблучке. Но она была одна, и Верка с сожалением оставила ее там, где нашла. А через два часа, отойдя на порядочное расстояние, девушка увидела другую туфлю. Видимо та, с поезда, что обронила одну туфлю, в сердцах, а, возможно, из щедрости сбросила и вторую. Так Верка стала обладательницей туфель, которые она перед танцами ваксила, натирала до блеска и растаптывала ими мужские сердца.
Вот в нее-то, в Верку, и влюбился Непутевый. Мои дядья издевались над ним, подтрунивали, а Шурка со своей неуязвимостью смеялся очень даже счастливо и уверял их, что женится на Верке, так как он никогда еще не встречал такой удивительной, нежной и красивой девушки. Г роза грянула, когда слухи дошли до деда, который и без того мучительно решал, как Лгу быть с племяшом. Поздно вечером Шурка попытался на цыпочках пробраться в комнату к мальчишкам, но дед ухватил жениха за руку, выпорол и поставил перед фактом, что билет ему будет куплен сегодня же.
Наутро, утирая слезы, бабушка начала печь пироги в дорогу любимцу, она понимала, что здесь уж пошел характер на характер и что Шурка действительно женится на Верке, как обещает, а дед тоже оторвет племяннику голову, как, в свою очередь, грозится.
Я с восторгом смотрела на Непутевого. Он был как-то шало неуправляем и готов на все: метался, как зверь в клетке, до вечера, пока не пришла с работы Верка. Я со своей синеглазой куклой-немкой была, конечно же, возле открытых окон Веркиной комнаты. Шурка плакал. Мое сердце надрывалось от жалости и нежной любви к нему.
— Я буду любить тебя всегда… — слышала я срывающийся Шуркин голос. — Мне наплевать, кто и что говорят о тебе. Я люблю тебя, я люблю тебя так, что умру без тебя…
— Вот горе-то какое, — слышался в ответ голос Верки. — Не хотела я тебя так перевернуть, красавчик ты мой. Ой, до чего же ты хорош, беда моя, дай я поцелую тебя в глазоньки мои синенькие.
Я посмотрела на мою куклу-немку и тоже поцеловала ее в «синенькие глазоньки».
— Уезжай, мальчик мой, растревожил ты меня, нельзя мне, грех перед тобой, перед Богом, за тебя…
Голос Верки дрожал. Мое сердце готово было разорваться от сочувствия к этим несчастным влюбленным. Как я могла им помочь?
Я не понимала, почему дед был против свадьбы этих красивых людей, которые, я это чувствовала, любили друг друга, ну а то, что у Верки было так много сыновей-солдат, так это же здорово: Шурка сразу же становился отцом сынов, которые служат, ходят в форме.
— Если ты не пойдешь за меня, я убью себя, брошусь под поезд, — отчаянно прокричал Шурка, но, к счастью, или несчастью, это многообещающее заявление услышал и дед, шедший с работы. Он как раз направлялся за племянником, которого в этот же день отправлял с вечерним поездом в Оренбург. Дед, не стучась, ногой открыл дверь Веркиной комнаты, молча схватил Шурку за руку и притащил домой. Порода была одна, и он понял, что перегибать палку не стоит.
— Шурк, — неожиданно миролюбиво заговорил дед с любимым племяшом, — ну ты пойми, что она… — дед опять сказал это хлесткое слово. — На таких не женятся.
— Она хорошая, дядь-Коль, она самая хорошая! — просто уже кричал Шурка.
— Она лучше всех… Ты не понимаешь.
— Я все понимаю, Шурик, — неожиданно нежно как-то проговорил дед. Ты это первый раз…того?
— Не ваше дело, не твое дело, дядь-Коль, — впервые нагрубил любимому дядьке Шурка. — Она чудесная-чудесная-чудесная…
— Ну все! Будь мужиком, — жестко уже проговорил дед, — Пойдем в магазин, кой-че купим тебе из вещей.
— Ничего мне от вас не надо, — продолжал кричать Шурка. Но тут, судя по вскрику и всхлипываниям, дед приласкал племянника своей тяжелой рукой.
Так, под конвоем, Шурка был отведен в магазин, где ему справили новый костюм и осеннее пальто. Вечером дед взял его железной рукой, отвел и посадил на поезд.
Как ни был убит разлукой с любимой Шурка, но успел-таки перед отъездом приласкать всех. Мне он подарил невесть откуда взявшуюся огромную конфету «Мишка на севере». Такой вкусной я никогда не ела. Наверное, вкусна она была от солоноватого привкуса моих слез по Непутевому. Возможно уже тогда я впервые поняла, что любовь — штука соленая.
Шурка уехал из моего детства навсегда. Он так-таки и не развязался с ворами, был втянут в какую-то историю и на десять лет исчез из нашей жизни. Я, мало что понимая в то время, все-таки чувствовала, что в тот момент мой справедливый и добрый дед был и недобр, и несправедлив к Шурке. Я не могла тогда знать, что за сила такая могла так повлиять на его решение — отречься от сына любимого брата.
А с красавицей Веркой произошли столь странные перемены, что ее просто никто не мог узнать. Сыны-солдаты появлялись все реже и реже, потом перестали ходить совсем, она уже не начищала, напевая, свои туфельки, в ее платье словно выгорели краски. Волосы туже были стянуты в косу, а потом вдруг я заметила, что бабы к ней помягчали и уже реже бросали ей вслед то самое хлесткое слово, которое заставляло вздрагивать ее плечи. Веркины черные глаза. стали какими-то нежными и подернутыми дымкой. А через какое-то время даже я поняла, что у нее появится еще один солдатик.
Она стала с особой нежностью относиться ко мне, все расспрашивала про Шурку, о котором я мало что знала, а по вечерам сидела на крылечке, гладила свой огромный живот и напевала:
Как Верка могла догадаться, что родится доченька, что она будет синеглазой? Она разговаривала с дочкой нежно и любовно, и так была отгорожена от всех, что казалась за невидимым забором. Я ничего еще в то время не знала о наследственности, о странной способности детей быть похожими на своих родителей, но, когда появилась на свет Любочка и стала расти на наших глазах, я с потрясением для себя увидела, как она с Шуркиным щенячьим восторгом смотрела на мир, на людей его синющими глазами. Какой самозабвенной, самоотреченной и любящей матерью стала Верка! Она всю себя бросила к ногам дочки. Никто уж потом ни разу и не вспомнил о ее веселом прошлом, бабы стали говаривать, что Верка хорошая мать, да и женщина ниче, с головой. Она билась как рыба об лед, кроме основной работы ходила на приработки, где что побелит, покрасит, не брезговала ничем. А Любушка росла истинной Любушкой, всем она была люба. Бабушка моя не уставала изворачиваться и придумывать какие-то работы для Верки, чтобы помочь ей и дочке. Видно, и она что-то увидела в глазах этой девочки. И, слава Богу, все было хорошо у Верки с ее девочкой: выросла она, вышла замуж за хорошего парня, как и положено любимому и оберегаемому этой любовью ребенку. Когда бабушка моя спрашивала у Верки: «Чей ребенок-то, Верунь?» Верка смеялась и говорила: «От любимого, единственного моего, от ненаглядного…»
— Напрасно мы не взяли Шурку к себе, не выйдет из него толку без мужской руки, слишком уж куражистый характер… А чего это ты, Николай, Степановну недолюбливаешь? Она неплохая баба. Правда с прибабахом, да ведь у каждого свое… Может, и на нас глядя кто скажет, что по-хорошему — так и не надо было отказываться от мальца…
— Ты когда-нибудь поймешь, что отец его, твоего Шурки, не на курорте заболел и умер… — ответил очень раздраженно дед…
— Да все я понимаю, но только ради своих когда-то можно и рискнуть, — не отступалась бабушка.
— А я, значит, мало для них сделал, — опять раздраженно ответил дед. — А кто ей все эти годы помогает, кто детей ее одевает? А сколько раз картошки, муки ей отправляли, детей подкармливали…
— Не о том я, — как-то очень грустно сказала бабушка. — Уж больно ты дорожишь своим партбилетом, больше, чем всеми нами, своими родными.
— А вот этого ты не трожь, глупая баба, — взвился дед. — Я за него жизни не жалел, когда усмирять басмачей ездил. Он меня, может, и от смерти спас.
Эту историю я знала, как дед взял в плен самого главного басмача и вез его семь суток. Первые двое суток было еще куда ни шло, а потом наступил ад: басмач спал, ел, глядя на деда, улыбался из-под густых бровей, мол, давай, давай, посмотрим, сколько ты сможешь так продержаться без сна. Спать с открытыми глазами дед стал уже на третьи сутки. Но ему удавалось прийти в себя, как только басмач подходил к нему, протягивая руку к лицу, чтобы проверить, спит ли его конвоир, в состоянии ли еще что-то соображать. Когда начались седьмые сутки, дед был уже не в себе. Видения перемежались редкими минутами осознанного восприятия мира. Вот тут-то его и подстерег басмач. Он ударил его ножом, тяжело ранив, бросил и сбежал. Ранить-то ранил, но не убил, так как, что с особенной гордостью любил повторять дед, его спас партбилет, который был в левом внутреннем кармане гимнастерки.
Как-то были связаны партбилет, басмач, Шуркин отец, но как, я тогда не понимала, а просто лежала и думала о Шурке, который сидел в тюрьме. Мне было особенно страшно что в ней надо было сидеть, ведь он такой быстрый, верченый, этот Шурка, как же это он там сидит и сидит. Я представляла, как они там все сидят рядами, и начинала плакать…
Если в детстве на меня большое впечатление производило то действо, которое мы устраивали вместе с Кирихой, то потом мне особенно интересной казалась история Анны Друбецкой.
В шестнадцать лет Анна осталась оттертой толпой от парохода, уходящего из России навсегда и уносящего от нее ее детство, ее защиту. Я думаю, в тот миг, в те страшные минуты, когда ушел от родителей навсегда берег с родимой стороной, с единственной дочерью, которая, как песчинка, утонет в ней, они стали в одно мгновенье стариками-сиротами. Анна, оберегаемая их молитвами, каким-то чудом, без денег, решила отправиться в далекий город Оренбург, куда уехала ее няня. Та была единственным человеком, который любил этого одинокого и испуганного ребенка. Анна поехала к ней. Но что такое поехала в те страшные дни? Даже если бы у нее были деньги, как можно было попасть в воинские эшелоны? Да притом девушке, барышне. Да только так и можно было, как попала Анна. Она бродила от состава к составу, спрашивая, не идет ли этот поезд в Оренбург.
— Идет, идет, — весело ржали солдатушки, — поедем с нами, красавица.
Ржать-то они ржали, но, однако же, и робели, так как ясно было, что перед ними была настоящая барышня. Этим-то Анна и была каким-то непонятным образом защищена от их двусмысленных намеков, от их мыслей; даже было ощущение физической невозможности прикоснуться к ее руке.
Вот тут-то и столкнулась она лицом к лицу с молодым вдовцом, красным командиром Кириным Василием Петровичем, к которому она кинулась все с той же безумной просьбой: довезти ее до Оренбурга. Под молчаливое улюлюканье солдат он взял барышню за руку…
Он взял барышню за руку, а она, как и положено было ее одинокому и беззащитному сердцу, вдруг поняла, что это ОН. А Василий вдруг испугался за ее незащищенность, детскую потерянность так, как не боялся до сих пор даже за своих детей, которые жили сейчас, после смерти жены, с ее родителями. Он хмуро подсадил худенькую девушку с огромными ореховыми глазами, в которых от последних нескольких недель скитания была гремучая смесь отчаяния и безумия, в свой вагон.
Несколько дней она отказывалась снять пальто, хотя от буржуйки в вагоне было тепло. Анна молчала и смотрела на него невидящими глазами, когда он подходил и с тревогой вглядывался в ее лицо, не понимая, зачем он взял с собой эту девочку. Какое ему дело до нее? Почему, откуда и куда она едет? От кого или к кому бежит в этом хмельном тумане новой жизни, в которой он — на коне. Он, любимец и удачник, так радостно и упоенно чувствует себя строителем этой жизни, нового счастливого будущего. Оно ему отчетливо видится вот там, за извилистым поворотом железной дороги, по которой он везет своих воинов, готовых и своей, и чужой кровью начать строительство этого будущего здесь, в диком, удаленном от центра краю.
А эта девочка сидела и полубессознательно принимала из его рук пищу, судорожно сжимая свое пальто под горлом, когда он пытался снять его. А потом вдруг упала, потеряв сознание. Неделю он отпаивал ее травяными настоями, натирал каким-то жиром, обтирал самогонкой ее тело, когда жар казался испепеляющим. Тревога, даже какой-то ужас потерять ее, сделали его почти одержимым. На одной из остановок он услышал за спиной предательское: «Уж натешился, командир, дал бы и нам…». Василий повернулся на каблуках на голос, побелевшими губами выдавил: «Я убью всякого, кто посмеет подумать о ней, не только что сказать…». Было ясно, что он так и сделает.
Анна трудно возвращалась к жизни, да надо признаться, что она и не хотела возвращаться. Там, в ее снах или бреду, она была ребенком. Утром ее будила мама, которую обожал такой серьезный и всеми уважаемый папа. Там была няня, которая, одевая ее, не могла налюбоваться, надышаться своей душечкой, красавицей, ягодкой, рыбонькой. Няня целовала ее локоны, пальчики и так безыскусно и преданно любила, что была незаметной, как воздух, которого не замечаешь, пока он есть. Возвращаться в разрушенный мир Анна не хотела. Здесь всюду было темно, свет и тепло остались там. Она вынырнула из этого света и тепла и почувствовала на лбу руку… Нет, это не была мамина маленькая, блаженно дорогая рука, не была эта рука и пухлой рукою няни Вари.
— Где я? — прошептала еле слышно Анна.
— Все хорошо, вот и славно, вот и хорошо, вот и славно, — непривычно потеплев своим обычно хмурым лицом, бессмысленно повторял одни и те же слова Василий.
Анна с недоумением, а потом со страхом взглянула на незнакомца, который с такой нежностью, напомнившей ей нежность няни Вари, смотрел на нее…
Девочка ожила, но, судя по всему, жить не хотела. А он, Василий, очень даже хотел, чтобы она жила. Он хотел не только, чтобы она жила, но чтобы ее жизнь была как-то связана с его жизнью, да просто даже была его жизнью.
— Что со мной? — спросила она наконец, начиная осознавать себя и вспомнив, что этот человек согласился отвезти ее в Оренбург.
В Оренбург она приехала уже женой Василия. Случилось это просто и естественно.
Василия любило начальство, любил сам Фрунзе, потому-то доносы, что он на глазах у своих бойцов вез девицу в своем вагоне, никаких серьезных последствий не имели, тем более, что Василий женился на Анне. Правда, Фрунзе сказал ему, что мог бы жениться на девке из своего села. Но, поскольку вскоре родилась у них дочь, разговоры сами собой стихли.
Василию никто не был так нужен, никто не был так дорог, как эта смешная, открытая и наивная девочка из чужой, раньше враждебной среды. А среду лучше было считать враждебной, ведь, не вызвав в себе чувства ненависти, невозможно было почитать за праведное дело то, что скрывалось за словами: «Весь мир насилья мы разрушим…». Для разрушения нужен был кураж, кураж человека, который должен был подпитываться ненавистью. Появление Анны пробило брешь в его непримиримости. Возможно, сам того не сознавая, Василий всю свою жизнь с трепетом восхищения, с удивлением и потрясением смотрел на тех, к кому никогда не осмелился бы подойти, — на барышень. Они были какие-то другие, непонятные, очень притягательно интересные, и даже мысленно он не мог бы вообразить себя рядом с какой-нибудь из них.
Анна полюбила этого человека, который так же был для нее чужим, непонятным и по языку, и по несдержанной взрывчатости, непринятой в ее среде. Она с радостным удивлением принимала его шалую, нежную и трогательную любовь. Эта любовь защищала ее от тоски по утраченному.
Хозяйство она вела странно. Вернее, никак не вела. Но всегда с веселой радостью бросалась делать то одно, то другое, ощущая себя так, как порою в детстве, Когда она просила Лизоньку-душечку разрешить ей чуточку помыть пол, или на кухне разрешить убрать, пока не видит мама, почистить картошку или порезать капусту. Тут никто не запрещал ей делать этого. И она носилась по дому, взвихривая его и доводя до какого-то неохватного беспорядка.
— Васенька, — кричала она мужу, когда он был дома, — смотри, я уже почти полкартошки оставила, — показывая ему, что осталось от очищенной картофелины. Он же удивлялся себе. Его покойная жена была прекрасной хозяйкой, а в этом сумасшедшем доме он был так непривычно счастлив от беспорядка. Он обожал жену, любил детей, которые появлялись один за другим.
Василий перемывал, перестирывал, перечищал, пере… и любил до замирания сердца эту веселую пичугу. А по вечерам, когда его ловкие руки успевали навести хотя бы мало-мальский порядок, просил ее петь ему. ЕЕ голос был еще одним его потрясением. О голосе Анны Друбецкой знал весь Петербург, а она пела ему, самарскому крестьянину, и ни разу не была так счастлива, как сейчас, от слез, с которыми он ее слушал.
Они были просто счастливой семьей. Они были просто очень счастливой семьей.
Карьера Василия, несмотря на жену-чужачку, не пострадала. Он видел, как один за другим его бывшие соратники, достигшие высоких постов, куда-то исчезают, некоторые навсегда. Одних он жалел, когда узнавал, что их погубила незрелость мышления, тлетворное влияние старого. О других думал, что сумели эти люди притворяться, пристроиться, обмануть бдительность даже таких, как он сам. Труднее всего было разобраться с арестом Фрунзе, но он знал одно: человек может ошибаться, партия же — никогда! Ей он верил, в нее он верил, как иные в Бога. Правда, жене он не мешал молиться за детей, а вот в церковь ходить запретил. Иногда Анна все-таки умудрялась вырваться из дому в церковь и помолиться, покаяться в том, что так счастлива, несмотря на все потери, помолиться о чуде, в которое даже поверить было трудно, — в возможность встречи с родителями.
Горе, как известно, самая нежданная гостья, но самая неотвратимая. До тридцать седьмого года у Василия и Анны было уже четверо детей. Шурка родится потом, после смерти отца, так и не увидит он своего родителя, о котором мать неустанно, до последних дней своих будет говорить с такой любовью, на которую способна была эта удивительная женщина. Уже взрослой я узнала еще об одной тайне моей Оренбургской бабки.
Семья Василия жила в то время в ведомственном доме, в одном из лучших образчиков сталинского неоклассицизма. Правда, жильцы часто менялись… На секретных совещаниях говорили о бдительности, о том, что враг не дремлет, что он порою в наших рядах. Но никогда, в самом страшном сне не мог бы Василий представить, что осенней ночью именно по его душу будет прислан черный ворон. Странно и необъяснимо, что от скрипа тормозов одновременно проснулись Анна и Василий, с замиранием сердца и с предчувствием беды. Гостей довольно долго не было, и Кирины совсем уж было успокоились, когда в дверь постучали. Мир рухнул снова…
Никто не хотел объяснить, где Василий, что с ним. Анна металась по всем приятелям, которые стали вдруг такими отчужденными и вежливо холодными. И только один намекнул, что муж пока что здесь, в оренбургской тюрьме. Он же и сказал, что лезть к большому начальству ей не стоит, будет еще хуже, намекнул на то, что ей, с ее прошлым, тем более… Но обещал свести с одним из тюремщиков, предупредив, что ей следует приготовить что-нибудь вроде самогона, и в больших количествах. Тут же Анна бросилась к своей прежней соседке по коммунальной квартире, списала рецепт приготовления этого напитка и в тот же день поставила брагу. Позже, когда ее свели с этим «нужным» человеком, она этой самой самогонкой растопила его сердце, и он иной раз передавал письма от жены мужу. Да и от Василия иногда приносил записки. Они были всегда жизнерадостными, полными надежды: «Не унывай, Анна Степановна, очень скоро разберутся те, кто умнее нас, с этим делом. Партия знает, кто такой красный командир Василий Кирин, что он сделал для родной Красной армии, для партии, для Родины. Чуток подожди, береги себя, не поднимай до родов тяжестей. Верю, что родины будем справлять вместе, если родишь без меня, назови Шуркой, я знаю что будет сын. Береги себя, любая моя».
Анна перечитывала записку, понимая, что Василий не мог написать всего, что хотел сказать ей, но она чувствовала меж строк столько любви, тревоги и нежности, что, прижав письмо к мокрому от слез лицу, ощущала тепло его рук, его губ, слышала стук его сердца. Всплывали воспоминания: перед тем, как уснуть, она замирала на его крепкой надежной груди и слушала ровный и сильный стук его сердца, оно всегда выстукивало одно и то же: «Люблю, люблю, люблю…».
Трудно было ей в эти дни, но, видимо, жизнь решила, что этих испытаний для нее еще недостаточно.
Однажды красномордый охранник сказал ей, что Василий сильно заболел и что жить ему осталось совсем немного, да это и к лучшему. От этого многозначительного «к лучшему» застыла кровь в жилах, а в глазах потемнело.
— Дорогой, золотой, милостивый, — умоляла она тюремщика, — расскажи мне правду, расскажи, мне будет легче.
Она принесла ему несколько бутылок мутноватой жидкости. После того, как Анна поставила перед ним третью бутылку, «милостивец» наконец-то разговорился.
— А чего тут рассказывать, — начал тюремщик белозубый и кудрявый парень, которого легче было представить актером, играющим этакого славного тракториста-передовика, стахановца. Кровь быстрее побежала по его румяному и без того лицу.
— Хорошо, что сальца с огурчиками догадалась принести на закуску, — похвалил он Анну, громко, с хрустом откусывая добрый кусок огурца.
— Доказано уже почти, что…, — глянув на побледневшую пуще прежнего Анну, запнулся охранник, — короче, если бы… не болезнь, то отправили бы его в неизвестном направлении…
— Как же так, как же так, — шептала помертвевшими губами Анна, — он ведь так предан, он ведь жизни своей не мыслит без всего этого.
Она не могла найти слов, не могла собрать мыслей. За что это все ей, за что? Нет, она не роптала, она пыталась понять, что она сделала не так. Анна никогда и никого не винила в своих бедах, она знала, что все наказания ей были даны Богом по грехам ее. Значит, и это тоже заслуженная кара.
Да что там было долго думать. Она понимала, что была слишком счастлива, что слишком растворилась в этом блаженном женском счастье, которое воспринималось ею, как заслуженная награда за то, что жизнь отняла у нее прежнее спокойное и счастливое детство, за то, что отняла у нее родителей, за то, что она сумела пережить скорбь свою а, вернее, словно забыла ее, вырезала из своей памяти больное прошлое и научилась жить только сей минутой, сим мгновеньем, за то, что она была так безудержно и блаженно, несколько по-животному природноженски эгоистично счастлива. Анна чувствовала себя частью природы, но ей было понятно, что душа ее словно задремала, а она, лукавая, понимала это, понимала, что это грех, что она обманывает себя, обманывает Бога, что так не бывает, что так не может долго продолжаться, но… Вот и пробил час. Боль, которую она кутала и убаюкивала, прятала от себя, от других, взорвалась в ней с чудовищной силой. Пришло время собирать камни. Она уже знала «за что». За то, что предала свое прошлое, отреклась от него, за то, что судьбу свою пыталась перехитрить…
Почему к ней теперь так часто стал приходить сон, вернее не сон, а воспоминание того страшного мгновенья, когда она осталась на пристани одна? Словно для того, чтобы эти видения истязали ее еще и еще раз с какой-то растянувшейся до бесконечности ноющей болью.
— Мама, — кричала Анна, хватаясь за ускользающую ее руку, видела мамин испуганный, остановившийся взгляд, она даже схватила и сжала так цепко, как только смогла, кружева ее рукава, но они так и остались в руке, а толпа оторвала их друг от друга и, оглушая, стала растаскивать в разные стороны. Она хотела проснуться, нет, не во сне, а там, на пристани, она хотела проснуться от этого ужаса. Пожилой казак, которого толпа притерла к Анне, увидел ее испуганное лицо и пожалел ее, подбодрил: «Ничего, барышня, ничего, не слухай, что это последний пароход, будет еще, догонишь своих…». Но он не верил в это, и она тоже не верила. Она уже знала, что в последний раз видит там, на сходнях, искаженные отчаянием лица отца и матери.
— О-го-го-го-го, — прощально взорвался пароход и стал медленно отрывать от ее сердца ее жизнь. Жизнь не хотела отрываться, она тянулась, растягивалась, вытягиваясь в едва заметную нить, но пароход, превратившись в крохотную точку, вскоре исчез, канул в вечность. И она умерла. Она была мертвой. Душа ее отделилась от тела и вилась, и вилась белой чайкой, которая слилась потом с пеной морской, над набитым людьми пароходом, а жалкое ее худенькое тельце обнял за плечи все понимающий казак и повел от пристани прочь, приговаривая бессмысленное: «А вот и ничего, девонька, а вот и ничего»… Он, наверное, уговаривал не ее, а себя, утирая заскорузлой рукой маленькие капельки, стекающие по бокам щек на седые обвислые усы.
Как и где потом она потеряла его, где они разошлись, чтобы уже только в воспоминаниях встречаться опять и опять…
Она поверила Василию, что жизнь можно считать начавшейся вновь в какой-то из моментов, считать, что она, новорожденная, безгрешная, чистая, новая и незамутненная будет началом нового и такого же прекрасного будущего. Он так веровал в это, что и она попала под гипноз его веры.
— Чего это ты ему написала? — простодушно начал прямо при ней читать письмо любитель самогона, ковыряясь спичкой в зубах. — Люблю я твои письма. Так уж ты складно врешь мужику.
Анна словно окаменела, ей было все равно. Она вдруг поняла, что письмо это писала не она, это писала другая женщина, счастливая, блаженно глупая от этого счастья и столь же блаженно освобожденная от памяти о прошлом. Но она была просто женщиной, и она инстинктивно позволила себе слабость — слабость слияния с природой, слабость жить вне законов времени, вне зависимости от прошлого, настоящего, будущего.
— Здравствуй, мой единственный, — по складам читал охранник письмо. — Мои губы шепчут твое имя: Василий, мои губы ждут привычного прикосновения твоих губ. Так было всегда, когда мы были рядом и я произносила вслух, а порою даже про себя, твое имя, ты это не только слышал, но и чувствовал и тут же целовал меня, словно в благодарность… Я порою задумываюсь над тем, за что судьба меня так наградила тобою, твоей любовью? Как она не похожа на то, что я представляла в своих девичьих грезах. Это так же не похоже, как не похож рисунок акварели морского пейзажа на само море. Еще там, в вагоне, после болезни, я поняла, что это ты меня выходил, что это ты меня отпаивал отварами, переодевал, ухаживал за мной, я поняла, что была вся в твоей власти… Едва придя в себя, я впервые осознала волшебное чувство этой власти над собой, и сердце мое оборвалось. Когда я посмотрела в твои глаза, в которых была такая земная, такая безграничная нежность, мне, тогда еще барышне, было уже дано понять и прочитать это. А что самое странное, не испугаться и ответить, еще полумертвой, еще не совсем здоровой, но уже ответить своим сердцем на твой взгляд.
Это был великий грех, что без Божьего благословения я стала твоей женой, что без Божьего благословения мы стали с тобой единой плотью, что без Божьего благословения родились мои дети, но, я полагаю, что ты знаешь: я все-таки окрестила их всех, дав им если не право родиться в венчанном браке, то хотя бы Ангела Хранителя.
Но ты также должен знать, что с первой же минуты, как я тебя встретила на перроне, как только ты посмотрел на меня, я уже поверила тебе.
Анна тупо слушала письмо, которое читал при ней разомлевший страж. Она вдруг поняла, что такого письма она больше не смогла бы написать никогда, что она словно бы очнулась от летаргического сна. Ей даже было любопытно услышать, что могла написать та Анна.
— Я помню твои руки, мои руки помнят твое тело, твои волосы, мои губы помнят твое лицо, твои ресницы, твои брови, твои губы. Когда я пишу это, моя голова начинает кружиться и мне опять и опять хочется этого дурмана — счастья. Я хочу быть рядом, я хочу чувствовать себя рядом с тобой, перестать чувствовать нас разными людьми. Я верю, что скоро во всем разберутся, что тебя отпустят. Мы с детьми любим тебя и ждем. Мы скучаем по тебе. До скорого, самого скорого свидания, твоя, вся от волос до пят, Анна. Навеки только твоя. Целую.
Как она дошла до дома, этого она не помнила. Словно душевный обморок случился с ней. Несколько суток она механически делала все необходимое, кормила детей, мыла, стирала, убирала и не думала ни о чем. Она просто пыталась выжить от известия, что скоро придет день, когда останется одна, без НЕГО, с детьми. Одна! Навсегда!
Когда Анна пришла в себя и снова отправилась в тюрьму, охранник встретил ее неприветливо: «Все, переписки больше не будет, он совсем плох, так что жди, тебе его после того»… При всей своей толстокожести, он все-таки замялся, когда увидел, как побелела Анна. Он даже предложил ей воды, а потом сказал, что теперь только начальник тюрьмы может распоряжаться судьбой смертельно больного заключенного.
— Быть может еще нужно самогонки? — встрепенулась Анна. Чтобы как-то выжить, чтобы спастись, надо было что-то делать, и она с радостью ухватилась за мысль пойти к начальнику. Знакомый охранник обещал устроить ей встречу.
Анна вошла в огромный кабинет, где в углу, за огромным столом сидел рыжий детина с маленькими хитрыми глазками. Он как-то слишком долго и прилипчиво разглядывал ее с ног до головы, потом, не церемонясь, включил свет и направил его Анне в лицо.
— Так вы и есть та самая дворянская дочь? — наконец проговорил он неожиданно высоким голосом. — Чего изволите?
Анна поняла, что он издевается над ней, но все равно быстро и сбивчиво проговорила, что знает, что муж очень болен, что ему осталось совсем немного, что хочет его забрать домой. Она раскраснелась и стала вдруг такой красивой, такой живой, какой давно себя не чувствовала. Что-то начала вдруг говорить этому сфинксу, практически не проронившему больше ни одного слова, какое у него доброе и мужественное лицо, что ему должны быть понятны ее переживания, что она верит, что он ей поможет…
В какое-то мгновение она увидела, что начальник криво ухмыльнулся, потом встал, подошел к двери, закрыл ее на ключ, но Анна продолжала, как безумная, уговаривать его. Она обещала ему принести свои драгоценности, которые якобы остались у нее в муфточке, там, на берегу, она спрятала их в потаенном месте.
— Я согласна на все ради мужа, я могу у вас мыть, убирать, если нужно, стирать…
Он вдруг остановился перед ней и, приоткрыв в улыбке кривые желтые зубы, переспросил: «На все? Много баб я перепробовал, а вот дворянского тела не приходилось…»
— Напишите приказ об освобождении в связи с…
— Ну-ну, — процедил сквозь зубы начальник, — тут же, на этом же столе и напишем, на котором ты меня сейчас очень…попросишь написать эту бумагу.
Анна похолодела: лихорадочный румянец сменился белой маской.
— Но я не настаиваю… — вроде бы дрогнул этот бесчувственный человек.
— Нет-нет, — испуганно и лихорадочно быстро прошептала Анна, я согласна, согласна. Только вначале напишите бумагу…
Офицер медленным взглядом обвел ее фигуру с ног до головы, опять криво усмехнулся и сел за машинку. Он нарочно тянул: двумя пальцами что-то печатал, потом отложил бумагу, подошел к сейфу, открыл его, расстелил газету «Правда», на нее аккуратно и, стараясь как можно соблазнительнее, разложил закуску. Давно Анна уже не видела ни колбасы, ни ветчины, а о том, что существуют бутерброды с икрой она уже и не помнила. Потом подошел к Анне, которая, как тряпичная кукла нелепо мешковато сидела на стуле, что очень вовремя оказался у нее за спиной, иначе она сползла бы на пол. Он своими короткими волосатыми пальцами взял ее за подбородок, поднял лицо под свет безжалостной лампы и стал рассматривать, как какую-то диковину. Потом наклонился, и Анна чуть не потеряла сознание от омерзения, когда он жадно поцеловал ее в мертвые губы, а когда он вдруг больно, до крови, укусил ее, в глазах у нее потемнело. Пришла она в себя от того, что рыжий заливал ей в рот водку.
— Ну-ну, — даже как-то обеспокоено приговаривал он, — вот бумага, возьми.
Анна с прытью, которой и сама от себя не могла ожидать, схватила листок, сунула в сумочку и прижала ее к груди, а потом, опомнившись, встала и начала медленно раздеваться, покачиваясь и чудом не падая.
Когда на ней осталась одна только рубашка, начальник, который смотрел на ее раздевания со все той же кривой ухмылкой, вдруг побледнел и неожиданно высоко по-бабьи закричал: «Пошла вон, ненормальная». Но Анна уже ничего не слышала, она вместе с газетой сбросила все неописуемое богатство их стола на пол, бутылка глухо ударилась о пол и, словно подумав, все — таки разбилась.
Видавшему виды начальнику вдруг стало не по себе от остановившегося взгляда Анны, от ее движений, которые напоминали скорее движения автомата, чем живого человека. Он вдруг схватил ее за руку, посадил на стул, выдернул лампу из розетки и начал сам неумело натягивать на ее обмякшее тело одежду.
Анна ничего не соображала, только сумочку не выпускала из рук. Она не помнила, как ее вывели с черного хода во двор тюрьмы, как посадили в машину, как привезли домой, она не помнила, как оказалась в постели. Уже позже, вечером, Анна очнулась от того, что кто-то шептался рядом. Она открыла глаза и увидела испуганные лица своих детей, которые так и не отходили от ее постели, а старшая, Женечка, увидев, что мать проснулась, радостно вскрикнула, и все четверо впервые за весь день заплакали, всхлипывая и причитая, как это умеют только дети, умирая от страха и от радости, что мама очнулась, что она не пропала, не исчезла как папа, что она с ними. Васенька захныкал, что они ничего не ели, и Анна бросилась было на кухню, но, вспомнив все, что произошло с ней, схватила сумочку, стала судорожно рыться в ней и чуть не умерла от радости, когда нашла драгоценную бумажку. В ней значилось: «Труп Василия Петровича Кирина выдан родственникам для захоронения. Церемония похорон запрещена.»
Если бы не испуганные и голодные дети, Анна бы в очередной раз, провалилась в беспамятство; но дети смотрели на нее, и она сложила бумагу, спрятала ее в какую-то книгу с работами Ленина и поспешно стала готовить еду детям.
— Что ты так неприветливо к Степановне, баба бьется, как рыба об лед, а ты — деверь — мог бы помочь…
— Ей есть кому помогать, — почти вслух и так жестко отрезал дед, как он никогда не разговаривал ни со мной, ни с моими дядьями, а уж тем более с бабушкой Марией.
— Что ты такое говоришь… — горячо шепчет баба Мария. — Уже сколько прошло лет, как она похоронила мужа, а все живет одна, крутится как может…
— За нее можешь не переживать, она знает, как можно подработать на жизнь.
— Что? — уже просто прокричала, охваченная непонятным мне негодованием бабушка. — Ты все никак не можешь забыть, как она вызволила твоего брата? Да, если бы не она, так умер бы он на тюремной больничной койке, дыхание последнее некому было бы передать.
Господи, какие вы, мужики, бестолковые. Да я чище этой бабы и не видывала в жизни. Как ты не понимаешь, что она с той поры и не живет, а так, спит с открытыми глазами…
— Василию уже все равно было, где умереть, а себя она потеряла.
— Тьфу на тебя, — в сердцах дошла бабушка до крайней меры, — ты что, не понимаешь, каково бабе пойти на такое, на что она пошла? Уж как она любила своего, так поискать надобно такую другую. Не она назначала цену за его свободу, а этот упырь. Да вишь, ему какая кара за то, сколь уж лет прошло, а он все не может ее забыть, все вокруг вьется, да все замуж зовет, а она могла бы и прикрыть давний грех, если он и был-то, выйти за него, чтоб детей прокормить, да хоть к кому-то прислониться… От тебя-то толку чуть, все ты судишь, все ты терзаешь ее душеньку. И не тебе судить ее, на то Бог есть. Он один знает меру греха нашего. Ему одному решать виновна она или нет. А я так считаю, что она святая баба.
— Святая так бы не…
…После непродолжительной паузы бабушка со своей подушкой на цыпочках вошла в мою комнату и легла на диван. Она долго еще вздыхала, что-то шептала, потом подошла к огромному старинному буфету, открыла заветную полочку, где подальше от чужих глаз были спрятаны иконки и долго молилась, так я и заснула под успокаивающее: «Пресвятая Богородица, спаси нас. Страстей мя смущают прилози, многаго уныния исполнити мою душу: умири, Отроковице, тишиною Сына и Бога Твоего, Всенепорочная.»
Только много позже, став взрослой, я поняла, как Анна Степановна вызволила мужа своего из тюрьмы. Она могла ради него и для него почти все, да только одного она не могла: отогнать от постели его смерть, когда та пришла за ним. Долго она охраняла его. Врач, который жил по соседству и по ночам тайком приходил навестить больного, искренне не мог понять, как, на чем держится жизнь этого избитого, изможденного человека. А он не мог умереть, так как она ему не давала уйти. Анна спала по два-три часа, а все остальное время она разминала его холодеющие руки, ноги, поила его теплым раствором меда с клюквой. И смотрела, и не могла насмотреться, надышаться каждой минутой, каждой секундой рядом с ним. Напрасно соседки ругали ее, пытались увещевать, уговорить ее думать о ребенке, которого ждала. Она же то тихонько пела Василию его любимые романсы, то читала стихи, которых знала великое множество, то, когда он засыпал, над ним, сонным, молилась. Вспомнились ей все молитвы, которые когда-то над нею, ягодиночкой, шептала нянюшка. И он жил, порою даже приходил в сознание, его лицо освещалось, когда он видел рядом похудевшее, помолодевшее лицо своей возлюбленной, своей жены, своего Ангела Хранителя. Он смотрел на нее уже оттуда, издалека, долгим, впитывающим каждую черточку, каждую клеточку взглядом. Иногда он одними губами произносил: «Анна» Она сцеловывала беззвучную ласку с его губ, и лицо ее вспыхивало девичьим румянцем. И она шептала ему:
И все-таки смерть пришла, пришла воровски, когда сон смежил веки Анны, и она, прислушиваясь к ставшему спокойным дыханию Василия, отдалась дреме. Почему она проснулась? Холод… То ли форточка открылась, то ли дверь распахнуло порывом ветра? Тут-то она и поняла, что не уследила, проскользнула-таки мимо нее, проклятая…
Если бы Анна могла умереть вместе с ним… Но ей было нельзя, она должна была воспитывать, растить уже родившихся детей и дать жизнь Шурке. Конечно, она все-таки умерла… Она стала другой, словно всю любовь и нежность Василия смерть превратила в ее броню. Ее не брали ни болезни, ни чужая злоба и навет. Сколько таких же жен последовало за мужьями кто в тюрьму, кто в вечность, а она жила. Анна даже стала какой-то шало веселой. Нежная чувствительная барышня умерла, улетела легким облаком вослед душе любимого. Она перестала бояться жизни. Вот тогда-то Анна и занялась извозом, стала приторговывать.
И только по ночам, когда она оставалась одна, просыпались в ней воспоминания о той, которая казалась ей теперь ее младшей сестрой или, пожалуй, даже дочерью. Она порою плакала над ее печалями, которые ей вспоминались теперь словно не ее, Анны Степановны, дни прошедшие, а со стороны наблюдаемые горестные странствия доченьки ее, ее кровиночки, которой жаль было до слез… В такие ночи она писала письма Василию, потом плакала над ними до полного бессилия, от которого и забывалась под утро. А потом Анна стала писать стихи, о которых никто не знал.
Как я теперь хорошо понимаю то, чего не могла, не умела понять в те достопамятные вечера, когда она мне, Таньке большеглазой, говаривала: «Каждому Бог дает свое, вот и меня Он наградил моим. И был Господь ко мне так щедр, так добр, открыл мне так много, да только так уж получилось, что все мое огромное счастье было дано мне в начале жизни. И дал мне Господь умение быть благодарной за Дар Его».
Я-то, любя Анну Степановну, никак не могла понять, как это она может считать себя счастливой! А уж как это можно жить счастьем прошедшего… этого мне еще долго будет не понять.
Долго могила с деревянным крестом, на котором были только дата рождения и смерти, без имени, удивляла всех тем, что раньше всех на ней расцветали ландыши, что холмик был ровным, что трава на ней была всегда свежее и ярче, чем на соседних могилах.
Но пришел час, когда рядом с этим холмиком появился еще один, с памятником, на котором из мрамора смотрела с огромной, увеличенной с паспорта фотографии улыбающаяся Анна Степановна. Ее ругали работники паспортного стола, уговаривали, что, мол, нельзя на серьезном документе улыбаться, но она все-таки пошла наперекор…
Чуть позже, когда Александр Васильевич Кирин, главный инженер одного закрытого завода, получил наконец реабилитационные документы, на старом дубовом кресте рядом с памятником появилось имя: Кирин Василий Петрович. А ниже четыре строчки:
Уютная комната, самое главное украшение ее — красный торшер и зеркало.
В комнату входит ярко подкрашенная женщина в возрасте от 35 до 40 лет. Она собралась куда-то и, нервно закуривая, поглядывает на телефон. Наконец звонок раздается, и она бросается к аппарату, сбивая все на пути.
— Ой, Ленка… Что ты хотела? Только побыстрее, я жду звонка. Да что новенького… Вчера прибежал уже под утро. Да-да, сделают они меня бабкой. Да тут еще осенний набор в армию, боюсь, что никак этот гусь не поможет, забреют они моего Алешку. (
— Лена, ну что я могу сделать, не запру же я его… Да не нравится она мне и все тут. Знаешь, такая, с наивными глазами, вот они-то первые и впрыгивают в постель к нашим мальчишкам. Где ты их видела? Что? В обнимку?
— Ну-ну, и что? Целовались? А что же мне — предоставлять комнату? Гони с подоконника, как в следующий раз увидишь. А чего неудобного, им школу надо кончать, в институт поступить — уж и не мечтаю. Тебе хорошо, две девки, а моего вот как в Чечню, тьфу-тьфу, забреют, тогда я точно помешаюсь. Да я знаю, что и сейчас не очень нормальная. Да, слушай, мне сон тут приснился. Знаешь, будто я рыбу поймала, такую красивую, она так и трепещется, так и трепещется… Ты что, Ленка, с ума сошла, какая беременность! Точно к беременности? Ага, а от кого? Вон, сижу как на иголках, говорят, что приехал уже неделю назад, не звонит, гад. Да плевала я на него, мне уже пора о сыне думать, стыдоба, виски вон уже начала подкрашивать, а все туда же: люблю — разлюблю. (
— Лен, а может на рисе посидим, что-то у меня галифе, да и поповы уши из-за пояса юбки стали выглядывать. (
— Лен, наверное люблю я его все-таки, — и на старуху бывает проруха, как видишь. А я как встречу эту… соплячку, я ей такое скажу, что она к моему Алешке побоится подойти ближе, чем на метр. Да и к матери ее зайду, или позвоню, чтобы за дылдой своей приглядывала. Не мой, а ее притащит в подоле. А что помягче? Надо мной эта Чечня, как топор, висит, я по ночам просыпаюсь в холодном поту. Где? Опять в твой подъезд пошли? Ленка, а ну-ка турни их, скажи, чтобы шел к годовой контрольной готовиться. А чего неудобного, ты его крестная мать. Я не могу уйти, может изверг позвонит. Ах да, давай трубки положим.
Утро. Татьяна в халате. Пьет кофе.
Очень громко звонит телефон. Татьяна хватает трубку, роняет ее, потом закрывает рукой и пытается успокоиться, чтобы дыхание стало ровным.
— Да, привет. Ты что, уже приехал? Что-то так быстро, я еще не ждала. Ну, как съездил? Как конференция? Да уж я представляю, как вы там были заняты. Так заняты, что даже позвонить было некогда.
Знаешь, Леонид, нам надо как-то разобраться в наших отношениях. Мне сказали, что ты распрекрасный семьянин, что вас вместе видели уже в сотнях мест… Да-да, видели. И нечего мне голову морочить! Ничего у вас не изменилось, сказки про развод — только для таких дур, как я. Леонид, я не собираюсь разбивать семью, это ты сам мне плел, что у вас все разваливается. А как сын женился, вас ничего уже и не связывает. Да вот, оказывается, что очень даже связывает…
— А я и думаю, что это ко мне в кабинет безо всякой нужды бабы из отдела твоей жены нос засовывают. А они приходят на разлучницу полюбоваться. Это я, оказывается, тебя разлучаю. Так вот, я тебя отпускаю, иди куда хочешь. Ищи другую дуру, а у меня и без тебя проблем хватает.
— Ничего он не сделал. Нет, не звонил… Похоже, что твой дружок такой же болтун, как и ты. Я-то, дура, не него надеялась, а тут и глазом не успеешь моргнуть, как загребут мальчишку. (Замолкает и слушает.) Нет, не знаю. Ну, если что узнаешь, то позвони. А, если надо пригласить, я все сделаю. (Примирительно.) Да сделаю куру под пивом, пирогов испеку, салатов настругаю, ничего, уж сумею ублажить твоего Скалозуба. (Опять вспыхивает.) Ты за кого меня принимаешь? Ты что, думаешь, что все такие, как ты, на два фронта работают? Я тебе не какая-нибудь. (Неожиданно для самой себя.) А, знаешь, катись ты со своим солдафоном куда подальше!
Нарядно, но не ярко и вызывающе одетая Татьяна сидит под включенным торшером. В руке у нее письмо. Она спокойна. Звонит телефон.
— Привет, Лен. Ну как… Сама можешь представить, как. Письма пишет уже не каждый день. Конечно, скучает. Да, Лен, видишь, как хорошо, что не дала им тогда расписаться, вот слушай, что он пишет в письме последнем. Где тут, ага, вот: «Мам, наш командир части постоянно просит что-нибудь исправить в его компьютере, а как узнал, что я оператор-программист, мы с ним осваиваем новые программы. Он фанат компьютера. Да, мам, спасибо, что не дала тогда мне совершить глупость — жениться на Светке. Сейчас я отстранился и понимаю, что это был просто секс.» Молокосос, представляешь так прямо матери и пишет — «секс».
В ночной сорочке, на незастеленной кровати, заплаканная и нерасчесанная Татьяна набирает номер.
— Леня, здравствуй… Да ты подожди, я сейчас с духом соберусь и все тебе скажу… Нет-нет не приходи, я не смогу, если буду видеть тебя, или ты подойдешь и прикоснешься ко мне… Леня, ну зачем мы тебе нужны, ты сам подумай? Светка, Света
Звонок телефона. В трико, свитере и шерстяных носках к аппарату подбегает Татьяна. Трудно в ней узнать прежнюю красавицу, ни кокетливой стрижки, ни макияжа.
— Леночка, с днем рождения, дождались, годами друг друга не видим. Спасибо, приду, в субботу, да-да, в субботу удобно, мои будут дома. Да они и так: «Мама, тебе надо хоть чуть-чуть о себе думать, как-то отдыхать, вон бы с Леной в театр что ли сходили.» А мы с тобой по телефону только, да и то редко. А я уж и не знаю, что ты из моих новостей знаешь, чего нет. Светочка второго ждет… Да ну что ты, я от своего сына такого внимания не видела сроду, как от Митеньки. Да, знаешь, он ведь меня мамой, как и Светочка, зовет. А, знаешь, он такой хороший парень, он мне и самой как родной. Да все у них хорошо. Он Пашеньке настоящий отец и Пашка его любит. Вот бы нам девочку. Хорошо, два внука и внучка. Как это мне никто? Ты что, с ума сошла? Мне она будет родной, как и Пашенька, да и Владик. Да нет, была, и в этом году. Знаешь, Алешка пишет, что его жена дома ни за холодную воду, он все делает, крутится, как рыбка-килечка. Да нет, зарабатывает ничего, им хватает. Вот хожу на почту им звонить, чтобы детей не нервировать. Плохо ему, Лен. Про Свету все время спрашивает, мучается. Просил Пашу привезти летом, так мои вроде бы даже и согласны были, а я сама не решилась. Знаешь ведь, как Митя ухаживал за Светой, а она все ни в какую — люблю, мол, Алешку. Я ведь сама уговорила, что уж, мол, доченька, отрезанного не пришить… Да вроде у них все ладно… Уж больно парень хороший. На мою…, а на чью же? На мою Светочку не надышится. Она хоть сейчас поняла, как это хорошо вместе ждать ребеночка. Уж чего только не натерпелась из-за меня, стервы, когда Пашеньку ждала. Малое мне еще наказание Бог дал. Как вспомню, словно и не я это была. Знаешь, на сердце у меня тревога какая-то, может и беспричинная, да только захожу вчера на кухню, а Света письмо Алешкино читает. А сама плачет. Я зашла, а она письмо выронила, мимо меня и — в свою комнату. А Алешка, как назло в этом письме про нее спрашивает, да все жалуется, что он поставил перед своей вопрос ребром — или она остается и не едет на год в Америку с концертами, или он с Владиком уезжает. Я-то никогда его писем не оставляла, а тут как нарочно не прибрала. Долго не было ее, потом вышла из комнаты молча, подошла ко мне, прижалась и говорит: «Мама, как я люблю его». А я ей: «Не за что тебе его любить», а она, моя умница: «А любовь это ни за что, ни про что. А любить его есть за что, да вы и сами это знаете.» Вот такие у меня дела. Ну да ладно, побежала за Пашенькой в детский сад.
Та же комната, много детских фото на стене, везде детские игрушки, кубики, мячики, мишки. В брюках и спортивной куртке Татьяна торопливо набирает номер.
— Лен, ты извини, что я теперь только как припечет звоню, да уж и правда, потому и звоню тебе, что подруга ты мне настоящая. Знаешь, ведь Алешка приехал с Владиком. Может, у тебя есть знакомые, чтобы квартиру снять? Да как кому? Алексею. Ну, а что же я могу ему сказать, если она уехала и сказала, что не знает, когда вернется. Ей, видишь ли, учиться надо, надо делать карьеру. А мой-то тоже не без гордости — сына в охапку, да и сюда. Сердце у меня болит. Они как со Светкой друг перед другом встали, так я и поняла — быть беде! Оказывается, первая любовь — она не картошка. Митя побелел, но детей взял и пошел с ними гулять. И Владика прихватил, мол, за компанию, а мне моргнул, давай, мол, мама пойдем. Оставили мы их, а я Митю и ругаю, незачем это. А он говорит мне: «Им надо обязательно во всем разобраться». Боюсь, как бы не доразбирались. От греха вот хочу, чтобы Алешка куда переехал. Да нет, места бы хватило, да и мне было бы хорошо, чтобы все внуки рядом. Но человек предполагает, а Бог располагает. Ну и что, что он мне сын родной, а им с двумя детьми куда? Их четверо, а Алеша только с Владиком. Сейчас он на даче у соседей. Ну давай, поспрашивай. Да и насчет работы, он же хороший программист. В армии ему еще и повезло, их учили всяким премудростям, да после армии он в фирме какой-то по ремонту служил. Так что имей в виду. Ну. Целую. Ты себя береги, подруженька. А у твоих что там… с прибавлением? Вот-вот, тогда-то меня и поймешь…
Ну жду, звони. Все, побежала за молоком.
Елка. Серпантин. Игрушки детские и елочные. Принаряженная, похорошевшая и помолодевшая Татьяна набирает номер.
— Леночка, с Новым годом! Да вроде бы все наладилось более или менее. Митя выздоровел. Да, полгода пролежал в туберкулезной больнице. Как Света с Алексеем ему сказали, что они не могут друг без друга, он как-будто умер.
Перед памятником с огромной фотографией красивого улыбающегося летчика в форме сидит молодая женщина. Какое-то время она сидит молча, опустив голову, потом поднимает ее и начинает сбивчиво, но потом все более и более успокаиваясь, рассказывать о своем житье-бытье.
— Знаешь, Саша, я решила заняться извозом, вот продала наше с тобой золотишко и взяла еще в долг, поеду, накуплю тряпок, попробую торговать на базаре. А вдруг повезет, ведь когда-то должно же повезти. Нет, ты не смейся, я смогу. Знаешь, как надоело видеть ехидные взгляды старшеклассниц, когда я пытаюсь изобразить, что у меня все о’кей, как они сейчас говорят, и незаметно штопать колготки… самые дешевые. Да, ты же еще не знаешь, что нас в так называемый отпуск отправляют без зарплаты. Я теперь буду называться «челнок», ты такого еще не слышал… А так у нас все нормально, твои за границей пануют в своей Украине милой, а мои в Казахстане застряли… А что я могу сейчас без тебя сделать, хорошо еще как-то умудрялась ездить к ним… Да нет, у них все ничего, не волнуйся, просто старость, то то, то это побаливает. Я как съезжу, к тебе приду, все расскажу, ты жди меня.
Опять перед тем же портретом сидит очень пестро, аляповато одетая и ярко накрашенная Татьяна. Она достает из сумочки сигарету, закуривает ее, долго смотрит на портрет, а потом неожиданно быстро тушит сигарету о подошву туфли и начинает плакать, но на самом деле она смеется.
— Сашка, ты был прав, когда в прошлый раз не советовал мне с этим дерьмом связываться, они не такие люди, к каким я в своей школе привыкла. Короче говоря, Сашунь, я и золото наше профукала и долг на мне теперь висит. В школу возвращаться вроде как-то неудобно, ушла ведь с таким шумом-гамом, с директрисой поругалась, она не хотела отпускать, а потом сказала, что назад не возьмет. А я сказала, что и сама ни за что не вернусь… Если честно, то вернулась бы уже сейчас, как она и говорила, но… поэтому-то и не пойду. Знаешь, со мной все так просто провернули: ты же знаешь, ах, да — ты не знаешь, ну, у всех теперь челноков такие сумки клетчатые, вот, когда мы уже в Москву приехали, на перроне в Москве рядом какие-то хмыри с горой таких сумок стояли. Я отошла на секунду попить, а, когда вернулась, — сумки-то и нет. А эти, что рядом, усиленно в сторону смотрят… Побегала я, попрыгала, милиционера привела… Он мне и говорит: «Я не имею права выворачивать все синие клетчатые сумки на перроне, а вам, гражданочка, не надо было губы развешивать…» Ну, поплакала я, поплакала, а потом поняла, что с коммерцией у меня не получилось…
А сейчас ты умрешь со смеху, меня пригласили работать сюда, к вам, на кладбище. А я сразу так вот и согласилась, видно судьба моя быть всегда рядом с тобой. Так что теперь я к тебе буду каждый день приходить, Да, а ты знаешь, почему я согласилась тут работать? Нет, давай я в следующий раз тебе об этом расскажу… Что-то мне тошно сегодня, поплакать хочется, я при тебе не люблю плакать — такая страшная становлюсь… Я уж потихоньку дома в подушку. Да и устала, да и холодно, надо эти попугайские тряпки снять с себя.
Комната убрана по-новогоднему. Стоит елка, на ней цветные лампочки, на раздвинутом диване в очень красивой ночной сорочке Татьяна, на столе стоит шампанское, подсвечник со свечами, ваза с цитрусовыми. Фигурка Татьяны кажется крохотной, детской и беззащитной.
— Я отпустила его, я не могла его оставить. Зачем я прочитала то, что он попросил? Он сам бы не ушел… Саша, ведь ты бы не ушел от меня, правда же?
—
Почему я осталась там работать? Не после того ли, как прочитала эти дурацкие надписи на часовне: «Я хочу, чтобы он в меня влюбился на всю жизнь», «Я прошу тебя, Господи, помоги мне поступить на философский факультет МГУ», «Пожалуйста, Милый Боженька, сделай так, чтобы я стала Мисс Вселенной, или хотя бы нашего района»… Зачем я об этом потом так долго думала, зачем я зашла в их контору. (Гаснет свет.)
Голос Татьяны: Скажите, пожалуйста, а что это за странная часовня? Уже несколько лет хожу на кладбище к мужу, а вот только сегодня набрела на эту странную часовню…
Уборщица: И-и, милая, ты разве не знаешь, что у нас часовня чудотворная, все чисто желанья исполняет.
Мне как она исполнила желанье, так я от своего табора отбилась, и тут уже — …да не считала, сколько лет так вот и живу, и работаю. А ты, я вижу, тоже к нам на работу пришла устраиваться. Вижу, милая, что ты наша будешь. Хочешь погадаю, милая.
Нет-нет, я больше не гадаю, не обманываю, не ворую. Грех мне… Как мне Господь вернул сына с афганского плена, я дала зарок и пока еще не нарушила его. Думаешь, мне легко здесь, когда наши уже небось где-нибудь в Узбекистане кочуют.
Голос Татьяны: «А какие такие особые желания исполняет часовня ваша?»
Уборщица: Она не наша, она общая. А желания все, ну, конечно, если не во зло кому…
Мой-то мне говорит, ты давала зарок, а я — нет, так я вот и буду кочевать, у меня эт-ни-чес-кий отпуск. Ишь, какие слова-то выучил. Отпустила я его один раз сдуру, а мне подруга и говорит, что он на Украине к одной крутобокой хохлушке прикочевал. На следующий год мой опять: «Кочевать, мол, хочу». А я то уж знаю как он там кочевал… Так я его чуть кочевалки-то и не лишила… Правда, Богу докучать не стала, а как веник о бока обломала, так и помогло — как бабка отшептала, а может, когда по голове ведром ударила, память ему отшибло, но с той поры его как-то и не тянет кочевать.
— Это все, конечно так, смеха ради, а сыночка мне Господь вернул. Ой сколько чудес эта часовня совершила, милая, мне и до конца жизни своей не отслужить. Уж в каких только передрягах не был мой сыночек, а она спасла, вызволила его. Спасибо тебе, Господи.
— А тебе, милая, наверх, в музей, там тебе и дадут место, у нас будешь работать смотрителем… И тебе будет исполнение…
Голос Татьяны: Сумасшедшая какая-то… ну, все-таки зайду, мне как историку интересно, что это за часовня…
— А моего желания она не сможет исполнить, оно неисполнимое…
Уборщица: Для нее нет неисполнимых, а твое-то она как раз и исполнит…
Татьяна сидит перед зеркалом, пристально вглядываясь в себя.
— Как странно, давно я уже не была похожа на себя прежнюю… Уже и не помню себя такой… Я не помнила и не хотела вспоминать себя — женщину.
А ведь не верила, даже когда написала: «Верни мне его, Господи, хоть на день, хоть на один вечер, хоть на одну ночь…»
Я даже не испугалась, когда он вошел, я просто одеревенела, остолбенела…
Татьяна: Что вы хотели? Я не поняла…
Мужской голос: Я случайно набрел на это кладбище и мне показалась очень необычной и интересной здешняя часовня.
Татьяна: Знаете, мне трудно что-то очень толково вам рассказать, я себя не очень хорошо чувствую, но тут в архивных записях находила свидетельства того, что… Нет, знаете что, пойдемте, я вам что-то покажу, да, кстати, а вы что-нибудь попросили у Бога, сделали надпись?
Смущенный мужской голос: Да, я там на самом верху сделал приписку, честно говоря…
— Нет, нет, молчите, ничего не говорите… Пойдемте.
Татьяна: Вам не хорошо? Посидите вот здесь, на скамейке… Видите, какие замечательные елочки выросли у Саши. А почему вы в пижаме, я только что заметила… Как — сбежали из больницы. А почему не пошли домой? Вы что, приезжий, а почему она ушла? Впрочем, что это я устраиваю вечер вопросов и ответов. Ведь сегодня Рождество. Вот я вас и приглашаю к себе на… ну, если не на пирог, то хотя бы на… шампанское с фруктами. Вот и хорошо, пойдемте, нет-нет, и не думайте отказывать мне. (В сторону: спасибо тебе, Господи, спасибо. А вот там, наверху, что там написано? Это он написал: «Излечи меня, Господи, верни мне жену и дочь».)
Опять перед зеркалом Татьяна. Она в зеркале словно видит отражение вчерашнего вечера.
Татьяна: Меня можно спросить, а зачем же я его отпустила?
Он вначале так испугался, когда увидел себя на памятнике. Ему было страшно даже на меня посмотреть, а потом он все-таки взял себя в руки…
Я его спросила, где он собирается праздновать Рождество и с кем, он показал мне на больничную пижаму и признался, что уже справился со своим приступом меланхолии, пожалуй, вернется в больницу.
Он подошел совсем близко к памятнику, внимательно всмотрелся, потом повернулся и спросил: «Что, мы действительно так сильно похожи?» Я только молча головой покачала, мол, да, очень сильно. Тут-то на меня и нашло: «А пойдемте ко мне, купим шампанского, вон и фрукты поблизости продают.» Он всего секунду колебался, а потом посмотрел мне в глаза и… В это невозможно поверить, но в это мгновение я поняла, что — это мой Саша, и что смешно и глупо спрашивать, пойдет ли он со мной. Не помню как мы добрались до дома. Моментально сообразили потрясающий ужин. Перед тем, как открыть шампанское, я побежала, чтобы переодеться в новое платье, и только тут увидела, что он сидит в пижаме. Пока я готовила, он как-то пытался мне помочь, крутился под ногами, мешал мне, пробовал не готовые еще салаты, совсем как Саша, а я смеясь, била его по рукам, когда он выхватывал очередной кусочек с тарелки да мы оба смеялись как дети. Я уже пять лет так не смеялась.
Татьяна: Когда я полезла в шкаф, на глаза мне попался новый форменный костюм Саши, он его так ни разу и не надел. Я одела платье, и вынесла костюм Олегу. Он на секунду замешкался, но потом взял костюм и вышел из комнаты. Я боялась его появления в костюме, но когда он вошел в синей форме, мне стало так спокойно, как никогда еще не было. Мы сели за стол.
Когда я посмотрела ему в глаза, то, могу поклясться, что передо мной сидел Александр. Только он мог так смотреть на меня! Только он так открывал шампанское и, когда он его все-таки, нарочно как всегда, перелил, сказал обычное для нас: «Шампанское с пальчиками любимой женщины»… Было ли мне страшно в ту минуту? Нисколько… Все было так спокойно, так естественно.
Когда мы кружились в вальсе, он поднимал меня на руки и кружил, кружил по комнате, а потом мы целовались с ним, мы целовались несколько часов. Такого я не помню даже в юности. Более сладких поцелуев не было в моей жизни… Как хорошо, что это была зимняя ночь, как хорошо, что это была рождественская ночь. Видимо, именно в эту ночь могло свершиться такое чудо: время не спешило, не бежало, как обычно это бывает в счастливые мгновенья. Оно словно замерло… (Татьяна кружится, счастливо смеется. Она такая красивая и счастливая.)
А потом у нас была вечность любви, да-да, это была вечность. А странно, ведь Олег мне говорил, что он был военным химиком и облучился на Чернобыльской станции. Что у него белокровие и все… сопутствующие болезни (я догадалась о чем он говорит), тем более, что он добавил, что жена от него ушла с ребенком, именно из-за этих «сопутствующих».
— Ну как я могла его не отпустить? Мое-то желание исполнилось. Мне-то было дано то, о чем я просила, а он… Ну зачем я тогда прочитала, что он написал? Если бы не прочитала, так и оставила бы. И он остался бы, я знаю, что остался бы.
Но… я знала, что это было время исполнения желаний и я ему сказала утром: «Вставай, иди, иди домой, все у тебя будет хорошо, они ждут тебя… Только никогда не приходи ко мне. Телефона я тебе не дам, считай, что я тебе приснилась. Иди, все у тебя будет хорошо, ты станешь работать, ты ведь здоров, как… Ну, вот и все, иди…»
Он одел на себя пижаму, которая ему стала словно маленькой. Было похоже, что он спросонья еще не совсем понимал, зачем я его так рано разбудила, зачем помогаю одеться, зачем так торопливо выпроваживаю его и он молча повиновался, путаясь в рукавах.
Я знала, что еще минута, и я брошусь к его ногам и остановлю, и оставлю его у себя. А этого делать было нельзя! Ведь мое желание исполнилось… Зачем, как нарочно, едва я проснулась на его руке, у меня стали крутиться, как на заезженной пластинке, стихи Ахматовой:
Видимо потому и вспомнилось, чтобы все мне объяснить. А через несколько дней я нашла в почтовом ящике письмо от него:
Наверно, в это трудно поверить, но я так рада, что у него все хорошо и что то, что он просил, исполнилось… Я рада, только отчего-то очень больно…
А забыть… забыть я его не смогу, да и не даст мне его забыть наш ребенок, которого я чувствую в себе. Спасибо тебе, Господи, — это намного больше, чем я посмела у тебя попросить.