Криминально-авантюрные комедии «Болонская кадриль» и «Очаровательная идиотка» — произведения, которые представляют собой пародии на «шпионские страсти». Герои «шпионских» романов Эксбрайя совсем не похожи на тех, кого мы привыкли видеть на страницах детективов. Особенно же это касается его пародий. В сущности, большинство этих персонажей, как это ни покажется странным, занимает не столько работа, сколько их собственные любовные переживания.
Психологические драмы и трагедии Эксбрайя решаются, естественно, в совершенно ином ключе. Глубоко потрясает роман «Последняя сволочь», повествующий о начальнике полиции, пошедшем в услужение к гангстерам, терроризирующим весь город. Но, как и в прочих романах, здесь сплелись в тесный клубок любовь и ненависть.
Александр Грин как-то заметил, что у него невозможно украсть сюжет никто другой просто не сумеет им воспользоваться. По-моему, Шарль Эксбрайя с полным основанием мог бы повторить слова «волшебника из Гель-Гью», хотя, казалось бы, для автора детективных романов подобное утверждение совершенно невозможно, ибо сам жанр требует неизменной, очень жесткой схемы: преступление — расследование — наказание. И тем не менее среди бесконечного множества детективов каждая книга Эксбрайя узнается мгновенно, буквально с первых строк, а это есть бесспорное свидетельство яркой индивидуальности автора. Не случайно Эксбрайя — один из немногих авторов легкого жанра удостоился чести попасть на страницы престижного «Ларусса», а его романы огромными тиражами расходятся по всему свету. Пора наконец и нашим читателям всерьез познакомиться с творчеством этого талантливого и очень своеобразного писателя.
Шарль Эксбрайя (Шарль Дюриво) родился в 1906 г. в небольшом городке Сент-Этьен (департамент Луара). Юность его прошла на юге — колледж будущий писатель закончил в Ницце, где в то время жила его семья, а продолжил образование в Марселе, на медицинском факультете. Марсель, говорят, что-то вроде французской Одессы, поэтому вряд ли стоит особенно удивляться, откуда у Эксбрайя такой могучий заряд жизнерадостности, юмора и умение никогда не упускать из виду комическую сторону жизни.
Итак, Эксбрайя готовился стать врачом. Однако учеба не слишком занимала непоседливого и жаждущего приключений молодого человека, а потому, после очередной шумной проделки, ему пришлось оставить храм науки и перебраться в Лион, подальше от соблазнов крупного портового города.
Покончив с учебой и выдержав конкурсный экзамен, Эксбрайя отправился в Париж преподавать естественные науки. Казалось, его ждала вполне благополучная карьера на ниве просвещения, но… кому суждено быть писателем, тот за кафедрой не усидит.
Любопытно, что начинал Эксбрайя как драматург, однако, увы, сенсацией его пьесы не стали. Ни поставленная в Женеве «Без возврата», ни «Кристобаль и Аннет, или Охота на бабочек», появившаяся на парижской сцене, не принесли славы начинающему писателю. Впрочем, опыт работы в драматургии не прошел даром, в чем легко убедиться по замечательно бойким и остроумным диалогам в книгах зрелого Эксбрайя.
Что касается первых прозаических опытов писателя, еще не имевших отношения к детективному жанру («Жюль Матра», «Те, что из леса»), то они, как и пьесы, прошли почти не замеченными публикой. Другой бы с отвращением зашвырнул ручку и поклялся никогда не писать больше ни строки, но жизнерадостный южанин и не думал отступать.
После второй мировой войны Эксбрайя занимался журналистикой, а кроме того, не без успеха сочинял сценарии (по ним снято около полутора десятков фильмов, в том числе и такой известный, как «Очаровательная идиотка» с Брижит Бардо в главной роли).
Наконец в 1957 г. Эксбрайя написал свой первый детективный роман — «У нее была слишком хорошая память». А уже вторая его работа в этом жанре довольно жуткая история с отрубленной головой молодого красавца («Вы помните Пако?») — получила Гран При авантюрного романа за 1958 г. Несмотря на то что Эксбрайя в это время уже перевалило за пятьдесят, он продолжал творить с огромным воодушевлением и до 1988 г., года своей смерти, создал около сотни повестей и романов. Большинство из них, даже те, что написаны в начале 60-х годов и, казалось бы, устарели, продолжают пользоваться огромной популярностью. Я думаю, это связано прежде всего с тем, что детективы Эксбрайя на редкость теплы и человечны, способны глубоко тронуть каждого из нас.
Помимо чисто литературной работы Эксбрайя ухитрялся массу времени и сил отдавать изданию великолепной детективной серии «Клуб масок», куда вошли лучшие романы и повести мастеров криминального жанра всего мира. И сколько же радости принесла эта серия тем из наших любителей детективов, кто лет десять-двадцать назад мог почитать (увы, только на языке оригинала), скажем, Агату Кристи, Ф.Дидло, Рекса Стаута, Джона Кризи или Картера Брауна! За эту радость тоже огромное спасибо Шарлю Эксбрайя.
Один из романов этого писателя случайно попал мне в руки как раз в те времена, когда здравомыслящему человеку даже в голову не пришло бы явиться в какое-нибудь издательство с предложением издать детектив, и тем не менее я немедленно начала переводить его, как говорится, «в стол». Слишком чудовищной несправедливостью казалось лишить хотя бы ближайших друзей такого удовольствия, как знакомство с веселым и добрым писателем.
Впрочем, я погрешила бы против истины, говоря об Эксбрайя как о писателе сугубо комического склада, авторе веселых комедий и пародий. Эксбрайя удивительно многогранен, и это вполне естественно. Богатый и разнообразный жизненный опыт, многолетняя работа в журналистике и кинематографе не могли не сказаться на его творчестве.
Среди его романов есть и глубоко трагичные истории, такие, например, как уже упоминавшийся роман «Вы помните Пако?», или повести, вошедшие в сборник «Заупокойная по цыгану». Есть традиционная для французской литературы психологическая драма: «Оле, тореро!», «Ну и наломали вы дров, инспектор!», «Покойся с миром, Катрин!», «Счастливого Рождества, Тони!», «Инспектор умрет одиноким», «Этот дурень Людовик», «Ее все любили», «Последняя сволочь», «Ночь Святого Креста» и многие другие. Но об этих романах мы поговорим позже.
И все же, думается, в историю детективного романа Эксбрайя навсегда войдет в первую очередь благодаря тем его книгам, которые, за неимением лучшего термина, я бы окрестила криминально-авантюрными комедиями. К ним относятся и циклы романов, объединенных фигурой главного героя (наиболее значительны двое из них: романтичный комиссар веронской полиции Ромео Тарчинини и доблестная защитница шотландских вольностей Иможен Мак-Картри), и самостоятельные, не связанные с другими произведениями. В числе последних наиболее значительны «Овернские влюбленные», «Семейный позор», «Девушки из Фолинаццаро», «Вы любите пиццу?», «Блондинки и папа», «Зачем убивать дедулю?», «Синяки и шишки», впрочем, всех не перечислишь — их, к счастью для читателя, очень много.
Криминально-авантюрную комедию — это бесспорное изобретение Эксбрайя довольно трудно уложить в рамки какой бы то ни было литературной традиции, но попытаюсь все же, не утомляя никого блужданиями в литературоведческих дебрях, наметить некоторые наиболее характерные ее черты.
На первый взгляд комические романы Эксбрайя выглядят пародиями слишком в них все заострено, преувеличено, порой доведено до гротеска, слишком сильна здесь, говоря словами М.М.Бахтина, «карнавальная смеховая стихия». Но если это пародии, то на что? На детективный жанр? Не похоже. Чисто детективная линия как раз вполне серьезна, причем даже в тех случаях, когда следователи выглядят неисправимыми чудаками (например, в «Овернских влюбленных»). Нет, если здесь и есть изрядная доля пародийности, то главное заключается отнюдь не в ней, иначе это был бы уже не детектив, а нечто сатирическое. У Эксбрайя же сочетание комического и трагического отнюдь не оборачивается сатирой и герои, при всей их преувеличенной наивности и романтизме, настолько симпатичны, что не только не напоминают карикатуры, а, напротив, вызывают живейшее сочувствие. Писатель подтрунивает, забавляется, но вовсе не думает язвить и бичевать легкомысленный детективный жанр. Смех Эксбрайя весел и легок, и пытаться отыскать за ним «невидимые миру слезы» занятие совершенно бессмысленное.
На мой взгляд, в романах Эксбрайя значительно больше комедийного, чем пародийного, — герои, как правило, попадают в непривычную, чуждую им среду и вынуждены действовать в совершенно непонятном им мире. В том же ключе решены и типажи, и описание быта, и диалог. Это и позволяет взглянуть на обыденную ситуацию в необычном, веселом ракурсе.
Однако уместно ли столь легкомысленное веселье в истории о «преступлении и наказании», каковой, бесспорно, является любой детектив? Оказывается — да, и уместно, и возможно! Как уже говорилось, в основе комедий Эксбрайя всегда лежит гротескная ситуация, писатель как бы дразнит нас, втягивая в абсолютно невероятную, дикую, с точки зрения любого нормального человека, авантюру. Ну, к чему, например, может привести столкновение банды прожженных дельцов, торговцев наркотиками с простодушным овцеводом, только что спустившимся с родных гор (роман «Мы еще увидимся, детка…»)? Или чем кончится секретная миссия, доверенная не в меру романтичной и самоуверенной, да к тому же на редкость болтливой старой деве («Не сердитесь, Иможен!»)? А во что выльется конфликт между ригористски настроенными пуританами и комиссаром веронской полиции, свято верующим, что в основе всех человеческих поступков — только любовь («Кьянти и кока-кола»)?
Абсурдность ситуации, полное несоответствие героев обстоятельствам, в которых им приходится действовать по воле случая, естественно, порождают массу недоразумений и до колик смешных сцен. Меж тем где-то рядом льется кровь и затаились убийцы… Так что же это, глумление над смертью? Попытка превратить жизненную драму в фарс? Ничуть не бывало. Смерть остается смертью, расследование — расследованием, а жизнь идет своим чередом, и в ней, слава Богу, есть не только страшное, но и смешное. И пусть инспектор Лакоссад из «Овернских влюбленных» к месту и не к месту сыплет афоризмами, а его шеф-гурман в присутствии жертвы неудавшегося покушения битый час рассуждает, какой соус больше подходит в телячьей отбивной — из сморчков или из лисичек, чудачества не лишают обоих полицейских ни проницательности, ни чувства профессионального долга. Зато оба неисправимых чудака выглядят очень жизненно и по-человечески привлекательно. Почти водевильная история любовных приключений неотразимого клерка без всяких натяжек, легко и естественно сочетается с расследованием непонятных убийств и покушений в доме респектабельного нотариуса.
Точно так же дело обстоит и в другой криминально-авантюрной комедии Эксбрайя — «Мы еще увидимся, детка…». Начинается роман без тени юмора двойное убийство сразу же создает мрачный, трагический колорит, но стоит появиться герою — раблезианскому богатырю Малькольму Мак-Намаре, и тональность совершенно меняется. Шотландский овцевод наивен, простодушен и естествен, как сама жизнь. По сути дела, это стихия. Ничего удивительного, что в столкновениях с ним ошарашенные убийцы то и дело попадают в крайне забавные и нелепые положения. Однако как бы наивен и неотесан ни был явившийся из никому не ведомого Томинтула горец, смех вызывает отнюдь не он, а «цивилизованные» бандиты, мнившие себя тонкими стратегами и тем не менее вынужденные все время подчиняться навязанным им правилам игры.
В романе «Вы любите пиццу?» чисто комедийный сюжет о приключениях влюбленных тоже разворачивается на фоне весьма зловещих событий. Но обе линии идут почти параллельно, создавая довольно любопытный эффект контраста. Попытка легкомысленного главы клана Гарофани оказать услугу мафии и таким образом без особых хлопот быстренько разбогатеть обрушивает на семью множество бед, а главное — едва не убивает атмосферу всеобщей любви и доверия — единственное, благодаря чему эти сентиментальные и несусветно безалаберные неаполитанцы ухитрялись весело сносить в сущности кошмарно тяжелую жизнь.
Почетное место среди криминально-авантюрных комедий Эксбрайя занимает цикл романов о комиссаре веронской полиции Ромео Тарчинини («Жевательная резинка и спагетти», «Самый красивый из берсальеров», «Квинтет из Бергамо», «Ох уж эти флорентинки!», «Надень-ка тапочки, Ромео», «Кьянти и кока-кола» и др.). Комиссар Тарчинини принадлежит к излюбленному писателем типу неисправимых чудаков. Ромео, с его эксцентричной манерой одеваться, наивным хвастовством, невероятной экспансивностью и фантастической самоуверенностью, редко кто принимает всерьез… до тех пор, впрочем, пока этот нелепый человек на деле не доказывает превосходство собственных способов расследования над чисто научными методами своих протагонистов.
На первый взгляд комиссар Тарчинини — персонаж сугубо комический, но, как и большинство подобных героев Эксбрайя, он наделен и очень привлекательными чертами характера. Это и его искренняя привязанность к своей Джульетте, нарожавшей кучу детей и давно превратившейся в грузную и довольно-таки скандальную матрону (чего Ромео вовсе не замечает — для него жена навсегда осталась прежней красавицей). Это и неподдельная сердечность комиссара, его любовь к людям, проявляющаяся порой даже в сочувствии к преступникам. Вероятно, именно поэтому, несмотря на все смешные недостатки Ромео, он в конце концов всегда оказывается прав, а те, кто спорил с ним и даже возмущался его поведением, постепенно проникаются любовью и уважением к маленькому итальянцу. Ромео не только смешон, он обладает и несомненными достоинствами — умением (и, главное, желанием!) разобраться в человеческой психологии, стремлением восстановить справедливость и добиться торжества истины. Комиссар Тарчинини добр и порядочен, а потому не может не вызвать симпатии читателя.
И где бы ни появлялся Ромео — в Турине ли, куда он приехал делиться с коллегами опытом («Самый красивый из берсальеров»), в Бергамо, где ему поручено положить конец торговле наркотиками («Квинтет из Бергамо»), во Флоренции, куда он везет на каникулы младшего сына («Ох уж эти флорентинки!»), или даже в Америке («Кьянти и кока-кола»), все его окружение буквально захлестывает дух романтизма, который исходит от этого истинного сына «города влюбленных».
В конечном счете победа комиссара Тарчинини над маловерами всегда оказывается торжеством романтизма над скепсисом, открытости и раскованности над искусственными догмами, сердечности над рационализмом. Наиболее наглядно это проявляется в одном из лучших романов цикла — «Кьянти и кока-кола». Прилетев в Бостон навестить дочь, вышедшую замуж за американца, Ромео сталкивается с совершенно чуждым ему гиперрационализированным миром, миром с иной системой ценностей, и, естественно, тут же вступает в конфликт с этим обществом. Неистребимое добродушие, непривычная прямота и открытость итальянца мало-помалу опрокидывают все устои и условности, и в результате именно он, а не местная полиция блестяще проводит расследование, в очередной раз доказывая свою излюбленную теорию, что «все движется любовью». И после отъезда Ромео чопорный Бостон как бы немного оттаивает и становится чуточку человечнее…
Героиня другого крупного цикла романов — Иможен Мак-Картри («Не сердитесь, Иможен!», «Обручение Иможен», «Наша Иможен», «Возвращение Иможен», «Иможен, вы несносны!» и др.) в отличие от комиссара Тарчинини скорее мешает следствию. И тем не менее большая часть горожан ее родного Каллендера приписывает все победы именно ей. И это вполне объяснимо. Дело в том, что для многих своих земляков Иможен олицетворяет прежнюю шотландскую вольницу, прямоту, силу и несгибаемость характера. Эта нескладная огненно-рыжая старая дева, с ее фанатичным национализмом, замашками отставного военного и неумеренным пристрастием к виски, смешна и нелепа, но она же — как личность незаурядная, как своего рода символ национальной гордости и неукротимости духа — просто великолепна и восхитительна. «Золотое сердце и невыносимый характер», — говорит об Иможен один из ее ближайших друзей. Немудрено, что половина Каллендера готова носить мисс Мак-Картри на руках, в то время как другая половина спит и видит, чтобы она наконец оказалась на шесть футов под землей.
Иможен нередко ошибается, изрядно отравляет существование блюстителям порядка да и многим обывателям Каллендера, но одного у нее никак не отнимешь — мисс Мак-Картри всегда искренне стремится восстановить справедливость и покарать виновных. Так, в романе «Наша Иможен» она помогает влюбленным, которым ставит всяческие препоны отец невесты, и спасает от ложного обвинения жениха. В пародии на «шпионские страсти» «Не сердитесь, Иможен!» она, невзирая на все свои нелепые ошибки и ложные подозрения, помогает раскрыть опасный заговор. А в романе «Возвращение Иможен» без ее вмешательства серьезное преступление наверняка осталось бы безнаказанным. Иможен, конечно, не следователь, хотя и считает себя непревзойденным специалистом по расследованию преступлений, скорее, она играет роль некоего катализатора, ускоряющего события и наводящего на след преступников настоящих инспекторов полиции. И постепенно их раздражение против не в меру активной старой девы переходит в истинную благодарность, порой граничащую с восхищением.
Так или иначе, то, что Иможен вызывает жгучую ненависть одних и безграничную, доходящую до преклонения любовь других, — явное свидетельство незаурядности шотландской героини. Во всяком случае, читать о ее приключениях и любопытно, и весело.
Недавно по нашему телевидению показали несколько фильмов из серии «Иможен». Правда, действие перенесено из Шотландии в Бретань, и авторы сценария изменили фамилию героини. Однако, хотя, на мой взгляд, киноверсия не обошлась без некоторых потерь, зритель получил возможность познакомиться с мисс Мак-Картри и, надеюсь, это знакомство доставило ему большое удовольствие.
С не меньшим интересом читаются и другие криминально-авантюрные комедии Эксбрайя, такие, например, как «Девушки из Фолинаццаро», «Зачем убивать дедулю?», «Блондинки и папа» и пр.
Даже из того немногого, что уже сказано о комедиях Эксбрайя, видно, как сильно в них смещен детективный акцент. Если в классическом детективном романе нас в основном занимает решение загадки «кто же все-таки убийца?», то здесь, как и в приключенческом романе, увлекают и сами сюжетные перипетии. Мы продолжаем с любопытством следить за всеми поворотами сюжета даже в тех редких случаях, когда личность преступника угадывается раньше времени, тем более что писатель, как правило, готовит под конец какой-нибудь сюрприз.
Так, в «Овернских влюбленных», например, интригует не столько вопрос о том, кто и почему решил одного за другим изничтожить всех членов добропорядочного семейства Парнак, но и чем кончатся любовные приключения несчастного Франсуа — добьется ли он благосклонности кокетливой Сони, загонит ли его оплеухами в мэрию пылкая Мишель или возьмет-таки в оборот предприимчивая пожилая вдова. В романе «Вы любите пиццу?» те же две линии: детективная, с волнующим нас вопросом, кто пырнул ножом Рокко, а потом отправил на тот свет и его убийц, и лирическая история любви богатой благовоспитанной английской барышни и прекрасного, как античное божество, неаполитанского бездельника.
В романе «Девушки из Фолинаццаро» ход следствия едва ли интересен больше, чем та изобретательность, с которой юные жительницы деревни морочат голову слишком самонадеянному следователю и ухитряются сбить с него спесь.
Несмотря на детективную основу, комедии Эксбрайя удивительно светлы. Как любой веселый и по-настоящему добрый человек, писатель остро чувствует противоестественность зла, воспринимает его как болезнь. А раз это зло болезнь, то оно обречено и никаким его проискам не устоять перед простыми человеческими чувствами и радостями бытия. Поэтому-то криминально-авантюрные комедии Эксбрайя всегда оставляют ощущение необыкновенного праздника жизни. Любые трагические и страшные события преходящи, главное — не утратить способность любить и радоваться жизни. Героям Эксбрайя это удается в полной мере.
Близки к криминально-авантюрным комедиям Эксбрайя и его пародии на «шпионские страсти», такие, например, как «Очаровательная идиотка», «Болонская кадриль», «Над Закопане сгущаются тучи», «И пусть все летит к чертям!», «Ау, шпион, ты где?», «Ведите себя прилично, Арчибальд!», «Уютный уголок, где так приятно умереть», «Мандолины и шпионы» и др.
Писатель пародирует традиционные приемы «шпионского» жанра, но при этом многие из его главных героев описаны с большой симпатией, в том числе и шпионы, которым по законам жанра полагается быть этакими «роботами», натренированными на убийство ближних, «суперменами», далекими от чисто человеческих слабостей. Но вот что говорит о своих коллегах Хосе Моралес, главный герой «Ночи Святого Креста», классического «шпионского» романа (есть у Эксбрайя и такие): «Любители гангстерских фильмов воображают, будто мы, агенты ФБР, составляем что-то вроде батальона «суперменов», не ведающих страха, презирающих страдания и наделенных умственными способностями, явно превышающими средний уровень. Это не совсем так. Конечно, если нужно защищаться, я стреляю точно и быстро, и, когда схватка идет один на один, у меня есть шанс выпутаться. Вот только я терпеть не могу пускать в ход кулаки, а уж тем более оружие. Мы, агенты ФБР, — люди, скорее, спокойные и серьезные, и надо приложить немало усилий, чтобы заставить нас утратить хладнокровие».
Итак, герои «шпионских» романов Эксбрайя совсем не похожи на тех, кого мы привыкли видеть на страницах детективов. Особенно же это касается его пародий. В сущности, большинство этих персонажей, как это ни покажется странным, занимает не столько работа, сколько их собственные любовные переживания. Так, Жака Субрэя («Болонская кадриль») несравнимо больше волнует мнимая измена невесты, чем пропажа сверхсекретных документов — нужды нет, что за последними охотится не только итальянская разведка, но и американская, английская и даже советская.
Кстати, этой последней в пародиях Эксбрайя отводится особенно незавидная роль, что вполне понятно. Большинство романов этой серии писались во времена «железного занавеса», и в представлении западного человека «русские» (а именно так называли всех жителей бывшего Советского Союза) казались либо опасными сумасшедшими, либо исчадиями ада. Очевидно, и Эксбрайя, судя по его книгам, ни разу не бывавший в нашей стране, свято веровал, будто все мы искренне помешаны на марксизме-ленинизме и готовы отравить этой идеологией весь мир. Что ж, тем забавнее сейчас воспринимаются такие пародии, как «Очаровательная идиотка», «Ведите себя прилично, Арчибальд!», «Над Закопане сгущаются тучи» или «Уютный уголок, где так приятно умереть».
Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что «крепко достается» не только нашим чекистам, но и их противникам (в той же «Болонской кадрили», например). В любом случае пародии Эксбрайя всегда очень смешны и увлекательны и читаются «на одном дыхании».
Однако, как уже говорилось, есть у писателя и вполне серьезные «шпионские» романы. Лучшие из них, пожалуй, «Ночь Святого Креста», «Счастливого Рождества, Тони!», «Ради ее прекрасных глаз». На мой взгляд, самое ценное в этих романах то, что писатель «гуманизирует» своих героев, не прибегая к искусственным средствам (таким, как разного рода чудачества, особые мании и проч.), он просто дает нам понять, что полицейский (или агент ФБР) — самый обычный человек со своими достоинствами и слабостями. Его можно обмануть, посмеяться над его чувствами, нельзя лишь одного — заставить его изменить долгу, даже если выполнить этот долг нечеловечески трудно — скажем, застрелить лучшего друга, оказавшегося предателем.
Психологические драмы и трагедии Эксбрайя решаются, естественно, в совершенно ином ключе, нежели криминально-авантюрные комедии или пародии. Я уже говорила, что романы этого ряда гораздо ближе к привычному для нас типу детективов. Повествование, не теряя эмоционального накала, становится слегка замедленным, что, разумеется, вполне оправданно, поскольку внимание сосредоточено в основном на душевной жизни героев и надо разобраться в их мыслях и побуждениях.
В основе психологической драмы Эксбрайя чаще всего лежит конфликт между чувством и долгом (тема, не иссякающая во французской литературе со времен корнелевского «Сида»), причем здесь в отличие от комедий писателя именно любовь чаще всего ведет героев к катастрофе. Например, в романах «Ну и наломали вы дров, инспектор!», «Ради ее прекрасных глаз», «Счастливого Рождества, Тони!», «Ради Белинды» страсть, ослепляя излишне доверчивых следователей, мешает им понять страшную правду, и, хотя преступники все же получают по заслугам, обманутые влюбленные переживают тяжелейший шок.
Но и тем, для кого долг превыше любви, приходится несладко. В таком положении оказывается инспектор Гельмут Шванке. Он вынужден отправить в тюрьму единственного сына, а в результате теряет жену и вместе с ней надежду избежать одинокой смерти, единственного, что внушает страх отважному полицейскому, с тех пор как он лежал среди мертвых однополчан в снегах под Воронежем. Впрочем, и в этом романе именно любовь и излишняя доверчивость становятся причиной гибели молодой и красивой девушки.
Отчаянная жажда любить и быть любимым приводит в тюрьму героя другого романа Эксбрайя («Этот дурень Людовик»). Недоразумение, конечно, разъяснилось, но стал ли от этого Людовик счастливее?
Героиня еще одной драмы, Эллен Ардкур («Придется платить, Изабелль!»), настолько уходит в созданный ею романтический мир, что даже выбирает для себя более «изысканное» имя — Изабелль, что, однако, не спасает ее от столкновения с самой мрачной стороной действительности. Стоит, пожалуй, отметить, что быт и жители Сент-Этьена, где разворачиваются события, описаны Эксбрайя с особой теплотой и даже нежностью — ведь это родной город писателя.
Не менее трогательна и трагична история редакционного расследования, которое ведет опустившийся журналист Тони Ордэн, решивший во что бы то ни стало докопаться до истинной причины гибели под колесами автомобиля четырехлетного мальчугана (роман «Дамы из Крёзо» — на мой взгляд, один из лучших у Эксбрайя). Ордэн, до автокатастрофы, унесшей у него любимую жену и сына, считавшийся «золотым пером» газеты, докопался-таки до истины, но принесло ли ему это душевный покой?
Романы «Клан Морамбер», «Дельфтские «Господа» и «Покойся с миром, Катрин!» в какой-то мере составляют трилогию, хотя сюжетно никак не связаны между собой. И здесь тоже речь идет о любви, но любви, понимаемой каждым по-разному. Если для семейства Морамбер важнее всего интересы клана, то для Карела Клундерта («Дельфтские «Господа») возможность взять на воспитание чужую девочку — единственный способ выжить, вернуть себе человеческое достоинство.
Глубоко потрясает роман «Последняя сволочь», повествующий о начальнике полиции, пошедшем в услужение к гангстерам, терроризирующим весь город. После того как его любимую дочь сбила машина (причем отцу прекрасно известно, что «несчастный случай» подстроила именно банда его нового патрона Войддинга), капитана словно подменили. В недавнем прошлом честный и неподкупный человек, он теперь пьянствует, выполняет самые грязные поручения главаря банды и даже не брезгует брать от него деньги. Все порядочные люди отвернулись от капитана Мелфорда, и жизнь его семьи стала невыносимой. Но почему же тогда этот спившийся и продажный полицейский так спокоен, словно готов противостоять всему городу? Ведь сам же часто говорит, что всех, кто связался с Войддингом, ждет в лучшем случае тюрьма, а в худшем электрический стул… Как он ухитряется сохранять чувство собственного достоинства и в любом споре с лейтенантом О'Мэхори (признанным борцом с городскими рэкетирами) всегда одерживать верх? И наконец, каким образом один за другим при совершенно неясных обстоятельствах погибают все подручные главаря гангстеров? На все эти вопросы можно получить ответ, прочитав эту блестящую книгу. Одно могу сказать точно: здесь, как и в прочих романах Эксбрайя, в тесный клубок сплелись любовь и ненависть.
Наиболее трагичны, пожалуй, романы и повести, действие которых развивается в Испании. Это, прежде всего, «Вы помните Пако?», «Оле, тореро!» и сборник «Заупокойная по цыгану». Однако, несмотря на то что первый из этих романов получил Гран При, лучшим из них мне представляется «Оле, тореро!».
Как и другие «испанские» романы Эксбрайя, «Оле, тореро!» — история сильных страстей. Правда, здесь сталкиваются не только, вернее, не столько любовь и долг, сколько верность и измена. Последняя становится источником целой серии на первый взгляд немотивированных убийств. Атмосфера иссушающего зноя, безжалостная четкость контуров, с большой художественной силой переданные автором, рождают предчувствие трагедии, готовя нас к восприятию мира, где с одинаковым исступлением любят и ненавидят, сражаются с быком и мстят.
Особый, напряженный драматизм придает рассказу то, что он ведется от первого лица — как исповедь перед неизбежной, неотвратимой смертью. Эстебан Рохилла, как и большинство любимых героев Эксбрайя, — человек наивный и простодушный, а потому надеется, что, покончив с ним, убийца непременно прочтет рукопись и, быть может, образумится, пожалеет о содеянном. Отсюда необычайная страстность, убедительность интонации. Предательство любимой девушки помешало дону Эстебану добиться успеха на арене и стать великим матадором. В сущности, он тореро-неудачник, но все же не привык отступать перед смертью, и эта исповедь — его последний бой.
Несколько особняком в творчестве Эксбрайя стоят криминальные романы, т. е. те, где личность преступника известна заранее. Это в первую очередь «Лгуньи» и «Гнев Бартолеми». В обоих романах герои, разочаровавшись в официальном правосудии и не надеясь на поддержку властей, решили воздать преступникам по заслугам, не прибегая к посторонней помощи. В романе «Лгуньи» мы с неослабевающим интересом наблюдаем за развитием корсиканской вендетты, объявленной пятью немощными старухами шайке убийц.
В «Гневе Бартолеми» оскорбленные неправедным решением суда рыбаки ополчаются против одного из самых опасных каидов города, его подручного (непосредственного виновника трагедии) и продажного адвоката, подкупившего лжесвидетелей, которые и ввели в заблуждение присяжных. Особенно потрясает в романе то, что, мстя за гибель молодой женщины, убитой пьяным бандитом в день свадьбы, и за поруганную честь всей деревни, рыбаки ни разу не нарушают закона.
Оба романа — одни из самых ярких книг Эксбрайя.
Страшные и бесконечно грустные психологические драмы представляют собой своего рода контраст криминально-авантюрным комедиям и пародиям, но контраст этот довольно обманчив. Просто Эксбрайя в разных ракурсах решает одну и ту же проблему, доказывая, что любая попытка сыграть на человеческих чувствах, использовать во зло лучшее, что есть в человеке, не может в конечном счете не обернуться жизненным крушением.
Действие романов и повестей Эксбрайя разворачивается едва ли не во всех уголках света: в Англии («Мы еще увидимся, детка…», «Очаровательная идиотка»), в Шотландии (весь цикл о приключениях Иможен Мак-Картри), в Ирландии («Синяки и шишки»), в Италии («Вы любите пиццу?», «Девушки из Фолинаццаро», романы о «подвигах» Ромео Тарчинини), во Франции («Овернские влюбленные», «Лгуньи», «Дамы из Крёзо» и др.), в Испании («Вы помните Пако?», «Оле, тореро!»), в Америке («Последняя сволочь», «Кьянти и кока-кола» и др.), в Польше («Над Закопане сгущаются тучи»), в Швейцарии («Этот дурень Людовик»), в Австрии («Ведите себя прилично, Арчибальд!») и даже в России («Ленинградские влюбленные»), причем очень часто место действия меняется и герои весьма непринужденно путешествуют из страны в страну.
Человеку, никогда не бывавшему за границей, довольно сложно судить, насколько точно писатель воссоздает атмосферу и реалии городов, где разворачиваются события его романов. Но впечатление от его книг остается, как от настоящих путешествий. Где бы ни оказывались герои, писателю всякий раз удается «втянуть» нас в свой мир, сделать не только читателями, но и зрителями. Тут, я думаю, сказывается глубинная связь Эксбрайя с кинематографом. Сюжет развивается на редкость динамично, «кадры» сменяют друг друга очень естественно, а «камера» умело чередует крупные и средние планы.
Описаний у Эксбрайя мало, но все же достаточно, чтобы создать потрясающий «эффект присутствия». Острый глаз опытного журналиста и киношника мгновенно подмечает множество то смешных, то трогательных, то просто характерных бытовых подробностей, и — о чудо! — книги оживают, унося нас в чужие, незнакомые края. Западный читатель, наверное, испытывает радость узнавания, а мы, конечно же, не можем не почувствовать особой благодарности к человеку, без всякой визы подарившему нам увлекательное турне за пределы взбаламученного кипением политических страстей Отечества.
Так, в романе «Вы любите пиццу?» Эксбрайя дарит нам Неаполь, показывая его глазами влюбленной девушки — очаровательной мисс Одри Фаррингтон, специалиста по итальянскому Возрождению. Вместе с ней мы открываем для себя своеобразие старого города, яркие краски и неумолчный гомон южной толпы, множество уютных маленьких кабачков, где подают легкое и вкусное виноградное вино, красоту Неаполитанского залива и чарующую прелесть острова Капри, где так замечательно жилось изобретателю метода социалистического реализма (о чем, впрочем, в романе нет ни слова)… Как и Одри, мы знакомимся с приветливыми улыбчивыми людьми и невольно проникаемся мыслью, что, может быть, в жизни действительно нет ничего важнее любви, причем не только романтической, возвышенной, но и самой обыкновенной, чисто бытовой симпатии к ближнему просто потому, что он наш сосед и частенько мучается теми же проблемами… Любовь, вне всякого сомнения, — главная тема романов Эксбрайя, и не только потому, что важнейшее место в них занимает любовная интрига, но и на внетекстовом уровне — как отношение писателя к жизни, к каждому человеческому существу, к нам с вами, читатель.
Итак, в «Собрание» вошли очень разные произведения Эксбрайя: и криминально-авантюрные комедии, и пародии на «шпионские страсти», и психологические драмы и трагедии. И это не случайно. Мы постарались дать как можно более полное представление о творчестве одного из самых талантливых и своеобразных мастеров детективного жанра во Франции и надеемся, что читатель получит немалое удовольствие.
Не скрою, что основной акцент мы делали на криминально-авантюрных комедиях и пародиях, поскольку именно веселого, жизнерадостного смеха больше всего не хватает в нашей нынешней жизни. А ведь не зря же в случае хандры мудрый Александр Сергеевич Пушкин советовал: «…откупори шампанского бутылку иль перечти «Женитьбу Фигаро». Я, конечно, не дерзаю сравнивать даже самый лучший детектив с комедией Бомарше, но нисколько не сомневаюсь, что изрядная порция галльского остроумия целительна в любой форме.
Неожиданно в коридоре вагона загрохотали тяжелые сапоги, и в сердце каждого пассажира эта чеканная поступь отозвалась смутным предощущением беды, отвратить которую может разве что немая молитва. Международный экспресс из Будапешта уже битый час стоял на пограничном вокзале Хегьесхольма. Придирчивые и не в меру подозрительные венгерские таможенники обыскивали чемоданы, залезали в каждый пакет и сверток. Что до пограничников, то они собрали паспорта и ушли.
Сначала обитатели купе воспринимали все формальности с благодушной насмешкой, но мало-помалу иронические замечания произносились все реже, и каждый — с большим или меньшим основанием — начал опасаться, что его не выпустят отсюда на Запад. Даже высокий симпатичный брюнет, который с самого Будапешта ухаживал за молодой женщиной, сидевшей в углу у окна, смущенно умолк — его дерзкие и остроумные колкости больше не вызывали улыбок на губах его спутников.
Звук шагов пограничника нарушил тревожную тишину. Теперь они узнают. Пассажиры напряженно прислушивались к стуку дверей первых купе и к гортанному голосу, выкрикивавшему фамилии. По мере того как солдат приближался к купе, стальной обруч все крепче сдавливал грудь, мешая дышать, и, когда пограничник наконец распахнул дверь, несколько человек чуть не вскрикнули. Бесстрастный и подтянутый венгр настолько могучего сложения, что дверной проем ему, казалось, был тесен, ледяным взглядом смотрел на пассажиров. Все они принадлежали к чуждому ему миру. Держа стопку паспортов в левой руке, пограничник медленно открыл первый.
— Фрау Тэа Нейтер?
Молодая женщина, за которой ухаживал красивый брюнет, протянула чуть дрожащую руку и получила обратно свой паспорт. Тихий вздох облегчения не ускользнул от ближайших соседей. Одного за другим пограничник назвал Альфонса Прюггера, инженера; Райнера Клинге, коммерсанта; Нэнни Майер, пожилую даму, явно злоупотребляющую косметикой; Вольфганга Хаммерера, профессора Венского университета. Последним получил паспорт темноволосый молодой человек.
— Альфонсо Сантуччи, viaggiatore di commercio, — выкрикнул венгр.
Пограничник отдал честь и вышел, но никто из пассажиров еще не осмеливался шевельнуться. И только когда поезд тронулся, все радостно перевели дух. И счастливее всех был Альфонсо Сантуччи, коммивояжер, поскольку он именовался вовсе не Альфонсо Сантуччи и не имел ни малейшего отношения к торговле.
На самом деле Альфонсо Сантуччи звали Жак Субрэй. Родился он тридцать лет назад в Болонье, где его родители, эмигранты во втором поколении, сохранившие французское гражданство держали ювелирный магазин на виа д'эл Индепенденца. Вместе с ними в тысяча девятьсот тридцать девятом году Жак уехал во Францию и вернулся в родной город в сорок шестом. После смерти родителей молодой Субрэй остался в Болонье — все его прошлое было накрепко связано со столицей Эмилии-Романьи. Доверив вести дела унаследованной им фирмы директрисе, Жак окунулся в удовольствия «vita dolce» высших слоев болонского общества, куда благодаря семейной репутации его допустили весьма благосклонно. Старинные аристократические кварталы Болоньи полнились слухами о сумасбродствах молодого француза, но о самом экстравагантном его поступке никто не догадывался. Большой любитель рискованных приключений и самых разнообразных видов спорта, Жак скорее забавы ради, чем всерьез, поступил в разведывательную службу Итальянской республики. Довольно скоро тамошнее начальство решило, что Субрэй — прекрасный агент, когда не влюблен, но это, увы, случается с ним слишком часто. Необычная профессия уже не раз втягивала Жака в самые невероятные истории, но до сих пор он блестяще справлялся со своими обязанностями. Субрэй ни о чем не жалел и считал жизнь на редкость увлекательной штукой. Репутация легкомысленного бонвивана лучше, чем какая-нибудь выдуманная профессия, скрывала тайную деятельность Жака. Все считали его человеком состоятельным, но знали, что время от времени, чтобы поправить свое финансовое положение или покрыть долги, он соглашается съездить за границу для крупной фирмы макаронных изделий Пастори.
Субрэй не был в Болонье три месяца. Поиски рынков сбыта для спагетти, лазаньи и тальятеллы[1] Пастори на сей раз привели его сначала в Югославию, затем в Венгрию и Чехословакию. На самом деле начальство отправило Жака в погоню за похитителями чертежей нового мотора на твердом топливе, который профессор Фальеро вместе со своим племянником Санто разрабатывал в мастерской на Кроче дель Бьяччио. Планы исчезли, несмотря на то что итальянское правительство, возлагавшее на труды сеньора Фальеро серьезные надежды, денно и нощно охраняло ученого. Все сотрудники профессора, вплоть до рядовых лаборантов, подвергались тщательнейшей проверке, и судьба открытия не вызывала особого беспокойства, потому что главные расчеты Фальеро проводил вдвоем с Санто, сыном его брата, погибшего на войне. Мать мальчика лишь ненадолго пережила мужа и умерла с горя, оставив сына на попечение дяди. Именно Санто сразу же сообщил об исчезновении бумаг, и благодаря этому секретные службы не упустили драгоценного времени. Однако перекрывать границы было уже поздно, и начальнику болонской контрразведки пришлось послать Жака Субрэя вдогонку за похитителями, которые, по сведениям, скрывались в Югославии. Эти последние уже считали себя в полной безопасности и решили немного передохнуть, а потому Жаку не составило особого труда догнать их в Мариборе. В результате охотники за чужим добром умерли насильственной смертью, а Субрэй, чтобы обмануть возможных преследователей, отважился на довольно необычный ход. Вместо того чтобы сразу скрыться в Австрии, он поехал в Белград, потом в Будапешт, оттуда в Прагу и снова вернулся в Будапешт, и все это время неутомимо трудился на благо фирмы Пастори. Таким образом, целых три месяца Жак разгуливал под носом у венгерской, чешской и русской контрразведок, перевозя знаменитые чертежи в подкладке кейса, искусно подшитой итальянским сапожником из Загреба. Субрэя поджидали в Австрии и Италии, но никому даже в голову не пришло, что у него хватит наглости болтаться на вражеской территории. Это-то его и спасло.
А теперь поезд уносил Жака в Вену. Дальше его путь лежал в Мюнхен, и оттуда наконец он направится в свою любимую Италию. Впервые за последние двенадцать недель Субрэй мог расслабиться.
Однако молодой человек не чувствовал бы себя так спокойно, если бы знал, что приказ о его аресте пришел в Хегьесхольм меньше чем через десять минут после отхода поезда. Виной тому была измена Джиоконды Бертоло. Эта ревностная коммунистка, работая у Джорджо Луппо, непосредственного шефа Субрэя, узнала, чем на самом деле занимается мнимый представитель фирмы Пастори, и сразу же сообщила об этом в советское консульство. Но и русские не застрахованы от измены. Несмотря на членство в коммунистической партии, переводчик Амедео Форлини предпочитал рублям фунты стерлингов, а потому не преминул известить британское консульство о возвращении Субрэя вместе с чертежами Фальеро. Однако доллар гораздо лучше гарантирован от всяких катаклизмов, поэтому не стоит долго искать причины, почему Карло Домачи, работающий переводчиком у англичан, позвонил в американское консульство и рассказал, кто такой Жак Субрэй и какие ценные бумаги он везет в Болонью. К счастью, огонь патриотизма еще не угас в сердцах большинства итальянцев, и в частности в сердце Джизеллы Мора — одной из секретарш консула Соединенных Штатов, и она немедленно предупредила Джорджо Луппо. Таким образом, последний узнал об утечке информации в своем окружении. Круг замкнулся. И теперь четыре тайных службы принимали все возможные меры, чтобы или помочь Жаку Субрэю, или помешать ему доставить Джорджо Луппо чертежи мотора, изобретенного профессором Фальеро.
А ничего не подозревающий Субрэй, мирно проспав всю ночь в Мюнхене, наутро отправился в Италию. Сидя в удобном купе, он чувствовал себя вполне счастливым. Помимо удовлетворения от удачно завершившейся героической эпопеи Жака грела мысль о скором свидании с Тоской. Он был не на шутку влюблен, собирался снова просить ее руки и верил, что на сей раз девушка не откажет.
Тоска была единственной дочерью графа и графини Матуцци, чье огромное состояние, инвестированное в основном в Америке, избежало финансового хаоса военных и послевоенных лет. Граф Лудовико Матуцци, заинтересованный в промышленной реализации планов профессора Фальеро, финансировал работы ученого.
Впрочем, одно неприятное воспоминание все же омрачало радость Субрэя: три месяца назад они с Тоской поссорились из-за дурацкого недоразумения. Хуже всего было то, что Жаку запрещалось во время миссии сообщать о себе кому-либо, кроме мнимых работодателей из фирмы Пастори, которые тут же передавали его донесения, составленные на торговом жаргоне, в соответствующий отдел разведки. Поэтому Субрэй не мог даже написать Тоске письма.
Тоска Матуцци напоминала тех очаровательных, бойких и жизнерадостных итальянок, чей идеальный образ создало и распространило по всему миру кино. Ее считали одной из самых красивых девушек Болоньи, и воздыхатели толпами валили на каждый прием, который ее родители устраивали в прекрасном особняке пятнадцатого века на виа Сан-Витале. Графиня Доменика Матуцци, знаменитая красавица, блиставшая в сороковые годы, принимала гостей с изысканным изяществом прежних времен. Брат Доменики, Дино Ваччи, часто покидал свою виллу Ча Капуцци, где занимался живописью (ни единого образчика которой, правда, никто никогда не видел), и переселялся к младшей сестре. Дино без зазрения совести жил за ее счет, зятя, высокомерного Лудовико, не жаловал, но зато великолепно ладил с не менее чинным Эмилем Лаубом, австрийским дворецким особняка Матуцци, чье пристрастие к сигарам и виски графа вполне разделял.
Тоска любила Жака, но совсем не одобряла его образа жизни, не понимая, чего ради Субрэю, при его-то богатстве, вздумалось разыгрывать из себя коммивояжера. Ей вовсе не улыбалось стать женой человека, который большую часть своего времени проводит неизвестно где и почти не бывает дома. Несмотря на огромное приданое и открывающиеся в связи с этим возможности, а быть может, пресытившись удовольствиями, которые дают деньги, Тоска мечтала о спокойной жизни, к несчастью, совсем не соответствовавшей склонностям Субрэя. В последний раз, когда они встретились в садах Регина Маргерита, синьорина Матуцци поставила Жака перед жестким выбором.
— Да поймите же меня, Жак! Я не хочу ничего, кроме мирного существования рядом с любимым и любящим меня человеком. Клянусь святой Репаратой, это вполне естественно! Разве не так? Нам с вами крупно повезло — мы можем не беспокоиться о будущем хотя бы с материальной точки зрения. Так почему бы не воспользоваться этим, а? Вы говорите, что любите меня…
— Я запрещаю вам сомневаться в этом!
— Я поверю в вашу любовь только в тот день, когда вы откажетесь ради меня от своей смехотворной работы!
— И чем же я тогда займусь?
— Мной и нашими детьми!
— Но разве этого достаточно, Тоска миа?
— У вас еще есть ювелирный магазин…
— Зато ни малейшего призвания к коммерции.
— Мой отец может взять вас в свое дело.
— Я не хочу быть обязанным человеку, который меня презирает!
— Это потому, что он считает вас лентяем! Впрочем, именно благодаря вашей репутации к вам испытывает живейшие симпатии дядя Дино, а мама уверяет, будто вы один из последних представителей общества, в котором она когда-то царила.
Свидание длилось более двух часов, но ни одному из спорщиков не удалось убедить другого. Ближе к вечеру, когда от деревьев потянуло предательским холодком, Тоска окончательно рассердилась.
— Довольно! Господь тому свидетель, что я люблю вас, Жак, и что я никогда не буду до конца счастлива, если выйду замуж за другого, но я требую, чтобы мне дали возможность жить так, как я хочу! Поэтому выбирайте: или вы станете моим мужем и отцом моих детей, отказавшись от своего дурацкого сумасбродства, или распрощайтесь со мной и по-прежнему ищите мелких удовольствий в кругу вульгарных людишек!
Субрэй по воспитанию был истинным итальянцем и никак не мог допустить, чтобы с ним разговаривали в приказном тоне, даже если приказ исходил от любимой девушки.
— Уж не думаете ли вы, что миллионы вашего родителя дают вам право так разговаривать со мной? Или, может, вы воображаете, будто меня можно купить?
— Святая мадонна! Да как вы смеете?
Тоска не договорила — ее душили слезы, и взволнованный Жак тут же заключил девушку в объятия.
— Тоска миа, — нежно проговорил он, — ты ведь отлично знаешь, что я тебя люблю и никогда не полюблю другую…
— Может быть, тебе это только кажется? Иначе ты не предпочел бы жизнь со мной своим идиотским капризам…
— Клянусь тебе, mi alma[2], я и не думаю класть на одни весы нашу любовь и…
Но Тоска вдруг вырвалась.
— Но вам придется это сделать! — сердито крикнула она. — Я буду ждать ответа ровно до двадцати трех часов! Позвоните и сообщите о своем решении. Если вы скажете, что завтра мы встречаемся на этом же месте, это будет означать, что вы согласны удовлетвориться ролью моего мужа. Если же вы не позвоните мне до этого времени, я сделаю вывод, что вы предпочли свободу…
Но именно в тот вечер украли чертежи профессора Пьетро Фальеро, и Жак, только лишь оказавшись в Югославии, вспомнил, что забыл позвонить Тоске.
Тяжкие испытания, выпавшие на долю Субрэя за последние три месяца, позволили ему осознать, что в конечном счете гораздо лучше смириться с перспективой безоблачного существования подле Тоски, чем то и дело рисковать жизнью при все более усложняющихся обстоятельствах. Рано или поздно его работа в разведке завершится, и тот конец карьеры, который предлагает синьорина Матуцци, ей-богу, самый желательный из всех возможных.
Однако до этого было еще далеко. Опыт подсказывал Жаку, что, пока он не передал чертежи Фальеро своему непосредственному начальнику Джорджо Луппо или его представителю, миссия не окончена, а стало быть, он не имеет права мечтать о будущем. Тем более что противники могут в любой момент поставить на этом будущем крест.
Француз часто думал о Джорджо Луппо, которого ни разу не видел. Жак слышал и знал только его голос, если это и в самом деле Луппо поднимал трубку, когда он набирал засекреченный и выученный наизусть номер телефона. Именно таким образом Субрэй поддерживал отношения со своим таинственным шефом или, что случалось гораздо чаще, поручение передавал посредник. Интересно, встретится ли с ним Джорджо Луппо теперь, когда ему придется либо принять отставку Жака, либо отказать ему?
Более чем когда бы то ни было исполненный решимости принять все возможные меры, дабы сохранить жизнь отца будущих детей Тоски, Жак, выйдя из поезда на болонском вокзале, затесался в самую гущу пассажиров, спешивших к выходу. В тот же миг из-за расписания поездов вынырнул Роналд Хантер, агент британского M1-5, Майк Мортон из американского ЦРУ отошел от газетного киоска, а Наташа Андреева из советского ГРУ поспешно поставила на стол чашечку с кофе. Все трое бросились к выходу вслед за Жаком, и три пары глаз не отрываясь сверлили кейс, крепко зажатый в его руке. Знаменитое шестое чувство, присущее всем шпионам, предупредило Субрэя о грозящей опасности. Он быстро огляделся, но не заметил противников, хотя и чувствовал, что они где-то рядом. Еще не зная ни того, кто на него нападет, ни откуда последует удар, Жак с бьющимся сердцем ожидал развития событий. Однако он совершенно беспрепятственно добрался до контрольного пункта на выходе и предъявил служащему билет. Немного успокоившись, он прошел по коридору среди ожидающих и поднял руку, подзывая такси. Но тут откуда-то справа неожиданно выскочила молодая женщина и кинулась к нему. Инстинкт профессионала заставил Субрэя еще крепче сжать ручку кейса, но лучше бы он позаботился о том, чтобы закрыть лицо, поскольку незнакомка с ходу влепила ему такую звонкую пощечину, что сразу привлекла внимание всех болонцев обоего пола, наблюдавших эту волнующую сцену. А он-то мечтал попасть в родной город как можно незаметнее, — и вот нате вам пожалуйста! Ни Мортон, ни Хантер, ни Андреева не ожидали подобного скандала и остановились в полной растерянности. Они выглядели не менее удивленными, чем Жак, которого очаровательная воительница так громко осыпала проклятиями, что слушатели не упустили ни единого звука.
— Во имя всех святых! Ты все-таки решил вернуться, чудовище? Уж не угрызения ли совести тебя сюда привели? Подумать только, я порчу себе кровь, истекаю слезами, а ты и минуты не нашел, чтобы меня предупредить! Ну, признавайся, ты ездил к женщине? Я гроблю на тебя свою молодость, и вот как ты со мной обращаешься?! И что только Господь Бог дал тебе вместо сердца, мерзавец ты этакий!
По окружившей их толпе пробежал одобрительный шепот. Да, у этой девушки есть и класс, и темперамент, но никакой вульгарности! Итальянцы — величайшие мастера во всем, что касается криков, приступов отчаяния, проклятий и упреков и в то же время истинные ценители подобных эмоциональных всплесков, несравненные их знатоки. Зрители в первом ряду сочувственно кивали. Что до Субрэя, то он испытывал легкое головокружение и мучительно пытался отогнать дурной сон. Лихорадочно роясь в памяти, Жак вспоминал, видел ли он когда-нибудь эту женщину. О да, конечно, он очень многим клялся в вечной любви, но этой, невзирая на все свои старания, честное слово, припомнить никак не мог… А незнакомка тут же воспользовалась молчанием француза.
— И даже то, что наша малютка, которую ты бросил, умирает с голоду, нисколько тебя не трогает, да? Слышал бы ты, как она зовет своего папу, наша маленькая Пия…
Узнав, что он неведомо для себя стал еще и отцом, Субрэй на мгновение остолбенел. Толпа немедленно встала на сторону обиженной. Женщины выражали сочувствие брошенной матери причитаниями, а мужчины громко рассуждали о том, какие отъявленные негодяи встречаются порой в этой юдоли скорби. Какая-то девушка во всеуслышание заявила, что, случись такое с ней самой, она бы прикончила того, кто обманул ее доверие, и скорее дважды, чем один раз. Ее горячо поддержали. Тем временем незнакомка, вцепившись в Жака, продолжала кричать, но теперь в ее голосе слышались рыдания, а по щекам текли слезы.
— Скажи, мой Джакомо… неужели ты меня больше не любишь? Ты навсегда оставил свою Ренату?
На сей раз она явно переборщила, и Субрэй понял, что все это — часть хорошо продуманного плана. Впрочем, смысл происходящего от него пока ускользал. Вновь обретя хладнокровие и хорошее настроение, Жак решил сделать вид, будто поддерживает игру.
— Прости меня, Рената… Это угрызения совести заставили меня вернуться к тебе… Каким безумием было тебя покинуть!.. Оставить тебя и нашу Пию… Я пришел просить прощения… Если ты меня оттолкнешь, я возьму такси, попрошу отвезти меня к Рено и брошусь в реку!
Шепоток понимания снова пробежал по толпе. Да, вот что значит хорошо говорить! Несколько женщин заплакали — они уже ясно видели, как несчастный молодой человек тонет в волнах реки, а те, кто умирает от любви, на земле Данте и Петрарки немедленно возводятся в ранг святых.
— Как красиво! — не удержался кто-то.
— Да здравствует Италия! — воскликнул другой.
Та, что приписала Субрэю несуществующее отцовство, колебалась, а Жак, радуясь первой победе, продолжал настаивать:
— Ну, сокровище моей души, так ты хочешь, чтобы этот день стал для меня последним?
Со свойственной им добродушной бесцеремонностью, вечно заставляющей их вмешиваться в чужие дела, болонцы плотным кольцом окружили пару, которая, как им казалось, переживает любовную драму, и принялись давать советы:
— Ma gue.[3] Да обними же ее!
— Ты должна простить его, бедняжка…
Идиллию нарушил карабинер.
— Эй вы, двое, что это на вас нашло? — сурово осведомился он. — Вы что, не видите, что перегородили проход?
Однако, узнав о разыгравшейся тут небольшой драме, карабинер забыл об уставе и тоже принял живейшее участие в дебатах.
— Ессо! Парень любит вас, синьорина… Он раскаялся. Вы не можете лишить его ребенка, иначе всю жизнь будете мучиться угрызениями совести. Конечно, ваш милый поступил плохо, с этим никто не спорит…
— Позвольте, синьор карабинер… — вмешался Субрэй, которого эта сцена теперь изрядно веселила.
— А вы помалкивайте, иначе отвезу в участок, ясно?.. Так вот я говорил, что он поступил плохо, синьорина… Ма gue! Зато сейчас ему стыдно… Ну, так поцелуйте же его!
Незнакомка, по всей видимости, совершенно утратила первоначальный запал, но решила смириться с неизбежным.
— Только из уважения к вам, синьор карабинер…
И она быстро чмокнула Жака в обе щеки, но молодой человек сжал ее в объятиях и, держа железной хваткой, впился в губы долгим поцелуем. Толпа в полном восторге зааплодировала. Субрэй чувствовал, что все тело незнакомки напряглось в отчаянном усилии вырваться. Да, уж чего-чего, а такого поворота событий милая крошка явно не ожидала! Отпустив ее, Жак пылко воскликнул:
— Как ты могла подумать, будто я способен забыть и Пию, и тебя? Да ведь в вас — вся моя жизнь!
Какой-то благообразный господин вышел из толпы зрителей и протянул Субрэю руку:
— Позвольте мне сказать вам, синьор, вы на редкость порядочный молодой человек!
— Я очень… очень счастлива… — пробормотала вконец растерявшаяся Рената.
— Оно и видно, моя дорогая…
«Дорогая» покраснела до ушей, но, очевидно решив испить чашу до дна, взяла Жака под руку.
— Ты, наверное, устал, мой хороший? Если хочешь, мы можем зайти к Орландо и чего-нибудь выпить, а уж потом поедем домой…
Так вот где расставлена ловушка… Субрэй хотел было сразу послать неловкую интриганку куда подальше, но, с одной стороны, он хорошо знал Орландо и считал его славным малым, не способным стакнуться с преступниками, а с другой — французу было ужасно любопытно, как далеко зайдет эта Рената. Поэтому он не стал возражать.
— Что ж, пойдем к Орландо, amata mia[4]… Ты мне расскажешь, чем тут занималась без меня и на кого теперь работаешь.
Незнакомка косо взглянула на Жака, но промолчала. И они, нежно взявшись за руки, удалились под умиленными взглядами зрителей и карабинера, удовлетворенных тем, что эта трогательная любовная сцена закончилась так благополучно.
Субрэй и прижавшаяся к нему Рената шли через пьяцца делле Медалье д'Оро, а за ними на почтительном расстоянии следовали Мортон, Хантер и Наташа. Субрэй мысленно обратился к Небу с горячей мольбой избавить его сейчас от столкновения с Тоской Матуцци.
Орландо Ластери держал симпатичный старомодный кабачок на Вьяле Рьетрамеллара — внешнем бульваре, достаточно удаленном от центра, чтобы болонские влюбленные, не опасаясь нескромных глаз, приходили туда изливать свою многословную нежность. Рената сразу же повела молодого человека к дальнему столику, на три четверти скрытому винтовой лестницей. Орландо подошел взять заказ и, признав давнего клиента, дружески приветствовал Субрэя. Как только кабатчик принес все необходимое и оставил их наедине, Жак взял молодую женщину за руку и влюбленно заворковал:
— Дорогая Рената… а была ли ты верна мне все это время?
Но «дорогая Рената» быстро вырвала руку.
— Prego, синьор, комедия окончена! К тому же меня зовут не Рената, а Мафальда.
— Обидно… мне так нравилась Рената…
— Почему? Говорят, у вашей милой куча денег.
— Ого! Уже ревнуете?
Но молодая женщина явно не собиралась поддерживать шутливый тон.
— По-моему, я вам уже сказала, что комедия окончена. Разве не так?
— Очень жаль. Она так хорошо начиналась… Не правда ли?
— Вы злоупотребили положением!
— Чего-чего, а нахальства у вас не отнимешь, любезнейшая Мафальда! Не вы ли сами бросились мне на шею? А наша маленькая Пия? Я уже начинал так любить ее…
— Прошу вас, синьор Субрэй, не будем больше об этом. Ладно?
— А о чем же тогда вы хотите поговорить, изменчивая Мафальда?
— О чертежах Фальеро, которые у вас в кейсе.
Жак тихонько рассмеялся.
— По крайней мере на сей раз вы вполне откровенны…
— Меня послал Джорджо Луппо.
Не зная, как быть, Субрэй заколебался.
— Вам не кажется, что леска толстовата? — насмешливо заметил он, решив оттянуть время и пораскинуть мозгами.
— Так позвоните. Джорджо Луппо ждет вашего звонка.
Жак с любопытством взглянул на Мафальду. Сейчас в ее суровом лице уже ничего не напоминало о влюбленной дурочке, устроившей ему скандал на вокзале. Друг или недруг, но эта женщина явно знает, чего хочет. Жак встал:
— Я пошел звонить.
Но Мафальда вдруг кинулась ему на грудь и, повиснув на шее, заставила снова сесть.
— Нет, нет, Джакомо, ты не можешь так поступить! — стонала она, положив голову на плечо совершенно сбитого с толку Субрэя. — Ты не можешь бросить свою дочь и меня! Если ты это сделаешь, я покончу с собой!
Полупридушенный молодой человек поднял голову, намереваясь глотнуть воздуха, и тут заметил двух мужчин, стоящих у входа. Они так нарочито старались не смотреть в его сторону, что Жак понял игру своей спутницы и ответил ей в тон:
— Умоляю тебя, Рената, не устраивай истерик! Люди на тебя смотрят!
— Я уверена, что, если бы ты только услышал голосок Пии, у тебя бы не хватило жестокости нас бросить! Позвони моей маме, девочка там. Она поговорит с тобой… Джакомо, молю тебя, позвони моей маме… Пожалуйста!
Субрэй с наигранным раздражением пожал плечами:
— Ну, если тебя это успокоит… Но предупреждаю: мое решение непоколебимо!
— Пойдем!
Мафальда взяла его за руку и потащила к туалетным комнатам, где стояла телефонная будка. Незнакомцы продолжали пить вино и не сдвинулись с места, но оба настороженно прислушивались.
Жак вошел в будку и набрал секретный номер Луппо. Джорджо сразу снял трубку, заверил, что Мафальда выполняет его распоряжение, и велел подчиняться указаниям молодой женщины.
— Но… как же быть с… тем, что я привез? Тоже передать ей?
— Делайте то, что вам скажут. По-моему, ясно. Или нет?
Немного задетый, Субрэй повернулся к своей спутнице:
— Я в вашем распоряжении, синьора.
— Давайте кейс! Живо!
Жак выполнил приказ. Молодая женщина схватила кейс и передала вошедшему в это время Орландо. К величайшему удивлению Субрэя, тот, не говоря ни слова, схватил драгоценный чемоданчик и исчез на кухне. Но спросить, что это значит, Жак не успел.
— Осторожно! — шепнула Мафальда. — Вот один из них! Говорите же с моей матерью!
Жак быстро снял трубку.
— Я прекрасно понимаю вас, синьора, — с чувством произнес он, — но ваша дочь слишком любит драматизировать. Что? Ну, разумеется, я не собираюсь отказываться от родной дочери!
Мужчина прошел мимо, не глядя в их сторону, и скрылся в туалете. А Субрэй продолжал игру:
— Я обещаю вам попробовать еще раз, но и вы должны сказать Ренате, что так вести себя нельзя! Эта бесконечная ревность меня убивает! Слышите? У-би-ва-ет! И если все будет продолжаться в том же духе, я просто рехнусь!.. Да… Конечно… Но, будь вы ее мужем, рассуждали бы совершенно иначе! Согласен, я ей не муж, но невелика разница, так ведь?.. Договорились, даю вам слово… Расцелуйте от меня Пию, скажите, что я скоро к ней приду и принесу куклу…
Незнакомец вышел из туалета. Мафальда тут же вырвала у Субрэя трубку.
— Это ты, мама? О, знаешь, я так счастлива! Джакомо остается с нами! Да… Что? Само собой, попытаюсь… До скорого, mama mia…
Как только противник удалился, Орландо выскользнул из кухни и незаметно передал Жаку кейс. Француз недоуменно воззрился на совершенно невредимые швы.
— Ессо… это другой, — шепнула Мафальда.
Они вернулись в зал. Улыбающаяся молодая женщина нежно прижималась к своему мнимому возлюбленному. Но едва они успели сесть за столик, как двое мужчин, до сих пор ограничивавшиеся ролью наблюдателей, перешли к действиям. Они вдвоем приблизились к «влюбленным», и один из них нагнулся, опираясь на мраморную крышку стола.
— Нам нужен ваш кейс, синьор Субрэй! У моего спутника в кармане револьвер, и при первом же вашем неосторожном движении он выстрелит. Мы не хотим лишнего шума. Так что давайте!
Мафальда, изображая крайний испуг, хотела крикнуть, но более решительный из нападавших закрыл ей рот рукой.
— Спокойно! Не стоит вынуждать нас к насилию…
Поколебавшись ровно столько, сколько нужно было для убедительности, Субрэй сдался.
— Ладно… ваша взяла… Но проиграть, почти достигнув цели…
— Мы понимаем ваши чувства, и нам очень жаль вас, синьор…
Они схватили кейс, но, обернувшись, увидели вооруженного обрезом Орландо. Кабатчик явно приготовился стрелять.
— Эй! У моих клиентов еще никогда ничего не крали, и не вам начинать! Ну, отдайте синьору его кейс и проваливайте!
Один из налетчиков хотел было сунуть руку в карман, но Орландо предупредил:
— Осторожно, синьор! Хоть я и немолод, но реакция у меня что надо!
Незнакомцы удалились, бормоча угрозы на непонятном языке. Субрэю показалось, что один из них был русский. Значит, советская разведка первой потеряла терпение…
Жак поблагодарил Орландо, не скрывая, что очень удивился, узнав в нем коллегу, потом повернулся к Мафальде.
— Синьора… Теперь, когда кейс у Орландо, он, я думаю, вполне справится сам. Надеюсь, вы позволите мне уехать домой и отдохнуть от пережитых волнений?
— Пока не время, синьор Субрэй.
— Почему же?
— Чертежи Фальеро благодаря вам возвращены, и дело закрыто. Вы еще услышите поздравления, но позже и не от меня. А сейчас вас ждет другое задание.
— Я отказываюсь. Не хочу больше уезжать из Болоньи.
— А кто вам сказал, что надо куда-то ехать? Синьор Субрэй, небрежность и измена привели к тому, что ваше инкогнито раскрыто и о задании известно всем конкурирующим фирмам. По правде говоря, вы лишь чудом вернулись домой…
— Гм… приятно слышать.
— В свою очередь мы хотим узнать, кто первый украл чертежи Фальеро. Иными словами, надо найти советского агента, которого они использовали, и в этом мы рассчитываем на вас.
— Вы очень добры. Но почему я?
— Потому что, получив обратно кейс, вы ошиблись, приняв его за свой. Следовательно, другие и подавно не заметят подмены.
— Какие другие?
— Те, кто хочет получить чертежи Фальеро, прежде чем вы передадите их синьору Луппо, и, стало быть, любыми средствами попытаются помешать вам добраться до Палаццо дель Дженио Сивиле.
— Ах вот как, любыми средствами?
— Несомненно. Уж не боитесь ли вы, синьор Субрэй?
— Представьте себе, да, синьорина.
— Что ж, тем лучше!
— Не понял.
— Главное — чтобы вы не попали в Палаццо дель Дженио Сивиле. И у тех, кто будет за вами следить, непременно должно сложиться впечатление, будто вы насмерть перепуганы.
— Похоже, мне не придется особенно усердствовать!
— Отлично, тем более естественным будет ваше поведение. И потом, это займет всего несколько часов. Нашим противникам придется действовать очень быстро: они прекрасно понимают, что не смогут до бесконечности не пускать вас в Палаццо дель Дженио Сивиле. Так что сейчас можете ехать куда угодно… Например, домой…
— А потом?
— Подождете, пока появится первый противник, и сразу сообщите нам.
— А если я буду не в состоянии этого сделать?
— Ну, коль скоро чертежи у вас фальшивые, беда относительно невелика…
— Для вас — согласен, но для меня-то как?
— О, с этой точки зрения — разумеется. Но признайте все же, что это вторично!
— Ни за что! Я хочу видеть Луппо, уж его-то я наверняка сумею уговорить!
— Не сомневаюсь… Но как вам удастся убедить наших противников, что вы больше не имеете отношения к секретным службам?
Жаку пришлось признать, что его загнали в угол, но он поклялся себе никогда больше не связываться с Луппо. И вообще, говоря по совести, лучше бы он сразу послушал Тоску!
— Возможно, у входа вас уже ждут. Я сейчас уйду, горько рыдая и продолжая изображать несчастную дурочку, покинутую подлым соблазнителем. А вы еще немного посидите здесь.
— О, я вовсе не тороплюсь!
Мафальда протянула ему руку.
— До свидания и… желаю вам удачи!
— Благодарю.
Минут через пятнадцать после того, как ушла Мафальда, Субрэй направился к двери. Оглядывая бульвар через прозрачное стекло, он не заметил ничего подозрительного. Жак обернулся и встретил полный сочувствия взгляд Орландо.
— Вы в курсе?
— Да.
— Как вы думаете, есть у меня хоть один шанс?
— Человек может узнать, насколько ему везет, только попытав счастья, синьор.
— Орландо, если вы узнаете, что они меня…
Старик поднял руку и сделал пальцами «рожки», отвращая дурную судьбу.
— …так вот, позвоните тогда Тоске Матуцци… дочери графа Матуцци, на виа Сан-Витале… и скажите, что я ее любил…
— Положитесь на меня, синьор, я вложу в это всю душу, и она о вас пожалеет.
— Спасибо.
Субрэй сам себя не узнавал. С тех пор как он решил оставить службу и жениться на Тоске, все его силы и энергия как будто улетучились. Жак открыл дверь с воодушевлением приговоренного к смерти, идущего на казнь, вышел на тротуар, но и там он чувствовал себя так, словно прогуливался нагишом среди одетых людей. Субрэй привык держать воображение в узде, но сейчас оно отыгрывалось сразу за все. С опаской поглядывая на машины, прохожих и ожидая нападения из-за каждого угла, Жак медленно брел к пьяцца делле Медалье д'Оро. Но время шло, а на Субрэя никто и не думал набрасываться, и понемногу он стал чувствовать себя увереннее. Впрочем, спокойствие снова покинуло его, после того как, свернув на шоссе, пересекавшее виа Амендола Джованни, Жак чудом увернулся от мчавшейся на бешеной скорости машины. Водитель и не подумал затормозить, а, наоборот, еще поддал газу и исчез за поворотом на виа Милаццо. Прижавшись к стене дома, Субрэй перевел дух. Да, похоже, Мафальда нисколько не сгущала краски — за ним и в самом деле охотятся.
Ни один индеец на тропе войны не вел себя осторожнее, чем Жак, пробиравшийся на площадь VIII Агосто, где возвышается Палаццо дель Дженио Сивиле, скрывающий в своих недрах секретную службу, возглавляемую Джорджо Луппо. Теперь Субрэй отваживался переходить улицу лишь в толпе других пешеходов и старался держаться как можно ближе к соседям, полагая, что деликатный характер миссии помешает преследователям отправить на тот свет ни в чем не повинных людей.
Таким образом Жак миновал виа Милаццо и направился к лестнице, ведущей к подвесным садам Монтаньола. С южной стороны другая широкая лестница спускается из садов на площадь, и, если он доберется туда, то первый этап пути будет преодолен. Но Субрэй понимал, что наибольшая опасность грозит ему как раз в аллеях Монтаньола. Прежде чем шагнуть на первую ступеньку, француз инстинктивно обернулся и оказался нос к носу с плюгавым рыжеволосым человечком, в котором сразу признал собрата по ремеслу. Желая показать, что никого и ничего не боится, Жак собрал все свои познания в русском языке:
— Чево ви на мэнья сэрдитэс?
Незнакомец вздрогнул и ошарашенно вытаращил глаза.
— Goddam! I don't understand, what you say[5], — буркнул он и, повернувшись спиной к Субрэю, пошел прочь.
Жак сначала очень удивился, что советский шпион решил изъясняться по-английски, но очень быстро сообразил, что изобретение профессора Фальеро может интересовать не только русских. А потому нечего особенно удивляться, что око Лондона мигает неподалеку от ока Москвы, да и вашингтонское наверняка где-то поблизости… А это уже почти толпа!.. Жак не сомневался, что опасность угрожает со всех сторон, и ему страстно захотелось со всех ног броситься бежать, оставив злополучный кейс на первой попавшейся скамейке. Но, по совести, он не мог завершить свою карьеру такой жалкой уверткой. До сих пор Жаку потрясающе везло. Теперь надо расплачиваться… за все разом! Субрэй глубоко вздохнул и спортивным шагом стал взбираться по бесконечно длинной лестнице, всякую минуту ожидая, что его приключения закончатся пулей в спину. Однако ничего подобного не произошло, и Жак, оказавшись наконец в садах Монтаньола, с облегчением перевел дух. Но не успел он как следует расслабиться, как послышался знакомый хлопок и, несмотря на полное отсутствие ветра, шляпа Жака, к огромному удовольствию глупых зевак, покатилась по земле. Субрэю не пришлось долго ломать голову, что бы это значило, — в него стреляли из револьвера с глушителем. По позвоночнику заструился отвратительный холодный пот, и Жак с бьющимся сердцем спрятался за стволом дерева. Люди продолжали спокойно прогуливаться по аллеям — значит, никто ничего не заметил. Субрэй обратил внимание на какого-то старика, не внушавшего особого доверия, — в шпионском мире, как это всем известно, старики очень быстро превращаются в юных атлетов. Да и вон та женщина в платке может запросто оказаться мужчиной… Только девчушка, игравшая в классики, не вызвала у Жака беспокойства. Как любой мужчина в смертельной опасности призывает возлюбленную и негодует, что она не спешит ему на помощь, Субрэй вспомнил о нежнейшей Тоске и подумал, что если она и вправду так любит его, то должна почувствовать грозящую ему беду и примчаться. Но, увы, со времен Тристана и Изольды любовь успела стать гораздо прозаичнее.
Жак превратился в сплошной комок нервов. Он шел, подпрыгивая, озираясь и судорожно вцепившись в ручку кейса. Переход через Монтаньола занял всего несколько минут, но Субрэю они показались часами, как в страшном сне, когда бежишь куда-то и не в силах сдвинуться с места. Он уже добрался до лестницы, спускавшейся на площадь VIII Агосто, как вдруг увидел внизу медленно едущее вдоль тротуара такси и угадал, что мужчина за спущенным стеклом целится в него. Жак плюхнулся на землю в ту же минуту, когда послышался предательский хлопок. Решив, что убийца не может знать, ранен он или нет, Субрэй замер и стал не без любопытства ждать неизбежной развязки. Старик, внушавший Жаку столь сильные подозрения, первым опустился рядом с ним на колени. Одной рукой он начал ощупывать грудь француза, а другой старался вырвать у него кейс. Почтенный предок так низко склонился над Субрэем, что тот вполне мог бы укусить его за нос, но ограничился лишь насмешливым замечанием:
— Парик тэрьяэшь, товариш!
Старик отшатнулся и, подскочив как ужаленный, исчез в толпе любопытных, уже собравшихся около Жака. Субрэй встал и, уверив всех, что это всего-навсего легкое недомогание, пошел к ближайшей скамейке. Зеваки, удовлетворив любопытство, в конце концов разошлись. Очень скоро Жак снова увидел своих преследователей, или, во всяком случае, тех, кого считал таковыми. У одного, по его мнению, был слишком вороватый вид, другой, наоборот, был излишне развязен, у третьего — слишком молодой взгляд на искусно «состаренном» лице и сгорбленная спина при юношески пружинистой походке. И вся эта компания готовилась к новому нападению. Продолжая играть роль человека, все еще не оправившегося от сильного потрясения, Жак с трудом встал и начал спускаться на площадь VIII Агосто. Краем глаза он заметил, что погоня приближается. Наконец, уже у самой площади, его окружили. Но перехватив инициативу, Жак толкнул мнимого кондуктора, оказавшегося ближе прочих врагов, и, воспользовавшись минутным замешательством — никто из преследователей явно не ожидал нападения, — сделал вид, будто направляется в сторону Палаццо делле Дженио Сивиле, но тут же вильнул вправо, подозвал такси и громко приказал шоферу ехать на вокзал. Радуясь, что оказался на высоте, Субрэй расслабился и закурил, потом оглянулся. Машина, едва не сбившая его полчаса назад, ехала сзади. Жак усмехнулся: итак, преследователи не отставали. Значит, все идет по плану.
На вокзале Субрэй выскочил из такси с поспешностью господина, опаздывающего на поезд. Подождав, пока машина преследователей остановится около его такси, и убедившись, что из нее вышли двое мужчин, нападавших на него в Монтаньола, Жак схватил другое такси и велел отвезти его на виа Сан-Витале в особняк графа Матуцци.
На крыльце дома графа Субрэю снова пришлось пережить несколько неприятных минут, моля Небо, чтобы дворецкий поскорее открыл дверь… К счастью, движение было довольно оживленным и машина преследователей немного отстала и затормозила у противоположного тротуара, когда Эмиль Лауб, исполненный, как обычно, величайшей торжественности, уже встретил гостя. Оказавшись в холле, Жак наконец-то почувствовал себя в полной безопасности.
— Если бы вы только знали, Эмиль, как я рад вас видеть! — сказал он.
Лауб принадлежал к уже вымирающей ныне породе дворецких, которые настолько отождествляют себя с хозяином, что начинают обращаться ко всем исключительно от первого лица во множественном числе. Он слегка поклонился.
— Мы и сами чрезвычайно рады видеть месье после столь долгого отсутствия.
В разговоре с Субрэем Эмиль считал делом чести изъясняться только на французском языке.
— Боюсь, что я ужасно плохо воспитан, Эмиль, но уж тут ничего не поделаешь. Скажите, я вас не очень шокирую, если попрошу дать мне выпить чего-нибудь покрепче, прежде чем я увижусь с кем бы то ни было? Мне просто необходимо прийти в себя…
Лауб полагал, что со стороны слуги выказать хоть малейшие признаки удивления было бы серьезным профессиональным проступком и демонстрацией дурного тона.
— Пусть месье соблаговолит следовать за нами в малую гостиную, и мы немедленно принесем ему виски.
В маленькой гостиной, поджидая Эмиля, Субрэй чувствовал, как к нему со всех сторон подступает прошлое. Именно сюда они с Тоской убегали от скуки родительских приемов, а дворецкий не без удовольствия оберегал их покой. Лауб обожал Тоску и питал особые симпатии к Субрэю, чья беззаботность напоминала ему о прежних хозяевах, которым он служил в те времена, когда люди еще не утратили вкус к жизни и умели наслаждаться ею, а не только зарабатывать деньги.
— Можем ли мы позволить себе спросить месье, доволен ли он путешествием? — спросил Эмиль, ставя на столик поднос и наливая Жаку виски.
— Вполне, Эмиль. Лазань пользуется огромным спросом.
На глазах у невозмутимого Эмиля Субрэй один за другим выпил два бокала виски.
— Месье мучила жажда… — только и заметил дворецкий.
Жак знал Эмиля уже много лет, но так и не мог решить, то ли этот шестидесятилетний старик окончательно закоснел и все его умственные способности ограничены десятком стереотипных формул, то ли, напротив, под внешней торжественностью скрывается на редкость острый и ироничный ум. В глубине души Субрэй склонялся ко второму варианту, и порой ему даже казалось, что Лауб все знает о его истинной деятельности.
— Месье очень повезло, что он может путешествовать… Это расширяет кругозор… а иногда и дает утешение…
— Что вы, Эмиль, я вовсе не нуждаюсь в утешениях!
— Кто может знать, месье, когда они понадобятся?
Субрэй очень ценил сентенции дворецкого, и разговор с ним всегда был для него большим развлечением.
— Уж не стали ли вы философом за время моего отсутствия, Эмиль?
— Пожалуй, мы к этому склонялись всегда, месье. Мы немало повидали в жизни и, смеем надеяться, многое запомнили.
— Как-нибудь на днях надо будет попросить вас дать мне несколько уроков, Эмиль… а пока, будьте любезны, доложите обо мне Тоске.
— Нам очень грустно, месье, но мадемуазель Тоски нет дома.
— Вот как? А вы не знаете, она скоро вернется?
— Ее скорое возвращение нас бы очень удивило, месье… Во всяком случае, не раньше половины первого — часа.
— Она присутствует на какой-нибудь церемонии?
— Даже на двух, месье. Сначала — гражданский брак в мэрии, а через двадцать минут после этого, в одиннадцать тридцать, венчание в церкви Сан-Петронио.
При этом известии воспоминание вновь погрузило Жака в светскую жизнь Болоньи, и он почувствовал себя удивительно счастливым. Впредь свадьбы, крестины и похороны станут самыми значительными происшествиями его мирного существования подле Тоски.
— Должно быть, женятся очень важные персоны, раз Тоска встала в такую рань, а, Эмиль? — с улыбкой спросил Субрэй.
— Это она, месье.
— Она? Кто «она»?
— Мадемуазель Тоска, месье. Налить вам еще немного виски?
Жак был так ошеломлен, что смог лишь кивнуть. Все вокруг рушилось — и прошлое, и настоящее. Тоска… Его Тоска выходит замуж за другого! Но как это может быть? В полной растерянности Субрэй залпом выпил бокал виски.
— Но в конце-то концов, Эмиль, ведь она любит меня! — возмущенно воскликнул он.
— К несчастью, месье, опыт говорит нам, что мы далеко не всегда соединяемся священными узами с теми, кого любим.
— Но она клялась мне…
— О, клятвы, месье… — скептически заметил дворецкий, и в его голосе Жак почувствовал братскую симпатию.
— Она уверяла, будто любит меня…
— С разрешения месье, мы позволим себе утверждать, что мадемуазель Тоска говорила искреннее… но ведь месье ни разу не дал о себе знать?
— Я не мог!
— Разве там, где находился месье, не было почты?
— Почты? Ах, да… Была, конечно… но мне запретили писать.
— Вот уж мы никогда бы не подумали, что торговля макаронными изделиями требует подобных предосторожностей… Век живи — век учись.
Субрэй не сомневался, что, несмотря на свой невозмутимый вид, Лауб издевается над ним. Он чуть не вспылил, но вдруг вспомнил, что перед отъездом Тоска предъявила ему ультиматум. Жак не позвонил ей, и девушка наверняка решила, что он ее бросил.
И Жак возненавидел Джорджо Луппо.
— Если это хоть немного утешит месье, мы можем сообщить ему, что мадемуазель Тоска пролила немало слез, прежде чем согласилась отдать руку синьору Санто Фальеро.
— Санто? Она вышла за Санто?
— Нет еще, но это случится всего через четверть часа…
— Но, ради Бога, что она нашла в этой мокрой курице?
— Разочарование часто толкает нас на самые необъяснимые поступки, месье. А кроме того, синьор Фальеро постоянно работает с господином графом и стал своим человеком в доме. Месье не может не знать, что синьор Фальеро — замечательный инженер и его, как и дядю, ждет самое блестящее будущее.
— Я уверен, что она его не любит, Эмиль!
— Мы также убеждены в этом, месье, но теперь это уже не имеет особого значения…
— Ну, это мы еще посмотрим! Сколько осталось до церемонии в мэрии?
— Теперь уже всего тринадцать минут, месье.
— Я еду туда!
— Мы желаем месье удачи и рискнем заметить, что, на месте месье, мы бы уже были там.
Не ответив, Субрэй бросился к двери, но Эмиль все же успел первым открыть дверь, как и положено хорошему слуге. Жак уже собирался переступить порог, как вдруг наткнулся на ногу Эмиля и упал. Автоматная очередь прошила дверную раму, не причинив вреда людям. Лауб захлопнул дверь и помог ошарашенному Субрэю подняться на ноги.
— Должно быть, у месье есть конкуренты, которым не нравятся его спагетти… — пробормотал он. — Но месье может выйти отсюда через черный ход, и дорога до мэрии не займет более пяти минут.
Жак как ошпаренный выскочил на виа Кальдареза с намерением мчаться к Тоске, но его снова задержал Лауб.
— Месье забыл свой кейс!..
Субрэю было глубоко наплевать и на кейс, и на ловушки, расставленные Джорджо Луппо для русского шпиона. У него пытаются отнять Тоску! И Жак уже подумал было попросить Лауба оставить пока кейс у себя, но решил, что не имеет права подвергать жизнь доброго Эмиля смертельному риску, и вернулся. Крепко сжимая в руке свой обременительный багаж, он со всех ног бросился к мэрии, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих и твердо надеясь, что успеет прибежать прежде, чем Тоска произнесет роковое «да», которое разлучит их навеки.
Все жители Болоньи, считавшие себя друзьями графа Матуцци или льстившие себя такой надеждой, теплились в мэрии. Накануне все газеты пели дифирамбы этому браку, призванному соединить богатство с наукой. Консерваторы воспевали восприимчивость к духу нового времени тех, кого еще совсем недавно считали реакционерами, а либералы видели здесь залог будущего, основанного на взаимопонимании.
Конференц-зал мэрии, открытый ради такого выдающегося события, был набит битком. В первом ряду возвышалась долговязая фигура графа Лудовико. И манерами, и костюмом седовласый гигант напоминал скорее американца. Рядом стояла его жена Доменика, все еще очень красивая и настолько элегантная дама, что сердца гостей прекрасного пола наполняла жгучая зависть. Брат Доменики Дино Ваччи, несмотря на то что ему уже перевалило за пятьдесят, оставался верен стилю завсегдатаев литературных кафе образца 1935 года. Но, поскольку Дино был родственником Матуцци, в этом находили особый шик.
Стоявший по другую сторону прохода профессор Фальеро походил на медведя, с превеликим трудом наряженного в человеческую одежду. Он не умел носить смокинг и явно не знал, куда девать цилиндр. Его жена Лидия вызывала всеобщие симпатии своим восторженным видом. Даром что ее муж — ученый с мировым именем, все понимали, что этот день для Лидии — своего рода посвящение. Сегодня она твердо вступала в высшей свет болонского общества. Вся фигура синьоры Фальеро излучала радость, а потому никто не заметил, как она вульгарна.
И, наконец, бок о бок у еще пустующего стола мэра стояли Тоска в белом платье и фате и Санто в роскошном, сшитом по фигуре смокинге. Они казались выше всякой критики. Хрупкая изящная Тоска, несмотря на то что была дочерью графа Лудовико Матуцци, волновалась не меньше, чем любая другая девушка в такой момент, и тем подкупала даже самых завистливых. Правда, наиболее проницательные гости все же заметили в ее глазах легкую печаль. Санто, скорее тощий, нежели стройный молодой человек с чуть рыжеватыми светлыми волосами, вполне отвечал расхожему представлению о служителе науки, и, пожалуй, никто бы особенно не удивился, узнав, что он провел первую брачную ночь у себя в лаборатории. Подруги Тоски тщетно ломали голову, что могло ее привлечь в мужчине с такой невыразительной внешностью (они достаточно хорошо знали дочь графа Матуцци и не считали ее способной увлечься интеллектуальным блеском кавалера). Однако предстоящий брак, казалось, опровергал такое мнение.
Как только из боковой двери вышли мэр и его помощники, все встали. Глава городской администрации — иль Коммандоторе — Феличано Граттипола поклонился присутствующим (причем графу Лудовико — особенно низко) и предложил всем сесть. А дальше все пошло согласно обычному ритуалу.
Тем временем Жак с трудом продирался сквозь толпу на подступах к мэрии. Но даже проникнув в здание, он не мог предъявить пригласительного билета, а потому столкнулся с многочисленными препятствиями. Ценой бешеных усилий и разных уловок он преодолел все барьеры, но потерял немало драгоценных минут. Когда Субрэй наконец проник в почетный зал, мэр как раз задавал сакраментальный вопрос:
— Тоска Матуции, согласны ли вы взять в мужья присутствующего здесь Санто Фальеро?
Недолго думая, Жак что было мочи завопил:
— Нет!!!
Это было так неожиданно, что присутствующие замерли и даже стражники, пораженные событием, выходящим за рамки понимания, не решились немедленно принять меры. Субрэй не преминул воспользоваться замешательством и ринулся по центральному проходу к столу оцепеневшего от изумления мэра. И только когда Жак оказался за спиной у будущих супругов, городской голова возопил дрожащим от ужаса и негодования голосом:
— Ma Signore, это профанация!
При виде Субрэя Тоска не могла сдержать волнения.
— Жак! — вскрикнула она.
А француз уже схватил девушку за руки и принялся умолять не бросать его. Казалось, он не видит и не слышит, что творится вокруг. Стряхнув оцепенение, Санто Фальеро бросился на Жака с явным намерением оттеснить его от Тоски.
— По какому праву? Ma gue! Да за кого вы себя принимаете?
Ничего так и не добившись, он накинулся на парализованных недоумением стражников:
— Уберите его отсюда или я его убью!
Но стражникам никак не удавалось пробраться сквозь охочую до скандала толпу, и жениху пришлось воззвать к гостям:
— Ну? Никто не пытается меня удержать? Вы хотите, чтобы тут лежало его бездыханное тело?
Меж тем Субрэй не желал отпускать девушку.
— Ты не можешь так поступить со мной, о моя Тоска! Ты ведь знаешь, что я люблю тебя и ты меня любишь!
— Вы меня любите? Да если бы вы меня любили, то позвонили бы три месяца назад, как я просила, а не пропали неизвестно где! Сколько времени о вас не было ни слуху ни духу!
Возможно, им и удалось бы прояснить недоразумение поссорившее их, если бы не вмешались другие. На помощь Санто, подпрыгивающему на месте от возмущения, поспешила его тетка — появление Жака ставило под угрозу осуществление ее заветной мечты.
— Вы невоспитанный человек, синьор Субрэй! — заявила Лидия и, призвав в свидетели всех присутствующих, добавила: — Эти северяне воображают, будто все еще живут во времена Барбароссы, и чувствуют себя завоевателями!
Исторический намек произвел благоприятное впечатление, но никто не сдвинулся с места. В кои-то веки на подобной церемонии можно еще получить столько удовольствия! Лидия встряхнула мужа.
— А ты что молчишь? Твоему племяннику не дают жениться на избраннице, а ты как воды в рот набрал?
Профессор как будто пробудился от глубокого сна — должно быть, душой он блуждал в неведомых нам межзвездных пространствах — и недоуменно посмотрел на жену.
— В чем дело, Лидия? И что мы здесь делаем?
— Женим твоего племянника!
— Вот как?.. Ну что ж, по-моему, это прекрасно… разве нет?
Синьора Фальеро воздела руки, призывая в свидетели Небо, а в толпе послышались довольно бесцеремонные смешки. В один из моментов затишья многие расслышали, как Дино Ваччи сказал сестре:
— Все получилось вовсе не так убийственно скучно, как я опасался…
Толпа взвыла от восторга. Никто уже не думал, понравится это или нет графу Матуцци. А того, казалось, вот-вот хватит удар. Вне себя от бешенства граф набросился на шурина:
— Молчал бы лучше, идиот!
— Решительно, у тебя гораздо больше денег, чем воспитания, Лудовико, — спокойно отозвался Дино.
Матуцци в ярости подскочил к мэру:
— А вы чего ждете? Почему не приказали выдворить этого субъекта вон? Неужто я должен учить вас, как исполнять свои обязанности?
В зале вдруг наступила гробовая тишина. Замолчал даже Жак. Как-никак дон Феличано был очень заметной фигурой в Болонье. Человек тщеславный, он в какой-то мере рассчитывал, что это бракосочетание укрепит его положение и поможет продвинуться дальше на политическом поприще. По правде говоря, дон Феличано даже подготовил длинную речь, выучил ее наизусть и за последнюю неделю хорошенько отрепетировал в тиши своего кабинета. Однако подобная бесцеремонность графа, да еще на глазах у лучшего болонского общества, совершенно выбила мэра из колеи. Рванув большим пальцем душивший его воротник, дон Феличано завопил:
— Ma gue! Для чего, по-вашему, я тут торчу, дон Лудовико? Может, это ваша мэрия, а не моя? Что ж, садитесь на мое место, раз уж вам так хочется распоряжаться! Вот вам значок, вот кодекс! Дерзайте! Коли вам вздумалось давать мне уроки — попробуйте сами. Хорошенький пример вы подаете избирателям, дон Лудовико! Всё, я возвращаюсь домой!
Граф Матуцци не знал, куда деваться от смущения.
— Простите меня, дон Феличано… — пробормотал он. — Этот скандал продолжается слишком долго, вот я и вспылил… Прошу вас принять мои глубочайшие извинения…
— Что ж, в таком случае… Стража, вывести нарушителя! Церемония продолжается.
И тут Майк Мортон, снова выследивший Субрэя, тихонько проскользнул в зал. В ту же секунду у других дверей показались Роналд Хантер и Наташа, за которой по пятам шли убийцы, упустившие Жака на виа Сан-Витале. Все они одновременно заметили кейс, который, прежде чем броситься к столу мэра, француз оставил на скамейке в глубине зала. Конкуренты поспешили завладеть добычей, но оказались у цели одновременно. Увидев друг друга, они остановились как вкопанные, руки скользнули в карманы. Атмосфера накалилась до предела. Теперь любой пустяк мог привести к перестрелке. Неожиданно на сцене появился Эмиль Лауб. Отстранив одного, попросив прощения у другого, извинившись перед третьим, он разомкнул смертоносное кольцо и с благодушной улыбкой спокойно забрал кейс.
— Я уверен, что месье Субрэй его уже ищет, — проговорил образцовый слуга, раскланиваясь со стоящими вокруг него дамой и господами.
Вся компания настолько ошалела от удивления, что никто даже не шевельнулся.
Пока мэр застегивал воротничок и приводил себя в порядок, стражники схватили Субрэя и осторожно повели к выходу. Однако в конце центрального прохода Жак вдруг снова рванулся к главе администрации Болоньи.
— Синьор подеста! — возопил он.
Услышав это, столь почитаемое ими, обращение, стражники по привычке застыли по стойке «смирно» и, конечно, отпустили пленника.
— Вы не можете поженить Тоску и Санто Фальеро! — продолжал кричать Жак.
— Это почему же, синьор?
— Потому что она моя жена перед Богом!
Большая часть аудитории благоговейно затаила дыхание. Заговорив о Боге, в Италии непременно найдешь внимательных слушателей. Мэр отнюдь не был исключением из правила и, несмотря на явное недовольство Лудовико Матуцци и шумное негодование синьоры Фальеро, не стал затыкать Субрэю рот.
— Очень смелое заявление, синьор! А вы можете предъявить какие-нибудь доказательства?
— Она ждет от меня ребенка!
Никакое уважение к городской магистратуре не смогло удержать публику от взрыва эмоций. Одни громко возмущались столь неслыханным бесстыдством, другие, радуясь скандалу, запятнавшему репутацию семейства, которому они всегда отчаянно завидовали, не скрывали торжества. Журналисты торопились поскорее сообщить сенсационное известие в редакции своих газет. Окончательно сбитый с толку мэр уставился на Тоску… Девушка, казалось, остолбенела, не в силах понять, то ли она ослышалась, то ли Жак и в самом деле опозорил ее перед всем собранием. Лидия Фальеро потеряла сознание и тяжело рухнула на мужа, а тот, изо всех сил пытаясь ее удержать, растерянно спрашивал соседей:
— Что такое? В чем дело?
Дино Ваччи, сотрясаясь от неудержимого хохота, согнулся пополам, а его сестра бросилась к дочери.
— О, Тоска! Почему же ты ничего мне не сказала?
— Да закончится это когда-нибудь или нет? — орал, не двигаясь с места, Лудовико Матуцци.
— Столь серьезное препятствие к браку совершенно меняет дело, — сердито огрызнулся мэр.
Все Фальеро, считая и пришедшую в себя Лидию, являли живую картину оскорбленного семейства.
— Он врет, синьор! — вырвавшись из материнских объятий, крикнула мэру Тоска. — Врет, чтобы попытаться помешать мне выйти замуж! А делает он это потому, что любит меня и знает, что я тоже его люблю!
— Тоска! — взвыл Санто Фальеро.
— Ты с ума сошла? — зарычал Лудовико Матуцци, по-прежнему не двигаясь с места.
— Девочка моя, по-моему, ты немножко запуталась… — не без ехидства заметил Дино Ваччи. — Либо ты ошибаешься в своих чувствах, либо в избраннике. А как по-твоему?
Лидия Фальеро, будучи на грани истерики, повисла на руке у мужа.
— Какой позор! — стонала она. — Мы обесчещены!
Доменика Матуцци повернулась к мэру.
— Вы не находите, что нынешние девушки — на редкость сложные создания, дон Феличано? — умиленно проворковала она.
Мэр чувствовал, что его престиж падает с каждой минутой. Как утопающий последним отчаянным усилием пытается вырваться на поверхность затягивающего его круговорота, несчастный сановник закричал, перекрывая шум толпы:
— Да, нахожу, синьора графиня, но это не повод, чтобы все Матуцци один за другим делали из меня козла отпущения! Синьорина Матуцци, приказываю вам уважать полномочия, которыми я облечен, и это место! Итак, согласны ли вы взять в мужья присутствующего здесь Санто Фальеро? Да или нет?
— Я запрещаю тебе, Тоска! — рявкнул Жак.
Вот этого-то ему говорить и не следовало. Девушка взвилась как ужаленная.
— Вы не имеете права запрещать мне что бы то ни было! — воскликнула она и, снова повернувшись к мэру, добавила: — Да, я согласна! Да! Да! Да!
— Хватит и одного «да». А вы, Санто Фальеро, согласны взять в жены присутствующую здесь Тоску Матуцци?
— Да.
— В таком случае объявляю вас законными супругами! А теперь, синьоры, позвольте мне…
Но всем так хотелось обсудить потрясающую сцену, свидетелями которой они стали, что продолжать эту ни на что не похожую церемонию не стоило и пытаться. Те, кто стоял поодаль, уже расходились, а стоявшие и сидевшие в первых рядах мечтали только о том, как бы поскорее раззвонить сногсшибательную новость по всему городу. И каждый боялся, что его опередят.
Субрэю вдруг показалось, что из него выкачали всю энергию.
— Теперь вы можете меня отпустить, — сказал он держащим его стражам. — Все кончено…
В голосе молодого человека звучало такое безнадежное отчаяние, что охрана, ни на секунду не усомнившись в его искренности, отступила. Тем временем Тоска, так бесповоротно решившая свою судьбу, горько рыдала, не обращая внимания на неловкие утешения новоявленного мужа. Граф Матуцци, не глядя в сторону мэра, подошел к дочери.
— Ты выставила нас на посмешище, Тоска! Нескоро я прощу тебе этот день! Ну, поехали в Сан-Петронио!
Субрэй продолжал стоять в покинутом публикой зале. Эмиль Лауб подошел и почтительно протянул ему кейс.
— Мы позволили себе подобрать то, что вы, несомненно, забыли.
Француз пожал плечами:
— Я нашел кейс, зато потерял Тоску…
— Мы были свидетелями драмы, месье.
— Вы меня осуждаете, Эмиль?
— Нам, скорее, грустно, что месье не сумел найти достаточно убедительных слов.
— Это было очень нелегко…
— А нам-то казалось, месье привык преодолевать куда большие трудности…
И снова Жаку показалось, что метрдотель над ним издевается.
— Не понял… Что вы имеете в виду, Эмиль?
— Только то, что убедить югославов, чехов и прочих венгров покупать капиталистическую лапшу должно быть весьма деликатной задачей… А теперь, покорнейше просим прощения, но неотложные дела призывают нас в особняк Матуцци…
Эмиль ушел, и Жак тоже собрался последовать его примеру. На пороге он обернулся и окинул прощальным взглядом стол мэра. Несчастный подеста печально поник в кресле, один из помощников обмахивал его веером, другой почтительно похлопывал по рукам. Дон Феличано страдал от несварения — внутри застряла так и не произнесенная речь.
Совершенно забыв о преследователях, охочих до секретных документов, якобы зашитых в крышку кейса, Субрэй, вне себя от горя, отправился в Сан-Петронио, надеясь в последний раз посмотреть на ту, что его предала. В церкви он смешался с толпой прихожан. Собор казался ему огромным кораблем, а Тоска, вознесенная над толпой чуть ли не к самым хорам, превратилась в недосягаемую, сверкающую звезду. Шло торжественное богослужение. Вокруг священников порхали стайки служек. Хор пел Баха. Две кардинальских мантии яркими пятнами выделялись среди церковной позолоты. Это была великолепная церемония, но Субрэй был не в состоянии оценить всю ее торжественность. У него не укладывалось в голове, что Тоска безвозвратно потеряна… Тоска… никогда еще она не казалась ему такой милой и дорогой! В полной растерянности молодой человек пытался сообразить, что теперь делать. Ремесло секретного агента больше ничуть не привлекало Жака — не оно ли отняло у него счастье? И впервые за последний час он вспомнил о кейсе. Француз по-прежнему машинально сжимал его в руке, почти не чувствуя веса. Ах, ну и черт с ним! Пускай забирают! Сейчас ему на это совершенно наплевать! Вот только лучше бы сначала его прикончили, избавив от груза бессмысленного существования. Зачем Жаку жизнь, если с ним больше не будет Тоски?
Церемония закончилась. Жак наблюдал, как уходит клир, а новобрачные и их родители перебираются в большой зал принимать поздравления друзей. Вместе с толпой гостей графа Матуцци Субрэй тоже направился туда, движимый самыми благородными побуждениями. Он хотел попросить у Тоски прощения и пожелать ей счастья. Желающие поздравить молодых выстроились в длинную очередь, но когда наконец подошла очередь Жака, вокруг уже почти никого не осталось. При виде молодого человека Тоска сильно побледнела.
— Жак… — пробормотала она.
Санто разговаривал с тестем, повернувшись к ним спиной. Профессор Фальеро пытался в уме извлечь квадратный корень, нужный ему для проверки одной интересной мысли, осенившей его в самый сосредоточенный момент, перед причастием. Что до жены профессора, то она стрекотала с дамами болонского высшего света, упиваясь мыслью, что теперь может держаться с ними на равных.
— Тоска… прости меня за… недавнюю сцену… но… я ужасно несчастен… Потерять тебя вот так… в тот самый момент, когда я возвращался к тебе… Теперь у меня ничего в жизни не осталось…
Потрясенная девушка, сообразив, что совершила величайшую глупость, так безудержно зарыдала, что к ней обратились все взгляды. Доменика попыталась обнять дочь.
— Дитя мое… успокойся…
Узнав Субрэя, Санто подпрыгнул на месте от возмущения.
— Опять он?! Да неужели мы от него никогда не избавимся?
Граф Матуцци, еще не вполне остывший от гнева, душившего его в мэрии, стиснув зубы, двинулся на Субрэя с явным намерением вышвырнуть молодого человека вон. Константино Гарапацци, швейцар Сан-Петронио, в очередной раз обвел высокомерным взглядом пьяца Маджиоре. Он не возражал, чтобы любопытные, собравшиеся у церкви поглазеть на выход новобрачных, полюбовались заодно его роскошной ливреей и стройными ногами. Но сейчас Гарапацци почувствовал, что у него за спиной происходит что-то неладное. Повернувшись к новобрачным, он увидел, как Тоска упала в объятия Жака, а тот долгим поцелуем приник к ее губам. Вне себя от ужаса, синьора Фальеро опять собралась падать в обморок, а немного смущенная Доменика Матуцци пыталась объяснить странное поведение дочери гостям:
— Они почти друзья детства…
Однако слышавшиеся отовсюду сдавленные смешки лучше слов показали графине, что ей никто не поверил. Необычное зрелище так поразило швейцара, что он едва не уронил алебарду. Санто вырвал Тоску из объятий Жака, но француз ухватил счастливого соперника за плечи и, повернув к себе, стукнул в челюсть. В этот удар молодой человек вложил всю свою обиду, разочарование и боль. Фальеро-младший пошатнулся и, глядя остекленевшими глазами в пространство, тяжело грохнулся на пол.
— Мадре миа! Он его убил!
И синьора Фальеро, забыв о праздничном туалете, бросилась на колени возле неподвижного тела племянника, а Матуцци вместе с теми, кто всегда жаждал перед ним отличиться, накинулся на француза. Произошла короткая, но очень жестокая схватка. Дино Ваччи поостерегся в ней участвовать и лишь меланхолично заметил сестре, прижимавшей к груди Тоску:
— Вовремя же твоя дочка заметила, какую сделала глупость…
А Константино Гарапацци в ужасе бегал вокруг дерущихся, слезно умоляя:
— Синьоры! Сжальтесь! Синьоры! Ну, хотя бы приличия ради…
Еще немного — и, не в силах совладать с возмущением, он начал бы разгонять почтенных гостей алебардой. Но очень скоро Жак без чувств повалился на пол, а Санто тем временем поднялся. Тоску потащили к выходу. Беря под руку все еще не вполне очухавшегося супруга, девушка обернулась, посмотрела в глубину зала и тихонько всхлипнула:
— Жак!..
— Не забывай, дорогая, твоего мужа зовут Санто! — быстро шепнула ей на ухо мать.
Спустившись по лестницам Сан-Петронио, свадебный кортеж расселся по ожидавшим его машинам. Жак все еще пребывал в довольно жалком состоянии духа, но все же достаточно пришел в себя, чтобы заметить, как молодая, скромно одетая женщина хватает его кейс. Француз не мог ей помешать, да и желания особого у него не возникало. Пошло все к чертям! Сидя на пятой точке, молодой человек спокойно наблюдал за похитительницей. Она уже добралась до выхода, как вдруг откуда-то выскользнул рыжий плюгавый человечек, с которым Жак уже сталкивался на Монтаньола. Набросившись на молодую женщину, он снова втащил ее в зал и попытался вырвать кейс. Сам не зная почему, Субрэй расхохотался. Вмешиваться в новую драку у него не было сил. Рыжий, видимо взбешенный неожиданно упорным сопротивлением, стукнул женщину по носу. Несчастная выпустила добычу и ухватилась за переносицу. Победитель нагнулся за кейсом, но перед ним внезапно вырос здоровенный детина.
— Хэлло, Ронни! — вкрадчиво проговорил он. — Кажется, вы меня малость опередили?
— С дороги, Майк, — сердито завопил рыжий, — или я…
— …или вы — что, старый добрый Ронни?
Вместо ответа Роналд быстро сунул руку за пазуху, но не успел вытащить револьвер — гигант ударил его прямо в солнечное сплетение, и бедняга согнулся пополам. С довольной улыбкой здоровяк подхватил кейс и для верности еще раз стукнул противника — на сей раз по затылку. Ронни упал на колени, потом вытянулся во весь рост на полу. Женщина все еще пыталась остановить хлеставшую из носа кровь, а Субрэй с трудом поднялся на ноги, чувствуя, что колени его предательски подгибаются. Гигант одарил его ослепительной улыбкой.
— Я полагаю, вы не очень жаждете еще раз плюхнуться на землю, my boy?
В это время Константино Гарапацци поднялся по лестнице и недоуменно воззрился на странную картину. Впрочем, он тут же заметил, что стоящий к нему спиной огромный детина держит в руке кейс молодого человека, устроившего недавний переполох. Появление швейцара позабавило Субрэя и, охваченный азартом игры, он громко проговорил:
— Вы украли мой кейс, синьор!
— Весьма сожалею, можете мне поверить… но вы ведь не в состоянии его защитить, не так ли?
— Зато я могу, верно? — раздался за его спиной незнакомый голос.
И, прежде чем Майк Мортон из американского разведывательного управления успел обернуться на вызов незнакомца, что-то острое и твердое ткнуло его в спину. Решив не упрямиться, он отпустил кейс и поднял руки. Жак не преминул этим воспользоваться и, подхватив свою собственность, бросился удирать в глубь церкви.
— Можете не торопиться, синьор! — крикнул ему вслед гордый своим подвигом швейцар. — Пусть только шевельнется — и я проткну его, как рябчика.
Несмотря на досаду, Наташа Андреева и пришедший в чувство Роналд Хантер из Интеллидженс Сервис не могли удержаться от смеха — очень уж потешно выглядел здоровенный американец, укрощенный швейцаром Сан-Петронио. А смешнее всего — что последний, сам о том не догадываясь, свел к нулю усилия секретных агентов трех великих держав.
Побитый, окровавленный и в помятом костюме Субрэй отправился искать утешения в модный бар на виа Сан-Марселино, хозяин которого, Паоло Чиафино, был его приятелем. Появление француза вызвало сильное оживление. Не успел Жак облокотиться на стойку, как к нему подбежал толстяк Паоло.
— Можно подумать, вы угодили под автобус, а, синьор?
— Хуже, Паоло… Мне нужно подкрепиться… Дай-ка бутылку коньяка!
— Бутылку? А не многовато ли?
— Нет!..
Бармен поставил на стойку коньяк, Субрэй налил себе полный бокал и выпил залпом. Паоло с грустью наблюдал за этой картиной.
— Подумайте о своей матери, синьор…
— Вот именно, Паоло! Моя мать умерла, а я очень скоро отправлюсь следом. Меня прикончили два часа назад, и если я пью, то для того, чтобы не чувствовать себя покойником.
Жак опорожнил второй бокал. Бармен с состраданием покачал головой.
— Послушай, Паоло, — обиженно заметил француз, — если бы ты побывал на свадьбе девушки, которую любишь и собирался сделать матерью своих детей, разве тебе не понадобилась бы бутылка коньяка?
— В таком случае, синьор Субрэй, я спустился бы к себе в погреб и не вышел бы, пока не забыл неверную!
— Беда в том, что мне-то никогда не забыть Тоску… Вот я и должен забыться, потому что не могу ее забыть!
Паоло со вздохом обернулся к знакомым посетителям.
— Мы, мужчины, слишком чувствительны… и они этим пользуются!
Не прошло и часа, как совершенно пьяный Жак рассказал обо всех своих невзгодах полудюжине клиентов Паоло. В зависимости от количества выпитого, одни сочувствовали, другие внутренне посмеивались над незадачливым влюбленным. Неожиданно сквозь пары туманившего мозг алкоголя Субрэй увидел входящего в кабачок тщедушного рыжего человечка, оставленного им в столь плачевном состоянии в церкви Сан-Петронио. Голова отказывалась работать, и Жак поддался первому побуждению. Услышав веселый хохот, пьянчужки изумленно уставились на француза. Он поманил соседей придвинуться к нему поближе и шепнул:
— П-пог-глядите н-на эт-того р-рыж-жего… в-вон т-там…
Паоло склонился над стойкой:
— Ну и что?
— Т-так в-вот, штарина, эт-то… шпи-пи-пи-он!
Вся компания дружно фыркнула, но Субрэй упрямо стоял на своем:
— Г-гов-ворю в-вам… шпи-пи-он… Я… его з-знаю… С-сегодня с-с ут-тра з-за м-мной… с-следит… н-ну?
Здоровенный мясник Арнальдо Фузато недоверчиво покачал головой:
— Ma gue! С чего бы это вдруг он решил следить за вами, синьор?
Субрэй с пьяной серьезностью поднял вверх указующий перст.
— Ш-штобы с-стянуть… м-мой кейс!
— А портфельчик-то совсем легкий! Вряд ли там такое уж ценное сокровище! — усмехнулся посыльный из бакалейной лавки Уго Сарасено.
Все смеялись, то хлопая себя по бедрам, то — друг друга по спине. А Энрико Тенкони, работавший в табачном киоске, сказал, что пришла его очередь заказать всем выпивку. Но Жак не сдавался.
— Т-там н-не… с-сок-кровище… а д-докум-менты… п-причем… с-секретные!
— Ну да! И откуда же они у вас?
— А от-туда… ш-што я тоже…
— Вы тоже пьяны, синьор!
— С-согласен… я пьян… и д-даже ч-чертовски пьян… н-но эт-то н-не м-меш-шает м-мне б-быть… шпи-пионом!
На сей раз Пало Чьяфино сам решил всех угостить — давненько в его кабачке так не веселились! Чтобы поддержать шутку, Арнальдо Фузато потребовал подробностей:
— И как, по-вашему, кто он такой, этот рыжий таракашка и откуда взялся?
— Эт-то… около Л-лондона… Лондона или Ва-Ва-Ваш… ингтона! Н-но и англи-ли-личане… и аме-ме-риканцы… па-пальцем в н-небо!
Корчась от безудержного хохота, приятели устроили такой тарарам, что Роналд Хантер, рыжий агент британского М1-5, поднял глаза над газетой, которую якобы читал (что, впрочем, не мешало ему пристально следить за вожделенным кейсом). Легкий шумок в голове расположил Арнальдо Фузато и Уго Сарасено к щедрости. Они направились к столу английского шпиона и предложили выпить вместе. Роналд Хантер не понял, что происходит, но отказаться не посмел.
— Что вы будете пить, синьор? — подмигнув друзьям, осведомился Паоло.
— Кампари с содовой.
Ему подали бокал. Все чокнулись с самым дружелюбным видом, и англичанин поднес кампари к губам.
— Я пью за ваше здоровье, синьор, — торжественно заявил Паоло. — И позвольте вам сказать, что я еще ни разу в жизни не видел такого симпатягу шпиона!
От удивления Роналд поперхнулся, содовая ударила в нос, бедняга закашлялся и расчихался, из глаз потекли слезы. И все, не мешкая, принялись хлопать его по спине, только Субрэй с пьяной хитрецой спросил:
— Н-ну… к-коллега… в-вы все еще жа-жадтете п-получ-чить м-мой… к-кейс? А?
Англичанин наконец справился с приступом кашля.
— Должно быть, это шутка, синьор, — с достоинством проговорил он, — но я не улавливаю ее смысла.
— Ma gue! — возмутился Уго Сарасено. — А я-то думал, шпионы как раз всегда все улавливают!
Энрико Тенкони поддержал приятеля.
— Может, око Лондона малость подслеповато?
— Но я вовсе не… — попытался было отнекиваться англичанин, однако Арнальдо Фузато дружески хлопнул его по плечу.
— Не волнуйтесь, синьор, мы в курсе!
Субрэй ухватил Роналда за лацканы пиджака.
— В-вы… мне нрав-витесь… ста-ти-рина… н-но я в-все рав-вно н-не м-могу да-да-дать в-вам… к-кейс с до-досье… Фа… Фальеро? П-правда же?
Англичанин в полной растерянности наблюдал, как рушатся все правила осторожности и маскировки, столь терпеливо внушавшиеся ему в М1-5. Мало того, что его инкогнито раскрыто, но эти болонцы не только не возмущаются этим, а как будто даже рады! Ни самому Хантеру, ни его начальству никогда даже в голову не приходило, что однажды он может оказаться в подобной ситуации! Приехав в Италию, Роналд ждал любых неприятностей, начиная от высылки из страны и кончая пожизненным заключением. В случае, если о его миссии станет известно, Хантер готовился претерпеть даже пытки, но ни один инструктор ни разу не намекнул, что он столкнется с бандой отвратительных пьяниц и те начнут во все горло орать о тайном поручении Роналда Хантера, подданного Ее Всемилостивейшего Величества и уроженца Кокермаута, что в графстве Камберленд!
Верзила мясник по-братски обхватил его за плечи.
— Моя жена Джельсомина ни за что не поверит, что я познакомился со шпионом! Может, зайдете к нам пожевать сегодня вечером, синьор? Джузеппе, мой старшенький, будет вне себя от радости! Он не пропускает ни одного шпионского фильма.
Хантера терзали страх и отчаяние, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но Уго Сарасено вовремя поддержал беднягу за талию.
— Ma gue! — возопил он. — Вы что, не видите? Синьору плохо! Неужто никто не пожалеет бедного маленького шпиона?
Зычный голос бакалейщика разносился по улице, и Роналд подумал, что, если сегодня ночью его не выволокут из постели агенты итальянской контрразведки, это будет почти чудом везения. И Хантер решил срочно переехать в другую гостиницу, послав кого-нибудь за багажом. Закрыв глаза, он живо представил себе дом в Кокермауте и ожидающих его жену Дэйзи и детей. Из Дэйзи выйдет такая хорошенькая вдова… К глазам подступили слезы, но тут Роналд обнаружил, что на него никто больше не обращает внимания. Мучители, повернувшись спиной к англичанину, слушали, как Паоло что-то рассказывает вполголоса, Субрэй дремал, опустив голову на стойку, а брошенный им кейс лежал в пределах досягаемости Хантера. Не решаясь верить своему счастью, Роналд вознес горячую молитву святому Георгию, который, как известно, с незапамятных времен оберегает граждан Великобритании, потом нагнулся и осторожно протянул руку к кейсу, но… тут же получил такой шлепок по заду, что, потеряв равновесие, рухнул на Субрэя. Тот на мгновение вышел из пьяного оцепенения и, обхватив англичанина, забормотал:
— А в-ведь ты… з-знала… ш-ш-што я люб-блю… т-тебя одну…
Покраснев от стыда, Хантер под громкий хохот и радостные вопли итальянцев вырвался из объятий Субрэя. Он понимал, что угодил в ловушку, и без всякой надежды на спасение стал ждать полицию. Влип так влип. Но верзила мясник тихонько подвел его к стойке и, сунув под нос толстый, как сарделька, палец, стал добродушно отчитывать:
— Кто ж это попадается с поличным, а? Неужто так руки чешутся взглянуть, чем набит чемоданчик нашего друга?
Роналд уже просто не знал, на каком он свете. Он чувствовал себя пробкой, плавающей в бурных волнах, и не испытывал ни малейшего желания сопротивляться обстоятельствам.
— Мы не хотим, чтобы вы ушли от нас с обидой, синьор, — все так же благодушно продолжал Арнальдо Фузато. — И ради вашего удовольствия покажем, что там, внутри…
Профессионалы терпеть не могут, когда любители лезут в их епархию, и Хантер хотел было воспротивиться, но не рискнул. Какого черта? И, вытаращив глаза, с пересохшим от волнения горлом англичанин стал смотреть, как мясник открывает кейс и роется в бумагах, из-за которых полдюжины секретных служб уже потратили кучу золота и пролили немало крови…
— Ага… Контракты на поставку лазани, тальятелли, спагетти… И чем они вас так привлекли? А ну-ка, признайтесь, что вы с приятелем просто задумали нас разыграть! Так ведь? Ничего не скажешь: оба — первостатейные актеры! Да вот только тот, кто сумеет провести болонца, еще не родился на свет! Ладно, давайте опрокинем по последней… Плачу я… Как-никак, мы вам обязаны: повеселили на славу!
Прежде чем ему позволили уйти, Роналду пришлось проглотить еще один кампари, и все равно Уго Сарасено счел своим долгом проводить англичанина до двери. Выпуская его на улицу, бакалейщик во всю силу легких завопил:
— Дорогу любимому шпиону Ее Всемилостивейшего Величества королевы английской Елизаветы Второй!
Онемев от ужаса, Хантер стоял в дверном проеме, не в силах ступить и шагу на подгибающихся ногах, и отчетливо представлял себе самочувствие несчастных, которых в средние века выставляли на поругание толпы. К ним подошел полицейский. Супруг Дэйзи решил, что наслаждается последними мгновениями свободы, но блюститель порядка через голову англичанина набросился на Уго Сарасено.
— Может, сам угомонишься немного, а, Уго? Иначе как бы мне не пришлось учить тебя хорошим манерам! Ясно?
Полицейский козырнул Роналду.
— Простите, его, синьор. Все это от глупости, а вообще парень-то он безобидный.
Едва веря такому счастью, агент М1-5, даже не поблагодарив своего спасителя, поспешил удрать как можно быстрее, но так, чтобы не возбуждать подозрений.
Субрэй пришел в себя около пяти часов вечера, в своей квартире на виа Васцелли. Он никак не мог понять ни каким образом попал домой, ни почему у изголовья постели сидит Паоло Чиафино. Бармен наклонился над ним.
— Ну, вам полегчало?
— Что со мной стряслось, Паоло? И какого черта я валяюсь в кровати?
— Отсыпаетесь от фантастического перепоя, синьор! Когда я вез вас сюда на такси, вы были не лучше покойника… — Немного подумав, Паоло мечтательно заявил: — Не то чтоб я хотел вам польстить, синьор, но это одна из самых потрясающих пьянок в моей жизни, а уж Мадонна знает, чего я только ни повидал! Клянусь, вы прямо чемпион в своем роде! А потому, зная ваш адрес, я счел своим долгом отвезти вас сюда и поглядеть, как дело пойдет дальше… Уже добрых три часа вы проспали…
— Три часа?
И Паоло рассказал изумленному Жаку о сцене, разыгранной им вместе с забавным рыжим человечком, который так замечательно исполнял свою роль. От заключительных комплиментов бармена Субрэй стал бледно-зеленого цвета.
— До чего ж мы смеялись, когда вы нас убеждали, будто вы шпион и таскаете в кейсе сверхсекретные документы, за которыми якобы охотится тот рыжий! Стоит вам выпить, синьор, и вы становитесь непревзойденным шутником!
— А этот рыжий… он все-таки забрал кейс? — придушенным голосом спросил француз.
— Еще чего! Между нами говоря, не знаю, вправду ли этот парень один из ваших друзей, но, по-моему, ему не Бог весть как понравилась шутка… Но, как бы то ни было, никто и не собирался отдавать ему кейс. Мы вовсе не хотели, чтобы вы лишились своих контрактов…
— Контрактов?..
— Для смеху Арнальдо заглянул в ваш чемоданчик, уж чего скрывать! Но потом все положил на место — я сам следил за этим!
— А где мой кейс?
— Под тумбочкой.
Убедившись, что бумаги на месте, Субрэй облегченно вздохнул. Прежде чем расстаться с приятелем, Паоло приготовил крепчайший кофе, влил в Жака пол-литра этого освежающего напитка, помог добраться до ванны и принять холодный душ. Когда Паоло наконец ушел, облаченный в халат Жак развалился в кресле и, закурив, стал медленно возвращаться к действительности.
Будучи все еще в некотором отупении, он включил радио и почти тотчас же наткнулся на городскую хронику. Репортер с воодушевлением рассказывал о венчании в церкви Сан-Петринио, соединившем священными узами Тоску Матуцци, дочь графа Матуцци, одного из благодетелей Болоньи, и Санто Фальеро, молодого ученого, племянника знаменитейшего профессора Фальеро, благодаря которому Италии завидует весь мир. Журналист ни словом не упомянул о двойном скандале, разразившемся в мэрии и в церкви, зато сообщил, что, прежде чем отправиться в свадебное путешествие, молодые сегодня будут принимать друзей в особняке Матуцци начиная с двадцати часов.
Опьянение притупило отчаяние Жака, но теперь ему снова стало невыносимо больно. Молодой человек задумался о Тоске. Убедившись, что девушка его любит, — разве не крикнула она об этом мэру? — Субрэй не мог смириться с потерей. И как она решилась соединить жизнь с другим? Досье Фальеро снова отступило на задний план. Какое ему дело до ловли чужих шпионов для Джорджо Луппо, если у него отнимают Тоску? Как и утром, к Жаку пришло воинственное настроение, и он поклялся, что Фальеро и Матуцци с ним еще не покончили. Для начала Субрэй задумал явиться на прием графа Матуцци, хотя его никто туда не приглашал. Уж как-нибудь Эмиль Лауб поможет ему проникнуть в крепость на виа Сан-Витале!
В четверть десятого Субрэй, облаченный в смокинг, но по-прежнему сжимая в руке драгоценный кейс, смешался с группой опоздавших с твердым намерением войти в особняк Матуцци. Эмиль, возвещавший о прибытии каждого нового гостя с порога гостиной, сделал Жаку знак идти в маленький салон и сам не замедлил присоединиться к нему.
— Мы полагаем, месье не удивится, узнав, что мы получили категорическое приказание преградить вам вход в этот дом, если у месье хватит наглости — мы, конечно, повторяем собственные слова господина графа — явиться сюда? Поэтому мы надеемся, месье соблаговолит уйти, не доставляя нам лишних неприятностей…
— И это вы, Эмиль, гоните меня вон?
— С тем чтобы месье вернулся, как только мы повернемся спиной… дабы не обмануть доверия господина графа… Добавим, что в комнате мадемуазель Тоски… простите, мадам Фальеро устроена дамская раздевалка, и если, как мы догадываемся, месье надеется в последний раз увидеть мадемуазель Тоску — пардон, мадам Фальеро, — то лучшего места не найти…
— Эмиль, вы потрясающий тип!
— Мы тоже имеем слабость так думать, месье.
— Вот только Тоска не захочет со мной увидеться… она не посмеет!
— Мы могли бы шепнуть мадемуазель Тоске… которую никак не привыкнем называть мадам Фальеро… что видели месье и знаем о его твердой решимости наложить на себя руки и присовокупить собственное бездыханное тело к числу свадебных даров. Может, это и диковато, но девушки Болоньи весьма романтичны… Так почему бы этим не воспользоваться?
Те, кого обычно принято именовать блестящим собранием, толпились в большой гостиной графского особняка. Лудовико Матуцци встречал гостей с любезностью дипломата, но на губах его играла усталая улыбка человека, привыкшего выслушивать одни банальности. Супруга графа, как всегда величественная и прекрасная, никак не могла отойти от легкой меланхолии, которая, впрочем, ей весьма шла. Синьор Фальеро забился в уголок и, по-видимому, смертельно скучал, зато Лидия сияла, наслаждаясь величайшим триумфом своего существования. Санто, гораздо чаще привыкший обращаться с пробирками, чувствовал себя среди элегантных туалетов и светской болтовни довольно неуютно. Тем не менее большинство гостей испытывали к нему симпатию. Везению, конечно, завидовали, но беззлобно. Что до Тоски, то, несмотря на все старания, ей никак не удавалось казаться счастливой. Девушка не могла забыть отчаяния Жака и уже перестала размышлять над тем, не совершила ли она глупости, — увы, теперь в этом не осталось и тени сомнения! К счастью, вечно юный Дино Ваччи был рядом и несколько разряжал накаленную атмосферу вечера. Время от времени сестра с улыбкой поглядывала на него. При всех недостатках Дино Доменика была ему благодарна: что бы там ни было, брат продолжал хранить чудесные традиции прежнего мира.
Тоска пила шампанское и слушала поздравления ближайших подруг. Случайно подняв голову, она вдруг встретилась глазами с дворецким — тот, по-видимому, нарочно хотел привлечь внимание молодой хозяйки. Девушка немного удивилась и, извинившись перед гостями, вышла вслед за Эмилем в холл.
— Что-нибудь не так, Эмиль?
Лауб, великолепно разыгрывая сильное потрясение, пробормотал:
— Ах, синьора… мы вне себя от страха…
— От страха? Вы?.. Но это невозможно, Эмиль! И что же вас так напугало?
— Месье Субрэй, синьора…
Тоска покраснела.
— Вы хотите сказать, он здесь?
— Месье Субрэй воспользовался тем, что мы провожали гостей в большую гостиную, и проскользнул в холл… Мы не рискнули выдворить его из дома, опасаясь нового скандала…
— Вы правильно поступили, Эмиль, но я не хочу его видеть. Где он?
— В вашей комнате, синьора.
— В моей комнате? Какое нахальство! И что он там делает?
— Месье Субрэй крикнул нам, что собирается покончить с собой, синьора!
— Что?!!
Тоска подбежала к лестнице и, приподняв длинное платье со шлейфом, чтобы не мешало, стала торопливо подниматься наверх. Эмиль не отставал. Они вместе примчались к комнате Тоски, и дворецкий распахнул дверь. При виде тела Субрэя, раскачивающегося на огромном крюке возле тяжелой бархатной шторы, молодая женщина чуть не закричала на весь дом. А Эмиль бросился к Жаку.
— О святая Мадонна! Несчастный повесился…
Метрдотель не счел нужным добавить, что это он сам «повесил» Жака и что молодой человек без всякого вреда для здоровья мог оставаться в таком положении хоть до ночи. Но как раз поэтому Эмиль должен был сам снять «тело» с крюка.
Жак, вытянувшись на постели с закрытыми глазами, превосходно играл свою роль. А Эмиль похоронным тоном заметил, что сходит в гостиную и поглядит, нельзя ли потихоньку вызвать врача.
— Насколько мы помним, в числе приглашенных есть доктор Камуссо, синьора…
Как только Лауб закрыл за собой дверь, Тоска склонилась над мнимым самоубийцей.
— Жак!.. Мой Жак!.. Зачем ты это сделал?
Тот промолчал, хотя ему страстно хотелось обнять девушку.
— Если ты любил меня до такой степени, то почему не позвонил три месяца назад? — рыдая, причитала Тоска. — Зачем ты исчез и не давал о себе знать столько времени? Я думала, ты меня разлюбил и сбежал… О, горе мне! Когда Санто попросил моей руки, я сказала «да», потому что так хотел отец… а мне было все равно, будет он или кто другой… раз не ты! — И, нагнувшись к самому уху молодого человека, она шепнула: — Но я никогда никого не любила и не полюблю, кроме тебя, Жак… кроме тебя!
Не в силах больше сдерживаться, Субрэй вдруг приподнялся и заключил девушку в объятия. Тоска даже икнула от страха. События, несомненно, приняли бы катастрофический оборот для чести Санто Фальеро, если бы в этот момент не вошла Доменика Матуцци.
— Тебе не кажется, что это все же рановато, Тоска? — спокойно осведомилась она.
Внезапно отрезвев, девушка вырвалась из рук возлюбленного и бросилась к матери.
— Чего-чего, а решимости у вас не отнимешь, Жак! — заметила та Субрэю. — Заметьте, я вас вовсе не упрекаю, скорее наоборот. Но если об этом проведает мой муж, случится что-то ужасное!
Однако Тоска, вдруг сообразив, что самоубийство было чистой воды надувательством и ее провели, раскричалась:
— Он опять мне наврал, мама! Сделал вид, будто повесился из-за любви! Вот ведь чудовище!
— Не стоит преувеличивать, девочка. Он тебя и в самом деле любит. Но вам надо было объясниться немного раньше, не так ли, мой милый Жак?
— Кому бы могло взбрести в голову, что Тоска изменит мне и выйдет замуж за этого сморчка Санто!
— Это вы мне изменили! И сморчок он или нет, а Санто — мой муж, и он сумеет обеспечить мне спокойную жизнь, о которой я мечтала!
— Посмотрим-посмотрим! Вы со мной еще не покончили, Тоска Мутацци!
— Синьора Фальеро, будьте любезны!
— Для меня вы навсегда останетесь Тоской Матуцци!
Молодая женщина вышла, хлопнув дверью. Доменика закурила, а Жак стал приводить в порядок несколько помятый смокинг.
— Ну и кашу вы заварили, малыш… Вероятно, вы не очень удивитесь, если я скажу, что предпочла бы иметь зятем вас, а не Санто с его уравнениями… Не считая того, что мысль о его тетке приводит меня в содрогание… Но что сделано, то сделано…
— О, развязать можно любой узел!
— Если вы рассчитываете, что Тоска пойдет на развод, то глубоко заблуждаетесь.
— Тогда я убью Санто!
— Это, разумеется, выход, но я бы вам не советовала им воспользоваться. Оставьте кейс в гардеробе и пойдемте в гостиную. Вы войдете со мной под руку, и Лудовико не посмеет ничего сказать.
При виде Субрэя граф Матуцци даже покраснел от гнева, и все с любопытством застыли в ожидании взрыва. Доменика подошла к мужу.
— Лудовико… Я думаю, в такой прекрасный день не должно быть места обидам. Жак пришел принести нам искренние извинения за то, что случилось утром… Надеюсь, вы его простите?
Граф нехотя протянул Субрэю руку. Среди гостей пронесся вздох разочарования. Тоска постаралась уйти подальше от Жака, зато Санто, напротив, искал примирения.
— Я отношу ваши сегодняшние безумства на счет растерянности, Субрэй. Давайте забудем об этом. И предлагаю вам свою дружбу.
— Я ее принимаю, но с одним условием: докажите свое дружеское расположение немедленно.
— Хорошо. А что я должен сделать?
— Покончить с собой!
— Что?!
— Так или иначе, но вы должны исчезнуть раз и навсегда, чтобы мы с Тоской могли исправить глупость, случившуюся из-за вашего дурацкого вмешательства. И вот что, мой бедный друг: зарубите себе на носу, что она никогда вас не полюбит! Я хорошо знаю Тоску, она, уж простите, Санто Фальеро, любит меня!
— Правда?
— Правда!
Молодые люди угрожающе мерили друг друга взглядами, как вдруг Доменика Матуцци, проходя мимо, взяла их обоих под руки.
— Я очень счастлива, что вы так хорошо поладили, — шепнула она, — и не сомневаюсь, что Тоска тоже обрадуется…
Не ответив, Санто ускользнул от дружеской опеки тещи и, решительно направившись к жене, отозвал ее в сторону.
— Что на него нашло? — удивилась Доменика.
— Невыносимый характер!
— Жак, будьте откровенны! Что вы ему наговорили?
— Я? Да ничего… вернее, почти ничего… Просто попросил покончить с собой, чтобы я мог как можно скорее жениться на вдове… Заметьте, это был лишь совет… просьба… Я его вовсе не принуждал. К несчастью, у меня нет такой возможности…
— Жак, когда вы станете серьезным?
— Я и так достаточно серьезен, чтобы чувствовать себя несчастным!
В это время Санто подошел к ним вместе с Тоской. Опасаясь скандала, Доменика увела их в маленькую гостиную.
— В чем дело, Санто? — спросила она зятя.
— А то, что я хочу расставить все точки над «i». Вот этот тип преследует нас с Тоской с самого утра под тем предлогом, что, видите ли, любит мою жену и она якобы тоже его любит. Я хочу, чтобы Тоска ответила ему сама! Может, тогда он наконец поймет и отстанет от нас?
— Опасное дело вы затеяли, Санто, — ввернула Доменика, — и крайне неприятное для всех нас…
— Тем хуже! С этим пора покончить. Ну, Тоска…
Тоска заговорила прерывающимся голосом, не поднимая глаз:
— Будьте благоразумны, Жак… Теперь Санто мой супруг и нас ничто не может разлучить… Я ждала вас достаточно долго… но вы предпочли скакать по горам, по долам! Что ж, продолжайте в том же духе, Жак, а нам с Санто дайте возможность жить тихо и спокойно!
И, повернувшись на каблуках, Тоска убежала. Все были смущены и молчали. Наконец Санто решил закрепить победу:
— Ну, теперь вам все ясно, Субрэй? На вашем месте я бы ушел.
Санто тоже покинул маленькую гостиную, и Жак с Доменикой остались вдвоем.
— Вам очень больно, Жак?
— А вы в этом сомневаетесь?
— Тоска дурочка… Сто раз я ей повторяла, чтобы не торопилась выходить за Санто, но ее так злило ваше молчание… И что вы собираетесь делать теперь?
— Умереть!
Доменика улыбнулась. Этот француз и в самом деле стал истинным итальянцем!
Было уже около полуночи, но с новобрачными и их родней еще оставалось человек двадцать самых близких друзей, и в том числе Субрэй, невзирая на все советы отказавшийся покинуть дом. Он сидел в кресле у двери совершенно один и неотрывно следил глазами за Тоской. А девушка, постоянно чувствуя на себе этот взгляд, все больше и больше нервничала. Вошли двое слуг с подносами, на которых поблескивали бокалы с шампанским, — наиболее стойким гостям предлагалось выпить напоследок за счастье и благополучие новобрачных. Как только слуги ушли, Жак встал и, подходя то к одному, то к другому гостю, начал забрасывать их странными вопросами.
— Простите… — шептал он. — Вы ничего такого не чувствуете?
И всякий раз удивленный гость требовал объяснений:
— Извините, синьор, я не понимаю смысл вашего вопроса…
— Ни жжения в желудке? Ни тошноты? Ни головокружения?
— Вы с ума сошли?
Субрэй с растерянным видом вздыхал.
— Лучше бы я и в самом деле лишился рассудка!
Гости пожимали плечами, полагая, что это глупая шутка, но все же поведение Жака удивляло, и мало-помалу в души ближайших друзей семейства Матуцци закралась легкая тревога. Узнав о маневрах Субрэя, граф заподозрил неладное и, остановив молодого человека посреди гостиной, громко потребовал объяснить причину грубого фарса. Опасаясь худшего, хотя и не вполне понимая, что бы это могло быть, Тоска под руку с Санто подошла поближе к отцу, а следом за ними — и Доменика. Клевавший носом Дино Ваччи протер глаза, не сомневаясь, что благодаря изобретательности француза этот скучный вечер закончится-таки фейерверком. Меж тем граф, хоть и побагровел от бешенства, все же заставил себя говорить спокойно:
— Субрэй! Вы вторглись в мой дом без разрешения, а теперь позволяете себе… Как расценить бестактные вопросы, которые вы осмелились задавать моим гостям?
— Я задавал их для очистки совести…
— И что это значит?
— Меня мучают угрызения…
— Какого рода?
Все окружили хозяина дома и его противника. Последний обратился ко всей аудитории:
— Дамы и господа! Я хочу, чтобы вы знали: я люблю Тоску Матуцци и она меня любит, а за Санто Фальеро вышла по ошибке!..
Подобное отсутствие такта возмутило женщин. Мужчины, тоже несколько шокированные, все же заулыбались. В упрямстве француза чувствовалось нечто глубоко трогательное. Только Лидия Фальеро попыталась было протестовать, но граф остановил ее:
— Прошу вас, дорогой друг, дайте этому господину закончить свой номер, а потом я вышвырну его вон!
— Однако сделанного не воротишь, — все с тем же несчастным видом упорствовал Субрэй. — В отместку я решил умереть — пусть, думал я, Тоска перешагнет через мой труп, отправляясь в свадебное путешествие…
Тоска зарыдала, а граф, не обращая внимания на ее слезы, стал уверять Субрэя, что ему пришла в голову замечательная мысль и он, Лудовико, очень жалеет, что у молодого человека не хватило пороха ее осуществить.
— Да в том-то и дело, — жалобно возразил Жак. — Я как раз предпринял первые шаги…
Все мгновенно насторожились.
— Несколько минут назад я вылил содержимое флакончика с ядом в бокал шампанского, но, прежде чем выпить, на минутку отлучился, а по возвращении обнаружил, что поднос с бокалами исчез. Ну и как же я мог отличить после этого свой бокал от тех, что слуги предложили вашим гостям?
Смешки и шушуканье сразу умолкли, и комнату окутала гнетущая тишина.
— Вы хотите сказать, что кто-то из присутствующих выпил отравленное вами шампанское? — с трудом открывая пересохший рот, выразил всеобщее беспокойство граф.
— Вот именно. Я очень об этом сожалею… Однако, если бокал достался Санто Фальеро…
Не успел Жак договорить, как Лудовико вцепился ему в горло. Доменике пришлось призвать на помощь слуг, и лишь тогда мужчин растащили. Однако две дамы уже упали в обморок — каждая из них не сомневалась, что именно она выпила отраву. Обе жаловались на нестерпимое жжение в желудке. Мужчина лет сорока, побледнев как смерть, рухнул в кресло, умоляя вызвать врача, ибо уже пробил его последний час… Но на него никто не обратил внимания — страх смерти мгновенно обратил в ничто все светские манеры и приличия. Каждый спешил вызвать своего врача, и у телефона началась чуть ли не свалка. Теперь уже семь человек клялись, что чувствуют характерные признаки отравления. Доменика Матуцци в панике металась среди гостей, то успокаивая одного, то утешая другого. Граф Лудовико боролся с охватившей его жаждой убийства. Лидия Фальеро вопила, что надо вызвать полицию. А ее внезапно разбуженный супруг спрашивал, что случилось и не тонет ли корабль.
— Ma gue! При чем тут корабль, Пьетро? Мы же у Матуцци!
— Тогда, значит, пожар?
— Нет… Кого-то отравили!
— Кого?
— Неизвестно!
— А-а-а…
И профессор Фальеро, еще раз убедившись, что никогда не сумеет понять людского поведения, опять погрузился в сон. Санто лез из кожи вон, помогая теще и тестю в безуспешных попытках восстановить спокойствие. А Тоска ошарашенно созерцала то, во что вдруг превратилась ее свадьба. Жаку, на которого больше никто не обращал внимания, удалось подойти к девушке.
— Ну как, дорогая? Хорошенькое начало тихого и спокойного существования, не правда ли?
— Жак!.. Да как вы решились на такое? Убить какого-то несчастного только для того, чтобы отомстить мне! Неужто вы и впрямь чудовище?
Услышав ее слова, проходивший мимо Дино Ваччи расхохотался. Тоска немедленно набросилась на него.
— А вас, дядюшка, это забавляет?
— Девочка моя… только не говори, будто ты хоть на секунду поверила болтовне своего милого…
Взглянув на Субрэя, Тоска поняла, что, как и другие, попалась на удочку. Яростный вопль новобрачной заставил умолкнуть все стоны и жалобы, и даже те, кто уже явственно ощущал дыхание смерти, удивленно выпрямились. А Жак решил, что ему самое время незаметно уйти. В холле его ждал Эмиль.
— Мы наблюдали за этой сценой, месье. Высочайший класс! Вряд ли у наших гостей когда-либо изгладится воспоминание об этом вечере… Однако мы бы посоветовали месье посидеть в укрытии, пока не прекратятся поиски, ибо, судя по звукам из гостиной, месье ждут очень крупные неприятности, если господину графу и его друзьям удастся его найти…
Прежде чем забраться в чулан, радушно предложенный дворецким, Субрэй забрал из раздевалки кейс. Он с легким стыдом признался себе, что совершенно забыл о миссии, которую поручил ему Джорджо Луппо. Но, подумав, что преследователи, должно быть, до сих пор поджидают его в окрестностях Палаццо дель Дженио Сивиле, Жак немного утешился — теперь им недолго ждать! На рассвете он позвонит шефу и скажет, что скоро выйдет из дома, но, вероятно, будет убит, прежде чем достигнет цели, а впрочем, это не имеет особого значения, поскольку жизнь без Тоски… Едва молодой человек успел запереться в чулане, как дверь гостиной распахнулась и в холл вылетели оповещенные Тоской Лудовико Матуцци и его гости. На все расспросы Эмиль ответил, что злой шутник сбежал, не дожидаясь возмездия. Гости, стыдясь своего недавнего поведения, очень холодно попрощались с Матуцци, причем кое-кто даже забыл поклониться хозяину дома.
В особняке еще долго гремели адресованные Жаку угрозы и проклятия графа. Лудовико Матуцци жаждал отомстить обидчику. Но мало-помалу снова воцарилась тишина. Тоска переоделась и, распрощавшись с родителями и Фальеро-старшими, под руку с Санто вышла из дома. Жак уже успел выскользнуть на улицу и, прячась в тени, наблюдал за отъездом своей возлюбленной. Увидев, что новобрачные садятся в его собственную машину, француз едва опять не вмешался в события. Как только они уехали, молодой человек подбежал к Эмилю, все еще стоявшему на тротуаре.
— Вы позволили им взять мою машину, Эмиль?
— Месье нас извинит, но он введен в заблуждение. Его машина стоит чуть поодаль. А синьор и синьора Фальеро уехали в автомобиле, который господин граф подарил им на свадьбу. Он очень похож на машину месье.
В это время мимо них проехал мотоциклист.
— Этот тип уже больше часа вертится вокруг дома, месье… Кого он поджидал и зачем бросился вдогонку нашим молодоженам? Разве что…
— Да?
— Разве что он тоже ошибся, перепутав автомобиль Фальеро с машиной месье?
— А как, по-вашему, зачем я ему мог понадобиться?
— Возможно, это какой-нибудь клиент месье, недовольный качеством макарон?
— Эмиль… вы что, смеетесь надо мной?
— О месье… мы бы никогда не позволили себе ничего подобного! Может быть, месье будет рад узнать, что синьор и синьора Фальеро проведут эту ночь на вилле Ча Капуцци, которую предоставил в их распоряжение синьор Ваччи?
— А с чего вы взяли, будто меня это касается?
— Просто мы подумали, месье, как было бы печально, случись с мадемуазель Тоской беда… по ошибке…
Сначала они ехали молча. Санто старательно вел машину, а Тоске, все еще переживавшей события дня, разговаривать не хотелось. Выехав из центра Болоньи, Фальеро расслабился и закурил, не забыв предложить сигарету жене, но та отказалась.
— Если этот бандит Субрэй поклялся испортить нам свадьбу, то он вполне преуспел, — буркнул молодой человек.
— Жак вовсе не бандит! Он немного экзальтированный, но не более того…
— Вы меня удивляете, Тоска!
— Да поймите же, Санто, он несчастен!
— Ma gue! Это не оправдание! Если каждый начнет изводить чужих невест под тем предлогом, что он ее любит, а она его — нет…
— Довольно бестактно, Санто…
Молодой человек прикусил язык и взял Тоску за руку.
— Простите меня, дорогая… Все эти происшествия совершенно вывели меня из равновесия…
— Вы заметили, что за нами все время следует какой-то мотоциклист?
— Что вы сказали?
— С тех пор как мы выехали с виа Сан-Витале, примерно в сотне метров позади нас все время едет мотоциклист.
— Знаете, Тоска, дорога принадлежит всем и каждый имеет право возвращаться домой, когда ему заблагорассудится…
Девушка промолчала, а Санто, вовсе не испытывавший той уверенности, что хотел показать, стал следить за дорогой в зеркальце. На прямых пустынных виа Сарагоцца и виа Поретанна он прибавил газу и, казалось, оторвался от преследователя, но уже на выезде из Казалеччио тот снова катил в сотне метров позади. Санто искоса поглядел на свою спутницу — Тоска улыбалась. Тут до него наконец дошло.
— У Субрэя есть мотоцикл? — сухо осведомился он.
— Возможно…
— Я уверен, что это он нас преследует!
— Не исключено… — с трудом удерживаясь от смеха, ответила Тоска. — Он достаточно безумен для этого…
Молодой муж не выдержал:
— И вас это смешит? Что ж, клянусь, ваш Субрэй недолго будет действовать мне на нервы!
Маленькая деревушка Торичелла спала, и даже рев машины Фальеро никого не разбудил — в окошках не вспыхнуло ни огонька. Дорога шла в гору. Наконец они добрались до Мольо и свернули на дорогу, ведущую к Ча Капуцци. Мотоциклист по-прежнему следовал за ними.
— Ну, теперь вы убедились? — сердито бросил Санто.
— Это вы отказывались верить, что нас преследуют!
Неожиданно ночную тишину разорвал резкий хлопок. Фальеро выругался.
— Не хватало только, чтобы машина сломалась!
— А вы уверены, что это машина?
— Что же еще?
Послышался еще один хлопок, потом другой, и по заднему стеклу вкруговую расползлись трещины. На сей раз не оставалось никаких сомнений.
— Ma gue! — не веря своим глазам, воскликнул Санто. — Да ведь он стреляет! Этот дурак нас убьет!
Потрясенная Тоска не знала, что ответить. Ее муж резко затормозил и выскочил из машины, прихватив с собой разводной ключ.
— Раз ему так надо поговорить — пожалуйста! Пригнитесь, Тоска.
Мотоциклист приближался. Санто загородил дорогу, но тот, не останавливаясь, выстрелил в упор. И промахнулся, ибо в тот самый миг ангел-хранитель Санто Фальеро подбросил камень под самое колесо мотоцикла, и Майку Мортону пришлось резко вильнуть в сторону. Это и спасло жизнь мужу Тоски. Мортон исчез в ночи, а Санто, вцепившись в машину, чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Ни разу еще он не видел смерть так близко! Жена пыталась утешить несчастного, но он, ничего не видя и не слыша, глухо бормотал:
— Убийца… это убийца… убийца…
Тоска протерла ему виски одеколоном.
— А вы знаете, это был вовсе не Жак!
— Вы уверены?
— Этот парень гораздо выше и толще!
Санто схватился за голову:
— Dio mio! Раз даже совсем незнакомые люди пытаются меня прикончить, вы очень скоро овдовеете, Тоска!
— Не стоит так нервничать, Санто…
— Мне бы очень хотелось сохранить спокойствие… но меня же пытались убить! По-моему, есть из-за чего волноваться, разве не так?
Они снова сели в машину и до конца пути не обменялись ни словом. Тоска думала, что спокойное существование, которого она так страстно желала, начинается очень неудачно.
Пожалуй, трудно найти лучшее место для медового месяца, чем вилла Дино Ваччи. Она стоит на отшибе, окруженная густыми и высокими деревьями, а в шуме ветвей ухо итальянца всегда умеет улавливать тончайшее дыхание гармонии. Да, в этом гнездышке влюбленные могли наслаждаться счастьем вдали от нескромных глаз. На первом этаже — гараж и мастерская, где дядя Дино любил иногда повозиться. Весь второй этаж опоясывал деревянный балкон, выходивший прямо в сад — довольно запущенный и заросший. Журчание воды, падающей в бронзовую вазу, звонко отдавалось в тишине ночи. Здесь было так хорошо, что Санто наконец пришел в себя.
— Тоска… забудем обо всех недавних неприятностях и подумаем лишь о нашем счастье…
В ответе жены молодой человек не почувствовал особого воодушевления, но настаивать не стал, а, выпустив Тоску, поехал в гараж. Молодая женщина поднялась на балкон и, созерцая ночной пейзаж, призналась себе, что все было бы во сто крат прекраснее, окажись рядом Жак. Но скоро к ней присоединился Санто, которому не терпелось обнять жену и вместе с ней войти в дом. Они проследовали в гостиную. Дверь слева вела на кухню, справа — в ванную, а в глубине дома были еще две комнаты. Санто включил свет и восхищенно присвистнул.
— А он умеет жить, ваш дядя Дино!
Тоска растроганно подумала о «паршивой овце» семейства. Дино и в самом деле не походил ни на кого другого и благодаря щедрости сестры жил по своему вкусу. Здесь все дышало негой и ленью, и, опустившись в большое кресло, молодая женщина вдруг подумала, какую сильную волю надо иметь, чтобы покинуть этот райский уголок и запереться в кабинете или лаборатории. Разумеется, Санто этого не понять… Для него главное — работа, и Тоска не сомневалась, что уже завтра его потянет к любимым исследованиям.
— А вы знаете, что уже очень поздно, моя дорогая?.. По-моему, нам лучше всего лечь…
Но Тоска явно не спешила.
— Здесь так хорошо…
— Не спорю, но…
Санто смешался и умолк. Однако молодая женщина была ему благодарна за молчание, пусть даже вынужденное.
— Тоска… может, я и не такой пылкий влюбленный, о каком вы мечтали, но я вас очень люблю… очень…
Неловкость мужа тронула Тоску.
— Я не умею говорить… да и никогда не был силен ни в речах, ни в… романтизме. Когда живешь среди цифр и формул, привыкаешь выражаться так же сухо, как учебник… Я отлично понимаю, что сейчас это не совсем то, что нужно… Но могу вам твердо обещать, Тоска, я буду хорошим мужем…
Молодая женщина смущенно взяла его за руки. Сейчас она не сомневалась, что сделала правильный выбор. Фантазии Жака уместны лишь весной, а ведь есть еще лето, осень и зима… особенно зима, и она приходит очень быстро, гораздо быстрее, чем обычно думают. Разве женщина может надеяться удержать Субрэя возле домашнего очага? А вот Санто прочно усядется там рядом с ней в тапочках, покуривая трубку… Не блеск, конечно, но зато крепок и надежен, а будущим детям лучше иметь папу, на которого всегда можно положиться.
— Мы будем счастливы, Санто, — сказала Тоска.
Чувство трепетного сожаления превратилось в легкую дымку, но молодая женщина надеялась, что со временем оно окончательно растает. Тоска встала.
— Пойду приведу себя в порядок… подождите минутку.
— Я думаю, дядя Дино позаботился оставить в холодильнике бутылку шампанского… Может, выпьем по бокалу… на сон грядущий?
— Договорились…
Тоска вошла в спальню. Дядя Дино повсюду расставил букеты цветов. На столике она с удивлением заметила прислоненный к вазе из Урбино конверт. Внутри лежало письмо от дяди Дино.
«Моя дорогая племянница, когда ты прочитаешь это письмо (видишь, я начинаю совсем как в романах!), ты будешь уже не той маленькой девочкой, которую я пытался развлекать целых двадцать лет. От всего сердца желаю тебе счастья. Не сердись, но, честно говоря, я не очень в это верю. Опыт подсказывает, что невозможно радоваться, живя с одним, а думая о другом. Надеюсь, ты сумеешь меня переубедить. В то время как ты распечатаешь конверт, я буду лежать у себя в комнате и ломать голову, под каким благовидным предлогом завтра с утра выманить у твоей мамы немного денег. Помолись за старика-дядю, чтобы Небо послало мне озарение. Обнимаю тебя и только тебя, потому как мой новый племянник мне решительно не нравится. Очень скучный тип. Он напоминает мне отличников, которых мне вечно ставили в пример, пытаясь отравить мою ленивую юность. К счастью, я этого не допустил!
Дино».
Милый дядя Дино! Такой добрый и совершенно лишенный морали! Разумеется, Санто — совсем не тот человек, которым он мог бы восхищаться… Уж он-то предпочел бы Жака… И Тоска сердито разорвала письмо старого холостяка. Надо же чтобы в тот самый миг, когда ей удалось больше не думать о французе, о нем снова напомнили! И, несмотря на все цветы и нежную заботу, Тоска рассердилась на дядю, тем более что в глубине души отлично понимала, что он прав.
Облачившись в воздушные одежды, купленные матерью, и накинув халат (подарок дяди Дино — но тоже, конечно, оплаченный Доменикой), Тоска вдруг сообразила, что Санто слишком долго не несет обещанное шампанское. Право же, молодого супруга трудно обвинить в торопливости! Разве что его робость… деликатность… Возможно, смутное ощущение, что он занял чужое место, немного парализует Санто… При мысли, что молодой человек сидит в гостиной и тщетно ждет призыва, на губах Тоски мелькнула жалостная улыбка. Что ж, пора с этим покончить и навсегда выкинуть Жака из головы. Она вытерла слезы, слегка припудрила покрасневшее лицо и, заставив себя улыбнуться, решительно вышла в гостиную. Никого! Немного поколебавшись, молодая женщина подумала, что ее муж на кухне и никак не может открыть бутылку шампанского. Она толкнула дверь и остолбенела, не в силах даже крикнуть. Санто сидел, крепко привязанный к стулу, растрепанный и с подбитым глазом. Судя по всему, молодой человек временно утратил какой бы то ни было интерес к реальности. Наконец, вновь обретя дар речи, Тоска вскрикнула: «Санто!» — и бросилась было к мужу с похвальным намерением избавить его от пут. И в тот же миг ей на плечо опустилась чья-то рука. Синьора Фальеро обернулась и увидела высокого плотного мужчину — очевидно, того самого мотоциклиста, который чуть не убил ее мужа. Он еще имел наглость улыбнуться Тоске, прежде чем она без сознания повалилась на пол.
Придя в себя, молодая женщина не сразу сообразила, что происходит. Тоска, как и ее муж, сидела на кухне, привязанная к стулу, а этот ужасный тип смотрел на нее с улыбкой, что, впрочем, не мешало ему крепко сжимать в руке револьвер.
— Ну, синьора, вы наконец снова с нами?
Тоска пожала плечами, не удостоив его ответом. Здоровяк захохотал и подошел к Тоске. Лицо его вдруг показалось ей зловещим.
— Мне уже пришлось малость встряхнуть вашего супруга… И я взгрею его еще раз, если вы немедленно не скажете, где он!
— Кто?
— Субрэй!
— Субрэй?
Здоровяк угрожающе выпрямился.
— Прикидываться бесполезно. Я думал, вы умнее. Ну, раз вам по душе эта игра… как говорится, на вкус и цвет… верно?
Он повернулся к Санто:
— Может, вы решились говорить, синьор Фальеро?
Вид бедняги Санто с подбитым глазом внушал жалость.
— Но откуда же мне знать, где Субрэй? — с отчаянием в голосе простонал он.
— Жаль…
И незнакомец изо всех сил начал бить Санто по лицу. Голова несчастного моталась под ударами, а по щекам безостановочно текли слезы.
— Бандит! Трус! Убийца! — кричала возмущенная Тоска.
Гигант повернулся к ней:
— А ну, крошка, спокойно! Не то вконец рассержусь! Если хотите, чтобы я оставил в покое вашего мужа, быстро признавайтесь, где Субрэй!
— Но, клянусь вам, мы не знаем! Это наше свадебное путешествие… По-вашему, мы могли прихватить его с собой?
Незнакомец покачал головой, словно отец, удивленный упрямством своего чада.
— Ну, пеняйте на себя… Я еще немножко поработаю с синьором, а коли он не перестанет артачиться, придется всерьез потолковать с вами, синьора… Надеюсь, муж вас любит и постарается избавить от крайне неприятных минут и скажет мне, наконец, где этот проклятый тип. Понятно?
— Нет! — взревел Санто.
Мучитель пожал плечами:
— Как хотите…
Он уже занес руку, намереваясь ударить Фальеро, как вдруг повелительный голос приковал его к месту:
— Руки вверх, Майк! И если бы вы посмели тронуть ее, я бы уже выстрелил!
При виде Жака, появившегося в дверном проеме, сердце Тоски учащенно забилось. Субрэй тоже держал в руке револьвер. Но молодая женщина не пыталась понять, что значит все это безумие, она была просто счастлива. Тот, кого француз назвал Майком, немного поколебался, но, как старый служака, умеющий вовремя признать поражение, выполнил приказ и медленно обернулся. Жак забрал у него револьвер, быстро обыскал и, убедившись, что противник обезврежен, позволил опустить руки.
— Итак, Мортон, решили поохотиться?
Тоска нервно рассмеялась.
— О Жак! Это сумасшедший, да?
— Сумасшедший? Вы слышали, Мортон?
Тот пробормотал что-то невразумительное, а молодая женщина продолжала расспрашивать:
— Должно быть, сбежал из какой-нибудь клиники?
— Дорогая Тоска, позвольте представить вам Майка Мортона, агента разведки Соединенных Штатов Америки.
— Разведки?..
— А с какой стати этот здоровенный болван набросился на нас? — сердито буркнул Санто.
— Ну, дорогой мой… Вот что, Майк, освободите-ка синьору от веревок…
Гигант склонился над пленницей, но, вместо того чтобы развязать узлы, подхватил ее вместе со стулом и швырнул в Жака. Маневр застал француза врасплох — он упал, однако не выпустил из рук револьвера и выстрелил. Лежащие у него на груди Тоска и стул помешали прицелиться, и невредимый Мортон удрал. Вскоре треск мотоцикла убедил всех, что американец больше не жаждет общения. Субрэй с трудом выпрямился, развязал веревки и высвободил Тоску. Молодая женщина плакала, и Жак в утешение нежно обнял ее и поцеловал.
— Субрэй! — завопил Санто.
— О, простите, я совершенно забыл, что она ваша жена.
— Развяжите меня!
— Сначала попросите повежливее, приятель.
— Развяжите!
— И не подумаю.
Взяв Тоску на руки, Жак отнес ее в спальню, уложил на кровать и закрыл дверь, чтобы не слышать доносившиеся из кухни крики Санто.
— Жак, помогите мне подняться… это неприлично — так лежать, когда вы тут…
Субрэй взял ее за руки и так резко потянул к себе, что молодая женщина упала ему на грудь. Он сжал ее в объятиях.
— Тоска, дорогая моя…
— Нет-нет! — отбивалась она. — Вы забыли, что я замужем?
— Это ошибка…
— Неважно… Я синьора Фальеро. Оставьте меня!
— Тоска, я вас люблю сегодня, как любил вчера и как буду любить завтра… Я не отдам вас Санто!
— Слишком поздно, Жак…
— Я никогда не откажусь от вас, Тоска, особенно теперь, когда уверен в вашей любви!
Субрэй снова прижал молодую женщину к себе. И опять она вырвалась.
— Вы с ума сошли! В день моей свадьбы! О Боже мой!..
— Что случилось?
— Мой муж! Я забыла о муже! Что он может подумать!
— Нетрудно догадаться…
— Быстро идите и освободите его! Это… это просто гнусно с моей стороны… Мне… мне стыдно!
— Но я вовсе не хочу освобождать Санто! Иначе он начнет отравлять нам существование…
— Ладно, я пойду сама!
— Это не помешает ему раздумывать над тем, что помешало вам прийти раньше!
— Жак… прошу вас, помогите мне.
— Чтобы я помог вам соединиться со своим соперником? Честное слово, это уж слишком!
— Это не ваш соперник, а мой муж!
Сидя на стуле, к которому он был привязан, Санто исходил бессильной яростью. Как смеет Тоска так себя вести? Они ушли уже добрых десять минут назад, а его оставили связанным в нарушение всех законов морали и справедливости. Санто рисовал в своем воображении самые страшные планы отмщения… Чувство собственного достоинства мешало ему позвать на помощь, но он в конце концов уже решился плюнуть на гордость, как вдруг снова явился Субрэй.
— Простите, старина, мы заставили вас ждать… Но нам надо было так много сказать друг другу…
— Сволочь!
— Ну-ну, Санто… Разве такие речи подходят молодожену?
— Я убью вас, Субрэй!
— Вас повесят, и Тоска станет вдовой! Пожалуй, при таком раскладе я способен воскреснуть вам назло!
Продолжая так болтать, Субрэй разрезал веревки, которыми был связан Фальеро. Едва освободившись, тот изо всех сил ударил француза по лицу. Последний, никак не ожидая подобного нападения, кубарем покатился в угол, сбив по дороге стоявшее на холодильнике радио. Не давая времени опомниться, Санто налетел на Жака и стал молотить того куда ни попадя. Шум привлек Тоску. Заглянув на кухню, она закричала от ужаса. Этот вопль и погубил ее мужа. Пока он оборачивался поглядеть, что происходит, Жак выпрямился и, как только снова увидел повернутое к нему лицо Фальеро, нанес ему короткий прямой удар в челюсть. Санто сшиб корзину с овощами и приземлился среди морковки и капусты. Но за внешней вялостью скрывался лихой боец. Санто снова ринулся в бой, и очень скоро стало казаться, что в кухне дяди Дино похозяйничал тайфун. Впрочем, оба противника, не обращая внимания на такие мелочи, продолжали вдохновенно колотить друг друга. Субрэй умел драться и испытывал своего рода садистское удовольствие, разделывая под орех физиономию соперника. Один глаз Санто еще до того подбил Майк, и вторым он почти ничего не видел, поскольку из рассеченной брови хлестала кровь. Губы у него распухли, нос раздулся и кровоточил, и, несмотря на всю свою стойкость, Фальеро оборонялся из последних сил. В сущности, он держался на ногах лишь сверхъестественным усилием воли. У Субрэя тоже текла кровь по поврежденной скуле, и ему пришлось выплюнуть один зуб. Тоска, остолбенев от страха, молча вопрошала себя, неужели мужчины и вправду прикончат друг друга. Она попыталась было вмешаться, но в пылу сражения противники плохо соображали, и Тоска получила предназначавшийся Жаку удар под дых, села на пол и долго ловила ртом воздух. Теперь она замерла в легком оцепенении, почти ничего не соображая, и лишь повторяла про себя, что бывают, конечно, всякие брачные ночи, но уж эта наверняка самая из ряда вон выходящая…
Наконец, получив короткий удар левой, Фальеро упал и больше не смог подняться. Жак умылся и вытер слегка распухший нос.
— А крепкий парень этот муж, — признал он.
— Я никогда не прощу вам… — без всякого выражения заметила Тоска.
— Вы что ж, хотели, чтобы я позволил себя избить?
— И зачем вы сюда пришли!
— У вас короткая память, дорогая моя. По-моему, когда я появился, у вас обоих был довольно-таки бледный вид.
— И все из-за вас! Опять-таки из-за вас! Этот американец набросился на нас только по вашей вине!
— Я же вас предупреждал, что, пока я жив, можете поставить крест на спокойном существовании!
Тоска горестно воздела руки к небу.
— Но в конце-то концов, почему я не имею права на покой, как все люди? Все мамины подруги вспоминают о дне свадьбы как о чем-то прекрасном, и я надеялась на такое же счастье. Но мое бракосочетание в мэрии заканчивается скандалом, венчание в церкви — дракой, брачная ночь начинается эпизодом из детективного романа, а под конец, вместо того чтобы заниматься мною, мой муж дерется, как какой-нибудь бандит, и я превращаюсь в сиделку! И вы находите, что это нормально, справедливо?
— Не более разумно и справедливо, чем бросать мужчину, которого любишь, и выходить замуж за другого!
— А кто вам сказал, будто я вас люблю?
— Да вы, моя дорогая, и никто иной!
— Уходите, Жак! Умоляю вас, уходите или я сойду с ума!
— А кто позаботится о нем?
— Я!
— А если после того, когда я уйду, вернется американец?
— Но не можете же вы оставаться с нами всю ночь?
— Почему бы нет?
— Это… это безумие… совершеннейшее безумие…
Субрэй указал на все еще лежащего без чувств Фальеро:
— К тому же, уверяю вас, при его нынешнем состоянии уже не важно, тут я или нет.
Они отнесли Санто в спальню и уложили на кровать.
— Интересно, так я и буду все время нянчиться то с одним, то с другим из вас? — пробормотал Жак.
— Нянчиться! И у вас хватает нахальства…
В ближайшие четверть часа они по очереди меняли компрессы на лице Санто и по мере возможности старались остановить кровотечение. Как только раненый начал подавать признаки жизни, Тоска взяла Жака за руку.
— Вам лучше исчезнуть, прежде чем он откроет глаза…
— Подумайте хорошенько, Тоска. Не могу же я вас оставить одну с человеком, который, в случае чего, не сумеет вас защитить?
— Мне все равно. Уезжайте!
— Ладно… воля ваша.
Уступчивость молодого человека принесла Тоске облегчение, но в то же время немного задела. Жак поцеловал ей руку.
— Спокойной ночи, дорогая. Желаю вам приятных снов.
Дать бы ему пощечину!
Карабинер Силио Морано, дежуривший в ту ночь в полицейском участке Мольо, мирно дремал. Услышав телефонный звонок, он вздрогнул и снял трубку.
— Полицейский участок Мольо, — сонно проговорил он. — Вас слушают… Погодите… погодите… где вы сейчас?..
Слушая собеседника, Силио Морано все шире открывал глаза.
— Дочь графа Матуцци… на вилле синьора Ваччи… Что? Вооруженный налет?.. Но… но кто же вы?.. Что?!! Один из налетчиков, мучимый раскаянием?.. Да вы что, издеваетесь надо мной?!!
Карабинер сердито швырнул трубку. Попадись ему только этот глупый шутник — уж он устроил бы ему веселую жизнь! Морано хотел еще немного вздремнуть, но так и не смог. А вдруг тот тип сказал правду? Силио слыхал о графе Матуцци, а Дино Ваччи — вообще свой человек в Мольо. Может, надо позвонить шефу, сержанту Коррадо? Как бы не прослыть дураком… но с другой стороны…
Тем временем Жак, не сомневаясь, что его звонок всполошит местные власти, спрятался в саду и незаметно наблюдал за виллой. Молодой человек совсем не был уверен, что охотники за его кейсом не явятся сюда еще раз.
Санто очень медленно приходил в себя, но, едва к нему снова вернулась способность что-либо соображать, в здоровом глазу сверкнул дикий огонь. Молодой человек попытался сесть.
— Где он?
Тоска положила ему руку на лоб и заставила снова лечь.
— Уехал… Вам больше не о чем волноваться.
— Я подам на него в суд — пусть посидит в тюрьме! И как вы только могли увлечься подобным субъектом?
— Не будем об этом, Санто, прошу вас!
— Однако вы не можете не признать, что по милости этого типа у нас престранная брачная ночь?
— Да, конечно… Но в какой-то мере это и моя вина, и я прошу у вас прощения…
— Нет-нет! Мне самому следовало потребовать его ареста еще в мэрии!
— Он потерял голову…
— Ах вот как? Теперь вы его защищаете?
Вне себя от возмущения, Санто снова распрямился, и на сей раз ему никто не помешал сесть.
— Жак любит меня и страдает… Поставьте себя на его место!
— Может, для того, чтобы он мог занять мое?
— О Санто!
— Простите меня, дорогая… но я в таком бешенстве, что ничего не соображаю… Дайте мне, пожалуйста, зеркало, которое стоит вон там, на комоде.
Тоска молча выполнила просьбу.
— Ma gue! — простонал Санто, увидев свое отражение. — Во что он меня превратил, этот убийца! Я отвратителен! Мерзок!
— Да нет… нет… — без особой уверенности в голосе постаралась успокоить его Тоска.
Фальеро схватился за голову.
— Ну как я смогу говорить вам о любви с такой-то физиономией? Мне же самому на себя тошно смотреть…
— Не имеет значения… Вы мне завтра все скажете… И вообще у нас вся жизнь впереди, так что еще успеем поговорить о любви.
— Вы чудесная девушка, Тоска! А что, если нам все-таки выпить ту бутылку шампанского?
Мучимый сомнениями, карабинер Силио Морано никак не мог решить, как ему поступить. В конце концов, поскольку карабинеры — как-никак элитная часть полиции, да и сам Морано не был лишен природного великодушия, он счел, что лучше прослыть дураком, чем оставить без помощи людей, которые, возможно, в ней нуждаются, особенно если эти люди находятся в родстве с графом Матуцци. И Морано стал звонить шефу.
Сержант Карло Коррадо мирно спал рядом со своей супругой Антониной, как и положено человеку, чья совесть не обременена никакими волнениями. Антонине снилась родная Тоскана. Она видела себя юной пастушкой, и за ней ухаживали пастухи, одетые в форму карабинеров. Все они играли на свирелях военный марш. И вдруг один из пастушков прижал свирель к самому ее уху и стал играть так назойливо, что Антонина рассердилась и… открыла глаза. Она лежала в супружеской постели, а рядом надрывался телефон. Матрона сняла трубку.
— Pronto?
— Это вы, синьора Коррадо? Говорит Морано, ваш покорный слуга… Тысячу извинений, что тревожу вас в такое время, ma gue! Мне очень нужно поговорить с сержантом.
— Это срочно?
— Более того, дело серьезное.
— Милостивый Иисусе! Это хоть не опасно?
— У нас такая работа, синьора, что разве можно знать заранее, где и когда нарвешься…
Тон карабинера испугал Антонину даже больше, чем слова.
— Потерпите минутку, — дрожащим голосом проговорила она, — его надо будить с осторожностью, а то как бы опять не разыгралась мигрень…
— Буду ждать с превеликим почтением, синьора, и еще раз — тысяча извинений!
Антонина включила свет и с такой же любовью, как в день свадьбы, посмотрела на своего красавца-сержанта. Карло спал на спине, и жена могла вволю любоваться его профилем. Антонина с умилением заметила, что при каждом выходе кончики его усов шевелятся, и ей, неизвестно почему, захотелось плакать. Ласково и осторожно она погладила по щеке мужа. Наконец, почувствовав более настойчивое прикосновение, Карло приоткрыл сначала один глаз и потом уставился на супругу.
— Карло, любовь моя… — прошептала она.
Сержант повернулся к ней лицом:
— Что это на тебя нашло в такой час, Антонина?
— Тебя зовет к телефону Морано…
— Морано? Дай-ка мне трубку!
Антонина молча выполнила приказ, но из-за слишком короткого провода сержант мог разговаривать по телефону, только лежа поперек жены.
— Ну, Морано, что это еще за странный бзик? — рявкнул он начальственным тоном. — Нарушить сон старшего по званию! И вам не страшно, а? Что там еще стряслось?
Карабинер сообщил о полученном предупреждении, но о собственных опасениях умолчал. Для начала сержант осведомился, уж не вздумал ли Морано подшутить над начальством, и предупредил о целой серии взысканий, ожидающих его, если он и в самом деле захотел позабавиться. Несчастный призвал святых покровителей родной деревушки Гаруньяно подтвердить искренность и чистоту его намерений.
— В таком случае вы просто дурак, Морано, а дурак не имеет права носить форму карабинера! — отрезал сержант.
Силио чуть не заплакал.
— Ma gue, сержант… — жалобно пробормотал он. — Я хотел только добра… все-таки дочь графа Матуцци… меня это поразило…
— Что? Граф Матуцци? А он-то тут при чем?
Морано с ужасом понял, что совершенно забыл сообщить шефу о временных обитателях виллы, и залопотал с такой скоростью, что сержант вообразил, будто в Ча Капуцци разыгрывается политическая драма и Лудовико Матуцци только что зверски убит шурином.
— Ни слова больше, Морано! Наступило время не говорить, а действовать! Пусть Гринда немедленно заменит вас на посту, а сами не мешкая приезжайте за мной на джипе. Исполняйте!
Сержант повесил трубку и погрузился в размышления, даже не отдавая себе отчета, что все еще лежит поперек Антонины.
— Антонина… Случилось нечто ужасное! Убитые — из самого высшего света! Тут нужны и такт, и решимость! А значит, дело как раз для меня!
Не получив привычного одобрения супруги, Карло удивленно поглядел в ее сторону — лицо Антонины посинело. Сообразив наконец, что он ее чуть не задушил, Карло вскочил, спрыгнул с постели с той юношеской живостью, которая всегда так восхищала дарованную ему Господом спутницу жизни, и бросился приводить ее в чувство.
— Антонина!.. Светоч моих очей!.. Горе мне, я чуть не погубил тебя!
Синьора Коррадо окинула супруга нежным, хотя все еще довольно затуманенным взглядом.
— Ты и вправду тяжеловат, мой Карло!
— Но почему ты ничего не сказала?
Антонина молитвенно сложила руки.
— Ах, ты такой красавчик, когда отдаешь распоряжения!
У Санто так болели разбитые губы, что он лишь с большим трудом выпил бокал шампанского. Он попробовал было улыбнуться своей молодой жене, но получилась ужасающая гримаса.
— Тоска миа, вы не думаете, что нам пора отдохнуть?
— Мне немного страшно, Санто… После всего, что случилось, с тех пор как мы приехали… А вдруг возле виллы прячутся еще какие-нибудь типы?
— Зачем?
— Не знаю… Но, по-моему, мы уже достаточно натерпелись, чтобы не пытаться найти логическое объяснение…
Фальеро уже вполне пришел в себя.
— Подождите меня здесь, Тоска, — сказал он, вставая. — Я хочу убедиться, что в саду никого нет.
— Вы оставляете меня одну?
— Мало ли что, в этой комнате вам будет гораздо безопаснее.
— И вы собираетесь голыми руками справиться с вооруженным бандитом?
— Да что вы, у меня тоже есть револьвер!
Фальеро извлек из чемодана «беретту».
— Нам с дядей дали разрешение носить оружие, и после кражи документов я с ним не расстаюсь. Эх, был бы у меня при себе револьвер час назад… Я скоро вернусь, дорогая…
У Тоски не было сил спорить. Вот уж она не думала, что ее замужество может вызвать подобные осложнения! Ладно бы еще Жак, а то насилие, револьверы, выстрелы, раны, угрозы! Нет, так продолжаться не может! Это просто чудовищно! Завтра же Тоска вернется в родительский дом и поселится с мужем там. Под защитой сурового Лудовико и нежной Доменики ей будет гораздо спокойнее.
Санто осторожно крался по саду, прислушиваясь к каждому шороху и не спуская пальца с курка. Жак, сидевший за газоном, видел, как его счастливый соперник вышел из дома, и стал с удивлением раздумывать, что тот замышляет. Любопытство заставило его высунуться из укрытия. Санто заметил какую-то тень и тут же выстрелил. Пуля просвистела у самого лица ошарашенного Жака, а вторая ударила в бронзовую вазу, и та отозвалась долгим обиженным звоном.
— Это я, Фальеро! — крикнул француз.
В ответ Санто еще дважды спустил курок, и Жак остался в живых лишь благодаря хорошей реакции — он вовремя успел броситься на землю. Похоже, этот кретин всерьез задумал его прикончить! Субрэй в свою очередь тоже выстрелил. Правда, он хотел лишь утихомирить Фальеро и пальнул далеко в сторону.
Тоска зажала зубами носовой платок, с ужасом прислушиваясь к грохоту выстрелов.
По приказу Коррадо карабинер остановил джип.
— Вы слышали, Морано?
— Да, сержант…
— Как, по-вашему, что там такое?
— Выстрелы, сержант!
— Я тоже так думаю. Смертоубийство продолжается! Вам выпал случай покрыть себя славой, Морано!
— Мне, сержант?
— Да, вам, карабинер! Было бы несправедливо лишить вас такой блестящей возможности отличиться! И можете не благодарить меня — это вполне заслуженный вами знак доверия.
Карабинер Силио Морано испытывал сейчас к своему шефу что угодно, только не благодарность. И еще никогда родная деревушка Гаруньяно не казалась ему столь далекой.
Жаку все же удалось ускользнуть от взбесившегося Санто, хотя тот, вероятно для очистки совести, выпустил последнюю пулю в том направлении, где исчез француз.
Морано остановил джип метрах в двадцати от въезда на виллу.
— Ну, сержант, что мы будем делать, а?
— С ружьем наизготовку вы проникнете в сад и медленно пойдете к дому. А я вас прикрою.
— Вы… вы не думаете, сержант, что лучше б нам идти рядом…
— А если с вами что-нибудь случится, Морано, кто сообщит, что вы пали жертвой долга?
Тоска так изнервничалась, что при виде Санто едва не закричала.
— Что означает вся эта стрельба?
— Там кто-то бродил… и мы стреляли друг в друга… не знаю, удалось ли мне попасть в цель.
— Надеюсь, это по крайней мере не Жак?
— Безусловно нет… И позвольте заметить вам, Тоска, что ваша забота об этом типе меня удивляет. Между прочим, в меня тоже стреляли!
— Ох, я уже совсем запуталась! Но одно я знаю точно — это что не останусь здесь больше ни на минуту!
— И куда же вы хотите ехать?
— К папе!
Карабинер, стараясь как можно осторожнее переставлять ноги, продвигался по саду. В горле у него пересохло, живот сводило судорогой, а колени подкашивались. Приняв вазон за притаившегося врага, Морано чуть не выстрелил. А позади на почтительном расстоянии за ним следовал сержант с револьвером в руке. Он наблюдал за своим подчиненным не сводя с него глаз.
Тоска и ее муж закрыли чемоданы, выключили свет и, распахнув дверь, дружно отпрянули: на пороге стоял карабинер и целился в них из ружья!
— Не двигайтесь — или я стреляю! — крикнул он.
Тоска и ее муж недоуменно смотрели на неизвестно откуда взявшегося карабинера. Добродушная румяная физиономия Силио выражала полное ликование.
— Вы можете идти сюда, сержант, я их поймал! — слегка повернув голову, крикнул Морано.
Недоверчиво поглядывая по сторонам, сержант Коррадо вошел в комнату, но при виде Тоски распрямил грудь колесом и лихо разгладил усы.
— Ну, попались в ловушку, а? — осведомился он. — Думали потихоньку смыться, да? Но вы не учли Коррадо!
Карабинер Морано слишком гордился совершенным подвигом, чтобы сразу вернуться к своей обычной робости, поэтому он осмелился напомнить о своем существовании:
— И меня, сержант!
Карло испепелил подчиненного высокомерным взглядом.
— Вы только рука, а голова — я. Никогда не забывайте об этом, Морано. И все, что вы делаете, сначала я продумал, вот так! Ясно?
— Ясно, сержант…
И Морано понял, что еще не пришел тот день, когда он сможет похвалиться медалью перед друзьями из Гаруньяно. Но Коррадо уже не обращал на него внимания, а снова повернулся к пленникам.
— Где жертвы?
— Жертвы?! — взорвался Фальеро. — Да мы и есть жертвы!
— Только не говорите этого мне, синьор! — фыркнул сержант. — Все преступные уловки я знаю наизусть! Вы убили, спрятали трупы и собирались улизнуть. Но тут появился я и с беспримерной отвагой, с полным презрением к опасности, на которое способны лишь карабинеры, эти аристократы полиции, преградил вам дорогу! Жаль, что тут не оказалось хотя бы одного-двух журналистов, а? Ma gue! Безвестность не подобает верному долгу солдату!
Бледный от злости Санто перебил тираду сержанта:
— Может, хватит?
Сержант вздрогнул. Потрясенный Силио — подумать только, какой-то штатский смеет так разговаривать с его шефом! — уронил ружье. Прогремел выстрел, и пуля засела в спинке кровати. Все переглянулись, осознав грозившую им опасность.
— Карабинер… — только и смог пробормотать Карло.
Пристыженный Морано подобрал ружье.
— Извините, сержант…
— А если бы вы меня убили, дурак? У кого бы вы просили прощения? У моего трупа?
Увидев на тумбочке телефон, Коррадо подбежал и быстро набрал номер.
— Алло! Антонина!.. Это твой Карло… Что здесь творится!.. Я лишь чудом избежал смерти! Но небо не пожелало лишить тебя супруга, мой ангел! Я просто хотел тебя успокоить… Иди, ты можешь спать, бедняжка, а я должен выполнить свой долг! Что? Ты не спала? Что ж, жена солдата должна стойко выносить постоянную тревогу! Да-да, обещаю… Я буду достоин тебя! И, если того пожелает Господь, мы скоро увидимся! А?
Разъяренный Санто схватил Коррадо за руку:
— Да сколько же можно?!
— Спокойно! Покушение на сержанта карабинеров при исполнении служебных обязанностей обойдется вам очень дорого! Где трупы?
— Какие трупы?
— Несчастных, которых вы злодейски убили! Например, графа Матуцци…
— Как? Мой отец убит? — вскрикнула Тоска.
Коррадо посмотрел на нее:
— Ваш отец? А кто вы такая, синьора?
— Тоска Фальеро, дочь графа Матуцци.
— Так… А это?
— Санто Фальеро, мой муж.
— Ах вот как… тогда, значит, ошибка вышла… А ежели человек согрешит по неведению, это ведь всегда можно уладить, правда? Но где же синьор Ваччи?
— В Болонье, он оставил нам свою виллу на несколько дней.
— Ага…
Сержант повернулся к Силио.
— Боюсь, нам придется объясниться, Морано, — тихо проговорил он, но за внешней мягкостью скрывалась воистину необъятная злость.
— Вы что-то сказали, синьора? — спросил он Тоску.
— Мы поженились только утром, сержант, и это наша брачная ночь.
— Правда?
В разговор вмешался Фальеро:
— Вам известно, что такое брачная ночь, сержант?
— А как же, синьор, у каждого свои воспоминания! Ах, синьора, это лучшие минуты в жизни женщины! Куколка превращается в бабочку… Такая ночь никогда не забудется, синьора, никогда! Знаете, моя Антонина часто мне говорит: «Ты помнишь, Карло?» Карло — это я… Так вот…
— Плевать нам на это!
— Синьор Фальеро не любит поэзию, насколько я понимаю? Мне жаль вас, синьора, потому как жизнь без нее ничего не стоит… Но позвольте мне еще раз нижайше принести вам мои поздравления. Мы с карабинером уходим и оставляем вас наслаждаться минутами этого упоительного, единственного в мире блаженства!
И, безукоризненно вытянувшись по стойке «смирно», сержант отдал честь, потом, как на учениях, повернулся на каблуках и с высоко поднятой головой двинулся вправо.
— А мне что делать, сержант? — спросил Морано.
— Иди за мной, дурень!
Как только карабинеры ушли, Тоска без сил опустилась на кровать.
— Никогда в жизни не слышала столько пальбы, и надо же, чтобы все это обрушилось на меня сразу после свадьбы!
Санто попытался обнять жену, но она с неожиданной яростью стала вырываться.
— Оставьте меня! Вы ничуть не лучше остальных! Вы клялись, что если я и не питаю к вам пылкой страсти, то хотя бы смогу жить тихо и спокойно, а сами устроили настоящее сражение!
Надеясь успокоить жену, Санто снова попытался заключить ее в объятия, но Тоска продолжала отбиваться:
— Отстаньте! Говорю вам: не трогайте меня!
— Может, вы и в самом деле оставите молодую даму в покое, синьор, а?
На пороге комнаты опять стоял улыбающийся сержант, а за его спиной в темноте поблескивало дуло ружья карабинера. Мгновение Тоска молча созерцала эту картину, потом свернулась в клубочек и зарыдала. На сей раз у нее началась настоящая истерика. Санто бросился было на помощь, но сержант его опередил:
— Позвольте мне! Я-то к таким вещам привык, синьор, а вы еще новичок!
Он уселся на кровать рядом с молодой женщиной и начал тихонько поглаживать ее волосы, руки, спину.
— Ну-ну-ну, моя голубка… моя горлица… Дышите глубже… Закройте глазки, мой ангелочек…
Вытаращив глаза, Санто наблюдал эту картину. Он уже открыл рот, собираясь крикнуть, но сдержался и тяжело осел на стул, так и не издав ни звука.
— Нет, этого просто не может быть! Тут явно что-то не так… Я женюсь, и по этой причине, с молчаливого согласия родителей, при всем честном народе начинается незнамо что… Какой-то выродок оскорбляет меня прямо в мэрии… потом меня избивают в церкви… Я убегаю в горы, чтобы нам с женой никто не мешал… и тут парень, которого я ни разу в жизни не видел, задает мне трепку и привязывает к стулу… Потом появляется мой побежденный соперник и расквашивает мне физиономию… Выстрелы хлопают, как ракеты во время фейерверка… И в довершение всего, когда у меня появляется надежда, что мы с женой избавились от банды сумасшедших, приходит сержант карабинеров и принимается ласкать мою жену прямо у меня на глазах! Нет, что ни говорите, а здесь точно должна быть какая-то чертовщина…
— Я не ласкаю вашу жену, синьор, я ее лечу! — сурово возразил сержант. — Поглядите, она уже немного успокоилась… Все-таки рука Карло Коррадо — это вещь, и, между нами говоря, найдется немало женщин, только и мечтающих ее присвоить! Но у меня есть Антонина! И я ей верен! Всегда верен жене и родине — таков сержант Коррадо!
Фальеро наконец взял себя в руки.
— Что ж, сержанту Коррадо следовало бы убраться отсюда, да поживее!
— Минуточку!
— Что?
— Я сказал: минуточку, синьор! Потому как есть ведь еще эта история с выстрелами… Может, потолкуем немного о них, а? Если хотите знать мое мнение, эта стрельба ужасно подозрительна!
— Еще бы нет!
— А, вы признаете? Вы ведь сказали, что приехали сюда в свадебное путешествие?
— И это правда.
— То-то и оно, что нужны доказательства, синьор! Я слышал, что иногда брачную ночь стараются украсить звуками мандолины, гитары, аккордеона, флейты или арфы, а особо воинственные в крайнем случае пускают в ход рожки и трубы, но чтоб палили из револьверов — никогда! Может, где-нибудь в Африке, у дикарей, такое и случается, но не у нас! И потом… ваше лицо…
— Оно вам не нравится?
— Оно отвратительно, синьор, просто отвратительно… Лицо вампира, не удосужившегося умыться после трапезы!
— Я не позволю вам разговаривать со мной в таком тоне!
— Простите, синьор, это не я, а ваша мать.
— Моя мать?
— Да, Италия, которую я воплощаю благодаря этой униформе. А кроме того, я слышал, как эта молодая дама кричала, чтобы вы оставили ее в покое. По-моему, вы тут чинили насилие…
— Да это же моя жена!
— Даже если вам удастся это доказать, синьор, имейте в виду, воспитанный мужчина не должен навязываться… Морано!
— Да, сержант?
— Понаблюдайте-ка за этой парой — не скажу преступной, а возможно даже и не подозрительной, но странной! Вот самое подходящее слово: странной! А я тем временем загляну в комнаты — кто знает, может быть (слышите, Морано, я подчеркиваю эти слова: может быть), обнаружу там corpus delicti[6].
— Чего-чего, сержант?
— Слишком сложно для вас, Морано! И не настаивайте, это было бы проявлением весьма дурного вкуса… Синьора, синьор, мы скоро увидимся, э!
Сержант отвесил поклон по всем правилам итальянской вежливости и вышел в гостиную, где и провел некоторое время, пересаживаясь с кресла на кресло и мечтая, как было бы здорово подарить Антонине такие же. Потом он заглянул во вторую комнату, но и там не нашел ничего подозрительного. Зато на пороге кухни Коррадо замер как громом пораженный. Быстро возвратясь в спальню, сержант не стал скрывать обуревающие его чувства.
— Я только что побывал на кухне… Потрясающе! Это напомнило мне землетрясение, которое я, увы, однажды наблюдал в Калабрии… Так что за страшная сцена происходила у вас на кухне?
— Я уже битых полчаса пытаюсь вам это объяснить! — буркнул Санто.
— Что ж, синьор, я вас слушаю.
Фальеро рассказал обо всем, что случилось на вилле, с тех пор как туда приехали они с Тоской. Когда он умолк, сержант задумчиво погладил усы.
— Надеюсь, вы бы не посмели разыгрывать сержанта карабинеров, синьор?
— Что за странный вопрос!
— Да просто в вашу историю довольно трудно поверить…
— Согласен с вами и признаю, что, не будь у меня такого доказательства, как разбитое лицо, я бы и сам, наверное, подумал, что мне все это померещилось… Бывают же кошмарные сны…
— И вы никогда прежде не видели того здоровяка, что ехал за вами на мотоцикле, стрелял в вас, а потом еще и пытал?
— Никогда!
— А вы, синьора?
— Никогда!
— А что понадобилось тут этому Субрэю?
Пришлось объяснять сержанту и кто такой Жак, и причины его безумного поведения в этот день. По мере того как Тоска рассказывала, Коррадо проявлял все более явственные признаки воодушевления и наконец не выдержал:
— Синьора, как же вы могли привести его в такое отчаяние? Несчастный любит вас до сумасшествия! Ах, синьора, при всем моем почтении к вам, позвольте заметить, вы поступили очень дурно!
Коррадо поднял указующий перст.
— И Там вас могут осудить за такую жестокость!
Фальеро не понравился этот лирический порыв.
— Прошу вас выбирать слова, сержант! Не забывайте, что вы разговариваете с моей женой, синьорой Фальеро!
— Знаю, синьор, знаю! Но я поставил себя на место бедняги, у которого украли любимую девушку! Если бы у меня отняли мою Антонину, я бы с горя спалил весь полуостров! И я бы прикончил похитителя, соблазнителя, самозванца!
— Эй, послушайте, вы…
— Конечно, если бы я не был карабинером… А теперь, может быть, вы покажете мне свои документы, а?
Санто передал сержанту свидетельство о браке и удостоверение личности. Коррадо внимательно изучил документы.
— Ну, теперь убедились?
— О да! Синьора Фальеро, имею честь еще раз почтительнейше поздравить вас… Я понимаю всепоглощающую страсть того француза. Стоит только поглядеть на вас — и сразу чувствуешь волнение, вы смущаете души, синьора, и…
Фальеро вернул его на землю.
— Успокойтесь, сержант, и помогите нам выбраться отсюда!
— И куда же вы хотите ехать, синьор?
— Мы возвращаемся в Болонью.
— Невозможно! Я не имею права покидать свой участок, а по дороге на вас снова могут совершить нападение. Вы проведете ночь в этой прелестной комнатке. А мы с карабинером будем охранять ваш сон и вашу любовь…
— Но…
— Это приказ, синьор Фальеро! Приказ, продиктованный мне чувством ответственности! Подумайте, что синьор француз оплакивает потерю любимой и, быть может, неподалеку… А доведенный до отчаяния влюбленный способен на все, синьор! Спокойной ночи, синьора! Спокойной ночи, синьор, и не беспокойтесь ни о чем: Коррадо на посту. Пойдемте, Морано! И не забудьте, мой мальчик, самое главное — такт и скромность!
Супруги Фальеро наконец остались вдвоем.
— Мы оба случайно не сошли с ума? — прошептала Тоска.
— Нет, дорогая…
— Тогда, значит, этот карабинер существует на самом деле?
— Увы!
— Может, позвонить папе?
— Он вам не поверит, а кроме того, я стану посмешищем, хотя, должно быть, в ваших глазах я и так достаточно смешон…
— Да нет же, Санто, нет… Мы оба жертвы какой-то чудовищной, неправдоподобной игры… Попробуем уснуть, но, предупреждаю вас, нас окружают такие опасности, что раздеваться я не стану.
Тоска скинула туфли, и муж последовал ее примеру. Но едва она сняла блузку, намереваясь накинуть халат, как снова вошел сержант. Девушка вскрикнула и скорее накрылась одеялом. Коррадо в очередной раз раскланялся и отдал честь.
— Мое почтение красоте и целомудрию, синьора!
Фальеро стоял в носках, и потому его гнев не производил должного впечатления.
— Убирайтесь к черту! — заорал он.
— Здесь дама, выбирайте выражения, синьор, э? Я только хочу позвонить своей Антонине и успокоить ее. Не сомневаюсь, что синьора меня поймет… женская солидарность, э?
Сержант направился к телефону, а Санто поглядел на жену, закутавшуюся до самых глаз, и бессильно развел руками.
— Алло! Антонина? Это твой Карло… Все так же невредим, сердце мое, и по-прежнему тебя люблю. Я и вправду попал в трудное, если не сказать деликатное, положение… Ты ведь меня знаешь, услада моих дней… и знаешь мою скромность… Так что, раз я говорю, что держался великолепно, можешь мне поверить… Где я? В комнате молодой пары… у них сегодня как раз брачная ночь. Видела б ты невесту, Нина! Она почти так же хороша, как ты в день нашей свадьбы!.. Что? О, Нина, как ты можешь задавать подобные вопросы?!
Сержант осторожно накрыл трубку рукой и вне себя от восторга сообщил Тоске:
— Она ревнует!
И счастливый Коррадо вернулся к разговору с женой:
— Перестань, Антонина, а то ты меня расстроишь, а ты ведь знаешь, в какое состояние я прихожу, когда ты меня расстраиваешь, э? Так что прекрати!.. Ну да, я ухожу, а она остается с мужем… Нет, не думаю, чтобы он тебе понравился… далеко не так красив, как твой Карло… и потом, без этакой военной выправки, которая тебе по душе… Спокойной ночи, моя куколка… целую тебя в шейку, под кудряшками… Ха-ха-ха!
Сержант повесил трубку.
— Надеюсь, я не допустил никакой бестактности? — наивно спросил он.
Они лежали рядом под одеялом и пытались уснуть, но сон не шел. Санто немного знобило, и все избитое тело мучительно ныло. Услышав, что жена тихонько плачет, он неловко взял ее за руку.
— Не надо плакать, Тоска…
— Не могу… как подумаю обо всех своих надеждах… А ведь я хотела совсем немного! Любая самая ничтожная работница в Болонье имеет право на то, в чем мне почему-то отказано, — спокойную жизнь… За что? Я уверена, что с основания мира ни у одной женщины не было такой брачной ночи, как у меня!
— Во всем виноват Субрэй!
— Как вы думаете, Санто, тот тип, что так выискивал Жака, добрался до него и убил?
— Надеюсь!
— О!
— Послушайте, Тоска, Субрэй мне никогда особенно не нравился, но с сегодняшнего дня я его просто ненавижу! Я никогда не забуду, что он с нами сделал, и не понимаю, как вы можете даже теперь думать о нем без омерзения…
— Может быть, оттого, что я слишком долго думала о нем с нежностью… и вам это известно, Санто…
— Да… но вот чего я совершенно не понимаю, так почему ни на одной двери нет замка!
— Дядя Дино страдает клаустрофобией. Замки внушают ему ужас. И потом, живя один, Дино боится, что, когда ему вдруг станет плохо, никто не сумеет вовремя войти и помочь.
— Ну вот, а мы из-за дядюшкиных маний не можем даже запереть дверь! Хотя бы предупредил…
— Кто мог предполагать, что нас тут ждет? Санто, вы думаете, карабинеры нас стерегут?
— А что им еще делать?
— Спать…
— Ну нет, только не карабинеры! А вот вам надо попытаться хоть немного отдохнуть…
— Спокойной ночи, Санто.
— Спокойной ночи, Тоска.
Полная благих намерений молодая женщина закрыла глаза и погрузилась в легкую дрему, но какой-то чуть слышный скрип вскоре вырвал ее из сонного оцепенения, так и не дав по-настоящему уснуть. Приоткрыв глаза, Тоска увидела, что дверь в ванную тихонько отворилась и в комнату скользнула какая-то тень. Она сразу вспомнила, что в ванной большое окно и выходит оно на балкон, окружающий виллу. Молодая женщина в ужасе разбудила Санто. Тот вздрогнул.
— А? Что такое?
— Санто… в комнате мужчина!
— Мужчина? Вам приснилось!
Однако он повернулся и зажег ночник. В ногах у их постели действительно стоял мужчина.
— Вы?
— Собственной персоной. И после всех пуль, которыми вы меня недавно угостили, большая удача, что сюда явился не мой призрак!
— Что вам еще надо?
— От вас — ничего. И от этой несчастной, хоть она и начала уже расплачиваться за измену, — тоже.
Тоска как ужаленная соскочила с постели, и Субрэй с удовольствием отметил про себя, что она не раздета.
— Это вы мне изменили!
— И вам не стыдно? Я своими глазами видел вас в постели с другим!
— Но он же мой муж!
— А-а-а, признаете? Это вы задумали венчаться, а не я! И с кем же вы сочетались браком? Насколько я понимаю, не со мной?
— Нет, конечно!
— Ну, так кто изменил?
Тоска схватила себя за волосы и жалобно застонала.
— Святая Мадонна! Я схожу с ума! — забормотала она. — Меня отправят в сумасшедший дом! Я уже не знаю, за кого вышла замуж! Я уже не знаю, кто я такая! На помощь! На помощь!
— Это только начало расплаты! — безжалостно заметил Жак.
Санто тоже встал.
— Сейчас здесь случится что-то страшное, Субрэй!
— Оно уже произошло, когда эта несчастная сказала «да» в мэрии сегодня утром!
— И на что вы рассчитывали, забравшись сюда посреди ночи?
— Найти свой кейс!
Жак без лишних церемоний отодвинул Фальеро и, сунув под матрас руку, вытащил чемоданчик.
— Я положил его туда, когда шел спасать вас от американской гориллы, вообразившей, будто вы самая подходящая боксерская груша. Потом мне пришлось подождать, пока карабинеры уснут… А теперь остается только пожелать вам спокойной ночи!
— Погодите!..
Жак уже направился к двери, но, услышав оклик Санто, остановился.
— Погодите, Субрэй… Вы, значит, считаете себя вправе пытаться довести нас с Тоской до сумасшествия? И вы, очевидно, воображаете, будто мы готовы изображать козлов отпущения, пока вам не наскучит ваша игра? Что ж, вы ошиблись, мерзавец вы этакий! Говорите, это в вас я недавно палил в саду? Единственное, о чем жалею, так это о том, что промахнулся! Но подобное упущение всегда можно исправить, синьор Субрэй!
Продолжая говорить, Фальеро взял со столика револьвер и прицелился в Жака. Тот не верил собственным глазам.
— Но вы не застрелите меня так хладнокровно?..
— Вы ворвались ко мне ночью… ударили меня… И кто посмеет поставить мне в вину самозащиту?
— Тоска не позволит…
— Ей придется молчать — командую тут я! Мы в Италии, синьор француз, а не в вашей стране, и здесь женщины слушаются мужа!
Субрэй отлично понимал, что при такой взвинченности противника и в самом деле рискует отправиться на тот свет. Дверь далеко… Позвать карабинеров? Они прибегут слишком поздно. И Жак приготовился закончить жизнь так по-дурацки, как вдруг Тоска, чье молчание должно было бы удивить обоих мужчин, если бы они могли обращать внимание на что-то, кроме собственной ярости, как рысь налетела на мужа. Тот потерял равновесие, и пистолет выстрелил в пол. Жак одним прыжком добрался до ванной и исчез. Одновременно дверь из гостиной распахнулась и голос сержанта скомандовал:
— Стрелять из положения лежа! Быстро на живот, Морано!
Карабинер выполнил приказ.
— А теперь палите во все, что шевелится! Огонь!.. Ну, в чем дело? Вы стреляете или нет, Морано, э?
— Никто не шевелится, сержант!
— Мертвые есть?
— По-моему, нет, сержант…
Карло Коррадо осторожно заглянул в спальню и, окинув ее взглядом, вновь напустил на себя важность.
— Кто стрелял?
— Я.
— Вы, синьор Фальеро? В кого же это?
— Во француза.
— А, в воздыхателя синьоры? Вот упорный малый, э! Не желает так просто отступать, совсем как я! Мне стоило бы с ним познакомиться…
— В чем же дело? Бегите следом!
— Сначала скажите, почему вы пытались его убить, синьор!
— Потому что мне не нравится, когда ко мне в спальню забираются ночью и нарушают мой сон… я, разумеется, не имею в виду карабинеров…
— А вы сами не приглашали француза войти?..
— Я уже имел честь сообщить вам, что лишь вчера женился на синьоре и, каким бы странным вам это ни показалось, в настоящий момент у нас брачная ночь! Не знаю, как в ваших краях, сержант, но у нас в Болонье предпочитают проводить это время вдвоем.
— С тем же успехом мы могли бы устроиться в комнате ожидания на вокзале, — решительно поддержала мужа Тоска. — Вряд ли там больше народа и уж наверняка безопаснее…
Карло Коррадо отдал честь и поклонился.
— Синьора, разве вы не думаете, что, пока я рядом, вам нечего опасаться? — проворковал он.
Тоска пожала плечами и повернулась к нему спиной.
— Неужели я имел несчастье рассердить вас, синьора? Это был бы первый случай, когда дама не оценила Карло Коррадо.
Санто слишком долго сдерживался, чтобы не выложить наконец все, что накипело у него на сердце.
— Жалкий паяц! Вот кто вы такой, сержант! Смешной клоун, неспособный даже толком выполнить собственные обязанности!
— Синьор, я определенно начинаю все больше сочувствовать вашему сопернику-французу!
— И, несомненно, именно из этих соображений позволили ему удрать?
— Тысячу извинений, синьор! Но это вы в него стреляли… это вы промахнулись, и, следовательно, упустили француза тоже вы!.. К тому же мне лично этот человек ничего плохого не сделал! Зачем бы я стал его арестовывать?
— А мое лицо? Посмотрите, что этот негодяй с ним сделал!
— Видать, вы здорово вывели парня из себя, синьор… Честно говоря, не будь на мне формы, я бы тоже с удовольствием расквасил вам физиономию… Но это уже сделано… Впрочем, прошу синьору простить мне грубые слова… И я поищу вашего противника, раз уж вы не способны справиться с ним самостоятельно. Если бы тут не было синьоры… а, ладно!.. Ну и как выглядит этот бешеный?
— Ничем не примечательный тип…
— Прошу прощения, синьор, я обращаюсь к вашей супруге… Сдается мне, она гораздо лучше разглядела молодого человека… Итак, я слушаю вас, синьора!
— Высокий… брюнет… красивый…
— Очень?
— Что?
— Видите ли, синьора, в Италии красивых мужчин хватает… Так вот, я и хотел бы уточнить, о какой красоте идет речь — просто ли он хорош собой, но это обычное, ничем не примечательное соответствие классическим канонам, или же это истинная красота, вроде статуй Донателло и Микеланджело? Красота плюс изящество, природная грация… Или же он поразительно красив? Понимаете, синьора, я имею в виду нечто ослепительное, отчего у вас спирает дыхание и вы превращаетесь в рабыню с первой встречи?
— Нет, все же не до такой степени…
— Значит, вам больше повезло, чем моей Антонине… Бедная невинная овечка!.. Я тогда отправился в паломничество в Сан-Джиминьяно, и Антонина вместе с другими тосканскими девушками тоже шла туда… И как только наши две группы смешались… ах, синьора!.. Это было потрясающе, незабываемо!.. Едва мы встретились глазами, она пошатнулась, упала на колени и все было кончено!
— Кончено?
— Она так никогда и не сумела подняться. И вот уже одиннадцать лет стоит передо мной на коленях! Но Антонина так счастлива, как я желал бы и вам, синьора! Карабинер!
— Сержант?
— Мы поищем как следует, только чтобы доставить удовольствие этому синьору, хотя он, по-видимому, считает, будто корпус карабинеров был создан с единственной целью служить развлечением представителям имущих классов, страдающим бессонницей! Ну, пошли искать воображаемого француза, который якобы бродит в…
Первый выстрел оборвал сержанта на полуслове. После второго он с беспокойством оглядел присутствующих, а услышав третий, чуть не побежал прятаться, но вопль Санто Фальеро: «Ну, теперь поверили?» — напомнил карабинеру о долге. Он бросился к телефону.
— Антонина! Это Карло! Я просто хотел сказать тебе, что иду на смертный бой!.. Стреляют из каждого угла! Будь сильной, любовь моя, сильной, как твой Карло! А если я не вернусь, обещай навсегда остаться верной моей памяти! Спасибо!
Он торжественно опустил трубку, вытащил револьвер и снял предохранитель.
— Avantis carabinieri![7]
И сержант пружинящей походкой вышел из дома вместе с Морано.
Снаружи немедленно послышалась бешеная пальба: Коррадо и его подчиненный, видимо, твердо решили не жалеть патронов.
— В кого это они так стреляют? — спросила мужа Тоска.
Они палили во что ни попадя, и Роналд Хантер из британского М1-5, удивленный неожиданным подкреплением, явившимся на помощь Субрэю, которого он, казалось, наконец настиг, вообразил, будто вернулся во времена Дюнкерского отступления. Уткнувшись носом в куст молочая, Роналд решил переждать угрозу. Англичанин ненавидел свою работу, но выполнял каждое задание с величайшей тщательностью, не сомневаясь, что таким образом приближает счастливый день, когда он наконец сможет навсегда вернуться в Кокермаут, к Дэйзи и детям. Поэтому же Роналд всегда считал первейшим долгом сохранить супруга этой милой женщине, так хорошо умеющей готовить шоколадные кексы. Вспомнив о прежних чаепитиях, рыжий шпион улыбнулся молочаю, словно воинственные фантазии карабинеров вдруг утратили всякое значение. Унесенный волной давно испарившихся кулинарных запахов, муж Дэйзи затерялся в мечтах о домашнем уюте, и эхо выстрелов в итальянской провинции нисколько не нарушало их мирного течения.
Хоть и будучи оптимистом по натуре, Роналд Хантер после неудачи в баре Паоло Чиафино и пережитого там кошмара едва не отказался от миссии. Он полагал, что раскрыт, и только для очистки совести отправился вечером бродить возле Палаццо дель Дженио Сивиле. При виде советской команды Хантер немного приободрился: эти тоже потерпели поражение… Однако отсутствие Майка Мортона его немного беспокоило… Около полуночи англичанину сообщили, что Субрэй — на приеме у графа Матуцци, но когда он добрался до виа Сан-Витале, новобрачные уже уезжали, а следом за ними — Мортон… Некоторое время Роналд потратил на расспросы, а потом не без труда добрался до Ча Капуцци. Как только он проник в сад, из дома выбежал мужчина с кейсом в руке. Ни секунды не колеблясь, Хантер выстрелил, но и противник явно не желал сдаваться без боя. А потом в их перестрелку внесли свою лепту карабинеры, тоже выскочившие из дома. В результате муж Дэйзи окончательно перестал понимать, что происходит. Заметив, что тот тип с кейсом снова вернулся на виллу, Роналд решил последовать за ним, если, конечно, не падет жертвой двух здоровенных итальянцев, по-прежнему паливших из ружей куда попало.
— На войне стреляют так же?
— Знаете, Тоска, к концу последней мне было всего четырнадцать лет, но, думаю, сражения на передовой похожи на то, что мы сейчас слышим.
Забравшись в постель, они прислушивались к перестрелке, не понимая, что все это значит. Тоска смирилась с неизбежным и больше не плакала. Абсурд есть абсурд, и оставалось лишь ждать продолжения.
— Как, по-вашему, это надолго, Санто?
— Откуда же мне знать?
— Кто бы мог подумать, что коротенькое «да» в мэрии способно послужить сигналом к такой череде событий? Похоже, какие-то темные силы поклялись не давать нам ни минуты роздыха!
— Может, и так, Тоска, но, клянусь, теперь с этим покончено!
Фальеро положил пистолет и обнял жену.
— Положитесь на меня, никто нам больше не помешает — я этого не позволю!
То ли потому, что искренний пыл Санто растрогал девушку, то ли от усталости она не стала его отталкивать.
— Руки вверх или я стреляю! — рявкнул кто-то.
Молодые люди отпрянули друг от друга и, поглядев в сторону ванной, увидели тщедушного рыжего человечка с револьвером в руке. Санто очень некрасиво выругался, а Тоска, будто на грани безумия, разразилась хохотом.
— Входите же, прошу вас! — с трудом проговорила она сквозь смех.
Хантер несколько растерялся — такой странный прием кого хочешь собьет с толку, зато Фальеро набросился на жену:
— Что с вами, Тоска? Зачем вы пригласили этого типа?
— А какой смысл бороться с судьбой? Вероятно, нам на роду написано то и дело принимать гостей в брачную ночь!
— Вольно вам так легко к этому относиться, а вот я не желаю…
Санто попытался схватить револьвер, но голос англичанина приковал его к месту.
— Лучше не надо, синьор… я хорошо стреляю.
— Но в конце-то концов, что вам угодно? И откуда вы взялись?
— Откуда я — вас не касается, а хочу я, чтобы вы сказали мне, где он прячется!
— Кто?
Тоска схватила мужа за руку и повернулась к Хантеру.
— Минутку, синьор, позвольте мне угадать, о ком речь. Возможно, по удивительному, по невероятному совпадению вы имели в виду Жака Субрэя?
— Да.
Молодая женщина торжествующе крикнула мужу:
— Я делаю успехи, Санто! Вот увидите, скоро я начну хоть что-нибудь понимать в том, что тут происходит!
— Ну, я-то уже давно понял, что, пока Субрэй не окажется на шесть футов под землей, я не буду знать ни минуты покоя! Слушайте, рыжий, вы ищете Субрэя, так?
— Да.
— Тогда найдите его, старина! А если вам понадобится помощь, чтобы отправить его на тот свет, когда поймаете, не стесняйтесь — зовите меня!
Роналд Хантер не доверял бурным страстям.
— Вы его не любите?
— Мягко говоря — да.
— Так почему вы не пытаетесь изловить его сами?
Фальеро указал на Тоску.
— Потому что я не желаю оставлять жену одну. Этот парень вполне способен ее украсть!
— Ясно…
По правде говоря, англичанин ничего не понимал, но шпиону не положено признаваться в таких вещах.
— А где, по-вашему, он может прятаться?
— В саду за газоном неподалеку от задней стены виллы. Там растут кипарисы.
Рыжий человечек повернулся и хотел было снова выйти в ванную, а оттуда — на балкон, но вопрос Тоски остановил его:
— Синьор… вы ненавидите Субрэя?
— Я? Что за странная мысль!
— Но мне показалось, будто вы хотите его убить…
— Только если меня вынудят к тому обстоятельства… Коллега все-таки… А мы стараемся без особой нужды не доставлять друг другу лишних неприятностей…
И он ушел, оставив молодую женщину в полном недоумении.
— Санто… мне говорили, что после свадьбы и всего с ней связанного я стану по-новому смотреть на мир… Но мне скорее кажется, что я помимо своей воли попала в сюрреалистический фильм, где логика уже не имеет значения, а социальные установления — пустяк. Санто, вы когда-нибудь слышали, чтобы женщину наутро после свадьбы забирали в психиатрическую клинику?
— Не знаю, дорогая… Что за странный вопрос!
— Просто я чувствую, что именно это меня и ждет!
— Вы с ума сошли?
— Вот видите!
— Да я вовсе не то имел в виду, Тоска!
— Что ж, напрасно! Потому что я сумасшедшая! Слышите? Сумасшедшая!
— Умоляю вас, дорогая, придите в себя!
— А вас, Санто Фальеро, я ненавижу! Вы злой человек! У меня на глазах вы осмелились сказать тому рыжему незнакомцу, чтобы он убил Жака, если сможет!
— Да какие ж вам еще нужны доказательства, чтобы открыть глаза? Неужели вы не понимаете, что этот проклятый мерзавец — причина всех наших бед?
Не удостоив его ответом, молодая женщина схватила со столика пистолет.
— Если рыжий убьет Жака, я застрелю вас!
— Но ведь я ваш супруг перед лицом Бога и людей, Тоска!
— Сейчас не самый подходящий момент мне об этом напоминать!
— Этак вы заставите меня поверить, будто сожалеете о нашем союзе!
— И еще как! Если супружество и в самом деле таково, я бы и злейшему врагу не пожелала выходить замуж!
— Послушайте, Тоска миа, вы достаточно разумная девушка и должны понять, что все наши несчастья не имеют ничего общего с браком… я имею в виду сами священные узы… Это месть Субрэя, осложнившаяся чем-то таким, чего я и сам толком не понимаю…
— Но согласитесь все же, что ни тот колосс, который вас бил, ни этот рыжий тип, ни карабинеры не были необходимым дополнением к нашей брачной ночи…
— Бесспорно.
— Тогда почему они здесь?
Фальеро развел руками в знак полной неспособности дать нужный ответ. При этом он выглядел так забавно, что Тоска не удержалась от смеха.
— Вы похожи на пингвина, Санто…
Однако, увидев глубокое отчаяние в глазах мужа, она великодушно добавила:
— …но пингвины мне очень нравятся…
И, мысленно послав последнее «прощай» Жаку, молодая женщина подошла и прижалась к груди Фальеро, и тот крепко обнял ее. Тут же в комнату вошел Карло Коррадо.
— Прошу прощения, синьора, синьор… Я пришел с отчетом… — заявил он, отдавая честь.
Санто хотел возмутиться, но у него уже не оставалось на это сил. На сей раз пришла очередь Тоски его успокаивать.
— Иначе и быть не могло, друг мой… Стоит нам только подойти друг к другу, как двери немедленно открываются…
— Я полагаю, что могу совершенно уверить синьору в том, что с этой минуты ей больше ничего не грозит, — продолжал бесстрашный сержант. — Тот тип, по всей видимости, бежал за пределы имения… А утром мы проверим, чьи там следы. Вы позволите?
Уже в который раз за эту ночь Коррадо снял трубку.
— Алло! А, ты тут, моя Антонина? Бодрствуешь у телефона? Отлично! Я горжусь тобой, моя мужественная голубка! Ты, конечно, выполняешь свой долг, но делаешь это с блеском, уж можешь поверить своему сержанту!.. Да, здесь все потихоньку успокаивается. У нас была отчаянная перестрелка, но, благодарение Богу, сейчас уже тихо. Мы с карабинером Морано вернемся на рассвете. Я очень надеюсь согреться в твоих объятиях, моя Антонина! О да, я хотел бы повстречать как можно больше врагов, душа моя, и победить их ради твоих прекрасных глаз!
Прижимая трубку к щеке, Карло Коррадо слегка повернулся. Он хотел улыбнуться Тоске, но улыбка умерла, едва успев родиться, — на пороге ванной стоял невысокий, разбойничьего вида мужчина и целился из револьвера в него, сержанта! Карло вздохнул, но у него перехватило дыхание, и этот сдавленный звук произвел на Антонину впечатление отчаянного крика о помощи.
— Что случилось, Карло мио? — испуганно вскрикнула она.
— Попал в ловушку, — пробормотал побелевший от страха сержант. — Смерть глядит мне в глаза, Нина… Прощай, любимая…
Тоска и Санто, сидя на постели, созерцали картину, которая больше их не удивляла. Зато в трубке, болтавшейся на проводе, они услышали какой-то грохот — где-то далеко от них, у себя дома, Антонина упала в обморок. Сержант выпрямился и, положив трубку на место, поглядел на рыжего агрессора.
— Ну, синьор?
Задавая вопрос, Коррадо искоса поглядывал в сторону гостиной и с облегчением заметил тихонько приоткрывшуюся дверь. Он глубоко вздохнул, от всей души призывая карабинера немного поторопиться.
— Где человек, в которого вы только что стреляли?
— Понятия не имею, синьор… Вероятно, сбежал?
— Будь это так, мы бы услышали шум мотора!
Сержант с упреком посмотрел на Санто и Тоску.
— А вы говорили, высокий брюнет…
— Это не тот, сержант!
— Так что же, все жители Эмилии решили здесь встретиться этой ночью?
— Я и вправду начинаю так думать… — с горечью признался Санто.
Тоска рассмеялась, и звонкие ноты, выскользнув в окно, коснулись ветвей деревьев, вторя журчанию воды в фонтане. Роналду Хантеру итальянская веселось внушала ужас — он никогда не знал, то ли эти люди смеются от души, то ли морочат ему голову.
— Довольно! — бросил он.
Все умолкли, разглядывая его, как диковинного зверя.
— Положение очень серьезное, а вы, кажется, не отдаете себе в этом отчета? В деле замешаны государственные интересы, настолько значительные, что по сравнению с ними жизнь мужчины, женщины и даже сержанта карабинеров ничего не значит!
Карло попытался возразить:
— Позвольте, синьор…
— Нет! Я должен найти Субрэя или его труп… и поскорее!
— Осторожно, синьор! Положите оружие на кровать, а то как бы вам самому не стать покойником!
Англичанин вздрогнул, но, проследив направление взгляда сержанта, увидел карабинера с ружьем наизготовку. Как хороший отец семейства Хантер бросил револьвер на кровать, которая этой ночью должна была стать брачным ложем. Карло воспрянул духом. Положение изменилось в его пользу.
— Ну, синьор, что вы скажете о таком повороте событий, а? — проговорил он, насмешливо расправив усы. — Придется вас обыскать, уж извините! Морано, не спускайте пальца с курка и при первом же подозрительном движении… Понятно?
— Да, сержант!
Силио Морано так сильно сосредоточился на своем противнике, что не слышал, как у него за спиной открылась дверь. Внезапно он почувствовал, что падает, и, не успев сообразить, как это произошло, приземлился на чету Фальеро. Санто, получив головой в живот, сразу утратил интерес к происходящему, а Тоска, задыхаясь под тяжестью солдата, меланхолично заметила:
— Вы полагаете, такое поведение достойно карабинера?
Сержант, не видевший полета своего подчиненного, узрел лишь финальную сцену — то есть кувыркание на постели.
— Морано! — возмущенно завопил он.
Роналд Хантер воспользовался удобным случаем и отшвырнул Карло Коррадо, и тот немедленно составил компанию Силио и синьору Фальеро. Все вместе они сплелись в некий причудливый гордиев узел, а вконец рассерженная Тоска лупила по физиономии каждого, кто попадался ей под руку. Англичанин бросился было к двери в гостиную, но, встретив кулак Майка Мортона, отлетел к постели и шлепнулся на сержанта, который как раз только что встал на ноги. Тот опять попал в черту досягаемости Тоски и сразу же заработал пощечину. Карло выругался, грозя Морано всеми возможными карами, и потребовал, чтобы тот поскорее вызволил его из столь щекотливого положения, если не хочет неприятностей. Что до Санто, то он, выведенный из строя нечаяным ударом Силио, безжизненно болтался в общей свалке, пока не скатился с кровати. Это привело его в чувство. Молодой человек открыл глаза, тупо посмотрел в потолок и, не теряя времени на обдумывание происходящего, приподнялся. Не обопрись Санто о стену, наверняка он снова упал бы, потрясенный представшей пред его изумленным взором картиной: Тоска, его законная жена, сражалась сразу с тремя мужчинами… и к тому же на постели! У супружеского терпения тоже есть пределы. Вне себя от бешенства, Фальеро схватил прекрасную урбинскую вазу дядюшки Ваччи и изо всех сил опустил ее на первую подвернувшуюся голову. Это оказалась голова сержанта. Прекрасный Карло без чувств повалился на пол. Карабинера за шиворот стянули с неправедно занятого супружеского ложа. Бедняга Силио, окончательно рассвирепев, напал на англичанина — тот так еще и не очухался после удара Мортона — и катапультировал его в другой угол комнаты, а потом кинулся на помощь шефу. Однако ему пришлось пройти мимо Санто, и тот, пустив в ход на сей раз канделябр, отправил его в нокаут. Майка весь этот спектакль, по-видимому, очень забавлял, но теперь он вспомнил о работе.
— Спокойно! — приказал американец. — Синьор Фальеро, где Субрэй?
Но Тоска вмешалась прежде, чем ее муж успел открыть рот.
— Верно, его тут нет! Вы пренебрегли всеми своими обязанностями, Санто! Единственный, кого здесь не хватает, это Жак! Право же, нехорошо лишать его участия в таком ралли, тем более что финиш — в нашей спальне! Что до вас, горилла, положите-ка лучше пистолет в карман, а то как бы с вами не случилось несчастья!
Молодая женщина надела туфли, и Майк Мортон, забавляясь ее нахальством, слишком увлекся созерцанием очаровательного раскрасневшегося личика и не заметил, что девушка идет к нему с револьвером Роналда в руке. Подойдя к американцу, Тоска от души стукнула его ногой в бедро. Мортон взвыл и ухватился обеими руками за ногу, а молодая женщина что было мочи шарахнула его по затылку рукоятью револьвера, и Майк Мортон из американского разведывательного управления без слов повалился на пол.
Тоска издала громкий воинственный клич и победно посмотрела на слегка ошалевшего мужа.
— Брачная ночь продолжается! — воодушевленно заметила она.
Увидев, что жена дошла до крайней степени экзальтации, Санто испугался и посоветовал ей взять себя в руки.
— Осторожнее, Тоска, такое возбуждение ненормально…
Молодая женщина широким жестом обвела комнату:
— Ага, а вот это все, по-вашему, нормально? Сегодня ночью у меня в спальне четверо мужчин, не считая мужа, а я, очевидно, должна думать, что так и надо? В моей постели устраивают побоище, меня тоже бьют… и я раздаю оплеухи… А теперь вам хотелось бы поговорить со мной при лунном свете о звездах? Никогда! С этим покончено! Брачную ночь я собираюсь провести на ринге! Слышите? На ринге!
Участники сражения стали понемногу приходить в себя, и Санто, взяв жену за руку, повел ее в гостиную.
— Пусть сами разбираются… Пойдемте выпьем чего-нибудь горяченького…
Они вошли в кухню и одновременно вскрикнули: наведя здесь относительный порядок, Жак Субрэй спокойно закусывал. При виде супружеской четы он гостеприимно встал.
— Входите… Только закройте за собой дверь, а то все эти люди слишком шумят! Хотите чего-нибудь выпить?
— Су… брэй… — прокашлял Санто, с трудом произнося звуки от душившей его ярости.
— Я вижу, вы не стали красноречивее, приятель. А вы, Тоска? Как вам брачная ночь? Незабываема?
— Я думаю, это и впрямь самое подходящее слово, но предупреждаю: если вы еще хоть раз заговорите на эту тему, у меня начнется истерика, и вам самому придется поживее затолкать меня в смирительную рубашку…
— Субрэй… я вас… — пригрозил было Санто, как только почувствовал, что снова может нормально дышать, но жена заставила его умолкнуть.
— Довольно, Санто! Лучше помогите-ка Жаку приготовить завтрак.
Майк Мортон первым пришел в себя. Убедившись, что в комнате нет и следа вожделенного кейса, он из профессиональной солидарности не захотел оставлять Хантера на милость карабинеров и несколькими могучими затрещинами привел его в чувство. Оба шпиона малость передохнули, а потом стали решать, стоит ли оставаться на вилле. Англичанин пожал плечами:
— Если хотите знать мое мнение, Майк, Субрэй уже наверняка у Джорджо Луппо вместе с досье. Мы проиграли, старина…
— Не уверен… Раз он приехал сюда — у него были на то причины, и ничто не доказывает, что они же не помешали ему убраться отсюда.
— И что же?
— Мы спрячемся снаружи и понаблюдаем за всеми выходящими на улицу дверьми.
Эмиль Лауб за рулем своего маленького «фиата» отважно карабкался по дороге на Ча Капуцци. По приказу графини ему надлежало заботиться об удобствах молодоженов. При виде множества машин у виллы Дино Ваччи дворецкий немного удивился. Подъезжая к дому, он заметил, как оттуда тихонько выскользнули двое мужчин. Эмилю это очень не понравилось, он заспешил и чуть не упал, наступив на пустую гильзу. На сей раз Лауб по-настоящему встревожился и побежал к вилле. В гостиной не было ничего подозрительного. Эмиль прислушался: из спальни доносилось мирное посапывание. Тогда он на цыпочках пошел в кухню и резко распахнул дверь. Послышался хор удивленных голосов:
— Эмиль!
Только профессиональная закалка позволила дворецкому не выдать, как его поразило столь раннее бдение на кухне, где, судя по всему, сводили счеты враждующие банды гангстеров. Лауб лишь поклонился:
— Позволим себе осведомиться у синьоры и синьора Фальеро, хорошо ли они провели ночь…
Вопрос показался таким нелепым, что никто не смог удержаться от смеха. Эмиль, о котором никто никогда точно не знал, что у него на уме, невозмутимо взирал на молодых людей. Тоска встала из-за стола.
— Теперь, когда вы здесь, Эмиль, я чувствую, что все встанет на свои места, — заявила она, прижимаясь к старику.
— Во всяком случае, мы можем уверить синьору, что сделаем все от нас зависящее.
— Ах, Эмиль, это просто невероятно… чего я только не натерпелась, с тех пор как мы уехали с виа Сан-Витале!
— Не будь на кухне столь странного беспорядка, мы бы, наверное, сочли, что синьора преувеличивает… Не угодно ли синьорам пройти в гостиную, пока мы приготовим настоящий завтрак?
— Только не он! — возмутился Фальеро, ткнув пальцем в сторону Жака. — Этот тип уже достаточно отравил нам жизнь! Так что у меня нет никаких оснований еще и кормить его, помимо всего прочего!
— Это не соответствует традициям Матуцци, синьор, — презрительно бросил Эмиль. — Для Матуцци любой гость священен…
— Ну и что с того? Я же не Матуцци! И если этот субъект не уберется отсюда сию же секунду, вышвырните его вон, Эмиль!
— Как это ни печально, мы не можем подчиниться приказу синьора Фальеро… Мы покинем дом вместе с месье Субрэем. В нашем возрасте нам было бы невозможно научиться вести себя, как в бистро для черни. Но, может быть, синьор Фальеро не понимает нашей точки зрения?
— Идите вы оба к черту!
Жак дружески взял дворецкого под руку:
— Пойдемте, Эмиль, и останемся светскими людьми.
— Если вы уйдете, то и я с вами! — пригрозила Тоска.
Субрэй заявил, что это вполне отвечает его собственным желаниям, но Санто тут же подскочил к двери и загородил ее собой, раскинув руки крестом.
— Так вы продолжаете? Да неужели эта проклятая ночь никогда не кончится?
— О, Фальеро, как вы можете так говорить о своей брачной ночи? — с наигранным удивлением осведомился Жак.
— Пусть это будет последним, что я сделаю в жизни, но я вас прикончу, Субрэй!
Эмиль преградил Фальеро дорогу:
— Мы были бы премного обязаны синьору, если бы он соизволил взять себя в руки…
Тоска решила, что ей пора вмешаться.
— Перестаньте нести чепуху, Санто! Дайте мне руку и пойдемте в гостиную… А вы, Жак, побудьте пока тут с Эмилем — пусть мой муж немного передохнет и образумится, а потом присоединяйтесь к нам.
Как только дверь закрылась, Эмиль высказал свое мнение:
— Мадемуазель Тоска поистине безукоризненна.
— Это ужасно, Эмиль, но чем дальше, тем больше я ее люблю!
— Мы понимаем месье. А можем мы поинтересоваться, не было ли у месье крупных неприятностей этой ночью?
— Да, я чуть не влип… но, кажется, Фальеро нахлебался куда больше! А ведь он не имеет никакого отношения к делу!
— К какому делу, месье?
— Ни к какому… это я просто так…
— Месье несомненно известно, что в непосредственной близости от имения стоит довольно много машин?
— Ну и что?
— Эти машины, разумеется, не могли появиться здесь самостоятельно… Поэтому месье следовало бы проявить крайнюю осторожность на случай…
— Да?
— …если бы этим людям вздумалось объяснить месье, что они не в восторге от макаронных изделий Пастори, чьим глашатаем является месье… Кажется, мы уже видели этих людей в мэрии, и, по всей видимости, они проявляют повышенный интерес к кейсу, с которым месье не расстается никогда или почти никогда. В наше время любопытство и дурные манеры распространились беспредельно!
— Слушайте, Эмиль, давайте прекратим эту игру. Вы ведь в курсе дела, не так ли?
— Слуга никогда не позволит себе быть в курсе чего бы то ни было, месье, если только заинтересованные лица не сочли полезным ему довериться, но это в большинстве случаев и неуместно, и… опасно. Пусть месье соблаговолит нас простить, но мы, кажется, слышим телефонный звонок.
Оставив Жака в некотором замешательстве, Эмиль вышел из кухни, пересек гостиную, где, сраженные усталостью, Тоска и Санто дремали в креслах, и открыл дверь в спальню. Царивший там беспорядок шокировал дворецкого, но он подошел к телефону и снял трубку.
— Pronto?.. Простите? Муж? Мы опасаемся, что плохо поняли смысл вашего вопроса, синьора… Ваш муж должен быть здесь? Вместе с карабинером? Но для чего? Ах, они пришли арестовать убийц? Синьора, мы думаем, здесь какая-то ошибка… или же синьора стала жертвой шутки весьма сомнительного вкуса… Мы можем уверить вас, что здесь нет… О! Подождите! Не вешайте трубку, пожалуйста…
Дворецкий направился к кровати, из-за спинки которой торчал сапог. Нагнувшись, он обнаружил там сержанта карабинеров. Эмиль извлек беднягу из щели и с удивлением узрел совершенно синий лоб, как будто сержант с размаху приложился головой об стену. Лауб усадил карабинера на постель и начал похлопывать по щекам, пока Коррадо не приоткрыл наконец один глаз.
— У вас есть жена по имени Антонина, синьор сержант? — спросил Эмиль.
Карло испустил столь невероятно глубокий вздох, что произвел впечатление даже на невозмутимого дворецкого.
— Антонина… солнце моей жизни? Где она?
— Дома, вероятно.
— Тогда почему вы говорите мне о ней? По какому правы вы позволили себе упоминать имя этой святой? Где вы ее видели?
— Мы не видели синьоры, мы ее только слышали.
— Где?
— Там… Синьора ждет на том конце провода и требует своего мужа, сержанта карабинеров.
— Это я!
— Так мы и подумали.
— Помогите мне добраться до нее, до бедняжки…
Эмиль поддерживал сержанта, пока тот брел к телефону.
— Алло?.. Нина?.. Не кричи так, ты меня терзаешь… Ранен? Нет, не думаю… хотя голова… Ах, Боже мой, я, кажется, вернулся с того света… Западня, слышишь, Антонина, западня! Вот куда я попал! Меня избили! Кто? Откуда я знаю! Сходи к Пьеранджели и купи эскалоп потолще — я положу его на лоб, чтобы оттянуть кровь. Иначе, я чувствую, у меня будет удар, воспаление мозга… безумие и смерть! Нет, не плачь, моя Антонина, хотя из тебя получилась бы очень милая вдовушка… вот только я уже не смогу тебе об этом сказать, моя голубка… А раз меня не будет, то что мне с этого за радость?
Чувствуя, что разговор становится все нежнее, Эмиль тактично удалился.
— Что со мной произошло?.. Не знаю… Клянусь тебе, сейчас я просто не способен ни о чем думать — я так страдаю… И как же мне не терпится попасть к тебе под крылышко! Ты мое спасение, моя гавань, Антонина миа… Да, уеду отсюда, как только разыщу Морано. Ты же понимаешь, что военачальник не может вернуться без своих полков! Отдаю измученное сердце в твои верные руки! Чао!
Сержант задумчиво опустил трубку. Он еще не вполне пришел в себя, но все же пытался сообразить, что произошло. Коррадо смутно припоминал, что явился какой-то рыжий разбойник и грозил ему револьвером, потом карабинер изменил ситуацию в свою пользу, но с этого момента цепь событий прерывалась — он не мог вызвать в памяти ничего, кроме разрозненных и непонятных видений. Будто бы он, Карло, бултыхается на кровати вместе с Морано, молодой женщиной и — это уж ни в какие ворота не лезло — с тем рыжим типом! Кроме того, у сержанта было неясное ощущение, будто он получил сильнейший удар по голове. Коррадо инстинктивно поднял глаза к потолку — не отвалилась ли какая-либо его часть. Но, поскольку потолок оказался явно ни при чем, сержант так и не смог понять, что его оглушило. Опустив глаза долу, Карло заметил, что из-под опрокинутого дивана торчит рука. Он выхватил револьвер и решительно двинулся к человеку, притаившемуся в засаде. Однако, отодвинув диван, сержант нашел там лишь своего карабинера. Тот, видимо, спал. Мощнейшим пинком под зад Коррадо вернул ему одновременно и чувство реальности и представление о дисциплине.
— Ma gue! Морано! Вы хоть знаете, где находитесь?
Совершенно ошалевший карабинер явно ничего не понимал.
— Значит, пока я сражаюсь, пока я сдерживаю натиск бешеной своры, вы, Морано, спокойно дрыхнете, э?
— Я разве сплю, сержант?
— А если нет, то для чего вы торчали за диваном, а?
— Не знаю, сержант.
— А ружье? Где ваше ружье?
Морано посмотрел на обе ладони, словно желая убедиться, что там нет карабина, и с отчаянием поглядел на Коррадо.
— Не знаю, сержант…
— А вы догадываетесь, что это значит?
— Нет, сержант!
— Вас всего-навсего ждет трибунал, Морано! Военный трибунал!
Подобная перспектива так напугала парня, что он разрыдался. В конце концов растроганный Карло похлопал его по плечу и стал утешать.
— Ну-ну… Силио… Возьмите себя в руки… Я же не сказал, что отправлю вас под трибунал, а только то, что за такие вещи судят! Надо найти ваше ружье… Иначе как же я смогу объяснить его исчезновение в очередном рапорте?
Карабинер немедленно опустился на четвереньки и принялся искать ружье на полу в каждом углу. Поиски увенчались успехом, и, обнаружив карабин под кроватью, Морано старательно вытянулся перед шефом по стойке смирно. Сержант с умилением улыбнулся:
— Вот и отлично, Морано… Забудем об этом. Но в следующий раз отнеситесь к своему долгу посерьезнее! Э?
Пока Эмиль приводил кухню в мало-мальски пристойный вид, Санто и Субрэй сидели в гостиной, бросая друг на друга полные ненависти взгляды. Кричать они не осмеливались из опасения разбудить Тоску. Сержант и его карабинер нарушили эту семейную сцену, и вся видимость покоя мгновенно улетучилась.
— А, вот вы где! — заметил Каррадо, недружелюбно поглядев на Санто.
Тоска вздрогнула и проснулась.
— Опять карабинеры? — простонала она. — Кошмар продолжается…
Карло повернулся к ней:
— Прошу прощения, синьора! Но всему есть предел, и даже у лучшего в мире карабинера может лопнуть терпение! Кто-то меня ударил по голове! Кто?
— Откуда же мне знать?
— Где тот рыжий тип, который угрожал вам револьвером?
Фальеро хмыкнул.
— Вы что ж думаете, он стал вас дожидаться?
— С одной стороны, я его понимаю… иначе его ждало нечто совершенно ужасное! А это еще кто?
— Француз.
— Француз, влюбленный в синьору?
Жак встал:
— Я вижу, сержант, вы уже в курсе наших дел?
— Да, синьор, и позвольте сказать вам, что у вас прекрасный вкус.
— Благодарю, сержант… всегда приятно встретить человека с душой и сердцем!
Карло Коррадо взволнованно схватил Субрэя за руки.
— Не отчаивайтесь, синьор! Кто знает, что нам судило Небо? Возможно, в один прекрасный день синьора овдовеет…
— Ну, давайте же, не стесняйтесь! — завопил Фальеро. — Прикончите меня, раз на то пошло…
Коррадо смерил его ледяным взглядом:
— Кажется, вас никто не просил вмешиваться в нашу беседу, синьор!
Вне себя от бешенства Санто схватил первую попавшуюся вазу и швырнул об пол. Стекло разлетелось вдребезги. Звон пробудил память сержанта, и тот налетел на Фальеро:
— Теперь я вспомнил! Это вы!
— Я? Что я?
— Вы меня оглушили вазой!
— А вам это не приснилось?
Коррадо заколебался.
— Ваше счастье, синьор, что я не могу присягнуть! — с негодованием крикнул он.
— Мое счастье? Porca miseria! Это я-то счастливчик? Ну, это уж слишком!
Сержант с нескрываемым презрением повернулся к нему спиной.
— Я думаю, синьора, подобное поведение вашего супруга не может не внушать вам глубоких сожалений, — сказал он Тоске.
— Чувства моей жены вас не касаются, сержант! Ма gue! Нет такого закона, что я должен выносить наглость какого-то карабинера! Убирайтесь к чертям! Слышите? Вон отсюда!
Карло с достоинством поклонился Тоске.
— Приношу вам мои глубочайшие соболезнования, синьора… А вы, синьор, не теряйте надежды… В конце концов глаза у нее откроются, — обратился он к Жаку. — А кстати, синьор Фальеро, что за человек только что заходил в спальню?
— Эмиль, дворецкий графа Матуцци.
— И зачем он сюда приехал?
— Работать.
— Превосходно. Насколько я понимаю, бандиты исчезли, разлученная на время пара соединяется, дворецкий приводит дом в порядок, а карабинеры, которых грубо лишили сна и заставили рисковать жизнью, могут идти на все четыре стороны? Да что я говорю — «идти»… их вышвыривают за дверь, святая Мадонна!
— Совершенно верно, сержант. И, честно говоря, чем раньше карабинеры отправятся восвояси, тем лучше!
— Отлично… Вы слышали, Морано? Мальчик мой, вам пора знать, что никакая броня не защищает нас от неблагодарности тех, кому мы бросаемся на помощь, блюдя честь своей формы! Пойдемте, Морано… Достоинство — прежде всего! Помните, Морано: достоинство!
— Да, сержант!
— А я вас от души благодарю, сержант, — обратилась к Коррадо Тоска. — Возможно, без вашего вмешательства мы с мужем сейчас были бы мертвы!
— Из-за вас я был бы очень этим огорчен, синьора… — Он указал на француза и чуть заметно подмигнул. — И из-за него, впрочем, тоже!
Коррадо гордо выпрямился.
— Синьор Фальеро, хочу вас предупредить, что вас могут грабить, пытать, выпустить кишки и убить хоть тысячу раз подряд — я и пальцем не шевельну! Один раз еще можно поиздеваться над сержантом Карло Коррадо, но дважды — не выйдет! Так что имейте это в виду.
Когда блюстители закона удалились, Санто вдруг пришло в голову, что за последние несколько часов он перенес гораздо больше унижений, чем нормальный человек в силах вытерпеть за всю жизнь. И он решил излить обиду на жену.
— Я не понимаю вас, Тоска! Вы встаете на защиту каждого, кто меня оскорбляет!
— Вовсе нет, Санто! Будь вы сейчас в состоянии рассуждать здраво, вы бы поняли, что я лишь пытаюсь все уладить и успокоить тех, кого вы несправедливо обижаете!
— Жака Субрэя, например?
— Это особый случай…
Жак поклонился:
— Спасибо, милая Тоска!
Санто тут же вскипел:
— Я запрещаю вам называть мою жену «милой»!
— Коли на то пошло, может, вы еще запретите мне ее любить?
— Ma gue! Разумеется, запрещаю!
— Тысячу извинений, но это невозможно!
— Вы слышите, Тоска?
— Естественно… я же не глухая!
— И это вас не возмущает?
— Не могу же я заставить человека меня разлюбить!
— Зато могли бы велеть ему помалкивать на эту тему! Чего вы добиваетесь, Субрэй?
— Право, не знаю… Глядя на нее, я больше ни о чем не могу думать… Мы так давно любим друг друга, Фальеро…
— Так-так… продолжайте, не стесняйтесь! Если хотите, я выйду!
— Я и не смел попросить вас о такой любезности!
— Довольно, Субрэй!.. А вам, Тоска, должен признаться, что ваше поведение меня глубоко ранит! Вы ведете себя, как… Синьор Субрэй, может, вам уйти, пока я не попросил Эмиля выставить вас вон?
— Невозможно!
— Вы отказываетесь уходить?
— Не то чтоб я не хотел… но не могу.
— А почему, скажите на милость?
— Видно, у вас очень короткая память, Фальеро! Вы что же, забыли о событиях нынешней ночи?
— Санта Репарата! Еще бы я забыл! Ничего я не забыл, Субрэй, а главное — что этой дьявольской ночью я обязан вам!
— Уж не воображаете ли вы часом, будто те два типа отказались от надежды до меня добраться?
— Я полагаю, они ушли?
— Вряд ли эти молодцы далеко отсюда… Они меня ждут. Так что заставить меня уйти, Фальеро, — это послать на верную смерть.
Санто, по-видимому, подобный исход нисколько не расстроил бы. Даже наоборот.
— Не хватало только, чтобы вы стали убийцей, Санто! — возмутилась Тоска.
— Об этом и речи быть не может… вы же знаете, Тоска… Но скажите, Субрэй, а вы уверены, что не преувеличиваете малость… просто чтобы пустить пыль в глаза Тоске, а? Ну зачем тем ребятам понадобилось вас убивать?
— Чтобы забрать мой кейс.
— Кейс? Вы что, смеетесь надо мной?
— Клянусь, мне совсем не до веселья.
— Но в конце-то концов, что за сокровища в вашем кейсе?
— Планы мотора, который вы делаете со своим дядюшкой.
— Что?!!
— Вы прекрасно слышали, Фальеро.
— Вы утверждаете, будто документы, украденные три месяца назад, у вас?
— Вот именно.
— Но в таком случае, Субрэй, это вы… вы…
— Украл их? И вы всерьез в это верите?
— По-моему, после того как вы…
— А вы, Тоска?
— Конечно, нет, Жак! Не знаю, как попали эти бумаги к вам, но в любом случае я убеждена, что вы не совершили дурного поступка!
— Спасибо, Тоска.
Полное взаимопонимание между его женой и французом невыносимо раздражало Фальеро. Он усмотрел в этом желание лишний раз поиздеваться над ним, тем более что, к величайшей своей досаде, видел, насколько Тоска любезнее с Субрэем по сравнению с ним.
— Все это очень красиво, но, когда вы закончите обмениваться комплиментами, может, синьор Субрэй снизойдет до объяснений, каким образом похищенные в лаборатории моего дяди документы попали к нему?
— Просто я ездил за ними…
— Куда же это? В Россию?
— Нет, в Марибор, если вас интересуют детали.
— И… и что сталось с ворами?
— А что обычно бывает со шпионами, не сумевшими выполнить задание?
— Да ладно! Все это — пустая болтовня! Вы-то тут при чем?
— Я сотрудник итальянской разведки.
Такое признание, сделанное совершенно спокойным тоном, глубоко потрясло обоих собеседников. Санто пришел в себя первым.
— Значит, вы шпион?
— Если угодно… И не будь я твердо намерен уйти в отставку, вы бы никогда об этом не узнали.
— Угрызения совести? Отвращение?
— Да нет, просто устал… а еще до сегодняшнего утра у меня оставалась надежда…
Тоска покраснела и опустила голову. Но Фальеро продолжал настаивать:
— Значит, те люди, которые напали на нас сегодня ночью…
— Мои коллеги из Англии и Америки.
— Наши союзники!
— В разведке не бывает ни союзников, ни друзей!
— А почему вы держите бумаги при себе?
— Потому что со вчерашнего дня пытаюсь добраться до человека, которому должен их передать. Но пока тщетно.
— И что же вам мешает?
— Слишком много желающих получить планы караулят на дороге.
— В любом случае Тоска наконец-то знает, что вы за тип на самом деле! Шпион… Да есть ли на свете что-нибудь хуже?
— Может, и так… но они нужны, хотя бы для того, чтобы исправлять ляпсусы неосторожных ученых! Ради того, чтобы ваше семейное изобретение не угодило в лапы Советов, мне пришлось три месяца жить в обнимку со смертью! Да еще прислушиваться к каждому шагу на лестнице — вдруг это полиция идет меня арестовывать? А в каждом случайном прохожем или попутчике, будь то на улице, в кафе или в поезде, видеть наемного убийцу, жаждущего за хорошие деньги отправить меня к праотцам… Три месяца подобного режима — это долго, синьор Фальеро, очень долго…
Тоска внимательно слушала. Теперь она отчетливо сознавала, что для нее теперь существует только Жак. И вот она разлучена с ним навеки, из-за того что усомнилась в его любви.
— Именно поэтому вы и молчали целых три месяца?
— Конечно… Меня отправили по следу похитителей как раз в тот вечер, когда я должен был вам позвонить, Тоска. Я не успел вас предупредить, а сейчас…
Она опустила голову:
— Простите меня!
К счастью, появление Эмиля разрядило атмосферу.
— Что угодно синьоре, чай или кофе?
— Чай, пожалуйста.
— А что будут пить синьоры?
Санто и Жак выбрали кофе. Дворецкий сообщил, что, если не считать следов от пуль, дом не очень пострадал.
— Мы не знаем, стоит ли звонить синьору Ваччи и рассказывать о случившемся…
Фальеро пожал плечами:
— Чего ради? Рано или поздно он все равно об этом узнает, и чем позже — тем лучше… Эмиль…
— Да, синьор?
— Вам известно, чем на самом деле занимается Жак Субрэй?
— Мы знаем, что синьор Субрэй время от времени путешествует по поручению торговой фирмы Пастори.
— А если бы вам сказали, что это неправда?
— Мы бы ответили, что нас это ни в коей мере не касается. Простите, синьор, но мы вынуждены вернуться на кухню, тосты уже на огне.
Тоска так рассердилась, что не могла не сделать мужу выговор.
— Намотайте на ус, Санто! Метрдотель дает вам уроки такта! Зачем вам понадобилось выкладывать ему чужие секреты? В конце концов, я могу подумать, что у вас низкая душа!
— В первую очередь я несчастен, вот и все! Как бы я хотел оказаться на месте Субрэя!
— Почему же?
— Потому что тогда я вышел бы из дома и покончил с существованием, которое становится слишком тягостным!
Спрятавшись за кустом можжевельника, Майк Мортон и Роналд Хантер видели, как сержант и его подчиненный покинули виллу.
— По-вашему, они вернутся, Майк?
— Поживем — увидим… Может, они решили, что мы удрали, а может, отправились за подкреплением…
— Тогда нам придется туго…
Американец покачал головой:
— В нашем ремесле самое главное — никогда не терять надежды, мой мальчик, иначе живо испечешься. Давайте-ка малость передохнем. Дорогу отсюда видно, так что, коли Субрэю вздумается подойти к машине, его ждет сюрприз. Как видите, Ронни, я был прав — француз где-то поблизости… С карабинерами он не вышел, а машина так и стоит на обочине. Трудно вообразить, что он мог отправиться в Болонью пешком, а? По-моему, там, в доме, царит полное благодушие! Все трое отлично ладят. Напрасно я не встряхнул хорошенько эту парочку… они бы точно раскололись… А впрочем, голубки ровно ничего не потеряли из-за отсрочки! Ладно, пусть пока приходят в себя, а если через полчаса не случится ничего новенького, рванем туда. О'кей?
— О'кей… Вы женаты, Майк?
— Да вы что? При моей-то работенке? У меня есть подружка в Сиу-Сити, в штате Айова — я там родился. Лет через пять-шесть мы поженимся, если, конечно, я выйду в отставку не очень дохлым… Буду ловить рыбку в старушке Миссури, и настанут распрекрасные времена… Правда, за пять-шесть лет может много чего случиться… Иногда я думаю, Ронни, что лучше бы пошел в полицию Сиу-Сити… Тогда я, само собой, не смог бы болтаться по всему свету, зато Мэрион, возможно, нарожала бы мне чудных ребят…
— А зачем вы пошли в разведку?
— Кажется, меня провели за нос, старина… Книжек начитался! Я воображал, будто шпионы, хоть и дерутся, но в перерывах «снимают» самых сногсшибательных куколок, готовых на что угодно из уважения к нашей профессии. А долларов будто бы — хоть лопатой греби! Видали осла? Насчет драк не спорю — чего-чего, а этого добра хватает. Я уже заработал одну пулю в бедро, другую в плечо и получил ножом в спину, так никогда и не выяснив, кому сказать спасибо… Я болел тифом, корью и чуть не сдох от желтой лихорадки. А вот девицы, по крайней мере те, что мне попадались, не привлекли бы и мальчишку… Что же до бешеных бабок — каждую коробку спичек приходится записывать в статью расходов… Так что облапошили меня, старина, другого слова не подберешь. А у вас как, получше?
— Куда там! С нашими-то жмотами…
— А вы тоже полезли в этот дурдом из-за девок?
— Не совсем… По правде говоря, мы с Дэйзи — моей женой — дружили с детства, вместе ходили в школу в Кокермауте, это в графстве Кемберленд. Я крепкий малый, но всегда был маленького роста, а женщины, во всяком случае у нас в Англии, не очень-то обращают внимание на коротышек…
— А вы еще и рыжий!
— Ну да, рыжий, и что с того?
— Разве в Англии любят рыжих?
— Пока вроде бы да…
— Вот как? А у нас — нет. Короче, ваша Дэйзи не ставит вам в счет огненные волосы?
— Она сама рыжая!
Майк дружески хлопнул коллегу по спине:
— Ох уж этот Ронни! Выходит, Дэйзи не нравился только ваш рост?
— Не то чтобы не нравился, а просто я видел, как она переживает… Другие совершали спортивные подвиги, а я мог рассчитывать только на всякие хитрости. Потом началась война… Я надеялся наконец отыграться, но и тут ни разу не пришлось пострелять. Меня засадили за бухгалтерские расчеты… Троих моих друзей убили, двое вернулись раненые и увешанные медалями. И вот как-то раз, когда я занимался в физкультурном зале дзюдо, ко мне подошел один тип… Короче, я связался с разведкой, чтобы ошеломить Дэйзи. Мы поженились, и у нас двое детей — Алан и Монтгомери…
— И оба рыжие?
— Иначе это было бы просто подозрительно, Майк! Разумеется, о моей работе в секретных службах знает весь Кокермаут, во всяком случае, я думаю, Дэйзи об этом позаботилась, потому что каждый раз, когда в любой точке мира случается мощный взрыв, исчезает самолет, сходит с рельсов поезд или происходит особо впечатляющее покушение, сограждане со всех ног бросаются к моей супруге спрашивать, не замешан ли в этом деле я. Дэйзи, которая, конечно, ничего не знает, отказывается отвечать, но при этом напускает на себя такой таинственный вид и так многозначительно подмигивает, что, с точки зрения жителей Кокермаута, на моих руках больше крови, чем у Гитлера и Сталина, вместе взятых!
— Значит, вы самая выдающаяся личность в Кокермауте?
— Да… Но, по правде говоря, лучше бы я остался бухгалтером. По крайней мере я бы видел Дэйзи и детей, а по субботам метал бы стрелки в баре «Оловянная кружка»…
— Не расстраивайтесь, старина! Всему приходит конец. А пока, раз карабинеров не видно, займемся нашим синьором Субрэем.
— Вы совершенно уверены, Майк, что этот сержант не притащит с собой подкрепления и не начнет прочесывать дом и сад?
— Сержант? Готов спорить, он сейчас лежит в постели с ледяным компрессом на лбу!
Карло Коррадо не лежал, но предположения американца были недалеки от истины. Отдав необходимые распоряжения Гринде — второму из своих карабинеров, и отпустив Морано немного отдохнуть, Карло отправился домой. Антонина встретила его душераздирающими криками и причитаниями. Она сняла с мужа ботинки и мундир, удобно устроила в кресле и потребовала, чтобы он молчал, пока не выпьет крепкого кофе. Но, не давая Карло открыть рта, сама матрона и не думала отказываться от подобного удовольствия.
— Святой Януарий свидетель, Карло мио, я пережила ужасные часы… Я думала, ты погиб!.. И уже видела тебя распростертым на погребальном ложе, в парадной форме и с четками в скрещенных руках.
— Ну, это уж слишком, Антонина…
— А кем бы я была без тебя, мой Карло?
— Вдовой!
— Что ты говоришь?
— Если меня не станет, ты будешь вдовой!
— Никогда! Я не желаю быть вдовой!
— Знаешь, голубка, я ведь тоже не особенно рвусь на тот свет…
— Вот что, Карло, немедленно дожить! Я приготовлю тебе настой огуречника с граппой… ты пропотеешь, и все неприятности как рукой снимет!
— Ma gue! Я же не болен, просто устал!
— Что ж, сделай так, будто ты заболел!
— А мой долг, Антонина?
— Твой долг — сохранить мне мужа, потому что такого, как ты, я больше никогда не найду!
— Если хочешь знать, Антонина, я тоже так думаю.
— Так ты позволишь мне поберечь моего дорогого супруга?
И, преодолевая слабеющее сопротивление Коррадо, жена заставила его облачиться в великолепную пижаму цвета палого листа, отделанную пурпурным шнуром, и уложила в постель. А потом сержанту пришлось выпить обжигающий настой с такой щедрой порцией граппы, что очень скоро, парясь под одеялом, бедняга почувствовал себя островом в океане. Антонина облегченно перевела дух — хотя бы на сей раз вдовство ей не грозит!
Тоска, Санто и Жак заканчивали завтракать. За едой они почти не разговаривали — все трое слишком устали, чтобы продолжать ссориться. Признания Субрэя так огорчили синьору Фальеро, что ей хотелось умереть. Мысль о том, что ее собственное нетерпение и недоверчивость лишили их обоих счастья, казалась невыносимой. В свою очередь Санто понимал, что жена и Субрэй смотрят на него как на третьего лишнего, и, конечно, не мог не испытывать глубокой горечи. Невозмутимый Эмиль, словно не замечая этого кипения страстей, неусыпно следил за соблюдением всех ритуалов, приличествующих завтраку. Наконец Тоска объявила, что собирается принять ванну и нарочно предупреждает всех, чтобы ей не мешали, поскольку в ванной, как и в других помещениях, замка на двери нет. Оставшись вдвоем, Жак и Санто с нескрываемым отвращением уставились друг на друга.
— Весьма сожалею, что там, в Мариборе, над вами не взяли верх, — заметил Санто. — Это избавило бы нас от вашего присутствия!
— Но тогда вам пришлось бы распрощаться с планами мотора!
— И что с того? Тоска мне дороже всех моторов на свете!
Субрэй встал:
— Пойду-ка я лучше пройдусь… Уж очень велико искушение надавать вам как следует!
Как только Жак ушел, Фальеро позвал Эмиля и заказал обед. Покончив с этим вопросом и отпустив метрдотеля на кухню, он закурил, но забыл бросить спичку и, конечно, обжегся, поскольку в комнату ввалился тот самый ужасный гигант, который так жестоко избил его накануне. Санто хотел крикнуть, но не смог издать ни звука. Впрочем, пистолет Майка не располагал к громким проявлениям недовольства. И Санто лишь взмолился, сам не зная кому:
— Нет, этого не может быть… меня, наверное, мучают кошмары… Неужели опять вы? И все начнется сначала?..
Американец расплылся в добродушной улыбке:
— На этом я вовсе не настаиваю… разве что вы сами меня вынудите… Ну? Где он прячется?
— Кто?
— У меня складывается впечатление, что это вы хотите начать все сначала, синьор!
— Вам по-прежнему нужен Субрэй?
— Вот именно.
— Минуту назад он был здесь, так что вряд ли успел уйти далеко.
— Советую вам не двигаться и сидеть спокойно, пока я не закончу поиски.
Не сводя глаз с Фальеро, Майк подошел к двери в спальню, быстро окинул ее взглядом и, не обнаружив ничего интересного, перешел к ванной. Едва он приоткрыл дверь, как послышался дикий вопль Тоски, застигнутой в костюме Евы. Майк неторопливо закрыл дверь и повернулся к Санто:
— А у нас принято запирать дверь, когда собираешься ополоснуться!
На пороге кухни гигант столкнулся с Эмилем.
— Что вам угодно, синьор? — с присущим ему спокойствием осведомился метрдотель.
— Синьор Субрэй, per favore![8]
— Разве он не завтракает?
— Нет.
— Тогда не знаю.
Во время этого короткого разговора Роналд Хантер, решив взяться за своего противника с другой стороны, в свою очередь появился в гостиной.
— Вы один? — спросил он вконец обалдевшего Фальеро.
— Странный вопрос… Вы тоже ищете Субрэя?
— Да.
— В доме его нет, во всяком случае, я так думаю…
— С вашего позволения, я проверю. Главное — не двигайтесь с места!
Фальеро мрачно уверил англичанина, что, если тому вздумается даже поджечь виллу, он не встанет с кресла. Хантер тоже заглянул в спальню, потом в ванную и услышал отчаянный вопль Тоски. Как и положено истинному британцу, Роналд покраснел до ушей и быстро захлопнул дверь:
— Sorry, Mrs…[9]
Он вернулся в гостиную в тот момент, когда Мортон вышел из кухни.
— Ну, Ронни?
— Пусто, Майк!
— Да не испарился же он, в самом деле?!
Не подозревая о том, что его ждет, Жак вошел в гостиную. Увидев вытаращенные глаза Фальеро, он быстро сообразил, что к чему, и хотел было вернуться назад, но опоздал — дорогу в сад преградил американец. Жак оттолкнул плечом Хантера и бросился в спальню, рассчитывая выскочить в сад через ванную, но, распахнув дверь и услышав крик Тоски, застыл на месте и угодил в лапы преследователей. Мортон схватил Жака, а Хантер прикрыл дверь в ванную:
— Excuse me, Mrs**…[10]
Но Тоска без чувств сползла по стенке и не слышала извинений. В гостиной, куда Мортон уже привел Субрэя, Роналд, не отличавшийся ненужной жестокостью, сразу же сообщил, что синьоре, по всей видимости, нехорошо. Проходивший мимо Эмиль бросился на помощь и, забыв постучать, влетел в ванную. Тоска как раз поднималась. Кричать у нее уже не было сил. Дворецкий так смутился, что, забыв все правила, забормотал на родном языке:
— Verzeihen Sie mich, gnadige Frau…[11]
А в гостиной события разворачивались с нарастающей быстротой. Мортон и Хантер, загнав Субрэя в угол, уговаривали отдать кейс, не вынуждая прибегнуть к более убедительным аргументам. Донельзя возбужденный этой сценой Фальеро громко протестовал:
— Вы не знаете французов, синьоры! Этот ни за что не изменит своему долгу! Он предпочтет, чтобы вы прикончили его на месте! Синьор Субрэй — человек отважный! Вам придется как минимум очень долго его колотить!
Жак поглядел на Санто:
— Вам бы очень хотелось, чтобы эти джентльмены окончательно вывели меня из строя, да? Но я не испытываю ни малейшего желания стать калекой ради того, чтобы доставить удовольствие какому-то садисту! Вот мой кейс, синьоры. Я изо всех сил старался сохранить его, но бумаги дядюшки Фальеро, по-моему, не заслуживают, чтобы я положил за них собственную жизнь.
Санто презрительно фыркнул:
— Вы трус, Субрэй! Я это всегда подозревал…
— А вы, надо думать, покажете мне, как умирают, спасая изобретение любимого дяди?
— Мое дело изобретать, а не драться! Для таких вещей существуют наемники… Убийцы на жалованье вроде вас!
Появление Тоски, затягивающей поясок халата, окончательно взбесило Фальеро.
— Тоска! Вы совсем лишились рассудка? Являться в неглиже на глазах у этих похотливых субъектов!
— Какая разница?
— То есть как это?
— За последние несколько минут все они, включая Эмиля, видели меня совершенно голой, так что, честное слово, мне сейчас не гоже строить из себя воплощение стыдливости!
— Тоска… вы меня разочаровываете…
— А вы, Санто? Неужели вы и вправду думаете, что оказались на высоте? Почему вы не предупредили меня, что наша брачная ночь уподобится туристической экскурсии, а основной достопримечательностью буду я сама? Очевидно, синьоры немного опоздали? О, да я же их узнаю! Это великие оригиналы! Они не знали, что римские Олимпийские игры уже окончены, и во что бы то ни стало хотели показать свои достижения в борьбе! Чем могу вам служить, синьоры?
Мортон, который был очарован такой любезностью и, возможно, недостаточно умен, чтобы оценить иронию, неловко поклонился:
— Ничем, синьора… Теперь, когда синьор Субрэй продемонстрировал добрую волю, нам больше незачем вас беспокоить… Ваш кейс, Субрэй, please?
Жак протянул ему кейс. Немного поколебавшись, Майк разразился громким хохотом.
— Думаете, я такой простак, Субрэй? Бросьте-ка его лучше к моим ногам и поднимите руки вверх! Ну, старина?
Чемоданчик шлепнулся рядом с американцем. Тот подождал, пока Жак поднимет руки, потом вытащил револьвер и опустился на корточки, не сводя глаз с француза. Он уже схватил кейс и собирался встать, как вдруг услышал тихий голос Хантера:
— Мне было бы очень жаль заканчивать карьеру убийством такого славного малого, как вы, Майк… Положите оружие на пол…
Мортон повернул голову и воззрился на британского коллегу:
— Ronnie, you!.. Dobled-cross![12]
— Бросьте, Майк, разве на моем месте вы не поступили бы точно так же?
— Конечно… Ну и дурака я свалял! О'кей, готов платить за ошибку!
Он выпрямился.
— А что теперь, Ронни?
— Ногой подтолкните револьвер ко мне…
Майк повиновался.
— Превосходно. А теперь сделайте то же самое с кейсом.
Американец и тут не стал спорить.
— Вы и вправду надеетесь унести его с собой, Ронни?
Ироническая улыбка Мортона немного тревожила англичанина. Он чувствовал, что произошло или вот-вот произойдет нечто, не слишком для него приятное. Роналд быстро нагнулся и сунул револьвер американца в карман.
— Ну вот, а теперь я удалюсь вместе с трофеем.
— Не думаю, Ронни.
— Почему?
— Гляньте, что у вас за спиной!
Англичанин хмыкнул.
— Старый трюк, Майк, вот уж не ожидал от вас…
Не отводя взгляда от тех, кто стоял перед ним, и не заботясь более о странном выражении их лиц, Хантер стал медленно наклоняться, но так и замер в полусогнутом положении, услышав резкий окрик. Выглядел он так комично, что Тоска не могла удержаться от смеха.
— Не очень-то дергайтесь, товарищ Хантер… А то я могу вспомнить, как жестоко вы обошлись со мной в церкви Сан-Петронио…
Англичанин понял, что Наташа Андреева решила взять реванш, и безропотно покорился. Похоже, Дэйзи придется одной воспитывать Алана и Монтгомери…
— Выпрямитесь, Хантер! И идите ко мне пятясь, но не вздумайте оборачиваться, иначе я выстрелю!
Подняв руки, Роналд начал нетвердым шагом пятиться к двери.
— Стоп!
Англичанин замер, и Наташа быстро забрала у него оба револьвера — и его собственный, и Мортона. Майк рассмеялся:
— Какая невезуха, Ронни!
Наташа велела американцу умолкнуть.
— Вы, агенты капитализма, делаете все только ради денег… вы мне отвратительны! Не будь вас так много, я бы всех перестреляла, гнусные враги народа! Вы, англичанин, возвращайтесь к кейсу и подтолкните его ко мне ногой… точно так, как вы велели своему американскому дружку…
Хантер добросовестно исполнил требование.
— Хорошо. Встаньте рядом с остальными.
Наташа подняла чемоданчик — предмет вожделений стольких разведок. Мортон и Хантер имели бледный вид. Фальеро, похоже, все это забавляло, а Тоска, уже ничему не удивляясь, безразлично наблюдала за развитием действия. Что до Субрэя, единственного, кто знал истинную цену бумагам, захваченным русской, то ему никак не удавалось изобразить отчаяние. Его огорчало лишь то, что подделка попала прямиком к Наташе. Джорджо Луппо ждет разочарование! Молодая женщина отступала к двери, держа всех под прицелом. Зато противники Наташи с растущим интересом наблюдали, как из кухни выскользнул Эмиль и неожиданно оказался у нее за спиной. Мортон и Хантер надеялись, что дворецкий бросит поднос, который он держал в руках, и внезапно обрушится на победительницу. Не мог же он не слышать, что здесь творится! Наташа буквально подскочила на месте, когда почтительный голос шепнул ей в самое ухо:
— Не угодно ли синьоре чашечку чаю?
Забыв о тех, кого она только что держала на мушке, молодая женщина резко обернулась и наставила дуло револьвера в живот Эмилю.
— А ну убирайтесь к себе на кухню!
— Но, синьора…
— Прочь, лакей капитализма! Раб!
— К услугам синьоры…
Присутствующие разочарованно вздохнули, особенно Тоска и Жак — они оба так хорошо знали старого слугу! А тот, чтобы вернуться на кухню, разворачиваясь, сделал неловкое движение, и все содержимое подноса — чай, молоко, кофе, масло и джемы — полетело на юбку Наташи.
— Дурак! — на русском языке завопила разгневанная женщина.
Она инстинктивно опустила голову, дабы оценить масштабы катастрофы, и тут же получила от Эмиля такой меткий удар в челюсть, что, сама того не замечая, плавно перешла от возмущения к глубокому сну. Майк и Роналд как на пружинах подскочили к чемоданчику. Оба вцепились в него одновременно, и Майк уже поднял огромный кулак, собираясь избавиться от англичанина, но замер, услышав спокойный голос дворецкого.
— Синьоры, должно быть, ошиблись…
Хантер и Мортон, не двигаясь, смотрели на Эмиля, стоящего с Наташиным револьвером в руке.
— Если память нам не изменяет, — продолжал меж тем Лауб, — этот кейс — собственность синьора Субрэя, не так ли? Мы убеждены, что синьоры ни за что на свете не захотят присвоить то, что им не принадлежит, а потому сочтут своим долгом вернуть вещь синьору Субрэю…
Мортон первым признал новое поражение.
— О'кей… ловко разыграно… Придется все начинать сначала, Ронни…
Майк швырнул Жаку чемоданчик и, обхватив английского коллегу за плечи, направился к двери. Эмиль с извинениями вручил им аккуратно разряженные револьверы.
— Нам было бы весьма прискорбно, если бы произошел несчастный случай… поэтому мы сочли разумным принять некоторые меры предосторожности…
На пороге американец повернулся к дворецкому.
— Любопытный вы тип, старина… Пожалуй, как-нибудь на днях нам придется потолковать…
— Почтем за честь, синьор…
Как только двое мужчин ушли, Тоска захлопала в ладони:
— Эмиль, вы необыкновенный человек!
— Синьора очень добра к нам. А что делать с молодой особой, которую нам пришлось столь грубо ударить, хотя подобное обращение ни в коей мере не свойственно нашему характеру?
— Свяжите ее хорошенько, Эмиль, — ответил Жак, — а я позвоню в Мольо и попрошу карабинеров за ней приехать. Пускай забирают.
— Вы разрешите воспользоваться спальней, синьоры? Нам было бы жаль причинять этой синьорине лишние страдания…
Фальеро знаком показал, что его эта история ни с какой стороны не касается и он предоставляет заботу принимать решение другим. Тоска не преминула этим воспользоваться.
— Ну конечно, Эмиль!
Молодая женщина проводила дворецкого в спальню и со жгучим любопытством наблюдала, как тот связывает Наташе руки и ноги и подкладывает ей под затылок подушку. Заботливые, почти ласковые движения старика растрогали синьору Фальеро.
— Вы были женаты, Эмиль?
— Нет, синьора.
— Жаль…
— Кого?
Карабинер Ренато Гринда, узнав от коллеги о приключениях в Ча Капуцци, внутренне возликовал, что ему не пришлось принимать участие в экспедиции. Сейчас он удобно устроился в караульной и читал еженедельник кино, с особым удовольствием смакуя последние новости о Лолобриджиде, к которой всегда питал слабость. В мечтах карабинер видел себя живущим в Калифорнии и женатым на кинозвезде, очень похожей на его кумира, причем актриса готова была отделаться от фотографов, журналистов и менеджеров, чтобы приготовить кашу детишкам. Даже в самых фантастических грезах Гринда всегда оставался мелким буржуа, страждущим семейной жизни. Услышав телефонный звонок, Ренато не сразу вернулся от грез к действительности и пробормотал «Pronto?» довольно томным голосом. На том конце провода Субрэй остолбенел от удивления. Однако от слов невидимого собеседника карабинер волей-неволей вернулся в реальный мир. Теперь ему было не до золотых снов! Ренато Гринда с ужасом осознал, что жуткая ночная история продолжается и ему придется-таки в ней участвовать! Сначала Гринда попробовал отнекиваться в наивной надежде хотя бы отдалить несчастье.
— No, signjre, no! Ma gue! No e possibile.[13] Сержант едва успел вернуться домой!.. И вы хотите, чтобы я его беспокоил? О, синьор, вы же не можете требовать от меня такого?.. Что я вам сделал, синьор… Scusi?[14] Что?!! Вы спрашиваете, не пьян ли я?
От несправедливых обвинений карабинер Гринда всегда мигом терял хладнокровие, поэтому, услышав предположение француза, он не выдержал:
— Вам крупно повезло, что я далеко, иначе я бы вам живо показал, кто пьян! Что ж, отлично, я предупрежу сержанта, и мы вместе приедем в Ча Капуцци! И, если мы увидимся, вам придется отвечать за свои слова, синьор!
Вне себя от праведного гнева Гринда швырнул трубку и тотчас же схватил ее снова. Однако пока он набирал номер сержанта, воинственный пыл улетучивался с такой быстротой, что когда в квартире Карло Коррадо зазвонил телефон, Ренато едва не нажал на рычаг. Но в трубке сразу же послышался голос Антонины, и парень не успел окончательно поддаться малодушию, совершенно недостойному карабинера. Гринда объяснил жене шефа, как обстоит дело и по какой нелепой случайности их с сержантом ждет на Ча Капуцци пленник. Сперва синьора Коррадо ни за что не хотела будить мужа, отдыхавшего после ночи кошмаров, но представив, как ее красавец-сержант ведет в оковах виновника их ночных переживаний, матрона поддалась мстительному порыву и отбросила осторожность. Она уверила Гринду, что сержант будет готов через полчаса, и попросила заехать за ним на джипе.
Внезапно разбуженный Карло сначала решил, что над ним зло подшутили. Со стороны Антонины это было бы неслыханно! Наконец, убедившись, что ему и в самом деле звонили, и услышав, какое обещание дала от его имени жена, Коррадо стал божиться, что все жаждут его погибели! А потому он твердо решил на некоторое время отрешиться от мира, столь безжалостного к сержанту карабинеров, и натянул на голову одеяло. Так смертельно раненный Цезарь закрыл лицо полой тоги.
Сбитая с толку капитуляцией супруга Антонина разразилась трогательным монологом. Сначала она напомнила Карло о своей любви, потом коварно перешла к глубинным причинам этого чувства, особенно подчеркивая, как она всегда гордилась тем, что стала спутницей жизни человека, о котором другие могут лишь мечтать. А дальше, не останавливаясь, перескочила на чисто земные проблемы и долго распространялась о долге и чести. Наконец в полном изнеможении матрона умолкла. Несколько удивляясь молчанию супруга, Антонина дрожащей рукой убрала с любимого лица одеяло — сержант рыдал. Синьора Коррадо не могла взирать на подобное зрелище безучастно и, обливаясь слезами, бросилась на грудь сержанту.
Исчерпав до конца излияния разделенной печали, Карло сел.
— Антонина, как ты красиво говоришь!
— Это потому, что от сердца, Карло.
— Тогда в следующий раз постарайся пустить в ход мозги!
Матрона удивленно воззрилась на мужа:
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что оценил твою речь, но она меня не убедила. Я остаюсь в постели!
— Карло, ты этого не сделаешь!
— Ma gue! Ты вздумала мне приказывать?
— А почему бы и нет? Твоя честь принадлежит не только тебе! Я ношу твое имя, Карло Коррадо!
Сержант скрестил на груди руки.
— Ты хочешь оскорбить меня, Антонина? — осведомился он с горечью.
Синьора Коррадо промолчала. Сержант посмотрел на жену. Она не опустила глаз. И Карло вдруг понял, что перед ним стоит совершенно не знакомая ему Антонина. Привычный семейный мирок, основанный на таких простых и необходимых для жизни правилах, как, например, полная власть над женой, рушился. Коррадо встал. В его отчаянии чувствовалось нечто возвышенное.
— Я одеваюсь… и еду в Ча Капуцци, где собрались одни головорезы… Я больше не хочу жить!
Антонина испустила вопль, в котором слышалась тоска львицы, лишившейся своего господина и малышей. Но, как ни мрачен был этот стон, он приятно щекотал самолюбие сержанта. Он сообразил, что нащупал правильный способ вернуть утраченную или по крайней мере пошатнувшуюся власть. Сейчас, всем своим видом выражая презрение к заботам этого бренного мира, он был великолепен.
— Замолчи, Антонина! — приказал Коррадо.
— Не могу!
— Ma gue! Разве не ты сама посылаешь меня на смерть?
— Нет!
— Послушай, Антонина, ты меня оскорбила. А поэтому теперь можешь сколько угодно ползать у моих ног, умоляя не соваться в разбойничий вертеп на Ча Капуцци, я все-таки поеду! — Немного подождав, он с болью в голосе добавил: — Впрочем, ты и не думаешь просить…
Появление Силио Морано нарушило эту возвышенную сцену. Но и в пижаме сержант внушал карабинеру глубокое почтение.
— Почему на Ча Капуцци сопровождаете меня вы, а не Гринда?
— Гринда хотел приехать, сержант, но я счел своим долгом не покидать вас…
Карло смерил жену ироническим взглядом и снова повернулся к Силио:
— Морано, я вас не забуду… Люди думают, будто всегда могут рассчитывать на самых близких, на тех, с кем связаны узами родства или брака, но… запомните, Морано, даже если это мой последний совет вам, запомните: посторонние бывают гораздо преданнее своих! Я благодарю вас, Морано! Спасибо, друг! Дайте руку…
Сержант подошел к Силио. Тот все еще стоял, вытянувшись по стойке «смирно», поэтому Карло сам взял его руку и горячо пожал. Антонина глотала слезы, но пунцовые от стыда щеки горели. В порыве чувств сержант, отпустив руку Морано, обнял его за плечи и с решимостью, достойной античного героя, повел к двери.
— Andiamo, fratello mio![15]
Но Антонина со свойственной ей практичностью спустила их на землю.
— Что ж, ты так и пойдешь в пижаме? — всхлипывая, спросила она.
Ворота не были заперты, но сержант все-таки позвонил, решив строго придерживаться устава, раз уж его сюда вызвали по всем правилам. К карабинерам вышел Эмиль.
— Отведите нас к своим хозяевам! — высокомерно бросил Коррадо.
Эмиль поклонился и повел их в гостиную, где ожидали Тоска, Жак и Санто. Сержант вытянулся в военном приветствии и коснулся кепи затянутой в перчатку рукой, а хозяева встали навстречу.
— Мы прибыли сюда по просьбе синьора Субрэя, с тем чтобы арестовать личность, напавшую на вас и угрожавшую огнестрельным оружием, но обезвреженную вами… Е vero?[16]
Такая торжественность немало позабавила Тоску.
— Да, все правильно, — улыбнулась она, — только следовало бы уточнить, что речь идет о женщине.
— О женщине?
— Она из Советов, — пояснил Субрэй. — Наташа Андреева, горничная.
— Так вы ее знаете?
— Конечно!
— Ладно… Что ж, синьор, соблаговолите отвести меня к задержанной… Где вы ее оставили?
— В постели.
— Что?!
— Предварительно хорошенько связав! Вы идете?
Но в комнате никого не оказалось, и только веревки свидетельствовали о недавнем пребывании здесь Наташи. Сержант подкрутил усы.
— Не так уж крепко вы ее связали, э?
Жак молча разглядывал веревку. Нет, ее не развязали и не стянули, а разрезали!
Карло Коррадо набрал в легкие побольше воздуха — слишком много накипело у него на сердце, с тех пор как Антонина его разбудила.
— Синьор француз, надеюсь, вы поверите, что я не испытываю никакой особой враждебности к вашим соотечественникам и какие бы странные дела ни творились по ту стороны Альп, мне это безразлично? Откровенно говоря, меня это не касается. Нейтралитет, синьор, я соблюдаю строгий нейтралитет. Зато я не потерплю и не позволю, чтобы некий француз пересек границу наших двух стран с единственной целью опозорить сержанта Карло Коррадо!
— Уверяю вас, сержант, вы заблуждаетесь!
— Scusi, синьор!.. Я спокойно жил в Мольо, не строя никаких честолюбивых планов и радуясь, что у меня есть жена, которая чтит меня, как самого Господа Бога, вновь пришедшего на землю. Я гордился уважением начальства и доверием подчиненных и полагал, будто с честью ношу форму. Ma gue! Но вот на моем ясном, незамутненном горизонте появляетесь вы, и жизнь мгновенно становится адом кромешным!
— По-моему, вы слегка преувеличиваете, сержант…
— Синьор! Меня вытаскивают из постели и заставляют тащиться в Капуцци посреди ночи! Там я оказываюсь в окружении каких-то сумасшедших и призраков. В меня стреляют, разбивают голову, а на рассвете выпроваживают, чуть ли не обвиняя, будто я полез не в свое дело. Но едва я возвращаюсь домой в надежде на заслуженный отдых, как снова вынужден вставать с постели, ссориться с Антониной… И ради чего? Чтобы, приехав, обнаружить вместо пленника пустое место! По-вашему, это серьезно, синьор?
— Серьезно? И даже очень, сержант! Вы даже не представляете, до какой степени…
— Grazie![17] Не хватало только, чтобы вы обозвали меня дураком! Но теперь и это сделано! Grazie tanto[18], синьор!
— Да нет же, сержант, я не это имел в виду! Женщина, привязанная к кровати, никак не могла освободиться сама. Правда, Эмиль?
— Совершенно исключено, месье.
— Стало быть, ее кто-то освободил! А значит, люди, которые были здесь ночью, все еще неподалеку.
— Тот рыжий человечек, что грозил мне револьвером, а потом отшвырнул на кровать? Ну, уж его-то я поймаю! У нас с ним свои счеты!
Охваченный воинственным пылом сержант, позабыв о нанесенных обидах, потащил Морано в сад, где, быть может, скрывался Роналд Хантер.
Тоска и Санто видели, как карабинеры бросились в сад, и не преминули удивиться отсутствию Наташи. Узнав от Жака о побеге пленницы, Фальеро стал уговаривать Тоску прогуляться. Он мечтал хотя бы на часок-другой избавиться от невыносимой атмосферы виллы, от навязчивого присутствия Субрэя и от периодических, но всегда неожиданных набегов представителей Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза. Все это изрядно отравляло существование молодожену, жаждущему побыть наедине с супругой.
Тоска согласилась, но сначала заставила Жака пообещать, что без нее он не станет лезть на рожон. Молодой человек поспешил успокоить ее:
— Не волнуйтесь, Тоска. Я воспользуюсь вашим отсутствием и немного отдохну. Мне это совсем не повредит. Впрочем, ради пущего спокойствия я спрячу знаменитый кейс в стиральной машине. Где-где, а там наши друзья не станут искать, даже если они снова явятся!
Тоска решилась уйти вместе с мужем, лишь получив от Эмиля заверения, что он позаботится о Жаке как о родном сыне. Фальеро это не доставило никакого удовольствия.
Мортон и Хантер, выскользнув из дома после того, как Наташа попала в руки противников, вернулись на прежний наблюдательный пост, покинутый ими час назад ради новой неудачной экспедиции. Однако оба отличались упрямством и не желали так легко отказываться от добычи. Они видели, как Наташа прыгнула с балкона и убежала, но, не заметив у нее в руках кейса, продолжали спокойно сидеть под кустом. Потом появились карабинеры.
— Опять они! — проворчал Роналд.
— Ну, эти нам не опасны! — успокоил его Майк.
— Все равно помешают…
— Нет… если только я не захочу…
Поглядев, как его спутник сжимает здоровенные кулачищи, Хантер невольно содрогнулся. То, что карабинеры вдруг опять выскочили из дома и, словно ищейки, начали прочесывать сад, привело обоих агентов в полное недоумение.
— Как, по-вашему, Майк, что это они затеяли? — спросил англичанин.
— Нас ищут…
— И, думаете, не найдут?
— Я бы не советовал, если у них есть семьи…
Потом из дома, взявшись за руки, вышли Тоска и Санто. Хантер, явно чувствующий себя все менее уверенно, мрачно заметил:
— Что, они тоже — по наши души?
— Кто? Эта парочка? Ну, эти заняты друг другом, так что им не до нас… Похоже, нам нарочно облегчают работу…
— Что вы имеете в виду, Майк?
— То, что Субрэй остался один…
— Не считая дворецкого!
— С ним мы тоже разберемся… Этот тип меня чертовски интересует… Ну, пошли, что ли, Ронни?
— Я пойду за вами!
Они встали, но почти тут же Роналд выругался и спустился на колено, завязывая шнурок. Мортон, не раздумывая, треснул его по затылку, и англичанин без единого вздоха повалился носом в булыжник.
— Sorry, Ронни… но ведь и вы недавно подставили мне подножку, а? Так что я не хочу давать вам еще один повод… Тут может быть только один победитель, и с вашего позволения им стану я.
Майк подтащил Хантера к небольшому деревцу и тщательно привязал к стволу, но, будучи по натуре добрым малым, не стал забирать у него револьвер. Он вовсе не хотел унижать коллегу.
Эмиль хлопотал на кухне. Поскольку другой прислуги в доме не было, ему приходилось всю работу выполнять самому. Сейчас он готовил оссо буко из продуктов, привезенных с виа Сан-Витале. Это его коронное блюдо! Он как раз успел тщательно обвалять в муке кусочки телятины и с любовью уложить в большую медную кастрюлю, хорошенько смазанную маслом, когда за спиной неожиданно послышался насмешливый голос:
— Наверняка получится очень вкусно, а, старина?
Метрдотель неторопливо оглянулся. Судя по всему, появление Мортона его нисколько не взволновало.
— Мы так и думали, что это вы, — бесстрастно заметил он.
— Почему?
— Только американцы так дурно воспитаны, чтобы назвать дворецкого «стариной». Прошу прощения, но, если вы намерены и впредь продолжать всякие нелепые фокусы, нам лучше выключить плиту — иначе мясо может подгореть.
— Продолжайте в том же духе, и вам самому жарко станет!
Эмиль поклонился:
— Мы видим, в Вашингтоне любят плоские каламбуры?
— Довольно! Вы перебарщиваете, старина! Я, конечно, парень не злой, но всему есть предел… Садитесь!
— На колени к синьору?
— Ну-ну, валяйте дальше! Делайте из меня дурака! Только не жалуйтесь, коли схлопочете по носу!
— А что же нам делать в таком случае?
— Я, кажется, уже велел вам сесть!
Заметив, что Мортон нервно сжимает револьвер, Эмиль решил больше не испытывать его терпения.
— А теперь?
— Заткнитесь, пока я вас буду привязывать. Чего-чего, а тряпок тут хватает!
— Странные у вас в Америке развлечения…
Майк привязал дворецкого к стулу, заткнул ему рот и, умиротворенный, пошел искать Субрэя. Это не заняло много времени — француз мирно спал на кровати. Мортон быстро обшарил комнату, надеясь добраться до кейса без посторонней помощи. Однако поиски успеха не принесли, и американцу все-таки пришлось разбудить Жака.
— Ну и упрямый вы тип, как я погляжу! — не удержался Субрэй.
— Да. Отдадите вы мне кейс добровольно?
— Нет.
Мортон сокрушенно вздохнул.
— Вам нравятся такого рода упражнения?
— Но вас, кажется, никто не заставляет…
— Не болтайте глупостей, Субрэй. Вы отлично понимаете, что я не уйду из этого дома без чертежей профессора Фальеро, даже если мне для этого придется вас убить!
— Моя смерть не поможет вам найти чемоданчик.
— Смерть, может, и нет, а вот то, что ей предшествует…
— А-а-а, понимаю… вы собираетесь меня пытать?
— С огромным сожалением… Вас оглушить или вы обещаете не сопротивляться, пока я вас буду связывать?
— Предпочитаю получать по башке как можно реже… Так что вяжите на здоровье.
Американец связал Субрэя, пуская в ход все, что попадалось под руку, в том числе и галстук Жака. Француз выглядел совершенно спокойным, зато Мортон чувствовал себя явно не в своей тарелке.
— А теперь слушайте внимательно, Субрэй: мне нужны документы, и я готов получить их любой ценой. Короче, лучше б вы сразу признались, куда их спрятали. Ну, куда вы девали этот проклятый кейс?
— Значит, вы советуете мне предать своих?
— Нет, лишь признать, что на сей раз вы проиграли.
— А я в этом совсем не уверен, Мортон!
— Что ж, как хотите, Субрэй. Клянусь вам, я далеко не садист, но раз надо применить суровые меры, я их применю!
— Валяйте, приятель!
Американец замялся.
— Субрэй… не вынуждайте меня вас пытать… Прошу как о дружеской услуге. Я всегда терпеть не мог такие вещи…
— Но, по-моему, вас ничто не заставляет…
— Увы, досье Фальеро!
— В таком случае, боюсь, вам придется-таки меня пытать…
— Не очень-то это благородно с вашей стороны, Субрэй, но раз вы настаиваете…
Майк вытащил из кармана складной нож.
— Пожалуй, я выколю вам глаза, Субрэй… Это будет ужасно!
— Тем хуже! Но честь превыше всего!
— И вы готовы окриветь?
— Что ж я могу поделать…
Мортон открыл лезвие и склонился над французом.
— Только не кричите слишком громко — у меня слабые нервы!
На висках у Жака выступили капельки пота. Неужели американец пойдет до конца? Лезвие ножа приблизилось к левому глазу. Субрэй с трудом проглотил слюну. Но не успело острие коснуться глазного яблока, как Майк выпрямился.
— Нет, не могу! — забормотал он прерывающимся голосом. — И никогда не мог!.. Это сильнее меня!
Субрэю показалось, будто он возвращается к действительности откуда-то издалека. И ему вдруг стало бесконечно жаль своего победителя.
— Встряхнитесь, Мортон… Все это — неприятные стороны нашего ремесла…
— Признаюсь вам честно, Субрэй… Я воображал, что разрезать кого-нибудь на кусочки — очень просто… Во всех детективах, какие я только читал, герои шутки ради могут поджарить родную маму. Я считал себя таким же крутым парнем — и вот пожалуйста!.. С суперменами-то вышло то же, что и с девками, — ни разу не видал ничего похожего на книжки! Потому я и говорю, что меня бессовестно надули!
— Надеюсь, вы хоть не собираетесь плакать?
— Ну, это уж слишком… вам смешно, да? Десять лет я болтаюсь по всему свету, собираю все шишки, вместо того чтобы раздавать их самому…
— С чего бы это?
— Да просто у меня мягкое сердце… Драться — пожалуйста, но только на кулаках! Это по правилам, слышите, Субрэй, по правилам, и все честно! И никто меня не понимает! Все как один пользуются запрещенными приемами! А тем временем, очень может быть, Мэрион нашла себе другого!
— Мэрион?
— Это моя девочка, Субрэй… Она осталась дома, в Сиу-Сити, и поклялась меня ждать… По-вашему, я могу ей доверять?
— Ну, знаете, женщины…
— Да, конечно…
Забыв о досье Фальеро, оба агента погрузились в свои собственные переживания. Тоска… Мэрион… Обоих глодала одна и та же печаль… и оба чувствовали себя обманутыми, не понимая, ни кем, ни ради чего.
— Так вы думаете, у них не всегда хватает мужества терпеливо ждать? — робко спросил Майк.
— Я получил очень веское подтверждение как раз вчера… Я приехал черт знает откуда вместе с досье, которое вас так интересует… Миссия окончилась удачно, и я был доволен собой, а еще больше тем, что смогу наконец бросить эту дьявольскую работу и жениться на своей Тоске…
— И что же?
— Я приехал как раз вовремя, чтоб полюбоваться, как она выходит замуж за другого!
— Вот оно как… Может, и меня с Мэрион ждет то же самое?
— Не исключено…
— Эх, не очень-то вы стараетесь меня ободрить!
— Просто мне больше не хочется врать…
Мортон вдруг разрыдался, и Субрэй начал его успокаивать:
— Не падайте духом, Майк. Это наша общая судьба. Наша работа не дает жить по-человечески… Такие уж мы неудачники, Мортон.
— Верно… неудачники! Вы мой брат, Субрэй… И я вовсе не собирался портить вам зрение…
— Так я и думал.
— Вы и в самом деле не хотите отдать мне это окаянное досье?
Добравшись до конца сада и не встретив ни единой живой души, сержант решил изменить тактику.
— Вы пойдете направо, Морано, а я — налево. Доберетесь до лесочка, прочешете его и, описав дугу, вернетесь сюда. Ясно?
— Ясно, сержант!
— Тогда исполняйте! Я сделаю то же самое, но с другой стороны. Вперед, Морано! Я смотрю вам вслед…
Как только карабинер исчез из виду, Коррадо свернул влево. Судьбе было угодно, чтобы он наткнулся на дерево, возле которого сидел привязанный Хантер, утешаясь мечтами о карах, ожидающих Мортона, когда они встретятся. Сержант далеко не сразу сообразил, что за ворох тряпья прикрутили к дереву. Подойдя поближе и увидев человека, он тихонько выругался. Зато когда выяснилось, что это бандит, имевший наглость угрожать ему, Карло Коррадо, револьвером, сержант испустил радостный вопль.
— Простите за бестактность, синьор, но могу я осведомиться, что вы тут делаете?
Хантер сейчас не мог воспринимать даже самые невинные шутки.
— Если я вам скажу, что тренируюсь перед олимпийским марафоном, вы мне не поверите, правда?
— Нет, синьор, не поверю… Не обижайтесь, но мы, болонцы, вообще народ довольно недоверчивый… Может, вы и сочтете мое предположение смехотворным, синьор, но, мне кажется, вы привязаны к дереву. Я не ошибаюсь?
— Кажется, это вполне очевидно, нет?
— А можно узнать, каким образом вы оказались в подобной ситуации?
— От скуки… Делать было нечего, и я сам себя связал… а потом стал ждать, пока вы меня освободите… Ведь именно так вы и поступите, не правда ли?
— Непременно, синьор, я вас отвяжу и возьму с собой в Мольо.
— Зачем?
— Чтобы посадить в уютненькую, свежевыкрашенную известкой камеру. Надеюсь, цвет вам понравится.
— Вы хотите посадить меня за решетку только за то, что отвяжете от дерева? Странно. Никогда не пойму итальянцев!
— Нет, синьор, я вас арестую за то, что ночью у вас хватило нахальства угрожать револьвером сержанту карабинеров! И больше — ни слова. Устав запрещает разговаривать с задержанными!
Карло Коррадо, мысленно возблагодарив Небо за такой чудесный реванш, разрезал веревки Хантера.
— А теперь, синьор, протяните мне руки, чтобы я смог застегнуть на них эти красивые браслеты!
— С удовольствием, сержант!
Роналд резко выбросил руки вперед, и улыбка застыла на губах Коррадо — в правой руке англичанина поблескивал пистолет, и его дуло смотрело явно в живот сержанту. Карло поглядел на оружие, потом — на англичанина и снова перевел взгляд на револьвер.
— Ma gue, синьор! — возмутился он. — Неужели вы собираетесь меня прикончить?
— Если понадобится — да!
— Синьор, я женат…
— Ну и что?
— Так не поступают! Нельзя же вот так, за здорово живешь, убить мужа Антонины? И потом я совсем не хочу умирать, э?
— Я тоже, сержант, не горю желанием отнять у вас жизнь, если только вы меня к этому не вынудите.
— Уверяю вас, синьор, и не подумаю!
— В таком случае, будьте любезны, подойдите поближе к дереву, чтобы я мог вас привязать.
— Привязать меня? Но это же бесчестье, синьор!
— Вы предпочитаете умереть?
— По зрелом размышлении — нет, синьор.
Майк так хорошо связал Субрэя, что теперь никак не мог развязать узлы. Устав от бесплодных усилий, он снова вытащил нож.
— Лучше разрезать, так будет гораздо проще…
— Гораздо проще, Мортон, было бы утопить «Мэйфлауэр»[19], тогда мы не получили бы американцев на свою голову!
Мортон обернулся и, увидев Роналда, захохотал.
— У вас есть чувство юмора, Ронни!
— Я запрещаю вам называть меня Ронни после того, что вы со мной сделали!.. И поднимите руки или, клянусь, я с удовольствием всажу в вас пулю-другую!
Мортон повиновался.
— Вы, кажется, и впрямь сердитесь, Ронни?
— Так оно и есть! И не смейте больше называть меня Ронни! Где чемоданчик Субрэя?
— Спросите у него сами!
— Как только приму некоторые меры предосторожности против вас, Майк.
Американец в свою очередь мигом оказался крепко привязанным к стулу, после чего Хантер повернулся к французу:
— А теперь, Субрэй, чем скорее мы с этим покончим, тем лучше для всех. Где досье Фальеро?
— Поищите!
— Нет времени. Куда вы его спрятали?
— Это мой секрет.
— Хотите помучиться, Субрэй?
— Не особенно.
— Тем не менее именно это вас ожидает, если вы немедленно не скажете, где бумаги.
— Я ничего не сказал Мортону, так почему бы не поступить точно так же и с вами?
— Потому что Мортон не умеет раскалывать, а я — да!
— Интересно было бы взглянуть…
— Пожалуйста!
Хантер закурил, высвободил правую ногу Субрэя и, сняв носок, поднес горящую сигарету к его пальцам.
— Вы все еще не хотите говорить?
— Нет.
— Что ж…
Роналд уже собирался прижечь ногу Жака, как вдруг Мортон негодующе крикнул:
— Ронни!
— Отвяжитесь, Майк!
— Ронни… Вы думаете, Дэйзи обрадовалась бы, узнав, что ее муж стал палачом?
— Запрещаю вам упоминать о моей жене!
— По-вашему, Алан и Монтгомери гордились бы своим папой, узнай они, что тот разыгрывает из себя заплечных дел мастера, как какой-нибудь китаец? Я уверен, если бы после этого вы попытались обнять своих мальчиков, они бы сбежали, вопя от ужаса!
Роналд раздраженно отшвырнул ногу Субрэя и подскочил к американцу:
— Слушайте, Майк, агент я секретной службы или нет?
— Вне всякого сомнения, Ронни.
— Тогда не мешайте мне работать! И не смейте называть меня Ронни!
— Это не ваша работа, Ронни… Я знаю, вам будет очень стыдно, что вы пошли на такую мерзость… Вы джентльмен, Ронни…
— Вы думаете? Но, во имя Иова, скажите мне, каким образом я заставлю Субрэя выложить, куда он сунул треклятое досье?
— Понятия не имею, старина…
— Майк, с вашей стороны очень гадко было говорить мне о Дэйзи и мальчиках…
— Я хотел только избавить вас от угрызений совести, Ронни…
— Между прочим, в наказание за провал они ушлют меня в Чехословакию или в Болгарию… Тогда уж я точно не скоро увижу Дэйзи!
— Сочувствую вам, Ронни… Но, знаете, меня самого запросто могут отправить куда-нибудь в Джакарту или в Бангкок… тоже не сахар…
— И зачем мы только выбрали такую работу, Майк?
— Повторяю, старина, нас облапошили!
Привязанный к дереву сержант жестоко страдал. Теперь он жалел о том, что рыжий разбойник его не убил… И страдал еще больше оттого, что англичанина уже не было поблизости и он никак не мог выполнить лицемерные пожелания Коррадо. Никогда больше Карло не осмелится предстать перед Антониной! Она перестанет уважать его, не сможет ни восхищаться им, ни обожать… Кто станет с почтением относиться к человеку, которого, словно бабочку в коллекции, пришпилили к дереву? Коррадо питал особую любовь к святому Януарию — он унаследовал такое пристрастие от бабушки, уроженки Неаполя, — и теперь обратился к этому святому с горячей мольбой поспешить на помощь северянину, забыв о предпочтении, которое он всегда оказывает жителям Юга. Однако святой Януарий, видать, оказался закоренелым регионалистом, ибо не пожелал услышать мольбы болонца. И сержант с горечью подумал, что даже там, наверху, сидят упрямцы…
Шагая бок о бок, Тоска и ее муж пытались восстановить душевное равновесие. Санто начинал всерьез раздумывать, умно ли он поступил, столь поспешно взяв в жены синьорину Матуцци, а Тоска больше не сомневалась, что всегда будет проклинать нетерпение, лишившее ее единственного человека, которого она любила, любит сейчас и не разлюбит до конца своих дней. В Италии развода не существует. Впрочем, если бы закон и позволял Тоске расторгнуть брак, она бы этого не сделала. Груз собственных ошибок следует нести до конца. Главное — больше не видеть Жака.
— Санто… вам непременно нужно оставаться в Болонье?
— Что за вопрос, Тоска? Вы ведь знаете, я работаю вместе с дядей…
— А что вам дороже: работа или счастье?
— Разве это несовместимо?
— В Болонье — да.
— Из-за Субрэя?
— Да.
Некоторое время оба молчали. Наконец Фальеро решился:
— Я рад, что вы со мной так откровенны, Тоска… Я женился на вас не ради денег, а по любви. На деньги мне плевать. Я отлично могу без них обойтись и готов, если вы не против, завтра же оставить Болонью. Честно признаться, я уже давно хотел уехать отсюда.
— А ваш дядя?
— Он может обойтись без меня, как и я — без него.
— Тогда нам надо уезжать поскорее.
— Положитесь на меня!
Так разговаривая, они подошли к дереву, у которого мыкался несчастный сержант, и боясь, и надеясь одновременно, что его обнаружат. Тоска первой увидела Коррадо. Молодая женщина остановилась и указала на него мужу:
— О, смотрите, Санто!
Фальеро подошел к сержанту:
— Ну и ну! В вашем-то возрасте…
Покраснев от стыда за то, что женщина застала его в столь плачевном положении, Карло все же пытался сохранить достоинство.
— Прошу вас, синьор… По-моему, это совсем не смешно…
Неожиданное примирение с Тоской вернуло Санто отличное расположение духа.
— Я вовсе не шучу, сержант. Просто я не знаю, имею ли право вмешиваться в вашу игру…
— Издеваетесь, да? А ну отвяжите меня, или я вас арестую за отказ содействовать человеку в опасности!
Субрэю осточертело слушать нытье коллег.
— Развяжите меня — тогда я вам, может, и расскажу всю правду о досье Фальеро.
Хантер впился в него глазами:
— В самом деле?
— Даю вам слово…
Немного поколебавшись, англичанин разрезал путы Жака, но тот, указывая на привязанного к стулу Мортона, заявил:
— Можете отпустить и его — все равно у вас нет ни единого шанса получить…
В это время со стороны кухни послышались сдавленные стоны и приглушенное бормотание. Француз сурово посмотрел на Роналда.
— Надеюсь, вы ничего не сделали с Эмилем?
— Я?
— Тогда… это вы, Майк?
Американец смущенно опустил голову, как нашкодивший мальчишка.
— Я его только малость связал…
— Пойдем посмотрим, что с Эмилем!
Субрэй бросился вон из комнаты. Хантер собирался последовать за ним, но услышал жалобный вопль Мортона:
— Неужто вы оставите меня в таком виде, Ронни?
Англичанин быстро освободил коллегу, и они оба присоединились к Субрэю. Жак развязывал тряпки, а Эмиль объяснял, что произошло:
— Она вошла сюда, как домой, видимо даже не боясь наделать шуму и как будто ожидая увидеть нас в таком положении. Потом улыбнулась нам, право же, очень мило, и прямиком пошла к тайнику, вытащила кейс, еще раз одарив нас улыбкой, и была такова.
— Кто? — в один голос спросили трое мужчин.
— Как — кто? Наташа Андреева… если нам удалось правильно запомнить имя молодой особы, которую совсем недавно пришлось так грубо ударить…
Однако они уже не слушали, а, отталкивая друг друга локтями, торопились к машинам в надежде догнать советскую шпионку. Но на пороге гостиной неожиданно вырос сержант Коррадо с револьвером в руке, а следом за ним шла чета Фальеро.
— Стойте, синьоры! Вы не пройдете!
Мужчины попытались оттолкнуть Карло, но он выстрелил в воздух в знак того, что совсем не шутит. Преследователи Наташи отступили.
— Именем закона я вас арестую!
— Всех троих?
— Всех троих!
Санто повернулся к Тоске:
— Кажется, мы сможем остаться дома, моя дорогая…
Субрэй попытался вступить в переговоры:
— Сержант, вы обязаны нас пропустить! Речь идет о государственной тайне!
— А вы, надо думать, наш Святой Отец[20], путешествующий инкогнито? Все вы уже и так вволю поиздевались надо мной, синьоры, и пора положить этому конец! Руки вверх, или вас ждут крупные неприятности!
Не видя иного выхода, все подчинились. Через плечо сержанта Жак обратился к Тоске:
— Тоска… уверяю вас, дело очень серьезное… Русской удалось стащить мой кейс… Не поймать ее — значит изменить стране, превратиться в сообщника! А этот дурак ничего не понимает!
Коррадо подскочил от возмущения:
— Это меня вы обозвали дураком, синьор?
— Что же я могу сделать, Жак? — с беспокойством спросила Тоска.
— Не вмешивайтесь, дорогая… — проговорил ее муж. — Все эти грязные истории нас не касаются!
— Вы что, рехнулись, Фальеро? — крикнул Субрэй. — Уж вы-то знаете, что поставлено на карту!
— Я не верю вам! Вы просто пытаетесь произвести впечатление на Тоску!
Со стороны сада появился Эмиль. Судя по всему, он уже оправился от пережитых волнений. Дворецкий настолько спокойно взирал на представшую его глазам странную картину, что можно было не сомневаться: он все слышал из кухни. Тоска хотела заговорить со слугой, но тот знаком попросил ее молчать. Проскользнув за спину сержанта, Эмиль неожиданно издал такой вопль, что вздрогнул не только Коррадо, вообразивший, будто на него налетел бешеный бык, но и все остальные остолбенели от удивления. Кому бы пришло в голову, что респектабельный Эмиль Лауб способен на такую штуку? Карло, вне себя от ярости, повернулся к дворецкому.
— Что это на вас нашло? Вы просто…
Но никто так и не узнал, что именно сержант думает об Эмиле, поскольку Субрэй, Хантер и Мортон плечом к плечу, как нападающие в меле во время матча по рэгби, налетели на Коррадо. Сержанту показалось, будто его сшиб грузовик. Ноги Карло отделились от земли и, пролетев сквозь закрытое окно гостиной, он в вихре осколков приземлился в саду. Оставив сержанта без чувств, его победители ринулись к машинам в тщетной надежде догнать Наташу.
Когда трое мужчин выбегали из сада на дорогу, Майк Мортон рукоятью револьвера стукнул Субрэя по голове. Француз упал, а Хантер быстро вытащил пистолет.
— Без глупостей, Майк!
— Он бы помешал нам, Ронни…
— Согласен, но и вы тоже мне мешаете, Майк!
— Послушайте, Ронни, вы ведь не хотите…
— Бросьте пушку!
— Но…
— Бросьте, и подальше!
— О'кей.
Американец швырнул револьвер на противоположную обочину дороги. Хантер вытащил нож.
— Опять вы за свое, Ронни? — проворчал Мортон.
Англичанин молча проткнул две задние шины автомобиля Майка.
— Это нечестно, Ронни, — застонал тот.
— А мы с вами вообще далеко не чемпионы по честности!
И, не тратя больше времени на препирательства, Роналд добросовестно вывел из строя машины всех обитателей виллы, но джип карабинеров не тронул.
— На таком драндулете вы далеко не уедете… So long, old chap![21]
После этого Хантер сел в машину и, предоставив Мортона его судьбе, выжал газ.
Санто, Тоска и Эмиль поспешили на помощь сержанту, подняли его, отнесли в гостиную и уложили на диван. Пока Фальеро внушал жене, что Субрэй ведет себя как настоящий убийца, молодая женщина растирала Коррадо виски, а Эмиль поил его с ложечки кофе с коньяком. Мало-помалу туман, окутавший мозг сержанта, начал рассеиваться. Он открыл глаза и, явно никого не узнавая, уставился на окружающих.
— Со мной что-нибудь случилось? — чуть слышно прошептал сержант.
Ответить никто не отважился.
— Я умру?
Все начали дружно отрицать подобное предположение, и Карло немного успокоился.
— Почему тут нет Антонины?
— Она ничего не знает.
— А я думал, в больнице всегда…
— Но вы не в больнице, синьор сержант!
Коррадо привстал и огляделся:
— Тогда где же я?
Однако прежде, чем кто-либо успел открыть рот, взгляд карабинера упал на вдребезги разбитое окно, и он тотчас же все вспомнил. Карло вскочил с дивана.
— Где они прячутся?! — завопил он. — Пусть никто не выходит! Всех арестую!
— Но они давно уехали, сержант!
— Прекрасно! Вы засвидетельствуете, что им удалось сбежать только через мой труп! Один против троих! Разве я мог устоять? Ах, если бы Морано был тут… А кстати, где Морано?
— Мы его не видели.
— Значит, он убит, пал жертвой долга! А я-то удивлялся, почему Силио не спешит мне на помощь… На него это не похоже… Эти бандиты прикончили моего карабинера!
— Вы уверены, сержант? — вмешалась Тоска.
— Синьора, вы видели, как обошлись со мной, невзирая на форму и ранг… Представляете, какая расправа ждала простого карабинера? Нет, как ни тяжело, а против очевидности не пойдешь… Солдат Силио Морано с честью пал на поле брани…
Речь сержанта произвела впечатление на слушателей, хотя и не вполне развеяла их скептический настрой. Однако вряд ли кто-нибудь из присутствующих стал бы утверждать, будто Мортон или Хантер не решились убить карабинера, если тот встал им поперек дороги. Сержант смахнул слезу.
— Такой милый мальчик… — с чувством проговорил он. — Родом из Гаруньяно… испытанная отвага… неисчерпаемая преданность… Он вполне мог не ехать со мной сюда нынче утром — я собирался взять другого солдата, Гринду, но Силио сам захотел сопровождать меня… Я и сейчас слышу, как он мягко, без всякой бравады, проговорил: «Я счел своим долгом не покидать вас…» Сколько величия в этой простоте! Я поеду в Гаруньяно и скажу всем: «Силио Сорано был не только выдающимся карабинером, не только безупречным другом… Это был человек высокой души!»
— Браво, сержант!
Польщенный Коррадо поклонился, но тут же сообразил, что восклицание послышалось откуда-то сзади. Он медленно обернулся и удивленно вскрикнул:
— Морано! Живой! Благодарение Мадонне!
И в порыве великодушия добряк Карло раскрыл своему карабинеру объятия, а Морано под слегка изумленными взглядами Тоски, Санто и Эмиля бросился шефу на грудь. Внезапно, несмотря на то что воодушевление карабинеров предполагало долгие объятия, сержант схватил Морано за плечи и с гневным воплем отшвырнул прочь.
— Но раз вы не умерли, тогда где вас носило, Морано, пока меня тут убивали?
— Я выполнял ваш приказ, сержант! Я пошел в лесок, прочесал его и вернулся на прежнее место. Не увидев вас, я решил подождать, но мне пришло в голову, что ждать с тем же успехом можно и лежа. Тогда я прикорнул в тени кипариса и…
— И вы заснули?
— Кажется… да, сержант!
— Ну, на сей раз, Силио Морано, уж не знаю, как мне удастся спасти вас от трибунала…
— М-меня, с-сержант?
— Именно вас, Морано! Заметьте, что высшая мера вам, пожалуй, не грозит… но долгого, очень долгого заключения точно не избежать. Лет двадцать — двадцать пять по меньшей мере!..
— Двадцать пять лет!
— Черт возьми! Уснуть перед лицом врага!
— Ma gue, сержант!.. Но я же не видел врага…
— Зато я видел! И сражался! Пока вы спали, меня били и калечили! Двадцать пять лет как минимум Морано!
— А как же Джиоконда, сержант?
— Какая Джиоконда?
— Моя невеста… она ждет меня в Гаруньяно…
— Посоветуйте ей выйти за другого, если не хочет остаться старой девой!
На довольно долгое время воцарилась полная тишина. Карабинер, по-видимому, размышлял. Наконец он поднял голову.
— Ессо… Я умру.
Сначала никто не понял, о чем это он, но Морано решил объяснить свое решение:
— Мне двадцать пять лет… плюс двадцать пять тюрьмы, получается пятьдесят… У Джиоконды уже вырастут дети, но не от меня… А потому лучше я убью себя сейчас же!
Коррадо слегка испугался и попробовал отговорить Силио от столь мрачных планов:
— Осторожно, Морано! Самоубийство на службе — это дезертирство! Как бы это не стоило вам еще дороже!
— А что мне за дело до того, сержант, коли я все равно буду мертвый!
Корабинер зарядил ружье и очень вежливо спросил Санто:
— Куда мне пройти, чтобы причинить вам как можно меньше беспокойства?
Все стали умолять его отказаться от черных помыслов, но Силио упрямо покачал головой:
— Зачем мне жить без Джиоконды?
— Довольно, Морано! Я приказываю вам не кончать жизнь самоубийством! В конце концов, подумайте о старухе-матери…
— Мне очень жаль маму, но без Джиоконды… жизнь меня больше не интересует…
— А я, Морано? Я, ваш сержант? Что обо мне подумают, узнав, что мои карабинеры кончают с собой? Вы хотите испортить мне карьеру, Морано? А об Антонине вы не вспомнили? Она так хорошо к вам относилась, Силио… Как раз сегодня утром говорила: «Если бы у нас был сын, Карло, мне бы хотелось, чтобы он вырос таким же славным парнем, как Морано…»
— Правда, сержант?
— Ее собственные слова, Морано.
— Я очень уважаю синьору Коррадо, сержант!
— И вы хотите причинить ей такое огорчение?
— А вы думаете, если меня отправят в тюрьму на двадцать пять лет, синьора Коррадо не расстроится?
— Во всяком случае, не так сильно.
— Нет, сержант, я не отступлю от своего решения. Пожалуйста, извинитесь за меня перед синьорой Коррадо…
— Послушайте, сержант, — вмешалась Тоска, — если молодой человек умрет, то из-за вас!
— Scusi! Только из-за устава!
— А кто вам велит его применять?
— Форма и нашивки!
— А не могли бы вы о них забыть… ради Джиоконды?
— Синьора, вы не имеете права…
— А когда они с Джиокондой поженятся, вас пригласят на свадьбу, и всем своим счастьем молодожены будут обязаны вам. Разве это не лучше, чем устав, сержант?
— Не спорю, синьора, но…
— Прошу вас, как о личной услуге, сержант… Мужчина с такими чудесными глазами не может отказать женщине…
Карло смущенно хихикнул, победоносно подкрутил усы и вздохнул.
— Ах, синьора, видно, мне на роду написано всегда быть игрушкой в руках хорошеньких женщин! Ладно, Морано… я ничего не видел и не слышал… Вы только что пришли, сделав больший круг, чем предполагалось, а потому ни в чем не виновны… Возвращаю вам свое уважение, а заодно и Джиоконду.
— Спасибо, сержант!
— А теперь, солдат Морано, бегите заводить машину. Мы едем в Мольо сообщать обо всем начальству. Но сначала, синьора, я попрошу у вас разрешения позвонить своей Антонине. Должен же я ее успокоить?
Закрывая за собой дверь спальни, куда она проводила Коррадо, Тоска услышала начало его разговора с женой.
— Антонина, пятнадцать лет службы в карабинерах научили меня точности… я всегда выражаюсь четко и ясно… А потому скажу только одно: я был просто велик!
Габриэле Валеккья не сомневался, что Господь Бог создал его исключительно в утешение несчастным или одиноким женщинам, а вовсе не для других, куда менее приятных занятий. Статный, красивый парень почти не встречал отказа и даже получал кое-какой доход от нескольких не слишком целомудренных почитательниц. Правда, порой и ему случалось поухаживать за синьорой или синьориной совершенно бескорыстно, из чистой любви к искусству. Поэтому, когда на углу виа Сан-Стефано и виа Гверацци из машины выскочила прелестная брюнетка, сердце Габриэле учащенно забилось и он побежал следом. Незнакомка шла, крепко сжимая в руке чемоданчик, и парень, сочтя ее деловой женщиной, обрадовался возможности совместить приятное с полезным.
Девушка решительным шагом шла по виа Гверацци, но Валеккья догнал ее без особого труда. Тактику знакомства он давно и многократно проверил, а потому не сомневался в успехе. Однако на все любезности молодого человека незнакомка ответила лишь удивленным взглядом. Габриэле воспользовался случаем и одарил ее самой ослепительной улыбкой — уж она-то покоряла и самую стойкую добродетель. Таким образом парень надеялся сэкономить время, но, против ожидания, Наташа — а это была она — сухо попросила оставить ее в покое. Габриэле снова улыбнулся — он прекрасно знал, как часто женщины сопротивляются только для того, чтобы подхлестнуть ухажера. А потому, не обращая внимания на возражения синьорины, Валеккья продолжал болтать, суля безграничное блаженство той, что имела счастье ему понравиться. Решив, что красноречие принесло желаемые плоды, парень подошел поближе. То, что синьорина зачем-то открыла кейс и сунула туда руку, его нимало не смутило. Габриэле слегка прижался к девушке, но она как будто ничего не заметила, и, окончательно осмелев, Валеккья обхватил красавицу за талию. И тут же в бок ему ткнулось что-то твердое, а суровый голос приказал:
— Не кричите, синьор… и не шевелитесь — иначе я выстрелю!
Теперь Габриэле сообразил, что в ребра ему упирается дуло револьвера. Совершенно ошарашенный, не понимая, что произошло, он лишь чувствовал, что задыхается, а рубашка вмиг промокла от противного, липкого пота.
— Ma gue? Ma gue? Ma gue? — глупо повторял парень, вытаращив глаза.
— Бегите, синьор, да побыстрее!.. А то горе вам!
— Вы… вы не станете стрелять, синьорина, э?
— Нет, если вы сейчас же уберетесь отсюда!
Валеккья так резко сорвался с места, что прохожие недоуменно оборачивались, не понимая, что стряслось с парнем и почему он мчится, обгоняя автобус. Зато водитель при виде столь выдающегося спортивного достижения завопил от восторга.
Добравшись домой, Габриэле лег в постель. И долго еще некоторая желтизна кожи отравляла его юное существование, мешая толком зарабатывать на жизнь.
Все еще дрожа от праведного гнева, вызванного нахальством этого порождения капиталистического мира, Наташа толкнула дверь лавки сапожника Карела Чекана. Карел — чех, якобы сбежавший в Италию от режима Гомулки, на самом деле был членом компартии и служил посредником между советским консульством и агентами, направляемыми третьим отделом ГРУ. Все жители виа Гверацци с симпатией относились к старику, и даже коммунисты не держали на него зла за недовольное брюзжание, если речь заходила о товарище Хрущеве. Нельзя ведь обижаться на человека, который все потерял! Клиенты обычно приходили к Чекану по вечерам, после работы — а в этот час в мастерской наступало затишье, — и старик мирно тачал обувь, насвистывая молдаванскую песню — весь квартал уже выучил ее наизусть. При виде Наташи Карел осторожно вытащил изо рта гвозди и ткнул ручкой молотка в сторону кейса:
— Так тебе это удалось, Наташа?
— Да, товарищ.
— Хорошо, душенька… Я горжусь тобой!.. Ты хорошо послужила делу марксизма-ленинизма… Подожди здесь, а я позвоню, сама знаешь куда, и спрошу, как быть дальше… Я думаю, тебя ждет повышение…
Оставшись одна, девушка гордо выпрямилась. Она была очень довольна. Возможно, ей позволят провести отпуск (месяц, а то и два) в Советском Союзе? А может, даже вызовут в Кремль и поздравят? Наташа так погрузилась в честолюбивые мечты, что не заметила возвращения Карела Чекана. Ворчливый голос грубо оторвал ее от пьянящих грез:
— Наташа Андреева, ты изменница!
— Что?!
— Одно из двух: или ты дура, или предательница, перешедшая на службу к капиталистам!
— Я?
Потрясенная Наташа не могла найти слов.
— Я только что звонил Иосифу Байскому. И знаешь, что он мне рассказал?
— Нет.
— Одна из служащих Джорджо Луппо работает на нас. Так вот, она позвонила и предупредила Байского, что в кейсе Субрэя — подложное досье и подбросили его нарочно, как приманку, чтобы итальянская полиция могла добраться сначала до меня, а потом и до него. И только из-за твоей непроходимой глупости их план, возможно, удался! Теперь ты понимаешь, Наташа Андреева, что ты натворила?
Оторопевшая девушка тяжело опустилась на стул.
— Нет…
— И что может помешать нашим шефам счесть, что ты, поддавшись извращенному влиянию реакционеров, вкусила из сосцов капитализма?
Наташа с воплем вскочила.
— Это ложь!
— Ну, я-то почти уверен в твоей невиновности… а вот другие, Наташа Андреева, там, в Москве…
Она разрыдалась.
— Как бы тебе не пришлось просидеть в Сибири лет двадцать за саботаж, душенька…
— Но вы ведь не бросите меня на произвол судьбы, Карел Чекан? — взмолилась Наташа.
— Не бросите, не бросите… А как, по-твоему, я дожил до старости? Только избавляясь от неумелых дураков!
— Тогда мне остается умереть!
— Сначала ты должна попытаться исправить ошибку.
— Каким образом?
— Избавившись от этого кейса… Но не бросай его где попало — это было бы слишком легко… Надо подсунуть чемоданчик кому-то из тех, кто и так на подозрении у полиции. Ясно?
— Да… но…
— Для настоящего коммуниста никаких «но» не существует — все это буржуазные уловки! А избавившись от кейса, ты, разумеется, вернешься в Ча Капуцци.
— Зачем?
— Ты забыла, что должна забрать у Субрэя досье, похищенное у наших агентов?
— А если Субрэя больше нет на вилле?
— Он там… мне только что об этом сообщили.
Наташа опять вышла на виа Гверацци, но теперь она брела как сомнамбула, не видя и не слыша ничего вокруг. После такого шока голова отказывалась соображать. Наташа с самого начала никак не могла понять, почему дело Фальеро поручили именно ей. В первый раз досье украла не Наташа, но того человека, видимо, оберегают и стараются не навлечь на него подозрения. А зачем понадобилось снова посылать ее в Ча Капуцци после такого провала? Нет, все это слишком сложно. Даже Карелу Чекану как будто плевать на Наташу… а она-то воображала, что он относится к ней как к родной дочери!.. Передать кому-то кейс, конечно, замечательно, но под каким предлогом? Девушке вдруг захотелось умереть и разом избавиться от такого нагромождения непонятных сложностей. Неожиданно у нее за спиной послышался знакомый голос:
— Как я счастлив снова вас увидеть, Наташа!.. Давненько я вас ищу…
Девушка обернулась. Перед ней стоял Роналд Хантер.
— Что вам надо?
— Всего-навсего кейс… тот, что вы взяли у Субрэя.
Наташа не смела поверить в такое счастье, но боялась уступить слишком быстро.
— А если я откажусь?
— Вон, видите машину у кромки тротуара? Мотор включен, дверца открыта. Я прыгну туда в ту же минуту, как убью вас… и заберу чемоданчик.
— Вы бы наверняка не ушли от наказания, синьор Хантер, но я… я лежала бы тут мертвая или тяжело раненная… Так что ладно, берите!
Роналд смутился:
— Вы и в самом деле…
— Берите, он теперь ваш!
Англичанин взял протянутый кейс и застыл в нерешительности, не зная, как себя вести дальше. Наташа вывела его из затруднения.
— И позвольте пожелать вам удачи, синьор Хантер!
Прежде чем Роналд успел сообразить, что она задумала (англичанин всегда скрупулезно обдумывал все возможные варианты, кроме правильного), девушка бросилась ему на шею и смачно поцеловала в губы по русскому обычаю. А потом стремглав кинулась прочь, оставив беднягу Ронни окончательно сбитым с толку. В конце концов Хантер решил, что загадочная славянская душа навсегда останется непроницаемой для британского рационализма. Он забрался в машину, отпустил шофера и один поехал на виа Уго Басси к модистке Феликсе Спалек, польке, уже семь лет жившей в Болонье. До этого Феликса довольно долго, точнее, с 1939 по 1954 год, жила в Лондоне и успела завязать весьма прочные связи с джентльменами из британского M1-5. Служащие синьоры Спалек считали Роналда серьезным претендентом на руку хозяйки, а потому, как только англичанин появлялся, его вели прямиком в кабинет синьоры Спалек. Все знали, что полька терпеть не может, когда ее беспокоят в кабинете, поскольку именно там она создавала новые модели.
Как только за Хантером закрылась дверь, Феликса, даже не дав англичанину поздороваться, воскликнула:
— Значит, вы его принесли?
Муж Дэйзи гордо выпрямился.
— Как видите!
— Бедняжка Роналд, похоже, вы вполне созрели для отставки!
— Что вы говорите?
— Наш агент из советского посольства предупредил, что в кейсе Субрэя — фальшивки и вообще это ловушка для иностранных агентов… вас хотели обнаружить, и, конечно же, вы сломя голову бросились в капкан!
До Роналда сразу дошло, почему Наташа вела себя так странно. Ничего удивительного, что девушка поцеловала человека, избавившего ее от такого тяжкого бремени! Ну и дурака он свалял!
— Как же я мог догадаться…
— Вот именно! Хороший агент всегда чувствует западню! Вам не показалось странным, что Субрэй весь день напролет болтается по городу с такими ценными бумагами?
— Честно говоря… да, немного…
— Но вас это не смутило?
— Нет, поскольку Мортон и Наташа тоже охотились за кейсом.
— Просто-напросто и они не отличаются особой проницательностью! Вот когда понимаешь, что Болонья — провинциальный городишко… Сюда посылают только второсортных агентов!
— Спасибо.
— Не обижайтесь, Ронни… Я ведь с вами откровенна. По правде говоря, вы никогда не годились для такой работы. Скажите честно, вам жилось бы куда счастливее в Кокермауте, с Дэйзи и мальчиками?
— О да, еще бы! — невольно вырвалось у англичанина, прежде чем он успел прикусить язык.
Феликса улыбнулась. Ей нравился старина Ронни с его трогательной привязанностью к домашним. Семья пани Спалек сгинула в Варшаве, а седые волосы уже не оставляли надежды создать новую, поэтому для нее Хантер — Хантер из Кокермаута — олицетворял тот образ жизни, который ей самой хотелось бы вести.
— Договорились… Но я не хочу, чтобы вы возвращались в Кокермаут с общипанными перышками… Напротив, вас должны наградить и отпустить с почетом.
— И чего вы хотите от меня, мисс?
— Принесите мне настоящее досье Фальеро, только и всего. Наверняка Субрэй держит его при себе.
— А как же…
— Сначала придется избавиться от не в меру обременительного кейса — он слишком привлечет к вам внимание Джорджо Луппо. А потом возвращайтесь поскорее в Ча Капуцци, к Субрэю. Такова цена спокойной жизни с Дэйзи.
Жестокое падение. А он-то надеялся, что, поймав русскую, блестяще выполнил задание! В довершение всего Роналд вдруг заметил, что правое заднее колесо спустило. Англичанин выругался, но тут же закусил губу — когда он вернется к Дэйзи, она ни за что не потерпит таких дурных привычек. Склонившись над колесом, он стал искать причину аварии, но внезапно почувствовал, как его что-то кольнуло под левой лопаткой. Роналд быстро сунул туда руку и снова выругался — порезать палец не очень-то приятно! Он хотел разогнуться, но голос Майка дружески посоветовал ему вести себя осторожно.
— Если вы не хотите, чтобы я вас проткнул насквозь, Ронни, поднимайтесь помедленнее…
Хантер повиновался.
— Можно мне обернуться, Майк?
— Валяйте, старина, но без глупостей, да?
— А что теперь, Майк?
— По-моему, я выиграл во втором раунде.
— Несомненно, но остается еще дополнительное время!
— На сей раз его не будет, Ронни, потому как вы отдадите мне кейс и на том все закончится, в том числе и наше состязание. Согласны?
Хантер внутренне ликовал. Должно быть, сам святой Георгий послал ему дубину-американца! Но только нельзя показывать, что он, Роналд, спит и видит, как бы избавиться от проклятого чемоданчика!
— Не согласен, Майк!
— Правда? А мне бы так не хотелось сделать Дэйзи вдовой!
— Днем? Посреди улицы? Вы не посмеете!
— Залезайте-ка в машину!
— Но…
— Лезьте, говорю!
Англичанин не стал ждать, когда его снова ткнут ножом. Дело складывалось так удачно, что он безропотно забрался в машину. Как только он сел за руль, Мортон плюхнулся рядом и опять пощекотал его ножом. Роналд сделал вид, будто изрядно напуган.
— Может, уберете тесак, Майк? Уверяю вас, это крайне неприятно…
— Отдайте мне кейс, Ронни, и я выйду из машины.
— Но я не имею права, Майк!
— Пораскиньте мозгами, Ронни… Убив вас, я ведь все равно заберу чемоданчик, так что результат — тот же. Так почему бы не обойтись без крайностей? Это гораздо разумнее…
Хантер схватил чемоданчик и протянул американцу:
— Уходите скорее! Я… я обесчещен… Бегите, пока я не взял себя в руки!
Мортон не заставил себя упрашивать. Схватив кейс, он выскочил из машины, остановил такси и приказал ехать на виа Риччио, в гостиницу «Магеллан». Роналд расплылся в счастливой улыбке и, выждав, пока такси скроется из виду, побежал звонить Феликсе.
Эрнст Нубер любил Италию и ничуть не жалел о родном Айдахо. Не будь в Болонье так дорого виски, он чувствовал бы себя счастливейшим человеком на свете. Поэтому все виски, купленное для бара, откладывалось в сторонку, в особый ящик, который с полным основанием именовался «личным запасом хозяина». Верность далекой родине побудила Нубера принять предложение ЦРУ, и с тех пор он стал любящим папашей для всех секретных агентов США, приезжавших в Болонью. Если кто-то из них не хотел встречаться с консулом, Эрнст Нубер брал на себя роль посредника. Особую симпатию он питал к Майку Мортону. Нубер очень ценил и его простоту, и особенно способность поглощать спиртное в поистине невероятных количествах.
Заметив кейс в руке Майка и его гордый вид, Нубер сразу понял, что миссия завершилась успехом, и на радостях открыл новую бутылку «Бурбона» из «личного запаса». Бар гостиницы в это время пустовал, и мужчины могли спокойно отпраздновать событие. Не прошло и пяти минут, как содержимого бутылки стало вдвое меньше. И только после этого Эрнст задал первый вопрос:
— Жарко пришлось?
— Довольно-таки… англичане чуть нас не обскакали… но я утер им нос на финише!
Нубер налил новую порцию, и они выпили за поражение коварного Альбиона — их старого доброго союзника.
— А теперь, Майк, я пойду звонить… Надеюсь, вы получите хорошую премию! И если пересохнет в горле — можете не стесняться!
Мортона всегда терзала жажда. К возвращению Нубера бутылка из-под «Бурбона» приобрела скорбный вид опустевшей и ненужной посуды. Эрнст нахмурил брови и с угрожающим видом надвинулся на Майка:
— Кто вам позволил допивать мое виски, мистер Мортон?
Майк решил, что тот шутит.
— Жажда, мистер Нубер! Она приказывает — я покоряюсь!
— Ну так вы напокорялись на пять долларов, мистер Мортон!
— Как так?
— Надеюсь, вы не думаете, будто я стану молча смотреть, как всякие ни на что не годные олухи лакают мое виски, мистер Мортон?
— Но, Эрни…
— Никаких Эрни! Вы вели себя самым постыдным образом, Майк Мортон!
— Выпив виски?
— И это тоже! Но главное — позволив всучить вам чемодан, к которому прикованы глаза всей контрразведки Болоньи! Наш человек в английском консульстве предупредил, что это ловушка для дураков, а вы угодили в нее, как какой-нибудь новичок! Гоните мои пять долларов и живо дуйте обратно, в Ча Капуцци — Субрэй вроде бы носит досье при себе!
Позвонив Антонине, сержант вернулся в гостиную, к Тоске и ее мужу. Ехать в Мольо он не торопился, воображая, будто произвел на молодую женщину неизгладимое впечатление, а потому спокойно опустился в кресло, к величайшей досаде Санто — тот все более укреплялся во мнении, что стал жертвой заговора с целью не дать ему ни минуты побыть наедине с женой. Однако он заставил себя спокойно выслушать нескончаемую речь Коррадо, повествовавшего об Антонине, о собственном невероятном успехе у женщин и о том, почему столь выдающийся человек остается в Мольо и не уезжает в Болонью, куда призывают его недюжинные способности. Фальеро в равной степени злило и краснобайство сержанта, и напускное восхищение Тоски.
Тем временем карабинер Силио Морано, сидя в саду, мечтал о своей Джиоконде. Погрузившись в мечты, он не сразу узнал человека, который, пошатываясь, брел к нему через сад. И только когда тот подошел совсем близко, солдат сообразил, что это Субрэй. Силио Морано, несмотря на то что носил форму карабинера, не мог выносить вида крови, а потому при виде струйки, стекавшей по щеке француза, напряженно замер. Мортон и в самом деле ударил очень сильно, и, по мере того как к Жаку возвращалась память, он стал всерьез опасаться, не разбита ли у него голова.
Появление раненого Субрэя в сопровождении карабинера положило конец излияниям сержанта. Тоска первой заметила, как страдает француз, вскрикнула, бросилась к нему и усадила в свое кресло. На помощь тут же позвали Эмиля. Тот раздобыл все необходимое для перевязки и, ощупав ловкими пальцами голову Жака, заверил, что никаких серьезных повреждений нет — только кожа рассечена. Стоило лишь взглянуть, с какой нежностью Тоска ухаживает за Субрэем, чтобы и без особых познаний в психологии догадаться о ее чувствах. И Санто искусал все губы от ярости. Сержант немного досадовал, что кто-то отвлек от него внимание синьоры Фальеро, но стоически ждал, пока французу перевяжут рану, чтобы потом допросить его по всем правилам. Наконец все еще немного пришибленный Жак рассказал, что произошло.
— Короче говоря, знаменитый кейс, который так отважно защищал месье Субрэй, все же попал в руки той молодой особы, — философски заключил Эмиль.
Жак вздохнул:
— Да, по-видимому, Наташа победила в этой игре…
— В какой игре? — вмешался сержант. — Я требую объяснений, синьор!
— Нет, сержант… люди нашей профессии никогда ничего не объясняют…
— Какой же профессии, синьор, а?
Субрэй не ответил, вместо него сержанта решил просветить Фальеро.
— Шпион! Вот кто он такой, questo cavaliere! Questo cascamorto.[22]
— Шпион! А для кого вы шпионите, синьор?
— Не вмешивайтесь в это дело… Так будет лучше для вашего же спокойствия, — мягко посоветовал Жак.
Коррадо весьма ценил собственный покой, зато терпеть не мог выглядеть недостойным высокого поста сержанта карабинеров. Однако француз тут же избавил его от необходимости выбирать:
— И потом, синьор сержант, я, право же, не в состоянии сейчас что-либо обсуждать…
— Нельзя беспокоить раненого! — поддержала его Тоска. — Это бесчеловечно!
— Я вовсе не палач, синьора… — отступил Карло. — Лечите его, заботьтесь о нем, я нисколько не возражаю… даже наоборот!
— А вот я возражаю! — взвился Санто. — Моя жена не должна заботиться ни о ком, кроме меня!
Сержант довольно невежливо вздернул усы.
— А может, такая перспектива ее совсем не радует, синьор? — заметил он.
— Я не позволю вам…
— О, я просто высказал свое личное мнение, синьор.
— А я вам запрещаю иметь какое бы то ни было мнение о моей жене!
Тоска решила вмешаться и прекратить ссору.
— Успокойтесь, Санто! Это нелепо и смешно!
— Но вы же сами делаете из меня посмешище!
— Я?
— Да, вы! Вы ведете себя, как покинутая возлюбленная этого грошового донжуана! Этого сверхчемпиона секретных служб, который не мог даже вернуть дяде бумаги, хотя был с ним в одной комнате!
— Я не позволю вам говорить о Жаке в таком тоне, Санто!
— И вы еще осмеливаетесь мне что-то не позволять?
— Вот именно!
— Ну, это слишком! Что ж, коли на то пошло, скажите мне сразу, что вы его любите!
— Конечно, люблю… и вам это прекрасно известно!
— О!
Сержант настолько оценил живость диалога, что, не удержавшись, тоже вступил в перепалку:
— Прекратите!
Тоска и Санто удивленно воззрились на него.
— Вы уже достигли апогея. Теперь, синьор, у вас осталось всего три возможности выйти из положения: либо убить счастливого соперника, либо прикончить неверную супругу, либо покончить с собой… Мне лично больше нравится последний вариант!
— Пошел к черту!
— Синьор, вы вносите в эту человеческую трагедию ноту невыносимой грубости… Позвольте заметить вам, что это совершенно излишне… да что там говорить, просто пошло!
Фальеро, не обращая внимания на Коррадо, снова сцепился с женой.
— Тоска, нам надо раз и навсегда расставить все точки над «i»! С тех пор как появился этот чертов француз, на нас сыплются все несчастья! Я уверен, что ни одного молодожена так не оскорбляли, как меня! И это — со вчерашнего утра!
— А я? Вы думаете, хоть у одной женщины в мире была такая брачная ночь?
— Но я же не виноват! Все получилось из-за этого субъекта!
Означенный субъект, воспользовавшись тем, что на него никто не обращает внимания, ускользнул в спальню, чтобы позвонить Джорджо Луппо и сообщить о провале операции. Мафальда объяснила, что еще не все потеряно и Луппо пустил слух, будто кейс — только ловушка, а настоящие бумаги Субрэй носит при себе. Так что Жак должен состряпать липовое досье и сунуть в карман, да поживее, поскольку его английский, американский и советская коллеги наверняка не замедлят явиться на виллу.
Когда Субрэй вернулся в гостиную, Фальеро успел расколотить вторую японскую вазу, Тоска, вся в слезах, клялась немедленно вернуться домой, к маме, а сержант, развалившись в кресле, с воодушевлением следил за развитием действия. Очевидно, он чувствовал себя как зритель в театре. Эмиль занимался своим делом, будто в комнате кроме него никого не было. Появление Жака прервало представление, и сержант встретил его с явным неудовольствием.
— Кажется, вам полегчало, синьор? Тогда самое время поговорить серьезно. Вы знаете, кто на вас напал?
— Нет.
— Нет? Но разве это не американец… или англичанин…
— Меня ударили сзади, сержант… Откуда же мне знать, кто это сделал?
— Послушайте, синьор, у меня складывается весьма неприятное впечатление, что вы смеетесь надо мной, а следовательно, над всем карабинерским корпусом! Очень опасная игра, э? Во всяком случае, вам должна быть известна личность особы, похитившей ваш кейс?
— Да.
— Ах, все-таки вы ее знаете! Вы, конечно, подадите жалобу и…
— Нет.
— Как нет? Вас ограбили, а вы не желаете подать в суд?
— Нет, поскольку я и сам подшутил над несчастной синьориной. То досье, за которым она охотилась, у меня в кармане, а отнюдь не в кейсе!
— А как вы мне докажете, что сказали правду, синьор?
— Я думаю, доказательства представят они сами…
— Кто?
— Те, кто во что бы то ни стало хотят отобрать у меня досье, пока я не отдал его по назначению. А мне еще надо немножко прийти в себя…
— В таком случае я тоже остаюсь здесь. Карабинер!
Силио бегом примчался в гостиную.
— Да, сержант?
— На нас в любую минуту могут напасть. Держитесь настороже. Я на вас рассчитываю!
Морано потемнел, нахмурился, вскинул ружье и вышел с таким решительным видом, словно хотел показать всем присутствующим, что враги войдут на виллу только через его труп. Карло побежал звонить своей Антонине: супруга карабинера должна знать, что ее муж готовится к подвигу и его ждут или слава, или смерть (а может, и то и другое сразу). Это сообщение так подействовало на чувствительную Антонину, что ей пришлось выпить три чашки черного кофе, прежде чем она нашла в себе силы дотащиться до гипсовой статуэтки святого Франциска Ассизского, умоляя его защитить ее незаменимое сокровище. Синьора Коррадо даже попыталась прельстить святого обещанием поставить ему целую уйму свечей (но, будучи женщиной весьма осторожной, не стала уточнять, какой толщины).
Наташа первой добралась до Ча Капуцци, немного опередив Хантера. По правде говоря, она едва успела нырнуть за гигантский кактус, чтобы не попасться на глаза сопернику. Англичанин, не догадываясь, что за ним наблюдают, размышлял, как бы проникнуть на виллу незаметно для обитателей. При виде Мортона, который направлялся к вилле, сунув руки в карманы и озабоченно жуя жвачку, сердце Роналда учащенно забилось — надо думать, американец питает к нему такие же нежные чувства, что и он, Хантер, — к Наташе, и по тем же причинам. Англичанин на всякий случай вытащил револьвер — не хватало еще, чтобы Майк его опередил. Стыдно, конечно, стрелять в такого славного парня, но на карту поставлено возвращение в Кокермаут… Подавив угрызения совести, Хантер вскинул револьвер и тщательно прицелился в ногу Мортона, но не успел спустить курок, как грохнул выстрел и с него слетела шляпа. Роналд настолько оторопел, что догадался упасть плашмя и вжаться в землю только после того, как вторая пуля сшибла веточку в сантиметре от его носа. Услышав стрельбу, Мортон тоже выхватил револьвер. Англичанин засек точку, откуда в него палили, и в свою очередь тоже выстрелил. Майк живо сообразил, что его соперники слишком заняты друг другом, и вскарабкался на ограду, но тут же получил в физиономию град осколков от камня, выбитых пулей. Карабинер Морано хорошо прицелился. Решив не настаивать, американец проворно соскользнул на прежнее место. Роналд встретил его пулей — на сей раз Майк лишился правого каблука. Рассерженный не на шутку американец не остался в долгу, и в ближайшие несколько минут все три агента разных секретных служб методично палили друг в друга.
Карло Коррадо не был трусом, но, как все представители латинской расы, обладал богатым воображением, а потому мысль об опасности пугала его куда больше, чем непосредственная угроза. Стоя под дулом ружья или револьвера, он явственно видел — в прямом смысле слова — «скорую помощь», больницу, операционную и последнее напутствие священника. И слезы выступали на глазах не от страха, а от зримого видения Антонины, закутанной в траурные покрывала. Но как только первое волнение проходило, чувство долга и честь побуждали сержанта действовать и он без колебаний бросался в бой. Вот почему отзвук первого выстрела заставил его вцепиться в подлокотники кресла. Второй и третий — повергли в панику, вызвав череду самых мрачных картин, зато треск карабина сразу же вернул хладнокровие. Карло выпрямился и достал револьвер.
— Я думаю, это ваши гости, синьор француз… Пора оказать им достойный прием…
— Спасибо, сержант! А я тем временем ускользну через черный ход и помчусь в Болонью.
— Отлично! Счастливого пути!
— Я тоже желаю вам удачи, сержант.
В саду Карло Коррадо присоединился к Силио.
— Я мог бы позвонить и вызвать подкрепление, Морано, но что о нас скажут Антонина и Джиоконда? Покажем-ка этим дикарям с севера, на что способны карабинеры, э!
— Так точно, сержант!
— Тогда слушайте, Силио… Я проберусь за кипарисами и нападу на них с тыла. Если сдадутся — приведу сюда, и мы отвезем всю компанию в Мольо. А не послушаются — перестреляю. Вы же не двигайтесь с места, ждите их тут. Ясно?
Опьяненный, как и его шеф, запахом битвы, Морано превзошел самого себя. Теперь он уже ничем не напоминал дрожащего от страха парня, который прошлой ночью брел по саду с ружьем наизготовку. Карло Коррадо и Силио Морано разыгрывали друг перед другом героическую сцену, чувствуя себя и актерами, и зрителями одновременно. Оба принимали участие в действе, но при этом как бы наблюдали со стороны и аплодировали. Упиваясь спектаклем, каждый из них считал себя главным героем и готовился лечь костьми за правое дело. Таковы, впрочем, прерогативы этого персонажа в любом театре мира — вечно он хватит через край.
Под защитой ружья Морано сержант скользнул за кипарисы в тот момент, когда Субрэй прощался с Тоской и Санто. Он вовсе не хотел, чтобы его противники расправились с хозяевами дома. Эмиль вывел молодого человека через ванную на балкон, но Фальеро, не желая доставлять жене лишние волнения, предложил прикрыть отступление француза.
Мортон, Хантер и Наташа, утомившись от бесплодной перестрелки, решили перейти к более результативным действиям. Каждый по-своему, они забрались в сад как раз в тот момент, когда сержант из него выходил, а Субрэй только собирался туда пойти. Карло Коррадо прошел так близко от Наташи, что мог бы почувствовать ее дыхание, и, таким образом, даже не догадываясь об этом, был на волосок от смерти. Англичанин, русская и американец медленно, ползком, подбирались к дому, пристально наблюдая за карабинером, а тот в свою очередь держался настороже. Шла какая-то странная игра, когда противники то и дело меняются местами и, воображая, будто проникли на территорию врага, на самом деле занимают только что оставленные им позиции. Однако всем им неизбежно предстояло встретиться у бронзового фонтана, за которым устроился карабинер. Сержант беспрепятственно дошел до дерева, где его самолюбие подверглось жестокому испытанию, и, сделав изящный поворот кругом, направился к дому с твердым намерением напасть на непрошеных гостей с тыла.
Эмиль с достоинством, присущим хорошо вымуштрованному слуге, пытался успокоить Тоску:
— Если синьора позволит нам высказать свое мнение, то она беспокоится совершенно напрасно. Синьору Фальеро ничто не угрожает.
— А Жаку?
Вопрос сорвался с губ молодой женщины невольно, и она покраснела до ушей. Дворецкий потупил глаза.
— Мы достаточно хорошо знаем синьора Субрэя и не сомневаемся, что он с блеском выйдет из положения.
— Правда, Эмиль? Вы и в самом деле так думаете?
— Мы в этом убеждены, синьора.
— Спасибо…
Американец, англичанин, русская и карабинер увидели друг друга одновременно и в ту же секунду выстрелили. Все они были отличными стрелками. Майк получил от Наташи пулю в бедро, а сам прострелил ей плечо. Хантер оказался чуть медлительнее и не попал в карабинера, зато Морано не промахнулся и ранил его в ногу. Американец поспешил удрать, зажимая рану носовым платком, — он надеялся добраться до больнице прежде, чем истечет кровью. Наташа последовала его примеру. Только Хантер, не в силах тронуться с места, попал в руки карабинера и оказался в наручниках. При мысли о том, сколько долгих лет пройдет, прежде чем он снова приедет в Кокермаут к Дэйзи и мальчикам, на глазах у Роналда выступили слезы. Когда Силио притащил пленника в гостиную, Тоска с помощью Эмиля стала перевязывать ему рану. Нежность молодой женщины снова напомнила англичанину о заботливых руках Дэйзи, и он, не выдержав, разрыдался. Пришлось утешать его втроем, и карабинер, которого уже начали терзать угрызения совести, старался больше всех.
Звуки выстрелов привлекли внимание сержанта, и он, не желая упустить сражение, бросился к дому, но застыл как вкопанный при виде открывшегося его взору зрелища: некто ударил Субрэя по голове и, когда француз упал, вытащил у него из кармана досье. Коррадо положил револьвер в развилку ветки, стараясь прицелиться как можно тщательнее. Он понимал, что расстояние слишком велико, так велико, что не удавалось даже толком разглядеть, кто напал на Субрэя. К несчастью, прежде чем Коррадо спустил курок, похититель исчез.
Эмиль отпаивал Хантера граппой, а Фальеро предлагал немедленно позвонить в Болонью, чтобы налетчиков арестовали по дороге к городу. Дворецкий стал его отговаривать, поскольку слыхал, будто вокруг такого рода историй не следует поднимать шум и делать их достоянием публики. А кроме того, синьор Субрэй знает своих противников и, если сочтет нужным, в любой момент может потребовать их ареста. Тоска присоединилась к мнению Эмиля, тем более что это избавляло их от необходимости предпринимать что бы то ни было. Однако Фальеро, не желая уступать жене, ткнул пальцем в сторону раненого:
— А этот?
— Я думаю, его тоже надо отпустить…
Фальеро заспорил. Он не мог согласиться, чтобы люди, которые нарушили его покой, испортили ему брачную ночь и избили, остались безнаказанными. И Санто уже начал со всем возможным пылом излагать свою точку зрения, как вдруг на пороге появился сержант. На спине он нес Субрэя.
— Жак! — вскрикнула Тоска.
И, не обращая внимания на попытки мужа ее удержать, молодая женщина бросилась помогать Эмилю и Коррадо уложить на диван столь нежно любимого ею француза. Хантер не преминул воспользоваться переполохом и улизнул. А Тоска, совершенно утратив чувство реальности, покрывала поцелуями лицо Жака, даром что ее супруг надрывался от крика:
— Тоска, ваше поведение скандально! Клянусь Вакхом! Вы меня обесчестили! Это бесстыдство! Да еще при посторонних мужчинах! Вы с ума сошли! Тоска, не смейте!
Но она ничего не слышала. Видя лишь закрытые глаза, помертвевшее лицо и окровавленные волосы Субрэя, она решила, что француз мертв, и не желала смириться с потерей. Эмиль почтительно взял молодую женщину за плечи и отодвинул в сторонку, потом склонился над Субрэем и во второй раз за день начал ощупывать его голову. Все так внимательно наблюдали за каждым движением эскулапа, что побег Хантера остался незамеченным. Только карабинер, вдруг вспомнив о пленнике, выбежал в сад. Наконец Эмиль выпрямился:
— Мы полагаем, повреждений черепа нет… У синьора, видимо, очень крепкая голова! Однако, если его не перестанут колотить по макушке, в конце концов сделают идиотом… Удар нанесен рукоятью револьвера.
— Это невозможно! — возразил Фальеро. — Я проводил его до калитки, и, когда мы прощались, поблизости не было ни души!
Сержант назидательно поднял палец:
— Вот именно, синьор, вот именно!
— Вы о чем?
— Раз вы были вдвоем с синьором французом, значит, вы же его и ударили!
— Я?
Но Тоска с угрожающим видом уже надвигалась на него:
— И вы это сделали, Санто? Вы посмели это сделать?
— Послушайте, Тоска, вы ведь меня знаете… Дурень карабинер вконец рехнулся! Зачем бы я стал пытаться прикончить Субрэя?
— Из ревности!
Фальеро насмешливо хмыкнул.
— Я вас очень люблю, Тоска, но не до такой степени, чтобы ради ваших прекрасных глаз подохнуть в тюрьме!
— О!
— Может, вам и в самом деле придется закончить жизнь в тюрьме, синьор, — заметил Коррадо. — Я видел, как вы ударили француза.
— Вы видели меня?
— По крайней мере, мне так кажется…
— А-а-а, это уже лучше!
— Во всяком случае, синьор, у вас есть очень простой способ снять с себя вину. Докажите нам, что у вас в кармане нет досье, которое носил с собой француз.
— Нет, это просто недопустимо! По какому праву вы…
— А кроме того, вы отдадите мне свой револьвер, — невозмутимо продолжал Коррадо, — я хочу взглянуть на рукоять…
И тут, к ужасу Тоски и удивлению остальных, обычно кроткое лицо Санто Фальеро резко исказилось. Рот скривила жестокая ухмылка, челюсть выдвинулась вперед, в глазах засверкала холодная ненависть.
— Санто… — остолбенев от столь неожиданного превращения, пробормотала Тоска.
Фальеро накинулся на нее:
— Все из-за вас, чертова идиотка! Дело шло как по маслу, но вы, видите ли, продолжали любить проклятого француза!
— Санто, умоляю вас… Ведь это неправда, не так ли? Вы не могли ударить Жака и украсть у него бумаги, верно?
Тот пожал плечами:
— Вы и вправду так думаете?
— Не знаю… я совсем запуталась…
— Зато я знаю, синьор, — вмешался сержант.
Санто быстро отступил и выхватил револьвер.
— Вы слишком догадливы, сержант… а при вашей работе это опасно… Ни с места, вы все! Как ни противно, а придется покончить со всей компанией… не могу же я оставить свидетелей? А после этого я подброшу револьвер французу и оставлю его отпечатки пальцев… Никто не усомнится, что эту чудовищную бойню учинил он, а я лишь чудом избежал расправы, стукнув его по башке… Досье же тем временем вернется в страну, из которой его увез Субрэй! Зря он считал себя таким умным!
Тоска прикрыла рот рукой, словно хотела сдержать крик, потом без всякого выражения, деревянным голосом проговорила:
— Так это вы… вы, Санто, обокрали своего дядю? Но почему? Почему?
— По причинам, которых ваша буржуазная головенка не в состоянии понять! Изобретения моего дяди не должны служить торжеству капитализма! Или хотя бы отдалять его поражение!
Заметив карабинера, возвращающегося после бесплодных поисков англичанина, сержант облегченно вздохнул. Однако ему не удалось скрыть радость, и Фальеро обернулся навстречу новой опасности. Сержант воспользовался этим и выстрелил, прежде чем муж Тоски сообразил, что к чему. Санто широко открыл глаза, как будто поведение Коррадо его несказанно удивило, попытался снова вскинуть револьвер, но сержант еще раз спустил курок. Фальеро пошатнулся и медленно поднес руку к груди. Чувствовалось, что он лишь огромным усилием воли держится на ногах. Перепуганная и опечаленная Тоска не могла сдвинуться с места. Ее муж ничком рухнул на пол. Эмиль склонился над ним, но тут же снова выпрямился.
— Все кончено.
— Я ведь не мог поступить иначе, правда? — спросил Коррадо.
Дворецкий кивнул:
— Без всякого сомнения, синьор сержант… Мы с синьорой обязаны вам жизнью.
Коррадо тут же бросился к телефону сообщать своей Антонине, что минуту назад застрелил опасного врага всего свободного мира вообще и Италии в частности. Такое заявление показалось немного преувеличенным даже синьоре Коррадо, и она стала требовать уточнений. В это время в спальню за шарфом зашла Тоска, и сержант попросил ее подтвердить правдивость рассказа.
— Подожди, душа моя, — сказал он жене, — я сейчас позову свидетеля.
Немного ошарашенная Тоска, плохо понимая, чего хочет Карло и с кем ей надо говорить, взяла трубку.
— Pronto? — машинально пробормотала она.
Сержант подмигнул и быстро объяснил, что на том конце провода — его жена.
— Ваш муж — герой, синьора…
Тоска отдала трубку Коррадо, а благодарный сержант низко поклонился.
— Ну, слышала, моя голубка? И между прочим, можешь нисколько не сомневаться в искренности этой синьоры!
— Почему?
— Потому что это вдова…
— Вдова? Чья же?
— Человека, которого я только что отправил на тот свет!
В тот же вечер Тоска и Жак пили чай на вилле Ча Капуцци, собираясь вскоре уехать в Болонью. Карабинеры уже вернулись в Мольо, а тело Фальеро увезли на экспертизу. Молодая женщина никак не могла до конца поверить, что все случившееся — правда. Несмотря на то что последняя сцена разворачивалась у нее на глазах, Тоска не понимала, как мог скромный, застенчивый Санто оказаться жестоким и циничным фанатиком, готовым все на свете принести в жертву делу, которому служит. Это никак не укладывалось в голове!
— А вы, Жак? Вы могли хотя бы заподозрить что-нибудь подобное?
— Должен был бы… С тех пор как Фальеро не стало, я только и думаю, сколько раз он сам давал мне повод учуять неладное, а я ничего не замечал. Например, еще в начале ночи, когда я оставил вас вдвоем и вышел в сад… Санто уверял, будто стрелял, не зная, что это я… А ведь я его окликнул. Значит, уже тогда парень совершенно сознательно пытался со мной расправиться. Кроме того, Наташу могли освободить только он или Эмиль… И откуда Санто знал, что похитители работали на Советский Союз? А русская каким образом выяснила, куда я спрятал кейс? Опять-таки никто, кроме Санто и Эмиля, не знал, что я сунул чемоданчик в стиральную машину… И самое главное — в окружении профессора Фальеро под подозрением находились все, кроме его племянника… А меж тем ему было проще, чем любому другому, украсть досье. И каков хитрец! Ведь сам же сообщил в полицию, как только убедился в том, что его друзья — вне досягаемости… Простите, Тоска, но мне надо позвонить шефу и доложить, что наша хитрость удалась и виновным оказался Санто Фальеро…
Как и следовало ожидать, к телефону подошла Мафальда. Узнав, чем закончилась операция, она обещала сделать все необходимое, чтобы официально Санто умер от инфаркта. Правды не узнает никто, кроме двух семей, однако, во избежание бесчестья, и те и другие наверняка постараются держать язык за зубами…
Субрэй, пересказав этот короткий разговор Тоске, подвел итог:
— И вся Болонья станет оплакивать милейшего Санто Фальеро, которого ожидало такое блестящее будущее… Представляю, сколько сочувствия обрушится на его несчастную молодую вдову…
— А ведь и правда… я вдова… так и не став ему женой…
Субрэй обнял Тоску:
— Вы думаете, меня это печалит, дорогая?
Она довольно вяло попыталась воспротивиться:
— Слушайте, Жак… Вы не должны так говорить… Санто умер всего несколько часов назад… Что подумает обо мне Эмиль?
— Эмиль слишком хорошо воспитан, чтобы подслушивать наши разговоры. И в любом случае он прекрасно знает, что вы не любили мужа, он не любил вас, зато мы любим друг друга! Через год и один день мы поженимся, если, конечно, к тому времени вы согласитесь выйти за меня замуж.
— Пока вы не бросите эту ужасную работу, на которой надо то и дело рисковать жизнью, — ни за что!
— Обещаю вам, Тоска, я непременно попытаюсь наконец добраться до Джорджо Луппо и втолковать ему, что меня необходимо отпустить на волю.
— А кто этот Джорджо Луппо?
— Мой непосредственный начальник… Надеюсь, он поймет, что я тоже имею право хоть немного пожить, как все люди.
— Конечно, поймет, если вы сумеете объяснить ему, как мы любим друг друга!
— Мы тоже глубоко в этом убеждены, синьора.
Тоска и Жак с легким изумлением повернулись к дворецкому.
— Спасибо за моральную поддержку, Эмиль, — улыбнулся Жак, — но откуда, черт возьми, у вас такая уверенность?
— Просто я и есть Джорджо Луппо!
Пенелопа Лайтфизер, портниха (24 года).
Миссис Лайтфизер, ее мать.
Петр Сергеевич Милукин, он же — Гарри Комптон (28 лет).
Тер-Багдасарьян, армянин, владелец ресторана «Независимая Луна» в Сохо.
Адмирал Норланд, начальник Отдела планирования в Адмиралтействе.
Сэр Реджинальд Демфри, начальник сектора «Д» в Адмиралтействе.
Герберт Рутланд, первый помощник сэра Р.Демфри.
Дональд Фаррингтон, второй помощник сэра Р.Демфри.
Леди Барбара, жена сэра Реджинальда.
Марджори Рутланд, жена Герберта Рутланда.
Дороти Фаррингтон, жена Дональда Фарринггона.
Маргарет Мод Смит, кухарка у Демфри.
Розмери Крэпет, горничная у Демфри.
Уильям Серджон, дворецкий-шофер у Демфри.
Эверетт Картрайт, инспектор Интеллидженс Сервис.
Герой этой повести чаще всего называется вымышленным именем Гарри Комптон, поскольку читателю, вероятно, нелегко поверить, что подданный Ее всемилостивейшего Величества Елизаветы II может именоваться Петром Сергеевичем Милукиным. И однако…
Время вполне сознательно указано французское.
Часы на Бетлем-Хоспитал пробили шесть раз. Над Лондоном занимался рассвет. За Лондонским мостом уже чуть-чуть порозовело небо. Чайки, которые вечно стонут над подернутой мазутом водой Темзы в поисках съестного, казалось, поверяли друг другу удивительную новость: погода обещает быть прекрасной! Такого же мнения придерживался и констебль Боб Карузерс, продолжавший свой обычный обход от площади Элефант и Кэстл. Еще два часа, а потом можно будет выпить чашку чаю, позавтракать и завалиться в постель. Но два часа — это очень долго… Столь мрачная перспектива приводила констебля в отвратительное настроение, и он лишь ворчал в ответ на приветствия первых утренних пешеходов — рабочих, спешивших к метро. От необычного теплого воздуха, в котором уже чувствовались первые дуновения весны, ежеутренние пассажиры лондонской подземки избавлялись от постоянного раздражения, свойственного низкооплачиваемым, плохо одетым, не слишком сытым и невыспавшимся людям. Они спускались под землю, а Боб Карузерс продолжал свой утомительно долгий поход, размышляя о тех десятках и сотнях тысяч километров, которые ему еще предстоит отмерить, прежде чем наступит время отставки. Эхо его шагов потихоньку таяло в шуме просыпающегося города.
По другую сторону реки, в квартале Хейгейт, там, где он граничит с загородными имениями Парлиамент Хилл, в комнате мисс Пенелопы Лайтфизер зазвонил будильник. Несмотря на то что это произошло на пять минут раньше времени, девушка, радостно улыбаясь, соскочила с постели. Улыбалась она по многим причинам: и потому что ей двадцать четыре года, и потому что она хороша собой, и потому что она счастлива быть молодой и красивой, и, наконец, потому что у нее самая лучшая на свете мама, которая сейчас — если судить по аппетитным запахам — хлопочет на кухне, дабы ее единственное дитя не отправилось на работу голодным. Мисс Лайтфизер, энергично расчесывая волосы, вошла в гостиную.
— Доброе утро, мамми!
— …рое утро, дорогая! — донеслось в ответ откуда-то из недр кухни.
Уверившись таким образом, что за ночь ничто не потревожило столь любезный ее сердцу маленький мирок, Пенелопа вошла в ванную, насвистывая «Толстяка Билла», песенку, имевшую огромный успех сразу после войны и особенно полюбившуюся ей самой. Когда мисс Лайтфизер закрывала за собой дверь, в церкви Сен-Мишель пробило половину седьмого.
Такой же звон на колокольне Святого Патрика в Сохо нарушил сновидения Тер-Багдасарьяна, владельца ресторана «Независимая Луна», расположенного на Грик-стрит. Впрочем, его сон никогда не бывал особенно спокойным. Глядя на слегка обрюзгшую фигуру армянина, никто не мог бы догадаться, как он силен и ловок. Он встал и, осторожно высунув нос в приоткрытую форточку, стал принюхиваться к утренним запахам. Убедившись, что пахнет вовсе не розами, Тер-Багдасарьян возрадовался, ибо ему, как убежденному коммунисту, было бы весьма досадно обнаружить хоть что-нибудь хорошее в Лондоне, который он считал треклятой столицей треклятого капиталистического мира. Обдумывая все, что ему предстоит сделать за этот день, Багдасарьян съел сырую луковицу и выпил стаканчик ракии — просто чтобы малость освежить голову, а потом начал тщательнейшим образом готовить кофе с видом человека, для которого этот ежеутренний ритуал приобрел чрезвычайно важное значение. По правде говоря, Тер-Багдасарьян вообще никуда не годился, пока не выпьет свои две-три чашки кофе по-турецки, зато после этого сразу становился самим собой, то есть превосходно отлаженной машиной для убийств, весьма ценимой товарищами из советского посольства. К семи часам армянин уже чувствовал себя в полной форме.
В это же время мисс Лайтфизер, свеженькая как цветок, выходила из ванной и снова шла в спальню выбирать платье, соответствующее ее лучезарному настроению и синеве неба.
Слушая, как на колокольне Сент-Мерилбоун бьет семь, Герберт Рутланд с облегчением перевел дух. Наконец-то он может встать! Ему не терпелось (в отличие, несомненно, от большинства коллег) как можно скорее оказаться в Адмиралтействе, у себя в кабинете. Он зажег ночник, и Марджори что-то проворчала сквозь сон — характер у нее портился день ото дня. Марджори старела и злилась на весь мир, хотя никто, кроме нее самой, пока не замечал ни малейших признаков увядания. Неисправимая поклонница азартных игр, миссис Рутланд все чаще шла на поводу у своего порока, и это внушало серьезные опасения ее заботливому, но скучному супругу, а заодно объясняло, почему Герберт, будучи первым заместителем сэра Реджинальда Демфри, начальника сектора «Д», довольствовался скромной квартиркой на Сент-Мерилбоун. Счастье еще, что хоть Риджентс-парк неподалеку…
Герберт Рутланд жил в постоянной тревоге и напряженном ожидании удара, который, как он был убежден, не преминет рано или поздно нанести судьба. Рутланд внушал себе, что шпионы (неважно какие — он никогда не пытался вообразить конкретные лица) однажды украдут какой-нибудь сверхсекретный документ из его сейфа, и это положит конец всей карьере. И что тогда будет с Марджори и с ним? Рутланд бесшумно проскользнул в ванную. Огромные траты жены на игру в бридж не позволяли держать прислугу, а потому Герберт сам приготовил чай, но от чего-либо более существенного воздержался — Марджори не выносила запаха жареного бекона. За чаем Рутланд, вероятно в тысячный раз, спрашивал себя, откуда его супруга берет деньги на игру. Он догадывался, что у жены есть долги, но, так или иначе, она ухитрялась держаться в рамках приличий, поскольку до мужа ни разу не доходило никаких слухов. Правда, эта тишина и пугала его больше всего. Но боялся он и самой Марджори…
Пока мисс Лайтфизер расправлялась с четвертым тостом, щедро намазанным маслом, а ее мать, крошечная седая дама, унаследовавшая от предков-крестьян стойкое убеждение, что, пока человек ест с аппетитом, у него все в полном порядке, с умилением наблюдала эту картину, молодая Дороти Фаррингтон тормошила своего мужа Дональда, пытаясь внушить ему, что колокол на церкви Святой Троицы пробил четверть восьмого, а вовсе не час ночи. Дональд достаточно любил Дороти, чтобы поверить любым ее заявлениям, а потому согласился встать, но при условии, что жена поцелует его шесть раз подряд, ибо эта цифра всегда приносила ему удачу. Получив требуемое, он ухватил Дороти за талию и, вальсируя, подвел к окну, выходившему на Слоан-сквер. Взглянув на чудесную игру солнечных лучей в ветвях деревьев, Дональд в очередной раз порадовался, что может жить в таком квартале, хотя конец месяца всегда бывал довольно трудным. Впрочем, в этом Фаррингтон винил исключительно скаредное правительство, слишком мало ценившее труды своих преданных чиновников. Но денежные заботы никогда надолго не омрачали горизонт Дональда, упорно веровавшего в свою счастливую звезду. Более того, он знал, что на хорошем счету у шефа, сэра Реджинальда Демфри, и надеялся, что какое-нибудь серьезное потрясение в Адмиралтействе представит ему случай продемонстрировать свои скрытые возможности, а то и — кто знает? — занять место бедолаги Герберта Рутланда, один вид которого нагонял на него смертную тоску. Наконец, вняв настояниям Дороти, угрожавшей подать к столу вязкий, как клейстер, порридж и обуглившийся бекон, Дональд соблаговолил отправиться в ванную.
Герберт Рутланд с бесконечными предосторожностями запер за собой дверь и, таким образом избавившись от домашнего гнета, радостно поспешил в Адмиралтейство.
Из гигиенических соображений, а равно и потому, что, работая в ателье «Пирл и Клементин», она не могла позволить себе лишних трат, мисс Лайтфизер имела обыкновение в любую погоду — будь то снег, град, ветер или дождь — всегда идти пешком до станции метро Кентиш Таун. Высоко подняв голову, с радостной улыбкой, девушка бодрым шагом проходила мимо Хайгетского кладбища, где покоится некий Карл Маркс.
Очень далеко оттуда, в аристократическом районе Кенсингтон, чопорный дворецкий-шофер сэра Реджинальда Демфри поглядел на часы, желая проверить, не отстал ли от них колокол Сент-Мэри Эбботс, а потом с самым торжественным видом сообщил кухарке, Маргарет Мод Смит, толстухе лет пятидесяти с такой же любезной физиономией, какая может быть разве что у голодного бульдога, а также горничной Розмери Крэпет, с трогательным упорством пытавшейся в свои сорок лет выглядеть не такой увядшей и тощей благодаря обилию ленточек и кружев:
— Пойду к сэру Реджинальду…
Хозяин весьма ценил такт дворецкого, всегда будившего его с величайшей осторожностью.
— Доброе утро, Серджон.
— Здравствуйте, сэр.
— Какая сегодня погода?
— Хорошая, сэр.
Сэр Реджинальд недоверчиво воззрился на слугу.
— Вы не шутите, Серджон?
Дворецкий чуть заметно вздрогнул.
— Я никогда не шучу, сэр!
— Да, верно… прошу прощения. Подайте машину к без четверти десять…
Когда сэр Реджинальд Демфри входил в ванную, мисс Лайтфизер спускалась по ступенькам лестницы на станции Кентиш Таун, намереваясь воспользоваться Северной линией, а адмирал Норланд выходил из собственного домика в Грэйвсенде, чтобы сесть на восьмичасовой поезд в Лондоне.
Призывая верующих подумать немного о вечном спасении, колокол Христовой церкви разбудил молодого Петра Сергеевича Милукина, который, после того как уехал из Бристоля, стал именоваться Гарри Комптоном. Означенный Гарри снимал комнатку на Тэвисток-сквер у вдовы Пемсбоди, хорошо известной в округе консервативными взглядами, приобретенными во время трансваальской войны благодаря тайной, но оттого не менее пылкой симпатии к одному юному и блестящему офицеру по имени Уинстон Черчилль. Петр недовольно заворчал, повернулся на другой бок и снова закрыл глаза, надеясь досмотреть сон, в котором наконец осмелился заговорить с очаровательной девушкой, вот уже больше месяца завтракавшей всего за несколько столиков от него. Девушка носила какую-то невероятную фамилию — что-то вроде Лайтфизер, но была так хороша собой, что никакое смехотворное имя ее не портило… и потом, когда-нибудь она отделается от этой мелкой несообразности, взяв фамилию мужа, который во сне Петра очень походил на него самого.
Тем временем обожавшая пешие прогулки мисс Лайтфизер вышла из метро на станции Юстон и направилась к Монтегью-стрит, в свое ателье. Она прошла под окнами Петра Сергеевича Милукина, но тот, вопреки тому, что могли бы вообразить наиболее чувствительные души, даже не догадывался об этом обстоятельстве.
Инспектор Картрайт, один из самых блестящих представителей Интеллидженс Сервис, вытер губы, тщательно сложил салфетку и, поднявшись из-за стола, расцеловал свою жену Элизабет.
— Не жди меня к обеду, дорогая, — сказал он перед уходом.
Элизабет пожала плечами. Уже давным-давно, смирившись с неизбежным, она перестала ждать мужа — нормальная, размеренная жизнь явно не для них.
А в Панти констебль Боб Карузерс уже успел позавтракать и со вздохом удовлетворения ложился в постель. Все, что сегодня произойдет в Лондоне, его уже не касается.
Как всегда по утрам, выйдя из ванной, сэр Реджинальд Демфри долго разглядывал свое отражение в зеркальном шкафу и не мог удержаться от тяжкого вздоха. Представшее его глазам печальное зрелище и в самом деле не могло не вызвать сочувствия: фигура была пока еще ничего себе, но в остальном шестой десяток завершался очень скверно. Под глазами — мешки, на лбу и на щеках — морщины, на висках — глубокие залысины, волосы поседели и стали какими-то тусклыми, у губ залегла горькая складка, а глаза выцвели. Нет, в самом деле, сэра Реджинальда собственный вид отнюдь не радовал, а его и без того обычно бледное лицо приобретало землистый оттенок от одной мысли, что внешняя разруха — лишь слабое отражение внутренней. Демфри догадывался, что его сосуды изношены до последней степени, и под двойным напором холестерина (бесконечные порции яичницы с беконом, которые он поедал, с тех пор как оставил соску, конечно, не могли пройти даром!) и множества забот, не дававших ему вздохнуть, он вполне созрел для хорошенького инфаркта миокарда. Впрочем, это самый тактичный, а потому весьма ценимый в хорошем обществе способ уйти в отставку.
Подумать только, что в свое время сэр Реджинальд Демфри слыл одним из самых бесшабашных повес Лондонского университета! Но это было до того, как он познакомился с Барбарой и согласился возглавить сектор «Д» Адмиралтейства.
Барбара принадлежала к разряду женщин — стихийных бедствий, что рождаются в каждом поколении и испокон веков доводят тех, за кого вышли замуж, до преступления, алкоголизма или, в лучшем случае, до язвы желудка. Тридцать лет назад Барбара Пеллрайт являла собой славу «Шепердс Буш Эмпайр» и, по единодушному мнению критиков, в ревю Let me listen youk heart[23] была «настоящим лакомым кусочком». Да, лакомым, но, как выяснилось, совершенно несъедобным, и тридцать лет спустя несчастный Реджинальд Демфри все еще не мог переварить глупость, сотворенную примерно в 1931 году. Ибо околдованный восхитительными ножками Барбары темпераментный молодой человек с чисто мужским отсутствием логики имел неосторожность просить руки танцовщицы, а та, со времен своего первого антраша мечтая стать «респектабельной дамой», немедленно согласилась. О, разумеется, она предпочла бы лорда, но, наведя справки и выяснив, что у родителей Реджинальда — вполне приличное состояние, а сам их единственный отпрыск подает блестящие надежды, Барбара быстро решилась стать спутницей его жизни. Сразу после свадьбы молодая женщина прекратила радовать супруга видом своих прелестных ножек, зато обнаружила самый отвратительный характер, какой только можно вообразить. Не прошло и года, как Реджинальд глубоко раскаялся в содеянной чудовищной ошибке, но в те времена мужчина, мечтавший сделать карьеру, не мог позволить себе развод, и мистер Демфри, вспомнив о короле Георге V и своей собственной преданности традициям доброй старой Англии, погрузился в пучину супружеской жизни. С того-то самого момента и начали потихоньку изнашиваться его коронарные сосуды, и каждый приступ бешенства, каждая жалоба, каждый перепад настроения чертовки Барбары истончали их оболочку. Однако с годами у миссис Демфри поубавилось злобы, и, по мере того как ее муж поднимался по ступенькам иерархической лестницы, Барбара с головой уходила в светскую жизнь. Впрочем, то, что все счета от портних, модисток и ювелиров получал один Реджинальд, свидетельствовало о неукоснительной супружеской верности. Таким образом, годам к пятидесяти мистер Демфри, ставший уже сэром Реджинальдом Демфри, мог бы наконец вкусить долгожданного покоя, тем более что в его распоряжении всегда оставались три блаженные гавани, в которые леди Демфри не имела доступа: работа, клуб и его собственная комната. Однако, надо думать, Провидение судило Реджинальду долю великомученика и обрекло на вечные изнурительные заботы. Едва избавившись от домашней фурии и обретя вполне умиротворенную и довольную жизнью супругу, сэр Демфри согласился возглавить в Адмиралтействе сектор «Д», куда стекались все секретные бумаги. Естественно, этот отдел больше всего привлекал любопытство иностранных генеральных штабов. С тех пор сэр Реджинальд жил в безумной тревоге, вечно опасаясь, что, невзирая на тысячи предосторожностей, шпионы доберутся до бесценных досье, и это станет как жесточайшим ударом для обороны Великобритании, так и непоправимым бесчестьем для него самого.
Несмотря на то что оба этих события ни в коей мере не связаны между собой, так уж случилось, что, когда Уильям Серджон почтительно захлопнул дверцу, прежде чем сесть за руль «бентли» сэра Реджинальда Демфри, в квартале Блумсбери на пол грохнулся будильник, сбитый неосторожным движением спящего Петра Сергеевича Милукина. Этот шум окончательно разбудил молодого человека. Петр сел на кровати и сладко потянулся. В окна струился солнечный свет, а на комоде и кресле играли золотистые блики. Одного этого вполне хватило, чтобы молодой человек почувствовал себя совершенно счастливым и снова возрадовался, что послушал того типа в Бристоле…
И однако ничто не предвещало, что Петр станет тем, во что он превратился теперь, — то есть начинающим шпионом на службе восточной разведки.
Родился он в Бристоле двадцать восемь лет назад. Отец, Сергей Милукин, работал поваром в большой гостинице, а его будущая мать служила там же горничной. Выходец из Белоруссии, Милукин-старший вовсе не жаловал сталинский режим, а потому воспитал сына в полном соответствии с духом британской демократии. Стало быть, все складывалось так, чтобы юный Петр вырос достойным подданным Короны. Долгое время он и оставался таковым. Однако около года назад, лишившись обоих родителей, Милукин-младший попытался стать администратором в заведении первой категории в Борнемауте, но ему несправедливо предпочли соперника, пользовавшегося надежным покровительством. Петр немедленно взъелся на капиталистический строй, обвинив его в непонимании истинных ценностей, и в гневе связался с людьми, которых Советы нарочно подкармливают на британской территории, дабы они поощряли всякого рода запоздалые политические призвания и наивный энтузиазм юношей, вступающих в сознательный возраст. Тот, с кем познакомился Петр, мигом смекнул, какую пользу можно извлечь из молодого человека, который одинаково свободно говорит по-английски и по-русски и к тому же выглядит как типичный британец. Его немедленно переправили из Бристоля в Лондон, но, чтобы не возбуждать подозрений Интеллидженс Сервис, в СССР не повезли, как того требовал Петр, а, напротив, постарались несколько умерить пыл неофита. Ему посоветовали — и в довольно жесткой форме — сначала усвоить марксистское учение и почитать хороших советских писателей, дабы однажды кривая не завела его на опасную дорожку, где вечно бродят гадюка уклонизма и крыса капитализма, измышляя всякие подлости.
В Лондоне Петр Сергеевич Милукин превратился в Гарри Комптона и окончательно порвал с гостиничным делом. Теперь он числился торговым представителем американской фирмы, выпускавшей кукурузные хлопья. Новые друзья позаботились, чтобы ему не пришлось слишком много писать в декларации, привлекая таким образом внимание полиции. Петр отнюдь не отличался трудолюбием, и частые визиты даже к самым любезным коммерсантам утомляли его не меньше, чем долгие часы, проведенные у себя в комнате в попытках постичь марксизм-ленинизм. Из этого ровно ничего не выходило, и Гарри начал с тревогой раздумывать, в какую опасную историю он сдуру вляпался, тем более что в глубине души очень любил Великобританию, с которой его связывали воспитание, сыновнее чувство и благодарность. Да вот только бывают ошибки, последствия которых непременно приходится расхлебывать. Те, к кому несколько месяцев назад от обиды и раздражения занесло Петра, очень ему помогли. И теперь его долг «вновь обретенным братьям» достигал такой цифры, что при одной мысли об этом молодого человека прошибал холодный пот. Он знал, что загнан в угол, а кроме того, просто боялся, зная, что новые «соотечественники» шутить не любят и при малейших признаках бунта ему, Петру Милукину, вероятно, придется совершить выдающийся кувырок в Темзу и побить все рекорды погружения на глубину. Однако тот факт, что он осознал всю чудовищность совершенной глупости, ничуть не утешал Петра Сергеевича Милукина, или Гарри Комптона. Успокаивало лишь то, что за восемь месяцев в обмен на благодеяния от него ровно ничего не потребовали. Сперва он всерьез опасался, что новые друзья заставят его прикончить старого доброго Мака[24], подбросить бомбу в Палату общин или при всем честном народе оскорбить архиепископа Кентерберийского. Как видно, душа новоиспеченного советского шпиона слишком пропиталась мелкобуржуазным романтизмом. Со временем Гарри Комптон потихоньку уверовал, что СССР просто решил провести благотворительную акцию, взяв на вечный кошт любезного его сердцу Петра Сергеевича Милукина, который отказался от мнимых удовольствий капиталистического существования ради суровых будней коммуны. То, что этот выбор так и остался на уровне теории, молодого человека нисколько не волновало — ведь его новые друзья сами помешали ему вернуться на историческую родину.
Однако погружение в самоанализ никогда не приносило особого удовлетворения Гарри Комптону (именно так мы и станем называть его впредь), а потому он просто жил как живется, немного печалясь, что марксизм-ленинизм запрещает верить в Бога, хотя именно сейчас он особенно склонен оценить отеческую заботу Всевышнего.
Приехав в Адмиралтейство, сэр Реджинальд вздохнул. Здесь он вне пределов досягаемости Барбары. Поднимаясь к себе в кабинет, начальник сектора «Д», как это часто случалось с ним в последнее время, размышлял, как он будет жить, когда настанет время уйти в отставку, если, конечно, до тех пор Господь, по милосердию своему, не сделает его вдовцом. Потом, прежде чем вызвать обоих помощников — Герберта Рутланда и Дональда Фаррингтона, стал проглядывать бумаги, разложенные на столе секретаршей.
Этажом выше адмирал Норланд тяжело опустился в кресло. Губы его горько кривились, сердце давила тоска — адмирал все никак не мог пережить, что больше не уйдет в плавание. Из окна кабинета он смотрел в небо поверх крыш и старался представить себе, будто по-прежнему стоит на мостике «Отважного». Наблюдая за движением облаков над столицей, старик вычислял силу ветра, а когда сильно задувало с юга, он распахивал окно настежь, надеясь уловить отдаленное дыхание моря. Адмирал и мысли не допускал, что возраст, хотя бы теоретически, может взять верх над ним и над его страстью к флоту. И вот, чтобы по-прежнему слышать словечки, без которых не мог обойтись, и постоянно видеть милую сердцу морскую форму, Норланд бросил якорь в Адмиралтействе, и каждое утро он воображал, будто явился туда за приказом отправиться в дальнее плавание. А в Грейвсенде его жена, затворившись в похожей на музей комнате, напоенной разными восточными ароматами, мирно грезила об ослепительных небесах Востока, не замечая туманов Темзы.
Сэр Реджинальд Демфри, не обнаружив в бумагах ничего примечательного или хотя бы срочного, собирался было вызвать помощников, но секретарша сообщила, что его немедленно хочет видеть адмирал Норланд.
Старик Норланд, с его потемневшей и задубевшей от морской воды кожей, напоминал отставного чемпиона по вольной борьбе. Он протянул Демфри широкую, как валек прачки, ладонь.
— Ну, Реджинальд, как дела?
— Благодарю вас, сэр, прекрасно.
— Хорошо… Садитесь… Вы в точности выполнили все мои указания насчет «Лавины»?
Прежде чем ответить, сэр Демфри с тревогой посмотрел на высокого, крепкого мужчину, сидевшего в кресле у окна.
Адмирал заметил его взгляд.
— Извините, совсем забыл вас познакомить! — воскликнул он. — Инспектор Эверетт Картрайт из Интеллидженс Сервис. Сэр Реджинальд Демфри, начальник сектора «Д». Именно в его сейфах хранится досье «Лавина»… И это, должен признать, удовольствие ниже среднего!
Демфри вздохнул. Ему и в самом деле не доставляло никакого удовольствия отвечать за «Лавину» — план мобилизации всех флотов НАТО, который русские с наслаждением полистали бы, чтоб выяснить, какие именно цели первыми попадут под обстрел союзнических кораблей в случае всемирной заварушки.
— Да, сэр. Уйдя от вас вчера утром, я сообщил всем своим подчиненным — помощникам, двум личным секретаршам, а также секретаршам помощников, что забираю досье «Лавина» домой, где никому не придет в голову его искать… По крайней мере, будем надеяться.
Сдержанный вздох сэра Реджинальда позабавил адмирала.
— Не стоит так нервничать, Реджинальд! Досье, которое лежит у вас в Кенсингтоне, — фальшивка. Но уж об этом — никому ни слова, ладно?
Демфри вдруг показалось, что небо неожиданно просветлело.
— Счастлив слышать, сэр! Но тогда я не понимаю, зачем понадобилось столько сложностей?
— Чтобы у вас его украли, Реджинальд.
— Что?
Адмирал повернулся к представителю Интеллидженс Сервис.
— Объясните ему, Картрайт.
— Двойной агент продал нам ценное сообщение. Стоило это очень дорого, но информация оказалась верной. Судя по всему, русские решили любой ценой заполучить «Лавину». Люди, которым это поручено, нам хорошо известны. Все это старые знакомцы, которых мы нарочно оставили в покое из опасения, что их заменят новыми, на сей раз темными лошадками. Однако, похоже, они собираются возложить попытку похищения на новичка, надеясь таким образом усыпить наши подозрения. К счастью, я думаю, что благодаря счастливому стечению обстоятельств и бдительности наших агентов в Бристоле мы знаем, о ком идет речь. Следовательно, у нас немало шансов не только обезвредить молодого человека, но и добраться через него до главарей.
— Но вы, кажется, только что утверждали, будто и так все о них знаете?
— Точнее, сэр, нам бы хотелось поймать главную фигуру советской шпионской сети в Лондоне. До сих пор, невзирая на все усилия, нам не удалось узнать об этом человеке ровным счетом ничего. Никто из наших агентов его не видел. Известно лишь, что существует некий «номер первый». А кроме того…
Полицейский умолк, словно не решаясь продолжать. Однако заметив ободряющий взгляд адмирала, он снова заговорил:
— А кроме того, сэр, нам очень хотелось бы обнаружить, кто именно из ваших служащих — предатель, и обезвредить его.
Демфри так потрясло это заявление, что сначала он просто остолбенел. Потом к лицу прихлынула кровь, и сэр Реджинальд уже собирался растолковать этому полицейскому, что он думает о подобной наглости, как вдруг вмешался Норланд:
— Спокойно, Реджинальд! Я, вернее, мы с Картрайтом хорошо понимаем ваше волнение, но, к несчастью, он сказал чистую правду… Русские уже знают, что вы храните «Лавину» у себя в Кенсингтоне.
Демфри с удрученным видом повернулся к инспектору. Тот кивнул:
— У нас тоже есть свои люди на другой стороне, сэр.
— Но, в конце-то концов, это просто невероятно! Мне известна вся подноготная Рутланда и Фаррингтона!
— У вас работают не только они, сэр… И потом, тщательное расследование показало, что, хоть Герберт Рутланд и экономит каждый пенс, у него масса денежных трудностей, а его жена очень много проигрывает в карты… А что до его коллеги Дональда Фаррингтона, то он вообще живет не по средствам…
— Вы не сообщили мне ничего нового! Я отлично знаю, что бедняжка Марджори не в силах противиться соблазну, а Дональду никогда не удалось бы сводить концы с концами, если бы не помощь дядюшки Дороти…
— К несчастью, сэр, у миссис Рутланд куда более крупные долги, чем воображает ее муж, но мало-помалу она их выплачивает, хотя никакого личного состояния у нее нет. А у Дороти Фаррингтон вообще никогда не было дяди… Однако некий джентльмен и в самом деле ежемесячно переводит ей из Ирландии сто пятьдесят фунтов… Любопытно, что Фаррингтоны ни разу не ездили к нему в гости, ссылаясь на то, что «дядя» якобы не одобряет брака «племянницы».
Демфри покраснел.
— Возможно, у этого человека есть какие-нибудь причины быть щедрым с Дороти… причины, которые нас вовсе не касаются…
— Да, такая возможность существует, сэр, но нас, увы, касается решительно все… точнее говоря, наша работа в основном из того и состоит, что приходится совать нос в дела, которые не имеют к нам отношения, по крайней мере теоретически…
Почувствовав, что атмосфера накаляется, Норланд решил положить конец разговору.
— Как и вы, Реджинальд, я от всей души желаю, чтобы Фаррингтон и Рутланд оказались вне подозрений, но пожелание — еще не уверенность. Итак, вы предупреждены. Но не показывайте своих истинных чувств и продолжайте играть роль, как я вас уже просил. Более того, джентльменов из Интеллидженс Сервис очень устроило бы, если бы вы постарались несколько облегчить задачу нашим противникам…
— Каким же образом?
— Например, устроив у себя прием в ближайшие несколько дней. Разумеется, все расходы оплатит казначейство… Подумайте, может, припомните какое-нибудь событие или дату, которую можно бы отметить?
— Боюсь, вы застали меня врасплох, сэр… А, погодите… Скоро тридцать лет, как я женат… Но, по правде говоря, я вовсе не собирался праздновать годовщину того далекого дня…
Адмирал долго смеялся.
— Реджинальд, вы неподражаемы!.. Умора, да и только!.. Но вы все же отпразднуете это тридцатилетие, и леди Демфри первая удивится… и придет в восторг! Уж в этом я не сомневаюсь! Не забудьте сообщить ей приятную новость сегодня же за ленчем и воспользуйтесь случаем рассказать о досье «Лавина» и ей тоже.
Демфри встал.
— Вы хотите сказать, сэр, что подозреваете и мою жену в…
— Нет-нет! Бог свидетель, ничего подобного, Реджинальд! Но у вашей Барбары такой язычок… А коль скоро бабская болтовня может хоть раз принести пользу, нельзя упускать такой случай!
Гарри Комптон никак не решался вылезти из постели. Разнежившись, он думал, что во второй половине дня непременно погуляет на солнышке. И почему бы мисс Лайтфизер не составить ему компанию? Правда, для этого надо еще ее пригласить, а сначала — познакомиться. А вот на это-то Гарри все никак не мог решиться. По правде говоря, сам того пока толком не понимая, он пал жертвой гнуснейшего из всех капиталистических вирусов — влюбился и мечтал подарить своей избраннице «роллс-ройс», норковое манто и виллу в Дорсете. Если бы о подобных мыслях узнали в окрестностях Кремля — его сочли бы безвозвратно потерянным. Настоящий советский человек имел бы право желать союза со столь прелестным созданием (по крайней мере, теоретически!), но лишь для того, чтобы предложить подруге стать примером для всего СССР либо произведя на свет рекордное число маленьких советских граждан обоего пола, либо возглавив список ударников-стахановцев.
Звонок в дверь отогнал приятные грезы, прозвучав в тишине субботнего утра подобно архангельским трубам на Страшном суде. Гарри долго соображал, что за незваный гость позволил себе беспокоить его в такой день, да еще в столь несуразное время. Однако прежде чем псевдо-Гарри успел найти ответ, в дверь снова позвонили, и на сей раз гораздо решительнее. Тогда он наконец решил открыть и увидел на пороге Тер-Багдасарьяна.
— Привет, Комптон… Надеюсь, вы один?
— Конечно… Входите.
Гость не заставил себя просить и с видом завоевателя ввалился в комнату. Плюхнувшись в кресло, он вытащил из кармана сигару и, откусив кончик, плюнул на ковер (к неимоверному ужасу Комптона, оставшегося в этом отношении истинным британцем).
— Выпить найдется? — спросил он, закурив.
— В такой час?
— А что, пить хочется только в определенное время?
Тер-Багдасарьян очень не нравился Гарри, но, увы, был его непосредственным шефом. Именно от армянина Комптон получал деньги, а следовательно, зависел.
— Давненько я вас не видел, Гарри!
— А зачем бы я стал зря мозолить вам глаза?
— Что ж, я очень ценю вашу скромность… но, полагаю, вы не думаете, будто Советский Союз перевернул весь мир и вселил в сердца угнетенных известную вам надежду с единственной целью держать вас в праздности?
— Разумеется, нет!
— Вот и отлично. Гарри, я пришел сообщить, что вам оказывают великую честь! Итак, вам представился случай расплатиться разом со всеми долгами и благодаря своим собственным достоинствам проложить себе прямую дорогу в Москву!
Восемь месяцев назад подобное сообщение преисполнило бы Гарри Комптона живейшего восторга. Но сегодня, став гораздо более подозрительным, он угадал, что это лишь вступление к целой серии крупных неприятностей.
— Я вас слушаю.
— Вам известны — по крайней мере из газет — милитаристские намерения западного блока. Весь Запад только и делает, что готовит планы нападения на СССР.
— А?
— Как так — «а»? Можно подумать, я рассказал вам что-то новое!
— Нет, конечно, но политика меня не интересует.
Чтобы оправиться от потрясения, армянину пришлось хлебнуть виски.
— Такое безразличие к величайшим проблемам момента, возможно, свидетельствует о том, что ваш мозг затронула гангрена мелкобуржуазности, но я предпочитаю думать, что вы принадлежите к числу беззаветно храбрых людей, всегда готовых повиноваться без лишних рассуждений. Так?
Гарри счел, что с его стороны было бы весьма опрометчиво разубеждать Тер-Багдасарьяна, и тот продолжал:
— Вы не можете не знать, что в НАТО британцы специализируются на разработке стратегии морских операций. И вот нам стало известно, что они разработали план нападения на наши базы. План этот называется «Лавина».
— Ну и что?
— Мы рассчитываем, что вы нам его раздобудете.
— Я?
— Вы!
— Но… как же, по-вашему, я это сделаю?
— А уж это, дорогой мой, решать вам самому… Мы стараемся предоставить своим агентам максимальную свободу. Инициатива — великая вещь!
Немного помолчав, армянин вкрадчиво добавил:
— А вы ведь один из наших агентов, дорогой Гарри, и, я уверен, в Интеллидженс Сервис были бы очень счастливы об этом узнать, что непременно случится, если вы откажетесь выполнить возложенную на вас миссию.
Это замечание в очередной раз убедило Комптона, что он еще не раз горько пожалеет о своем решении перейти в лагерь противника.
— Короче, Багдасарьян, насколько я вас понял, мне остается всего-навсего пойти в Адмиралтейство. Там у первого попавшегося чиновника спросить, где хранится план «Лавина» и, так или иначе прибрав его к рукам, притащить к вам в ресторан как особо лакомую закуску! Так, что ли?
Армянин очень некрасиво выругался, но, к счастью, на совершенно незнакомом Гарри Комптону языке.
— Если вы намерены поиздеваться надо мной, Гарри Комптон, и в моем лице оскорбить весь Советский Союз, лучше поторопитесь написать завещание!
Этот совет с намеком на самые мрачные перспективы чрезвычайно не понравился Гарри. Армянин встал.
— Мы не любим ни хвастунов, ни трусов, ни пустозвонов, Комптон! И считайте, что я вас уже предупредил!
— Вы совершенно правы…
Столь неожиданное одобрение несколько сбило Багдасарьяна с толку, а Гарри тут же воспользовался его замешательством:
— Может, объясните поточнее, чего именно вы от меня ожидаете?
Армянин со вздохом облегчения снова опустился на стул.
— Вот такие речи мне куда больше по вкусу! Не забудьте, что я отвечаю за все ваши действия и ваш провал мог бы навлечь крупные неприятности и на мою голову… Так что можете не сомневаться, я позабочусь, чтобы вы не разочаровали наше начальство… Разумеется, никому бы и в голову не пришло требовать от начинающего агента такого подвига, как нападение на Адмиралтейство. Нам стало известно, что сэр Реджинальд Демфри унес план «Лавина» к себе домой, в Кенсингтон. Адрес — Де Вере Гарденс, пятьдесят три. Ваша задача — тем или иным образом проникнуть в особняк, попытаться обнаружить место, где сэр Реджинальд хранит досье, и забрать его. Видите, как все просто?
— Но как же я это сделаю? Я не только не знаком с сэром Реджинальдом Демфри, но и не вижу ни малейших шансов с ним познакомиться!
— Это меня не волнует. Хорошего агента подобные пустяки не остановят. При вашей внешности можно найти тысячу и один способ войти в семью…
— Вы очень любезны!
— Миссис Демфри — бывшая танцовщица мюзик-холла… Есть горничная… кухарка… Короче, довольно, чтобы оказаться на месте и раздобыть необходимые нам сведения. Ошиваться возле Адмиралтейства, где, надо думать, все начеку, бессмысленно, а потому вам лучше как можно скорее отправиться в Кенсингтон, изучить местность и приступить к расследованию.
— Согласен.
Раз от него пока не требовали с револьвером в руке штурмовать Адмиралтейство, Гарри не стал возражать. Не говоря о том, что задача соблазнить миссис Демфри, горничную или кухарку на первый взгляд отнюдь не выглядела неприятной. А потому свидание с Тер-Багдасарьяном закончилось много лучше, чем можно было подумать сначала.
— Вы, естественно, должны постоянно держать меня в курсе дела, чтобы я мог докладывать куда следует. Но без крайней нужды ко мне в ресторан не приходите. Во время задания агенту следует сократить контакты, если не прервать их вовсе. А потом, если вы провалитесь, не стоит тянуть за собой и других, верно?
Такая перспектива отнюдь не радовала Комптона, но он все же заставил себя улыбнуться, чтобы продемонстрировать Тер-Багдасарьяну силу духа. Тот, уже совершенно успокоившись, протянул руку.
— Желаю успеха, товарищ! Я уверен, что вы не обманете нашего доверия!
— Я тоже в этом уверен и готов биться за Бога и за царя!
Столь странное и несколько анахроничное кредо произвело на Тер-Багдасарьяна такое же впечатление, как удар тарана в самое сердце. На мгновение он окаменел, открыв рот и не в силах произнести ни звука.
— Что… что такое… вы сказали? — наконец выдавил он из себя.
Тут до Гарри дошло, какую он сморозил глупость. А все из-за того, что вчера смотрел в кино «Михаила Строгова» с Куртом Юргенсом в главной роли. Комптон считал, что очень похож на этого актера, а потому пробовал подражать его походке и манере говорить — по крайней мере в фильмах. И вот как эта невинная забава неожиданно его подвела! Трудно объяснить такую штуку Тер-Багдасарьяну, который уже почувствовал в услышанном восклицании гибельную склонность к монархизму! И Гарри предпочел схитрить.
— Простите, это любимая поговорка моего отца… так он высмеивал старые суеверия… Всякий раз, как ему приходилось заниматься каким-нибудь не слишком приятным делом, он весело посвящал предстоящие труды Богу и царю. У каждого — свой способ бороться со старым режимом…
Все это показалось Тер-Багдасарьяну несколько притянутым за уши, и он долго сверлил Гарри недоверчивым, подозрительным взглядом.
— Возможно… Но от души советую вам бросить такие привычки… Вас могут неправильно понять!
Комптон проводил гостя до двери. Уже на пороге армянин вытащил из кармана бумагу.
— Чуть не забыл… Вот сведения, которые могут облегчить вам задачу… Сэру Реджинальду Демфри пятьдесят восемь лет… Вроде бы никаких дурных пристрастий за ним не водится… Его жене Барбаре, бывшей звезде «Шепердс Буш Эмпайр», скоро исполнится пятьдесят два года…
Комптон тут же оставил мысль соблазнить Барбару Демфри и решил, что проверит силу своего обаяния на прислуге.
— Кухарке Маргарет Мод Смит пятьдесят один год… По слухам, весьма любезна… — продолжал Тер-Багдасарьян.
У Гарри подкосились ноги.
— И, наконец, Розмери Крэпет, горничная. Сорок лет… Лицо не слишком привлекательно, зато очень приятный голос…
Издевается он, что ли? Чего бедняга Гарри сможет добиться от всех этих пожилых дам?
— Я мог бы назвать еще и Уильяма Серджона, шофера, но он не живет в доме. О нем тоже ничего интересного не говорят. Образцовый слуга. Типичный прислужник капитализма! Ну, вот и все. Теперь я вам все разжевал и поднес на блюдечке, осталось проглотить. И считайте, что вы везунчик!
Глядя на широкую спину спускающегося по лестнице Тер-Багдасарьяна, Гарри испытывал такое желание его прикончить, что у него мучительно заныли все мышцы.
Сэр Реджинальд Демфри вернулся к себе в кабинет глубоко потрясенный разговором с адмиралом и этим настолько рехнувшимся полицейским, чтобы заподозрить в измене Рутланда или Фаррингтона! Досадно, конечно, что Марджори не в состоянии справиться со своей страстью к картам, но почему бы просто-напросто не спросить у нее, каким образом ей удается расплачиваться с долгами? Что за дурацкая манера все усложнять! А насчет Дороти… У того ирландского джентльмена вполне могут быть по отношению к ней какие-то обязательства, и это не касается никого, кроме мужа… А раз у Дональда нет возражений, по какому праву этот инспектор сует нос в чужие дела?
Грустный Герберт Рутланд ожидал сэра Реджинальда Демфри, чтобы поведать обо всех последних неприятностях по службе. По странной прихоти случая неприятные новости всегда сообщал именно Рутланд. Казалось, это доставляет ему удовольствие, как будто среди чужих ошибок, огрехов и провинностей бедняга находился в привычной стихии, в то время как Дональд Фаррингтон, наоборот, со свойственным ему оптимизмом, всегда преуменьшал любые беды и старался выделить то, что помогало видеть будущее в розовом свете.
Герберт доложил об исчезновении одного из служащих. Тот уже три дня не являлся на работу и не подавал никаких признаков жизни. Отправленный к нему на дом детектив нашел лишь домовладелицу, и та поведала, что ее жилец — некий Патрик Муллой, холостяк, — не появлялся дома с тех самых пор, как без предупреждения не пришел в Адмиралтейство. Из всего этого Рутланд сделал вывод, что Муллой — вражеский агент, проникший в службы сектора «Д» для рекогносцировки. И теперь он подумывал, не надо ли изменить шифры всех сейфов и сменить замки на дверях, хотя подобная акция, несомненно, создаст множество хлопот персоналу и вызовет дополнительные траты. Изрядно раздосадованный сэр Реджинальд не знал, какое принять решение, ибо, несмотря не некоторое предубеждение против Рутланда, он должен был признать, что тот рассуждал очень логично и его мрачные прогнозы производили сильное впечатление. Тут-то и появился как всегда элегантный и как всегда улыбающийся Дональд Фаррингтон. Узнав о происшествии, он рассмеялся и весело сообщил, что Патрик Муллой попал в аварию, катаясь на мотоцикле в окрестностях Уилтшира, и пребывает сейчас в одной из больниц Солсбери. Местная полиция направила в Адмиралтейство извещение, но Фаррингтон, не подозревая, какие сомнения гложут его почтенного коллегу Герберта Рутланда, позабыл об этом сообщить. Помощники сэра Реджинальда не особенно любили друг друга и не упускали случая обменяться ядовитыми замечаниями, правда, в самой вежливой форме. В этой игре верх обычно одерживал Рутланд.
Когда Герберт ушел искать временную замену Муллою и звонить в больницу Солсбери, сэр Реджинальд устроил его коллеге хорошую головомойку. Он заявил, что не потерпит подобной небрежности и что на секторе «Д» лежит слишком большая ответственность, а потому малейшее отклонение от требований регламента совершенно недопустимо. Служба в целом — главная пружина Национальной безопасности, у каждого ее витка — своя роль, свои важные задачи, и никто не имеет права с этим не считаться, не рискуя изменить долгу. Почтительно выслушав нотацию шефа, Дональд вздохнул — все-таки Дороти совершенно права, упрекая его в недостатке серьезности и легкомыслии, совершенно не подобающем ни его возрасту, ни положению. И все это — потому, что Дональд никак не мог заставить себя возиться с каждым пустяком и охотно предоставлял эту заботу своему коллеге Рутланду. Что верно — то верно. Зато Фаррингтон обладал редкостным талантом к обобщению, что позволяло сэру Реджинальду Демфри всего на нескольких страницах излагать запутаннейшие международные проблемы. Наверху ему за это выражали благодарность, но вся заслуга принадлежала, бесспорно, Дональду. Кроме того, сэру Реджинальду очень нравилась Дороти, напоминавшая ему Барбару времен «Шепердс Буш Эмпайр», когда он еще мог воображать, будто из нее получится очаровательнейшая спутница жизни.
— Кстати, Дональд, мы с женой устраиваем прием… Хотим отметить тридцатилетие со дня свадьбы…
— Мои поздравления, сэр…
Сэр Реджинальд смерил его недовольным взглядом.
— Оставьте иронию для другого случая, Фаррингтон! В любом случае, я рассчитываю увидеть вас с Дороти… Вряд ли получится очень весело, но я все-таки очень хочу, чтобы вы пришли засвидетельствовать дружеское участие и преданность. Кстати, не забыть бы сообщить о приеме Рутланду…
Оставшись в одиночестве, Гарри совсем приуныл и растерялся. Больше всего его раздражало, что обвинить во всех грядущих неурядицах можно было лишь самого себя. Молодой человек обвел увлажнившимся взором привычную обстановку комнаты. Литографии, изображавшие победу англичан над бурами, вид на Йоркский собор и цветная репродукция Брайтона его умиляли. Казалось, здесь, в этих традиционных уродствах, равно как и в клейком порридже, который, несмотря на поздний час, готовила ему милейшая миссис Пемсбоди, как и в яйце с чуть подрумяненным белком, лежащем на ломтике слишком жирного бекона, сконцентрировалось нечто такое, на чем испокон веков стоит старая Англия. А к ней Комптон начинал испытывать все большую привязанность.
Выйдя из дому и оказавшись на мирной Тэвисток-сквер, Гарри почувствовал непреодолимое желание прогуляться в Кенсингтон пешком. Ему хотелось насладиться английской атмосферой, ставшей еще дороже после свидания с армянином, а заодно переварить порридж и яичницу с ветчиной миссис Пемсбоди. Сжимая в руке кейс с бумагами торговой фирмы, молодой человек двинулся по бесконечно длинной Оксфорд-стрит. По дороге он не преминул поклониться Британскому музею, один вид которого наполнял его сердце беспредельной и откровенной антимарксистской гордостью. Оказавшись у северной границы Сохо, Гарри снова подумал о Багдасарьяне и невольно ускорил шаг, словно боялся, что армянин его догонит. Однако, миновав Риджентс-стрит, молодой человек опять пошел прогулочным шагом, как праздный гуляка, жаждущий в полной мере оценить столь редкостное явление, как солнце, подрумянивающее Лондон, словно огромный пирог для какого-нибудь Гаргантюа. В Мабл Арч Гарри пошел через Гайд-парк, где первые ораторы уже успели собрать по нескольку слушателей. Комптон прогулялся вдоль Александра-гейт и вышел к Де Вере Гарденс. Строгая красота особняка, где обитал сэр Реджинальд Демфри, радовала глаз, но уязвленный острой завистью Гарри вдруг снова на мгновение ощутил себя представителем марксистского лагеря, а потому кнопку звонка нажала рука убежденного антикапиталиста. Теперь его унижала сама надпись у черного хода: «Для прислуги». Открыла добродушная дурнушка, и Комптон решил, что это, должно быть, Розмери Крэпет. Безнадега… С самым мрачным видом он попросил разрешения видеть кухарку, миссис Смит. Горничная проводила его в подвал, к преддверию храма, единственной и всемогущей жрицей которого являлась Маргарет Мод.
— Миссис Смит… к вам гость!
Розмери подтолкнула Гарри вперед и быстренько ретировалась.
— Ну, кто там еще? — буркнула занятая приготовлением соуса кухарка.
— Миссис Смит… Я… Меня зовут… короче, это не важно… Я…
Миссис Смит отодвинула кастрюлю и, медленно развернув могучий торс, поглядела на Гарри.
— Да скажете вы наконец, чего вам от меня надо?
— Да, конечно… Для этого я и пришел, верно? А стало быть…
— Стало быть… что?
Комптон совсем растерялся. Эта женщина просто парализовала его. Во всяком случае, насчет «любезности» миссис Смит Багдасарьяна жестоко обманули!
— Я представляю интересы…
— Вон!
— Но, миссис Смит…
— Я сказала: вон отсюда! Не желаю видеть никаких представителей чего бы то ни было! Я презираю это племя! Всех вас давно следовало бы посадить в тюрьму!
— Но, миссис Смит… это… это вполне законная профессия…
— А я ее не признаю! Ну, живо убирайтесь или я позову Серджона!
— В чем дело, миссис Смит? Этот тип посмел вам надоедать?
На пороге кухни вырос громадный, как деревенский шкаф, детина. Увидев его, кухарка облегченно вздохнула.
— А, мистер Серджон! Спросите-ка у этого парня, что ему здесь понадобилось.
Шофер окинул Комптона тяжелым взглядом любителя джина.
— Ну, слыхали?
— Я… я позволил себе… прийти предложить миссис Смит… новую марку кукурузных хлопьев. Наша фирма получила исключительные права в Лондоне и его окрестностях… и…
— Знайте, молодой человек, что я уже много лет пользуюсь только одной маркой кукурузных хлопьев, и не какому-то ветрогону вроде вас заставить меня изменить мнение!
Серджон опустил тяжелую лапищу на плечо Гарри.
— Теперь вы знаете, что думает о ваших хлопьях миссис Смит, а она, должен заметить, женщина с прекрасным вкусом…
— Спасибо, мистер Серджон! — прокудахтала Маргарет Мод.
— Пустяки, миссис Смит… А вы, молодой человек, поторапливайтесь, или я помогу!
Комптон не заставил его повторять совет дважды. Он живо вскарабкался на первый этаж и уже на пороге услышал последнее напутствие шедшего следом Серджона:
— И не вздумайте ошиваться возле дома, молодой человек, а то как бы вам не угодить в крайне неприятный переплет!
Дверь закрылась, и Гарри пришлось признать, что его первые шаги на пути шпионажа оказались далеко не блестящими. Более того, из-за скверного характера Маргарет Мод Смит проблема чертовски осложняется: стоит теперь подойти к дому пятьдесят три по Де Вере Гарденс, как его мигом засекут. А это далеко не лучшее, о чем может мечтать шпион!
Раздосадованный Гарри Комптон, все больше проникаясь антикапиталистическими настроениями и проклиная упрямство британских слуг, сел в метро на станции Саус Кенсингтон. Будущее рисовалось в самых мрачных тонах. Гарри получил явное доказательство, что никогда не сможет проникнуть в жилище Демфри или найти там хоть одного союзника. Соваться в Адмиралтейство тоже бесполезно — наверняка там у каждой двери и на каждом углу по десять полицейских! Нет, положа руку на сердце, эта партия явно ему не по зубам. И Комптон решил сегодня же вечером высказать все Тер-Багдасарьяну. А там — будь что будет… Приняв решение, он было успокоился, но спокойствие быстро сменила тревога. Гарри ведь не мог не догадываться, что именно произойдет потом… Меж тем он полагал, что умирать рановато, да еще и таким скверным образом. На мгновение молодой человек призадумался, не пойти ли в Ярд и не рассказать ли обо всем полицейским Ее Величества. Возможно, там его возьмут под защиту, хотя и не преминут отправить в Дартмур[25] размышлять об опасностях, коим подвергается гражданин, предавая свою страну. Нет, как ни вертись, перспективы выглядели весьма безрадостно, однако Гарри было всего двадцать восемь лет, а потому никакие треволнения не могли лишить его аппетита. И Комптон, как всегда, по холостяцкой привычке, направился к маленькому ресторанчику на Стекли-стрит.
По мере приближения к Стекли-стрит все заботы улетучивались, и молодого человека стало охватывать даже некое радостное возбуждение. Гарри не сразу сообразил, в чем дело, но потом вдруг понял, что просто надеется снова увидеть в ресторанчике очаровательную незнакомку, к которой до сих пор так и не осмелился подойти. В двадцать восемь лет любовь гораздо важнее смерти, и раз уж Комптон считал, что может в ближайшие дни исчезнуть с лица земли по милости своих советских или просоветских «друзей», лучше использовать оставшееся время с максимальным толком, даже с риском получить от ворот поворот. Войдя в ресторан, Гарри сразу увидел мисс Лайтфизер и понял, что настал решающий день. Итак, сегодня или никогда!
Столик Комптона всегда обслуживала Элинор — уже не первой молодости, слегка поблекшая официантка. На правах старого клиента Гарри поверял ей свои сомнения насчет того, как воспримет его смелый шаг прелестная незнакомка. Элинор привыкла к подобным историям и была твердо убеждена, что молодые люди напрасно поднимают такой шум из-за самых обычных и естественных вещей.
— Вы знаете, чем она занимается, Элинор?
— Нет… хотя уже довольно давно сюда захаживает… Наверное, швея или что-то вроде того… Я часто вижу ее с одежными картонками. По-моему, барышня работает где-то неподалеку либо на хозяина, либо самостоятельно…
— Элинор… вас не очень затруднит спросить, не позволит ли она угостить ее десертом?
— По-вашему, мне подобает заниматься таким ремеслом?
— Скажите, что у меня произошло очень радостное событие, но, поскольку я один как перст, мне не с кем разделить свою радость.
— Продолжайте в том же духе — и я сейчас заплачу. Ладно уж, попробую вам помочь, если смогу…
Теперь, когда первый шаг сделан, у Гарри от волнения подступил комок к горлу. Он уже больше не думал ни о Тер-Багдасарьяне, ни о Демфри, а досье «Лавина» казалось ничего не значащим пустяком. Для него не существовало в мире ничего, кроме этой очаровательной темноволосой девушки с большими зелеными глазами и ее улыбки. Наверняка — дивное создание! Ожидая, пока решится его судьба, Гарри пытался угадать, как зовут незнакомку. Может быть, Одри? Или Кэтрин? Пожалуй, ей вполне подошло бы имя Марджори… Да и Джоан — совсем не плохо… Заметив, что Элинор наклонилась к девушке, Комптон на мгновение перестал дышать… А потом он услышал смех и сразу успокоился. Официантка вернулась к его столику и сообщила, что барышня считает его джентльменом и готова разделить с ним десерт, но за свою порцию заплатит сама, потому как уже вышла из детского возраста.
— Задание выполнено, командир! Теперь дело за вами.
Во время войны Элинор служила в женском батальоне и некоторые замашки сохранила с тех пор. Гарри улыбнулся девушке, которой намеревался без зазрения совести вскружить голову, и получил в ответ такую же многообещающую улыбку. Если бы сейчас какой-нибудь гад вздумал поговорить с Комптоном о Тер-Багдасарьяне и досье «Лавина», молодой человек совершенно искренне ответил бы, что не имеет ни малейшего понятия, о чем речь. Зарождающуюся великую страсть всегда можно узнать по ее исключительному, всепоглощающему характеру.
Вблизи девушка показалась ему еще красивее. Слегка вьющиеся темные волосы придавали ей сходство с пажом. Большие зеленые глаза, казалось, освещают это полное очарования личико. Красавицей в классическом смысле слова ее, пожалуй, не назовешь, но весь облик девушки дышал какой-то неизъяснимой, своеобразной прелестью. Но вот смех ее совсем не гармонировал со всем прочим. Говоря по совести, это очаровательное дитя испускало совершенно идиотское, дребезжащее хихиканье. И это производило весьма досадное впечатление. Отвесив легкий поклон и услышав в ответ что-то вроде радостного блеяния, Комптон почувствовал себя глубоко уязвленным, словно у него на глазах совершилась величайшая несправедливость, и он твердо решил излечить свою избранницу от такого уродства.
— С вашей стороны, мисс, было очень любезно согласиться разделить общество скучающего молодого человека…
— Представьте себе, я тоже ужасно скучала… так уж лучше на пару, верно?
— Я уверен, что с вами мне никогда больше не придется скучать!
— Вот как? А почему?
Гарри терпеть не мог такого рода вопросов, ибо своей прямотой и будничностью они мгновенно обращают в ничто весь арсенал соблазнителя, а потому молодой человек предпочел не отвечать.
— Вы позволите мне сесть напротив вас?
— Для того вы и пришли, разве нет?
Невероятно! Нарочно она, что ли?
Подошла Элинор.
— Ну, что вы хотите на десерт?
Девушка решительно сделала выбор, прежде чем Гарри успел галантно повторить вопрос.
— Я видела в меню appele hedghog[26]…
— Да, мисс.
— Вот и принесите мне его, хорошо?
Комптон из вежливости заказал то же самое, а потом с легким отвращением наблюдал, как девушка, которую он в глубине души уже называл любимой, с жадностью поедает любимое лакомство. Но Гарри слишком долго прокорпел над марксистскими теориями, чтобы не запомнить хотя бы одно: никогда нельзя слишком доверять внешним проявлениям.
— Вы… вы не замужем, правда?
Некоторое время девушка молча смотрела на Гарри, как будто пытаясь понять, уж не издевается ли над ней молодой человек, но, убедившись в его невиновности, захихикала.
— Будь я замужем, сидела бы тут со своим мужем, а не с вами!
— Знаете, некоторым женщинам приходится надолго оставаться в одиночестве, поскольку работа мужа требует постоянных разъездов.
— Например, моей тете Луизе…
— Правда?
— Мой дядя Питер много путешествует и почти не бывает дома.
— Дипломат, наверное?
— Нет, проводник в спальном вагоне.
Это выглядело куда менее изысканно, но зато гораздо спокойнее. Забыв о дурацком смехе и не слишком эстетичной манере есть «яблочных ежиков», Комптон решил начать большую игру, поскольку, несмотря на все свои недостатки, девушка нравилась ему все больше и больше. Пользуясь испытанной тактикой, он намеревался сначала назвать свое имя, потом спросить, как зовут девушку, а потом перейти к ловким и нежным вариациям на тему, как бы невзначай припомнив, что так звали одну его знакомую, которая якобы скончалась от горя, потому что ее любимый не вернулся из долгого путешествия куда-то в Южную Америку. Эта история всегда производила нужное впечатление, поскольку слушательницы Гарри, потрясенные подобным постоянством, жалели лишь о том, что им самим не представилось случая продемонстрировать столь же несокрушимую верность (ни одна из них ни разу не усомнилась, что способна на это), и настолько отождествляли себя с тихо угасшей от любви героиней, что и не думали требовать подробностей.
— Меня зовут Комптон… Гарри Комптон… Я торговый представитель…
— Это очень хорошо.
— Простите, не понял…
— Я говорю, это очень хорошо.
— Извините, но что именно хорошо?
— Быть торговым представителем.
— Вы находите?
Гарри никогда бы и в голову не пришло, что подобная работа может кому-то нравиться, но такой пустяк его, конечно, не остановил.
— А вы, мисс… Могу я позволить себе спросить ваше имя? Нет, погодите! Можно, я попробую угадать?
— Пожалуйста!
— Одри?
— Нет!
— Марджори?
— Нет!
— Джоан?
— Нет!
Комптон перебрал одно за другим все известные ему женские имена, но девушка всякий раз только качала головой. Наконец, отчаявшись найти нужное, он перестал гадать.
— Сдаюсь!
— Пенелопа.
— Что?..
— Пенелопа.
Ну, это уж слишком! Пенелопа! Да никогда в жизни он не осмелится сказать, будто знал особу с таким именем!
— Пенелопа Лайтфизер.
— Пенелопа Лайтфизер, — повторил совершенно сбитый с толку молодой человек. — Нет, вы шутите?
По выражению лица девушки Гарри понял, что обидел ее, и попытался исправить оплошность.
— Я хочу сказать, что, наверное, вы меня разыгрываете… Такое… оригинальное имя, да еще в сочетании со столь… неожиданной фамилией… Можно подумать, принцесса из какой-нибудь древней легенды…
Лицо девушки сразу просветлело.
— Вам и в самом деле нравится имя Пенелопа? — с улыбкой спросила она.
Главное оружие любовной стратегии — ложь, и Гарри не стал нарушать традицию.
— Вы и представить себе не можете, до какой степени!
— Я очень рада, а потом, когда мы познакомимся поближе, я разрешу вам называть меня Пенни… Согласны?
— Еще бы! А кем вы работаете, мисс Лайтфизер?
— Я портниха… Я работаю тут неподалеку, на Монтегью-стрит, в ателье «Пирл и Клементин». В основном меня посылают к нашим самым богатым клиенткам подгонять одежду по фигуре… Не все ведь сложены, как манекенщицы, правда?
Невзирая на все свои старания, Гарри все больше поддавался странному очарованию Пенелопы. Он слушая всю эту чепуху и ему все больше и больше хотелось и хорошенько встряхнуть ее, и стать ее защитником и покровителем, и выдрать за уши, и расцеловать. Во всяком случае, у Комптона возникло явственное ощущение, что бедняжка Пенни явилась в наш мир совсем безоружной.
— Мисс Лайтфизер…
— Для начала можете называть меня Пенелопой.
— А вы будете звать меня Гарри, хорошо?
— Договорились.
— Пенелопа, сегодняшняя суббота — самая лучшая в моей жизни!
— Да, точно, Элинор сказала мне, что у вас произошло какое-то великое событие.
— Еще бы! Представьте себе, я встретил женщину, о которой всегда мечтал!
— Это чудесно!.. И где вы ее встретили, Гарри?
— Здесь!
— Здесь?.. Но когда же?
— А только что!
До Пенелопы не сразу дошло, что он имеет в виду.
— О! Вы это о… обо мне, Гарри?
И тут его понесло. С величайшим пылом молодой человек поведал, как давно он ее заметил, как в его сердце впервые проскользнула нежность, как вся его жизнь превратилась в ожидание безмолвных встреч за ленчем. Гарри объяснил, что уже отчаялся когда-либо набраться храбрости и заговорить и лишь сегодняшнее солнечное утро помогло ему отважиться просить Элинор прощупать почву. Пенелопа слушала, открыв от удивления рот, наконец, когда молодой человек умолк, она заметила:
— Не знаю, правда ли все, что вы мне наговорили, Гарри, но слушать это очень приятно…
Подобная наивность глубоко потрясла Комптона. Повинуясь благородному порыву сердца, он уже готов был отказаться от свободы ради мисс Лайтфизер, повести ее к алтарю (а еще лучше — позволить ей привести туда его) и самым законным образом наградить ей множеством маленьких Гарри и Пенелоп! Так, с удивительной непоследовательностью, свойственной романтическим душам, Комптон мечтал создать английскую семью, изменяя при этом Англии! Единственным оправданием молодому человеку может служить лишь то, что он напрочь забыл о прежних планах. Кто бы стал колебаться в выборе между Тер-Багдасарьяном и Пенелопой? И вообще, если не помечтать в субботу после полудня, то когда же?
— Пенелопа… Знали бы вы, сколько раз я приходил сюда по вечерам в надежде увидеть вас… Ваше отсутствие лишало меня аппетита, но, чтобы не огорчать Элинор, приходилось что-то заказывать и жевать без всякого удовольствия… Честное слово, Пенелопа, я и не подозревал, что любовь с первого взгляда может так плачевно сказываться на желудке!
— Простите меня, Гарри… но я не знала об этом… и потом, я живу далеко… слишком далеко, чтобы приходить сюда ужинать… Да и ужин я готовлю сама. Я живу за Парлиамент Хилл, на Саус Гроув. Прогулка нешуточная…
— Кстати, о прогулках, Пенелопа… сегодня суббота, и уже перевалило за полдень… Как вы посмотрите на то, чтобы пройтись вдвоем? День такой солнечный… Может, воспользуемся этим?
Слегка покраснев, девушка призналась, что мысль ей нравится. Но, к несчастью, ее ждет клиентка, и придется работать до самого вечера. Однако Гарри не желал смириться с обстоятельствами.
— У вашей клиентки есть телефон?
— Разумеется… она — из богатых.
— Так позвоните, что заболели!
— Но ведь это ложь!
— В некоторых случаях человек не только имеет право, но и обязан солгать!
— Вы и в самом деле так думаете?
— Конечно! А иначе зачем бы я стал это говорить?
Довод, очевидно, подействовал. Девушка, правда, еще пыталась возражать, но очень неуверенно.
— Если я позвоню и скажу, что больна, она сразу все поймет… Или начнет задавать вопросы, а я не сумею ответить…
— Хотите, я позвоню вместо вас?
— О, неужели у вас хватит смелости?
— Я представлюсь вашим врачом и скажу, что это я запрещаю вам сегодня выходить из дому.
В глазах девушки читалось глубочайшее восхищение.
— Ох, вы… ну надо ж, какой вы… — только и смогла пробормотать она.
Польщенный Гарри гордо выпрямился.
— Не будем терять время. Какой телефон у этой дамы?
— Кенсингтон, триста тридцать два — четыреста семьдесят восемь.
— Отлично!
Молодой человек встал и направился к телефонной будке, но внезапно развернулся и опять подошел к столику.
— Самое главное-то я и забыл! Как ее зовут?
— Леди Демфри… Миссис Барбара Демфри.
Комптон вряд ли испытал бы большее потрясение, даже если бы его хорошенько стукнули по голове колотушкой. Однако удивленный взгляд Пенелопы заставил его взять себя в руки и заговорить совершенно спокойным голосом.
— Так какое имя вы назвали?
— Леди Барбара Демфри.
Гарри повернулся на каблуках и снова пошел к автомату, бормоча про себя, что, каким бы ты ни был хитрецом, случай всегда окажется стократ хитрее.
Войдя в гостиную, где его дожидалась жена, сэр Реджинальд подумал, что издали она еще может произвести впечатление.
— Добрый день, Барбара… По-моему, вы в прекрасной форме. Я не ошибаюсь?
— Да, пожалуй, я чувствую себя вполне сносно, Редж.
— Счастлив слышать, дорогая, тем более что мне придется просить вас сделать над собой еще одно небольшое усилие.
Миссис Демфри сразу нахмурилась, предчувствуя какую-то неприятность.
— Вот как?
— Но успокойтесь, я уверен, что это не вызовет у вас отвращения.
— А в чем дело?
— Я бы с удовольствием выпил немного шерри… Будьте добры, позвоните Серджону.
— Пустяки! Я сама налью вам шерри, а вы тем временем объясните, о чем речь.
— Вам известно, Бэйб, что скоро исполнится ровно тридцать лет, с тех пор как я украл вас у сцены, попросив стать моей женой?
Вопрос так удивил леди Демфри, что она чуть не выронила бутылку.
— Редж!.. Что на вас нашло?
— Возможно, все дело в возрасте, дорогая… но я все чаще мысленно обращаюсь к прошлому…
— Может быть, вам следовало бы поговорить с врачом?
— Спасибо, не премину.
Ох уж эта старая добрая Бэйб! Как всегда, совершенно нечувствительна к нюансам… И Демфри уже в который раз без всякой надежды на успех попытался понять, что могло его так увлечь в этой высокой сухопарой женщине. Барбара протянула ему рюмку шерри, и он довольно лицемерно выпил за ее здоровье.
— Барбара, как вы смотрите на то, чтобы отметить годовщину нашей свадьбы?
Предложение привело миссис Демфри в восторг.
— О, Реджи, это замечательная мысль!
— Разумеется, в том, что касается расходов, я предоставлю вам полную свободу. Я хочу только, чтобы собралось побольше народу и угощение было достойно такого события.
— Положитесь на меня! И благодарю за доверие, Редж…
— Кому же мне доверять, как не вам, Бэйб? Кстати, в доказательство того, как я полагаюсь на вашу сдержанность, могу кое-что показать… Вон, видите, мой кейс? Там лежит досье с заманчивым названием «Лавина». Русские спят и видят, как бы его украсть!
— Но, послушайте, Реджи, это ведь не их собственность!
— Боюсь, подобные соображения их не остановят, Бэйб, и, если эти господа найдут способ добраться до бумаг, они их стащат!
— Какие ужасные люди!
— Это суждение свидетельствует о вашей удивительной наблюдательности, Бэйб. Пожалуй, я запру досье в сейф и сменю шифр. Послушайте, а что, если использовать ваше имя? По-моему, это будет весьма поэтично… Важную тайну охраняет женское имя, к тому же ваше!
— Ах, Реджи, вы просто прелесть!.. Но вернемся к нашему приему… Как вы думаете, я могу пригласить адмирала Норланда с супругой?
— Во всяком случае, попробуйте.
— Вероятно, мне следует также позвать ваших ближайших сотрудников?
— По-моему, вы просто не можете поступить иначе.
Леди Джемфри вздохнула.
— Как жаль, что у милейшего Дональда Фаррингтона такая заурядная жена…
Барбара терпеть не могла Дороти Фаррингтон, второразрядную провинциальную актрису, которую будущий муж подцепил то ли в Глазго, то ли в Абердине. Леди Демфри всегда казалось, что миссис Фаррингтон имеет наглость считать ее ровней. Ужасная наглость, особенно если вспомнить, чем был мюзик-холл в 1931 году, и сравнить с послевоенной дешевкой! И потом она, Барбара, как-никак танцевала в Лондоне! Зато Реджинальд глубоко ценил динамичного Дональда Фаррингтона и его неиссякающий оптимизм.
— Ох, если бы нашу кухарку нашла не миссис Фаррингтон, просто не знаю, сумела ли бы я выдержать ее присутствие…
— Послушайте, Бэйб… Вы настолько выше Дороти, что, право же, смешно равняться…
Видя, как надулась от спеси его глупая супруга, сэру Реджинальду страшно захотелось надавать ей пощечин.
— Вы правы, Реджи, итак, решено: я приглашу Фаррингтонов и Рутландов. По крайней мере Марджори Рутланд не доставит нам никаких хлопот — она умеет держаться в обществе. Что касается ее мужа, то при всем занудстве в нем есть особая утонченность, а в гостиной это всегда производит очень выигрышное впечатление. Вы со мной согласны, дорогой?
— Бесспорно. Ну что ж, идемте в столовую?
— Да, пожалуй.
Но тут появился дворецкий и сообщил, что леди Демфри просят к телефону. Сэр Реджинальд, воспользовавшись отсутствием жены, запер липовое досье в сейф и сменил комбинацию, набрав, как и обещал, имя Барбара.
Скоро вернулась улыбающаяся миссис Демфри. Реджинальд улыбнулся в ответ.
— Насколько я понимаю, новость не из числа печальных?
Барбара томно вздохнула.
— Ох уж эта молодость, Реджи… Представьте себе, сегодня ко мне должна была прийти моя маленькая швейка, мисс Лайтфизер. Мы собирались кое-что подправить в моем последнем приобретении у ее хозяев, «Пирл и Клементин».
— И мисс Лайтфизер не придет?
— Нет… она заболела… о чем мне и сообщил… лечащий врач… Врач с очень приятным, хотя и несколько смущенным голосом. Похоже, он слегка волновался, что я не поверю…
— А вы думаете…
Грудной смех миссис Демфри напоминал воркование горлицы.
— Что мне звонил поклонник мисс Лайтфизер? Ну конечно! Сегодня ведь суббота и к тому же чудесная погода! Я поставила себя на их место и…
Сэр Реджинальд галантно поцеловал жене руку.
— Как это мило с вашей стороны, Бэйб…
— Я тоже была молода, Редж… и вы сами напомнили мне об этом. А теперь дайте руку и поспешим к столу, иначе миссис Смит рассердится, а лучше, чтобы она была в хорошем настроении, когда я сообщу ей дату приема. Кстати, как, по-вашему, может, устроить его в ближайшую среду?
Из телефонной кабинки Гарри не сразу вернулся в зал, а пошел в туалет — ему хотелось немного поразмыслить в одиночестве. Уж слишком быстро, на его вкус, развивались события! Итак, судя по всему, каким-то чудом выходило так, будто сам Господь покровительствует Тер-Багдасарьяну и его сообщникам и Комптон снова мог рассчитывать довести до благополучного конца миссию, которую всего несколько минут назад собирался оставить, несмотря на смертельный риск. На мгновение ему пришло в голову, что тут какая-то западня, дьявольская ловушка, но молодой человек сразу отогнал такое нелепое подозрение, и по множеству причин. Никто не мог догадываться о его тайной деятельности, никто не знал о том, что он живет в Лондоне под вымышленным именем… да и кому бы взбрело на ум, что он именно сегодня наберется храбрости и заговорит с Пенелопой? Более того, в случае заговора девушка непременно позвонила бы сама. Она же, напротив, с удовольствием предоставила это Комптону, что вполне естественно для робкой и боящейся не угодить богатой клиентке девчушки. И наконец, Барбара Демфри тоже отреагировала нормально. Наверняка она очень любит Пенелопу (кто может ее не любить?), а потому не стала вести себя как эгоистка и признала, что утомленная мисс Лайтфизер имеет полное право отдохнуть. Гарри чувствовал, что его выросшее до необычайных размеров сердце способно вместить разом и капиталистический, и социалистический мир. Конечно, если хорошенько пораскинуть мозгами и если встреча Комптона с Пенелопой совершилась по велению свыше (а эта встреча открывает перед влюбленным двери особняка сэра Демфри), можно лишь удивляться снисходительности Неба по отношению к Советам, которые вот уже больше полувека только и делают, что играют с ним самые скверные штуки. Правда, досада Всевышнего на англичан, должно быть, гораздо старше, а там, на небесах, как и тут, старшинство наверняка имеет немаловажное значение.
Благодаря Пенелопе — что, надо признать, довольно странно! — Гарри вновь почувствовал вкус к шпионажу. Не то чтобы с тех пор его раздражение против Соединенного Королевства увеличилось, нет, но счастливый в любви шпион занимал важное место в кинопантеоне Комптона. Как в самых знаменитых фильмах, Гарри познает счастье любви, а заодно совершит великий подвиг, повергнув во прах Интеллидженс Сервис и стащив досье «Лавина»! На полученные деньги он сможет вместе с возлюбленной отправиться в СССР, а там наверняка удостоится звания Героя Советского Союза и приобретет такую же (конечно, менее зримую, но зато не менее прочную) славу, как космонавты Гагарин и Титов. Гарри уже представлял себя на даче[27] (обычный подарок партии за выдающиеся услуги) в окружении семьи и за самоваром, с которым ловко управляется Пенелопа. Упорное чтение советской литературы так и не смогло изменить представлений Гарри Комптона о России, и он воспринимал ее скорее через призму «Анны Карениной», нежели по опусам покойного Сталина и бесконечным проповедям Никиты Хрущева. Молодой человек воображал, как он, одевшись в знаменитую рубаху с застежками на плече и перетянутую у пояса, любуется Пенелопой, наряженной в некое фольклорное одеяние вроде тех, что он видел на украинских танцовщицах, приезжавших в Лондон. Гарри Комптон малость отставал от времени…
К тому моменту, когда он собрался вернуться к мисс Лайтфизер, ослепительную лазурь горизонта слегка омрачала лишь одна проблема: каковы политические воззрения Пенелопы? Впрочем, он надеялся, что девушка не отличается особым консерватизмом — это было бы катастрофой!
Узнав, что леди Демфри приняла извинения, и, значит, она, Пенелопа, вольна располагать этой солнечной субботой по собственному усмотрению, девушка, как ребенок, захлопала в ладоши, чем глубоко умилила Гарри. По обоюдному согласию, они решили отправиться в Сюррей, ибо эта холмистая местность, по мнению Гарри, соответствовала романтическому настрою зарождающейся любви. Они быстро доехали до вокзала Ватерлоо и взяли билеты в Доркинг.
Встав из-за стола, сэр Реджинальд поспешил распрощаться с женой. Важные дела призывали его в Адмиралтейство.
— Хотите, мы сегодня поужинаем где-нибудь вместе, Реджи?
— Прошу прощения, Барбара, но в последнее время я что-то уж слишком устал.
— Так я и думала. Может быть, вам следовало бы немного отдохнуть? Почему бы нам не съездить на недельку-другую в Борнемут?
— Сейчас я никак не могу отлучиться… Я отошлю вам на всякий случай Серджона, а сам вернусь на такси.
Сэр Реджинальд ретировался настолько быстро, насколько позволяли приличия и чувство собственного достоинства. По правде говоря, он начинал чувствовать, что живет, лишь выйдя за порог собственного дома.
Как только машина супруга скрылась из виду, Барбара побежала к телефону и не отрывалась от него в ближайшие два часа, оповещая друзей и знакомых о предстоящем торжестве. Сделав вид, будто нуждается в добром совете, она подробно рассказывала, что намерена купить и каких знаменитостей позвать, а сама наслаждалась, представляя, как подружки бледнеют от зависти.
Пенелопа и Гарри вышли на платформу Доркинга, держась за руки. Девушка ослепительно улыбнулась полицейскому, дежурившему у выхода из вокзала. Удивленный «Бобби», немного поколебавшись, ответил улыбкой и даже поднес руку к каске. Комптон, совершенно упустив из виду, что этот человек в форме символизирует капиталистическое угнетение, счел его симпатичным. Молодые люди собирались отправиться в замок Полсден Лейси милях в трех от вокзала. Мисс Лайтфизер чувствовала такой прилив жизненных сил, что наотрез отказалась воспользоваться каким бы то ни было видом транспорта. Они добрались до места слегка усталые и, пренебрегая королевским жилищем, где Георг VI провел медовый месяц, предпочли роскошный парк. Каменная скамья, стоявшая в густых зарослях кустарника, словно неприступная крепость, отгороженная от всего мира ветвями и листьями, казалось, давно их поджидает. Гарри и Пенелопа сели, по-прежнему держась за руки. Воодушевленный окружающей тишиной, красотой всегда благоволящей влюбленным природы, мягкостью воздуха и собственной молодостью, Гарри Комптон отважился наговорить своей спутнице немало слов, не блиставших, конечно, особой новизной, но зато вполне отвечавших сентиментальной традиции, к несчастью, насквозь пропитанной мелкобуржуазным духом. Но, честно говоря, об этом молодой человек напрочь забыл, поскольку ручка Пенелопы в его руке отвлекала от политики и ее ложных приманок.
Узнав от мисс Лайтфизер, что у нее нет не только жениха, но и никакого серьезного претендента на руку и сердце, Гарри ощутил необычайную легкость и едва не взмыл под облака. Но вот завести разговор на политические темы оказалось намного труднее. С первых же слов его спутница так смутилась и выказала столь явное нежелание продолжать, что Комптон был совершенно сбит с толку. Правда, он не посмел настаивать, но твердо решил вернуться к этому вопросу при первом же удобном случае. Что Пенелопа от него скрывает? Может быть, она незаконнорожденная дочь какого-нибудь ярого консерватора? Или выросла среди реакционеров? А вдруг среди членов ее семьи затесался агликанский епископ? Но тут Пенелопа опустила головку на плечо своего поклонника, и у него мигом пропало желание разбираться во всех этих сложностях. Молодого человека окутало блаженное тепло, а на глазах неизвестно почему выступили слезы. Еще никогда в жизни он не испытывал такого счастья. Гарри обнял девушку за талию, и она прильнула к нему. А не воспользоваться ли безлюдностыо этого уединенного уголка для поцелуя? Сдержанность, выработанная в нем суровым пуританским воспитанием, восставала против подобной распущенности, но от Пенелопы исходил такой волшебный аромат — смесь легкого запаха лаванды, душистого перца и корицы (почему корицы? А Бог его знает, только влюбленные способны нести подобную чушь!), что кружилась голова. И Гарри, разом освободившись от всех своих комплексов, уже склонился поближе к мисс Лайтфизер, как вдруг услышал легкое покашливание и открыл глаза. Уголок оказался куда менее уединенным, чем он воображал, поскольку у входа в живую беседку стоял тот самый полицейский, которому Пенелопа улыбнулась в Доркинге, и неодобрительно взирал на влюбленных. Комптон попытался сжать руку Пенелопы, намекая, что не худо бы принять более подходящую для посторонних взглядов позу, но девушка сидела с закрытыми глазами и, нисколько не подозревая, что на них смотрят, нежно мурлыкая, еще крепче прижалась к Гарри.
— Ну, — проворчал полицейский, — и где, по-вашему, вы находитесь?
Услышав замечание, мисс Лайтфизер испуганно вскрикнула, отпрянула от молодого человека и, покраснев как вишня, попыталась вернуть себе утраченное достоинство.
— По-моему, — продолжал констебль, — вы собирались нанести оскорбление общественной нравственности.
Комптон сделал попытку выйти из положения, изобразив уязвленную добродетель.
— О! И как только подобная мысль пришла вам в голову?
— Да просто я уже довольно давно за вами наблюдаю!
Молодой человек не на шутку рассердился.
— Позвольте вам заметить, что такое поведение недостойно джентльмена!
— Но я ведь не джентльмен, а полицейский! Когда я сюда пришел, вы как раз собирались поцеловать эту юную особу… Впрочем, я вас хорошо понимаю и на вашем месте сам бы… Но в том-то и дело, что я не на вашем месте! А потому, сэр, буду весьма признателен, если вы предъявите мне свои документы.
Гарри, недовольно ворча, выполнил приказ. Полисмен проглядел бумаги и тут же вернул владельцу.
— В следующий раз, сэр, постарайтесь ухаживать за дамами с меньшим пылом или по крайней мере убедитесь, что вы действительно одни! А ваши документы, мисс?
Несчастная Пенелопа так смутилась, что уронила сумочку, и все ее содержимое рассыпалось по земле. Констебль вежливо поспешил на помощь и начал собирать пудреницу, помаду, маленькие ножницы, кошелек и разные бумаги. Подняв одну из них и бегло проглядев, он медленно встал и сурово посмотрел на девушку:
— Вы член коммунистической партии, мисс?
В ответ Пенелопа лишь разразилась слезами.
Констебль выглядел очень расстроенным.
— Это, разумеется, не запрещено… и все же досадно…
Но Гарри уже успел прийти в себя от удивления.
— С какой стати? — возмутился он.
— Честно говоря, пока я не могу объяснить, сэр, но в любом случае лучше вам пойти со мной в участок.
Гарри заметил, что всю дорогу, пока полицейская машина везла их обратно в Доркинг, Пенелопа старалась не встречаться с ним глазами. Очевидно, девушка полагала, что после такого разоблачения он немедленно прекратит знакомство. Пенелопа — член партии! Так вот чем объяснялись и ее сдержанность, и уклончивые ответы! Бедное дитя… Знала бы ты, что Гарри сам работает на советскую разведку! Самое паршивое, что его имя может оказаться впутанным в смехотворную историю и записанным рядом со словом «коммунист». Хуже некуда! Решив взять быка за рога, по приезде в участок Комптон сразу потребовал, чтобы их отвели к самому старшему по чину. Ему сообщили, что суперинтендант Аллоуэй еще не приехал и придется подождать.
В небольшой комнатке за бакалейной лавкой Пимлико Тер-Багдасарьян разговаривал с Федором Александровичем Баланьевым, который официально числился вторым вахтером советского посольства, а на самом деле имел немалый чин в тайной полиции. Именно от него армянин всегда получал приказы.
— Поймите меня, дорогой Багдасарьян, мы не имеем права завалить это дело.
— А мы и не завалим, товарищ Баланьев.
— Очень надеюсь, поскольку провал был бы большой бедой для всех нас, а для вас — в особенности, дорогой Багдасарьян… В Сибири ужасно холодно!
Армянин почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал неприятный озноб.
— Вы ведь хорошо знаете мою преданность, товарищ Баланьев! — чуть дрогнувшим голосом проговорил он.
— Конечно, конечно, дорогой Багдасарьян… Но Советский Союз не нуждается в преданности людей неловких. Для нас важен только успех! И никогда не забывайте об этом. Поэтому не сводите глаз с того парнишки, а в случае чего помогите ему…
— Договорились.
Федор Александрович Баланьев осторожно поднес к губам чашку зеленого чая и, допив, поставил на стол.
— А теперь мне пора… Вы знаете, где меня найти в случае крайней нужды… До скорой встречи, дорогой Багдасарьян… Вы мне и в самом деле очень симпатичны… И я буду глубоко огорчен, если придется вас потерять…
Суперинтендант Аллоуэй, которого никто не посмел беспокоить дома, где он принимал каких-то родственников из провинции, приехал в участок лишь к пяти часам. Раздраженный бесконечным ожиданием при полной невозможности обменяться хоть парой слов с удрученной Пенелопой, Гарри ринулся в кабинет суперинтенданта, как только ему сообщили о приезде последнего.
Аллоуэй оказался человеком плотным и полнокровным, и, по-видимому, страдал от дурного пищеварения. Шумное вторжение молодого человека так удивило его, что суперинтендант выслушал все молча, ни разу не перебив.
Впрочем, надо признать, Комптон был великолепен. Он сообщил, что влюблен в мисс Лайтфизер, но, узнав о ее политических взглядах, долго колебался и даже хотел порвать отношения. Однако глубина чувства не позволила так поступить. И теперь он, Гарри Комптон, дает суперинтенданту слово, что мисс Лайтфизер уже не интересуют ни господин Хрущев, ни господин Мао, более того, чисто буржуазное стремление создать семейный очаг заставляет ее с большей симпатией относиться к мистеру Мак-Миллану. Тронутый этой исповедью, суперинтендант Аллоуэй горячо пожал руку Гарри и заявил, что считает его очень достойным подданным королевы и поздравляет с тем, что ему удалось вернуть заблудшую овечку в лоно просвещенной демократии.
Успокоившись, Гарри спросил, можно ли ему теперь покинуть участок вместе с мисс Лайтфизер. Аллоуэй ответствовал, что не видит к тому никаких препятствий.
— Тем более, — добавил он, — что я вас сюда не вызывал и, честно говоря, плохо понимаю, с чего это вдруг вы решили избрать меня поверенным своих любовных дел.
Это замечание несколько подпортило дело. Суперинтендант грозно потребовал вызвать констебля, который привез в участок молодых людей. Тот рассказал, с чего все началось.
— Вы что, совсем рехнулись, Грегори? — взорвался Аллоуэй. — Какого черта вы арестовали эту пару?
— Но, шеф, они собирались целоваться…
— И что с того?
— Да я бы ничего не сказал или по крайней мере ограничился замечанием, если бы по чистой случайности не узнал, что девушка состоит в коммунистической партии…
— А вы что ж думаете, коммунистам никогда не хочется поцеловаться?
— Не знаю, шеф…
— Убирайтесь отсюда, Грегори! Вы слишком глупы! В конце концов, это становится просто неприличным…
За всю дорогу из Доркинга в Лондон Пенелопа и Гарри не сказали друг другу ни слова. На вокзале Ватерлоо девушка, едва сдерживая слезы, протянула Комптону руку.
— Я… я была счастлива познакомиться с вами… Я… прошу у вас прощения… но у меня не хватило мужества сразу сказать правду… прощайте…
Пенелопа хотела освободить руку, но Гарри удержал ее.
— Прощайте? Должен ли я из этого сделать вывод, что мы больше не увидимся?
— Послушайте, ведь это невозможно! После того, что произошло… Умоляю вас только никому не рассказывать. Иначе я останусь без работы… Вся моя клиентура настроена скорее консервативно…
— Да, я знаю, эти люди выжимают пот из народа!
Девушка удивленно вытаращила глаза. Не будь на вокзале так людно, Гарри заключил бы ее в объятия.
— Пенелопа… хотите, мы еще немного погуляем вместе?
— О да!
Они покинули вокзал и, перейдя через мост Ватерлоо, добрались до Стрэнда. Там Гарри пригласил мисс Лайтфизер в бар и, выбрав столик в самом углу, принялся с любопытством расспрашивать.
— И давно вы записались сами знаете куда, Пенни?
— Скоро год…
— А почему?
— В отместку!
— Не понимаю…
— В «Пирл и Клементин» у меня была подруга — Вирджини Максвелл. Как портниха она мне и в подметки не годилась… К тому же мне вечно приходилось то исправлять, то заканчивать ее работу — иначе Вирджини просто вышвырнули бы за дверь. Так вот, когда освободилось место старшего мастера, выбрали ее, и это от нее я теперь получаю распоряжения…
— А почему вам предпочли эту Вирджини?
— Потому что ее дядя — архидиакон в соборе Вестминстера, откуда родом жена Клементин (это, как, впрочем, и Пирл, — мужчина). Тогда-то я и поняла, что всегда буду жертвой в обществе, безжалостном к слабым и одиноким, и пошла к тем, кто обещает перемены, благодаря которым такие девушки, как я, окажутся в равном положении со всеми прочими.
В истории Пенелопы, столь поразительно сходной с его собственной, Гарри усмотрел перст Судьбы. Они, несомненно, созданы друг для друга и для того, чтобы отомстить режиму, который так несправедливо обошелся с обоими.
— Я понимаю вас, Пенни… и даже одобряю… Когда-нибудь потом я скажу вам кое-что еще… А пока можете не сомневаться: ни за что на свете я бы не согласился расстаться с вами. Мы провели вместе лишь несколько часов, но мне было бы очень тяжко жить, не видя вас…
Комптона несколько смущала привычка Пенни в любой ситуации — будь она счастлива или несчастна — выражать свои чувства бурными слезами. В высшей степени досадное обыкновение! Посетители бара — главным образом, конечно, мужчины — немедленно повернулись к ним, и в каждом взгляде Гарри читал презрение, а то и желание набить физиономию. Никто, видимо, не сомневался, что присутствует при трагической развязке романа, и коварный соблазнитель бросает на произвол судьбы влюбленную в него женщину, а возможно, и будущую мать чудесного бэби. Когда у двери замаячил силуэт констебля, озиравшего бар с типичной для всей лондонской полиции напускной небрежностью, за которой скрывается готовность действовать мгновенно и весьма решительно, Комптон ухватил заплаканную Пенелопу за руку и поспешил увести подальше. «Бобби» проводил их подозрительным взглядом, явно жалея, что у него нет никаких оснований вмешаться.
Субботний день подходил к концу. Марджори Рутланд, покинув стол, за которым только что выиграла двенадцать фунтов, спешила домой, на Мэрилбоун, где ее муж Герберт проработал всю вторую половину дня. Фаррингтоны катались на лодке в Хэнли — эти выходные они решили провести на лоне природы. Адмирал Норланд сидел у окна и провожал глазами плывущие по Темзе грузовые суда — каждое отправлялось в дальние странствия, которых ему, Норланду, уже не совершить. Тер-Багдасарьян возвращался в Сохо — ему нужно было проверить, все ли в ресторане готово к субботнему наплыву посетителей. Леди Демфри составляла список гостей, не забыв предварительно обсудить с миссис Смит все хозяйственные вопросы. Сэр Реджинальд закрывал кейс, намереваясь заскочить к себе в клуб и немного выпить, а уж потом ехать домой. Инспектор Эверетт Картрайт, дав подчиненным последние указания, собирался в полной мере насладиться очарованием субботнего вечера в домашней обстановке, вдвоем с женой. Миссис Лайтфизер заканчивала фруктовый кекс, которым хотела порадовать Пенелопу. Таким образом, жизнь следовала по хорошо накатанной колее.
Якобы для того чтобы утешить Пенни, Комптон крепко взял девушку под руку, и так, тесно прижавшись друг к другу, они вскоре перешли на тот удивительный шаг, к которому всякий британец привыкает, едва научившись ходить, — из-за этой особенности ни один представитель любой другой нации не в состоянии его догнать (разве что побежит рысцой). На Трафальгарской площади молодые люди остановились немного перевести дух. Комптон нежно склонился к девушке:
— Дайте слово, Пенни, что вам больше не грустно!
Она улыбнулась ему самой очаровательной улыбкой:
— Нет, раз вы на меня не… не сердитесь.
— Послушайте, Пенни… может, это и выглядит немного странно, но лучше уж сразу поставить вас в известность… По-моему, я вас люблю…
— О!
— Вам это не нравится?
— Нет, но уж слишком вы спешите…
И вечернюю тишину снова прорезало дребезжащее хихиканье мисс Лайтфизер. Комптон почувствовал, что нервы у него на пределе. Когда они поженятся, надо отучить Пенелопу от этой скверной привычки, а то семейная жизнь станет невыносимой. Однако в любом случае наш герой был слишком влюблен, чтобы долго задерживаться на подобных пустяках. Наконец-то ему подвернулся случай сыграть роль соблазнителя и уподобиться тем кинокумирам, которыми он так восхищался! Разговаривая с Пенелопой, молодой человек чувствовал себя то Куртом Юргенсом, то Кэри Грантом, то Витторио де Сика и пытался придать голосу волнующие интонации, подмеченные у любимых актеров.
— Пенни… после того ужасного происшествия в Доркинге… увидев вашу растерянность… выслушав вашу исповедь… и, наконец, сказав вам о своих чувствах, я считаю себя не вправе вас покинуть!
— Ах!
Гарри был очень доволен концовкой. По его мнению, именно так выразился бы Витторио де Сика. А теперь пришло время воспользоваться методикой Кэри Гранта. И он изобразил чисто приятельскую непринужденность человека, привыкшего относиться к собственным словам лишь с той мерой серьезности, которой они заслуживают.
— У меня есть предложение! Давайте-ка спустимся в метро, доедем до Рассел-сквер… и заглянем ко мне попить чаю. Ну, что вы об этом скажете?
— А где вы живете?
— На Тэвисток-сквер.
— Прекрасное место. Я его очень люблю.
Гарри тут же решил, что и сам Кэри Грант не сумел бы разыграть большие бескорыстие и отрешенность… и то и другое, впрочем, одинаково лицемерные. Однако, оставаясь в глубине души пуританином, молодой человек испытывал легкое отвращение к самому себе — ну можно ли так бессовестно злоупотреблять беззащитностью Пенелопы Лайтфизер? Тем не менее он продолжал настаивать:
— Так вы согласны, Пенни?
— Я-то бы очень хотела… но уже довольно поздно… и с моей стороны было бы не совсем прилично идти к вам в гости, правда?
Тут, бесспорно, следовало поступить, как поступали герои Курта Юргенса. Гарри посмотрел на свою спутницу тусклым глазом навеки уснувшей рыбы (не сомневаясь при этом в собственной неотразимости) и, приглушив голос, хрипло зашептал. Вероятно, если бы какому-нибудь бегуну-марафонцу вздумалось на финише произнести речь, он изъяснялся бы таким же придушенным шепотом.
— Теперь чужое мнение не должно для нас ничего значить, Пенелопа! Речь идет о нас двоих, и только о нас двоих! Никто не утешит нас в наших страданиях… Лишь мы одни можем завоевать собственное счастье! После чая, если вы почувствуете, что слишком устали, располагайте моей постелью. Я одолжу вам пижаму… а сам уйду спать на кухню…
Пенни, приоткрыв рот, в полном восторге слушала эти тирады. А Гарри уже терзали угрызения совести. Боже, как он, оказывается, коварен! Ах, не так уж трудно разыгрывать донжуана — достаточно просто иметь талант! Жаль, что мисс Лайтфизер не слишком умна. Комптону сейчас хотелось бы помериться силами с кем-нибудь поискушеннее!
— Как красиво вы говорите! Ну прямо как в газетах!..
Гарри, конечно, понимал, что его речи не отличаются избытком оригинальности, зато каков артистизм! Впрочем, Пенелопу оправдывало явное отсутствие опыта в этой области.
— Вот только я поклялась маме, что, пока не выйду замуж, всегда буду ночевать дома… Мне очень жаль — мы наверняка провели бы чудесный вечер…
Милая Пенелопа… Какая потрясающая дурочка! Ба! Лучше иметь немного ограниченную супругу, чем слишком хитрую. Но пока из-за клятвы, данной матери (вероятно, на смертном одре!), все его усилия пошли прахом. К счастью, Нельсон, наблюдавший за площадью с высоты своей колонны, пришел на помощь дурному англичанину Комптону, подсказав одно из тех молниеносных решений, на которые адмирал был таким мастером.
— Не стоит огорчаться, Пенни! В таком случае я сам провожу вас домой!
Мисс Лайтфизер не только не обиделась, но, судя по всему, предложение молодого человека ее очень обрадовало.
— Великолепная мысль!
Гарри хихикнул про себя. Бедная девочка! Так глупа, что хоть сеном корми… Некоторые победы одерживаются уж слишком легко… И Гарри с садистским удовольствием решил утвердить триумф.
— Вы и представить себе не можете, как мне хочется взглянуть на вашу комнату! — воскликнул он.
— Правда?
Для ответной реплики соблазнителю пришлось призвать на помощь Витторио де Сика, Кэри Гранта и Курта Юргенса разом.
— Неужели вы могли в этом усомниться, darling?
— Нет… но почему моя комната вас так интересует?
Гарри едва не пожал плечами. Что он мог ответить? В конце концов, всему есть предел!
Они спустились в метро, доехали до Лейчестер-сквер, перескочили на Северную линию. Дорога, с ее бесконечными остановками, переходами и прочим, по-видимому, доставляла мисс Лайтфизер огромное удовольствие. Зато Гарри, напротив, и толчея, и длинные переходы, и гулявшие по ним смертоносные сквозняки ужасно раздражали. Он успокоился, лишь сев рядом с Пенелопой в поезд, идущий прямиком на Кентиш Таун. Там им еще предстояло забраться в автобус, который останавливался всего в нескольких сотнях ярдов от Саус Гроув, где жила девушка.
Квартира мисс Лайтфизер живо напоминала Комптону обиталище его покойных родителей в Бристоле, и сердце у него снова растаяло. Все здесь, начиная с неизбежной комнатной пальмы в начищенном до блеска медном горшке, было типично английским. Чувствовалось, что здесь готовят истинно британский чай и кексы. Впрочем, ни в одной другой точке земного шара не удается стряпать более неудобоваримые пироги и столь поразительные соусы! Нет, эти потрясающие воображение смеси вкупе с крикетом и шотландскими привидениями составляют неотъемлемую собственность Соединенного Королевства. Гарри захотелось обнять Пенелопу и в ее лице — всю старую Англию. Познакомившись в мисс Лайтфизер, молодой человек испытывал куда меньшую тягу к СССР, чем к земле предков своей матери, давшей приют и его отцу.
— Так где же ваша комната, дорогая?
Это было, конечно, грубо, но Комптон твердо решил сразу идти в наступление.
— Пойдемте, я только сниму пальто…
Молодой человек двинулся следом за Пенелопой, чувствуя себя воплощением бога Пана, преследующего одинокую нимфу.
Комнатка Пенелопы, уютная и строгая одновременно, и нравилась, и сразу внушала доверие. Очень добропорядочная комната, как будто нарочно создана для супружеского счастья. Здесь царил безукоризненный порядок. Жених, впервые переступая порог такой комнаты, мог нисколько не тревожиться о будущем. В глубине души, с тех пор как он лишился родителей, Гарри всегда мечтал хоть еще разок провести ночь в подобном доме.
— Пенелопа… — взволнованно пробормотал он.
Но девушка была слишком занята — она снимала шляпку, стараясь не растрепать волосы, а потому ответила не оборачиваясь:
— Ну как, нравится вам моя комната?
Гарри крадучись приблизился к Пенелопе.
— Да, она мне очень нравится, но вы — еще больше, darling! — заворковал он и уже протянул жадные руки, чтобы обхватить девушку за талию, как вдруг сзади послышался голос:
— У тебя гости, Пенни?
Даже если бы Комптона неожиданно кольнули ножом в мягкое место, вряд ли ему удалось бы подпрыгнуть еще выше. Гарри обернулся. На него с улыбкой взирала седая дама. Остолбеневший от изумления молодой человек не мог издать ни звука. Положение спасла Пенелопа.
— Я как раз собиралась представить тебе, мама, мистера Комптона. Но он во что бы то ни стало хотел взглянуть на мою комнату.
Покраснев до корней волос, Гарри начал раскланиваться и, отчаянно путаясь в словах, забормотал нечто довольно бессвязное. По правде говоря, он сейчас предпочел бы оказаться в дырявой лодке посреди Темзы…
— То есть… э-э-э… Добрый вечер, мэм… Я просто хотел взглянуть, понимаете?.. Здравствуйте!.. Гарри Комптон… Меня зовут Гарри Комптон… У вас очень милый дом… Я представитель торговой фирмы — рекламирую новую марку кукурузных хлопьев… Я познакомился с Пенни… то есть с мисс Лайтфизер… вашей дочерью, насколько я понимаю… в ресторане… уже довольно давно… Мы ездили в Доркинг… Прошу прощения… меня зовут Гарри Комптон…
Седая дама по-прежнему улыбалась.
— Значит, вы ухаживаете за Пенни?
— Простите?.. Что… Ничего подобного! То есть, с вашего разрешения — да!..
— Ну, разрешения надо спрашивать не у меня, а у нее… И вы хотели посмотреть, как Пенни живет? Это вполне естественно и доказывает ваши добрые намерения. Выпьете с нами чаю?
— Да, конечно, с удовольствием… Меня зовут…
— …Гарри Комптон, я уже знаю. Побудьте тут с Пенни, а я пойду заваривать чай.
Возвращаясь на метро в центр Лондона, Гарри все никак не мог успокоиться — уж слишком велико было разочарование. Сначала он даже подумал, уж не нарочно ли Пенни подстроила ловушку, надеясь таким образом вынудить его жениться, но, поразмыслив, признал, что девушка вовсе не пыталась заманить его в гости и это он сам почему-то вообразил, будто миссис Лайтфизер уже переселилась в мир иной. Нет, во всем виновата лишь невероятная наивность Пенни, ровно ничего не понявшей в маневрах своего воздыхателя. Да, не очень-то умна бедняжка Пенни, зато как хороша!.. По мере того как самолюбие успокаивалось, Комптон находил в девушке все больше достоинств и даже его неудача начинала казаться лишним доказательством того, что Пенелопа вполне заслуживает доверия. Непостижимо, где она только жила до сих пор, если все уродства капиталистического мира прошли мимо, нисколько не омрачив ее чистоты?
На Тоттенхем Корт-роуд Комптон вышел из метро и направился в Сохо, на Грик-стрит поговорить с Тер-Багдасарьяном. Навстречу то и дело попадались парочки, и Гарри, глядя на курящих и слишком громко смеющихся женщин, с нежностью вспоминал старомодную квартирку на Саус Гроув, где так заботливо культивировали исконно британские добродетели. Когда-нибудь Пенелопа станет примером для их общих советских друзей, ибо Комптон снова воспылал отвращением к капиталистическому обществу, которое в лице фирмы «Пирл и Клементин» так чудовищно несправедливо обошлось с той, кого Гарри уже считал своей подопечной. Вдвоем они возьмут сокрушительный реванш над существующим порядком вещей, при котором униженные и жалкие бедняки постоянно сталкиваются с непреодолимыми препятствиями. Да, они с Пенелопой докажут мистеру Мак-Миллану, что с его стороны было весьма опрометчиво не обратить на них должного внимания! Настанет день, когда вся Англия будет горько оплакивать совершенную ошибку, раскаиваясь, что не оценила по достоинству Гарри Комптона и Пенелопу Лайтфизер!
Ресторанчик Тер-Багдасарьяна специализировался на восточной кухне. Любители заранее заказывали столики, чтобы отведать барашка по-венгерски, мамалыги по-румынски, болгарской баницы, турецкой дауд-паши, греческих тарато, египетской мехаллабии или советского борща. Тер-Багдасарьян в широкой блузе и феске окидывал клиентов тяжелым взглядом, который многие дамы находили весьма многообещающим, хотя на самом деле армянин испытывал лишь глубокое презрение к этим эксплуататорам народа, чьи аппетиты ему приходилось удовлетворять, несмотря на все свое отвращение. Под набухшими веками мелькали кровавые видения — Тер-Багдасарьян представлял, как все эти люди, вытянув шеи, стоят перед ним на коленях, а он играючи рубит головы чуть заметным движением сабли, запивая каждую казнь хорошим глотком густого пелопоннесского вина, которое очень любил.
Армянин сразу заметил Гарри Комптона, но сделал вид, будто не выделяет его из числа прочих клиентов. Слегка поклонившись молодому человеку, он повел его к отдельному столику.
— Есть новости? — тихо спросил он, протягивая меню.
— И еще какие!
— После ужина зайдите ко мне домой. Ключ я положу в хлебную корзину. Подождите меня в гостиной. — И уже громче он добавил: — Я бы особенно посоветовал вашему вниманию, сэр, — если, конечно, вы его еще не пробовали, — афганское национальное блюдо китчири.
Дабы усыпить бдительность соседей, Комптон поддержал игру.
— Не то чтобы я пытался выведывать секреты вашей кухни, но все же из чего вы делаете это кит… китпи…
— Китчири, сэр! Это рисово-маисовая каша на кислом молоке. Подавая на стол, блюдо заливают очень ароматным соусом.
Привычный к вареной картошке, пирожкам, приготовленным на говяжьем жире, и сыру, всегда имеющему такой вид, будто его случайно забыл на тарелке какой-нибудь рассеянный штукатур, Комптон все же счел, что китчири — настоящая пища для дикарей. Однако пока СССР требует от своих сторонников только таких жертв, им, право же, нечего особенно роптать. Тем не менее при всей жажде самопожертвования (хоть и весьма непостоянной — что верно, то верно), поднеся к губам первую ложку китчири, Гарри Комптон горько пожалел о своем ресторанчике на Стекли-стрит, не говоря уж о том, что Элинор, несмотря на свое физическое несовершенство, все же выглядела гораздо привлекательнее Тер-Багдасарьяна.
У армянина не было жены, во всяком случае — в Лондоне. Возможно, супруга терпеливо ждала его на родине, но так это или не так — знал один Багдасарьян. Сам он, однако, никогда о себе не рассказывал и не терпел ни малейших расспросов о личной жизни. Открыв дверь в жилище армянина, Гарри чуть не задохнулся — в нос сразу шибанул мощный запах перца и чего-то сладкого. Подумав, какой дьявольской кухней, должно быть, тешит себя его коллега по шпионажу, Комптон невольно вздрогнул. В гостиной, где устроился Гарри, тоже стоял на редкость тяжелый дух — смесь восточного табака и испарений каких-то масел. Молодой человек счел это отвратительным. Меблировку составлял диван, на котором, надо думать, нередко возлежал хозяин дома, разнообразные пуфы, ковры и множество подушек всевозможных размеров. Взгляд притягивали блестящие медные подносы: на одном стоял кофейный прибор, на другим — наргиле, на третьем — горшки с розовым вареньем. Медь тускло поблескивала в сумраке, разбрасывая по неопрятной комнате золотистые блики. Тер-Багдасарьян не заставил гостя томиться ожиданием. Очень скоро он вошел в гостиную, и к прочим удушающим ароматам добавился резкий запах прогорклого сала. Это совсем доконало Гарри.
— Немного ракии?
И, не дожидаясь ответа, армянин достал бутылку и бокалы, потом, чокнувшись с молодым человеком, удобно устроился на диване, среди подушек. Закурив наргиле и выпустив первый клуб дыма, он с довольным видом проговорил:
— Выкладывайте, товарищ, я вас слушаю!
Комптон рассказал, какая неудача постигла его в доме сэра Реджинальда Демфри и как он столкнулся со свирепым драконом в обличье кухарки Маргарет Мод Смит. Поведал он и о глубоком унынии, охватившем его после провала, так что сперва он было собрался идти к Тер-Багдасарьяну и отказаться от миссии, выполнить которую явно не в силах.
Наконец Гарри добрался до встречи с Пенелопой и живописал девушку в самых ярких тонах. Не забыл он рассказать и о происшествии в Доркинге, и о том, с каким радостным волнением узнал, что леди Демфри — клиентка Пенелопы, а последняя — член коммунистической партии. В заключение молодой человек признался, что, не отделайся он от такого буржуазного предрассудка, как вера в потусторонние силы, непременно поставил бы в церкви свечку за столь счастливый поворот событий, поскольку теперь благодаря Пенелопе похищение досье «Лавина» снова представляется возможным.
Армянин слушал не перебивая и все это время курил наргиле так невозмутимо, что клубы дыма выбивались изо рта с величайшей размеренностью — Гарри ни разу не заметил, что Тер-Багдасарьян сбился с ритма. Когда молодой человек наконец умолк, армянин вытащил изо рта мундштук.
— Короче, вы втюрились в эту молодую особу?
— Да.
— Вы совершили ошибку, товарищ.
Комптон сразу ощетинился:
— Это еще почему?
— Потому что в нашем ремесле слабость к женщинам — ужасный порок. Рано или поздно самого лучшего шпиона губит именно женщина.
Гарри презрительно расхохотался, желая немедленно дать понять хозяину дома, что в подобных вопросах не ему давать советы такому знатоку.
— Пенелопа никогда бы не…
Но Тер-Багдасарьян бесцеремонно его перебил:
— У каждого из них была своя Пенелопа!
С этой минуты Комптон по-настоящему возненавидел армянина, но тот, не обращая ни малейшего внимания на реакцию собеседника, продолжал:
— Если вы точно описали мне все происшедшее, товарищ, я вынужден с огорчением заметить, что ваша Пенелопа — просто идиотка!
— Но она очаровательна!
— Что ж, значит, очаровательная идиотка!
— Ну и что? Насколько мне известно, женщине совсем не обязательно блистать умом, верно?
— Согласен… при условии, что они действительно глупы, а не только делают вид…
— На что это вы намекаете?
— Да на то, что вся эта история мне очень и очень не нравится, товарищ!
— Почему?
— Причин — куча… Я не люблю чудеса… Почти всегда это ловушки. Судите сами. Откуда ни возьмись в самый ответственный момент появляется девица и тут же принимает ваши ухаживания. При этом она несусветно глупа и, как нарочно, работает именно в доме, который нас интересует. И еще более невероятное совпадение — ваша пассия оказывается членом партии! Нет, откровенно говоря, товарищ, мне это решительно не по нутру…
— Пенелопа не умеет притворяться!
— Вот это-то мне бы очень хотелось проверить!
— Хотите, я ее к вам приведу?
— Не раньше чем я сам скажу… Дайте-ка мне ее адрес и место работы. Что касается партии, то я свяжусь с ответственным за прием новых членов.
Багдасарьян тщательно записал все сведения.
— Ладно. Надеюсь, вы ей ни слова не сказали о своей миссии?
Гарри снисходительно пожал плечами:
— Можете не сомневаться, нам было о чем поговорить, не касаясь международной политики!
— Отлично. Я позвоню вам в понедельник, часов в одиннадцать. Сидите в это время дома и ждите звонка. А до тех пор — отдыхайте или флиртуйте — мне все равно. Но никаких действий по собственной инициативе! Ясно?
Стараясь загладить дурное впечатление, произведенное, как думал Гарри, его поздним визитом на миссис Лайтфизер, а также в благодарность за чай он приехал к обеим дамам довольно рано и предложил совершить небольшую прогулку втроем. Приглашение было принято с радостью. Они отправились в Хэнли и пообедали на террасе, нависавшей над самой водой. Тая от блаженства, Гарри взирал на Пенелопу и ее мать, все более убеждаясь, что в недалеком будущем они втроем могли бы явить собой классический образец семейного счастья. Молодой человек с величайшим простодушием погружался в эти мирные грезы, как вдруг ему пришло в голову, что он мечтает о буржуазном счастье и тем самым невольно предает идеальный образ «homo soveticus», раз и навсегда взятый за образец, хотя и не виденный воочию. Последнее соображение Комптон, впрочем, отвергал с презрительным смехом, говоря про себя, что христиане тоже никогда не видели Христа, но это не мешает многим из них жить согласно заповеданным им правилам.
На сем Комптон прекратил философствовать. Во-первых, потому что это мешало с должным вниманием ухаживать за дамами, а во-вторых, он не был уверен, что, признав существование Христа, не впал в какой-нибудь «безродный уклонизм». Эпитет «безродный» невольно напомнил Гарри о Тер-Багдасарьяне, которого молодой человек считал самым отвратительным типом, какой только попадался ему в жизни, но Комптон от всего сердца верил, что подобный субъект никак не может походить на идеального советского человека, чей образ запечатлелся в его душе.
В тот день миссис Лайтфизер произвела на молодого человека впечатление замечательной женщины, а Пенелопа, несмотря на ее идиотское хихиканье и порой совершенно ошарашивающие замечания, все больше казалась Гарри самой очаровательной девушкой, на которой здравый умом и телом мужчина может мечтать жениться. Расстались они так дружески, что миссис Лайтфизер предложила Гарри считать их дом своим собственным и попросила разрешения называть его просто по имени. А Пенелопа согласилась завтра поужинать вместе, поскольку за ленчем они никак не смогут увидеться — девушка весь день проработает у леди Демфри.
Даже познакомившись с Пенелопой, Тер-Багдасарьян ни за что не поддался бы ее чарам — армянин презирал женщин, к какой бы нации они ни принадлежали. Он считал их низшими существами, к тому же особенно опасными во всем, что касается социалистического пути развития человечества, ибо женщина слишком привязана к материальным благам и является на свет со множеством всякого рода комплексов, отвращающих ее от эволюции в сторону коммунального бытия. Однако ресторатор из Сохо обладал богатым жизненным опытом и отлично понимал, что все его предупреждения нисколько не убедят Гарри Комптона. А потому он решил лично провести тщательное расследование.
Для начала Тер-Багдасарьян отправился на Саус Гроув и, выдав себя за полицейского, сообщил консьержке, что пришел к миссис и мисс Лайтфизер. Ему якобы требовалось свидетельство последней насчет одного небольшого происшествия, имевшего место в субботу. Женщина оказалась на редкость разговорчивой и тут же рассыпалась в комплиментах обеим дамам. По ее словам выходило, что во всем Соединенном Королевстве не найти более достойных особ, чем миссис Лайтфизер и ее дочь.
— Вот с кого всем надо брать пример! Правда, мисс Пенелопа, возможно, не вполне… По крайней мере, для своих двадцати трех лет она кажется не совсем… Короче, господин инспектор, вероятно, и так понял, что я имею в виду?
Но армянин решил прикинуться дурачком.
— Честно говоря, нет… Уж не хотите ли вы намекнуть, миссис…
— Беннет.
— …миссис Беннет, что у мисс Лайтфизер, — тут он умело понизил голос, — какие-то порочные наклонности?
— О нет, какие там порочные наклонности! Бедная, милая девочка! Нет, господин инспектор, просто создается впечатление… Заметьте, господин инспектор, я говорю только о впечатлении… что ум ее развился не столь полно, как должен бы в таком возрасте… и взрослая девушка так и осталась совершеннейшим ребенком в умственном отношении… Правда, это ничуть не мешает мисс Пенелопе в работе. Я даже слыхала, что хозяева ее очень ценят. Тем не менее для миссис Лайтфизер это, наверное, тяжкая забота… И потом она, конечно, не может не думать, что произойдет, когда дочь останется одна… Ведь бедняжка мисс Пенелопа верит всякому слову и, стоит ее ласково попросить, сделает что угодно, даже не заподозрив ничего худого… Вы ведь понимаете, не правда ли?
Поднимаясь по лестнице в квартиру миссис Лайтфизер, армянин вынужден был признать, что первое впечатление довольно благоприятно и, в конце концов, учитывая невероятное везение новичков, возможно, Комптону и впрямь посчастливилось поймать редкую птицу. Особенно Тер-Багдасарьяну понравились слова миссис Беннет о том, что Пенелопа способна на что угодно, если ее ласково попросить, и не станет искать дурного умысла… Может, она согласится стащить досье «Лавина»? Чем черт не шутит…
Узнав, что посетитель из полиции и зачем он пришел, миссис Лайтфизер, к величайшему удивлению мнимого инспектора, разразилась слезами.
— Так я и думала, что рано или поздно это случится, — жалобно причитала она, провожая Тер-Багдасарьяна в гостиную. — Но, клянусь вам, господин инспектор, дочка сделала это без всякого злого умысла… Да бедная девочка и вообще не способна ни на какое зло… Просто послушалась какую-то подружку, которая заговорила об этом как раз тогда, когда с Пенелопой поступили не очень хорошо. Моя дочь осталась таким ребенком! А потому болезненнее, чем другие, воспринимает всякую несправедливость. Вот ее и уговорили записаться в коммунистическую партию. Когда она мне об этом сказала, господин инспектор, я как раз сидела там, где сейчас вы, — под фотографией моего дорогого мужа, погибшего под Дюнкерком… Так вот, меня это совершенно потрясло… даже и передать не могу, до какой степени! Мне показалось, что все Лайтфизеры, жившие в Англии со времен Ричарда Львиное Сердце, обесчещены… Если бы я только знала, как это сделать, непременно пошла бы к этим людям и заставила вычеркнуть мою дочь из списков… Знаете, она ни разу не ходила ни на одно их собрание… Так неужели вы все-таки посадите ее в тюрьму?
Глядя на это жалкое порождение капиталистического мира, Тер-Багдасарьян чувствовал, что его сердце переполняет величайшее презрение. Вот каковы те трусливые рабы, на чьих хребтах акулы-финансисты и бизнесмены сколачивают чудовищные состояния! Нет, в СССР таких точно не встретишь! Там всяк волен поступать как считает нужным, если, конечно, он не враг народа, в каковом случае, само собой, приходится лишать его возможности чинить вред священному делу социализма или подвергать полному перевоспитанию. И это, разумеется, вполне оправдывает помещение подобных особей в трудовые лагеря (для их же блага), тем более что суровая природа Магадана и Воркуты очень способствуют осознанию великой цели, стоящей перед всем обществом.
Садясь в метро на Кентиш Таун, армянин уже почти не сомневался, что имеет дело с двумя первостатейными дурами, с чьей помощью он, возможно, сумеет выполнить задание шефа. Однако для очистки совести он все-таки решил съездить на Монтегью-стрит к «Пирл и Клементин». Сам не зная почему, он заявил, что хочет побеседовать именно с последней.
Обнаружив, что «Клементин» вовсе не женщина, а сорокалетний бородач, которого визит полицейского явно поверг в состояние крайнего нервного напряжения, Тер-Багдасарьян испытал что-то вроде легкого шока. Когда же выяснилось, что «инспектора» интересует мисс Лайтфизер, Клементин в свою очередь не смог скрыть удивления.
— Пенелопа Лайтфизер, инспектор? Но это самая тихая, доброжелательная, услужливая и воспитанная из всех моих служащих! Впрочем, не будь это так, неужели, вы думаете, я посылал бы ее на дом к особам высшего света, которых имею честь одевать?
— Не сомневаюсь, сэр… Но речь идет лишь о небольшом, чисто конфиденциальном расследовании… по просьбе ее матери, написавшей в наше министерство. Миссис Лайтфизер хочет быть уверенной в безупречном поведении своей дочери.
— В таком случае, инспектор, мы с моим компаньоном готовы выступить гарантами исключительного благонравия мисс Лайтфизер. Тем более что большинство наших клиенток — истинные леди, инспектор! — настаивают, чтобы именно мисс Пенелопа приезжала к ним домой подгонять готовую вещь по фигуре. Я полагаю, это достаточно солидная гарантия, не так ли?
— Бесспорно, сэр, и я искренне благодарю вас. Ах да, я слышал, будто мисс Лайтфизер не совсем… как бы это сказать… Короче говоря, правда ли, что она… несколько инфантильна?
Клементин снисходительно улыбнулся.
— Наша Пенелопа и в самом деле звезд с неба не хватает, но это же не преступление, верно? И потом умные люди слишком часто отравляют нам жизнь, чтобы грустить из-за того, что не все на них похожи!
Покинув Монтегью-стрит, Тер-Багдасарьян позвонил Комптону и приказал немедленно явиться в бар «Клен и фонарь», расположенный на Босуэл-стрит, всего в двух шагах от его дома.
Гарри слушал армянина, потягивая джин-фиц[28].
— Вы были правы, товарищ… похоже, вам и в самом деле удалось откопать клад. Все сходятся во мнении, что Пенелопа несколько отстала в развитии и при желании ее можно подбить на что угодно.
Молодой человек покраснел — он явно думал не о политике.
— Стало быть, колебаться нечего… Сегодня же вечером приведите ее ко мне в ресторан. Вы нас познакомите… Потом я приглашу вас в гости выпить ракии и расскажу ей какую-нибудь байку (за это время я придумаю историю потрогательнее). Слушайте хорошенько: надо непременно добиться, чтобы эта девчонка выяснила, где Демфри хранит досье «Лавина». Если у нее это получится, попросим потихоньку стащить досье… а потом сообщим о ней в полицию.
— Что?!
— Успокойтесь! Когда Ярд обо всем узнает, мы уже будем в Москве!
— Но… как же Пенелопа? Что сделают с ней?
— Понятия не имею, да и плевать… Это ограниченная маленькая капиталистка, набитая предрассудками и неисправимая. Именем Советского Союза я запрещаю вам в нее влюбляться! Если хотите сделать ее своей любовницей и малость поразвлечься — ваше дело, но не более того. Иначе нам придется считать неисправимым и вас тоже… и предоставить заботу о вашем будущем Скотленд-Ярду. До вечера, товарищ!
Сидя за пятым джин-фицем, Гарри все пытался внушить себе, что никакие личные чувства ничего не значат по сравнению со всемирной победой коммунизма, но все попытки оставались тщетными, поскольку молодому человеку явно не хватало внутренней убежденности. Уготованная Пенелопе судьба приводила его в негодование. Воспользоваться нежными чувствами девушки к нему, Гарри, чтобы отправить ее до конца дней в тюрьму, — может, и редкостно ловкий ход с марксистско-ленинской точки зрения, но с обычной человеческой — гнуснейшая подлость. Меж тем Петр Сергеевич Милукин, он же Гарри Комптон, еще недостаточно пропитался доктриной, чтобы не отдавать себе в этом отчета. На шестом джин-фице он решил порвать с Багдасарьяном и бежать с Пенелопой от возмездия советской разведки. Однако подсчитав, сколько он должен бармену, Комптон сообразил, что денег у него практически не остается, профессии — никакой, а следовательно, далеко не убежишь. Тогда он смирился с необходимостью принести Пенелопу в жертву на алтарь пролетарского рая и в утешение заказал седьмой джин-фиц, после чего ход его мыслей снова изменился.
Вернувшись к себе, Гарри сразу упал на кровать и погрузился в сон, благодаря джин-фицу исполненный самых утешительных видений. Тер-Багдасарьян, немедленно превратившийся в принца из «Тысячи и одной ночи», признался, что просто хотел испытать его и, раз уж его страсть к Пенелопе так сильна (во сне молодой человек совершенно запамятовал, что собирался пожертвовать мисс Лайтфизер), он сам обвенчает их в Самарканде в присутствии Хрущева, Титова и Гагарина — мистер Мак-Миллан извинился, что не сможет приехать. В знак общего признания заслуг Петра Сергеевича Милукина, или Гарри Комптона, Англия дарует ему отпущение грехов, а Советский Союз награждает званием Героя. Все это происходит на глазах умиленной матушки Гарри, ставшей домоправительницей на даче Хрущева, и гордого сыном папеньки, довольно неожиданно превратившегося в митрополита Московского. А миссис Лайтфизер с зонтиком в руке дирижирует балетом, устроенным звездами Большого в честь Пенелопы и Гарри.
Узнав о намерении мужа устроить торжество, леди Демфри позвонила в «Пирл и Клементин» и попросила прислать на выбор несколько готовых вечерних туалетов. Они договорились также, что мисс Лайтфизер приедет на Де Вере Гарденс и подгонит по фигуре выбранное Барбарой платье. Итак, в девять часов утра как всегда улыбающаяся Пенелопа переступила порог особняка, Розмери Крэпет проводила ее в малую гостиную, и почти тотчас же туда явилась леди Демфри. В час дня обеим дамам подали ленч, и Барбара, расспрашивая Пенелопу о житье-бытье, в конце концов вынудила ее поведать о субботних приключениях. Девушка пропела настоящий панегирик Гарри Комптону, так что слушавшая ее с большим интересом леди Демфри вконец растрогалась и заявила, что с удовольствием познакомилась бы с молодым человеком, которого мисс Лайтфизер живописует столь необычными красками.
В четыре часа, когда обе дамы все еще занимались кройкой, шитьем и примерками, Розмери доложила о Дороти Фаррингтон. Леди Демфри, мгновенно утратив хорошее настроение, отправилась встречать супругу второго помощника своего мужа. Правда, она сама вызвала Дороти, намереваясь поручить ей на предстоящем рауте довольно незначительную роль, — таким образом Барбара убивала сразу двух зайцев: во-первых, согласившись, Дороти и в самом деле оказала бы ей услугу, а во-вторых, из ближайшего окружения выпадала особа, которую Барбара считала слишком незначительной и к тому же опасной из-за ее свежести и жизнерадостного нрава.
— Милая Дороти, вы знаете, как я к вам привязана…
— Знаю и благодарю вас за это, леди Демфри.
— Реджинальд никому так не доверяет, как вашему мужу… Короче говоря, вы для нас больше чем друзья… мы считаем вас почти родней, а потому нисколько не сомневаемся, что вы всегда готовы прийти на помощь…
— И вы совершенно правы, леди Демфри!
— Не так ли? Вот поэтому-то я и подумала, что вы не откажетесь в среду вечером, во время приема, одним из лучших украшений которого вы, несомненно, станете, моя дорогая, немного приглядывать за пальто… Я решила устроить раздевалку в зеленой комнате. Разумеется, речь идет вовсе не о том, чтобы превратить вас в гердеробщицу…
— О, разумеется! — повторила уязвленная Дороти, и прозвучавшая в ее голосе горечь весьма порадовала леди Демфри.
— Нет, я прошу вас лишь поглядывать время от времени, все ли в порядке, и очень рада, что вы согласны. Впрочем, я в вас никогда не сомневалась. Такие подруги, как мы, должны помогать друг другу. А теперь — не хотите ли посмотреть на мое новое платье? Мисс Лайтфизер его как раз заканчивает, и мы будем рады выслушать ваше мнение.
Кипя от обиды, Дороти Фаррингтон пошла за хозяйкой дома. Сейчас она мечтала только об одном — чтобы леди Демфри хватил удар и она сию секунду упала мертвой!
Марджори Рутланд явилась на Де Вере Гарденс точно в назначенное время, и хозяйка дома в очередной раз оценила ее такт.
— Вы намного моложе меня, Марджори, — проговорила Барбара, оставшись с гостьей наедине.
— По виду никогда не скажешь, леди Демфри!
— Какая ерунда! Вы знаете, как я вас люблю, Марджори, и какую симпатию питаю к вашему мужу Герберту…
— Поверьте, мы тоже искренне к вам привязаны, леди Демфри.
— Не сомневаюсь, Марджори. Вот эта-то взаимная симпатия и подсказала мне мысль позвать вас и предложить на выбор любое из моих вечерних платьев.
— Но, леди Демфри…
— Между нами ложный стыд неуместен, Марджори. Мне известно о ваших затруднениях, а я очень хочу, чтобы в среду на приеме вы заняли подобающее вам место. И ни слова больше — а то рассержусь!
Леди Демфри, Марджори Рутланд, Дороти Фаррингтон и Пенелопа Лайтфизер пили чай. За столом прислуживала Розмери Крэпет. Все слушали рассказ Барбары о том, как ее взволновала нежная забота мужа и его желание торжественно отметить тридцатую годовщину их свадьбы.
— Желаю каждой из вас в свое время испытать подобное удовлетворение, — проникновенно заявила леди Демфри, завершая повествование.
Растроганная Розмери едва не уронила слезу в блюдо с ячменными лепешками, которые она передавала Дороти Фаррингтон. Зато последняя, все еще переживая, что ей придется изображать гардеробщицу, не удержалась от язвительного замечания:
— Даже действуя из лучших побуждений, мужчины всегда остаются эгоистами и пекутся в первую очередь о собственных интересах. Мне бы не хотелось разочаровывать вас, леди Демфри, но, собираясь отпраздновать годовщину вашего союза, сэр Реджинальд думал не только о вас, но и о себе, и… кто знает, возможно, в большей степени именно о себе…
В тот же миг Барбара по-настоящему возненавидела миссис Фаррингтон и дала себе клятву отомстить всеми доступными ей средствами. Вне себя от досады и думая лишь о том, как бы доказать собственную правоту, Барбара Демфри воскликнула:
— Значит, по-вашему, сменив шифр домашнего сейфа и запечатав его моим именем, сэр Реджинальд тоже думал исключительно о себе?
Марджори и Пенелопа задохнулись от восторга, Розмери застыла, по-дурацки открыв рот, но терзавший Дороти бес продолжал толкать ее к весьма прискорбным и предосудительным крайностям.
— Ну, в сейфах хранят всего-навсего деньги…
Барбара не могла стерпеть столь обидное для нее недоверие.
— Что ж, дорогая моя, вот тут-то вы и заблуждаетесь! Реджинальд сменил шифр сейфа как раз потому, что запер там сверхсекретное досье. И, нравится вам это или нет, но теперь мое имя охраняет тайну, от которой зависит судьба всего свободного мира!
Совершенно уничтоженная Дороти Фаррингтон умолкла, зато Барбара упивалась полным триумфом.
— Розмери, — сладко проговорила она, — налейте этим дамам еще немного чаю…
К половине шестого Гарри покинул Самарканд и, открыв глаза, снова оказался в Лондоне. Возвращение к действительности его немного разочаровало — на душе скребли кошки. Чтобы отделаться от угрызений совести, молодой человек решил напустить на себя крайний цинизм. В конце концов, говорил он себе, было бы непроходимой глупостью жертвовать собой ради этой Пенелопы, с которой я едва знаком. Однако ему так и не удалось настроиться соответствующим образом, а когда пришло время ехать за девушкой в Кенсингтон, по охватившим его радости и нетерпению молодой человек окончательно понял, насколько тщетны все его усилия.
Ровно в шесть часов вечера Гарри прогуливался по Де Вере Гарденс, ожидая, пока из особняка Демфри выйдет Пенелопа. Увидев его, девушка улыбнулась, и у Комптона сразу перехватило дыхание — если бы она только знала… Бок о бок они направились в сторону Челси. Пенелопа болтала о том о сем, рассказывала о чае у леди Демфри и о любезности горничной, обещавшей пустить ее на прием вместе с дополнительным персоналом. Прием, объяснила она, сэр Демфри устраивает по случаю тридцатой годовщины своей свадьбы. Комптон навострил уши — уж не вырисовывается ли тут чудесная возможность проникнуть в особняк Демфри? Он лицемерно вздохнул:
— Везет вам, Пенелопа… Вот мне ни разу не удалось даже войти в такой шикарный дом…
Пенелопа сразу расстроилась.
— О, Гарри… Я спрошу Розмери, нельзя ли мне взять вас с собой… я… я… скажу ей, что вы мой близкий друг… мой жених…
— Но я очень надеюсь и в самом деле им стать, дорогая!
— С ума сойти, как мы спешим, правда?
— Куда?
И снова в безмятежности лондонского вечера послышался глуповатый смешок Пенелопы.
— Ну и забавный же вы парень, Гарри!.. Позавчера мы впервые заговорили друг с другом, а сегодня вы уже хотите быть моим женихом!
Да, обманывать это несчастное дитя — просто грешно!..
— А что вы скажете, Пенелопа, если я предложу вам поужинать у одного моего друга? Он держит ресторанчик в Сохо…
— Я, конечно, скажу «да», но мама…
— А может, вы ей позвоните и попросите разрешения?
— Вот здорово!
Немного поколебавшись, миссис Лайтфизер дала согласие, но заявила, что поручает дочь чести Гарри Комптона, которому всецело доверяет. Молодой человек на другом конце провода густо покраснел, испытывая к себе все большее отвращение. То, что он делает, по-настоящему мерзко! А что станется с милейшей старушкой миссис Лайтфизер, когда ее дочь пожизненно упрячут в тюрьму?
Тер-Багдасарьян встретил Пенелопу по-отечески ласково, но это не помешало Гарри счесть, что он поразительно напоминает сказочного людоеда. Армянин настоял на том, что сам угостит их ужином, и предложил молодым людям такие пряные блюда, что их пришлось хорошенько сдабривать пелопоннесским вином. Попробовав его, мисс Лайтфизер сначала поморщилась, но быстро оценила напиток.
После ужина Комптон повел доверчивую Пенелопу в обиталище господина Багдасарьяна. Сие странное жилище не только не удивило барышню, но, напротив, привело в восторг. Она трогала подушки, рассматривала медные подносы, и в душном полумраке гостиной то и дело слышался дребезжащий смешок. Гарри хотелось плакать.
После кофе и ракии Тер-Багдасарьян счел, что, судя по зрачкам, Пенелопа достигла нужного уровня восприятия и благодаря природной глупости готова поверить самым невероятным россказням. Он положил огромную лапищу на пальчики мисс, слегка потерявшейся в тумане от столь же различных, сколь и обильных возлияний, и скорее пророкотал, чем проговорил:
— Мисс Лайтфизер, с тех пор как познакомился с вами, я все больше верю в небесную благодать.
Немного смущенная Пенелопа ответила лишь глупым хихиканьем, и Гарри стиснул зубы, боясь вскрикнуть от нервного напряжения.
— Представьте себе, когда Гарри, которого я люблю, как родного сына, потому что мы с его отцом были почти братьями… так вот, когда он рассказал мне о вас, я сначала не обратил особого внимания…
— А из какой страны вы родом, мистер Багдасарьян?
— Из какой… Из Армении, дитя мое.
— Вам здорово повезло!.. Мне бы так хотелось побывать в Южной Америке!
Мужчины растерянно переглянулись.
— В вашей стране есть гаучо, мистер Багдасарьян?
Ресторатор начал потихоньку терять терпение.
— Нет, мисс, нет… В Армении нет никаких гаучо, и она вовсе не в Южной Америке!
— Вы уверены?
— Уве…
Тер-Багдасарьян попытался восстановить утраченное душевное равновесие, кляня про себя капиталистический режим, дающий детям подобное образование. Не подозревая о том, что творится в голове у хозяина дома, Пенелопа кокетливо погрозила ему пальчиком.
— Уж не разыгрываете ли вы меня, мистер Багдасарьян? Потому что если Армения не в Южной Америке, то где же ей быть?
— Где? Да в Малой Азии, мисс, или на Ближнем Востоке, если вам так больше нравится. Во всяком случае, частично…
— На Ближнем Востоке? Значит, у вас есть гарем, мистер Багдасарьян?
Армянин издал что-то вроде приглушенного рычания, вскочил и бросился на кухню. Там, подставив голову под кран с холодной водой, он закрыл глаза и прочел наизусть первую главу «Детской болезни левизны в коммунизме». Немного успокоившись, он вернулся в гостиную.
— Если хотите, мисс, мы поговорим о географии как-нибудь в другой раз. А пока я хотел бы рассказать вам об очень, очень большой услуге, которую вы можете оказать Гарри… Эта услуга навсегда приковала бы его к вам узами благодарности, даже если бы наш молодой человек не испытывал к вам тех нежных чувств, о которых он мне поведал… Я думаю, не стоит углубляться в эту тему, вы и сами все знаете, мисс Лайтфизер…
Пенелопа снова хихикнула, и Тер-Багдасарьян, превозмогая искушение ее стукнуть, сжал кулаки.
— Представьте себе, мисс, в жизни Гарри есть одна тайна… Он не решился признаться, опасаясь, что это вас оттолкнет. Дело в том, что его отец сидел в тюрьме…
Мисс Лайтфизер тихонько вскрикнула от ужаса и удивления. Комптон хотел было возмутиться, но суровый взгляд Багдасарьяна отбил у него всякую охоту спорить.
— Без вины, мисс… даю слово… Однако, судя по тому, что мне рассказывал Гарри, вы тоже, мисс, стали жертвой вопиющей несправедливости?
— О да! У «Пирл и Клементин»! Представьте себе, Вирджини Максвелл…
— Знаю, мисс, знаю, но не будем смешивать две разных истории, иначе мы совсем запутаемся! Так вот, вернемся к отцу Гарри… У одного человека есть доказательство его невиновности, но он не хочет представить бумаги суду, потому что боится повредить могущественным людям… Но Гарри считает необходимым обелить имя отца… Это ведь естественно, не так ли?
— Конечно… И я убеждена, что он своего добьется!
— Если вы ему поможете, мисс, — непременно!
— Я? Но что…
— Бумага, где черным по белому написано, что отец Гарри невиновен… Гарри поклялся во что бы то ни стало отобрать бумагу у того, кто прячет ее, не имя на это никакого права…
— Правильно!
— Я счастлив видеть, мисс, что Гарри не ошибся и вы действительно благородная девушка! Позвольте мне поблагодарить вас от имени моего друга Комптона, чья жена умерла с горя, не имея возможности передать единственному чаду незапятнанное имя…
— Не надо, мистер Багдасарьян… Я чувствую, что сейчас заплачу!
— Нет, о нет! Прошу вас! Человек, у которого хранится бумага, нужная нам, чтобы восстановить честь Гарри, — это сэр Реджинальд Демфри.
— Тот самый, на чью жену я сейчас работаю?
— Совершенно верно!
Комптон счел, что Тер-Багдасарьян явно перебарщивает. Никогда Пенни не поверит в такую нелепую историю! Должно быть, подобные сомнения терзали и армянина, ибо он не отводил глаз от мисс Лайтфизер, мучительно раздумывая, как она отреагирует. Но девушка ограничилась лишь одним-единственным изумленным возгласом:
— Бывают же такие совпадения!
Мужчины отозвались таким вздохом, что Пенелопа явственно ощутила дуновение ветра и решила, что по квартире Багдасарьяна гуляют сквозняки. Армянин взял мисс Лайтфизер за руку и наклонился, видимо желая говорить как можно убедительнее.
— Вам достаточно будет осторожно понаблюдать за сэром Демфри и попытаться угадать, где он хранит важные бумаги…
Пенелопа опять хихикнула.
— Да в сейфе же, конечно!
— Очень может быть, но самое сложное — узнать шифр…
— Но я его и так знаю!
— Что? — в один голос воскликнули Багдасарьян и Комптон.
Пенелопа во все глаза смотрела на мужчин, радуясь, что сумела их удивить.
— Это «Барбара», имя леди Демфри.
Армянин ушам своим не верил.
— Вы… вы уверены?
Мисс Лайтфизер объяснила, каким образом ей удалось узнать шифр сейфа, и Комптон решил, что само Небо на их стороне.
— Послезавтра вечером, когда у Демфри будет прием, я попытаюсь забрать бумагу, которая вас так интересует, — добавила девушка.
— Я думаю, лучше попытаться провести в дом Гарри и предоставить столь деликатную работу ему…
— Договорились! Я попрошу Розмери, горничную Демфри, помочь нам. Уверена, что ее это очень позабавит!
Тер-Багдасарьян бросил на Комптона полный отчаяния взгляд.
— Ни в коем случае! Наоборот, все это надо проделать как можно незаметнее, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Вы меня понимаете?
— Вроде бы да.
— Значит, мы можем положиться на вас?
— Я сделаю все, что смогу.
— От имени его матери — бедной святой женщины! — и его отца — нашего дорогого мученика! — я благодарю вас, мисс Лайтфизер… Гарри будет вам обязан больше чем жизнью! А теперь, мой мальчик, вот вам три фунта… Пойдите, потанцуйте немного со своей милой, а потом отвезите ее домой.
В предвкушении вечера, который благодаря неожиданной щедрости Тер-Багдасарьяна обещал пройти великолепно, Гарри Комптон пытался заглушить голос совести, все громче и настойчивее звучавший в его сердце. Ощущая тепло Пенелопы, доверчиво державшей его под руку, молодой человек очень хотел по крайней мере в ближайшие несколько часов не терзаться стыдом и забыть о преступлении, которое он должен был совершить против этой бесхитростной девушки, несмотря на то что она его любит (в этом Гарри не сомневался), а он любит ее. Да, Комптон мечтал лишь наслаждаться тем, что он молод, что рядом красивая девушка, а в кармане есть немного денег. Однако невзирая на это страстное желание повеселиться во что бы то ни стало, Гарри вряд ли добился бы успеха, знай он, что, как только они с Пенелопой свернули с Грик-стрит в сторону Сохо-сквер, от стены отделилась какая-то тень и скользнула следом. А уж если бы Гарри Комптону кто-нибудь поведал, что эта тень — не кто иной, как инспектор Эверетт Картрайт, можно поклясться, что страх мгновенно сменил бы его наигранную веселость.
По предложению Пенелопы они отправились на бал в «Веселого шотландца», дансинг на Кентиш Таун, где собирались в основном мелкие торговцы и служащие. Сначала Гарри скорчил гримасу, но вовремя вспомнил, что располагает всего тремя фунтами, а с такой суммой в кармане было бы довольно затруднительно пригласить Пенелопу в какой-нибудь ресторан Майфэйра пить шампанское.
Едва войдя в «Веселого шотландца», молодые люди еще раз позвонили миссис Лайтфизер узнать, не возражает ли она против того, чтобы они часок-другой потанцевали. Мать Пенелопы отнюдь не выразила восторга, но, как она сама заметила, девочка так мало отдыхает и развлекается, что ее невозможно не понять. Стало быть, миссис Лайтфизер санкционировала отступление от правил, при условии, что Гарри приведет Пенелопу домой не позже полуночи. Молодой человек обещал.
С первого же танца Комптон влюбился пуще прежнего. Как обидно жертвовать такой очаровательной девушкой! Лавируя между другими парочками и усердно избегая столкновений, Гарри мечтал, как он вырывает Пенелопу из когтей британской полиции, побеждает Интеллидженс Сервис, проводит за нос Адмиралтейство и высаживается в Москве с досье «Лавина» в одной руке и Пенелопой — в другой.
Как только молодые люди вернулись за свой столик, какой-то гигант пригласил Пенелопу на вальс. Немного поколебавшись, девушка, к величайшей досаде Гарри, дала согласие, и Комптон проводил ее ревнивым взглядом. Заметив, что танцор прижимает к себе Пенелопу недостойным цивилизованного человека образом и даже — какой скандал! — позволил себе опустить левую руку намного ниже талии, Гарри чуть не сорвался с места. Когда Пенелопа снова оказалась рядом, он не стал скрывать негодование:
— Этот тип вел себя совершенно недопустимо!
— Правда?
— Я запрещаю вам, Пенелопа, — слышите? — запрещаю вам танцевать с этой дурно воспитанной гориллой!
Несколько танцев они исполнили вместе, а потом колосс опять явился приглашать Пенелопу:
— Вы не хотите станцевать это ча-ча-ча, мисс?
— Да, но не с вами.
Задетый за живое парень выпрямился:
— А могу я узнать почему?
— Потому что мой друг считает вас дурно воспитанной гориллой! — объяснила Пенелопа, указывая пальцем на Гарри.
Девушка говорила довольно громко, так что ее прекрасно слышали за соседними столиками, и все разговоры мигом умолкли. Тот, кого сравнили с гориллой, с шумом набрав полную грудь воздуха, повернулся к Гарри:
— Значит, если я ее правильно понял, вы принимаете меня за большую обезьяну?
Комптон не мог отступить, особенно в присутствии любимой девушки, но с невольным почтением вспомнил о Тер-Багдасарьяне и его взгляде на женщин.
— Вот именно!
— Может быть, вы согласитесь выйти со мной на улицу и дать кое-какие дополнительные пояснения?
— Весьма охотно.
И Комптон, величественно повернувшись к Пенелопе, изрек:
— Подождите меня минутку, дорогая… я только отправлю этого субъекта в зоопарк, откуда он, по-видимому, сбежал!
Это было очень смело, но безрассудно. Через десять минут колосс снова подошел к Пенелопе:
— Если хотите, можете идти подбирать ошметки… в противном случае — за моим столиком есть свободное место.
Девушка встала.
— Прошу прощения, сэр… — робко проговорила она.
И, ухватив за горлышко пустую бутылку из-под шипучего вина, с размаху опустила ее на голову колосса. Тот без звука рухнул на пол. Тут же подошел официант и, с самым невозмутимым видом подхватив незадачливого ухажера под мышки, оттащил во дворик, где и положил рядом с Комптоном. Пенелопа немедленно начала приводить Гарри в чувство, а официант, на которого решительность мисс Лайтфизер произвела неизгладимое впечатление, помог ей дотащить молодого человека до такси, после чего Пенелопа и ее возлюбленный отправились на Саус Гроув.
Миссис Лайтфизер поблагодарила шофера, дотащившего Гарри до лестничной площадки, и принялась врачевать раны верного рыцаря своей дочки. Бровь рассечена, повреждена скула, из обеих ноздрей разбитого носа сочилась кровь, а один из нижних резцов исчез… Миссис Лайтфизер в свое время работала медсестрой, поэтому она быстро и умело обработала Гарри физиономию и дала выпить немного виски, но молодой человек окончательно пришел в себя, лишь почувствовав, что хозяйка дома (Пенелопа удалилась к себе в комнату) его раздевает. Оскорбленная стыдливость мигом привела Комптона в чувство.
— Миссис Лайтфизер… что… вы делаете?
— Вы же не собираетесь спать одетым, я полагаю?
— Где спать?
— В комнате моего покойного Эдварда… Теперь она стала комнатой для гостей… Вы наденете одну из его пижам — я их и теперь храню.
— Я… я не хотел бы вас стеснять…
— Надеюсь, вы не думаете, что я выпущу вас на улицу в таком состоянии?
— Вы очень любезны, миссис Лайтфизер, но… если вы не возражаете, я разденусь самостоятельно.
Когда Гарри улегся в кровать, на которой некогда спал отец Пенелопы, его охватила такая нежность, что даже боль отступила. В тот же миг дверь отворилась и в комнату вошла мисс Лайтфизер в домашнем халатике и с подносом в руках. Девушка заставила Комптона проглотить целый стакан отвара ромашки и две таблетки аспирина. Молодой человек сейчас заглотил бы что угодно и даже с признательностью вспомнил того жуткого типа — ведь именно благодаря полученной трепке он обрел возможность насладиться минутами такой домашней близости с Пенни.
— Дорогая, — проговорил он, допив лекарство, — у меня остались довольно смутные воспоминания… Мне показалось, будто там, во дворике, горилла лежал рядом со мной… Так это или нет?
— Да, верно… Официант вытащил парня на улицу, надеясь, что на воздухе тот скорее очухается. Он был в полной отключке.
— Но кто же его…
— Я.
— Вы?
— Да… Бутылкой, которую вы заказали, помните? Мне, наверное, не следовало так поступать, но… когда он пришел насмехаться… и потом на какое-то мгновение мне показалось, что этот тип вас убил… Ну, я и схватила бутылку.
Гарри пришел в такое восхищение, что приподнялся и, забыв обо всех правилах британского хорошего тона, обхватил Пенелопу за талию, прижал к себе и с чувством расцеловал в обе щеки. Девушка, испуганно вскрикнув, отскочила.
— Мистер Комптон! Что с вами?
— Я вас люблю, Пенни!
— Это вовсе не причина…
Гарри, напротив, полагал, что причина превосходна, но не стал смущать это невинное дитя.
— Простите меня, Пенни, и дайте руку!
Девушка протянула руку, и Комптон тут же завладел ею.
— А теперь сядьте на стул рядом со мной.
Пенелопа выполнила и эту просьбу.
— Я так счастлив, Пенни…
Дурацкий смешок взмыл к потолку и долго еще вибрировал в комнате, но Гарри уже преисполнился решимости отныне считать его весьма обаятельным.
— Пенни, дорогая, вы потрясающая девушка!
Она снова фыркнула… можно подумать, и впрямь не умеет ничего другого… кроме как бить бутылки о черепа нахалов!
— Как вы думаете, Пенни, если однажды я попрошу вас стать моей женой, вы согласитесь?
— В тот день я и отвечу вам, Гарри…
Теперь молодой человек твердо знал, что не позволит Тер-Багдасарьяну играть жизнью этой девушки. Предать Великобританию — еще туда-сюда, но мисс Лайтфизер — никогда! И Комптон пообещал самому себе открыть Пенелопе красоты марксизма-ленинизма. Он не сомневался, что сумеет уговорить девушку порвать с капиталистическим миром и поехать вместе с ним вкушать радости пролетарского рая. Кроме того, он испытывал бешеное желание попробовать икру, при воспоминании о которой в глазах его отца всегда загорался огонек. А уж если в СССР не едят икру, то где же тогда?
Гарри Комптон открыл глаз (разумеется, тот, который ему не подбили вчера вечером), но, не узнав окружающей его обстановки, снова зажмурился. Однако это движение вызвало острую боль во втором глазу и, таким образом, молодой человек убедился, что больше не спит. В легком обалдении он приподнялся, сел на кровати и, узрев в зеркале свою распухшую физиономию, содрогнулся. Неужели это кошмарное видение — его собственная голова? Однако, осторожно ощупав лицо, он убедился, что никаких иллюзий на сей счет питать не следует. Лихо же обработала его та горилла на балу в Кентиш Таун! Из-за двери доносился звон кухонной посуды, а в комнату проникал аппетитный запах яичницы с беконом, от которого у человека, решившего отказаться от Англии, но никак не от ее традиционных завтраков, потекли слюнки.
Не подозревая, какой опасности подвергается его моральный настрой, Гарри осматривал обстановку, явно не менявшуюся со времен покойного Георга V. На стене — несколько сувениров с южных пляжей, в том числе из Брайтона — этой Мекки Соединенного Королевства и, бесспорно, самого «фотографируемого» города во всей Великобритании. Кроме того, молодой человек узрел довольно оригинальное пастельное изображение хризантем. На маленькой резной этажерке стояли два горшочка для крема и статуэтка королевы Виктории. На камине под стеклянным колпаком, защищавшим их от разрушительного воздействия времени, красовались, по всей видимости, очень старинные часы с британским львом, величественно положившим лапу на весь земной шар. Два кресла и столько же стульев — явно не чиппендейсловские, а подделка. Перед очагом — тканый экран с изображением каких-то негров, не нашедших общего языка с крокодилом. С фотографии как раз напротив кровати какой-то солдат сурово смотрел на Гарри Комптона. Однако вопреки собственному желанию молодой человек чувствовал себя как рыба в воде в этом строгом и удобном обрамлении, символизировавшем мирное течение жизни и череду поколений людей хоть и незаметных, но в самой этой непримечательности черпавших ощущение приятной защищенности.
Убаюканный теплом домашней атмосферы и еще не совсем пришедший в себя от полученных тумаков, Гарри все глубже соскальзывал в самый что ни на есть уклонистский буржуазный конформизм. Ах, как далеко он ушел от досье «Лавина», этот поклонник Пенелопы Лайтфизер! В полудреме он видел себя самого постаревшим на несколько лет, и если он оказался в постели один (а Гарри унаследовал от отца континентальную склонность к совместному супружескому ложу), то только потому, что его любящая жена Пенелопа уже встала готовить завтрак и будить детишек, чтобы они не опоздали в школу. Мальчика зовут Гарольд, а девочку — Петула, она очень похожа на мать и обещает вырасти почти такой же красивой. Накануне малыши слишком перевозбудились и их с трудом удалось отправить в постель. А все потому, что вчера после уроков им сообщили, что оба будут участвовать в рождественской пантомиме. Нежась в постели, Гарри думал, что непременно подарит Пенни платье, чтобы она пошла на праздник в обновке… Мало-помалу мечтатель снова погружался в сон, но не успел он заснуть окончательно, как вдруг из глубины подсознания раздался жуткий голос:
«Неужто это тебя, Петр Сергеевич Милукин, радует подобное будущее? И зачем же ты столько всего учил, если ведешь себя подобно колониалистам времен трансваальской войны? А знаешь ли ты, что на тебя устремлено око СССР? Что досье «Лавина» может стать пьедесталом, на котором тебе воздвигнется слава в веках? Да как ты смеешь предпочитать старые, капиталистические предрассудки, которые отвращают еще неразвитые умы от простых истин марксизма-ленинизма? Петр! Если ты чист душой и достоин, чтобы в один прекрасный день тебя перед всем Верховным Советом поцеловал в губы товарищ Хрущев или его преемник, немедленно плюнь на все, что тебя сейчас окружает, поскорее оденься и беги, ни с кем не попрощавшись! Ты ничем не обязан этим женщинам, благодаря одной из которых тебя чуть не прикончили! Помни, что обе они — рабыни эксплуататорского капиталистического режима! Спасайся, Петр!»
Гарри уже опустил одну ногу на пол, но в дверь постучали. Молодой человек поспешно юркнул под одеяло.
— Входите…
Миссис Лайтфизер посмотрела на него с материнской улыбкой.
— Ну, я вижу, вы снова приобрели человеческий вид.
Припомнив отражение в зеркале, Гарри решил, что у хозяйки дома, должно быть, весьма странные знакомые, если такое личико кажется ей нормальным.
— Удалось вам поспать?
— Да, миссис Лайтфизер, благодаря вам и… Пенелопе. Ее нет дома?
— Пенни уехала работать в Кенсингтон, но я обещала ей не отпускать вас до ее возвращения… Впрочем, уже больше десяти часов. Идите завтракать. Вы любите хорошо прожаренные яйца?
— Если можно…
Такая забота потрясла молодого человека до глубины души.
— Очень красивая комната, — заметил он, желая сделать приятное хозяйке дома (в конце концов, политические взгляды не мешают быть вежливым).
Но Гарри к тому же говорил совершенно искренне. Миссис Лайтфизер, сложив руки, села рядом.
— Да… это наша с Эдвардом комната… Я перебралась в другую, узнав о его смерти… Просто не могла жить здесь одна, понимаете?
Сентиментальный Комптон почувствовал комок в горле, а потому лишь кивнул в знак сочувствия.
— Знаете, мистер Комптон, мой муж был замечательным человеком, и я очень хотела бы, чтобы моя Пенелопа встретила такого же. Мистер Комптон…
— Да, миссис Лайтфизер?
— Вы любите мою Пенелопу?
— Думаю, что да, миссис Лайтфизер.
— До такой степени, что хотите жениться?
— Думаю, да, миссис Лайтфизер.
— Она хорошая девочка… К несчастью, она не… как бы это сказать?.. не слишком хитра… Вы понимаете, что я имею в виду?
— Очень хорошо понимаю, миссис Лайтфизер.
— И… вас это не смущает?
— Нисколько, миссис Лайтфизер.
— Мне многие и довольно часто говорили, что Пенелопа порой ведет себя как умственно отсталая, но я отказывалась верить до тех пор, пока она не записалась в коммунистическую партию…
Возмущение оказалось сильнее него, и Гарри не выдержал:
— Значит, вы думаете, что только полный идиот может вступить в коммунистическую партию? Так, миссис Лайтфизер?
Тон Комптона поразил старую даму.
— А вы разве не согласны со мной? — удивленно спросила она.
Гарри опустил голову и чуть слышно пробормотал «да», мысленно прося прощения за подобное ренегатство у духов Ленина, Маркса и прочих прародителей нынешних, прежних и будущих несгибаемых коммунистов.
В кабинете адмирала Норланда, где присутствовал также и сэр Реджинальд Демфри, инспектор Картрайт докладывал о результатах своего расследования:
— Разумеется, все, что я вам расскажу, строго конфиденциально… Малейшая нескромность может разрушить все наши планы.
Адмирал и сэр Реджинальд Демфри заверили, что на них вполне можно положиться.
— Мы знаем, что служащий советского посольства Баланьев часто встречается с хорошо известным нашим службам человеком — неким содержателем ресторанчика в Сохо. Это армянин с очень дурной репутацией. Мы подозреваем, что именно ему Баланьев поручает практическую сторону всех задуманных им преступлений. Фамилия ресторатора — Тер-Багдасарьян. Наиболее трудные операции всегда ведет Баланьев. Однако мы подумали, что он вряд ли доверит похищение досье «Лавина» уже известному нам агенту вроде Багдасарьяна и, скорее всего, попытается использовать темную лошадку. Поэтому мы стали следить за Баланьевым и Багдасарьяном. Слежка за первым не привела ни к чему. Должно быть, он догадывается о наблюдении и боится вывести нас к мозговому центру всей операции, тому, кто все решает, все организует и о ком нам до сих пор не удалось узнать ровно ничего.
Сэр Реджинальд Демфри испытывал столь глубокое доверие ко всем британским государственным институтам, что никак не мог спокойно допустить признания в собственном бессилии со стороны сотрудника Интеллидженс Сервис.
— Но как это может быть, мистер Картрайт?
— Это очень сильный противник, сэр. Зато с Багдасарьяном нам повезло гораздо больше. Однажды мы выследили его по дороге в Бристоль, откуда он вернулся в сопровождении молодого человека весьма приличного вида. Проведенное на месте расследование показало, что это британский гражданин, сын белорусского беженца, получившего у нас убежище. Поэтому молодого человека зовут Петр Сергеевич Милукин. Наши догадки окончательно подтвердились, когда Милукин поселился в Блумсбери и, использовав поддельные документы, стал называться Гарри Комптоном.
Адмирал стукнул по столу:
— Ничего не понимаю во всех этих маневрах! Почему вы не арестуете этого типа?
— Чтобы его не заменили кем-то, кого окажется труднее выследить. Честно говоря, мы очень рассчитываем, что этот дебютант, наделав ошибок, заставит раскрыться своих хозяев. А мы пока подождем. Кроме того, сведения о Комптоне, полученные из Бристоля, нас очень обнадежили. Судя по всему, это на редкость простодушный малый, которого втянули в авантюру в минуту раздражения и досады… Похоже, он не слишком серьезно воспринимает свою миссию, но бессознательно использует временные преимущества, которые ему предоставляют.
— А что навело вас на мысль, будто молодой человек несерьезно относится к возложенной на него задаче? — удивился сэр Реджинальд.
— Самое старое в мире доказательство: он влюблен, сэр!
— Правда?
— Да, и влюблен в девушку, которая пользуется отличной репутацией как в своем квартале, так и на работе… Это мисс Пенелопа Лайтфизер.
Демфри вздрогнул:
— Что вы сказали?
— Мисс Пенелопа Лайтфизер.
— Лайтфизер… кажется, я слышал эту фамилию…
— Конечно, сэр. Так зовут молодую особу, которая работает у вашей супруги.
— Вот оно что! Но тогда…
— О да, сэр… Наш Комптон, несомненно, любит мисс Лайтфизер — еще вчера вечером он полез из-за нее в драку, заранее зная, что будет избит. Однако поскольку Комптон водил девушку к Багдасарьяну, можно сделать вывод, что ее положение в вашем доме, сэр, не оставляет его равнодушным… Думаю, именно благодаря мисс Лайтфизер молодой человек надеется добраться до вашего сейфа.
Это утро, проведенное Гарри Комптоном в маленькой квартирке на Саус Гроув, было одним из самых приятных за все двадцать восемь лет его существования, и, когда вернулась Пенелопа, молодой человек счел вполне естественным разделить с дамами ленч. Миссис Лайтфизер слыла превосходной кулинаркой — то есть все тщательно варила и подавала к мясу и овощам ассортимент соусов, способный пробудить аппетит у самых угрюмых жителей Соединенного Королевства. После ленча Гарри попросил у миссис Лайтфизер разрешения поговорить с Пенелопой наедине. Получив согласие, девушка отвела воздыхателя в свою комнату, но позаботилась оставить дверь приоткрытой.
— Пенелопа, дорогая… надо…
— Нет, подождите! Сначала моя очередь! Я видела Розмери — она согласна встретить нас обоих завтра вечером и провести на прием к Демфри… Сколько же роскошных туалетов мы увидим! Вы довольны?
— Еще бы!.. Пенелопа, у меня произошел серьезный разговор с вашей матерью.
— С мамой? А о чем?
— Мы говорили о вас, Пенни. Я сказал, что люблю вас так, что готов жениться, если вы не против.
— О Гарри! Уж не просите ли вы случайно моей руки?
— Да, я и в самом деле прошу вашей руки, Пенни, но не случайно, а по зрелом размышлении.
— Вот уж не знаю, плакать или смеяться.
И то и другое было бы крайне неприятно, и Гарри попросил девушку не нервничать.
— Осторожно, Пенелопа!
— Осторожно… с чем?
— Я пока еще не просил вашей руки.
— Но я думала…
— Нет. Сначала надо прояснить несколько вопросов. Если мы станем мужем и женой, Пенелопа, согласны ли вы жить в России?
— У царя?
— Как это, у царя? Но, послушайте, там уже сорок пять лет нет никакого царя!
— Жаль…
— Почему?
— Из-за троек…
— Прошу вас, Пенелопа, давайте говорить серьезно! Вы знаете, что наш разговор может иметь неисчислимые последствия?
— Решительно, я чувствую, что сейчас заплачу…
— Сдержитесь, Пенелопа, сейчас не время!
— Вы думаете?
— Уверен!.. Но вы мне не ответили… Вы поедете со мной в Россию?
— Почему бы и нет? По-моему, путешествовать должно быть очень приятно…
— Ну а жить там все время?
— С вами и с мамой?
— Если ваша матушка согласится нас сопровождать, я с удовольствием увезу и ее.
— Тогда я согласна, Гарри.
— Только… есть одно условие… Сначала я должен забрать у сэра Демфри досье, касающееся моего отца.
— Мы его заберем!
— Дорогая! Верьте мне, и Англия горько пожалеет, что не оценила вас по достоинству!
— О!
Гарри пребывал в такой экзальтации, что не соображал толком, что говорит.
— Поймите меня, дорогая! Я презираю англичан, шотландцев и валлийцев! Это не их кровь, а кровь запорожских казаков течет в моих жилах!
Испуганная девушка, приоткрыв рот, наблюдала, как Комптон жестикулирует, раздумывая, уж не повредил ли колосс из дансинга ему мозги.
— Но, Гарри, я ведь англичанка…
— Выйдя за меня замуж, вы перестанете быть ею!
— Почему?
— Потом объясню!
— О Гарри, я больше ничего не понимаю, а в таких случаях я всегда плачу.
— Нет, Пенни, вам следовало бы петь и танцевать!
Теперь она уже не сомневалась, что молодой человек тронулся умом.
— Может, вам лучше снова лечь, Гарри?
Тошнотворный прагматизм! Все вдохновение Гарри мигом улетучилось.
— Что вы сказали?
— Вам надо лечь, мама поставит вам горчичник…
— Горчичник? Разве вулкану ставят горчичники?
— Какому вулкану?
— Мне!
— Господи! Вы принимаете себя за вулкан?
— Да, Пенелопа, я вулкан и пылаю из-за вас!
Перепуганная девушка отступила. Комптон, уже не владея собой, бросился ее целовать, но в ту же секунду его подсознание, вымуштрованное по всем правилам строжайшего пуританизма, возмутилось, и молодой человек так и застыл, обнимая воздух и не соображая толком, что делать. Сказывалось материнское воспитание. Но вдруг, словно негодуя, что в столь важный момент ее задвигают на второй план, кровь отца Петра Сергеевича Милукина дала о себе знать с неистовством, достойным героев Достоевского. Гарри бросился на колени перед своей милой и, обхватив ее ноги, начал рыдать, стонать и каяться с чисто славянским мазохизмом.
— Пенелопа Лайтфизер, я прошу у вас прощения… — Он не называл ее на «ты», поскольку в английском языке эта форма отсутствует, что несколько портит задушевность такого рода исповедей. — Я негодяй! Я злоупотребил вашим гостеприимством!.. Я обманул вашу мать, эту святую женщину!.. Обманул вас! Гоните меня отсюда пинками, и я буду счастливейшим из людей! Прикажите мне утопиться в Темзе, и я побегу туда, благословляя ваше имя! Пенелопа, сам ад еще не порождал более гнусного чудовища, чем я!
Зарывшись лицом в юбку девушки, Гарри рыдал, икал, душераздирающе стонал — короче, отцовская кровь окончательно возобладала над материнской. Мисс Лайтфизер, само собой разумеется, не могла понять столь странных проявлений чувств и не знала толком, то ли смеяться, то ли звать на помощь.
— Может, вы встанете, Гарри? — робко предложила она. — Кажется, такое поведение не вполне прилично, правда?
— Я не поднимусь, пока вы меня не простите!
— Но что я должна вам… простить, Гарри?
— То, что меня зовут вовсе не Гарри!
— Так вас зовут не…
— Нет, жестоко обманутое невинное создание! Меня зовут Петр Сергеевич Милукин!
— Это… это очень красиво…
Не без отвращения, но зато слегка успокоившись, молодой человек встал. Оставалось лишь смириться с неизбежным, и Гарри в знак полного непонимания развел руками:
— Ей бы следовало плюнуть мне в лицо! Топтать ногами! А она говорит, что это очень красиво!
— А вам разве не нравится фамилия Милукин?
Комптон окончательно запутался. Отчаяние сменилось бешеным желанием объяснить и убедить. Не думая о последствиях, ему хотелось разбить, сломать этот непрошибаемый панцирь наивности, окружавший Пенелопу подобно водолазному колоколу, и заставить девушку взглянуть правде в глаза, какой бы отвратительной ни оказалась эта правда.
— Пенни… Умоляю вас, послушайте меня и попытайтесь понять! Я вас не стою… Подчиняясь этому подонку Багдасарьяну, я хотел воспользоваться вашей наивностью, но я люблю вас, Пенни! Да, люблю и особенно хорошо понимаю это именно теперь, когда так явственно отдаю себе отчет, что вы можете лишь презирать меня!
— Почему?
— Потому что я самое подлое создание, которое вы только можете представить!
Британский здравый смысл подсказывал мисс Лайтфизер не слишком доверять крайностям.
— А вы уверены, что не преувеличиваете, мистер Комптон?
— Преувеличиваю? Но я же шпион! Понимаете? Шпион!
— Шпионы мне тоже очень нравятся…
В тот же миг лирический порыв Петра Сергеевича Милукина внезапно иссяк.
— Вам нравятся шпи… — пробормотал он.
— В кино это всегда на редкость привлекательные джентльмены…
Теперь, когда невозмутимость Пенелопы заразила и его, к Гарри вернулось утраченное хладнокровие, и он с ужасом сообразил, какую опасную чушь болтает уже добрых полчаса. Комптон и так предал Англию, которой был обязан решительно всем, а теперь еще и изменил СССР, и все это — впустую! Его охватило непреодолимое желание умереть. Молодой человек полагал, что больше не имеет права на жизнь. В ту же секунду он подскочил к Пенелопе, с чувством расцеловал в обе щеки и, отстранившись, трагическим тоном изрек:
— Прощайте, Пенелопа… Я бы хотел сделать вас счастливой, но это невозможно. Теперь все погибло! Я проклят! Остается лишь исчезнуть…
И, оттолкнув миссис Лайтфизер, явившуюся проверить, куда запропастились молодые люди, он бросился к двери, распахнул ее и умчался прочь. Старая дама со свойственной ей флегмой спокойно заметила:
— Слишком пылкий молодой человек, правда?
Когда Гарри Комптон выскочил из подъезда дома, где жили дамы Лайтфизер, Эверетт Картрайт только что сменил на посту коллегу. Инспектор Интеллидженс Сервис последовал за молодым человеком. Один за другим они сели в метро на Кентиш Таун, на Черринг Кросс пересели с Северной линии на Дистрикт Лайн. Наконец Комптон вышел на Патни Бридж и направился к докам, по всей видимости твердо решив броситься в воду. Однако в самый ответственный момент Картрайт схватил его за руку.
— Куда это вы собрались, мой мальчик?
— В ад, отпустите меня!
— Не принуждайте меня лупить вас по голове, дабы поставить мозги на место! Мне это было бы тем более неприятно, что ваше лицо, кажется, и так не совсем в порядке…
— Отвяжитесь, или я сам вас стукну!
— И сделаете глупость… Меня лучше не сердить… Но, послушайте, в вашем возрасте не кончают жизнь самоубийством!
— Да, если ты последняя сволочь!
— Ну, раз вы отдаете себе в этом отчет, дело не так безнадежно, как вам кажется.
Эти слова, по-видимому, тронули Гарри.
— Вы и в самом деле так думаете?
— Да.
— Спасибо. Кроме того, у меня еще остается возможность искупить вину…
Инспектор испугался, как бы рвение этого странного молодого человека и его внезапные угрызения совести не загубили всю операцию, так тщательно подготовленную Интеллидженс Сервис. Но каким образом отговорить его от намерения вернуться на правильную стезю, не возбудив подозрений? Не зная, что предпринять, Картрайт предложил Комптону выпить.
— Не каждый день выпадает случай спасти кому-нибудь жизнь… По-моему, это надо отметить… И потом я знаю одного молодого человека, который наложил на себя руки только потому, что в нужный момент не нашлось никого, кто сумел бы его отговорить и доказать, что жизнь — очень стоящая штука…
Не знай Эверетт Картрайт о тайной деятельности Комптона, он бы ровно ничего не понял в аллегорических объяснениях молодого человека. Тот нес какую-то ахинею о матери-кормилице, которую он предал ради другой матери, на сей раз — идеологической, хотя обе они — не женщины… Потом стал восторгаться Пенелопой, невинной жертвой, чья доверчивость превосходит все возможные границы. Так вот, он, Комптон, оказался таким мерзавцем, что вознамерился использовать эту наивность и нежные чувства девушки в не слишком благовидных целях. Меж тем для Пенни все это могло бы закончиться пожизненным тюремным заключением… А ведь она, бедняжка, ровно ничего не понимает и даже не догадывается, во что ее втягивают!
— А теперь, когда вам все известно, скажите, думаете ли вы по-прежнему, что я должен жить?
— По возрасту я гожусь вам в отцы… А потому позвольте уверить вас, что никогда не следует пытаться угадать, куда ведет нас судьба. Пути Господни неисповедимы… И, по-моему, противиться бесполезно.
— Так вы считаете, мне надо продолжать в том же духе?
— Да! Пока явственно не угадаете, не почувствуете, в чем ваш долг…
Проводив своего подопечного до станции метро Патни Бридж, Картрайт немедленно позвонил адмиралу Норланду и рассказал обо всем происшедшем. Норланд ответил, что этот Милукин, или Комптон, начинает ему нравиться и было бы очень жаль, если бы та или иная из враждующих сторон поспешила отправить его в лучший мир.
Немного взбодрившись после разговора с Картрайтом, Гарри стал обдумывать положение, ничего не смягчая, но стараясь мыслить трезво. Согласившись работать на Багдасарьяна, он, бесспорно, поступил гнуснейшим образом, во-первых, по отношению к Англии, где нашел пристанище его отец, а во-вторых, — к очаровательной Пенелопе и ее матери. Открыв же Пенелопе истинный характер своей деятельности, он изменил Багдасарьяну, благодаря щедротам которого жил в последние месяцы, не заботясь о завтрашнем дне. Короче, как ни крути, вел он себя премерзко. Гарри обуревала великая жажда самопожертвования. И перед смертью (а молодой человек вовсе не думал отказываться от своих мрачных замыслов) он твердо решил хотя бы отчасти искупить содеянное зло.
В ресторане на Грик-стрит Комптону сообщили, что Тер-Багдасарьян у себя дома. Он отправился туда. Армянин не любил, когда нарушали его сиесту, и встретил гостя весьма нелюбезно.
— Я уже просил вас, товарищ, никогда не приходить сюда без спросу. Может, надо разговаривать в приказной форме, чтобы до вас дошло?
Но и Гарри пребывал далеко не в радужном настроении.
— Вот что, Багдасарьян, послушайте меня хорошенько: плевать я хотел на ваши приказы!
Армянин, выронив наргиле, вскочил с дивана.
— Что? Что вы сказали? Что вы посмели сказать?
— Повторяю: я больше не считаю вас своим шефом, потому что решил покончить с этим ремеслом!
— Так-так…
Багдасарьян налил себе немного кофе, забыв предложить гостю.
— Но, как порядочный человек, я пришел сказать, что невольно вас предал.
Вне себя от волнения, армянин не заметил, что кофе льется мимо чашки, нанося непоправимый урон шелковой наволочке. Наконец он с трудом выдавил из себя:
— Я… н-не… п-понимаю…
Комптон рассказал о вчерашней схватке с гориллой и о полученных ранах, следы которых еще виднелись на его лице, о гостеприимстве миссис Лайтфизер, о нежной заботе обеих женщин и об угрызениях совести, охвативших его при мысли, что он отплатит за все это черной неблагодарностью, и, наконец, о своей исповеди. О попытке самоубийства Комптон умолчал.
Армянин, с трудом оправившись от потрясения, пришел в дикую ярость:
— Так я и знал! Я это предвидел! Я не хотел с вами связываться и был совершенно прав! А все — кровь вашей чертовой матери-англичанки!
— Извольте говорить о моей матери в другом тоне, или я вам морду разобью!
Тер-Багдасарьян покосился на молодого человека.
— Вот как, вы разобьете мне морду?
Молниеносным движением он выхватил из кармана внушительный нож, нажал на кнопку и выбросил длинное, острое, как бритва, лезвие.
— Мне было бы очень любопытно взглянуть, как вы это сделаете, Петр Сергеевич!
Гарри тут же умолк — в глубине души он смертельно боялся армянина. Но тот, видимо, пришел в себя и снова убрал нож.
— Ссориться — бесполезно, — заявил он. — А вот меры принять необходимо… Как эти женщины отреагировали на ваши слова?
— Как миссис Лайтфизер — не знаю, а Пенелопа призналась, что любит шпионов. Думаю, она мне не поверила.
— Вы полагаете, они заявят в полицию?
— Нет, ни в коем случае!
— А вы не упоминали… обо мне?
— Я… кажется, да…
— В каких словах?
— Боюсь, не слишком лестных…
Окончательно взяв себя в руки, армянин снова сел на диван, закурил наргиле и стал спокойно пускать колечки. Помолчав минуту-другую, он бесстрастно заметил:
— Петр Сергеевич Милукин, вы не можете не знать, какая судьба ожидает предателя…
— Да.
— Тогда самое умное, что вы можете сделать, — это приготовиться к смерти.
— Я готов.
Багдасарьян метнул на него быстрый взгляд.
— Это не так просто, как вы, по-видимому, воображаете, товарищ…
— То есть?
— Мне было бы несложно вас убить, но я отказываюсь действовать по собственной инициативе… Такие вещи решают наверху.
— Так позвоните шефу! Чего канителиться-то?
Армянин пожал плечами:
— Я не знаю шефа, Гарри Комптон.
— Не морочьте мне голову!
— Я знаю лишь человека, от которого получаю приказы, но над ним есть другой, и его мало кто из нас видел… во всяком случае, не я… А от него-то в конечном счете и зависит ваша судьба.
Багдасарьян производил впечатление человека медлительного, но сейчас он одним прыжком соскочил с дивана.
— Сидите здесь, Петр Сергеевич, и ждите моего возвращения!
— А куда, по-вашему, я мог бы уйти?
В помещении за лавкой бакалейщика, оказывавшего им гостеприимство, Тер-Багдасарьян, сидя напротив улыбающегося Федора Александровича Баланьева (причем от этой улыбки у него кровь стыла в жилах), пересказывал исповедь Комптона. Дослушав до конца, русский вздохнул:
— Все это крайне неприятно, дорогой Багдасарьян… во-первых, из-за ваших планов, которые, по-моему, оказались под угрозой… а во-вторых, потому что нам, очевидно, придется избавиться от целого ряда товарищей…
Армянину показалось, что его сердце сжала ледяная рука.
— Эти бристольские информаторы — просто болваны! Как они могли рекомендовать нам этого типа? Ладно, пусть поучатся, что такое чувство ответственности, в Сибири! И я сильно опасаюсь, дорогой Багдасарьян, как бы вам не пришлось их сопровождать…
— Мне?
— Вы продемонстрировали весьма прискорбное отсутствие чутья, дорогой Багдасарьян… я бы даже сказал, пагубное…
— Но как же я мог предвидеть, товарищ комиссар, что этот тип так стремительно впадет в мелкобуржуазную сентиментальность?
— Дорогой Тер-Багдасарьян, вам не хуже моего известно, что в нашей стране дар предвидения — необходимое условие выживания… Если я доложу о вашем промахе, дорогой Тер-Багдасарьян, наверняка найдутся люди, которые припомнят, что до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года у себя в Ереване, в своей родной Армении, вы никогда не упускали случая воспевать Сталина… Помните, дорогой Тер-Багдасарьян, с каким энтузиазмом вы воспринимали культ личности?
— Так то до пятьдесят третьего, товарищ комиссар!
— Вся сила нашего законодательства в том, что оно не признает давности лет в отношении преступлений против государства. Вам очень нравится в Лондоне, Тер-Багдасарьян?
— Честно говоря…
— Ну да, ну да… Я слыхал, что ваш ресторан процветает и вам удается выжимать немало денег из этих свиней капиталистов-империалистов?
— Не больше, чем позволяет закон, товарищ комиссар!
Баланьев дружески хлопнул армянина по ляжке:
— Ох уж этот Багдасарьян!.. Боитесь ведь, что я отзову вас домой именем Партии?.. Жаль было бы покидать такое уютное гнездышко в Сохо и возвратиться в Армению… а то и оказаться в старой доброй Темзе, не так ли, дражайший?
— Вне всякого сомнения, товарищ комиссар.
— В таком случае, дорогой Тер-Багдасарьян, поскольку мы не можем медлить с похищением досье «Лавина», вот что вам придется сделать… и добиться успеха, если, конечно, вы не жаждете навлечь на себя крупные, очень крупные неприятности…
Гарри Комптон уже начал подумывать, что ожидание слишком затянулось. Армянин ушел больше часу назад. Внезапно тот вырос перед ним, хотя молодой человек не слышал, как он вернулся. Гарри сразу заметил расстроенный вид ресторатора, чье дурное настроение немедленно сказалось на нем.
— По вашей вине, Петр Сергеевич Милукин, я рискую погибнуть самым скверным образом, а главное — гораздо раньше срока. И только потому, что на меня возлагают ответственность за все ваши глупости! Но имейте в виду, я вовсе не собираюсь умирать! Я виделся с тем человеком. Излишне говорить, что он крайне недоволен вами, но операция уже начата, и мы никак не можем изменить ее ход. Все уже размечено, и главные действующие лица получили предупреждение. А потому волей-неволей вам придется продолжать и добыть для нас досье «Лавина».
— Я отказываюсь!
— Отказываетесь, Петр Сергеевич?
— Я чувствую, что не гожусь в шпионы, и, кроме того, в конечном счете, пожалуй, предпочту жить в Англии, а не в СССР.
— Правда? А вам не кажется, что это решение малость запоздало?
— Во всяком случае, никто и ничто не заставит меня передумать!
— О, вы ошибаетесь, Петр Сергеевич… Я это сделаю!
— Вы? И каким же образом?
— Да очень простым, Петр Сергеевич. При первой же попытке неподчинения с вашей стороны, при малейших признаках дурных намерений очаровательная мисс Лайтфизер отправится в мир иной!
— Вы не посмеете!
— Еще как посмею, дорогой Петр Сергеевич! А чтобы доказать вам, что мы ни перед чем не отступим, сегодня вечером, когда вы поведете свою Пенелопу в кино, я прикончу ее драгоценную мамашу.
— Но… за что?
— Да просто потому, что она имела несчастье слышать ваши излияния. Добавлю кстати, что, если вы тем или иным способом помешаете мне выполнить эту миссию, мое место немедленно займет другой, но начнет он с мисс Лайтфизер, а уж потом отправит дорогую старую маму следом за дочкой. У нас тоже есть культ семьи, ясно?
— Какой же вы подлец, Багдасарьян!
— А иначе как бы я выжил, кретин несчастный?
— А что, если я вас убью?
— Даже если бы у вас это вышло, в чем я глубоко сомневаюсь, это означало бы приговорить к смерти мисс Лайтфизер. Никто не заставлял вас перейти на нашу сторону, Петр Сергеевич Милукин, так ведь? Нам и в голову не приходило вас искать. Нет, вы пришли к нам сами, по доброй воле, отлично зная, что обратного пути нет. Если бы вы внимательно изучали марксизм-ленинизм, ни за что не поддались бы каким-то жалким угрызениям, порожденным религией, этой служанкой капитализма. В борьбе, которую мы ведем, нам нужны не любители романов-фельетонов, а люди, свободные от всяких реакционных предрассудков. Вы заявили, будто принадлежите к числу последних, и мы вам поверили. А у нас не принято допускать даже мысль о возможной ошибке. И зарубите это себе на носу, Петр Сергеевич. Вы станете Героем Советского Союза и при желании сможете сделать мисс Лайтфизер достойной гражданкой нашей страны!
— Но как же ее мать?
— О ней больше и речи быть не может! Вы неблагодарны, дорогой товарищ… Вас, между прочим, избавляют от будущей тещи… Следовало бы спасибо сказать, разве нет? Подумайте обо всех тех, кто был бы счастлив, окажи мы им подобную услугу!
Гарри Комптон чувствовал, что встретиться с матерью Пенелопы — выше его сил. Ни за что он не сможет беззаботно болтать с этой славной женщиной, зная, что ее в ближайшие несколько часов убьют. Как же он посмотрит ей в глаза? Каким образом, пригласив Пенелопу в кино, смотреть, как девушка прощается с матерью, нисколько не догадываясь, что больше не увидит ее живой? Гарри опасался, что не сможет скрывать правду, весь вечер проведя наедине с девушкой. А возвращение?.. Посмеет ли он проводить ее и поддержать в ту минуту, когда она обнаружит тело миссис Лайтфизер? Это будет тем ужаснее, что Тер-Багдасарьян наверняка пустит в ход нож… И однако Гарри должен выдержать это кошмарное испытание ради спасения Пенелопы. Он слишком хорошо знал, что те люди ничего не забывают и не прощают.
Молодой человек поднимался по лестнице очень медленно. Он задыхался, в горле пересохло от мучительной тревоги, сердце стучало как бешеное — Гарри нес свой незаметный со стороны крест и пошатывался под его тяжестью. И однако он жаждал, чтобы лестница никогда не кончилась.
Миссис Лайтфизер и ее дочь встретили молодого человека так спокойно и мило, будто и не было никакой нелепой сцены исповеди, достойной самого скверного выступления провинциальной труппы. К несчастью, при виде старой дамы Гарри ощутил непреодолимое желание снова упасть на колени, на сей раз — прося благословения. Десятки поколений Милукиных не желали оставить в покое своего потомка.
— Вы уже пили чай, дорогой Гарри?
И они решили убить такую милую женщину! Волна негодования подняла Гарри со стула.
— Нет, миссис Лайтфизер…
— В таком случае Пенни сейчас приготовит вам чашечку, и вы отведаете вот этого кекса… Это я его пекла… Получилось не слишком удачно, но я поняла, в чем ошибка, и в следующий раз сделаю лучше…
В следующий раз!.. Комптон едва не взвыл от горя! Бедная добрая миссис Лайтфизер, ей больше не представится случая испечь кекс! Молодой человек так страдал, что даже не поблагодарил Пенелопу за чай и позволил ей бросить в чашку три куска сахара, хотя всегда пил несладкий. Как бы ему хотелось увидеть Багдасарьяна связанным по рукам и ногам и медленно, потихонечку вытянуть из него все жилы в отместку за муки, которые он, Гарри, сейчас испытывал!
Когда миссис Лайтфизер заговорила с ним о давно задуманном ею путешествии в Девон, Комптон не выдержал и под влиянием горячей милукинской крови снова плюхнулся на колени на глазах у изумленных женщин. Драматизм сцены несколько сглаживало то обстоятельство, что Гарри и миссис Лайтфизер разделял стол, так что старая дама видела лишь голову и плечи Комптона.
— Вы плохо себя чувствуете, мистер Комптон?
— Простите! Простите меня!.. Если вы меня не простите, я сейчас же выброшусь в окно!
Миссис Лайтфизер посмотрела на Пенелопу. Девушка улыбнулась.
— Не пугайся, мама, я думаю, у него такая привычка, — мягко объяснила она. — Сначала это очень удивляет, но в конце концов, наверное, можно привыкнуть.
— Но, дорогая, он что, и в обществе ведет себя так же?
— До сих пор ничего подобного не случалось, мама.
Пенни глупо хихикнула и, подойдя к Гарри, положила руку ему на плечо.
— Лучше сядьте, Гарри. Тогда вам будет гораздо удобнее пить чай, правда?
В глубине души Комптон смутно надеялся, что они поймут, но, услышав прозаическое замечание Пенелопы, понял, что ошибался.
— За что же вы просили прощения, мой мальчик? — спросила миссис Лайтфизер.
— За все глупости, которые я наболтал вашей дочери сегодня утром!
Пенелопа снова рассмеялась.
— Надеюсь, вы не воображаете, будто я поверила всем вашим россказням, Гарри? Мама, Гарри пытался внушить мне, будто он шпион, предает Англию и на самом деле его зовут не Гарри Комптон, а Петр… уж не помню, как дальше. По-моему, он называл фамилию какого-то танцора.
Старая дама сурово покачала головой:
— Вероятно, наш молодой человек немного переел, или же это последствия вчерашней драки.
Вконец расстроенный Комптон встал, мысленно отдавая должное проницательности Никиты Хрущева, — ослепление империалистов и в самом деле граничит с полной слепотой! Внезапно он почувствовал, что совершенно обессилел и в то же время успокоился. Неверие Пенелопы гарантировало неоценимую помощь в осуществлении его миссии, именно потому что девушка ни о чем не догадывалась. Ах, если бы только Багдасарьян не решил прикончить миссис Лайтфизер!.. Сообразив, что эту несчастную убьют, считая опасной, в то время как она ровно ничего не знает, Гарри пришел в ужас. В первую минуту ему захотелось бежать к Багдасарьяну и поклясться, что произошла ошибка, что подозрения ни на чем не основаны и убийство совершенно бессмысленно, но, увы, молодой человек заранее знал, что все попытки уговорить армянина обречены на провал. Его сообщники не признавали права на жалость точно так же, как и на ошибку. Короче, Гарри только лишний раз выставил бы себя на посмешище. Про себя он с горечью упрекал обеих женщин в недостатке сообразительности и пытался отбросить угрызения совести. В конце концов, невозможно помешать людям идти навстречу своей судьбе…
— Я согласен с вами, миссис Лайтфизер, должно быть, я был не в своей тарелке… Простите мне эту дурацкую выходку…
— Я уже забыла о ней, мой дорогой мальчик. Вы, случайно, не собирались пригласить куда-нибудь Пенни?
Можно подумать, она сама хочет облегчить Тер-Багдасарьяну исполнение его мрачных намерений.
— С вашего разрешения, миссис Лайтфизер… И если Пенни не против.
Славная женщина с улыбкой потрепала Пенелопу по щеке.
— Пенни всегда не прочь погулять, правда, дорогая?
Дребезжащий смех барышни снова нарушил вечернюю тишину, и Гарри, чьи нервы уже разболтались до предела, вдруг с тревогой подумал, как отнесутся будущие московские друзья к блеянью его супруги.
— А куда вы хотите повести Пенни, мистер Комптон?
— Сейчас все только и говорят о фильме «Аламо». Он идет целых три часа, но, по отзывам, это потрясающе…
В первую очередь он хотел как можно дольше побыть с Пенелопой вне дома, чтобы не мешать армянину.
— Но это, кажется, фильм о войне? Я слышала, он ужасающе натуралистичен… А я терпеть не могу кровь, — заметила миссис Лайтфизер.
Нет, это уже было больше, гораздо больше, чем мог вынести Комптон. Эта несчастная не выносит вида крови! А ведь скоро она увидит свою собственную! Однако Гарри все же полагался на ловкость Тер-Багдасарьяна и надеялся, что милая старая дама умрет, не успев толком понять, что с ней произошло. Он встал.
— Не то чтобы я пытался вам указывать, Пенелопа… но, если мы не хотим пропустить начало, по-моему, лучше поторопиться. Нам ведь еще надо добираться до Черринг Кросс…
Инспектор Картрайт очень устал. Когда Комптон и мисс Лайтфизер вышли из дома, он охотно поручил заботу о них сменившему его на дежурстве коллеге, а сам, немного отдохнув, толком не зная почему, отошел в другой конец улицы выкурить сигарету. Около десяти часов он уже собирался позвонить жене и предупредить, что возвращается домой, как вдруг заметил приближающегося Тер-Багдасарьяна. Картрайту сразу расхотелось спать. Что привело армянина в этот квартал? Инспектор не верил в случайные совпадения и, когда Багдасарьян исчез в подъезде дома, где жили мать и дочь Лайтфизер, бросился звонить по телефону, но уже вовсе не жене.
Желая остаться незамеченным, Багдасарьян подождал, пока консьержка выйдет в соседний дом, и только тогда проскользнул в подъезд. По лестнице он взбежал с довольно неожиданной для такого грузного мужчины прытью. При этом он умел передвигаться совершенно бесшумно. Добравшись до двери миссис Лайтфизер, армянин хотел было позвонить, но одумался и тихонько постучал. Прежде чем в коридоре послышались шаги, ему пришлось повторить маневр несколько раз.
— Что там такое? — спросил скорее удивленный, нежели испуганный голос старой дамы.
— Полиция, миссис Лайтфизер… Это инспектор, который уже приходил спрашивать о вашей дочери…
— А, ладно…
Старушка сняла множество цепочек и пригласила войти того, кто собирался стать ее убийцей.
— Господин инспектор! В такой час? Надеюсь, вы не принесли мне дурные новости?
— Кто может знать, что он несет с собой, миссис Лайтфизер?
Отвечая, Багдасарьян закрыл за собой дверь.
— Мисс Лайтфизер нет дома?
— Нет, она ушла с другом в кино.
— Отлично… Нам совершенно незачем торопиться… Не знаю, как вы, мэм, а я терпеть не могу, когда меня подталкивают.
— Согласна с вами, инспектор. Когда вы постучали, я как раз собиралась пить чай… Хотите составить мне компанию?
— Почему бы и нет?
Они перешли в гостиную, и старая дама предложила гостю сесть в кресло напротив нее.
— Рецепт заварки я получила от бабушки, — объяснила она, наливая чай. — Надеюсь, вам понравится.
— Во всяком случае, пахнет очень хорошо.
Оба пили чай с видимым удовольствием. Наконец армянин, удовлетворенно вздохнув, опустил чашку.
— Восхитительно, миссис Лайтфизер… Как жаль…
— Простите?
— Жаль, что мне предстоит выполнить столь неприятную миссию. Но в вашем возрасте, миссис Лайтфизер, вам наверняка известно, что, если дело решенное, ничего не изменишь…
— Боюсь, я не очень хорошо вас понимаю…
— Вы боитесь смерти, миссис Лайтфизер?
— Смерти? Не думаю… Но могу я узнать, с какой целью вы задали мне подобный вопрос?
— Потому что я пришел сюда убить вас, миссис Лайтфизер.
— А?
— Я очень надеюсь, что вы не станете портить дело криками или любыми другими попытками такого рода… Если вы согласитесь вести себя разумно, я покажу вам, что более опытного в этом деле человека трудно найти. Не стану утверждать, будто смерть от моей руки — удовольствие, но, в конце концов, при разумном подходе вы практически ничего не почувствуете.
Старая дама как будто бы не особенно испугалась. Она допила чай, поставила чашку на блюдце и аккуратно вытерла губы.
— Хотите кусочек кекса, господин инспектор?
При всем своем хладнокровии Багдасарьян слегка растерялся.
— Но, миссис Лайтфизер, разве вы не поняли, что я…
— Да-да! Вы пришли меня убить, правильно? Отлично. Я думаю, вы приняли все возможные меры, и мои попытки спастись ровно ни к чему бы не привели? Согласитесь, однако, что это вовсе не повод лишать меня последнего наслаждения в этой жизни — например, съесть вот этот кусочек кекса…
Армянин поклонился.
— Позвольте заверить вас, миссис Лайтфизер, что вы были бы достойны родиться в Советском Союзе и что я глубоко сожалею о печальном долге, который мне предстоит выполнить.
— Я совершенно не понимаю, при чем тут Советский Союз, но, вероятно, задавать вопросы — слишком поздно. Тем не менее мне хотелось бы узнать от вас, какую ошибку я совершила и кому причинила вред. Короче говоря, чем я заслужила такое наказание?
— Это не наказание, миссис Лайтфизер, и мне было бы в самом деле досадно, если бы вы рассматривали свое исчезновение именно так. Вы падете, как солдат… потому что случаю было угодно сделать так, чтобы вы появились на свет здесь, а не там… Скажем, вы умираете по причинам международного характера, миссис Лайтфизер.
— Удивительно… Мой отец был йоркширским пастором, мать — учительницей… Муж торговал шерстью в Манчестере… Вот уж никогда бы не подумала, что такие незаметные люди с их более чем обыденным существованием способны бросить тень на кого-то или что-то в международном масштабе! Я не смею сказать, что довольна ожидающей меня судьбой, но, прошу прощения, она мне немного льстит… Жаль, что никто, кроме нас с вами, об этом не догадывается…
— Позвольте признаться, миссис Лайтфизер, что вы нравитесь мне все больше и больше…
— Я очень тронута, мистер…
— Тер-Багдасарьян.
— Мистер Багдасарьян, а моя дочь? Вы и ее тоже…
— Нет-нет! Напротив! Я обещаю, что вашу дочь ждет очень счастливая судьба. Даю вам слово!
— Благодарю. Для матери это самое главное, не так ли?
— Для капиталистической матери — конечно… Вы согласны предупредить меня, когда подготовитесь?
— А вы спешите?
— Не то чтобы очень, но все же… слишком задерживаться было бы не совсем естественно, правда?
— Разумеется. Но все же давайте допьем чай, хорошо?
— С удовольствием.
Миссис Лайтфизер вылила в чашку гостя почти всю заварку. Получилось слишком крепко.
— О, прошу прощения… Мне следовало бы подлить горячей воды. Но если положить побольше сахара…
— Я обожаю очень сладкий чай.
Багдасарьян положил четыре куска сахару, но тем не менее чай показался ему горьковатым. Полагая, что жертва никуда не денется, он попросил:
— Когда вам угодно, чтобы я приступил к делу, миссис Лайтфизер?
— Я прошу отсрочки всего на двадцать минут — надо же приготовиться к столь неожиданному уходу из этого мира! Вы позволите?
— Договорились, но не больше двадцати минут, хорошо?
— Я думаю, что вполне хватит…
Все три часа, что перед его глазами развивалась эпопея Аламо, Гарри переживал настоящую агонию. Он смотрел, как Джон Вэйн и его друзья падают под ударами мексиканцев, но видел лишь миссис Лайтфизер. Каждая шпага, вонзающаяся в тело, каждое копье, пробивающее грудь, наводило на мысль о ноже Тер-Багдасарьяна, который творил в это время свое кровавое дело. Каждое пятно крови, каждая рана внушали ему мысль об иной крови, об иной ране. Виски у него вспотели, и Пенелопу, которую молодой человек держал за руку, сначала удивил, а потом и встревожил его лихорадочный жар. В конце фильма женщина с детьми — единственные, кто остался в живых после резни, — уходят куда-то вдаль, и Комптон усмотрел в этом намек на то, что произойдет с его любимой, когда она обнаружит труп матери. Гарри невольно всхлипнул, но соседи отнесли это на счет фильма. Его сочли человеком на редкость чувствительным, а Пенелопа нежно сжала пальцы, чтобы успокоить. Но это проявление любви еще больше огорчило Комптона, усугубив угрызения совести. Выходя из кино, он куда больше напоминал фонтан, нежели соблазнителя. В метро по дороге в Кентиш Таун, а потом в автобусе Пенни не удалось вытянуть из своего спутника ни единого слова. Она терялась в догадках, что происходит с Гарри, и в конце концов сочла, что молодой человек ни с того ни с сего вдруг на нее рассердился.
У подъезда дома на Саус Гроув любопытные не толпились — значит, преступление еще не обнаружилось.
Гарри взмолился, чтобы какой-нибудь природный или рукотворный катаклизм — землетрясение или взрыв атомной бомбы — избавил его от необходимости пережить ближайшие часы. Поднимаясь по лестнице следом за Пенелопой, он думал, что каждый шаг приближает их к окровавленному трупу. Как отреагирует на это девушка? Упадет в обморок? Или взбудоражит громкими криками сначала весь дом, а потом и квартал? Помимо того Комптона очень тревожил допрос, который не преминут учинить инспекторы уголовного отдела Ярда, когда он сообщит об убийстве. Только бы сохранить хладнокровие и выглядеть лишь огорченным, не давая им оснований заподозрить его в преступлении или по меньшей мере соучастии.
Пенелопа сунула ключ в замок и тихо открыла дверь. К огромному удивлению девушки, Гарри оттолкнул ее и вошел первым. Он не хотел, чтобы Пенни без всякой подготовки увидела такое зрелище, как труп ее зарезанной матери… Она недоуменно посмотрела на молодого человека и уже хотела задать вопрос, но Комптон решительно поднес палец к губам, требуя тишины. Оробевшая Пенелопа замерла. Гарри прислушался и вдруг почувствовал, что волосы у него на затылке встают дыбом.
— Ну, дети мои, приятно провели вечер? — спросил хорошо знакомый голос.
Не в силах произнести ни звука, Гарри повернулся и узрел улыбающуюся миссис Лайтфизер. Неужели Багдасарьян не приходил? С души молодого человека свалился огромный камень, и все его существо охватила радость. Комптон подошел к старой даме и, с необычным пылом сообщив, как он счастлив снова ее увидеть, сжал ее руки, короче говоря, так бурно выражал свой восторг, что Пенелопа начала всерьез опасаться нового припадка самобичевания.
— Мама, пожалуйста, приготовь поскорее чашечку чаю, а то как бы у него опять не началось… Предупреждаю: если он сейчас рухнет на колени и начнет просить у тебя прощения, я завою!
Гарри поклялся, что ничего подобного ей не грозит и что в ожидании чая он положит свои вещи на кровать, в которой провел прошлую ночь. В самом жизнерадостном расположении духа Комптон вошел в комнату для гостей, включил свет и бросил пальто на покрывало, а заодно и на лежавшего в постели Багдасарьяна. Увидев последнего, молодой человек остолбенел, раздумывая, уж не начались ли у него галлюцинации. Потом он тихонько коснулся лица армянина, но тот даже не вздрогнул. Гарри решил, что он мертв, но мерное подрагивание покрывала свидетельствовало, что убийца просто-напросто спит глубоким сном. Может, и сам Комптон видит все это во сне? Может, и бешенство Багдасарьяна, и обещание убить миссис Лайтфизер — лишь кошмарные видения? Нет! Армянин ясно сказал, что прикончит мать Пенелопы, пока последняя вместе с Гарри будет сидеть в кино. Так в чем дело? Как объяснить, что старая дама еще жива и — что уж совсем невероятно! — Багдасарьян мирно спит в комнате для гостей?
Миссис Лайтфизер седьмой или восьмой раз за сегодняшний день разливала чай, когда в гостиной появился позеленевший от волнения и вконец сбитый с толку Гарри.
— Та-та-там… му-мужчина, — пробормотал он, указывая на дверь комнаты, из которой только что вышел. — И он спи-пи-пит!
Эта новость, при всей ее неожиданности, ничуть не взволновала Пенелопу, а ее мать с обычной невозмутимостью заметила:
— Да, знаю, это я его там уложила… Пейте чай, пока он не остыл, Гарри.
Комптон, как автомат, механически плюхнулся на стул, уже вообще ничего не соображая. То, что он видел и слышал, превосходило всякое понимание. У бедняги возникло столь явственное ощущение собственной отрешенности от происходящего в этом доме, что он начал всерьез подумывать о сложнейшей теме фантастических романов — параллельных мирах.
— Ну, что же вы не пьете чай?
Миссис Лайтфизер улыбалась.
— Послушайте, миссис Лайтфизер, тот человек, что спит в гостевой комнате…
— Сумасшедший.
— Сумасшедший?
Интересно, кто тут над кем издевается?
— Этот тип уже приходил на днях расспрашивать о Пенни. Признаюсь, он и тогда показался мне странноватым, а сегодня вечером почти сразу после вашего ухода… явился опять. Я сразу поняла, что у бедняги не все в порядке с головой… Подумать только, он заявил, будто пришел меня убить!
Комптон привстал со стула:
— Он… он сказал вам такое?
— Да! И угадайте почему? Потому что моя смерть, видите ли, представляется необходимой в международном плане! Представляете?
— И что же вы тогда сделали?
— Предложила ему выпить чаю, предварительно растворив в нем несколько таблеток снотворного, которое мне выписал врач… Надеюсь, я не переусердствовала… Так или этак, но мне это показалось лучшим выходом из положения, чем беспокоить соседей.
Гарри ужасно хотелось расхохотаться, но он сдержался, понимая, что стоит дать себе волю — и он будет смеяться без удержу несколько часов. Тер-Багдасарьян, перед которым дрожало от страха столько людей, не сумел напугать старую англичанку! Он нес с собой смерть, а ему предложили чайку! С этой-то минуты Петр Сергеевич Милукин — он же Гарри Комптон — признал, что окончательная победа Советского Союза над старыми, маразмирующими странами капиталистической Европы, возможно, не так уж неизбежна, как он воображал до сих пор.
Вполне успокоенный на сей счет, Гарри вернулся к Тер-Багдасарьяну. Тот продолжал спать глубоким сном и, по-видимому, вряд ли мог очухаться в ближайшие несколько часов. Но как он отреагирует на все случившееся потом? Комптон достаточно хорошо знал армянина. Следовательно, его долг — не оставлять обеих женщин на произвол разъяренного убийцы, о чем молодой человек и сообщил миссис Лайтфизер.
— Я не могу спокойно уйти, пока этот тип у вас…
— Сам он не сможет выйти из квартиры, а у вас, по-моему, не хватит сил унести его на руках. Верно?
Гарри не стал возражать.
— А если он вернется к своим дурацким замыслам?
— Да нет же, нет… Наверняка к утру придет в себя.
— Не уверен.
— Вы так беспокоитесь из-за Пенни?
— Конечно… Да и за вас, впрочем, тоже…
— Очень мило с вашей стороны… Я бы предложила вам остаться, но только не представляю, где уложить…
— Пустяки! Я устроюсь в той же комнате в кресле. Таким образом, когда этот тип проснется, я буду на месте.
— Как хотите.
Миссис Лайтфизер понесла на кухню посуду, а Пенелопа тут же подошла к Комптону.
— Дорогой, — кокетливо заметила она, — вы уже сами не знаете, что выдумать?
— Простите?
— Думаете, я не узнала вашего друга?
— Так вы… вы входили в… комнату?
— О, просто заглянула! Это вы сочинили сценарий?
— Какой сценарий?
— Да чтобы снова здесь переночевать! Но зачем столько сложностей? Гораздо проще было бы попросить маму. И потом, вам следовало бы попросить своего друга не напиваться, когда ему дают такое поручение.
— А вы считаете, что он напился?
— Чем же еще объяснить всю ту чепуху, которую он наплел маме?
Гарри понял, что любые проблемы бывают серьезными только в том случае, если вы сами считаете их таковыми. С точки зрения не слишком проницательных жительниц Лондона, дьявольские махинации агентов советской разведки выглядели всего-навсего шутками дурного тона. И возможно, здесь кроются ростки новой политической философии — ничего не принимать всерьез, решил молодой человек.
Когда миссис Лайтфизер и ее дочь легли спать, Гарри отправился в комнату, где Тер-Багдасарьян вкушал самый что ни на есть реакционный покой. Молодой человек опустился в кресло под фотографией покойного мистера Лайтфизера, прося этого бесплотного покровителя вдохнуть в него, Комптона, хоть капельку мужества, проявленного им в Дюнкерке, чтобы достойно поговорить с армянином, когда тот проснется. Однако скоро усталость взяла верх над боевым задором, и Гарри, почувствовав, что засыпает, прилег рядом с Багдасарьяном. В конце концов, с какой стати тот должен единолично пользоваться кроватью?
Тишина и покой снизошли на этот дом, где Запад и Восток мирно почивали рядом, правда даже не подозревая об этом.
Сначала миссис Лайтфизер, а потом и Пенелопа, надев домашние халаты, прислушивались, не раздастся ли какой-нибудь звук из комнаты, где спали их гости. Потом миссис Лайтфизер удалилась на кухню, а Пенелопа пошла в ванную.
Багдасарьян начал потихоньку возвращаться к действительности. Сначала он не заметил ничего необычного, и глаза безотчетно скользили по незнакомой обстановке комнаты. Решив, что все еще спит, он снова прикрыл веки. Поворачиваясь, Багдасарьян наткнулся на Гарри Комптона. Ощущение, что он не один в постели, вернуло армянина на много лет назад, в те времена, когда подле него еще была нежная Лейя. Улыбнувшись воспоминаниям юности и все еще не открывая глаз, Багдасарьян запечатлел нежный поцелуй на лице Комптона, который в свою очередь видел во сне Пенелопу, а потому ответил на ласку с величайшим пылом. Этот поцелуй разбудил обоих мужчин. Обнаружив, что они лежат в постели обнявшись, Багдасарьян и Комптон сначала застыли от удивления, потом одновременно отпихнули друг друга. В глазах у обоих зажглось одинаковое негодование, губы искривила сердитая гримаса. Багдасарьян первым пришел в себя:
— Это еще что такое? Какая муха вас укусила?
— А вас?
— И для начала — какого черта вы забрались в мою постель?
— А вы?
— Что? Но…
Снова оглядев комнату, армянину пришлось признать, что он не у себя дома.
— Где я?
— У несчастной, которую собирались убить!
К ресторатору из Сохо сразу вернулась память, но понять, что все-таки с ним произошло, он пока не мог. Какая череда непостижимых случайностей привела его в постель в доме той самой женщины, которую он хотел прикончить?
— Что со мной стряслось?
Комптон рассказал, а армянин покраснел от смущения.
— Короче, если я вас правильно понял, меня провели, как мальчишку?
— Да, но миссис Лайтфизер даже не подозревает об истинном положении дел. Она не поверила ни единому вашему слову. Теперь вы не можете ничего предпринять против нее. Впрочем, это значило бы совершенно напрасно рисковать еще раз — все ваши угрозы не произвели никакого впечатления. Вас считают просто психом и думают, что у вас был припадок.
— Припадок? Ладно, это мы еще обсудим… А пока мне надо смываться. Поглядите, свободна ли дорога.
Гарри послушно вышел из комнаты и обнаружил, что в гостиной пусто. Он сделал знак Багдасарьяну, что тот может идти. Последний поручил молодому человеку объяснить его бегство раскаянием и боязнью после вчерашней сцены показаться на глаза миссис Лайтфизер. Кроме того, он приказал Гарри как можно скорее зайти к нему на Грик-стрит.
Багдасарьян на цыпочках выскользнул из комнаты. Он уже добрался до двери в коридор, ведущей на лестничную площадку, как вдруг, услышав за спиной «ку-ку!», застыл на месте. Нервно обернувшись, армянин увидел Пенелопу. Девушка, как всегда, заливалась дурацким смехом.
— Вас застукали с поличным!
Это выражение всегда порождало у Багдасарьяна множество комплексов, а потому ему страшно захотелось вытащить нож и отрезать этой глупой курице голову.
— Так вы решили сбежать, не попрощавшись с мамой?
Багдасарьян терпеть не мог подобных ситуаций. Он промолчал.
— И потом, — продолжала Пенелопа, — насчет полицейского вы явно загнули! Вы такой же полицейский, как Гарри — шпион!
Ресторатор из Сохо побледнел как смерть, подумав, что ему чертовски повезет, если эта идиотка не ухитрится еще до вечера отправить его в лапы Ярда.
— Вы ведь сговорились с Гарри, да? Признайтесь!
Немного поколебавшись, Багдасарьян уцепился за протянутую ему соломинку.
— Что ж, да, правда! Только не говорите об этом своей матери — мне будет слишком стыдно!
Уговаривая Пенелопу, армянин пытался сообразить, о чем, по мнению барышни, они с Гарри могли сговориться…
Гарри вошел в столовую в тот момент, когда Пенелопа дружески махала рукой Багдасарьяну, удиравшему из ее дома так, будто за ним гналась вся британская контрразведка. От такого зрелища у Гарри пересохло в горле. При виде молодого человека Пенни опять разразилась своим невыносимым смехом и, подойдя поближе, похлопала поклонника по щеке.
— Он мне во всем признался! — заявила девушка. — Так что вам не стоило скрытничать!
— Он вам во…
У Комптона подогнулись колени, и он вцепился в стол, чтобы не упасть. Ни о чем не догадываясь, девушка продолжала болтать:
— Не понимаю, что вас толкнуло на такие крайности! И моя бедная мама… зачем понадобилось с ней так обращаться?
Армянин, очевидно, покаялся! Но, если так, возможно, он свалил вину на него, Гарри, а тогда — прости-прощай радужные мечты о совместном с Пенелопой будущем!
— Клянусь вам, я ничего подобного не хотел… но уж если ему что втемяшилось в голову… О, я понимаю, вы мне не верите! Что ж, ладно… все ясно… Позвольте мне уйти… Я вас больше не увижу…
— Ну-ну, все это не так уж страшно!
Комптон окончательно перестал понимать что бы то ни было. Право же, только в капиталистической стране девушка могла счесть «не такой уж страшной» попытку прикончить ее собственную мать! Подобная черствость так возмутила Гарри, что, предложи ему сейчас кто-нибудь подбросить бомбу в Букингемский дворец, он бы это сделал!
— Прощайте, Пенелопа! — гордо проговорил молодой человек.
И он твердым шагом направился к двери.
— А как же ваш завтрак?
Следовало, конечно, ответить, что без завтрака он обойдется, но, на беду, Комптону страшно хотелось есть, а потому он вернулся.
— Я не могу снова сесть за стол в вашем доме, пока вы меня не простите! — заявил Гарри.
— Ну разумеется, я вас прощаю! До чего ж вы забавный! Вечно просите прощения, но при этом никогда не объясняете за что!
У ворот особняка сэра Реджинальда Демфри, где ей предстояло опять провести весь день, чтобы леди Барбара предстала перед гостями в безукоризненно сшитом платье, Пенелопа распрощалась с совершенно сбитым с толку Гарри Комптоном.
— Прием начнется в семь… Приходите в половине седьмого, и я вас проведу в дом… А теперь мне пора!
Душераздирающий хрип, исторгшийся, казалось, из глубины души молодого человека, произвел на Пенелопу сильное впечатление.
— Вам плохо, Гарри?
— Пенелопа… умоляю вас, постарайтесь меня понять… Я подонок!.. Я проклят!
Мисс Лайтфизер испугалась, как бы ее спутник снова не упал на колени, что не преминуло бы вызвать среди прохожих некоторое оживление.
— Вы мне все объясните вечером, Гарри… До свидания!
— Пенелопа!.. Что бы ни случилось, помните, что я люблю вас и в этом мое единственное оправдание!
— Ладно… И не забудьте съесть за ленчем хороший бифштекс — он вам чертовски необходим!
Глядя, как Пенелопа исчезает в особняке Демфри, Комптон чувствовал себя несчастнейшим из людей. Что за сквозняк у нее в голове! Пенелопа ничего не понимает, ничего не замечает и ничего не слушает! Скажи он, что Тер-Багдасарьян обещал отрезать ей голову, Пенелопа только рассмеялась бы, сочтя это милой шуткой! Гарри Комптону казалось, что он никогда не поймет женщин. А потом его охватила ярость. Он пошел прочь, обращаясь к воображаемому собеседнику и бешено жестикулируя на ходу. Раз все подталкивают его к преступлению — что ж, он украдет досье «Лавина»! Один или с Пенелопой он покинет Англию! Коль скоро никто не желает слушать его излияний, он готов стать отщепенцем, отверженным!
На этой стадии размышления Гарри были прерваны. Почувствовав, что его кто-то тянет за рукав, молодой человек обернулся. На него сурово взирала женщина лет пятидесяти, одетая как квакерша.
— В девять часов утра! — отчеканила она. — Вы и в самом деле перебарщиваете, молодой человек!
Похоже, само Провидение судило Гарри блуждать в мире загадок. Он обалдело уставился на эту пожилую англичанку в очках.
— Чего вам от меня надо?
— Я могла бы быть вашей матерью!
— Только этого не хватало!
— Поэтому я говорю вам, как сыну: и не стыдно вам пить? Разве вы не знаете, что невоздержанность — мать всех пороков? Подумайте, какой пример вы подаете…
— Вы что, совсем спятили?
— Наглец!
— Наглец? Кто вас звал? По какому праву вы меня оскорбляете? Назови вы меня шпионом, я бы еще понял! Но пьяница — это уж слишком! Потому что я шпион, понятно вам? Шпион, а не пьяница!
— Да-да… конечно… Я как-то не заметила… И где были мои глаза? Да, шпион, совершенно верно… вылитый шпион… Но, знаете, я всегда с большой симпатией относилась к шпионам…
Вытаращив глаза и продолжая болтать, квакерша осторожно пятилась от Гарри. Наконец, оказавшись достаточно далеко и сочтя себя в полной безопасности, она завопила так, что полицейский, который, подобно розовым фламинго, спал стоя, чуть не рухнул от удивления. Очухавшись, он подскочил к женщине, и та указала ему на спокойно удаляющегося Гарри:
— Этот… молодой человек… Он сумасшедший!
Констебль бросился за Комптоном и хлопнул его по плечу.
— Прошу прощения, сэр… но вон та дама заявила…
— Передайте ей, чтоб занималась своими делами и не совала нос в чужие.
— Вы с ней знакомы?
— Первый раз в жизни вижу! Она остановила меня посреди улицы, чтобы сообщить, будто я пьян и должен подумать о своей матери! Мне бы очень хотелось знать, что ей до того, думаю я о матери или нет!
Полицейский ничего не понимал, однако он видел, что молодой человек не пьян, не замечал никаких признаков сумасшествия. В это время к ним приблизилась квакерша и, остановившись в двух метрах от Комптона, спросила:
— Ну как, вы его арестуете?
— Не вижу причин.
— Но он же шпион!
Больше всего на свете страж порядка ненавидел, когда над ним издеваются.
— Давайте сразу разберемся! — сурово заметил он. — Вы обвинили этого молодого человека в пьянстве, потом сообщили мне, что он сумасшедший, а теперь утверждаете, будто он шпион!
— Но он сам мне признался!
— Правда? Что ж, я тоже сделаю вам одно признание: у меня руки чешутся отвести вас в участок за скандал в общественном месте!
Возмущенная дама чуть не подавилась вставной челюстью, но решительный вид констебля побудил ее как можно скорее убраться восвояси. Уходя, она поклялась себе написать премьер-министру о том, что в ряды полиции Ее Величества проникли коммунисты.
Что до Гарри, то всю дорогу до Блумсбери он смеялся над нелепостью происшествия. В самом деле, его чуть не арестовали по совершенно вздорному обвинению, но стоило признаться в настоящем преступлении, как его оставили в покое! Должно быть, это один из образчиков внутренних противоречий капитализма!
Дома у Гарри наконец нашлось время немного привести себя в порядок. Последние приключения отбили у него охоту бунтовать, и молодой человек смирился с необходимостью разыгрывать шпиона. Он собирался лечь спать, чтобы набраться сил для подвига, который ему предстояло совершить нынче вечером в доме сэра Реджинальда Демфри. Комптон уже коснулся коленом своего ложа, как вдруг в дверь постучали. Гарри тихонько выругался и босиком пошел открывать.
— Кто там?
— Отоприте, Комптон!
Багдасарьян!.. Гарри впустил армянина.
— По-моему, я приказал вам зайти ко мне!
— Я слишком устал… и, как видите, собирался лечь.
И Комптон, не обращая больше внимания на гостя, скользнул под одеяло. Багдасарьян сел рядом.
— Хороший шпион не ведает усталости! — заявил он.
— Значит, из меня никогда не получится хороший шпион!
Армянин бросил на Гарри подозрительный взгляд.
— Кажется, вы слишком легко примирились с этой мыслью.
— Разве это не самое мудрое решение?
— Самым мудрым будет добиться успеха сегодня вечером, если, конечно, вы хотите еще немного пожить…
— Ах, вы пришли только для того, чтобы мне это передать?
— Нет… Предупреждение исходит от меня лично. Провалите только операцию, Комптон, — и я убью вас собственными руками.
Поклонник Пенелопы хмыкнул.
— У вас весьма своеобразная манера поднимать настроение!
— Плевать мне на ваши настроения! Я хочу одного — спасти свою шкуру.
— Не понимаю…
Только сейчас Комптон заметил, что у его гостя очень озабоченный вид.
— Я звонил своему шефу… и уверил его, будто миссис Лайтфизер мертва. К счастью, он не стал спрашивать подробностей… Однако рано или поздно правда все равно выплывет…
— И вы полагаете, что для вашего здоровья полезнее в тот день оказаться вне пределов досягаемости?
— Или заблаговременно вручить ему досье «Лавина».
— Ясно…
— Поэтому вам необходимо сегодня вечером выполнить задание, иначе, как ни грустно, мне придется ликвидировать всех троих: миссис Лайтфизер, ее дочь и вас, а уж потом идти докладывать о провале… Я вовсе не жажду сдохнуть в Сибири, товарищ!
— Как я вас понимаю!
— Вы что, издеваетесь надо мной?
— Нет, для этого я слишком сонный… Уходя, не забудьте запереть дверь. Спокойной ночи!
Багдасарьяна душила ярость, но, немного поколебавшись, он все же взял себя в руки.
— Мы еще увидимся, Комптон!
— Увы!
Те, кто проходили по Де Вере Гарденс мимо особняка сэра Реджинальда Демфри, сразу понимали, что там происходит что-то необычное. Во всех окнах ярко горели люстры. По дому, словно выделывая па какого-то нескончаемого балета, деловито метались темные фигуры. Розмери Крэпет в черном шелковом платье и кружевном чепце несколько раз выходила на крылечко, поражая своим торжественным видом подруг и коллег из соседних домов. Как всегда величественный Уильям Серджон сменил ливрею шофера на одеяние дворецкого. Но никто из посторонних не подозревал, что в эти минуты всеобщего лихорадочного возбуждения ни Серджон, ни Розмери не осмелились бы даже близко подойти к кухне, где миссис Смит трудилась вместе с двумя приглашенными по такому случаю помощницами. Маргарет Мод не терпела ни малейшего шума или слова, способного отвлечь ее от дела. Кухарка сочла бы это неуважением к собственной особе и нарушением этикета, которым очень дорожила. Серджон давал указания официантам и придирчивым взглядом изучал их внешний вид. Один из них — к огромному неудовольствию дворецкого, закоренелого расиста, не выносившего не только людей других рас и цвета кожи, но и всех представителей рода человеческого, которые родились или живут за пределами его острова, — казался выходцем с Востока, однако, задав несколько вопросов, Серджон убедился, что парень дело разумеет.
Леди Демфри одевалась с помощью Пенелопы, румянилась, причесывалась и трещала без умолку, то стеная, что этот прием, она чувствует, получится неудачным, то уверяя, что сегодня вечером ее ждет настоящий триумф (причем все это — без малейших переходов!).
Надев свой лучший костюм и слишком узкие, зато начищенные до блеска ботинки, Гарри убедился, что еще не потерял обретенного за долгие годы работы в гостинице умения безукоризненно завязывать галстук. Теперь можно было ехать на встречу с Пенелопой, на Де Вере Гарденс. Перед уходом Комптон грустно оглядел знакомую обстановку комнаты. Сколько он ни перебирал в памяти образы самых знаменитых и любимых актеров в роли шпионов или гангстеров, пытаясь обрести их раскованность, все его существо сжималось от непреодолимого страха. Гарри расправил грудь, воображая, как выглядели бы на его месте Витторио де Сика, Кэри Грант и Курт Юргенс, но вынужден был признать, что между вымыслом и реальностью лежит огромная пропасть. Молодой человек с нежностью вспоминал проведенные в Бристоле счастливые годы, друзей, которых он бросил по глупости, только из-за того, что шлея попала под хвост… Правда, зато теперь у него есть Пенелопа, но… надолго ли? Если его через несколько часов арестуют и приговорят к двадцати годам каторжных работ, мисс Лайтфизер наверняка даже не навестит его в тюрьме, тем более что станет, конечно же, презирать обманщика, прикинувшегося честным влюбленным. А о том, что Гарри пытался рассказать правду и попросить прощения, девушка неизбежно забудет. Комптон закрывал за собой дверь с таким чувством, будто опускал могильную плиту.
На пороге дома он столкнулся с хозяйкой, миссис Пемсбоди.
— Чудесный день, правда, мистер Комптон?
Вздох Гарри растрогал бы и самую бесчувственную душу.
— Для кого как, миссис Пемсбоди, для кого как…
— Ах, дорогой мистер Комптон, вы, кажется, не очень-то веселы? И однако в вашем возрасте…
— В моем возрасте, миссис Пемсбоди, постоянно спрашиваешь себя, дадут ли тебе время состариться!
Леди немного растерялась.
— Я не совсем понимаю вас, мистер Комптон…
— Да просто было бы большой глупостью считать, что, раз ты молод и здоров, у тебя есть будущее.
— Но мне кажется…
— Нет, миссис Пемсбоди, нет! Порой нас вынуждают совершать отчаянные поступки, цена которых — смерть… Ах, миссис Пемсбоди, мы всего лишь прах на этой земле!..
На мгновение остолбенев от столь странного кредо, домовладелица быстро пришла в себя и решила дружески пожурить своего жильца.
— Ну что за гадкие мысли, мистер Комптон! Знаете, чего вам не хватает? Вы должны познакомиться с хорошенькой девушкой, которая в один прекрасный день станет миссис Комптон!
— Я уже познакомился, миссис Пемсбоди… Ее зовут Пенелопа.
— Это… как бы сказать?.. несколько неожиданно, но очень мило… Красивая девушка?
— Да, из нее получится очаровательная вдова…
В начале седьмого леди Демфри наконец покончила с одеванием и стала носиться по всему дому, мешая тому, распекая другого, и только на кухню не рискнула зайти ни разу. Барбара ссылалась на то, что боится посадить на новое платье какое-нибудь пятно, однако на самом деле просто опасалась дурного настроения миссис Смит. Преданная Марджори Рутланд пришла пораньше на случай, если понадобится ее помощь. Барбара расцеловала ее, обласкала, осыпала благодарностями и заявила, что все должны брать с нее пример. Сэр Реджинальд, рано приехавший из Адмиралтейства, готовился к очень неспокойному вечеру. Ему придется выполнять все указания инспектора Картрайта, который тем временем прятался снаружи и наблюдал за передвижениями вокруг дома, чтобы сразу пойти следом за первым же человеком, который выйдет из особняка Демфри. В четверть седьмого Пенелопа вышла встречать Гарри. Он не заставил себя ждать.
Мисс Лайтфизер взяла Комптона за руку и потащила за собой в комнату, где леди Демфри устроила гардероб. Как только они туда вошли, появилась хозяйка дома.
— А, Пенелопа!.. Но… кто этот молодой человек?
— Ох, леди Демфри, мне очень стыдно… Я хотела спросить у вас разрешения, но потом замоталась и — совсем из головы вон… Гарри никогда не видел большого приема… и я осмелилась провести его с условием никому не попадаться на глаза… Очень прошу вас простить меня…
Барбара пребывала в той легкой эйфории, какую испытывают перед триумфом будущие победители.
— Если не ошибаюсь, это тот самый внимательный молодой врач, который звонил мне в субботу, заботясь о вашем здоровье, Пенелопа?
— Да, это действительно он.
Леди Демфри рассмеялась.
— Надо будет заняться вами… Молодой человек, Пенелопа — настоящая жемчужина, и, предупреждаю, я буду очень требовательна к ее будущему супругу! Я бы, конечно, предпочла, чтобы мисс Лайтфизер попросила разрешения, прежде чем ввести вас в мой дом, но, в конце концов, любовь всегда пренебрегала элементарными правилами… Сидите спокойно и, главное, не показывайтесь на глаза гостям. Если хотите, Пенелопа, можете помогать здесь, в раздевалке, миссис Фаррингтон. Ваш кавалер принесет вам шампанского и сандвичей… Впрочем, влюбленные всему предпочитают тишину и одиночество!
И Барбара грациозно выплыла из раздевалки.
— По-моему, вы меня так скомпрометировали, Гарри, что теперь просто обязаны просить моей руки! — заметила Пенелопа.
— Я бы очень этого хотел, Пенни, но не могу!
— Не можете? Уж не женаты ли вы, случаем?
— Женат? О нет, гораздо хуже!
— Ну, раз вы снова начали говорить загадками…
Гарри взял девушку за руки и хорошенько встряхнул.
— Дорогая, вы не знаете, кто я такой! Попросив вас стать моей женой, я был бы мерзавцем, а если бы вы согласились — мошенником! Я не достоин чистить вам обувь!
Мисс Лайтфизер вздохнула, очевидно примирившись с неизбежным.
— Опять начинается… Интересно, когда мы вместе поедем в Бат…
— Нет, в Дартмур — вот куда мне придется поехать! И куда меня отправят! Поклянитесь мне, Пенелопа, сохранить обо мне не слишком дурное воспоминание, эта мысль будет согревать меня долгими ночами в темнице…
— Могу поклясться вам только в одном, Гарри: если вы не успокоитесь, в конце концов это сыграет с вами очень скверную шутку!
— Успокоиться, когда я, быть может, доживаю последние часы?
Молодой человек упал на колени перед Пенелопой, чем совершенно потряс Розмери Крэпет, сопровождавшую Дороти Фаррингтон.
— Не обращайте внимания, Розмери, — с улыбкой проговорила мисс Лайтфизер, — и вы тоже, миссис Фаррингтон… Просто у него такая привычка… Никак не могу отучить!
Придя в себя, Розмери воскликнула:
— А ведь я его узнаю! Это тот самый молодой человек, который на днях предлагал новые кукурузные хлопья миссис Смит! Это ваш поклонник, мисс Лайтфизер?
— Э-э-э… да…
— Тогда понятно, зачем ему понадобилось выкидывать такой дурацкий фортель! Плевать он хотел на кукурузные хлопья! Бедняга надеялся увидеть вас, а я отвела его прямиком к миссис Смит! Представляете, какое разочарование?
Женщины весело рассмеялись, а бедолага Гарри встал с самым жалким видом. Узнав, что Пенелопа и ее кавалер собираются ей помогать, Дороти Фаррингтон вновь обрела хорошее настроение.
Все гости уже собрались, и прием был в разгаре. Барбара, обведя зал хозяйским глазом, убедилась, что праздник удался. Уильям Серджон с удовольствием отмечал, что персонал на должной высоте, причем наемные официанты держатся достойно и прислуживают очень ловко. Буфет, где царил сам дворецкий, наблюдая, чтобы там всего хватало, пользовался у гостей большой популярностью. Только Марджори Рутланд скучала, жалея, что не может насладиться бриджем с неограниченными ставками. Ее супруг разговаривал с коллегами, и Марджори без труда угадывала, что он излагает длинный перечень своих повседневных забот. Бедный Герберт… мысли о нем всегда вызывали у Марджори угрызения совести, достаточно сильные, чтобы отравить удовольствие, но не настолько, чтобы заставить ее отказаться от привычного образа жизни. Дональду Фаррингтону, видимо, удавалось позабавить окружавших его сурового вида мужчин. Его жена Дороти все реже заглядывала в раздевалку. Мужчины за ней ухаживали, и это изрядно бесило леди Демфри, следившую за Дороти ревнивым взглядом. Встретив адмирала Норланда с супругой, сэр Реджинальд удалился к себе в кабинет спокойно выкурить сигару. Он терпеть не мог приемов и считал их не более чем тяжкой повинностью. Наблюдая за Дороти, Барбара вдруг вспомнила о двух молодых людях в раздевалке и приказала одному из официантов отнести им бутылку шампанского и тосты.
Пенелопа и Гарри, несмотря на то что им было очень хорошо вместе, уже стали немного скучать в набитой мехами комнате и обрадовались возможности выпить и подкрепиться, однако узнав в стильном официанте Тер-Багдасарьяна, помрачнели. Мисс Лайтфизер первой пришла в себя от удивления и разразилась своим громким блеянием, способным настроить на воинственный лад даже самых кротких. Наконец, отсмеявшись и переведя дух, она повернулась к армянину:
— Ну, с вами не соскучишься! Это просто невероятно! Вы, видно, раньше были артистом? Надо ж, переодевание за переодеванием! Блеск!
И снова мерзкое хихиканье прокатилось по чудесным мехам, раскинутым по всей комнате. Тер-Багдасарьян взирал на всю эту роскошь презрительным взглядом истинного марксиста-победителя, уверенного, что, по завершении своей миссии, он еще прогуляется по кладбищу капитализма.
— Заставьте ее умолкнуть, Гарри! Сейчас не время разыгрывать клоунов!
Потрясенная Пенелопа мгновенно переменилась в лице. Оттолкнув Гарри, она стала наступать на армянина.
— Это меня вы посмели назвать клоуном?
— Послушайте, мисс Лайтфизер…
— Знаете, если бы мама услышала, что вы разговариваете со мной в таком тоне, ни за что я не согласилась бы оказаться на вашем месте!
— Ваша матушка…
— Запрещаю вам дурно говорить о моей маме, Багдасарьян! Папа погиб в Дюнкерке вовсе не для того, чтобы какой-то паша оскорблял членов его семейства! Я вам не гурия!
Тер-Багдасарьян, прикрыв глаза и стиснув челюсти, пытался вернуть себе хладнокровие, воображая, как бы он приказал набить из этой идиотки чучело или положить ее на муравейник. Однако, поскольку подобные нравы еще не получили распространения в Соединенном Королевстве, а тем более в доме сэра Реджинальда Демфри, армянин снова открыл глаза и слабым голосом взмолился:
— Гарри… примите меры! И поскорее… Иначе я ни за что не отвечаю!
Гарри по-братски обнял вздрагивающие от негодования плечики Пенелопы.
— Дорогая… не забывайте, мы пришли сюда, чтобы восстановить честь моего отца.
Напоминание, очевидно, растрогало девушку, и она умолкла. Багдасарьян подмигнул тому, кого все еще упорно считал сообщником.
— Мисс Лайтфизер, я не могу долго здесь оставаться… Я пришел лишь напомнить вам про обещание. Сейчас, похоже, все крутятся у буфета, и путь к сейфу, наверное, свободен. Не забывайте, что честь отца Гарри в ваших руках или, по крайней мере, очень скоро будет, если хорошенько захотеть…
— Но как я узнаю нужный документ?
— На конверте должна быть надпись «Лавина». Впрочем, Гарри, вам все объяснит. До скорого и желаю удачи!
Армянин ушел, и Пенелопа хотела сразу отвести Комптона в кабинет сэра Реджинальда Демфри, но, к ее удивлению, молодой человек туда вовсе не рвался.
— Да ну же, Гарри! Речь как-никак идет о вашем отце, верно?
— Пенелопа, это невозможно…
— Что невозможно?
— Я не могу, дорогая, не могу…
— Что с вами, Гарри?
— Угрызения совести!
— Угрызения? А почему?
— Потому что я вас люблю.
— Вас очень трудно понять, Гарри…
— О нет!
— Да-да! Подумайте о своем отце!
— Именно потому, что я о нем думаю… мне так стыдно!
Пенелопа с сожалением пожала плечами:
— Так мы никогда ничего не добьемся!.. Гарри, вам не следовало угощать меня «яблочным ежиком» в ту субботу!
— Почему?
— Никто еще не угощал меня «яблочным ежиком»… И, вполне понятно, я вообразила… А уж мама так будет разочарована…
Комптон обнял девушку.
— Пенни, дорогая, продолжайте в том же духе — и я сделаю что угодно!
— Тогда возьмем досье и восстановим репутацию вашего папы!
Молодой человек больше не возражал. Против судьбы не пойдешь. Смирившись с неизбежным, он пошел следом за Пенелопой в полной уверенности, что девушка, нисколько того не желая и даже не догадываясь, ведет его прямиком в темницы Скотленд-Ярда.
Увидев, что в кабинете сэра Реджинальда темно, Гарри немного успокоился.
— Вы знаете, где расположен сейф? — прошептал он.
— Нет.
— Тогда придется включить свет.
Немного пошарив в потемках, молодой человек в конце концов нащупал выключатель, да так и замер, не в состоянии шевельнуться и лишь испуганно тараща глаза, — в кресле сидел сэр Реджинальд и с улыбкой взирал на молодых людей.
— Мисс Лайтфизер, если не ошибаюсь? — спросил девушку хозяин дома.
— Да… добрый вечер, сэр…
— Добрый вечер, мисс…
— Ваш праздник удался на славу…
— Благодарю. А могу я спросить, кто этот джентльмен?
— Мой… э-э-э… мой…
— Понимаю.
— Его зовут Гарри Комптон.
— Правда?
— Да, сэр… во всяком случае, я так думаю… потому что недавно он уверял, будто его зовут уж я не помню как, но нельзя же верить всем его россказням…
Гарри взмок, как мышь. Что еще выболтает эта идиотка? Зато сэра Реджинальда сцена, по всей видимости, очень забавляла.
— Даже так, мисс?
— Представьте себе, Гарри пытался уверить меня, будто он не торгует кукурузными хлопьями, а… Готова спорить на что угодно, не догадаетесь!
Демфри, запомнивший фамилию молодого человека, чуть не ответил, но вовремя прикусил язык.
— Право, должен признать, что…
— Шпион!
Гарри оцепенел. Это конец… Заявить такое человеку, который по долгу службы не может не опасаться шпионов! Настоящее убийство! Комптон подумал о Самсоне, некогда преданном Далилой… Очень похоже, вот только он в отличие от древнего героя явно не в состоянии сокрушить стены Скотленд-Ярда… Но сэр Реджинальд только улыбнулся молодому человеку.
— Что за странная мысль?
Гарри хотелось ответить, выдумать хоть что-нибудь, но он не мог издать ни звука — парализованные страхом мускулы отказывались повиноваться. Пенелопа поспешила на помощь:
— Он очень застенчив, сэр… А стоит чуть-чуть повысить голос — вообще падает на колени, клянется, что недостоин жить, и просит прощения…
— Очень интересно, правда?
— Да, я думаю, нам придется сходить к психиатру. Извините, что мы вас побеспокоили, сэр, но мы думали, что в кабинете никого нет. Мы зайдем сюда попозже, сэр.
Комптон, который начал было переводить дух, снова задохнулся от страха. На сей раз он уже не сомневался, что пропал. Но сэр Реджинальд с самым добродушным видом встал.
— Если вам надо посекретничать, охотно уступаю место, тем более что мне все же надо выйти к гостям, иначе леди Демфри по-настоящему рассердится.
Не желая уступать хозяину дома в любезности, Пенелопа сделала изящный книксен.
— Глядя на вас, сэр, никогда не поверишь, что вы способны на нечестный поступок!
Сэр Реджинальд уже подошел к двери, но, услышав слова девушки, удивленно обернулся:
— Простите?
Гарри хотелось стукнуть чем-нибудь Пенелопу по голове и хотя бы так заставить умолкнуть. А она меж тем продолжала:
— Представляете, что должен испытывать молодой человек, если его отца ни за что ни про что посадили в тюрьму?
— Вероятно, это очень грустно, но не понимаю, почему вы задали подобный вопрос именно мне.
— А разве не в ваших силах восстановить честное имя отца Гарри?
— В моих силах?
Комптон слегка покачнулся и рухнул ничком без сознания. Когда он снова пришел в себя, сэр Реджинальд поддерживал его голову, а Пенелопа пыталась влить в рот виски. Увидев, что Гарри открыл глаза, сэр Реджинальд выпрямился:
— Ну, я вижу, он спасен… А теперь мне пора идти. Мы еще вернемся к этому разговору, мисс Лайтфизер… Если же вам что-нибудь понадобится — позвоните.
Сэр Демфри вышел, а Пенелопа с тревогой спросила Гарри:
— Что с вами?
— Не знаю…
Он с трудом встал.
— Ладно, покончим с этим… Мы пришли, чтобы взять досье, а? Ну так возьмем его и убежим!
Молодые люди подошли к сейфу.
— Вы, кажется, знаете шифр?
— Барбара…
— Отлично…
Через несколько секунд дверь сейфа бесшумно открылась. Комптон схватил толстый пакет, плохо прикрытый другими бумагами. На конверте была крупная надпись «Лавина». На сей раз Гарри сам взял Пенелопу за руку и повел за собой. Страх неожиданно придал молодому человеку решительности, и по возвращении в раздевалку он непререкаемым тоном заявил:
— Вы, дорогая, оставайтесь здесь. Я не хочу компрометировать вас еще больше. А сам я попробую разыскать Багдасарьяна.
И, прежде чем девушка успела ответить, Комптон ушел. Не заботясь о том, что его костюм мало подходит для такого приема, Гарри к легкому недоумению гостей, появился в гостиной. Уильяма Серджона чуть не хватил удар, тем не менее он мужественно бросился спасать положение. Молодой человек почувствовал, как его схватили за шиворот и в мгновение ока перенесли в холл. Только там дворецкий развернул его и смерил угрожающим взглядом:
— Кто такой?.. А… торговец хлопьями!
Комптон не успел ни возразить, ни даже сказать, что выронил в гостиной пакет. Один мастерский удар — и, вылетев в парк, Комптон лег отдыхать на мягкой траве газона.
— А если вы еще хоть раз переступите порог этого дома — я вам шею сверну!
Гарри все не возвращался, и Пенелопа уже начала терять терпение. Наконец она проскользнула на порог гостиной, где располагался буфет. Встретившись глазами с армянином, девушка знаками показала ему, что хочет поговорить. Тот поставил на поднос несколько бокалов и последовал за ней в раздевалку.
— В чем дело? И где Комптон?
— Разве вы его не видели?
— Нет. Так он не с вами?
— Гарри ушел, после того как мы вместе забрали из сейфа пакет.
Армянина охватил панический страх.
— Вы… вы забрали досье «Лавина»?
— Разумеется… Надо было всего-навсего открыть сейф, а раз я знаю шифр…
Багдасарьян, чувствуя, что задыхается, ослабил воротничок.
— И вы никого… не встретили?
— Да… сэра Реджинальда Демфри… Я, правда, вежливо попросила его отдать бумагу и таким образом избавить нас от необходимости воровать… ведь это нехорошо, правда?
Агенту Москвы казалось, что он грезит наяву и весь этот кошмар — лишь плод его разгоряченного воображения.
— И… и он… согласился? — спросил Багдасарьян вдруг охрипшим голосом.
— Не успел! Гарри упал в обморок, а когда пришел в себя, сэр Реджинальд оставил нас и спустился к гостям.
— А пакет? Где он?
— Гарри его забрал, сказав, что отнесет вам, хотя я совершенно не понимаю почему.
Теперь страх в душе Багдасарьяна сменился бешеной злобой — злобой шпиона, чувствующего, что его провел за нос двойной агент. С трудом сдерживая бешенство, армянин стал ругаться на всех известных ему языках. Мисс Лайтфизер поняла несколько слов и легко догадалась о смысле остальных.
— О, мистер Багдасарьян, при даме! Это неприлично! — заметила она тоном хорошо воспитанной барышни.
— Неприлично, да? Может, по-вашему, то, что сделал он, лучше?
— Он?
— Ваш Комптон!
— А что он такого сделал?
— Просто-напросто прикарманил досье и побежал продавать другим!
Пенелопа издала дурацкий смешок, который, по мнению Багдасарьяна, оправдал бы ее убийство с точки зрения любого нормального мужчины.
— Вы сами не знаете, что говорите, мистер Багдасарьян! Раз эти бумаги касаются отца Гарри, вполне естественно, что он оставил их у себя. Честно говоря, не понимаю, кто бы стал покупать чужие семейные тайны!
Армянин повернулся спиной к этой идиотке, но, уходя, он самым зловещим тоном предупредил:
— От души желаю вам, чтоб Комптон ждал сейчас меня дома, иначе вы станете вдовой, так и не успев выйти замуж!
И, сочтя дополнительные объяснения излишними, Тер-Багдасарьян, по-прежнему с подносом в руках, снова вышел в гостиную, где немедленно столкнулся с разгневанным Уильямом Серджоном.
— Ну, где это вас носило? — осведомился дворецкий.
— А вам какое дело?
— Нет, вы только поглядите, что за манеры! Да вы понимаете, с кем разговариваете?
— С лакеем капитализма!
И пока Серджон, потрясенный столь неожиданным выпадом, впервые нанесенным ему за тридцать лет безмятежного служения, переводил дух, армянин сунул ему в руки поднос и удалился. Выйдя из дому, он, даже не подозревая о том, прошел меньше чем в полуметре от бедняги Комптона, который только-только начал приходить в сознание, поймал такси и отправился в Сохо.
Гарри потихоньку выпрямился и осторожно ощупал челюсть, опасаясь, что она сломана. Этот Серджон — ужасный хам и к тому же бессовестно застал его врасплох, а потому Комптон поклялся себе взять сокрушительный реванш. Но пока следовало поскорее идти к Пенелопе — девушка наверняка уже волнуется. О досье «Лавина» Гарри совершенно забыл. Итак, он снова проскользнул в дом сэра Демфри и, прячась за вазонами с комнатными растениями, расставленными по обе стороны холла, добрался до лестницы, ведущей к раздевалке. Пенелопа по-прежнему охраняла меха, и Гарри поведал ей о своем грустном приключении. Девушка в свою очередь рассказала о разговоре с Тер-Багдасарьяном, и только тут до Гарри дошло, что он потерял вожделенное досье. Молодой человек не знал, что ему делать: то ли искать пакет, то ли ехать к Багдасарьяну и объяснять, что произошло. Комптон гораздо больше дорожил жизнью, чем досье «Лавина», а потому избрал второе решение. Вместе с Пенни он вышел из раздевалки, но тут же чуть не наткнулся на Уильяма Серджона, который, заменяя Багдасарьяна, сам разносил прохладительные напитки. От неизбежной встречи Гарри спасла лишь быстрота реакции — он вовремя успел отскочить в тень. Однако когда дворецкий достиг порога гостиной, молодой человек подкрался сзади и, призвав на помощь всю свою досаду, отвесил ему великолепный пинок. Внезапная стремительность Серджона несколько поразила сэра Реджинальда Демфри, испуганные леди и джентльмены поспешили очистить проход, и бедняга дворецкий, пролетев большую часть гостиной, распластался у ног леди Демфри, зарывшись лицом в поднос.
— Неужели это вы, Серджон? — удивленно осведомилась хозяйка дома.
— Да, миледи, — жалобно донеслось с полу.
— Вот уж никогда не ожидала от вас, Серджон! — сухо подвела итог невероятной сцене Барбара.
Полумертвый от стыда дворецкий побежал спасаться на кухню, но по дороге его остановил какой-то американец.
— Вы были просто великолепны, старина! Ни разу не видел ничего подобного! Как вам это удалось?
Как всегда осторожный, Тер-Багдасарьян не стал называть шоферу адрес и велел остановить машину на Сохо-сквер. Однако в квартире его ожидало новое потрясение. Включив свет, армянин с удивлением обнаружил на диване улыбающегося Федора Александровича Баланьева.
— Как… как вы сюда вошли?
— Не задавайте глупых вопросов, дражайший. Какой смысл работать в тайной полиции, если ты не в состоянии войти куда угодно?
— Разумеется…
— Но ваш вопрос, дорогой Багдасарьян, наводит на мысль, что вы не ожидали увидеть меня здесь…
— В самом деле… Насколько я знаю, мы не договаривались о встрече.
— А вы что, полагаете, будто я должен испрашивать аудиенции у тех, кому плачу?
Разговор начинался не блестяще… Армянин попробовал разрядить атмосферу:
— Послушайте, товарищ…
— Нет, это вы меня послушайте, голубчик! Где досье «Лавина»?
— Я должен вам рассказать…
— У вас оно или нет?
— Нет.
— Странно!
— Ничего странного, товарищ, наоборот, самая банальная история…
— Уж позвольте мне, дражайший, самому выбирать, каких определений заслуживает ваш провал… Я вас слушаю. Расскажите мне, что произошло. Я обожаю сказки, а у армян такое живое воображение…
И Тер-Багдасарьян стал объяснять, каким образом ему открылось, что Гарри Комптон — двойной агент.
Комптон и Пенелопа вышли из такси у северного въезда на Грик-стрит. Сквозь ставни на окнах гостиной Багдасарьяна просачивался свет, и молодые люди, замедлив шаг, стали совещаться, как им себя вести, если армянин окажется в дурном расположении духа. Обнаружив, что дверь не заперта, Гарри очень удивился. Он, конечно, не мог угадать, что, испуганный внезапным вторжением Баланьева, ресторатор забыл обо всем на свете, но решил войти один, оставив Пенелопу на лестничной площадке. Если же разговор примет благоприятный оборот, он всегда успеет ее позвать.
Слушая Тер-Багдасарьяна, Федор Александрович Баланьев курил одну за другой легкие сигареты. Наконец армянин умолк.
— Вы, дражайший, совершили крупную, очень крупную ошибку, принимая меня за дурака, — с нехорошей улыбкой процедил Баланьев.
— Но, товарищ, я никогда не…
— Молчать!
И тут глазам перепуганного ресторатора предстал совершенно другой Федор Александрович. С перекошенной от ненависти физиономией он наклонился к хозяину дома:
— Заткни свою поганую глотку, грязный армяшка!
Багдасарьян, смертельно побледнев, медленно привстал.
— Сидеть!
Но Багдасарьян продолжал подниматься, глядя русскому в глаза. Рука его скользнула в карман за ножом, но Баланьев оказался проворнее. Он выхватил револьвер и наотмашь стукнул ресторатора по лицу. Тот, глухо всхлипнув, упал на стул и закрыл лицо руками. Баланьев выпрямился.
— Мне очень жаль, дражайший, но вы, очевидно, плохо понимаете ситуацию… Не вам обвести вокруг пальца Федора Александровича, Багдасарьян! Живо давайте сюда досье «Лавина»!
— У меня его нет!
— Боюсь, голубчик, как бы вам не пришлось провести несколько очень неприятных минут… Я ничего не забыл из того, чему меня когда-то учили, и умею развязывать языки даже самым упрямым… Да, кстати… Я звонил миссис Лайтфизер, которую вы вчера убили. Должно быть, по недосмотру меня связали с миром иным, поскольку она сама сняла трубку… Ну, что вы можете сказать на это, дорогой Багдасарьян?
— Я вам все объясню…
— Слишком много объяснений, дорогой Багдасарьян, а я плачу вам совсем не за них…
— Но в конце-то концов…
Внезапно Баланьев влепил ресторатору такую затрещину, что тот содрогнулся.
— С этой минуты, дорогуша, ты отвечаешь только на мои вопросы, ясно? Где ты спрятал досье «Лавина»? Кому собирался его продать? Почему обманул меня, уверив, что убил эту англичанку? А теперь я жду разумного ответа, иначе не доживешь до утра.
Тер-Багдасарьян покрылся холодным потом. Он прекрасно понимал, что волей обстоятельств угодил в тупик, из которого невозможно выбраться.
Именно в этот поворотный момент Комптон, с его обычным чутьем, решил войти в гостиную. Нельзя сказать, однако, что его появление осталось незамеченным: Гарри споткнулся об одну из подушек и едва не получил пулю от удивленного столь неожиданным вторжением русского. Зато Багдасарьян при виде своего сообщника испытал такую же бурную радость, какую, несомненно, ощутил бы при Ватерлоо Наполеон, появись на поле битвы Груши вместо Блюхера.
— Гарри, наконец-то! — воскликнул он.
— Молчать! — приказал Баланьев. — Комптон, я полагаю?
Молодой человек смотрел на него, раздумывая, не это ли главный босс, о котором однажды упоминал Багдасарьян.
— Да.
— Вы принесли досье «Лавина»?
— Нет.
— Почему?
— Я его потерял.
— Ну да?
Настал черед Гарри пуститься в объяснения. Он подробно описал неприятное происшествие, случившееся с ним по вине дворецкого, и как он отомстил этому последнему.
— Это все, что вы могли придумать?
— Прошу прощения…
— Я хотел сказать, мистер Комптон, что, если вы надеялись обмануть меня такой невероятной чушью, значит, у вас совершенно ложное представление о гражданах СССР вообще и представителях его тайной полиции в частности! Вы, несомненно, умрете очень молодым, дорогой мистер Комптон…
— А почему?
— Из-за вашей же оплошности! Садитесь на диван!
Гарри выполнил приказ.
— Вы тоже, Багдасарьян, и держите руки на затылке!
Армянин сел рядом с Комптоном, а Баланьев, обогнув стол, встал перед обоими пленниками, но спиной к двери.
— Один из вас обманул меня… а возможно, и оба… Даю вам полчаса. Если за это время никто не скажет правды, я сначала прикончу молодого человека, а потом предоставлю вам, дорогой Багдасарьян, еще полчаса отсрочки. После чего, коль скоро вы не перестанете упорствовать в молчании, могу пообещать два-три часа таких развлечений, что… Но ни слова больше… если только кто-то из вас не решится сделать признание!
Пенелопа слышала весь разговор. Она не могла вынести, чтобы этот тип так жестоко обращался с Гарри, а потому в свою очередь тихонько толкнула дверь. Девушка передвигалась намного бесшумнее, чем ее милый, и подкралась к русскому так, что он даже не заподозрил постороннего присутствия у себя за спиной. Зато армянин, как, впрочем, и Комптон, прекрасно видел Пенелопу, но у него хватило самообладания даже не моргнуть глазом. Мисс Лайтфизер немного беспокоило лишь то, что у нее нет оружия, но, взглянув на Багдасарьяна, она поняла, что тот выжидает удобного случая броситься на русского. Пенелопа рассмеялась. Баланьев вздрогнул и обернулся. В ту же секунду на него налетел армянин, сорвавшийся с дивана со скоростью пушечного ядра. Нож Багдасарьяна свершил месть прежде, чем обнявшиеся молодые люди сообразили, что произошло. Федор Александрович Баланьев тоже не успел ничего понять и просто исчез из мира живых. Однако, увидев, что Багдасарьян поднимается с окровавленным ножом в руке, Гарри и Пенелопа правильно оценили ситуацию, и девушка чуть не закричала. Но Комптон вовремя закрыл ей рот рукой.
— Отличная реакция, Комптон, — похвалил его армянин. — Вы спасли ей жизнь. Мне было бы очень досадно убивать вас, мисс Лайтфизер, поскольку именно благодаря вам мне удалось изменить положение в нашу пользу. Но послушайте доброго совета: угомонитесь! Имея на руках покойника, я не слишком склонен понимать шутки! А теперь вы поможете мне избавиться от него. И не забудьте, Гарри, что потом нам с вами предстоит серьезный разговор… Должны же мы выяснить, где сейчас досье «Лавина»!
А досье меж тем было в руках у леди Демфри, которой его передал один из гостей, сообщив, что обнаружил пакет на полу, за дверью. Судя по надписи на конверте, добавил гость, там должно быть что-то важное. Барбара поглядела на пакет и, увидев надпись «Лавина», сразу вспомнила признания мужа. Она поискала глазами Реджинальда — тот оживленно беседовал с адмиралом Норландом, Гербертом Рутландом и Дональдом Фаррингтоном. Леди Демфри подошла к этой группе и шаловливо похлопала мужа по плечу. Тот обернулся:
— Барбара?.. Вам что-нибудь нужно, дорогая?
— Пристыдить вас!
— Простите?
— Стоило говорить мне об этом досье «Лавина» как о чем-то сверхважном, если оно у вас валяется на полу в гостиной…
И леди Демфри с торжествующим видом показала мужу большой перепачканный пакет. Герберт Рутланд выронил бокал шерри, забрызгав платье стоявшей рядом дамы. От удивления та мигом забыла о благоприобретенных манерах и, снова заговорив как истинная кокни, выложила первому помощнику сэра Реджинальда все, что о нем думает. Тем временем адмирал Норланд с пристрастием спрашивал шефа отдела «Д», всегда ли он имеет обыкновение превращать секретные документы государственной безопасности в коврики для гостей. Дональд Фаррингтон, чуть не захлебнувшись джин-фицем, мечтал лишь поскорее убраться в укромный уголок и вдоволь нахохотаться. Если сэр Демфри и Норланд прекрасно знали, что разыгрывают комедию, то прочие, не подозревая об истинном положении вещей, подумывали, уж не повредился ли, часом, в уме их непосредственный шеф. Хозяин дома с самым сконфуженным видом попросил у адмирала разрешения снова положить документ в сейф и немедленно начать расследование, чтобы выяснить, каким образом досье оказалось в гостиной. Однако Норланд пожелал его сопровождать.
— Вы должны понять, дорогой мой, что я хочу сам убедиться, какие меры вы примете, дабы уберечь документ от нескромных взглядов.
Как только они отошли, Фаррингтон спросил Рутланда:
— Ну, что вы об этом думаете?
— Я просто уничтожен… Никогда бы не подумал, что сэр Реджинальд способен на такое легкомыслие… такое преступное легкомыслие… И меня поражает, как это адмирал счел возможным по-прежнему оставить досье на его попечении…
— Да… И, если хотите знать мое мнение, у этого невероятного происшествия должно быть объяснение…
— Какое же?
— Дорогой мой, досье не могло явиться сюда самостоятельно, не так ли? А если сэр Реджинальд не носил пакет при себе, значит, кто-то его украл, но по дороге потерял…
— Будь это так, сэр Реджинальд отреагировал бы гораздо более бурно, да и адмирал не ограничился бы ворчанием…
— Ну, я думаю, адмирал пошел провожать нашего шефа вовсе не для того, чтобы поздравить. Вот любопытно было бы послушать, что он скажет!
А Норланд в это время как раз спрашивал у сэра Реджинальда, что бы это значило.
— Дорогой друг, нам все же не следует считать противников дураками! Леди Демфри так рекламировала свою находку, что, если у вражеской разведки в доме есть соглядатаи и если они не полные кретины, должны были сообразить, что документ, которым пренебрегают до такой степени, наверняка с сюрпризом. По-моему, наш план окончательно провалился. Но что, черт возьми, могло произойти?
Сэр Реджинальд недоуменно развел руками:
— Ничего не понимаю! И однако я видел молодого дурня по фамилии Комптон, о котором нам рассказывал Картрайт, а с ним очаровательную гусыню, швею моей супруги… Кстати, юная особа забросала меня вопросами, в которых я ровно ничего не понял…
Адмирал нахмурился. Сейчас он нисколько не напоминал любезного старого джентльмена, минуту назад улыбающегося в гостиной.
— Демфри, вы не можете не понимать, что подобного объяснения недостаточно, — сухо заметил он. — Досадно, что ловушка захлопнулась, так и не сработав. И нам придется изложить очень веские причины такого фиаско. Положите досье обратно в сейф и давайте вернемся к гостям…
В холле сэра Реджинальда поджидал Уильям Серджон, которому не терпелось извиниться за свое странное поведение. Дворецкий рассказал, что на него напали сзади и он не видел обидчика, но почти не сомневается, кто нанес его репутации такой урон. Наверняка это некий торговец кукурузными хлопьями, которому уже удалось сегодня тайком пробраться в дом. Адмирал и сэр Реджинальд мгновенно навострили уши.
— Где этот тип?
— Я его вышвырнул вон, сэр, и, должен признать, довольно резко… И еще я вынужден сообщить, что один из нанятых официантов повел себя довольно странно непосредственно после моей стычки с тем парнем. На одно из моих замечаний он ответил ужасной грубостью и, сунув мне в руки поднос, убежал. Однако мне бы очень не хотелось, чтобы леди Демфри сочла, будто мне по собственной воле вздумалось изображать в гостиной каскадера… Для меня это вопрос чести, сэр!
— Успокойтесь, Серджон… Мы по-прежнему полностью вам доверяем.
— Спасибо, сэр.
И успокоенный дворецкий вернулся к своим обязанностям.
— Ну, адмирал, что вы скажете об этой истории?
— Что досье и вправду могли выронить во время драки.
— У меня сложилось такое же впечатление.
— В таком случае, его снова попытаются украсть… Подождем. К тому же ничего другого нам все равно не остается.
Они завернули труп Федора Александровича Баланьева в старый испорченный ковер, извлеченный Тер-Багдасарьяном из погреба. Пенелопа поддерживала бодрость духа с помощью ракии и все время хихикала, так что армянин начал всерьез подумывать, не отправить ли эту невыносимую идиотку следом за комиссаром Баланьевым, причем не откладывая в долгий ящик. Багдасарьян больше не мог ее выносить. И как только Гарри пришло в голову связать свою судьбу с такой девушкой? К счастью, у него есть Багдасарьян, который разрушит эти глупые матримониальные планы! Девица видела, как он убил Баланьева, и тем самым подписала себе смертный приговор. Еще до рассвета с ней будет покончено, а если Гарри вздумает противиться, составит ей компанию, только и всего! Но прежде чем устроить эту небольшую чистку, надо снова завладеть досье «Лавина». В отличие от покойного Баланьева армянин поверил искренности Комптона. Такую глупую историю выдумать невозможно!
— А теперь что вы собираетесь с ним делать?
Ресторатор мрачно посмотрел на мисс Лайтфизер.
— Избавиться как можно скорее. Вас это удивляет?
— Нет… но вам и в самом деле непременно нужно было его убить?
— А вы как думаете?
— Я думаю, что убивать ближнего — очень нехорошо!
— Замолчите! Мне от вас плакать хочется!
— Так, может, вам бы полегчало?
Если бы Комптон не бросился между ними, эта минута могла стать для Пенелопы последней.
— Единственное, что облегчило бы мне душу, — это увидеть вас лежащей рядом с ним! — прорычал Тер-Багдасарьян.
— О, мистер Багдасарьян, как вы можете? По-моему, это было бы и неприлично, и против всех правил гигиены!
Армянин схватил вазу и, несмотря на то что очень ею дорожил, грохнул об пол. Шум его уже не волновал. Потом, словно вдруг обессилев, ресторатор плюхнулся на диван.
— Комптон, — жалобно простонал он. — Нарочно она, что ли?
— Нет, я думаю, это врожденное…
— Чудовищно, просто чудовищно, что такое может существовать на свете! И угораздило же вас откопать столь уникальный экземпляр!
Мисс Лайтфизер, слегка пошатываясь, вдруг встала на цыпочки и издала такое пронзительное «Юпи!», что мужчины испугались, как бы отголоски не достигли самого Скотленд-Ярда. Оба одновременно подскочили к девушке и снова усадили на диван. Армянин непременно хотел заткнуть ей рот, но Гарри воспротивился, и дело едва не дошло до драки. Пенелопа подзадоривала Комптона:
— Вперед, дорогой! Не позволяйте этому паше себя оскорблять! На вас смотрит вся Англия! Заставьте его вернуться домой в Южной Америку!
Багдасарьян с Комптоном поняли всю тщетность своих усилий. А мисс Лайтфизер, как только на нее перестали обращать внимание, успокоилась. Они выпили еще немного ракии.
— Сидите тут, — приказал Багдасарьян. — Я подгоню к дому машину, и мы перенесем туда… гм… сверток.
— А куда вы его повезете, мистер Багдасарьян? — полюбопытствовала Пенелопа.
— На прогулку, мисс!
— Вот странно-то!
Армянин поспешно ушел, опасаясь поддаться искушению и хорошенько избить Пенелопу. Нервы у него так развинтились, что ресторатор забыл поглядеть, не следят ли, случайно, за домом. Весьма опасная неосторожность, ибо инспектор Картрайт и его помощник Батлер ускользнули от бдительного ока армянина только благодаря мисс Лайтфизер, слишком занимавшей его мысли. Притаившись в темноте подъезда, инспектор Картрайт вздохнул:
— Чуть не влипли!
— Как, по-вашему, шеф, куда он пошел и что это значит?
— Я полицейский, дорогой мой, а не ясновидящий. Нам остается только ждать, тем более что прочие по-прежнему в доме.
Ждать пришлось недолго. Возле дома ресторатора бесшумно затормозила машина. За рулем сидел сам Багдасарьян. Он вернулся в дом и снова вышел, с помощью Комптона неся длинный тюк. Мисс Лайтфизер шла следом. Полицейские услышали, что она смеется, и это их несколько озадачило. Как только машина ресторатора тронулась с места, Картрайт потянул помощника за рукав:
— Скорее! Мы не должны упускать их из виду!
Они бросились к спрятанной чуть поодаль полицейской машине и поспешили в погоню, ориентируясь на мерцающую вдали заднюю фару.
— Интересно, что они везут и куда? — спросил Батлер.
— Послушайте, дорогой мой, неужели у вас совсем нет воображения? Ну, сделайте над собой небольшое усилие! Их было четверо. Из дома вышли трое, неся нечто, по длине и объему весьма напоминающее труп. Вывод: по неизвестной мне причине Федор Александрович Баланьев окончил земное существование, а поскольку это личность, которой советское посольство очень и очень дорожит, мы вправе думать, что Багдасарьян хочет как можно скорее избавиться от трупа. А в таком случае больше всего подходит наша старая добрая Темза…
Следом за машиной Багдасарьяна полицейские выехали на Трафальгарскую площадь и, миновав Уайтхолл, свернули на Милбэнк, к набережной реки.
— Ну, что я вам говорил, Батлер?
Картрайт по рации связался с речной полицией и патрульными машинами, приказав всем держаться начеку, чтобы в любой момент подъехать к указанному месту. А пока он велел потихоньку двигаться в сторону Баттерси. Что касается речной полиции, то ей предстояло выловить уже опознанное тело, а там видно будет. Картрайт добавил, что было бы неплохо остановить по дороге машину Багдасарьяна, но якобы ничего не заметить, и, таким образом, лишь еще больше смутить беглеца. В подобной ситуации человек непременно сделает какую-нибудь глупость.
Тер-Багдасарьян усадил Пенелопу рядом с собой, а Комптон устроился сзади. Под ногами у него лежало тело Баланьева. Все трое предпочли бы сейчас оказаться очень далеко отсюда, но, как говорится, взялся за гуж… И вот, когда они подъезжали к Лэмбету, раздался резкий свисток. У Багдасарьяна и его спутника кровь застыла в жилах. Впереди стояла полицейская машина, и два констебля сделали им знак притормозить. Сначала Багдасарьян хотел было сбить стражей закона, но понял, что тогда его уже ничто не спасет, а потому со свойственным жителям Востока фатализмом остановился. Констебль подошел к машине и, просунув в окно голову, вежливо поздоровался:
— Добрый вечер…
Багдасарьян издал некий сдавленный хрип, который мог бы принять за приветствие лишь человек с очень богатым воображением, а Комптон, в полуобмороке от страха, до крови кусал губы, чтобы не взвыть. Такое поведение могло бы очень удивить полицейского, если бы мисс Лайтфизер, чьи губы оказались в нескольких сантиметрах от лица «Бобби», не чмокнула его в нос. Блюститель порядка на мгновение опешил.
— Не слишком ли вы фамильярны, а, барышня? — пробормотал он.
Но Багдасарьян, усмотревший в происшествии возможность выкрутиться, чуть-чуть принужденно засмеялся.
— Она у нас ужасная проказница!.. Не обижайтесь, пожалуйста, просто она обожает полицейских!
— Это доказывает, что у девушки хороший вкус… А куда вы едете, джентльмены?
— Я везу дочь к своей сестре, в Патни.
— Отлично… А что у вас в том большом свертке, на полу?
Багдасарьян не сомневался, что сердце у него сейчас остановится, а услышав ответ Пенелопы, почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.
— Труп, — спокойно объяснила полицейскому девушка.
Гарри, уже во второй раз за вечер потерявший сознание, совершенно утратил интерес к дальнейшим приключениям. Что до армянина, то, судорожно вцепившись в руль, он ждал приказа выйти из машины и с ужасом думал об окровавленном ноже, покоившемся в правом кармане его пиджака. А еще он жалел, что давным-давно не свернул шею этой отвратительной мисс Лайтфизер. Но полицейский рассмеялся.
— Так, вы говорите, проказница? А что за труп, мисс? Уж не сочтите за нескромность…
— Советского шпиона! Хотите взглянуть?
Теперь Багдасарьян точно знал, что не страдает никакими сердечными заболеваниями, — иначе он бы уже умер. А полицейский, согнувшись в неудержимом приступе хохота, отошел от машины.
— Потрясающая девушка! — крикнул он. — Поезжайте!
Армянин был в таком состоянии, что, несмотря на полученное разрешение, никак не мог нажать на газ. Однако в конце концов ему это удалось. Констебль Джон Крамми все еще держался за бока, когда к нему подошел сержант Гарри Абрамс.
— Эй, Крамми, что у вас за вид!
— Ох, сержант, это слишком забавно!
— Правда?
Желая разделить удовольствие с сержантом, Джон Крамми поведал о происшествии и повторил комичный ответ девушки. Абрамс в свою очередь посмеялся.
— Но самое смешное от вас ускользнуло, Крамми, — наконец заметил он.
— И что же это, сержант?
— А то, что ответ барышни был чистейшей правдой!
— Что???
— Эти типы действительно везли с собой труп человека, которого только что прикончили!
И сержант, хохоча до слез, продолжал обход, оставив констебля Крамми с помутневшим взором и вдруг пересохшим горлом размышлять над превратностями этого мира, чьим законам он всегда так преданно служил и которые сержант Гарри Абрамс вдруг пошатнул одним-единственным замечанием.
Как только они отъехали достаточно далеко от полицейских, Багдасарьян набросился на мисс Лайтфизер:
— Вы, часом, не сошли с ума?!
— Я? О, мистер Багдасарьян, что за странные мысли приходят вам в голову!
— Мне? Так это мне в голову приходят странные мысли, да? А рассказывать легавым, что мы таскаем с собой жмурика, по-вашему, нормально, а?
— Но это же правда!
— Ну и что?
— А то, что мама учила меня никогда не врать!
— Лучше б ваша мама дала вам немного мозгов!
Комптон начал потихоньку приходить в себя.
— Где мы? В полицейской машине?
— Теперь вам вздумалось поострить? — буркнул армянин.
— К-кажется, я на какое-то время… потерял сознание…
— Вам крупно повезло!
Они проехали через мост Воксхолл, свернули направо и еще раз направо и по Найм Элмс Лэйн направились в сторону доков. Проезжая мимо патрульной машины, Багдасарьян значительно снизил скорость, но Пенелопа высунулась из окошка и, поравнявшись в водителем, издала такое звонкое «Ю-пи!», что испуганный полицейский резко крутанул баранку. В ту же секунду резкий свист блюстителей порядка приказал армянину затормозить. Сокрушенный этим новым ударом судьбы, он повиновался, мысленно клянясь, что, если им, паче чаяния, удастся спастись и на этот раз, он заставит Пенелопу умолкнуть навеки. Что до Гарри, тот мечтал снова упасть в обморок и избавиться таким образом от участия в дальнейших событиях. К машине подошел старший сержант и, открыв дверцу со стороны Пенелопы, рявкнул:
— Ну?
Мисс Лайтфизер по обыкновению зашлась дурацким смехом, и старший сержант Арчибальд Макнамара стал разглядывать ее с живейшим интересом.
— Вам нехорошо, мисс?
Пенелопа пощекотала ему подбородок и пару раз мяукнула: «Мяу, мяу…» Тер-Багдасарьян внутренне готовился к пожизненному заключению, Гарри Комптон в очередной раз пожалел о своем отъезде из Бристоля, а сержант Макнамара удивился не меньше, чем если бы увидел Ее Величество танцующей ча-ча-ча в одном из баров Лэмбета. Бедняга судорожно хватал ртом воздух, поразительно напоминая выпавшую из аквариума вуалехвостую рыбку.
— «Мяу-мяу», а? — наконец выдавил он из себя.
Мисс Лайтфизер с самым блаженным видом разразилась своим специфическим смехом, даже отзвуки которого казались вызовом всем законам, управляющим жизнью британских граждан. Старший сержант повернулся к армянину:
— Барышня не в себе?
— Еще как! Совсем крошкой ее во время бомбардировки чуть не похоронило заживо под обломками дома… Бедняжка так и не пришла в себя окончательно…
Добряк Макнамара вздохнул:
— А, ясно… Но я ведь не знал, вот и удивился… Бедная девочка!.. Ну да ладно… А кстати, куда это вы едете все втроем?
Пенелопа сочла нужным внести поправку:
— Вчетвером…
Арчибальд внимательно оглядел всех пассажиров машины.
— Что она болтает? Если глаза меня не обманывают, вас только трое…
Багдасарьян почуял приближение катастрофы, а Гарри Комптон пытался вспомнить все детские молитвы, дабы упросить Господа не забыть о нем и взять под покровительство. А мисс Лайтфизер уточнила:
— Вы забыли о трупе!
— О трупе? О каком трупе?
— О том, который мы везем вон там, сзади!
Макнамара вздохнул:
— Ладно, согласен, мисс, вы перевозите покойников… Что ж, это занятие не хуже любого другого… Я сам в воскресенье на досуге иногда подбрасываю одного-другого… Держитесь, мисс, и постарайтесь уснуть… — И, снова поглядев на армянина, сержант добавил: — Не знаю, куда вы везете эту молодую особу, но советую добраться до места как можно скорее!
Не будь Тер-Багдасарьян приверженцем марксистско-ленинской религии, он бы возблагодарил Всевышнего за счастливое избавление. Чтобы не затягивать разговора и, по возможности, избежать новых эксцентричных выходок со стороны мисс Лайтфизер, ресторатор воздержался от упреков и поспешил скорее тронуться в путь. Он успокаивал себе нервы, представляя, с каким наслаждением свернет Пенелопе шею.
В Челси они переехали через еще один мост, погасив все фары, скользнули в парк Баттерси и остановились в зарослях кустарника. Комптон помог Багдасарьяну подтащить труп Баланьева к берегу. Убедившись, что вокруг нет ни души, они швырнули зловещий груз в воду. Оба мужчины немедленно бросились прочь, не подозревая, что в ту же секунду из тени вынырнула лодка с агентами речной полиции, которым надлежало выловить останки товарища Баланьева.
Снова оказавшись за рулем, армянин с облегчением перевел дух. С одной тяжкой повинностью покончено… хотя и не без труда. Он бросил убийственный взгляд на задремавшую мисс Лайтфизер. Машина тихонько тронулась с места. Девушка вздрогнула.
— Вы отвезете меня домой, мистер Багдасарьян? Мама уже, должно быть, волнуется…
Ресторатор из Сохо хмыкнул про себя. Маменька Пенелопы еще немало понервничает, пока ее не позовут опознавать тело дочери в морг, куда очень скоро отправит эту идиотку он, Багдасарьян!
— Нет, мисс, мы не можем вернуться, пока не выполним свою миссию!
— Вы хотите сказать…
— Да, мы возвращаемся в дом сэра Реджинальда Демфри. Раз мистер Комптон уверяет, что потерял досье именно там, надо попытаться снова его забрать.
Остановив машину на набережной в Баттерси, инспектор Картрайт по рации следил за передвижениями Тер-Багдасарьяна и его спутников. А тем даже в голову не приходило, что с них ни на секунду не спускают глаз. Агенты речной полиции сообщили Картрайту, что тело вытащили из воды. Инспектор, оставив Батлера слушать сообщения по радиотелефону, подошел опознать жертву.
Полицейские развернули ковер и положили тело прямо на камнях набережной. Высокий полисмен отдал инспектору честь.
— Парня ударили ножом, сэр…
Картрайт кивнул.
— Обычная манера Багдасарьяна.
Он нагнулся над мертвым, внимательно оглядел труп и снова выпрямился.
— Милейший Баланьев больше не доставит нашим службам никаких хлопот.
Багдасарьян остановил машину на углу Де Вера Гарденс, не подозревая, что несколько полицейских, связавшись по радиотелефону с Картрайтом, уже поджидают его в засаде. В саду армянин в последний раз проинструктировал молодых людей:
— На сей раз о провале не может быть и речи, ясно? Во избежание всяких недоразумений мы поступим так… Мисс Лайтфизер, которая теперь знает, как выглядит досье, отправится за ним и вытащит из сейфа. Комптон будет караулить в коридоре у верхней лестничной площадки. Как только мисс Лайтфизер заберет досье, она передаст его Комптону, а тот, не обращая внимания, видят его или нет, быстро спустится вниз и выскочит в холл, где его буду ждать я. Там он отдаст мне пакет и спокойно выйдет черным ходом. Все понятно?
Пенелопа и Гарри вошли первыми. К счастью, в холле они никого не встретили и беспрепятственно поднялись на второй этаж. У двери кабинета сэра Реджинальда девушка распрощалась со своим милым и невозмутила отправилась за досье. Обнаружив его на прежнем месте, Пенелопа ничуть не удивилась. Мисс Лайтфизер любила порядок, а потому тщательно закрыла дверцу сейфа, прежде чем снова вернуться к Гарри. Тот, не колеблясь, помчался в холл, где его должен был поджидать Тер-Багдасарьян. Должен был, но не ждал, ибо за это время произошло одно не известное Комптону событие. Осторожно проникнув в холл, армянин неожиданно столкнулся нос к носу с дворецким Уильямом Серджоном. Немного поколебавшись, тот дал волю обуревавшему его возмущению:
— Что вы здесь вынюхиваете?
— Послушайте… я сожалею, что вел себя так невежливо…
— Вовремя же вы об этом вспомнили!
— Я думал… что… вдруг еще могу быть вам полезен?
— Нет. Вы оскорбили меня! И я не намерен больше иметь с вами дело. Уходите!
— Послушайте, может…
— Прочь, или я сам вышвырну вас вон!
Кипя от ярости, но боясь устраивать скандал, который наверняка поставил бы его в очень опасное положение, Багдасарьян вышел из дома сэра Реджинальда. Уильям Серджон подбоченясь наслаждался победой, как вдруг на лестнице послышался громкий топот. Дворецкий едва успел обернуться, когда на него налетел Гарри Комптон и, едва не сбив с ног, сунул в руки большой пакет.
— Держите, а мне пора удирать! — шепнул молодой человек.
И, не ожидая ответа, он исчез в коридоре, ведущем к черному ходу. Окончательно сбитый с толку этой чередой непонятных событий, Серджон тупо вертел в руках пакет с крупной надписью «Лавина». Он так и не решил, что следует предпринять, когда в холле появилась Пенелопа.
— Чудесный вечер, правда, Серджон?
— Без всякого сомнения, мисс, — механически ответил все еще немного ошарашенный дворецкий.
И тут мисс Лайтфизер заметила, что слуга держит в руках досье, которое она передала Гарри. Девушка мягко отобрала у него пакет. Впрочем, Серджон и не думал сопротивляться.
— О, прошу прощения, Серджон, это как раз то, что я искала…
Все это явно превосходило понимание слуги. Он поглядел на собственные пустые руки, потом перевел взгляд на изящную фигурку девушки, уже открывавшей дверь на улицу, и лишь тогда бросился догонять. Едва переступив порог дома, Пенелопа столкнулась с Багдасарьяном. При виде большого пакета в ее руках армянин улыбнулся.
— Давайте скорее! — приказал он.
Но Пенелопа быстро спрятала досье за спину.
— Сначала скажите мне, где Гарри!
— Гарри? Понятия не имею, да и плевать! Живо гоните досье!
— Нет.
— Как так, нет?
— Эти бумаги касаются отца Гарри, верно? Вот я и отдам их только самому Гарри!
— Давайте сюда!
— Нет!
Багдасарьян набросился на девушку и после недолгой борьбы вырвал у нее пакет. Грубо оттолкнув Пенелопу, он повернулся, но тут же узрел кипящего от возмущения Серджона. Дворецкий не стал тратить время на объяснения, а изо всех сил саданул армянина в челюсть. И Багдасарьян под оглушительный звон колоколов, вдруг загрохотавших у него в голове, отправился в страну сновидений. Дворецкий подобрал досье «Лавина».
— Кажется, я подоспел вовремя, мисс!
Однако вместо благодарности, которой он был вправе ожидать, Пенелопа подскочила, выхватила пакет и снова метнулась в дом, но в холле чуть не налетела на леди Демфри.
— Что с вами, Пенелопа? О, досье Реджи…
Вошедший в этот момент Серджон увидел, как мисс Лайтфизер передает пакет хозяйке дома.
— Что ж, дорогой мой Реджинальд, боюсь, сегодня нам уже не на что надеяться… Благодарю за прекрасный вечер… С точки зрения наших планов он, конечно, мог бы получиться намного плодотворнее, но в такой трудной игре всегда возникают непредвиденные осложнения…
Адмирал Норланд прощался с хозяином дома. Оба мужчины как раз обменивались крепким рукопожатием, как вдруг к ним подошла леди Демфри. В руке она держала досье «Лавина».
— Послушайте, Реджи, вы это нарочно? Мне только что снова передали конверт, который я вам сегодня уже приносила…
Реджинальд Демфри и адмирал, вытаращив глаза, созерцали злополучное досье, которое не желало покидать сейф, где его запирали, иначе как для того, чтобы снова вернуться к владельцам. Лица обоих мужчин являли глазам слегка удивленной Барбары образчик самых разных выражений, способных появиться на лице англичанина в минуты крайних потрясений: изумление, гнев, оскорбленное самолюбие. Адмирал первым обрел дар речи, но лишь для того, чтобы изрыгнуть самое чудовищное ругательство, которое только слышали на Де Вере Гарденс со времен основания этого района. Назавтра его обсуждал весь Кенсингтон. Ходили слухи, что о происшествии доложили королеве, и, поскольку Ее Величество, как всем известно, не склонна шутить с правилами хорошего тона, она вроде бы поднимала на совете вопрос об отставке адмирала. Что до леди Демфри, то она на мгновение остолбенела, уподобившись наказанной за любопытство Лотовой жене. Мужу пришлось взять Барбару за руки и несколько раз самым нежным образом назвать по имени, прежде чем ей удалось стряхнуть оцепенение, вызванное несдержанностью адмирала. Однако последний, не обращая внимания на учиненный им переполох, отозвал сэра Реджинальда в сторонку. Как только они оказались в холле, Норланд приступил к суровому допросу:
— Вы что, издеваетесь надо мной, Реджинальд? В таком случае лучше признайтесь сразу!
— Уверяю вас, адмирал, я не…
— Ну да? То, что здесь творится, противоречит всем правилам шпионажа и секретных служб! Клянусь потрохами дьявола, где это видано, чтобы шпион стянул такое важное досье исключительно для того, чтобы сразу отдать законным хозяевам? Меж тем сегодня вечером этот документ дважды украли и оба раза вернули! Вы, надеюсь, не станете отрицать, что либо в начале, либо в конце этого цикла должна быть какая-то аномалия?
— Согласен, адмирал, однако я никак не могу найти этому никаких объяснений…
— И вы думаете, такой ответ удовлетворит Интеллидженс Сервис?
— Я не принадлежу к числу их агентов, адмирал, и, коль скоро я честно исполняю свой долг, мнение этих господ мне совершенно безразлично!
— Да ну же, Реджинальд, успокойтесь!.. Сейчас не время для щепетильности… В конце концов, судьба свободного мира важнее, чем мелкие уколы самолюбия!
— Прошу прощения, адмирал.
— Не будем больше об этом. Послушайте, Реджинальд, раз у нас сложилось впечатление, что противник разгадал наши намерения и не желает попадаться в ловушку, может, сделаем вид, будто планы врага увенчались успехом?
— Простите?
— Объявим, будто во время приема важный документ, известный как досье «Лавина», был похищен из вашего сейфа. Я попрошу вас, Реджинальд, доказать преданность Короне, приняв мнимую опалу, которая внешне будет выглядеть настоящей. Я знаю, как это тяжело, но не сомневаюсь, что Ее Величество, узнав правду, сумеет по достоинству оценить ваше самопожертвование…
— Я к вашим услугам, адмирал…
— Благодарю, Реджинальд. Положитесь на меня, это нисколько не повредит вам, и даже наоборот. Разумеется, нам с вами придется разыграть комедию, ибо никто — слышите, никто, даже наши жены — не должен знать правды!
Тер-Багдасарьян, забыв о свойственной жителям Востока пассивности, метался по всей гостиной, а Гарри и Пенелопа, сидя рядышком на диване, испуганно наблюдали за его перемещениями. Неожиданно армянин замер напротив них.
— Ну, так что все-таки стряслось? — завопил он. — Я никак не могу понять самого механизма этой истории.
— Я забрала досье и, как вы сказали, передала ожидавшему меня Гарри, — робко объяснила Пенелопа.
— Я опрометью бросился вниз по лестнице, — продолжал Комптон, — и, думая, что вручаю пакет вам, по-видимому, сунул его дворецкому.
Багдасарьян с трудом сдержал поток ругательств и лишь мрачно заметил:
— По-видимому, а?
— Во всяком случае, это вас не было на месте!
— Откуда я мог знать, что этот кретин Серджон сунет нос куда не надо?
— Ни один человек не в состоянии предугадать все…
Злясь на то, что ему никак не удается свалить вину за провал на Гарри, Багдасарьян еще больше взъелся на Пенелопу.
— Так или этак, а все погубили вы! — зарычал он. — Знаете, что вы такое? Ходячая катастрофа! И сейчас самое время от вас избавиться!
Мисс Лайтфизер иногда нравилось уточнить, что имеет в виду собеседник.
— Избавиться? Что именно вы хотели этим сказать, мистер Багдасарьян?
Вместо ответа армянин так зловеще хмыкнул, что у Комптона по коже забегали мурашки.
— Вы не тронете ни единого волоска на голове Пенелопы! — воскликнул молодой человек.
— А вы заткнитесь!
— И не подумаю! Я вам не позволю вымещать злобу на мисс Лайтфизер, которая ничуть не виновата в неудачном стечении обстоятельств!
На лице Багдасарьяна появилось такое выражение, что по позвоночнику Гарри заструился холодный пот.
— Даю вам добрый совет, Гарри Комптон: если хотите отпраздновать следующий день рождения, перестаньте разыгрывать из себя буржуазного влюбленного!
Наблюдая за этой сценой, Пенелопа раздумывала, хватит ли у Комптона мужества ее защитить. Эти размышления не давали ей впасть в панику. Молодой человек умирал от страха, но он и в самом деле любил Пенелопу…
— Осторожнее, Багдасарьян, — проговорил он слегка дрожащим голосом. — Я не дам вам поднять руку на мисс Лайтфизер!
— Правда? Должен ли я из этого заключить, что вы нас предали и перешли в реакционный лагерь?
Мисс Лайтфизер, очевидно, не понимала ни слова, но, поскольку речь шла о ее особе, ситуация нравилась ей все меньше.
— Мистер Багдасарьян, вы заявили мне, что документ, который хранится в сейфе у сэра Реджинальда Демфри, затрагивает честь отца Гарри, и я совершенно не понимаю, с какой стати мне следовало передать пакет вам!
— Заглохните, бэби, вы слишком глупы!
— Может, я и глупа, мистер Багдасарьян, но вы не джентльмен!
— Не может быть, мисс! Ах, вы и представить себе не можете, как меня это огорчает!
— Кажется, вы смеетесь надо мной, мистер Багдасарьян?
— Мне тоже так кажется, почтеннейшая мисс Лайтфизер!
Возмущенная девушка направилась к выходу, но армянин одним прыжком преградил ей путь. Если бы не телефонный звонок, дело могло окончиться очень скверно. Однако прежде чем снять трубку, Багдасарьян запер дверь и сунул ключ в карман.
— Багдасарьян слушает!
— Я — тот, от кого получал распоряжения Баланьев.
Армянин почувствовал, что у него перехватило горло. А незнакомый голос продолжал:
— После того, что я видел у Демфри…
— А-а-а… так вы там были?
— Не задавайте идиотских вопросов, Багдасарьян! Вам удалось выполнить свою миссию, и это главное. Я зайду к вам за документом часа в три пополудни. Если до тех пор Баланьев даст о себе знать, скажите, чтоб тоже приехал к этому времени.
— Дело в том…
— Да?
— У меня нет документа…
— Что вы сказали?
Багдасарьян, обливаясь потом, рассказал о невероятной путанице, приведшей к возвращению досье «Лавина» сэру Реджинальду. На другом конце провода наступило долгое молчание.
— Вам должно быть известно, что у нас не любят такого рода приключений… да, те, кто пытается вести двойную игру, очень скоро об этом жалеют… но тщетно.
— Но, уверяю вас…
— Ладно. Не выходите из дома — я перезвоню. До скорого.
Бледный как смерть армянин повесил трубку. Когда мисс Лайтфизер с величайшим простодушием вежливо выразила надежду, что новости не так уж плохи, он долго смотрел на нее не понимая, потом вдруг издал что-то вроде глухого рыдания и выхватил нож.
— На сей раз она получит, что заработала!
Однако, чтобы добраться до Пенелопы, Багдасарьяну пришлось миновать Гарри, а тот, в полной панике от грозящей его возлюбленной опасности, схватил первое, что попалось под руку (а это была великолепная ваза), и расколотил ее о голову ресторатора. Последний ничком рухнул на пол да так и замер.
— Как, по-вашему, вы его убили, дорогой? — безучастно осведомилась мисс Лайтфизер.
Испуганный собственным поступком, а главное — его неизбежными последствиями, Комптон начал заикаться:
— Я… н-не зна-на-наю… Вп-п-прочем, это н-не важно… Н-на-до ли-линять отсюда!
Тем не менее Пенелопа, прежде чем уйти, сочла своим долгом поглядеть на Багдасарьяна и высказать свое мнение:
— Странно, что он принял так близко к сердцу честь вашей семьи, правда?
Следуя наскоро сочиненному сценарию, адмирал Норланд позвал жену, и оба громко распрощались с хозяевами дома. Пока адмирал не выразил намерения уйти, еще никто не смел расходиться. Желая подкинуть противнику ложную приманку, Норланд сделал вид, будто немного колеблется, потом повернулся к сэру Реджинальду:
— Я не могу спокойно уйти, оставив здесь досье, которое уже два раза пытались украсть… Если вы не возражаете, я заберу его с собой.
Сэр Демфри слегка выпрямился с видом человека, оскорбленного публичным выражением недоверия, отвесил легкий поклон и сухо заметил:
— Как вам угодно, адмирал. Сейчас я за ним схожу.
— Буду вам премного обязан, — в тон ему отозвался Норланд.
Никто из присутствующих не сомневался, что Демфри вызвал глубокое недовольство шефа и теперь его планка в Адмиралтействе значительно упадет. С этой минуты все начали потихоньку разбегаться, сначала к удивлению, потом возмущению и, наконец, полному отчаянию леди Демфри. Барбара слишком долго вращалась на светской карусели, чтобы не понять размеров катастрофы, меж тем причины от нее полностью ускользали. Сэр Реджинальд вернулся с таким перекошенным лицом, что все разговоры мгновенно смолкли.
— Реджинальд, что… — пробормотала испуганная леди Демфри.
Однако хозяин дома, не обращая внимания на жену, бросился к Норланду:
— Адмирал… Досье «Лавина» снова похитили, мой сейф распахнут настежь…
В ледяном голосе Норланда чувствовалась так умело дозированная нотка презрения, что подлинность сцены ни у кого не вызвала сомнений.
— Решительно, в вашем доме творятся престранные вещи, сэр Реджинальд Демфри! Завтра в восемь утра зайдите ко мне в кабинет и попытайтесь объясниться. А я немедленно еду предупредить Интеллидженс Сервис.
— Но, адмирал, может быть, вы позвоните отсюда?
— Я с прискорбием вынужден заметить, что не считаю вас вправе давать мне советы, особенно если я об этом не просил!
Норланд вышел, и его жена, чуть не плача от жалости к леди Демфри, поспешила следом. Миссис Норланд была добрейшим существом. После ухода адмирала началось повальное бегство, и вскоре совершенно уничтоженная леди Демфри осталась наедине с мужем, его помощниками и их супругами. После того как Барбара, поникнув в кресле, заявила, что сию секунду умрет от стыда на глазах у своих последних друзей, дабы хоть отчасти смыть позор, запятнавший ее имя, хозяйку дома начали отпаивать виски. Уильяма Серджона так потрясло смятение хозяев, что он, забыв о правилах этикета, рискнул высказать свое мнение, хотя его никто ни о чем не спрашивал. И это была первая бестактность за тридцать лет службы.
— По-моему, это маленькая Лайтфизер…
Леди Демфри обратила к нему затуманенный взор.
— Что вы сказали, Серджон?
— С вашего позволения, миледи, я говорю, что мисс Пенелопа Лайтфизер, должно быть, причастна к похищению, и вот почему…
Сломленный волнениями этой ночи, с ее чередой опасных и нелепых происшествий, Тер-Багдасарьян спал. На крыльях сна он унесся из мрачного, реакционного Лондона в родную солнечную Армению, где благодаря коммунистическому режиму наступит золотой век… когда-нибудь потом. Но тут волшебный сон оборвался, и Багдасарьян увидел эту невыносимую мисс Лайтфизер и вновь пережил все тревожные испытания, которым она подвергла его наяву, во время перевозки трупа Баланьева. Усталый мозг отказывался работать в привычно оптимистическом направлении, и теперь даже во сне каждая победа оборачивалась поражением. Последнее окончательно воплотилось в образе полицейского, чья десница тяжело опустилась ему на плечо. Страж закона так безжалостно тряс Багдасарьяна, что в конце концов тот проснулся. У постели стоял незнакомый мужчина и сверлил его суровым взглядом. Ресторатор потихоньку пришел в себя.
— Кто вы такой и что вам нужно в моем доме? — с трудом выдавил он.
— Я звонил вам сегодня ночью, и вы сообщили мне о самом жалком провале. Вот я и пришел требовать объяснений.
Тер-Багдасарьяна снова охватил страх.
— Я же вам все рассказал по телефону!
— Не совсем… Например, вы забыли сообщить, по каким причинам не уведомили своего непосредственного начальника, Федора Александровича Баланьева.
— Его не оказалось на месте.
— Правда? И куда же вы звонили?
— В посольство, естественно!
— Вы так неумело врете, Багдасарьян, что, должно быть, и впрямь не в своей тарелке. После двадцати трех часов в посольстве не зарегистрировано ни единого звонка… А знаете, почему вы не звонили Баланьеву, Багдасарьян? Потому что вам было известно о его смерти. А каким образом? Да просто вы же его и зарезали…
— Я?
— Да, вы, Тер-Багдасарьян. Его тело выловили из реки, а на нем нашли почти что ваш автограф. Баланьева ударили ножом… Это ваш почерк!
— Но в конце-то концов, зачем мне было убивать Баланьева?
— Этого я не знаю… но никто не видел Федора Александровича с тех пор, как он вошел сюда, в ваш дом…
— Вы позволите мне встать с постели?
— Какой смысл?
— То есть как это?
— Где лучше всего умереть, как не в постели?
— Умереть?
— Мы всегда безжалостно наказываем предателей, Багдасарьян. Вы достаточно давно на нас работаете, чтобы этого не знать!
— Но я… я вовсе не предатель!
— В таком случае, где досье «Лавина»?
— Я вам уже объяснил, что…
— Да, как же, помню. К несчастью для вас, сегодня утром пресса сообщила об исчезновении документа из дома сэра Реджинальда Демфри.
— Что?!
— Хотите почитать газеты? С вашей стороны, Багдасарьян, разумнее всего было бы признать вину и сказать, где вы спрятали бумаги.
— Но, клянусь, я их не брал!
— Та-та-та! Разве вы уже забыли, что мы не верим клятвам?
— Если вы сказали правду, значит, меня провели Комптон и мисс Лайтфизер!
— Жаль, потому что мы одинаково не любим и дураков, и предателей.
— Дайте мне хоть один шанс!
— В нашей работе это невозможно, Багдасарьян!
Увидев, как к его груди приближается пистолет с глушителем, армянин в первую очередь удивился. Не может быть, чтобы советские коллеги решили избавиться от него таким образом! Он не заслуживает подобного обращения! Три пули, пробившие грудь, так и не умерили негодование Багдасарьяна. Словно обдумывая совершенную только что несправедливость, ресторатор закрыл глаза, а когда открыл — он был снова один. Ужасный огонь пожирал его легкие изнутри, и Багдасарьян понял, что скоро умрет. Однако бешенство дало ему сил дотащиться до телефона и набрать номер Гарри Комптона. Как только молодой человек снял трубку, армянин последним усилием воли заставил себя прохрипеть все, что хотел сказать перед смертью:
— Комптон?.. Это Баг… Багдасарьян… Я умираю… три пули… русские… сволочи. Они… едут к… девчонке… убить… и ее… Попытайтесь успеть рань…
Сквозь густеющий туман ресторатор услышал щелчок на другом конце провода — Комптон положил трубку. Багдасарьян горько улыбнулся. Никому до него нет дела… Можно подыхать!..
Так он и поступил.
Как только инспектор Картрайт проснулся, ему сообщили о решении адмирала Норланда пустить слух, будто похищение удалось. Не сомневаясь, что у Багдасарьяна вот-вот станет очень жарко, он помчался в Сохо. Дверь была только притворена, и Картрайт, войдя в квартиру, почти сразу наткнулся на тело ресторатора.
— Вчера вечером Баланьев, сегодня утром — Багдасарьян… — вздохнул он. — Похоже, началась большая чистка!
Инспектор позвонил в уголовный отдел, дал все необходимые разъяснения и рванул к Комптону, надеясь поспеть прежде, чем молодого человека тоже отправят на тот свет. Решительно, хитрость адмирала уже начала приносить плоды… Благодаря всеобщей свалке с лиц спадет немало масок, и, кто знает, возможно, они наконец выяснят, кто из окружения сэра Реджинальда предатель и кто руководит сетью советской разведки в Лондоне.
Гарри вскочил с постели, как только до него дошел смысл слов умирающего Багдасарьяна. Он больше не думал ни о пролетарской революции, ни о победе марксизма, ни о поражении капиталистического мира. Все его мысли занимала Пенелопа, которой грозила смерть от руки убийц Багдасарьяна. Натянув штаны и пиджак, Комптон, как был в тапочках, вылетел на лестницу, стрелой промчался мимо оторопевшей от такой небрежности домовладелицы и что есть духу побежал к метро.
На вопрос Картрайта, дома ли Гарри Комптон, уязвленная вдова Пемсбоди ответила, что молодого человека, по-видимому, укусил тарантул, ибо пятнадцать минут назад он вылетел из дома как ужаленный, чуть не отшвырнув ее по дороге. Такая грубость тем более удивила домовладелицу, что, по ее словам, Гарри Комптон до сих пор являл собой образец хорошо воспитанного молодого человека. Таким образом, полицейский с облегчением убедился, что Гарри ускользнул от советских убийц. Правда, не исключено, что эти последние, не принимая его всерьез, решили сначала наведаться к мисс Лайтфизер…
— А с тех пор как мистер Комптон ушел, его никто не спрашивал?
— Нет.
Гарри Комптон пребывал в таком возбуждении, что, мчась по улочке, где жили Пенелопа и ее мать, бормотал про себя страшную клятву — если они осмелятся причинить вред его любимой, Гарри потребует отчета у самого товарища Хрущева, взорвет к чертой бабушке Кремль и Дворец съездов, но непременно отомстит за маленькую англичанку! Теперь Комптон твердо знал, что любит ее больше всего на свете. Молодой человек как сумасшедший зазвонил в дверь, потом, не удовольствовавшись этим, начал стучать кулаком, так что едва не сшиб с ног открывшую дверь миссис Лайтфизер и с разбегу пролетел в коридор.
— Где она?
— Я думаю, у себя в комнате…
Комптон бросился туда и без предупреждения толкнул дверь. Девушка едва успела снова запахнуть халатик. Однако прежде, чем миссис Лайтфизер успела высказать все свое возмущение таким хамским нарушением приличий, Гарри упал на колени и, обхватив ноги Пенелопы, стал покрывать поцелуями ее платье. Обе женщины озадаченно смотрели на него.
— С ним это случается все чаще и чаще… — наконец заметила Пенни.
— Уж не знаю, согласишься ли ты со мной, Пенни, но, по-моему, это ненормально, и, уж если быть совсем откровенной, признаюсь, такое поведение меня настораживает! Как бы зять, который вечно стоит на коленях и бьет себя в грудь, не наделал мне таких же странных внуков — набитых комплексами и похожих на пингвинов!
Мисс Лайтфизер сочла, что сейчас не время для биологических экскурсов, хотя ее очень интересовало, каким таким образом из-за того, что Гарри, по-видимому, постоянно терзают угрызения совести, его дети могут стать похожими на пингвинов. Она положила руку на голову Комптона.
— Лучше бы вы встали, Гарри…
— Не раньше, чем получу от вас прощение!
Пенелопа с огорчением посмотрела на мать, но та лишь руками развела.
— Этому не видно конца! Молодой человек, вам совершенно необходимо сходить к психоаналитику! Должно быть, вас мучают навязчивые сожаления о каком-нибудь проступке, совершенном в раннем детстве. Воспоминание об этом событии могло улетучиться, и осталось лишь чувство вины.
Столь глубокое непонимание лишало Гарри дара речи. Он думал о Багдасарьяне, о его срывающемся голосе и о смертельной опасности, о которой его предупредил армянин. В полном отчаянии от собственной беспомощности, молодой человек встал.
— Неужели вы так и не захотите ничего понять? — пробормотал он.
— Но… что именно?
Вместо того чтобы ответить миссис Лайтфизер, Гарри предпочел воззвать к ее дочери:
— Дорогая, я мерзавец! И мне стыдно!
— О нет, Гарри! Умоляю, не надо начинать все сначала!
— Я вас обманул, Пенни… мой отец никогда не сидел в тюрьме!
— Что ж, так оно гораздо лучше, верно?
— А документ, который я уговорил вас взять… нет, хуже того, украсть из сейфа сэра Реджинальда Демфри, на самом деле касается безопасности всего западного мира!
Девушка рассмеялась.
— Безопасности всего западного мира? И только-то? Но, Господи Боже, что бы вы стали с ним делать?
И, повернувшись к матери, она добавила:
— Непостижимо! И откуда он все это берет!
Глядя на двух смеющихся женщин, смеющихся в тот самый миг, когда к ним, без всякого сомнения, приближается самая ужасная смерть, Комптон чувствовал, что у него опускаются руки. Какой смысл сопротивляться неизбежному? Он решил выйти на лестничную площадку и ждать. Может быть, те, другие, удовольствуются только его жизнью?
— Прощайте, Пенни… я вас очень любил и не сомневался, что мы были бы счастливы вместе… И с вами тоже, миссис Лайтфизер, поскольку, я уверен, из вас получилась бы самая замечательная теща на свете… Вот только я совершил ужасно дурной поступок… а теперь об этом жалею… Вероятно, я не так, как надо, воспринимал мир… А еще точнее — был круглым дураком. Но за ошибки надо платить, и я заплачу. Пенелопа, когда я отсюда уйду, крепко заприте за мной дверь и немедленно позвоните в полицию… Обещаете?
— А почему вы уходите, Гарри?
— Я надеюсь, что, расправившись со мной, они оставят вас в покое. Прощайте!
И, прежде чем женщины успели его удержать, Комптон бросился к двери, но, распахнув ее, столкнулся с весьма элегантным молодым человеком. В руке он держал револьвер.
— Весьма сожалею, мистер Комптон, — с изысканной вежливостью начал он, заставив Гарри снова отступить в квартиру, — однако я вынужден помешать вашим намерениям. К несчастью, у вас хранится документ, который мне очень нужен.
— Клянусь вам, у меня его нет!
— Очень досадно… В таком случае, он, очевидно, у мисс Лайтфизер?
Миссис Лайтфизер остолбенела от удивления, зато Пенелопа воскликнула:
— Но… я вас знаю!
— Тем хуже для вас, мисс!
— Почему?
— А потому что вы принуждаете меня к действиям, которые мне внушают глубочайшее отвращение.
— Например?
— Убить вас… равно как и вашу почтенную матушку, которой я выражаю все возможные сожаления…
— Невероятно! — возмутилась миссис Лайтфизер. — С какой стати все словно сговорились нас убить? На днях — тот липовый полицейский инспектор, сегодня — этот джентльмен, которого я вижу первый раз в жизни!.. Я полагаю, все это уже перешло допустимые границы!
Гость вдруг перестал улыбаться.
— Прошу прощения, но у меня не так уж много времени. Я хочу получить документ, вот и все. Ну, отдадите вы мне его или нет?
Пенелопа глупо захихикала.
— Вот смеху-то… Все требуют эти бумаги, но кому они принадлежат на самом деле — неизвестно!
— Вас это не касается. Где документ?
— Откуда же мне знать?
— А вот об этом я не имею ни малейшего понятия… Но предупреждаю: если через минуту вы мне не скажете, где досье «Лавина», я застрелю вашу мать…
Осторожно толкнув дверь в квартиру миссис Лайтфизер, инспектор Картрайт услышал последнюю фразу и, таким образом, сразу узнал голос. Он так удивился, что едва не выдал своего присутствия. Как только советский агент направил пистолет на миссис Лайтфизер, инспектор вытащил свой собственный.
— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… — отсчитывал незваный гость.
Из коридора Картрайт видел бледное лицо Комптона. Его восхитило то, как молодой человек улыбнулся Пенелопе, словно пытаясь ее утешить. Хороший парень… тем более что он-то ведет честную игру и ни о чем не догадывается…
— Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…
Полицейский заметил, как миссис Лайтфизер напряглась. Не стоит подвергать ее слишком большому риску.
— Довольно, Фаррингтон! — приказал он.
Дональд Фаррингтон, быстро обернувшись, выстрелил, но Картрайт оказался более метким стрелком, и второй помощник сэра Реджинальда Демфри упал на колени. Падая, он вцепился в край стола и с улыбкой прошептал:
— Самый лучший выход из положения…
И тут же рухнул ничком.
Агент Интеллидженс Сервис, взглянув на мертвого, покачал головой:
— Господи, как это глупо… Гарри Комптон, вы держались на высоте. Мы знаем обо всех ваших действиях, с тех пор как вы покинули Бристоль.
Узнав человека, помешавшего ему броситься в Темзу, Гарри изумленно вытаращил глаза.
— Но… кто вы такой?
— Эверетт Картрайт!
— Полицейский?
— Если угодно…
— Тогда объясните им, что я шпион! Что я работаю на русских.
— Вернее, работали, поскольку всего через несколько секунд уже никому не понадобитесь… Бросьте оружие, Картрайт!
Стоявшая на пороге женщина держала их всех под прицелом, и было совершенно ясно, что она без колебаний выстрелит.
— Миссис Смит! — воскликнула Пенелопа.
Картрайт уронил пистолет на ковер и по приказу миссис Смит оттолкнул его ногой к ней поближе. Комптон казался окончательно выбитым из колеи. На сей раз он уже даже не пытался понять, что происходит и какую роль в этой истории играет кухарка Демфри. Последняя указала на Фаррингтона.
— Кто его убил?
— Я… — признался инспектор.
Миссис Смит ограничилась весьма короткой эпитафией:
— Очень мил, но несерьезен… Прогнивший плод капитализма…
Вот и все, что заслужил милейший Дональд Фаррингтон за свое предательство.
Меж тем Маргарет Мод Смит продолжала:
— Я, разумеется, пришла за досье «Лавина». Если вы мне его отдадите, я никому из вас не причиню вреда…
Картрайт пожал плечами:
— Вы принимаете нас за дураков? Можно подумать, вы оставите нас в живых, после того как нам стало известно, что советскую разведку в Лондоне возглавляет кухарка сэpa Реджинальда Демфри! Вот уж не ожидал, что англичанка способна перейти на сторону противника…
— А я вовсе не англичанка. Мое настоящее имя — Татьяна Федоровна Темпескова… Ловко я провела ваших ищеек, Картрайт? У нас я бы не имела ни единого шанса выйти сухой из воды!
— Не думаю, чтобы вам это удалось и тут, — вкрадчиво заметил инспектор.
— Ошибаетесь. Во-первых, мы умнее, а во-вторых, нас не останавливают ваши глупые предрассудки.
В этой до крайности накаленной атмосфере смех мисс Лайтфизер прозвучал как нечто совершенно нелепое, почти непристойное. Комптон и Маргарет Мод Смит изумленно уставились на девушку.
— Послушайте, миссис Смит, а вы не опоздаете на работу?
— Попытайтесь внушить этой идиотке, что ей осталось жить всего несколько минут, — с раздражением бросила Картрайту кухарка.
— Опять? Но с чего это все угрожают меня убить? Мистер Багдасарьян… мистер Фаррингтон… а теперь еще и вы, миссис Смит! Люди, которым я ровно ничего дурного не сделала! Мистер Картрайт, они ведь не имеют права, верно? И если бы леди Демфри узнала о вашем поведении, миссис Смит, я уверена, что она выставила бы вас за дверь!
Слушая столь невероятный поток глупостей, Татьяна Федоровна Темпескова на мгновение растерялась. В это время вдруг раздался слабый голос миссис Лайтфизер:
— Прошу прощения, но… по-моему, я сейчас упаду в обморок.
Она пошатнулась и, цепляясь за спинку стула — опору, надо сказать, весьма ненадежную, — пробормотала:
— О Боже мой…
Увидев, как ее мать медленно сползает на пол, Пенелопа невольно вскрикнула: «Мама!» — и бросилась на помощь. Движение девушки выглядело так естественно, что русская не решилась ее остановить, и совершенно напрасно, поскольку мисс Лайтфизер оказалась в опасной близости от нее. В тот же миг Татьяна Федоровна почувствовала, что ее схватили и приподняли. Не успев сообразить, что происходит, бывшая кухарка уже лежала на спине, а в грудь ей упиралось колено мисс Лайтфизер. Эверетт Картрайт нагнулся и защелкнул на запястьях пленницы стальные браслеты.
— Как видите, невзирая на предрассудки, нам все же удается выйти из положения, — заметил он, помогая русской встать.
Пенелопа поправила слегка растрепавшуюся прическу, а ее мать, очевидно совсем забыв о внезапном недомогании, проговорила:
— Ты была просто великолепна, дорогая! Браво!
И тут на глазах у слегка обалдевших мнимой Маргарет Мод Смит и несчастного Гарри Комптона произошла удивительная метаморфоза — глуповатая улыбка вдруг исчезла с лица мисс Лайтфизер, и теперь, оставаясь, впрочем, по-прежнему очаровательной, она больше ничуть не походила на робкую дурочку, которую любил Гарри. Русская сначала бормотала угрозы и ругательства, потом замкнулась в молчании, но все это время не сводила глаз с Пенелопы. По всей видимости, она никак не могла уверовать в такое превращение. Еще большее потрясение испытывал Гарри Комптон. С самого начала этой сцены молодой человек застыл, парализованный чередой превосходящих его понимание событий: убийство Баланьева, потом — Багдасарьяна, а за ними — этого Фаррингтона, такого симпатяги на вид… его спаситель с берега Темзы, вдруг оказавшийся полицейским… кухарка Демфри, неожиданно представшая в облике советской шпионки… миссис Лайтфизер, под личиной маленькой серой мышки скрывавшая недюжинную силу духа, и, наконец, Пенелопа, его Пенелопа! Какое невероятное преображение! Куда исчез наивный взгляд, порой выводивший Гарри из себя, но зато рождавший в его душе желание спасти и защитить? Нет, эта новая Пенелопа казалась весьма решительной девушкой, способной скорее оказать помощь, чем просить о ней. Картрайт, очевидно, понял, что творится в душе молодого человека.
— Мистер Комптон, позвольте представить вам мисс Пенелопу Лайтфизер, одну из самых блестящих сотрудниц Интеллидженс Сервис, — сказал он. — Правда, это не основная работа мисс Лайтфизер — она лишь иногда помогает нам на досуге…
— Вы очень опасный противник, мисс… — проговорила мнимая миссис Смит скорее с восхищением, чем с досадой. — Жаль, что вы были не на нашей стороне!
— Так вы с самого начала, с нашей первой встречи знали, кто я такой и чем занимаюсь? — жалобно пробормотал Гарри Комптон.
Звонкий смех Пенелопы ничуть не напоминал ее прежнего глупого хихиканья.
— Ну конечно…
В кабинете адмирала Норланда сам хозяин, сэр Реджинальд Демфри и Герберт Рутланд слушали рассказ о событиях, закончившихся арестом Татьяны Федоровны Темпесковой.
— От двойных агентов мы знали, что русских очень интересует досье «Лавина», причем точность сведений быстро убедила нас, что в непосредственном окружении адмирала есть их человек. И сей неприятный вывод побудил нас начать тщательное расследование. В результате нам пришлось следить за каждым из вас, джентльмены, а также за вашими супругами. Занятие не из веселых, но зато совершенно необходимое… Если адмирал, сэр Реджинальд Демфри и их супруги сразу оказались вне подозрений, то с остальными дело обстояло иначе…
Заметив, что Герберт собирается возразить, инспектор упреждающе поднял руку.
— Прошу вас, мистер Рутланд… Вы ведь понимаете, что Интеллидженс Сервис не может руководствоваться эмоциями! Мы знали, что ваша жена заядлая картежница и тратит гораздо большие суммы, чем те, которыми она могла бы располагать в нормальных обстоятельствах. Фаррингтоны тоже жили явно не по средствам… Однако очень скоро мы перестали подозревать миссис Рутланд…
— Почему? — сухо осведомился первый помощник сэра Реджинальда.
— Потому что мы обнаружили, что миссис Рутланд, вероятно, без вашего ведома, работает в одном издательстве. Блестящее знание французского и немецкого языков позволяет ей возглавлять отдел переводной литературы, а заодно и расплачиваться с долгами… Зато наши подозрения насчет Дороти Фаррингтон все укреплялись. Каждый месяц она получала очень много денег от некоего ирландского дядюшки. Мы быстро выяснили, что никакого дяди у миссис Фаррингтон нет. В результате за Дороти установили пристальное наблюдение, но оно оказалось совершенно бесплодным… и не без причины! Миссис Фаррингтон не имела ни малейшего отношения к этой истории! Чтобы как-то объяснить ежемесячные денежные вливания, Дональд рассказал жене довольно нелепую сказку. Якобы давным-давно какой-то приятель его родителей нагрел их на крупную сумму, а потом, раскаявшись, стал потихоньку расплачиваться. А посылал он деньги на имя Дороти только потому, мол, что служащий Адмиралтейства, получающий деньги неизвестно за что, может вызвать подозрения начальства. Глупо, конечно, но любящие женщины не задают лишних вопросов… и готовы поверить самым невероятным выдумкам.
Реджинальд вздохнул:
— Бедная Дороти!.. Нельзя ли как-нибудь ей помочь?
— Мы вынуждены рассказать ей об истинных обстоятельствах смерти Дональда, чтобы она ничего не требовала от государства, но для общественности предпочтительнее сделать вид, будто Дональд Фаррингтон пал жертвой долга.
— Я не уверен, что это хорошо с точки зрения морали, — возмутился адмирал.
Картрайт улыбнулся:
— Мораль и контрразведка несовместимы, сэр.
Демфри поддержал представителя Интеллидженс Сервис. Его радовало, что Барбаре теперь придется быть любезнее с молодой вдовой. Сэр Реджинальд обладал весьма своеобразным чувством юмора.
— Нам очень повезло, что мисс Пенелопа Лайтфизер, наш временный агент, действительно работает портнихой в ателье, неподалеку от которого снял комнату Гарри Комптон. Понаблюдав за привычками молодого человека, мисс Лайтфизер постаралась привлечь его внимание, постоянно обедая в те же часы за одним из соседних столиков. Как вы сами могли убедиться, джентльмены, Пенелопа очень красива, и мы не без оснований предполагали, что молодой человек попадется на такую приманку. Зная о его застенчивости, мисс Лайтфизер решила сыграть роль дурочки, способной вляпаться в любую историю. Хозяева ателье обещали в случае нужды обрисовать Пенелопу как очень милую, но слегка придурковатую девушку. Что до консьержки, миссис Беннет, то она работает на нас и тоже знала о возможных расспросах. На всякий случай мисс Лайтфизер и в самом деле вступила в коммунистическую партию… а потом очень ловко довела это до сведения Комптона. Представляете, как мы обрадовались, когда Багдасарьян стал наводить справки о Пенелопе? Рыбка клюнула… Кроме того, мисс Лайтфизер сообщала нам по телефону о растущей влюбленности Комптона. Между прочим, и сама она, видимо, не осталась равнодушной к несомненному обаянию молодого человека…
— Но эта юная особа все же очень крупно рисковала! — заметил сэр Реджинальд Демфри. — Впрочем, это великолепная актриса. Должен признаться, меня она провела, как и всех остальных. Кстати, насколько я понял, ее мать чуть не зарезал этот Багдасарьян?
— Я сам позвонил миссис Лайтфизер и предупредил, что к ней идет убийца, но она отказалась от помощи, понимая, что в противном случае рискует погубить всю операцию… Муж миссис Лайтфизер погиб не при Дюнкерке, как она рассказывает тем, кому вовсе не обязательно знать правду, нет, он был нашим сотрудником и пал во время одной операции. Из восхищения и любви к нему мать и дочь по мере сил продолжают его дело… Чудесные женщины…
Адмирал счел необходимым уточнить еще одну немаловажную подробность.
— А каким образом попала в дом Демфри эта фантастическая кухарка Смит, оказавшаяся шефом вражеской разведсети?
— Ее рекомендовала Дороти Фаррингтон… забыв предупредить леди Демфри, что это находка ее супруга. То, что Багдасарьян, Баланьев и Фаррингтон мертвы, а Темпескова очень надолго угодила под замок, — блестящая победа. И без вашей помощи, джентльмены, мне никогда не удалось бы добиться такого успеха…
Воспользовавшись суетой, наступившей в квартире миссис Лайтфизер после того, как туда приехали официальные представители Скотленд-Ярда, Гарри незаметно ушел. По дороге домой он пытался проанализировать случившееся. Больше всего молодого человека терзал стыд. Стыд за то, что он так отвратительно вел себя по отношению к Англии, к милейшей миссис Лайтфизер, к очаровательной Пенелопе и, наконец, к памяти собственных родителей. А кроме того, Комптон переживал, что так легко поддался на обман Пенелопы. Злиться на девушку он не мог, но искренне думал, что больше никогда не посмеет показаться ей на глаза. Да и зачем? Если мисс Лайтфизер и делала вид, будто с удовольствием слушает его признания, то лишь с одной-единственной целью — обезвредить вражеского агента. Решив больше не думать о девушке как о возможной супруге, Гарри ощутил такую пустоту внутри, что ему по-настоящему захотелось умереть. Жизнь без Пенни утратила всякий смысл и в довершение всех бед той Пенни, которую он любил, вероятно, вообще не существовало. Комптон с содроганием вспомнил самоуверенный тон новой мисс Лайтфизер, внезапно представшей его глазам, невероятную ловкость, с какой она скрутила в бараний рог Маргарет Мод Смит. Бедняге Гарри стало так невыносимо грустно, словно он оплакивал гибель любимой девушки.
У входа его остановила миссис Пемсбоди, жаждавшая непременно узнать, что за причина побудила ее жильца вести себя столь неподобающим образом. Как он посмел не только не поздороваться, но даже толкнуть ее?
— Господь свидетель, мистер Комптон, что я вовсе не из тех женщин, которые непомерно раздувают значение собственной персоны! Тем не менее мой отец все-таки был судебным исполнителем, и если превратности судьбы вынудили меня сдавать комнаты джентльменам (или по крайней мере тем, кого я считала таковыми), это не мешает мне считать себя порядочной женщиной и требовать уважения от окружающих!
Гарри посмотрел на домовладелицу так, будто она разговаривала на незнакомом ему языке.
— Но никто в этом никогда и не сомневался, миссис Пемсбоди!
— Ошибаетесь, мистер Комптон, — я сама!
— Вы?
— Да, сегодня утром! Когда вы, мистер Комптон, толкнули меня и, даже не извинившись, побежали дальше, я поняла, как мало вы со мной считаетесь и что вы меня презираете! Так вот, говоря по чести, я такого отношения не заслуживаю!
Миссис Пемсбоди разразилась слезами.
— До… жить до… до моих лет… а по… потом… та… такое уни… жение… — всхлипывала она. — Это… у… ужасно…
Гарри так хотелось избавиться от домовладелицы, что он готов был ляпнуть что угодно, лишь бы как-то объяснить свой проступок и улизнуть, а потому сказал, будто его позвали к смертному одру любимой девушки. Миссис Пемсбоди, страстная любительница мелодрамы, тут же забыла о пережитом унижении и выразила живейшее любопытство:
— Господи! Она попала в аварию?
Думая о навеки утраченной Пенелопе и почти не соображая, что говорит, Комптон пробормотал:
— Она умерла…
Миссис Пемсбоди издала долгий скорбный стон. Отбросив все обиды, она горячо пожала руку своего несчастного жильца.
— Простите меня… Я ведь не могла угадать, правда?
И, провожая глазами поднимавшегося по лестнице молодого человека, домовладелица подумала, что со спины он очень похож на Уинстона Черчилля времен бурской войны.
Когда инспектор Картрайт осведомился, дома ли Гарри Комптон, миссис Пемсбоди с величайшим пылом посоветовала ему отложить визит до другого раза, поскольку мистер Комптон сейчас совершенно не в состоянии принимать кого бы то ни было. Полицейский очень удивился:
— А что с ним такое?
— Он страдает… бедный мальчик!
— И в чем причина страданий?
Миссис Пемсбоди положила правую руку на то место, где должна была бы находиться левая грудь, не будь природа так скупа к ней в этом отношении, и голосом, в котором слышались отзвуки безнадежного отчаяния Офелии, Симбелина и Дездемоны, изрекла:
— Та, кого он любил, умерла!
— Правда?
— Да! Несчастный случай…
— Это ужасно… Но, я думаю, в подобных обстоятельствах Гарри особенно необходим друг. Так что, с вашего позволения, я поднимусь.
И, не ожидая означенного разрешения, полицейский стал взбираться по лестнице. Он вошел без стука, но шум распахнувшейся двери разбудил молодого человека, и тот вскочил с постели:
— А, это вы?
— Я вижу, мое появление вас не удивило?
Гарри пожал плечами:
— Я догадывался, что это так просто не кончится… Вы пришли за мной?
— Разумеется.
— Вы позволите мне прихватить чемодан?
— Я же не дикарь!
— Спасибо.
— Как вы думаете, что со мной сделают? — спросил Комптон, собирая вещи.
— О, знаете, в таких случаях наказание всегда одинаково…
— А, так вы хотите сказать…
Гарри сделал вид, будто затягивает на шее скользящую петлю. Гость вздохнул:
— О да! Веревка на шею, мой бедный друг! Однако, ввязываясь в подобное приключение, вы не могли не предвидеть исхода…
— По правде говоря… нет.
— Вы меня удивляете… но теперь все зашло так далеко, что расплаты не избежать… Ну-ну, мужайтесь… Момент трудный, согласен, но, стоит проявить немного понимания и доброй воли — и все пойдет как по маслу.
Комптон подумал, что только совсем бессердечный человек способен шутить на такую тему.
У подъезда стояла полицейская машина, а вокруг, в надежде на зрелище, которое, возможно, несколько отвлечет их от повседневной скуки, собрались любопытные. Как только из дома вышел Комптон с чемоданчиком в руке и в сопровождении Картрайта, по улице пополз слушок, что арестован важный преступник. И не успела машина тронуться с места, как несколько человек уже начали оживленно обсуждать, какое преступление совершил молодой человек, хотя никто не знал даже его фамилии.
Не обращая внимания, куда его везут, Гарри думал лишь о своей печальной судьбе.
— Наверное… очень трудно не… упасть духом, когда наступает… решительный момент?
— О, знаете, это вопрос личной философии.
— Вы… вы так думаете?
— Несомненно… и еще, конечно, вдохновения!
Теперь уже Гарри нисколько не сомневался, что полицейский садистски издевается над ним. Чувство собственного достоинства приказывало молчать, но это оказалось выше его сил. Он должен узнать всю правду!
— Говорят, самое страшное — дни перед… самой… церемонией?
— Вы хотели сказать, самые приятные?
— Приятные?!
— Естественно! Вы еще не знаете, как все сложится, так что есть основания для оптимизма.
— Оптимизм в подобных обстоятельствах? Если вы думаете, что это очень остроумно, то жестоко заблуждаетесь!
К счастью, в это время машина остановилась, и разговор, который начал было принимать дурной оборот, прекратился. Увидев, что они подъехали к дому Пенелопы, Комптон хотел спросить, почему его сюда привезли, но Картрайт взял его за руку и подтолкнул вперед:
— Довольно болтать, нас ждут.
Дверь открыла миссис Лайтфизер. При виде Гарри с чемоданом в руке она ограничилась лишь весьма лаконичным замечанием:
— Вы и в самом деле очень странный мальчик…
В гостиной Пенелопа, как обычно, накрывала стол к чаю.
— Вот он, мисс… — объявил Картрайт. — Мне не без труда удалось притащить его сюда. И, уж не знаю почему, молодой человек непременно хотел взять с собой чемодан. А теперь — счастливо вам всем оставаться и до свидания!
Пенелопа тепло поблагодарила полицейского, а миссис Лайтфизер пошла провожать его до лестницы. На пороге Картрайт обернулся и, поглядев на Комптона, в свою очередь сделал вид, будто накидывает веревку на шею.
— По-моему, вам никак не удастся этого избежать, счастливчик! — бросил он на прощание.
Совершенно ошалевший Гарри оставил всякие попытки понять что бы то ни было. Как только полицейский ушел, Пенелопа приблизилась к молодому человеку.
— А вы, значит, надеялись отвертеться?
Огромным усилием воли Комптон попытался стряхнуть оцепенение.
— Что все это значит, Пенелопа?
— Да то, что я порядочная девушка, мистер Комптон!
— Что вы…
Опять все сначала!
— И если я принимаю ухаживания молодого человека, то лишь потому, что убеждена в серьезности его намерений!
Гарри уже начал различать слабый свет в конце туннеля, но пока не осмеливался верить своим глазам.
— Вы… вы совершенно правы, — пробормотал он.
— Счастлива слышать это от вас, мистер Комптон! Кстати, вы были искренни, когда уверяли меня в своей любви?
— Был ли я… Еще бы!
— И… эта любовь продолжается?
— Естественно!
— Тогда почему бы вам меня не поцеловать? Чего вы ждете?
— Вас по…
И тут до Гарри внезапно дошло, что если он, расспрашивая полицейского, имел в виду плаху и веревку, то Картрайт говорил исключительно о его грядущей женитьбе на мисс Лайтфизер! И на Комптона напал неудержимый смех. Глядя, как он корчится от хохота, Пенелопа слегка встревожилась.
— По-моему, предложение меня поцеловать произвело на вас довольно странное впечатление! — недовольно заметила она.
Гарри обнял девушку и, воспользовавшись тем, что миссис Лайтфизер снова ушла на кухню, с величайшим пылом поцеловал.
— Пенелопа, дорогая… я так счастлив!
— Очень рада за вас, мистер Комптон, но обрадуюсь еще больше, когда вы попросите у мамы моей руки!
И тут славянская часть души Петра Сергеевича Милукина, или Гарри Комптона, вечно боровшаяся с ее английской частью, предприняла последнюю попытку одержать верх.
— Это невозможно! — воскликнул молодой человек. — Я не имею права на вас жениться! Мое имя обесчещено!
— Которое?
Но Комптон, обуреваемый чисто славянским мазохизмом, даже не заметил иронии.
— Я гнусен, Пенелопа Лайтфизер! Слышите? Гнусен! Я должен повергнуться во прах, чтобы вы топтали меня ногами и плевали на меня! Ничего другого я не заслуживаю! Предатель, шпион… Вот кто ты такой, Петр Сергеевич Милукин! Неблагодарный! Только смерть может вернуть тебе прежнюю чистоту! Ты должен умереть, Петр Сергеевич, ибо лишь смерть докажет всем, что ты был достоин той, кого любил!
— А я, надо думать, выйду замуж за покойника? Чем болтать глупости, лучше попробуйте торт!
Девушка протянула Комптону блюдо, на котором возвышался огромный, великолепный «Трайфл»[29], распространяя дивный аромат апельсинового ликера. Преисполнившись благодарности и не в силах совладать с привычкой, от которой жене придется долго и мучительно его отучать, Гарри плюхнулся на колени в тот самый момент, когда Пенелопа, решив покончить с дурацкими излияниями, поднесла ему торт, который, таким образом, с размаху врезался в физиономию Комптона. Задыхаясь в ароматных недрах бисквита, Гарри издал жалобный хрип, и на сбитых сливках появились пузырьки. Девушка так хохотала, что даже не подумала броситься на помощь, зато вошедшая в этот момент миссис Лайтфизер чуть не выронила поднос с чайником и чашками. Стоявший на коленях Гарри с густо залепленной кремом и бисквитом физиономией производил неизгладимое впечатление!
— Пенелопа, дорогая, он что, опять чудит?
— Да нет, готовится просить у тебя моей руки, мама!
Задумчиво глядя на будущего зятя, миссис Лайтфизер сомневалась, что когда-нибудь сумеет понять чужеземные нравы…
Лью Мартин, известный среди малышей Стонтон-Сити как «дядюшка Лью», сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и мечтал о том благословенном часе, когда он сможет наконец уйти в отставку и отдохнуть. Всякий раз как Лью пытался подсчитать, сколько бесконечно долгих часов он провел на дежурстве, бродя по улицам города, или торчал столбом на перекрестке Белвер-стрит и Кеннеди-авеню, регулируя движение, у бедняги начинала кружиться голова и только крепкое словечко помогало не рехнуться окончательно. Лью Мартин звезд с неба не хватал, но был честным служакой и уже почти тридцать лет добросовестно выполнял порученную ему работу. Но сейчас, когда делать было решительно нечего, полицейский позволил себе погрузиться в мечты и вероятно уже в тысячный раз подумать над важной проблемой — стоит ли, получив отставку, обосноваться на родине жены, в Кентукки, неподалеку от Мэдисона, или же уехать на оставленную ему родителями ферму в окрестностях Роллы, в самом сердце Миссури. Впрочем, и сейчас Лью не смог прийти к окончательному решению, тем более что в управление с перекошенным лицом влетел Джордж Росли, владелец знаменитого в городе ресторана «Маисовый початок». Мартин давно знал старика Джорджа и очень любил его. Росли уже стукнуло семьдесят два года, однако он сохранил юношескую живость и стройность, а заодно и удивительно мощную глотку. Полицейский дружески приветствовал старого знакомого.
— Салют, Джордж! У тебя все в порядке?
— Нет, совсем наоборот!
Тон, каким это было сказано, встревожил Лью больше слов.
— Что-нибудь случилось?
— А какой порядок может быть в Стоктон-Сити, если полицейские дрыхнут даже в управлении?
Лью, конечно, очень хорошо относился к Джорджу, но все-таки есть вещи, о которых не следует говорить. А потому, скинув ноги со стула и вытянувшись во весь свой немалый рост, он сухо заметил:
— Во-первых, я не «дрых», а отдыхал, а во-вторых, я не позволю, чтобы ты разговаривал со мной в таком тоне!
Росли фыркнул.
— Уж не хочешь ли ты, случаем, чтобы я принес тебе извинения?
— А почему бы и нет?
Росли пожал плечами.
— Не будем попусту терять время, Лью. Пойди скажи лейтенанту, что я хочу с ним потолковать.
— Лейтенанта сейчас нет на месте.
— Ладно… тогда я зайду в другой раз.
— Может, ты скажешь мне, о чем хотел поговорить с лейтенантом?
Джордж с сожалением окинул взглядом добродушное лицо Мартина.
— Нет, старина, мне вовсе не хочется, чтобы тебя мучили кошмары. Это дело тебе не по зубам.
— Ты знаешь… капитан у себя…
— Ты что, совсем рехнулся? — оборвал его старик. — Как же, стану я рассказывать о своих неприятностях этому подонку! Нет, послушай, у тебя все в порядке с головой?
Страшно смущенный, полицейский попробовал было не слишком уверенно возражать:
— Ты не имеешь права, Джордж Росли, говорить такие вещи о шефе полиции, тем более — в моем присутствии!..
— Плевать мне на твое присутствие, Лью, потому как тебе не хуже моего известно, что Тед Мелфорд — законченный негодяй, последняя сволочь, продажная шкура и черт знает что еще!
— Если ты собираешься продолжать в том же духе, Джордж Росли, я отправлю тебя в камеру малость охладиться!
— В таком случае, мой бедный Лью, тебе придется отправить туда все население Стоктон-Сити, поскольку в городе нет ни единого человека, кто бы не знал, что Тед Мелфорд — подонок и, вместо того чтобы внушать почтение к закону, продался Мэлу Войддингу, который вместе со своими проклятыми гангстерами держит в страхе весь город!
Ответ на эту гневную тираду послышался из-за спины Джорджа, и произнесший его голос не предвещал ровно ничего хорошего.
— Будь вы помоложе, Росли, я бы отвел вас в сторонку, поучил вежливости и растолковал, как нужно говорить о начальнике полиции Стоктон-Сити. А вам, Мартин, придется в письменном виде изложить причины, которые заставили вас терпеть подобные высказывания о вашем капитане!
Росли обернулся. В дверях стоял колосс, облаченный в форму лейтенанта полиции. Лью Мартин покрылся холодным потом — его всегда пугали гневные вспышки О'Мэхори, типичного ирландца, известного тем, что мало чего боится на этой земле. Зато на старого Джорджа появление лейтенанта произвело совсем другое впечатление. Старик расплылся в счастливой улыбке.
— Лейтенант О'Мэхори! Вас-то я и пришел повидать!
— Вы должны попридержать язык, Росли, если, конечно, не жаждете нарваться на очень крупные неприятности. Ясно?
— Но, лейтенант, вы же знаете… я только повторил то, о чем судачит весь город!
— Вы хотите расплачиваться за всех?
— Ладно… раз уж вы так к этому относитесь… забудем мои слова… Но, услышав, что со мной приключилось, вы наверняка признаете, что у меня есть все основания выйти из себя!
— А в чем дело?
— Я хочу, чтобы это осталось между нами…
— Тогда пойдемте ко мне в кабинет…
— Если вас это не слишком затруднит, лейтенант, я бы предпочел другое место…
— Почему?
— Понимаете… мне бы не хотелось, чтобы кто-то другой услышал то, что я собираюсь вам рассказать… и особенно капитан.
— Опять вы за свое, Росли?
— Да нет же, черт возьми! Просто мне слишком дорога моя шкура!
О'Мэхори немного поколебался, но, сообразив, что старик и в самом деле здорово напуган, кивнул:
— Согласен… Моя машина стоит на улице. Я сяду за руль, а вы присоединитесь ко мне попозже.
— Спасибо, лейтенант!
Через некоторое время в приемную вышел Тед Мелфорд. Лью сразу догадался, что капитан уже успел выпить, и, вспомнив, каким человеком был Тед до постигшего его несчастья, не смог сдержать тяжелый вздох. В прежние времена для всех жителей Стоктон-Сити Мелфорд действительно олицетворял правосудие — суровое, но справедливое. И все знали, как он любит свою жену Мэри и двух дочерей. Лилиан погибла, не дожив и до двадцати лет, а прелестной девчушке Джойс едва исполнилось пятнадцать. Мелфорда всегда ставили в пример, и Лига поддержки американской семьи избрала его почетным президентом. Но все это — в прошлом. Теперь уже никто не испытывал к капитану ни малейшего уважения, и, за исключением мэра Теренса Кэмдена и Флойда Шерпо, хозяина бара «Среди добрых друзей», во всем городе не нашлось бы ни единого человека, который бы пожелал публично появиться в обществе капитана полиции, после того как он начал пьянствовать и запятнал свою честь. Даже самые уравновешенные граждане никак не могли взять в толк, почему мэр не отправит его в отставку и чего он ждет. Причин избавиться от Мелфорда хватало с лихвой.
— Привет, Лью…
— Добрый день, шеф.
— Где остальные?
— На обходе.
— А лейтенант?
— Его увел Джордж Росли.
— И чего он хотел?
— Сие есть тайна, покрытая мраком!
Мелфорд пожал плечами и, не добавив ни слова, вернулся в кабинет.
С фотографии, стоявшей на столе Теда, улыбалась очаровательная молодая девушка, Лилиан. И каждый раз, садясь в кресло, капитан испытывал такую же острую боль, как в тот день (а с тех пор прошел почти год), когда Пат О'Мэхори сообщил ему, что Лилиан попала под машину и ее увезли в больницу. Как ни спешил Тед, он не успел застать дочь в живых. С тех пор, несмотря на любовь близких и сочувствие всего города, он стал жалким ничтожеством. Из славы и гордости Стоктон-Сити Мелфорд превратился в его позор. Но прежде всего капитану не могли простить то, что он пошел на службу к гангстеру Мэлу Войддингу, один из наемных убийц которого, возможно, сидел за рулем машины, сбившей Лилиан. Впрочем, машина была зарегистрирована в штате Огайо и немедленно скрылась с места преступления.
Тед Мелфорд не мог думать ни о чем, кроме гибели своей дочери. Часами он сидел у себя в кабинете, снова и снова переживая постигшее его горе. Оттуда капитан выходил лишь в бар Флойда Шерпо и под презрительными взглядами клиентов пил, тщетно пытаясь забыть о несчастной девочке, превращенной в кровавое месиво. Когда Тед приближался к стойке, некоторые демонстративно отодвигались, а кто погрубее громко спрашивал:
— Эй, ребята, вам не кажется, что потянуло гнильцой? Вам не мешало бы как следует почистить дом, Флойд!
И если Шерпо в подобных случаях приходил в дикое бешенство, то Мелфорд оставался невозмутимым. Казалось, он вообще не видит и не слышит этих хамских выходок.
— Мою бутылку, Флойд, — только и говорил он.
— Ты ее допил вчера вечером, Тед, — нередко приходилось отвечать Шерпо.
— Что ж, тогда открой другую!
Бармен выполнял приказ, и капитан долго беседовал с бутылкой, потом наконец вставал и, одернув мундир, деревянным шагом направлялся к двери, провожаемый сочувственным взглядом Флойда.
— Я не потерплю никаких грубых замечаний о моем друге Теде Мелфорде, — с самым свирепым видом предупреждал Шерпо, как только за капитаном закрывалась дверь.
Шерпо, бывший игрок в регби, многим внушал почтение, и немалая часть его клиентов втайне восхищалась преданностью бармена падшему другу.
Лейтенант без стука вошел в кабинет шефа.
— Здравствуйте, капитан.
— Добрый день, Пат. Что-нибудь новенькое?
— Готовится прескверная история.
— Вот как?
— Ко мне приходил Джордж Росли. У него побывал Джимми Тонала.
— Ну и что?
— Тонала заявил старику, что, если тот не согласится сдавать белье в «Юкатан», прачечную Макса Моски, его ресторан перевернут вверх дном. Разумеется, Макс действует с полного согласия Войддинга.
— А дальше-то что?
— А то, шеф, что мне очень хотелось бы знать, станем ли мы и дальше терпеть такой наглый рэкет!
— Слишком сильно сказано, Пат.
Лейтенант ошарашенно воззрился на капитана.
— Вы и в самом деле думаете то, что сейчас сказали?
— Пока у нас нет никаких доказательств, что Тонала всерьез угрожал Росли.
— Вы больше верите бандиту вроде Тоналы, чем Джорджу?
— Не в том дело… но, боюсь, как бы воображение старого Росли…
— Джордж не маразматик и вовсе не выжил из ума, — резко оборвал капитана О'Мэхори. — Если вы это пытались мне внушить! Вся беда в том, что вы, как всегда, пресмыкаетесь перед Войддингом и его бандой!
— Я не позволю вам…
Лейтенант презрительно рассмеялся.
— Вы больше не можете ни разрешать, ни запрещать мне что бы то ни было, шеф. Вы совсем утратили мужество и честь. Знаете, какого мнения о вас в Стоктоне? Когда кто-то делает пакость, о нем говорят: «Почти так же мерзок, как Тед Мелфорд!»
Капитан усилием воли заставил себя сдержаться.
— Выбирайте слова, лейтенант! — буркнул он.
— Я всего лишь передаю вам общественное мнение Стоктона, капитан. Кстати, это входит в мои обязанности.
— Мне не нравится ваше рвение, лейтенант!
— А мне — ваше отношение к гангстерам, капитан!
— Замолчите! Приказываю вам замолчать!
О'Мэхори вытянулся по стойке «смирно». Капитан явно смутился.
— Мне очень жаль, лейтенант, что вы принуждаете меня разговаривать с вами в таком тоне… Помнится, когда-то мы были друзьями, а?
— Ошибаетесь, капитан… У меня был друг, которого звали так же, как и вас, но он умер. Дружба невозможна без уважения, а мне трудно уважать человека, способного так себя вести. Став полицейским, я поклялся чтить закон и намерен сохранить верность клятве. Что до Росли, то это крепкий старикан. Он полон решимости не сдаваться, намерен собрать всех владельцев ресторанов и уговорить их сопротивляться требованиям банды Войддинга. И я встану рядом с ним!
— Я вам запрещаю!
— Плевать мне на ваши запреты, Тед Мелфорд, я сегодня же подам в отставку.
— Вас назначил мэр, и прошение вы должны подать ему.
— В таком случае я немедленно иду в мэрию. Прощайте!
На пороге огромный ирландец обернулся и пристально посмотрел на капитана.
— И запомните: если с Джорджем Росли что-нибудь случится, никто не помешает мне расправиться с этими подонками! Даже если потом меня усадят на электрический стул!
Подождав, пока эхо шагов О'Мэхори затихнет вдали, капитан вышел из управления и сел в машину. Через несколько минут он остановился у отеля «Эксцельсиор», где жил Мэл Войддинг. Служащий окинул полицейского презрительным взглядом и громко проговорил в трубку: «Начальник полиции Стоктон-Сити спрашивает, может ли мистер Войддинг его принять. Хорошо…»
Он повесил трубку.
— Вас ожидают. Дорогу, я думаю, можно не показывать? Вы здесь так часто бываете, что наверняка выучили ее наизусть.
— Занимайтесь-ка лучше своими делами, приятель.
— Я вам не приятель! И к тому же вы получаете жалованье из налогов, которые я плачу. Разве это не дает мне право на собственное мнение?
Тед не стал спорить и пошел к лифту.
Войддинг занимал целый этаж «Эксцельсиора». Джимми Тонала, пристроившись на стуле у лифта, изучал спортивный журнал. Револьвер под пиджаком выпирал, как настоящий горб. При виде капитана бандит приложил палец к шляпе.
— Наше вам…
Не обращая на него внимания, Мелфорд свернул в коридор. Ноги утопали в толстом ковре. Не успел он постучать, как дверь открылась. Перед капитаном стоял телохранитель Войддинга Брайан Уингфилд. Тед, видимо, отвлек его от партии в покер с другим убийцей — Элом Сирвелом.
— Мэла Войддинга уже предупредили… — сказал Тед.
— Знаю, шеф, знаю…
Гангстер толкнул еще одну дверь.
— Это легавый, — сообщил он и, повернувшись к Мелфорду, добавил: — Можете идти!
В соседней комнате второй помощник Войддинга Макс Моска раскладывал пасьянс, а его подружка, блондинка по имени Пипер Плок, которую все называли просто Пэ-Пэ, старательно наводила марафет. В настоящее время, несмотря на полное отсутствие таланта, она считалась «звездой» кабаре Войддинга.
— Боже мой! — воскликнула Пэ-Пэ при виде Теда. — У вас всегда такая мрачная физиономия, будто вы только что с похорон!
Макс встал и, не говоря ни слова, отвесил подружке крепкого шлепка.
— Может, это научит тебя хоть время от времени держать на запоре свой хорошенький ротик, Пэ-Пэ.
— Нет, послушай, что на тебя нашло? Уж не рехнулся ли ты, часом?
Макс повернулся к Мелфорду:
— Простите ее… у девочки явно не хватает такта. Не ее вина, конечно, но вторую такую дурищу надо еще поискать…
Девица обиделась.
— Ишь, чего придумал! И ничуть я не тупее других!
— Замолкни, Пэ-Пэ, а то опять схлопочешь. Я надеюсь, Мелфорд, вы принесли хорошие вести, потому как патрон сегодня встал не с той ноги… Бабенка Чака вроде бы вчера вечером опять накуролесила в «Копакабана»… Вам об этом не докладывали?
— Нет.
Макс вздохнул.
— Мне было бы жаль Пирл, но, если она не прекратит пьянствовать, непременно нарвется на крупные неприятности… Вы же знаете, как босс не любит шуму… Больше всего он ценит скромность и терпеть не может, когда болтают о нем или о его друзьях…
Мелфорд посмотрел на Макса — невысокий рост, черные курчавые волосы и некоторая склонность к полноте выдавали его итальянское происхождение. Для Теда не было секретом, что Моска спит и видит, как бы занять место своего приятеля Чака Алландэйла, правой руки Войддинга. Опасный тип этот Макс и к тому же всегда ухитряется не запачкаться. Если он и убивает, то лишь под покровом темноты, так, чтобы все было шито-крыто. Чак, наоборот, являл собой тип идеального американца — высокий блондин с великолепной фигурой и по-детски простодушной улыбкой, сразу же вызывавшей симпатию. Однако слишком доверять располагающей внешности Алландэйла не стоило — он стрелял быстро и точно, не переставая, впрочем, все так же мило улыбаться. Внешняя мягкость скрывала жестокий, холодный ум. Чак любил убивать. И если Пирл стала пить сверх меры, то лишь потому, что ей очень несладко приходилось с Алландэйлом.
Макс Моска надел пиджак.
— Пойдемте, Мелфорд.
Идя друг за другом, они миновали еще две комнаты и в последней столкнулись с хорошенькой брюнеткой. Правда, сейчас ее лицо распухло от побоев и слез. Макс насмешливо фыркнул.
— Я вижу, тебе устроили неслабую трепку, Пирл!
Молодая женщина молча проскользнула мимо. По пятам за ней шел Чак.
— А босс, похоже, страшно недоволен, да, Чак?
— Тебе ужасно хотелось бы поссорить нас с Мэлом, правда, Макс? — с улыбкой отозвался Алландэйл.
— Выдумаешь тоже!
— Возись-ка лучше со своим жалким рэкетом, а серьезные дела оставь настоящим мужчинам!
Тед с любопытством наблюдал за перепалкой двух ненавидящих друг друга убийц, однако, несмотря на явное физическое превосходство Алландэйла, он бы все же поставил на Макса. Итало-американец намного хитрее. Вот и теперь он, по обыкновению, сделал обходной маневр.
— Ты не прав, Чак… не прав. Просто ты не знаешь, кто твои истинные друзья.
— Таких друзей, как ты, я предпочитаю видеть на кладбище. Кстати, то же относится и к вам, фараон.
И, сделав это мрачное предупреждение, Алландэйл удалился.
— Бедняга Чак, — вкрадчиво заметил Моска. — Боюсь, он не доживет до старости… Ладно, пошли, а то Мэл может потерять терпение.
Моска тихонько постучал в дверь и, получив разрешение войти, скользнул в комнату, но почти тотчас же вышел обратно.
— Босс вроде бы малость поутих. Ни пуха…
В жизни Мэла была только одна страсть: бабочки. За долгие годы он собрал великолепную коллекцию и тратил фантастические суммы на какой-нибудь редкий экземпляр. Каждый день Войддинг проводил по нескольку часов, склонившись над застекленными ящиками и созерцая любезных его сердцу чешуекрылых. Когда Мелфорд вошел в комнату, гангстер разглядывал в лупу один из образчиков своей коллекции, с осторожностью ювелира перебирая короткими толстыми пальцами. Мэл Войддинг производил впечатление изрядно подпорченного куска сала. Его длинные черные волосы, разделенные прямым пробором, блестели от бриолина. Крохотные поросячьи глазки почти скрывались над набухшими веками. У тех, кто видел Войддинга впервые, оставалось ощущение чего-то нездорового. Однако в моральном отношении дело обстояло еще хуже. Если не считать бабочек, Мэл не любил никого и ничего на свете.
— Чего вы хотите, Мелфорд? — спросил он, не поднимая головы и не предлагая гостю сесть.
— Мне надо поговорить с вами о Джордже Росли.
— Это еще кто такой?
— Хозяин ресторана «Маисовый початок».
— Ну и что?
— Насколько мне известно, Тонала приходил к Джорджу требовать, чтобы тот сдавал белье в прачечную «Юкатан», угрожая в противном случае крупными неприятностями.
— Вы любите бабочек?
— Никогда об этом не думал.
— Жаль.
— Возможно, но я очень хочу, чтобы вы приказали Тонале оставить в покое старого Джорджа.
— На свете нет ничего прекраснее бабочек… В отличие от людей среди них нет ни одной уродины… вот только жизнь коротковата… И это их единственное сходство с некоторыми людьми.
— Росли способен начать кампанию против вас и ваших ребят, а в открытом бою вы ровно ничего не выиграете.
Войддинг отложил лупу и поднял наконец мертвенно-бледное лицо.
— За кого вы себя принимаете, вы, грязный, продажный легаш? С какой стати у вас хватает наглости давать мне советы?
— Если вы не отстанете от Джорджа, мне придется принять кое-какие меры.
— В самом деле?
Войддинг медленно распрямил короткий жирный торс.
— У вас есть еще одна дочь, а, Мелфорд?
— Да, Джойс.
— И жена, которой, насколько я понимаю, вы дорожите?
— Разумеется.
— Было бы весьма прискорбно, если бы их постигла судьба вашей дочери Лилиан…
Капитан закрыл глаза и стиснул зубы.
— Вы сами решили присоединиться к нам, Мелфорд. А от меня нельзя уйти просто так. Так что нравится вам или нет, а вы останетесь у меня на службе.
— Мэр отправит меня в отставку.
— Тогда я сам подыщу вам работу. — Войддинг издал что-то вроде смешка. — Я никогда не бросаю своих служащих.
— А как насчет Росли?
— Вы мне уже порядком осточертели с этим старым дурнем, Мелфорд. И не заставляйте меня повторять вам довольно неприятные истины. Или Росли подчинится, или мы поступим с ним по нашим законам, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Терпеть не могу упрямцев! Так что вы проездили впустую… Но я не хочу, чтобы вы уезжали, совсем ничего не добившись, а потому доверяю вам новость, которая пока известна мне одному: мой младший братишка Берт переселяется в Стоктон-Сити и намерен прихватить с собой парочку приятелей — Сэма Мервейна и Тони Альтамиро. Последний — мексиканец, но, говорят, этот малыш опаснее гремучей змеи. Эта милая компания пополнит наши ряды, и у нас будут новые расходы. Не так ли? А потому всяким там Росли не время строить из себя героев… Берт — очень изобретательный малый, и на него вполне можно положиться. Я просто счастлив, что он решил присоединиться ко мне. Не то чтоб меня особо обуревали родственные чувства, но мне уже случалось использовать таланты младшего братишки, и не без выгоды… Он приезжает из Дайтона.
— В Огайо?
— Вот-вот… я рассчитываю, что вы будете особенно любезны с моим младшим братом, Мелфорд…
— А почему бы и нет?
— Действительно… почему бы и нет? Тем более что у Берта ужасно тяжелый характер, а мне не хочется, чтобы миссис Мелфорд стала вдовой… Печально стареть в одиночестве, особенно если не интересуешься бабочками… Вам нужны деньги?
— Нет.
— Возьмите все же эти две сотни долларов и купите цветов миссис Мелфорд. А теперь убирайтесь. Терпеть не могу запаха легавых, даже когда они насквозь прогнили.
Когда дежурный доложил, что лейтенант О'Мэхори хочет поговорить с ним по важному делу, мэр Теренс Кэмден тяжело вздохнул. Он догадывался, зачем пожаловал Пат. Мэр испытывал искреннюю симпатию к простодушному верзиле ирландцу, но иногда тот здорово действовал ему на нервы.
Строгой элегантностью, воркующим голосом и немного слащавыми манерами Теренс Кэмден напоминал главу отдела Государственного департамента в Вашингтоне. Никто не умел так ловко сгладить углы, когда наиболее радикально настроенные члены муниципального совета пытались взять его за горло. Кэмден пользовался огромной популярностью в Стоктон-Сити, и его постоянно переизбирали на новый срок, тем более что никто не решался выставить свою кандидатуру и вступить в борьбу. Однако в последний год, когда Мэл Войддинг буквально воцарился в городе, Теренс начал с тревогой подумывать, простят ли ему избиратели, что он никак не может справиться с бандитами. Мэр пытался унять тревогу, повторяя себе, что до следующих выборов еще четырнадцать месяцев, а за это время еще немало воды утечет…
Итак, Кэмден принял О'Мэхори с самым сердечным видом.
— Какой добрый ветер вас принес, лейтенант?
— Я написал вам прошение об отставке.
— Вы шутите?
— Вам отлично известно, что я никогда не шучу.
Кэмден и в самом деле об этом знал.
— Но в конце-то концов, почему?
— Потому что я не могу больше работать с Тедом Мелфордом. Кому-то из нас надо уйти.
— Послушайте, Пат…
— И не пытайтесь меня уговорить! Я вовсе не хочу, чтобы и меня тоже весь город считал продажным полицейским!
И тут лейтенант рассказал мэру о Джордже Росли и о нежелании капитана принимать меры. Теренс покачал головой.
— Может, вы и правы насчет Теда, лейтенант, но все равно сейчас не время бросать работу.
— Тогда увольте Мелфорда, который бесчестит всю полицию!
— Не слишком ли суров приговор?
— Но, черт возьми, он же получает деньги от Мэла Войддинга! Капитан полиции на службе у главаря банды! И вы считаете это нормальным?
— Пока еще нет достаточных доказательств его падения.
— С тех пор как погибла Лилиан, Мелфорд все время выгораживает Войддинга и его убийц! И это при том, что он сам подозревает, будто несчастный случай подстроили эти подонки! Да если бы нечто подобное учинили со мной, никто бы мне не помешал придушить Войддинга своими собственными руками!
— И вы бы закончили жизнь на электрическом стуле… Кроме того, на то время, когда машина сбила Лилиан Мелфорд, у Войддинга и всех его подручных железное алиби, способное убедить самых недоверчивых судей.
— Они лгали!
— Докажите это. Я знаю Теда, О'Мэхори, еще с тех пор, когда он учился в начальной школе… Тед всегда был образцовым полицейским… и едва не покончил с Войддингом и его бандой, а потом вдруг произошла эта трагедия с его дочерью… После смерти Лилиан Тед уже далеко не прежний, говорят, даже начал пить… Я уже хотел отправить его в отставку, но подумал о Мэри. Что станет с ней и с их второй девочкой?
— Но интересы города…
— …важнее, чем судьба Мэри и Джойс Мелфорд, согласен… и все же дайте мне время забыть, каким удивительным человеком был Тед… Вот почему я чисто по-человечески прошу вас, Пат, потерпите немного. Я знаю, для упрямого ирландца это чертовски трудно, но… ради меня, а, Пат?
О'Мэхори колебался.
— Я уже предупредил, что понес вам прошение об отставке… Что ж он обо мне подумает, увидев, что я опять притащился в управление?
— Тед только обрадуется, Пат… Уж в этом могу дать вам слово… Ведь он вас очень любит и ценит. Да и вы сами, старина, когда-то относились к нему по-дружески, правда?
— Не веди он себя так, как теперь, мы бы и сегодня оставались друзьями…
Мэр встал и, обойдя стол, положил руки на плечи полицейского. Но, чтобы поглядеть в глаза ирландцу, ему пришлось задрать голову.
— Позвольте старику напомнить вам, Пат, что дружба познается только в беде. Мы нужны Теду и не можем бросить его в такой трудный момент…
В тот вечер, когда муж вернулся домой, Мэри Мелфорд сразу почувствовала, что дела идут еще хуже, чем обычно. Она помогла Теду раздеться, молча проводила в гостиную и усадила в кресло.
— Джойс, — крикнула она возившейся в кухне дочери, — принеси отцу тапочки. Ты хочешь мартини, Тед?
— Да, пожалуй.
Пока мать готовила коктейль, в комнату вошла Джойс, чудесная крошка, уже не совсем подросток, но еще не взрослая девушка. В этот период «гадкого утенка», который обычно приносит столько страданий, дочь Теда радовала глаз блеском юности. Она обняла отца, стащила с него ботинки и надела тапочки. Когда девочка вставала, Тед обхватил ее тонкую талию, прижал дочь к себе и поцеловал.
— Любишь старика-отца?
— Как будто ты не знаешь!
— В школе все в порядке?
Джойс сразу нахмурилась.
— Не совсем… — честно призналась она.
— Вот как? И с чем у тебя нелады? С математикой? Историей? Географией?
— Ох, дело совсем не в этом…
Увидев, что мать возвращается с бокалом, Джойс упорхнула на кухню.
Пока муж мелкими глотками прихлебывал мартини, Мэри внимательно изучала его лицо. Со дня смерти Лилиан Тед страшно постарел, и жена всерьез опасалась, что он уже никогда не оправится от удара. Гибель старшей дочери глубоко ранила и ее, но если Мэри и перестала смеяться, то ради мужа и Джойс все время старалась скрывать свое горе и плакать только в одиночестве. Мэри оказалась сильнее Теда. Кому бы это пришло в голову в прежние времена?
— Неприятности на работе?
— Пат хочет уйти в отставку.
— Пат? Но почему?
— Мы поссорились.
— Из-за чего?
Мелфорд пожал плечами:
— Все та же история… Пата возмущает, что я могу поддерживать отношения с Мэлом Войддингом, хотя один из его подручных, быть может, убил нашу дочь… Пат считает меня подонком и откровенно об этом сказал.
— Пат О'Мэхори — хороший парень, — медленно и задумчиво проговорила Мэри.
Муж впился в ее лицо лихорадочно горящим взглядом, тем, что появился у него в тот день, когда похоронили Лилиан. И, глядя в эти новые для нее глаза, Мэри перестала узнавать своего мужа.
— Ты считаешь, что он прав, Мэри?
— Я запрещаю себе судить тебя. Ты мой муж, и я останусь рядом с тобой, что бы ты ни сделал, что бы ни случилось… но…
— Но?..
— …это очень тяжело, Тед. Сегодня меня оскорбили на рынке. Какая-то незнакомая женщина хотела занять мое место, а когда я воспротивилась, бросила мне в лицо: «Не очень-то задавайтесь, миссис Мелфорд, не велика честь быть женой последнего мерзавца в Стоктон-Сити!»
— И что ты сделала?
— Ушла.
— Почему же?
— Потому что другие кумушки сразу поддержали ту, которая меня оскорбила.
— Это на тебя не похоже, Мэри.
— Я устала, Тед.
— Причина не только в этом. Ты убежала, потому что в глубине души согласна с обидчицей…
— Замолчи!
— Неужели ты думаешь, я ничего не замечаю, моя бедная старушка?
Мелфорд поставил бокал на столик, и жена взяла его за руки.
— Что с тобой, Тед? Ты, когда-то такой безжалостный к гангстерам… как ты мог сговориться с ними? Стать их другом?
— Эта компания нам не по зубам… Я пытаюсь лишь помешать им творить слишком вопиющие преступления…
— Ценой своей репутации? Чести?
— Я не хочу, чтобы других детей постигла судьба Лилиан, если их родители упрутся.
— А ты думал, что изменяешь присяге, Тед? И тебе ни разу не приходило в голову, что кто-то из тех, кому ты не стыдишься подавать руку, возможно, убил нашу девочку?
— Да.
— И тебе это безразлично?
— Нет, конечно… но я думаю в первую очередь о других. Я обязан их защищать.
— Став сообщником людей, попирающих закон?
— Даже такой ценой. Я тебе противен, да?
Мэри покачала головой:
— Лучше б ты не задавал мне подобных вопросов… Скажем, я разочарована… и несчастна… Мучительно, прожив вместе столько лет, вдруг понять, что глубоко заблуждалась на твой счет… Ладно, хватит обо всех этих мерзостях… Действуй так, как считаешь нужным. Я не одобряю твоих действий, но всегда буду поддерживать тебя. А теперь — пошли к столу… Джойс приготовила тебе сюрприз.
Мэри уже повернулась, чтобы уйти, но муж поймал ее за руку.
— Прости меня, Мэри… но, может быть, когда-нибудь ты поймешь, почему я веду себя именно так.
— Сомневаюсь, Тед.
— А Джойс? Что у нее не ладится в школе?
— Мне бы не хотелось говорить об этом.
— Ах, вот оно что? То же, что сегодня произошло с тобой?
— Да. Джойс больше никуда не приглашают, и никто не решается ухаживать за ней.
— Девочка сердится на меня?
— Она не сказала об этом ни слова, а сама я не лезла ей в душу. Но можешь быть спокоен — что бы ни думала Джойс, она тоже никогда не отречется от тебя.
Возвращение Пата О'Мэхори домой получилось не намного веселее. Подобно Мэри Мелфорд, миссис О'Мэхори мгновенно заметила по лицу мужа, что у него неприятности, но, будучи намного моложе, а следовательно, и менее опытной, приступила к допросу не откладывая в долгий ящик.
— Ну что, опять сцепился с капитаном, Пат?
— Да. И даже швырнул ему в физиономию прошение об отставке.
— Совсем рехнулся? А на что мы будем жить?
— Успокойся, мэр отказался меня отпустить и даже просил вернуться в управление.
Молодая женщина облегченно вздохнула.
— Но ты должна понять, Морин, я не смогу долго терпеть такое положение.
— Людям небогатым не следует иметь слишком чувствительное самолюбие, — сухо заметила миссис О'Мэхори.
— И это говоришь ты, Морин?
— Нет, не я, а мясник, бакалейщик и молочник… Легко тебе взрываться и впадать в праведный гнев! Гораздо труднее утихомиривать лавочников, которые все время требуют денег… Уж им-то плевать на твои высокие чувства!
У Пата было множество достоинств, но терпение никак не входило в их число.
— Так ты поддерживаешь этого мерзавца Мелфорда? По-твоему, он правильно делает, заигрывая с бандитами? — прорычал он.
— Я никого не поддерживаю и вообще знать не знаю обо всех этих историях. Но, когда ты ругаешь своего шефа, я думаю о его жене — уж Мэри-то ни в чем не повинна, а меж тем я осталась ее единственным другом!
Почти то же самое сегодня говорил ему мэр! Пат нисколько не сомневался, что с точки зрения закона и элементарной порядочности он абсолютно прав, и все же в его сознание вдруг вкралось какое-то смутное ощущение вины. Но, черт возьми, нельзя же требовать от честного человека, чтобы он одобрял действия негодяя Мелфорда! О'Мэхори в ярости швырнул фуражку через всю комнату.
— Послушай, Морин, неужели ты хочешь, чтобы и я тоже пошел на службу к Мэлу Войддингу?
— Никто тебе этого не предлагал!
— Но, позволяя Теду творить беззаконие, я невольно становлюсь его сообщником!
Не зная, что возразить, Морин обняла и поцеловала мужа.
— Я не так умна, как ты, Пат, дорогой мой (на самом деле она думала прямо противоположное), но, по-моему, ты напрасно так изводишься… Подожди немного… Хочешь не хочешь, а для меня Тед всегда останется Тедом, пока мне твердо не докажут, что он вдруг стал негодяем… А до тех пор я не перестану в него верить.
— Но ведь он получает от Войддинга деньги!
— Ты это видел собственными глазами?
— Уж не воображаешь ли ты, будто такие вещи делаются публично?
— Тогда, может быть, Тед сам признался тебе?
— Ты что, с ума сошла?
— В таком случае ты ни в чем не можешь быть уверен! Ты поступаешь, как все в Стоктон-Сити, и, если хочешь знать мое мнение, это совершенно недостойно тебя!
О'Мэхори почувствовал, что окончательно сбит с толку.
За ужином, надеясь оправдаться в глазах Морин, а заодно укрепить собственные пошатнувшиеся убеждения, Пат рассказал жене о Джордже Росли и признался, что очень беспокоится, как отреагирует Войддинг, узнав, что старик вовсе не намерен склониться перед его волей. Не стал он скрывать и какую горечь испытал, увидев, что Мелфорд не только не разделяет его отнюдь не беспочвенные опасения, но и с непростительным легкомыслием относится к возможным последствиям столкновения, в которое якобы не верит.
— Хороши же мы будем, если с Росли что-нибудь стрясется!
— А с чего ты взял, будто с ним обязательно должно что-то произойти? Бандиты знают, что старик виделся с тобой и все тебе рассказал… Можешь не сомневаться, они и с места не сдвинутся. Не такие дураки…
— Будем надеяться, что ты права!..
Телефонный звонок разбудил Морин — Пата всегда было гораздо труднее вытащить из-под одеяла. Молодая женщина в полусне протянула руку и сняла трубку.
— Да?.. Вы отдаете себе отчет, что уже… ладно… ладно… сейчас…
Морин растолкала мужа, и тот с жалобным стоном уселся на край кровати.
— Ну? Что стряслось?.. И который час?
— Половина второго, и на том конце провода тебя ждет Лью Мартин.
— Лью? Что он колобродит, вместо того чтобы спать, как все люди?
О'Мэхори взял у жены трубку.
— Ну? В чем дело? Неужели вы не могли оставить меня в покое? Ладно, валяйте, старина, я вас слушаю…
Морин снова скользнула под одеяло и, закрыв глаза, собралась было продолжить прерванный сон, но, почувствовав, что муж встает, приподнялась:
— Что ты делаешь, Пат?
— Одеваюсь.
— Одеваешься в такой час?
— Я еду к Лью.
— Зачем?
Пат обернулся, и новое, еще никогда прежде не виданное ею выражение лица мужа испугало молодую женщину.
— Они убили Джорджа Росли.
Несмотря на поздний час, у «Маисового початка» толпились люди. Из-под закрытой двери, которую охранял Лью Мартин, виднелась узкая полоска света. Едва Пат выскочил из машины, его схватила за руку какая-то женщина.
— Скажите, лейтенант, когда же наконец разгонят всю эту сволочь или посадят на электрический стул? Вы обязаны нас защищать! Почему же вы этого не делаете?
О'Мэхори мягко отстранил незнакомку.
— Возвращайтесь-ка лучше домой… В такое позднее время вам бы следовало спать… А остальное предоставьте нам.
— Если у нас и осталась хоть капля доверия к полиции, то благодаря вам, а иначе…
— Когда это случилось, Лью?
— Примерно полчаса назад.
— Каким образом?
— Избит до смерти.
— Подонки!
— Знаете, лейтенант, Джорджу было семьдесят два года… Может, они не сообразили, что бьют слишком сильно?
— Где он?
— В спальне. Надо подняться по лестнице.
Пат вошел в ресторан и направился к внутренней лестнице, у которой дежурил другой полицейский — Бад Зигбург.
— Кто наверху, Бад?
— Джо Илкли вместе с доктором.
— Я тоже поднимусь.
— Лейтенант!
— Что еще?
— Неужели мы им позволим и на этот раз выйти сухими из воды?
— Нет, если мне удастся сделать по-своему. Позвони капитану…
В спальне на кровати лежало безжизненное тело Джорджа Росли. Джо Илкли, еще совсем молодой полицейский, поддерживал Кейт Росли. Эта седовласая усталая женщина, казалось, еще не до конца поняла, что верный спутник всей жизни покинул ее навсегда. Врач Эл Шерри закрывал чемоданчик. Пат подошел к нему:
— Ну что, док?
— Множественные повреждения черепа в результате одного или нескольких сильных ударов, вероятно, кулаком. Смерть наступила почти мгновенно.
— А время?
— Тут вряд ли потребуется вскрытие — есть свидетель.
И врач незаметно кивнул в сторону вдовы.
— Надеюсь, вы поймаете того, кто это сделал, лейтенант. Старик Джордж был хорошим человеком, и я бы с удовольствием поглядел, как поджаривается его убийца. А теперь — спокойной ночи, мне давно пора вздремнуть. Заключение получите завтра к полудню.
О'Мэхори подошел к Кейт и взял ее за руку.
— Миссис Росли… все мы любили вашего мужа… и разделяем ваше горе… Но теперь надо отомстить за его гибель. Вы хотите нам помочь?
— Я знаю, вы славный малый, Пат О'Мэхори, — сквозь слезы проговорила вдова. — Но сейчас даже вы уже ничего не можете сделать для Джорджа…
— Я могу арестовать убийцу!
— Вы пытаетесь меня утешить, но сами отлично знаете, что шеф полиции вечно покрывает наемников Мэла Войддинга… У вас ничего не выйдет, лейтенант…
— А вот это мы, черт возьми, посмотрим! Кто из ваших близких друзей живет неподалеку?
— Все в квартале были нашими друзьями.
— Кого бы вы сейчас хотели видеть рядом с собой?
— Розу Слам, бакалейщицу, и Мэдж Беллами, жену мясника.
— Джо, отправляйся за ними и скажи, что они тут нужны.
Как только полисмен ушел, Пат бережно усадил вдову.
— А теперь… расскажите мне…
— Мы уже закрывали… все клиенты разошлись. Прислуга, закончив вечернюю уборку, тоже отправилась по домам. Джордж запер ставни и уже хотел задвинуть дверной засов, как вдруг вошел Джимми Тонала.
— Вы совершенно уверены, что это был именно Джимми Тонала?
— Он уже заходил к нам около полудня и разговаривал с Джорджем насчет прачечной.
— Это мне известно. А во сколько Тонала явился второй раз?
— В четверть первого… Я посмотрела на стенные часы — мне так хотелось наконец лечь спать!
— А потом?
— Джимми Тонала сказал Джорджу, что хочет с ним поговорить — будто бы появилась возможность все уладить. Муж колебался… Но в конце концов он согласился выйти ненадолго с Тоналой. Ну а я поднялась наверх, в спальню. Не следовало, конечно… но я так устала… Мне ведь, знаете ли, шестьдесят восемь лет, и большую часть их пришлось немало поработать… Но почему Джордж, обычно такой недоверчивый, вдруг пошел куда-то с этим бандитом?
— Теперь уже никто не сможет ответить нам на этот вопрос, миссис Росли, разве что мне удастся разговорить Тоналу, а уж тут я обещаю вам приложить максимум стараний!
— Если только не помешают.
— Даю вам слово, что ни у кого не стану просить разрешения! А когда вы начали беспокоиться, что мужа долго нет?
— Да мне и сразу-то было не по себе… Но Джордж не особо любил, когда я вмешивалась в его дела, поэтому я и решила перетерпеть… И все-таки около часу подумала, что это уж слишком… Тогда я встала, накинула халат и спустилась вниз. Тут-то в дверь и постучали… и мне принесли моего бедного Джорджа. Соседи, наши друзья Колсоны, возвращаясь с вечеринки, нашли его у двери другого дома. Гарри Колсон даже чуть не упал, споткнувшись о ноги Джорджа… Сначала он попробовал встряхнуть моего мужа — думал, старик хватил лишку, но быстро понял, что бедняга мертв. Они были всего в сотне метров от дома, вот и принесли его сюда. А Гарри тут же позвонил в полицию…
Джо Илкли привел Розу Слам и Мэдж Беллами. Обе женщины поспешили к подруге, и, когда появился Тед Мелфорд, скорбный хор уже достиг высочайших нот отчаяния. Капитан выглядел очень смущенным, но Пат безжалостно налетел на него, прежде чем тот успел рот открыть.
— Ну, теперь убедились, что Джордж Росли не врал?
Не обращая внимания на ирландца, Мелфорд направился к вдове, но та, оттолкнув подруг, угрожающе выпрямилась.
— Пришли полюбоваться на работенку своих дружков, а?
— Выбирайте выражения, миссис Росли!
— А я говорю, вы трус, Тед Мелфорд, трус и предатель! Слышите?
И разъяренная женщина плюнула капитану в лицо. Наступила тревожная, гнетущая тишина. Начальник полиции медленно вытер плевок носовым платком. Теперь уже О'Мэхори испытывал смущение и не без некоторого замешательства ожидал реакции Теда. По счастью, появление Бада Зигбурга разрядило обстановку.
— Только что звонил какой-то тип. Он уверяет, что Тонала пьет шампанское в «Копакабана», — сообщил он.
Так… Значит, этот подонок еще и шикует, пока Кейт оплакивает убитого им человека? Лейтенант вне себя от ненависти и гнева сжал кулаки. Нет, он больше не потерпит такого издевательства над всем и вся!
— Джо, Бад, поехали!
Капитан попробовал вмешаться:
— Куда вы собрались, лейтенант?
— В «Копакабана».
— Я вам запрещаю, лейтенант!
— А идите вы… капитан!
Джо и Бад последовали за Патом — оба они считали его своим истинным шефом, а кроме того, страстно хотели встретиться с Джимми Тоналой.
Посетители «Копакабана» не знали об убийстве Джорджа Росли. Впрочем, для большинства этих прожигателей жизни таковой вообще никогда не существовал. За одним из столиков Чак Алландэйл, Пирл Грефтон, Макс Моска и Джимми Тонала пили шампанское, бешено аплодируя Пэ-Пэ, только что закончившей номер. Гангстеры тем восторженнее приветствовали певицу, что зал отнесся к ней более чем прохладно.
— Бедняжка, — громко сказал Макс, когда Пэ-Пэ уселась рядом с ним, — сегодня ты ухитрилась петь еще хуже обычного, а это нелегкая задача!
— Просто ты ничего не смыслишь в пении! — обиженно заметила Пэ-Пэ. — Правда, Чак?
Алландэйл улыбнулся.
— Ну, меня-то ты ужасно растрогала, Пэ-Пэ.
Белокурая певица торжествующе повернулась к Максу:
— Слыхал?
— Да, ты напомнила мне щенка, которого я очень любил в детстве, — продолжал Алландэйл. — Тот, бывало, визжал совсем как ты, когда ему давали пинка…
Все расхохотались, и Моска — первым. Покраснев от обиды, Пэ-Пэ замахнулась на Чака.
— Ах ты…
Но бандит успел перехватить ее руку.
— Никогда не пытайся играть в такие игры, если хочешь сохранить свою хорошенькую мордашку в целости и сохранности, — уже совсем другим тоном бросил он.
Несчастная Пэ-Пэ расплакалась. Никто ее не защищает, никто не любит. Певица чувствовала себя самым обездоленным существом на свете и порой, в минуты просветления, понимала, что будущее может оказаться еще страшнее.
Оркестр снова заиграл, и Алландэйл пригласил Пэ-Пэ потанцевать в знак того, что больше на нее не сердится. Неожиданно музыка смолкла. Танцоры с изумлением воззрились на появившихся в дверном проеме О'Мэхори и двух полисменов. Тонала сразу стал испуганно озираться, словно ища укрытие.
— Вы меня не бросите, правда? — шепнул он Моске.
— Да заткнись ты, болван! — сердито прорычал тот.
Пат медленно подошел к столику гангстеров и, ухватив Тоналу за крахмальную манишку, рывком поднял на ноги.
— За что ты убил Джорджа Росли?
— Разве Джордж Росли умер?
Свободной рукой О'Мэхори влепил ему крепкую пощечину. Защищаясь, Тонала поднял правую руку, и лейтенант увидел ссадины на верхних суставах пальцев.
— Рьяно же ты колотил старого Джорджа, как я погляжу!
— Но… но…
— Сейчас я вам все объясню, лейтенант, — вмешался Моска.
— Я тебя ни о чем не спрашивал, Макс. А потому закрой пасть, ясно? Что до тебя, Тонала, то, пожалуй, у меня в кабинете ты станешь разговорчивее. Упакуй-ка его, Джо!
Илкли с видимым наслаждением защелкнул на запястьях бандита наручники. О'Мэхори снова повернулся к Моске:
— А теперь слушайте внимательно, Макс! Всем известно, на кого работает Тонала. Это от вашего имени он являлся к Джорджу Росли… Если ваш идиот-убийца выложит, как было дело, я никому не уступлю редкого удовольствия арестовать вас! И еще молю Бога — чтобы вам пришла в голову замечательная мысль оказать сопротивление… Тогда хоть одним мерзавцем в нашем городе наконец станет меньше!
— Насколько я понимаю, вы пригрозили убить меня, лейтенант?
Моска всегда побаивался здоровенного ирландца, и по тому, как нервно он облизывал пересохшие губы, все видели, что гангстер здорово трусит.
— Ты правильно понял.
Повернувшись, Пат вдруг заметил Алландэйла под руку с Пэ-Пэ.
— По-моему, вы малость зарываетесь, лейтенант.
— Не паршивому уголовнику вроде вас судить о моих поступках!
Кровь медленно отхлынула от лица Чака. Утратив напускное благодушие, он вдруг предстал в своем истинном облике — профессионального убийцы.
— Если хотите дожить до старости, чертов ирландский осел, — процедил он сквозь зубы, — то поостереглись бы…
Но договорить Чаку не удалось — правый кулак Пата с размаху врезался ему в переносицу. Алландэйл, шатаясь, отступил, а лейтенант снова изо всех сил стукнул его, на сей раз — в челюсть. Чак завертелся волчком и рухнул. Женщины завизжали, и кавалеры потащили их к выходу. При виде распростертого на полу без сознания Алландэйла Пэ-Пэ набросилась на полицейского.
— Вы убили его, чертова ирландская дубина! Грязный легавый!
О'Мэхори в пылу боя отвесил и ей пару оплеух, а потом, воспользовавшись удивлением певички, пихнул ее к Зигбургу:
— Прихвати эту шлюху в участок, Бад.
Полицейский защелкнул стальные браслеты на тонких запястьях Пэ-Пэ. В это время кто-то испуганно вскрикнул:
— Осторожно!
Джо Илкли носком ботинка стукнул Алландэйла в подбородок. Как раз вовремя — бандит уже вытащил револьвер, собираясь стрелять в лейтенанта! Ирландец ухватил графин и выплеснул всю воду в разбитую физиономию Чака, потом не без удовольствия сам надел ему наручники и довольно бесцеремонно поднял на ноги.
К Пату подошел управляющий «Копакабана» Герберт Минкин.
— Вам не кажется, что вы малость переборщили, лейтенант?
— Если спросят, скажете, что ничего не знаете.
— А убытки? Кто за все заплатит?
— Потребуете с Макса Моски.
— Вы отлично понимаете, что это невозможно!
— В таком случае придется смириться с неизбежным, приятель. К тому же это научит вас не принимать у себя головорезов!
Алландэйл, Тонала и Пэ-Пэ провели остаток ночи в камерах полицейского управления. Блюстители порядка вовсе не торопились врачевать раны Чака. Не питая ни малейших иллюзий насчет того, сколько времени пленники пробудут за решеткой, они не желали упускать ни единой возможности отравить им существование. Сменяя друг друга, полицейские не дали Тонале поспать ни минуты, а Алландэйла оставили стонать в свое удовольствие (лейтенант сломал-таки ему нос) и только утром согласились послать за врачом. Эл Шерри приехал в отвратительном настроении и тут же излил свою обиду на голову Лью Мартина:
— Если вы все нарочно сговорились не давать мне ни минуты покоя, то уж лучше прикончили бы сразу! Это честнее! Или вам больше по вкусу смотреть на мои страдания? Хотите позабавиться, глядя, как от усталости я дохожу до буйного помешательства?
Лью, привыкший к гневным вспышкам врача, не обращая внимания на его причитания, торжествующе заявил:
— Увидев пациента, док, вы еще рассердитесь, что я не позвал вас раньше!
— Ну, это вряд ли!
Однако при виде раненого старик не смог удержаться от радостного восклицания:
— Чак Алландэйл! Что ж это с ним приключилось?
— Невежливо разговаривал с лейтенантом.
Эл Шерри вздохнул.
— Эх, будь у нас в полиции только такие ребята, как Пат О'Мэхори, вся эта сволочь давным-давно убралась бы из города!.. Разумеется, я говорю не в упрек вам, Лью.
— Я понимаю, док.
Врач склонился над пациентом и встретил горящий ненавистью взгляд.
— Ага, вы, значит, получили взбучку?
— Займитесь своим делом и оставьте меня в покое!
Эл Шерри отнюдь не ласково стал ощупывать переносицу Чака. Тот взвыл от боли.
— Что, неженка, как все убийцы? — усмехнулся врач. — У вас сломан нос, мой мальчик. Боюсь, ваш прекрасный профиль понес непоправимый урон… Придется накладывать шину… Ну а пока попробую придать вам хоть мало-мальски человеческий вид из сострадания к медсестрам. Не стоит их напрасно пугать.
Когда доктор уже заканчивал перевязку, вошел Пат О'Мэхори. Эл Шерри поспешил пожать ему руку.
— Спасибо, лейтенант! Вы меня чертовски порадовали! Но держите ухо востро — я не я, если эти подонки не попытаются с вами расправиться!
— Не беспокойтесь, док, я сумею за себя постоять.
— Надеюсь, лейтенант. Вы очень нужны нам всем в Стоктон-Сити!
Едва проснувшись, Пэ-Пэ начала голосить, и Пат О'Мэхори пошел выяснить, в чем дело.
— Ну?
— Я хочу вернуться домой!
— Потом разберемся.
— Но мне нужно хотя бы умыться!
— Вы запачкались не снаружи, а изнутри, мисс Плок, и, уж поверьте, мы устроим вам генеральную чистку!
— Ну и хам! Не понимаю, чем вы-то лучше других?
— Хотя бы тем, что никого не убиваю.
— А при чем тут это?
— При том, что ваши дружки убили вчера старого Джорджа Росли, моя крошка… Знаете, старика Джорджа из «Маисового початка»? Вы были с ним знакомы?
— Как все.
— А вам не кажется, что прикончить беднягу, который в жизни и мухи не обидел, — ужасная подлость?
— Да… конечно… и вы знаете, кто…
— Джимми Тонала по приказу Моски. А вы ведь, кажется, подружка Макса?
— Какое это имеет отношение к… и что вы еще пытаетесь на меня взвалить?
— Оправдываться будете в суде.
— Я?!
И, оставив Пэ-Пэ в полной панике, лейтенант ушел. Прежде чем закрыться у себя в кабинете, он приказал позвать Джимми Тоналу.
Бессонная ночь, страх и нечистая совесть привели убийцу в плачевное состояние. Он хотел было плюхнуться в кресло, но О'Мэхори рявкнул:
— Стоять!.. Почему ты убил Джорджа Росли?
— Никого я не убивал!
— Отлично… Посмотрим, сколько ты выдержишь…
— Вы не имеете права…
— Попробуй только еще раз употребить подобное слово, и я обещаю так тебя отделать, что даже хозяин вряд ли узнает! Уж кому-кому говорить о правах, но не тебе! Вот наглость! А как насчет права убивать беззащитных стариков? Может, оно у тебя было?
— Да не убивал я Росли! Мы просто вышли потолковать…
— О чем?
— О прачечной. Я хотел объяснить, что в его же собственных интересах работать с нами…
— С кем это с нами?
— Ну, короче, отдавать белье в «Юкатан».
— То есть в прачечную, которой Моска управляет от имени Войддинга?
— Да.
— И тебе удалось убедить старого Джорджа?
— Почти. Он обещал дать окончательный ответ сегодня утром.
— Врешь!
— Но, лейтенант…
— А я говорю: врешь! Росли ни за что бы не согласился! И ты избил его, принуждая пойти на ваши условия!
— Неправда!
— Дурак! Запираться бесполезно — старый Джордж приходил ко мне вчера утром и рассказывал, как ты явился с угрозами!
— Ну и что? Я в курсе, что он приходил… потому и хотел объяснить, что нечего так пугаться, мы намерены вести с ним дела по-честному…
— Ах вот как? Ты, значит, был в курсе?
Тонала цинично усмехнулся.
— Ну да, ваш шеф предупредил нашего.
О'Мэхори издал настоящее рычание и, пулей вылетев из кресла, вцепился бандиту в горло. В ту же минуту у него за спиной раздался насмешливый голос:
— Я вижу, вы уже приступили к допросу третьей степени, лейтенант?
Пат с трудом сдержал ругательство. Снова его обскакали! В дверном проеме, размахивая бумагами, стоял адвокат Войддинга — Ред Волк.
— Опять вы? — буркнул ирландец.
— Да. С разрешением отпустить задержанных под залог, назначенный судьей Хэппингтоном, и с распиской, удостоверяющей, что я уже взял на себя труд внести требуемую сумму.
— Судья Хэппингтон… — лейтенант поморщился, не в силах скрыть отвращение.
— Уж не сомневаетесь ли вы в неподкупности судьи, лейтенант? — откровенно забавляясь, осведомился адвокат.
— Будь мы здесь одни, метр, я бы сказал вам все, что думаю о судье Хэппингтоне!
— Стало быть, для вас же лучше, что разговор идет при свидетеле. Должен заметить, что вы без намека на доказательства обвинили в убийстве Джимми Тоналу и оскорбили действием Чака Алландэйла. Я только что его видел и собираюсь везти в клинику лечить сломанный нос. Имейте в виду, лейтенант, мы намерены возбудить против вас уголовное дело, не говоря уже о том, что в лице мистера Алландэйла вы приобрели отнюдь не друга.
— Подобных друзей вы можете оставить себе, метр.
— Боюсь, вы избрали дурной путь, лейтенант.
— Несомненно, раз мне приходится так часто сталкиваться на нем с вами!
— Сердитесь, а?
— Нет, просто противно.
— У меня есть предчувствие, что после новых выборов вы можете оказаться безработным.
— В таком случае, мы будем в равном положении, ибо я очень надеюсь, что к тому времени вас выгонят из коллегии. А теперь убирайтесь! И прихватите с собой своих бандитов!
— Вы меня оскорбляете!
— Это невозможно, метр, вы уже за гранью любых оскорблений.
Кипя от ярости, адвокат повернулся к Лью:
— Вы свидетель, что…
— Разве вы не слышали, метр? — невозмутимо перебил его Лью Мартин. — Вам велели убираться отсюда! Так что подождите на улице, пока я приведу ваших дружков.
Вне себя от бешенства, Ред Волк вышел вместе с Тоналой, а Лью Мартин направился к камере, где Чак Алландэйл измышлял разнообразные способы расправы с Патом О'Мэхори.
— Встать! За вами приехал ваш подонок адвокат. Найдете его на улице, возле сточной канавы, где таким субъектам, собственно, и место.
— Ты, легавый, — побледнев от злости, буркнул Чак, — постарайся не попадаться мне на дороге после захода солнца!
— Потому что ты решаешься появляться только по ночам? Как сычи и совы? А ну, вали отсюда, пока я не рассердился по-настоящему, мальчишка…
Увидев, что Алландэйл удаляется вместе с полицейским, Пэ-Пэ горестно завопила:
— А как же я? Почему я должна тут гнить, если я ничего дурного не сделала?
— Ред Волк не сказал о вас ни слова, красотка, — ответил Лью. — Так что вы остаетесь здесь и получите за всех сразу.
Не слушая Мартина, Пэ-Пэ кричала вслед Алландэйлу:
— Чак! Не бросай меня тут! Скажи им… Макс за мной приедет, ведь правда?
Но Чак ушел, даже не удостоив ее ответом.
Во дворе стояла машина с Элом Сирвелом, первым телохранителем Войддинга, за рулем. Адвокат, Тонала и Алландэйл устроились на сиденьях. Едва они тронулись в путь, Ред Волк предупредил своих клиентов:
— Вас ждет тяжелое объяснение, ребята… Так что придумайте что-нибудь поубедительнее, а то босс прямо-таки рвет и мечет. Вы, мол, сделали из него посмешище, позволив какому-то легавому устроить вам порку, да еще публично!
— Может, он предпочел бы, чтоб мы отправили фараона на тот свет на глазах у полусотни свидетелей? — огрызнулся Чак.
Как только Тед Мелфорд приехал в управление, Пат О'Мэхори явился к нему с кратким докладом. Капитан молча выслушал рассказ о сражении в «Копакабана» и о том, как пленников благодаря судье Хэппингтону вызволил из рук полиции Ред Волк. Дослушав до конца, Тед тяжело вздохнул.
— Вы полагаете, что поступили очень разумно, лейтенант?
— Если выполнять свой долг — разумно, то да, капитан.
— А теперь подведем итоги: вы публично обвинили человека в убийстве, без всякого повода с его стороны тяжело избили другого и всю ночь продержали в камере людей, которым не могли предъявить никаких законных обвинений. Неужели же вы и вправду думаете, будто все это не повлечет за собой никаких последствий?
— Не вмешайся судья Хэппингтон, я бы заставил Тоналу сознаться в убийстве!
— Но судья Хэппингтон существует, и вы об этом знали, лейтенант… Против вас возбудят уголовное дело, и вы всерьез рискуете потерять место.
— При подобных условиях это отнюдь не то место, которым стоит дорожить!
— Вот не знал, что вы богаты!
— Вам отлично известно, что у меня нет ни гроша, но, даже будь я последним нищим, ни за что не стану подбирать вывалянный в грязи хлеб… Пусть им довольствуются те, кому такое угощение по нутру!
Тед пропустил намек мимо ушей.
— Однако гораздо больше, чем судебных преследований, я опасаюсь того, что вами займутся подручные Войддинга. Алландэйл — опасный тип… и даже очень…
— Ну, если он захочет подраться, я — не против!
Капитан пожал плечами.
— Как будто вы не знаете их методов… Вспомните, что случилось с моей дочерью!
— Пусть только попробуют тронуть Морин — всех перебью!
— Если успеете… — Мелфорд вздохнул. — Жаль, что мозгов у вас не так много, как мускулов, Пат. Ну, да ладно, пойду повидаю Мэла Войддинга и попробую уладить дело. Мне было бы чертовски неприятно тащить Морин в морг для опознания вашего трупа.
— Унижайтесь, коль вам это по вкусу, капитан, а я не намерен просить этих людей ни о чем!
— Стало быть, придется сделать это за вас. А впрочем, нужно же, чтоб продажный полицейский приносил хоть какую-то пользу, не так ли?
Лейтенант молча смотрел Теду вслед. Он окончательно перестал его понимать. Чего ради капитан так унижается? Ведь если бы он остался таким, каким был до своего несчастья, вдвоем им, быть может, удалось бы очистить город. В конце концов, вряд ли Мелфорд любит близких больше, чем он, Пат, свою Морин. Тогда в чем же дело? Полицейский не имеет права действовать в зависимости от личных чувств, иначе он вообще ничего не добьется… Гнусно, конечно, когда бандиты убивают вашу дочь… От одной мысли, что те могут приняться за Морин, лейтенанта прошиб холодный пот. Может, все-таки лучше отправить ее в безопасное место на всякий случай? Потому что ведь он, лейтенант О'Мэхори, ни за что не склонится перед Мэлом Войддингом — слава Богу, он не из породы всяких тедов мелфордов!
Меж тем в стане Войддинга царила изрядная суматоха, и нельзя сказать, чтобы Мелфорда приняли с распростертыми объятиями. Даже Моска встретил его не самой любезной фразой:
— Ваш ирландец начинает здорово действовать нам на нервы, Тед.
— Он верит в правосудие.
— Любой человек имеет право быть дураком — это его личное дело, но когда он принимается колотить моих людей или шьет им обвинение в убийстве — это уже никуда не годится!
— Так, по-вашему, Тонала неповинен в смерти Росли?
Макс изобразил на лице величайшую обиду.
— Уж не сомневаетесь ли в этом и вы, капитан?
— Конечно, нет, иначе мне пришлось бы поверить, будто он действовал по вашему приказу, а я глубоко убежден, Макс, что вы не способны не только совершить убийство, но и толкнуть на это другого.
— Как хорошо вы меня знаете, дружище! Приятно все-таки, когда тебя понимают…
— Я тоже так думаю.
— А что бы вы сказали, если бы я вам предложил долю в прибылях моей прачечной?
— Поблагодарил бы.
— Что ж, мы еще потолкуем на эту тему. Ладно?
— В любое время.
— Вы мне нравитесь, Тед. Пойдемте, я отведу вас к боссу. Вы знаете, что Чак в больнице?
— Неужто так плох?
— Ирландец и вправду сломал ему нос, а еще кто-то из ваших ребят врезал по челюсти башмаком, так что там тоже трещина. Довольно странные приемчики для служителей закона, а? Заметьте, что сам я, между нами говоря, не особенно сержусь… С этого верзилы Алландэйла и в самом деле стоило немножко сбить спесь… Только пусть ваш ирландец побережется, когда Чака приведут в порядок!
На сей раз Мэл не был занят изучением своей драгоценной коллекции. Как только Моска ввел в комнату полицейского, главарь банды заорал:
— Это еще что такое? Рехнулись вы там все, что ли, в своей проклятой полиции? Устраивают выпады против меня! Избивают моих людей! Портят мое представление! Да за кого вы себя принимаете, кучка жалких шестерок?
— Ребята завелись из-за смерти Джорджа Росли.
— Отстаньте от меня с этим старым дураком! Он получил только то, чего заслуживал! Тот, кто смеет противиться Мэлу Войддингу, должен ожидать хорошего урока!
— А вы не находите, что старика проучили слишком жестоко?
— Не спорю… но это несчастный случай. Вам отлично известно, Мелфорд, что я всегда по возможности избегаю крайних мер… Но, в конце-то концов, если тебе семьдесят два года, какого черта петушиться и лезть в драку? И в любом случае ваш ирландец не имел права так себя вести!
— Я ему уже сделал замечание!
— Вот как?
— Честное слово.
— Слушайте, а вы не издеваетесь надо мной? «Я ему уже сделал замечание!» И вы воображаете, будто этого достаточно? Вот что, Мелфорд, имейте в виду: я намерен устроить вашему проклятому лейтенанту хорошенький судебный процесс и клянусь вам, я заставлю выгнать его из полиции! И мне тысячу раз плевать, нравится это мэру или нет!
— Будьте осторожны, Мэл… После смерти Росли весь Стоктон-Сити настроен против вас. Показательный спектакль, в котором ваши головорезы будут играть кротких ягнят, обиженных злым полицейским-волком, может окончательно вывести людей из терпения, привлечь внимание губернатора… Как бы дело не докатилось до Вашингтона… Подумайте об этом. Продажность судьи Хэппингтона известна решительно всем…
Войддинг рассмеялся.
— До чего забавно слушать ваши рассуждения о чужих грехах, Мелфорд!
— Отбросы общества лучше, чем кто бы то ни было, знают истинную цену друг другу, — холодно пояснил капитан.
Мэл взглянул на него почти с восхищением.
— А вы, по крайней мере, человек без комплексов!
— Какой в этом прок?
— Верно. И, если поразмыслить, возможно, вы правы насчет показательного процесса… Вот только совершенно ни к чему, чтобы жителям Стоктона взбрело в голову, будто меня можно задевать безнаказанно. Погодите малость — и вы увидите, как запляшет весь этот сброд! Пусть только приедет мой братец с приятелями… Что до ирландца, то его придется убрать. Что вы на это скажете?
— Меня бы это очень огорчило.
— Послушайте, приятель, вам пора раз и навсегда решить, с кем вы.
— С тем, кто мне платит.
— А это я.
— Да, вы.
— Конечно, когда найдут труп ирландца, люди малость покричат, но потом угомонятся и забудут.
— Боюсь, вы напрасно тешите себя иллюзиями.
— Тем хуже, я готов пойти на риск. Похоже, ваш лейтенант поклялся отравить мне существование, так что другого выхода все равно нет. Сегодня ночью Джимми Тонала его прикончит. Не сомневаюсь, что бедный малый получит большое удовольствие.
— Если только Пат его не опередит…
— Исключено.
— А зачем вы сообщаете мне имя будущего убийцы, Мэл?
Бандит злобно оскалился.
— Потому что, если его арестуют, я буду точно знать, кто его заложил, дружок, и вы заплатите, причем очень дорого…
Капитан привстал, но Войддинг повелительным жестом заставил его снова опуститься на стул.
— Из этой комнаты никто не выходит без моего разрешения, мистер Мелфорд. В ваших же интересах — помнить об этом… Впрочем, мы еще не договорили… я хочу попросить вас об одной услуге…
— Я слушаю.
— Вы прикажете Пату О'Мэхори в половине первого ночи приехать на перекресток Франклин-стрит и Элбермерл-стрит. А уж предлог ищите сами.
— И там Пата будет поджидать Тонала?
— Совершенно верно.
— Короче говоря, вы хотите, чтобы я участвовал в убийстве Пата?
— Вот именно.
— Вы и в самом деле редкостный негодяй, Мэл Войддинг.
— Попридержите язык, приятель! Но, вынужден признать, вы правы, и как раз поэтому я должен во что бы то ни стало поддерживать свою репутацию. Ясно?
— Вполне.
— Тонала выйдет из дому в полночь… и пешком направится к означенному перекрестку. Там всего около получаса ходьбы. Вы приедете на своей машине и, как только Джимми покончит с ирландцем, отвезете его домой. Усекли?
— Разумеется.
— Все это я так подробно объясняю для того, чтобы с Джимми вдруг не случилась какая-нибудь неприятность по дороге туда или обратно… Предупреждаю: никто, кроме меня, Моски, Чака и вас, не знает о маршруте… Таким образом я принимаю меры против возможного подвоха с вашей стороны… Вы меня извините?
— Еще бы…
— Право же, не стоит обижаться, Тед. Если все пройдет так, как я надеюсь, завтра утром вы получите очень пухленький конвертик.
— Сколько?
— А вы своего не упустите, как я погляжу! По-моему, пятьсот долларов — вполне достаточно.
— Со времен Иуды цены здорово подскочили.
Мэл Войддинг не сразу понял, что имеет в виду полицейский, но когда наконец сообразил, затрясся в припадке неудержимого хохота. Потом он встал и — редкая честь — лично проводил капитана в комнату, где ожидал дальнейших распоряжений Моска.
— Знаешь, Макс, — доверительно проговорил Войддинг, когда шеф полиции исчез из виду, — уж каких я только проходимцев не встречал за свою долгую жизнь на дне! И можешь мне поверить, среди них попадались преотвратные типы… Бывали и вроде нас с тобой, но, если хочешь знать мое мнение, тот, кто только что вышел отсюда, способен дать фору нам обоим! Хорошенькая рекомендация, правда?
Моска, желая сделать боссу приятное, изобразил удивление.
— Не может быть!
— Да, законченный негодяй. И это он отправит О'Мэхори туда, где его будет поджидать с револьвером твой Джимми. Ну разве не прелесть, а?
Как бы то ни было, а все же Пат О'Мэхори ожидал возвращения капитана с некоторым волнением. Тед поспешил успокоить его:
— Думаю, все обойдется. Я доказал Мэлу, что для него затевать процесс против вас небезопасно. По-видимому, он принял в расчет мои аргументы, но все-таки будьте поосторожнее — я вовсе не уверен, что Войддинг держит своих подручных в такой твердой узде, как он сам воображает. И мне известно, что Тонала поклялся отправить вас на тот свет.
— О, Тонала!.. Пусть только попробует задеть меня — увидит, что я как-никак покрепче старого Джорджа!
— Эти типы никогда не вступают в открытый бой, Пат… Не забывайте об этом ни на минуту. А теперь можете идти домой отдыхать — у вас была достаточно напряженная ночь. Я напишу заключение о смерти Джорджа, хотя и не тешу себя напрасными надеждами. Суд признает это убийством или несчастным случаем, но Хэппингтон быстро закроет дело. Да, кстати, вы наверняка еще понадобитесь мне сегодня ночью.
— Ночью?
— Да, звонил один тип… насчет смерти Джорджа… Похоже, он что-то знает, но ужасно напуган. А кроме того, не желает говорить ни с кем, кроме вас. Встреча должна состояться в половине первого на перекрестке Франклин-стрит и Элбермерл-стрит. Но мы еще обговорим это ближе к вечеру. Подождем повторного звонка. А там уж вместе решим, как поступить.
Пат О'Мэхори ушел, оставив капитану муторную работу писать рапорт, который заведомо ни к чему не приведет, но, едва Тед погрузился в бумаги, как его оторвал от дела Лью Мартин.
— Извините, капитан… но как быть с девицей?
— С какой девицей?
— Пипер Плок.
— А в чем вы ее обвиняете?
— Я? Ни в чем. Это она с самого утра ругается на чем свет стоит. Видно, никак не может пережить, что дружки ее бросили.
— Бросили? Где?
— В предварилке, капитан. Ее загребли вместе со всей компанией сегодня ночью.
— И Ред Волк не заплатил за нее залог?
— Понятия не имею.
Тед быстро набрал номер судьи Хэппингтона.
— Алло, судья! Говорит Тед Мелфорд… Вы сегодня назначили сумму залога за Алландэйла и Тоналу?.. Да, согласен… Знаю, но как быть с мисс Плок?.. Вам о ней не говорили?.. Ах, вот как?.. Ну ладно… Вы не против, если я отправлю ее домой? Договорились… Спасибо и до свидания.
— Приведите ко мне мисс Плок, Лью.
Когда Мартин впихнул Пэ-Пэ в кабинет Мелфорда, несчастная певичка выглядела далеко не лучшим образом.
— Оставьте нас, Лью… Прошу садиться, мисс.
— Вы… вы оставите меня здесь?
— Я просто не знал, что вас задержали.
— Кроме шуток?
— Уверяю вас.
— Это все ваш проклятый… о, простите! Я хотела сказать, что вынуждена была провести ночь в камере из-за лейтенанта.
— А почему Ред Волк не забрал вас вместе с остальными?
Пэ-Пэ пожала плечами:
— Знаете, на меня вообще не очень-то обращают внимание…
— Догадываюсь, деточка.
Не понимая, почему вдруг с ней обращаются так ласково, Пэ-Пэ удивленно воззрилась на капитана.
— Сколько вам лет, мисс Плок?
— Двадцать четыре года.
— Мне бы очень хотелось вам помочь.
— Помочь мне?.. Мне?.. Но… почему?
— Потому что моей дочери Лилиан было почти столько же лет и вы даже немножко похожи на нее.
— Это та, которая…
— Да.
Капитан взял со стола фотографию и показал Пэ-Пэ.
— Красивая была у вас дочь.
— Да, и она вовсе не заслуживала смерти, тем более такой ужасной…
— Я очень сочувствую вам, капитан.
— Спасибо, деточка. Я уверен, что, будь вы знакомы с Лилиан, вы бы помешали ее убить. Вы ведь не злая?
— О, конечно нет!.. Вот только, понимаете, там, у них, мое слово ровно ничего не значит… Все они считают меня полной идиоткой и не стесняются говорить об этом вслух… Согласна, я и в самом деле не семи пядей во лбу, но ведь это же не повод обращаться со мной хуже, чем с собакой, правда?
— Разумеется.
— И тем не менее, знали б вы только, что мне приходится переносить!
— А почему бы вам не оставить эту компанию?
— И куда деваться?
— Родни нет?
— О, не то что родни, даже ни единого друга!
— Но ведь у вас есть профессия?
— У меня?!
— Разве вы не певица?
— Да что вы! Я пою как драная кошка… Если Мэл Войддинг решил сделать из меня «звезду» в «Копакабана», так только для того, чтобы сэкономить доллар-другой.
— Послушайте человека, который по возрасту годится вам в отцы, мисс Плок… Собирайте чемоданы и удирайте, пока не поздно. Иначе рано или поздно вы, как и мы все, попадете за решетку.
— Это невозможно!
— Почему же?
— Я люблю Макса.
— Не вы ли только что жаловались на дурное обращение?
— Сердцу не прикажешь.
— Ну, раз вам так дорог Моска, я не стану помогать вам, мисс.
— Почему?
— В какой-то мере это значило бы сделать добро Максу, а я и пальцем не пошевелю ради человека, который убил мою дочь.
— Но это не он!
— Так я вам и поверил!
— Клянусь вам. Мэл вызвал из Огайо своего брата Берта с двумя приятелями. Макс тут совершенно ни при чем. Он даже был против! Так что, сами видите…
Наивность Пэ-Пэ просто умиляла, и Тед без всякой злобы подумал, что бедняжке и в самом деле крупно не повезло с мозгами.
— Я очень рад, что это не Моска, — сказал он, чтобы успокоить девушку.
Джо Илкли, сменивший на дежурстве Лью, сообщил, что капитана хочет видеть Макс Моска. Мелфорд приказал впустить его. При виде сидящей в кабинете Пэ-Пэ подручный Войддинга не смог скрыть удивления.
— Надеюсь, я не помешал, по крайней мере?
И все трое весело посмеялись над шуткой.
— Если вы не против, Тед, я приехал за девушкой.
— А почему не забрали ее раньше?
— Так, небольшой урок. Надо ж научить ее не совать нос в чужие дела! Какого черта полезла вчера в свару лейтенанта с Чаком? Так вы отпускаете пленницу, капитан?
— Я даже не знал, что она тут… к счастью, Лью сказал мне об этом. Забирайте девушку, Макс, и будьте с ней подобрее.
Моска повернулся к Пэ-Пэ.
— Право слово, можно подумать, что ты охмурила капитана!
Просияв от счастья, мисс Плок воскликнула:
— Он думал, что это ты убил его дочь, Макс! Хорошо, что мы об этом заговорили, а то капитан мог бы еще долго на тебя сердиться, и совершенно напрасно!
Физиономия Моски окаменела.
— Чего ты тут наболтала, идиотка?!
— Но… но я только объяснила, что ты ни при чем… что это Берт с дружками…
Гангстер грубо схватил ее за руку.
— Ну, пошли, дома объяснимся!
— Но, Макс…
— Заткнись! А на вашем месте, капитан, я бы умерил любопытство, ничто так не вредит здоровью…
Оставшись в одиночестве, Тед долго смотрел на фотографию дочери, потом взглянул на часы. Самое время ехать домой обедать — Мэри всегда ужасно волнуется, если он опаздывает.
После обеда Тед довольно долго составлял донесение, наконец вызвал Лью и велел отнести готовый рапорт судье Хэппингтону. А сам поехал слушать коронера. Лейтенант О'Мэхори был уже там. Как и предполагалось, судья счел, что смерть наступила в результате несчастного случая и необходимо дополнительное расследование, каковое, под громкий ропот собравшихся, поручил капитану Мелфорду.
Лейтенант О'Мэхори вернулся домой отдыхать, сочтя, что, если информатор Теда снова позвонит и подтвердит согласие встретиться, ночь может выдаться довольно-таки напряженной. А Мелфорд по дороге в управление думал, как легко провести беднягу Пата.
Работать больше не хотелось, и капитан предупредил Лью, что отправляется к Флойду Шерпо и не хочет, чтобы его беспокоили. Мартин грустно покачал головой: опять он пошел накачиваться виски…
У Флойда в это время почти не было клиентов — человека два-три, не больше.
— Привет, капитан! — поздоровался бармен. — Зашли немного освежиться?
— Как всегда…
— Я вас ждал… и все приготовил. Если понадоблюсь — позовите.
Флойд оставил тряпку, которой целый день до ослепительного блеска полировал медную стойку, и повел Теда в соседнюю комнатку. Вернувшись, он шепнул остальным:
— У него еще хватает самолюбия не напиваться публично. Через часок-другой, залив полный бак, он стукнет по столу, и я помогу подняться на ноги… А уж потом капитан управится сам… В жизни не видел, чтобы человек так здорово держался!
Кто-то из клиентов заметил, как все-таки противно видеть, что стоктонской полицией заправляет пьянчуга.
— Помолчите, Джек, — буркнул Шерпо. — Тед пережил такое несчастье, что не мог не сломаться… так что постарайтесь его не судить, особенно при мне.
До самого вечера в баре «В кругу друзей» не случилось ничего примечательного. Флойд полировал стойку, болтал с клиентами то о скачках, то о боксе, и все шло своим чередом. День как день. В половине седьмого дверь распахнулась и на пороге выросли Моска, Сирвел и Уингфилд. Физиономии бандитов не предвещали ничего хорошего, и Шерпо схватил бейсбольную биту.
— Оставь биту в покое, — крикнул Макс. — Мы не по твою душу, Флойд. Ты знаешь, где Мелфорд?
Перепуганные клиенты старались незаметно проскользнуть к выходу. Флойд сделал Моске знак подойти поближе.
— Капитан уже часа два угощается… — вполголоса проговорил он. — Вторую бутылку заканчивает и, надо думать, хорош… Так что если у вас к нему что-то важное…
— Не дергайся, а тащи-ка лучше его сюда!
Шерпо исчез и почти тут же вернулся в сопровождении капитана. Воротник у Мелфорда был расстегнут. Он обвел бар туманным взглядом, явно не соображая, где находится.
— Ну можно ли доходить до такого состояния? — воскликнул Моска.
— Я… я не понимаю… чего вы…
— Чертов пьяница! Вам хоть известно, что творится, пока вы тут лакаете?
— А разве что-нибудь случилось?
— Еще бы нет! Только что убили Джимми Тоналу!
Новость, видимо, протрезвила капитана. Он выпрямился и застегнул воротник.
— Вы… вы уверены, что он… мертв?
Макс возмущенно фыркнул.
— А вы когда-нибудь видели типа, способного переварить шесть пуль, угодивших прямо в брюхо?
В этот момент в бар влетел Бад Зигбург.
— Капитан! — крикнул он.
— Да, я уже знаю. Не волнуйтесь. Предупредите Эла Шерри, что мы будет ждать его у Тоналы. Кроме того, сообщите всем заинтересованным службам. Ну что, поехали, Моска?
— Да, и советую вам не мешкая отправить виновного за решетку.
— А вы уже знаете, чья это работа?
— Я думаю, мы оба догадываемся, капитан…
Мелфорд покачал головой:
— Вы ошибаетесь, Моска. О'Мэхори весь день безвылазно просидел дома.
— Откуда вы знаете?
Вместо ответа Тед пошел к телефону. Макс двинулся следом, и полицейский, набрав домашний номер лейтенанта, предложил гангстеру слушать вместе. К телефону подошла жена О'Мэхори.
— Алло, Морин? Говорит Тед Мелфорд… Пат дома?
— Спит. Разбудить его?
— Пока не надо. А давно он в постели?
— Да как вернулся из суда… почитай, часа четыре…
— И никуда не выходил?
— Да нет, тут же забрался под одеяло, сказав, что должен передохнуть, потому как ночью вроде бы придется работать.
— Скажите Пату, когда он проснется, что ночная встреча отменяется. И пусть едет в управление. До свидания, Морин.
— Всего доброго, капитан.
Мелфорд повесил трубку и посмотрел Максу в глаза.
— Ну, убедились? — спросил он.
— Ладно, согласен, это не он. Но кто, в таком случае?
— Попробуем выяснить.
В квартире Джимми Тоналы царило оживление. Капитан, с трудом пробравшись сквозь толпу полицейских, фотографов, экспертов, снимавших отпечатки пальцев, подошел к телу убитого. Моска по-прежнему шел за ним по пятам. Джимми лежал на спине. Рубашка на груди потемнела от крови. Эл Шерри тут же набросился на Теда:
— Если так пойдет и дальше, капитан, наш городишко скоро превратится в Чикаго времен Аль Капоне! Надеюсь, вы не ждете от меня красочного описания, каким образом мой нынешний клиент покинул этот мир?
— Уж сделайте милость, док, расскажите!
— Что ж, Тонала встретил, вернее, впустил к себе кого-то, кто настолько не разделял его взглядов, что, не найдя, очевидно, более веских аргументов, разрядил в живот весь магазин револьвера.
— Не очень-то мне по вкусу, доктор, как вы потешаетесь над моим мертвым товарищем! — заворчал Моска.
Эл Шерри повернулся к нему.
— Имею честь глубоко плевать на ваше мнение, мистер Моска, — самым светским тоном заметил врач. — А если вы воображаете, будто я стану оплакивать этого бандита Тоналу, то совершенно напрасно. И да будет мне позволено добавить, мистер Моска, что тот день, когда я наконец увижу вас у себя в морге и подойду к вам со скальпелем, будет одним из лучших в моей жизни!
— Ну вы, грязный…
— Та-та-та, мистер Моска! Не забывайте, что в один из ближайших часов вам могут понадобиться мои услуги… Вот уж когда вы горько пожалеете о своей несдержанности!
— Мы еще встретимся, док!
— Надеюсь, мистер Моска, и это мое самое страстное желание! Вы можете отправить труп в холодильник, капитан. Завтра я произведу вскрытие, и к полудню вы узнаете, из какого оружия застрелили Джимми Тоналу. Вот и все, что я могу для вас сделать.
— Спасибо, док.
— А вы знаете, капитан, я, кажется, догадываюсь, кто совершил это убийство.
— Кроме шуток, док?
— Не иначе как призрак старого Джорджа Росли решил заплатить Тонале его же монетой. Спокойной ночи, джентльмены, желаю вам от души повеселиться!
И, сделав изящный пируэт, врач исчез. Обитатели Стоктона порой делали вид, будто шокированы его цинизмом, однако меньше всего на свете хотели бы, чтобы он изменился. Все знали, как мужествен и отзывчив Эл Шерри. Он был из тех, кто презирал Теда Мелфорда и ничуть не боялся Мэла Войддинга.
Фотографы и эксперты удалились вслед за доктором, и в квартире Тоналы остались лишь Тед, Моска да Лью Мартин с Бадом Зигбургом. Для начала они опросили соседей, но никто ничего не видел и не слышал. Портье заявил, что надзор за посетителями в его обязанности не входит. Довольно и того, что приходится отвечать, где обитает тот или иной жилец. Итак, полицейским не удалось бы выяснить ровным счетом ничего, если бы перед самым их уходом из кино не вернулась некая вдова, соседка Тоналы. Узнав, что в двух шагах от ее квартиры произошло убийство, женщина чуть не упала в обморок. Пришлось Моске вытащить фляжку и отпаивать ее коньяком. Наконец к вдове вернулось чувство реальности.
— Если… если бы я только знала! — пробормотала она.
— О чем?
— Что это убийца!
— Вы видели гостя Тоналы?
— Да… но не в лицо.
— Как это?
— Он несколько раз звонил в дверь.
— В котором часу?
— Точно не знаю… может, в половине пятого, а может, и без четверти… я как раз собиралась на пятичасовой сеанс.
— Расскажите же, что именно вы видели.
— Так вот… в дверь долго звонили. Я слышала, как мистер Тонала возвратился домой, поэтому очень удивилась и приоткрыла дверь. А тут мистер Тонала как раз отпер свою и впустил высокого мужчину, кажется, в плаще и серой шляпе… Я слышала, как мистер Тонала сказал: «А, это вы? Что, какие-нибудь изменения в программе?» И дверь за ними сразу закрылась.
— Вы точно помните, что Тонала говорил об «изменениях в программе»?
— Да, совершенно точно. А как, по-вашему, меня вызовут свидетелем?
— Куда?
— Да в суд же, черт возьми!
— Подождите сперва, пока мы найдем убийцу. До свидания.
Они вышли на улицу, и Тед повернулся к Моске:
— Завтра я зайду к Мэлу, как только получу результаты вскрытия. Мне не меньше вашего нужно знать, кто убил Джимми Тоналу.
— Почему?
— Да потому, что, если кому-то взбрело в голову почистить город, я в такой же опасности, как и любой из вас.
Заключение коронера гласило: убийство, совершенное одним или несколькими неизвестными лицами. Мэр отозвал капитана в уголок.
— Что ты думаешь об этом убийстве, Тед?
— Да ничего. Ясно только, что никто не станет рыдать над жертвой.
— А ты не считаешь, что следовало бы поискать среди друзей Джорджа Росли?
— Возможно.
— По-моему, ты что-то не проявляешь особого рвения…
— Просто устал, Теренс, ужасно устал… Так и хочется все бросить.
— Ты же сам отлично знаешь, что не сделаешь ничего подобного!
— О да! Это-то и злит меня больше всего!
В управлении Тед сразу наткнулся на О'Мэхори. Лейтенант упрекнул шефа, что тот не позвал его.
— Я не счел нужным вас беспокоить, лейтенант, тем более что там торчали ребята Войддинга, а они точат на вас зубы.
— Так, значит, теперь вы ведете расследование вместе с бандитами?
— Я просто хотел доказать Моске, что вы не замешаны в убийстве Тоналы.
— Но, черт побери, мне тысячу раз плевать на мнение этих мерзавцев!
— Я думал о Морин.
— Не вмешивайтесь в мою личную жизнь, шеф. Я уже достаточно взрослый мальчик, чтобы справляться самостоятельно.
— Я учту ваши пожелания, лейтенант, и постараюсь сообразовываться с ними там, где это не во вред службе.
— И я буду вам премного обязан, шеф, если вы никогда больше не переступите моего порога. Вы перестали быть человеком, чьей дружбой порядочный человек может гордиться.
Мелфорд поднял на ирландца безжизненные глаза.
— Вы меня ненавидите?
— Лучше б вам не допытываться, шеф, какие чувства вы мне внушаете… Прошу прощения…
И, резко развернувшись, ирландец вышел из кабинета. Ему и в голову не пришло пожать капитану руку. А Тед вернулся к Шерпо в надежде хоть немного унять боль — по правде говоря, ему бы очень хотелось оставаться другом Пата О'Мэхори. Впрочем, Мелфорд прекрасно понимал, что больше не имеет права рассчитывать на дружбу кого бы то ни было.
Как ни парадоксально, тайная причина враждебности лейтенанта к шефу коренилась в прежнем обожании. Тед слишком долго был для него идеалом, и теперь О'Мэхори тяжело переживал утрату. Домой он пришел в отвратительном настроении, но от улыбки Морин на душе сразу потеплело. Молодая женщина разоделась так, будто собиралась в гости или в театр.
— Ты уходишь? — удивленно спросил О'Мэхори, поцеловав жену.
— Нет, дорогой, мы оба.
— Вот как? И куда же мы идем, миссис О'Мэхори?
— К Мелфордам.
— Что?
— Мэри позвонила и пригласила нас на ужин.
— И ты согласилась?
— А разве нельзя было?
— Но в конце-то концов, ты же прекрасно знаешь, во что превратился Тед и что о нем говорят в Стоктоне! К несчастью, люди нисколько не преувеличивают!
— Но меня же позвала Мэри, а не он!
— Я не желаю, чтобы меня видели у Мелфордов! Иначе могут подумать, будто и я трачу денежки Мэла Войддинга.
Морин заколебалась, на глазах у нее выступили слезы.
— Мы не можем так обидеть Мэри… Сам подумай!
— Мне очень жаль и Мэри, и Джойс, Морин, но есть вещи возможные, а есть невозможные. Совместный обед Пата О'Мэхори с Тедом Мелфордом принадлежит ко второй категории.
— А ты понимаешь, что если мы не пойдем туда, то окончательно рассоримся?
— Тем лучше!
— Ты безжалостен, Пат… Дай Бог, чтобы тебе не пришлось когда-нибудь вот так же надеяться на чью-то поддержку. Я отказываюсь звонить Мэри. Такие грязные дела делай сам!
И с этими словами Морин заперлась в своей комнате. Раздосадованный лейтенант схватился было за телефон, но вдруг представил лицо Мэри, ее грустную решимость и кроткие глаза, вспомнил Джойс, отвыкшую смеяться, с тех пор как погибла ее сестра… и тихонько опустил трубку на рычаг. Нет, он не имеет права предупреждать Мэри таким образом. Нужно пойти и все объяснить. Мэри поймет. Пат не сомневался, что она поймет.
Джойс заканчивала накрывать на стол. Возле каждой из пяти тарелок она положила цветок. Девушка очень рассчитывала, что гостям понравится крем-безе, который ее научили готовить в школе. Она отлично знала, что лейтенант — большой сластена. Джойс мечтала, что когда-нибудь, став взрослой, она выйдет замуж за такого же красивого, сильного и доброго парня, как Пат О'Мэхори.
Когда в дверь позвонили, стоявшая в холле Мэри Мелфорд крикнула дочери:
— Не беспокойся, Джойс, я открою!
Не увидев рядом с лейтенантом Морин, она страшно удивилась:
— Вы один? Надеюсь, Морин не заболела?
— Нет-нет… Мне нужно вам кое-что сказать, Мэри, но это ужасно трудно…
— Вы не придете?
— Нет.
— Не хотите или не можете, Пат?
У ирландца пересохло во рту от волнения и жалости.
— Морин тут ни при чем, это я… я не хочу приходить сюда, Мэри…
Миссис Мелфорд закрыла глаза, будто ее ударили. Лицо ее как-то сразу осунулось.
— Простите меня, Мэри, — пробормотал расстроенный ирландец.
— Нет… я сама виновата… надо же было сделать такую глупость! Следовало подумать, что теперь никто не может остаться прежним… Но я в первый раз решила пригласить гостей, в первый раз после смерти Лилиан… и, конечно, сразу вспомнила о вас… Мне очень грустно, Пат, особенно из-за Джойс…
О'Мэхори взял Мэри за руки.
— Мэри… между вами и нами все, как было… И вы, и Джойс можете приходить к нам, когда захотите. Мы всегда встретим вас с огромной радостью, как самых дорогих друзей.
Она тихонько высвободилась.
— Нет, Пат… Я не одобряю поведения Теда, но я его жена, а Джойс — его дочь. Мы останемся вместе, пока нам всем троим не придется уехать. Прощайте, Пат, и поцелуйте от меня в последний раз Морин.
Мэри проводила лейтенанта на лестницу и медленно закрыла за ним дверь. Некоторое время она постояла, прислонившись к стене, и, лишь почувствовав, что снова может держать себя в руках, пошла в комнату, где девочка заканчивала приготовления.
— Убери два прибора, Джойс… О'Мэхори не придут.
Джойс лишь взглянула на лицо матери и все поняла.
— Из-за папы?
Мэри молча кивнула. И, догадавшись, что сейчас скажет девочка, поспешила опередить ее:
— Молчи, дорогая! Никто не имеет права судить своего отца. Просто нам с тобой придется крепче взяться за руки.
— Но в конце-то концов, почему папа не…
— Я не знаю и даже не собираюсь спрашивать… хотя бы из опасения, что он не сумеет ответить. Понимаешь?
— Пытаюсь…
Когда Тед Мелфорд вернулся с работы, Мэри постаралась встретить его как ни в чем не бывало. Войдя в столовую, Тед потянул носом — из кухни струились очень аппетитные запахи.
— Сдается мне, вы приготовили настоящее пиршество! — с наигранной веселостью воскликнул Тед. — Разве мы ждем гостей?
— Мы ждали Пата и Морин, — отозвалась Джойс, прежде чем ее мать успела вмешаться. — Хотели сделать тебе сюрприз…
— Да? И что же, они не придут, Мэри?
— Нет, Пат извинился.
— А-а-а… ну что ж, пригласишь их в другой раз.
— Другого раза не будет, Тед.
— А-а-а…
Капитан уткнулся носом в тарелку, и вечер прошел так же тоскливо, как обычно.
В доме О'Мэхори было не веселее. Морин надулась и решительно не хотела готовить ужин под тем предлогом, что настроилась идти в гости и теперь до завтрашнего утра просто психологически не в состоянии подойти к плите. Пат предложил сходить в ресторан, но и этот план Морин отклонила, сказав, что не может развлекаться, зная, как несчастны по ее милости Мэри и Джойс. Наконец лейтенант не выдержал.
— Господи Боже мой, да не по твоей и не по моей! А из-за этого подонка, которого они называют мужем и отцом! — заорал Пат.
Морин никогда и ни за что не признавала, что не права, особенно если и в самом деле чувствовала себя виноватой, и в подобных случаях не стыдилась передергивать самым бессовестным образом. Вот и теперь, уперев руки в бока, она накинулась на мужа:
— Эй, Патрик О'Мэхори, уж не принимаете ли вы себя случайно за Всемогущего?
— Я?!
— Тогда по какому праву вы позволяете себе судить ближнего?
Лейтенант в ярости швырнул на пол фуражку и, вне себя от бешенства, стал ее топтать.
— А теперь вы портите хорошую вещь ценой в двенадцать долларов. Придется вычесть их из ваших карманных денег, Патрик О'Мэхори, воплощение неподкупности и справедливости! На сем — спокойной ночи! — невозмутимо проговорила Морин.
Она снова заперлась у себя в комнате с твердым намерением не видеть мужа до завтра и вдали от нескромных взглядов всласть поплакать над испорченным вечером, над глупым упрямством Пата и горем своих друзей. Что до Пата, то, тщетно поискав в холодильнике какую-нибудь еду, он тоже удалился в свою комнату, прихватив с собой бутылку виски — как всякий ирландец, он не знал лучшего утешения.
Самое странное, что и в «Эксцельсиоре», где собрал свой генеральный штаб Мэл Войддинг, тоже царило довольно мрачное настроение. Чак Алландэйл, хоть и с повязкой на носу, все же занял обычное место. Не хватало только Эла Сирвела и Брайана Уингфилда, охранявших подступы к комнате, где проходило совещание. Пипер Плок и Пирл Грефтон на высокое собрание не допустили. Говорил Моска.
— К тому времени как я разыскал Теда, он уже часа два накачивался у Флойда Шерпо… и о смерти Джимми узнал от меня. После этого он позвонил О'Мэхори. Тот спал…
Алландэйл хмыкнул.
— Откуда ты знаешь?
— Так сказала его жена.
— Хорошенькое доказательство!
Макс проигнорировал насмешку Чака и повернулся к Мэлу.
— Она не могла знать о преступлении. Кроме того, зачем этой женщине врать капитану? Наконец, если бы наш единственный свидетель видел О'Мэхори хотя бы мельком, то сразу бы его узнал… хотя бы по фигуре… Уж кто-кто, а этот парень нигде не пройдет незамеченным!
— Верно, — кивнул Войддинг.
— И еще, босс: не следует забывать, что соседка слышала, как Джимми сказал своему будущему убийце: «А, это вы?» Будь это лейтенант, он бы вообще не открыл дверь или, во всяком случае, встретил его по-другому.
Войддинг подвел итог:
— Макс прав, а ты, Чак, в очередной раз упустил хороший случай помолчать. Вот что, дети мои, мне не нравится, какой оборот принимает дело. Сначала этот кретин Тонала убивает Джорджа Росли, любимца всего Стоктона. Потом Чак позволяет лейтенанту избить его при всем честном народе. Наконец, кто-то отправляет на тот свет Тоналу… Самое время моему младшему братцу приехать сюда вместе с Сэмом и Тони, это должно малость оживить нашу компанию.
— Пата О'Мэхори можно убрать и без них, — заявил Алландэйл. — Я беру это на себя.
— Ты так торопишься посидеть в кресле с подогревом? Я запрещаю тебе предпринимать что бы то ни было против ирландца без моего особого разрешения. Понял? И не заставляй меня повторять это дважды! Макс, у тебя есть какие-нибудь соображения насчет того, кто укокошил Тоналу?
— Нет, но Мелфорд опасается, что это кто-нибудь из друзей Росли, и у нашего бравого капитана дрожат поджилки.
— Почему?
— Думает, что, если это так, опасность угрожает всем нам, и ему в том числе.
— Нет, эта версия отпадает, Макс.
— Вы уверены, босс?
— Сам подумай. Если бы Джимми не знал того типа, разве он сказал бы: «А, это вы?»
— Так кто же тогда его убил?
— Вот это нам нужно выяснить непременно, так что постарайтесь любым путем докопаться до истины. Коли это и в самом деле дружки Росли, уж мы им устроим веселую жизнь, как только сюда приедут ребята из Огайо. И готов спорить на что угодно — у этих грошовых мстителей разом пропадет желание разыгрывать героев! А что Мелфорд?
— Завтра должен явиться к вам с докладом, как только получит результаты вскрытия.
Наконец наступила ночь и принесла покой Стокнот-Сити, но в то время как большинство жителей городка спали, несколько человек никак не могли сомкнуть глаз по одной и той же причине — от страха.
Сидя на стуле у постели, где она долгие годы отдыхала подле своего Джорджа, Кейт Росли раздумывала, что с нею станет. О том, чтобы управляться с рестораном в одиночку, не могло быть и речи. Ресторан придется продать, а заплатят за него, конечно, пустяк. Хватит ли этих денег, чтобы хоть как-нибудь дотянуть до конца? Но почему убили ее Джорджа? В голове не укладывалось, что из-за какой-то истории с грязным бельем Кейт вдруг осталась одна на свете…
Мэр Теренс Кэмден, не в силах уснуть, нервно ворочался с боку на бок на узкой кровати красного дерева — его обычном ложе чуть ли не с самого детства. Убийство Росли… Убийство Тоналы… Как отнесутся избиратели к таким ужасным беспорядкам? Он, разумеется, дал слово не звать на помощь Вашингтон, но, если так будет продолжаться, сумеет ли он сдержать обещание? Люди ни за что не позволят оставить гибель Росли неотомщенной, но тут, по правде говоря, убийство Тоналы может помочь успокоить страсти.
Судья Хэппингтон чувствовал себя ничуть не спокойнее своего давнишнего врага Теренса Кэмдена. Много лет он кое-как прозябал в магистратуре Стоктона, пока однажды туда не явился Мэл Войддинг. После долгой беседы с глазу на глаз между бандитом и судьей семья Хэппингтонов уже никогда более не страдала от отсутствия денег. Элизабет Хэппингтон стала носить такие же роскошные платья, как и самые богатые дамы города, а двое детей судьи брали частные уроки, занимались верховой ездой и устраивали вечеринки. Однако же Хэппингтону порой случалось испытывать муки совести, а иногда он с тревогой раздумывал о будущем — особенно по ночам. Судья прекрасно знал, как презирают его все порядочные люди Стоктона, и не мог не понимать, что все его благополучие зиждется исключительно на том, сколько протянет Мэл Войддинг. Но разумно ли делать ставку на удачливость бандита? Смерть Тоналы давала очень грустный ответ на этот вопрос. А если отправится на тот свет и Войддинг? Если исчезнут все его дружки? Что станет тогда с Хэппингтоном? Ему не ускользнуть от других судей. Кончится это тюрьмой и потерей всего. А Элизабет и дети? Подобные мысли никак не давали уснуть…
Мэл Войддинг обычно, когда на него нападала бессонница, вставал, накидывал халат и искал утешения у любимых бабочек. Но этой ночью привычное лекарство не действовало. Настоящего страха Мэл пока не испытывал, но из-за того, что он ровным счетом ничего не понимал в происходящем, тревога нарастала. Впервые в жизни ему пришлось столкнуться с каким-то безликим, неизвестным врагом, впервые в жизни — не чувствовать полной уверенности в своем окружении. Мэл подумал о Берте и о его скором приезде в Стоктон, но сейчас, когда рядом не было никого, бандит смотрел в будущее с некоторой тревогой. Он слишком хорошо знал своего братца и его волчий аппетит. А кроме того, подручные Берта, Сэм Мервейн и Тони Альтамиро, гораздо умнее и свирепее его собственных убийц, Эла Сирвела и Брайана Уингфилда. Братцу-то, пожалуй, лучше не доверять… Возможно, красивый и сильный дурень Алландэйл и пригодится в тот день, когда встанет вопрос о главенстве… Кровавые грезы убаюкали наконец Мэла Войддинга, впрочем, для него это были самые прекрасные сны…
Чак Алландэйл никогда не задавал себе вопросов и обычно засыпал сразу, без забот и хлопот, но с тех пор как О'Мэхори устроил ему трепку, в голову Чака закрались некоторые сомнения в собственной непобедимости. А когда парень вроде Алландэйла начинает сомневаться в себе, считай, ему конец. В соседней постели Пирл Грефтон размышляла, как бы ей исхитриться удрать от Алландэйла и этой банды гангстеров и уехать в Сент-Луис — уж родная-то сестра поможет спрятаться, пока о Пирл не забудут. Мисс Грефтон улыбнулась, подумав, как разумно она поступила, ни разу не упомянув своего настоящего имени, а это оказалось возможным только потому, что у нее хватило ума выбрать похожее. Не то что эта идиотка Пипер Плок, которую на самом деле звали Гертрудой Гольштейн! Ну кому, скажите, придет в голову, что Пипер Плок — настоящее имя?!
Зато сама Пипер спала сном младенца. Она знала, что звезд с неба не хватает, и, смирившись с этим раз и навсегда, жила сегодняшним днем. Зато мисс Плок обладала удивительной способностью забывать и никогда не чувствовала себя несчастной долго. Она была аморальна, как младенец, и, по-видимому, не умея отличать добро от зла, предоставила другим решать этот вопрос за нее. А может, Пэ-Пэ просто крупно не повезло еще в те времена, когда она звалась Гертрудой Гольштейн?
Несмотря на спокойный нрав и всегдашнюю готовность к полному повиновению, а возможно как раз поэтому, Пэ-Пэ, ничуть об этом не догадываясь, день ото дня все больше раздражала своего нынешнего повелителя и господина Макса Моску. Той ночью он никак не мог уснуть и с досадой слушал мирное посапывание подруги. Макс ломал голову над убийством Тоналы. В их кругах все отлично знали, что Джимми (разумеется, с позволения Мэла) работал на Моску. Так, может, прикончив Тоналу, кто-то хотел предупредить его, Макса?
Зато сон двух убийц, Эла Сирвела и Брайана Уингфилда, ничто не тревожило — для них гибель товарища была всего-навсего несчастным случаем на работе, причем вполне предвиденным. В конце концов, именно за такого рода риск им и платят. Оба наемника воспринимали происшедшее только как лишнее напоминание, что им следует еще меньше доверять всему и вся.
В доме Мелфорда тоже не было покоя. Джойс долго не засыпала. Она никак не могла забыть о разочаровании от не состоявшегося ужина с О'Мэхори. Девочка не понимала толком, что происходит между ее отцом и Патом, но поведение одноклассников невольно наводило на мысль, что папа делает что-то не то. И Джойс не могла разобраться, что к чему. Мэри спала очень плохо и то и дело просыпалась. Слишком много мыслей теснилось в голове, не давая покоя. Как и Тед, Мэри тяжело переживала смерть Лилиан, но ради Джойс не позволяла себе впасть в отчаяние. Думала она и о муже. Почему Тед не поступает так же? По каким причинам полицейский, славившийся редкой порядочностью на весь город, вдруг превратился в самое отвратительное создание — продажную шкуру? Он как будто нарочно скатывается все ниже и ниже… Но для чего? По каким причинам? Зачем ему так позорить всю семью? Мэри знала, что Тед тоже не спит, но не стала делиться с ним своими сомнениями. Да они и вообще почти не разговаривали, если рядом не было Джойс. А Тед, глядя в темноту, думал об убийстве Тоналы. Как это воспримут в городе? Момент — самый неподходящий, и последствия могут быть очень тяжелыми. Тед вздохнул. Он давно выбрал свой путь. Отступать поздно. И теперь придется идти до конца.
Морин с ее верным сердцем считала, что дружба — превыше всего. Лежа одна в своей комнате, она сердилась на Пата за то, что он принес Мэри и Джойс в жертву какому-то маловразумительному кодексу чести. Морин простодушно верила, что никакие поступки Мелфорда не могут отражаться ни на его жене, ни на дочери. Во всяком случае, им не должны приносить страдания еще и ближайшие друзья. Как ни парадоксально, молодая женщина винила в предательстве не Мелфорда, а своего мужа и решила, что, нравится это Пату или нет, она обязательно пригласит в гости Джойс и ее мать, а то и сама пойдет к ним. Еще никому не удавалось навязать ирландке свою волю или заставить отказаться от задуманного, и уж она позаботится напомнить об этом супругу.
Против обыкновения, несмотря на выпитое виски, Пат О'Мэхори и не думал спать. Упрямое нежелание Морин что-либо понимать ужасно раздражало его, тем более что, невзирая на все доводы, которые лейтенант перебирал в уме, он не очень-то гордился своим поведением у Мелфорда. Хотя вообще-то для Пата ситуация была совершенно ясна. Теду понадобились деньги. Может, завел любовницу? Или стал играть? Как бы то ни было, он нашел самый простой способ раздобыть наличность — продался Мэлу Войддингу. Это совпало с гибелью Лилиан, но только романтики или любители мелодрам могли усмотреть какую-то связь между этими двумя событиями. Просто Тед Мелфорд оказался последней сволочью, вот и все. Но Пат ни за что не допустит, чтобы, помимо всего прочего, подлость капитана нарушала мир в его собственной семье. И О'Мэхори твердо решил всерьез объясниться с Морин. В конце концов, ее несправедливость к нему, Пату, просто возмутительна!
Так прошла эта первая ночь после убийства Джорджа Росли. Все участники драмы, начавшейся со смерти семидесятидвухлетнего старика, не могли уснуть, словно предчувствуя свою собственную дальнейшую судьбу.
Как и обещал, едва получив заключение Эла Шерри и заскочив в мэрию поговорить с Кэмденом, Тед Мелфорд отправился к Мэлу Войддингу.
На сей раз у двери лифта дежурил Эл Сирвел. Его, по-видимому, вовсе не волновало, что он занял место Джимми Тоналы. Не любитель говорить, Сирвел кивнул полицейскому и знаком указал в сторону апартаментов Мэла — путь, мол, свободен.
Как и все примитивные натуры, Мэл Войддинг был подвержен резким перепадам настроения, и всякий раз эти внезапные перемены заставали его окружение врасплох. После тяжелой ночи он, неизвестно почему, проснулся в самом прекрасном расположении духа и, вскочив с постели, тут же бросился к своим обожаемым бабочкам. Все утро Мэл проявлял удивительную любезность ко всем своим подручным, а ближе к полудню уселся с ними и их подругами пить шампанское. Теда Мелфорда он тоже принял весьма благосклонно:
— Идите сюда, капитан, я угощаю!
Тед сел рядом с Пирл Грефтон, и Моска тут же наполнил его бокал.
— Ну, Мелфорд, какие новости вы нам принесли?
— Во-первых, одну, по-моему, очень неплохую…
— Так с нее и начнем!
— Я виделся с судьей Хэппингтоном… и мы пришли к обоюдному заключению, что Джорджа Росли мог убить только Джимми Тонала…
— Ну, конечно! — возмутился Алландэйл. — Чем разобраться, давайте валить все на покойников. Благо, парень уже не может защищаться.
Мелфорд вздохнул.
— Главная беда с вашими громилами, Войддинг, — это то, что они очень медленно соображают.
Алландэйл угрожающе приподнялся.
— По морде захотел?
С лица Мэла мигом исчезло все добродушие, которым он с самого утра радовал свиту.
— Заткнись, Чак! — Для вящей убедительности главарь банды шарахнул кулаком по столу. — Все знают, какой ты дурень! И нечего обижаться, если тебе об этом напоминают! Ну, Тед, продолжайте, мы вас слушаем…
— Убийство Росли было ошибкой — уж слишком оно взбудоражило город. И вы не можете не понимать, Мэл, что, несмотря на все усилия судьи, нам не дали бы прикрыть следствие… А это и не в ваших интересах, Мэл, и не в моих, и не в интересах Моски…
— Я-то тут при чем? — перебил его Макс.
— Ну, посудите сами: весь Стоктон считал Тоналу вашим… служащим. К тому же разве не вы директор прачечной «Юкатан», от имени которой Тонала делал предложения… в несколько своеобразной манере?
— И что с того?
— А вот что. Очень скоро в убийстве Джорджа Росли обвинили бы вас, а Джимми Тонала оказался бы лишь посредником, исполнителем. К счастью, перед смертью Тоналу осенила счастливая мысль написать записку, в которой он объясняет, что убил Росли нечаянно, и выражает по этому поводу сожаления. Не сообразив, что имеет дело с семидесятидвухлетним стариком, он стукнул слишком сильно, а бедняга так неудачно упал, что разбил себе голову.
— Вот уж никогда бы не подумал, что у Джимми могут быть угрызения совести, — ошарашенно пробормотал Алландэйл.
Мелфорд пожал плечами и выразительно посмотрел на Войддинга.
— Черт возьми! — рявкнул тот. — Сколько раз надо повторять, чтобы ты помолчал, Чак? Честное слово, можно подумать, ты так же глуп, как Пэ-Пэ! Неужели ты не понял, что эту исповедь написал за Джимми сам Тед и, таким образом, раз Тонала мертв, никто уже не станет болтать лишнее об убийстве Росли? Мелфорд, вы отлично поработали… Задержитесь потом, и я отблагодарю вас особо. Кстати, можете передать судье Хэппингтону, что его я тоже не забуду.
— Может, я и впрямь последний идиот, босс, — сердито буркнул Алландэйл, — но, сдается мне, все эти фокусы Мелфорда и судьи не объясняют нам, кто прикончил Джимми…
— А об этом мое второе сообщение, уже не такое приятное, — вкрадчиво проговорил капитан. — Я получил от Эла Шерри результаты вскрытия… Тонала получил в живот шесть пуль…
— Кто-то явно хотел действовать наверняка, — заметил Чак.
— Стреляли, скорее всего, с глушителем, — продолжал Тед, — и самое странное — что воспользовались девятизарядным пистолетом Токарева калибра семь, шестьдесят два. Меж тем такие пистолеты на улице не валяются. В Стоктоне два оружейных магазина, но никто из владельцев ни разу не видел игрушки этой системы.
Пэ-Пэ вдруг засмеялась, и все удивленно уставились на нее. Общее недоумение выразил Алландэйл:
— Что опять нашло на эту чокнутую?
— Я смеюсь, потому что пистолет Токарева встречается вовсе не так уж редко, как говорит капитан! — торжествующе выпалила молодая женщина.
— А ты-то откуда знаешь, идиотка? — раздраженно прорычал Мэл.
— Такой пистолет есть у Макса, и он даже очень о нем заботится. Правда, дорогой?
Вместо ответа «дорогой» с размаху ударил Пэ-Пэ по губам. Девушка взвыла от боли.
— Да заткнешься ты когда-нибудь или нет? — орал Моска. — Вечно тебе надо выступить! Кому какое дело, есть у меня пистолет Токарева или нет?
— Если ты так уверен, что нам это безразлично, то за что же ты ее лупишь, Макс? — ласково осведомился Войддинг, и от его тона у всех по спине пробежали мурашки.
— Чтобы научить держать язык за зубами!
Наступила тишина. Чак и капитан, не отводя глаз, смотрели на Моску, а Пирл утешала Пэ-Пэ, вытирая кровь с ее разбитых губ.
— И давно у тебя эта игрушка, Макс? — наконец спросил Мэл.
— Сто лет… Я купил его как-то в Нью-Йорке, уже сам не помню когда…
— Согласись, это ужасно неприятно…
— Что именно?
— А то, что Тоналу угробили из пистолета, какого в Стоктоне в глаза не видали, а у тебя, по какой-то несчастной случайности, он как раз есть…
Смертельно побледнев, Моска встал.
— Босс, вы же не думаете, будто я…
— Что я думаю, касается только меня, Макс… Сядь на место.
Моска покорно опустился на стул.
— Ну, довольна? — злобно бросил он Пэ-Пэ и, словно призывая в свидетели всех присутствующих, горько добавил: — Нет, это безнадежно! Чертова дурища не может не совать нос повсюду! Представляете, не позже как вчера, когда я приехал за ней в полицию, наша умница выкладывала свою биографию Мелфорду!
Чак хихикнул:
— Воображаю, сколько там было всяких пикантных подробностей!
Такая несправедливость показалась Пэ-Пэ возмутительной, и она негодующе воскликнула:
— Нет, это уж слишком! Капитан обошелся со мной по-доброму, поэтому, когда он сказал, что никогда не сможет с тобой дружить, Макс, поскольку думает, что это ты задавил его дочь…
Тед почувствовал, что все, сидевшие за столом, напряженно застыли. Глаза Войддинга вдруг словно остекленели. А несчастная дурочка Пэ-Пэ, ничего не замечая, с полным сознанием собственной правоты продолжала:
— Вот тогда-то я и объяснила, что капитан ошибается и что на тебя ему не за что сердиться, потому как несчастный случай подстроил не ты, а Берт, младший брат нашего босса…
Наступила такая гнетущая тишина, что в конце концов даже Пэ-Пэ почувствовала неладное.
— Да что на вас на всех нашло? Я опять ляпнула что-нибудь лишнее?
— А ты был прав, Макс… — заметил Войддинг тем серым, бесцветным голосом, каким он говорил лишь в минуты, когда его бешенство достигало крайнего предела. — Пэ-Пэ и вправду много говорит… И, если хочешь знать мое мнение, даже слишком много…
Моска вдруг испугался. При всей ее непроходимой глупости, он по-своему любил Пипер.
— Вы же знаете, босс, она это не со зла…
— Какая разница, если последствия точно таковы, как если бы она нарочно старалась нам напакостить? Уведите ее, Пирл, с меня довольно!
Как только обе женщины вышли, Войддинг, от прекрасного настроения которого не осталось и следа, предупредил Моску:
— Впредь нам надо позаботиться, чтобы твоя подружка не болтала.
— Я поговорю с ней как следует.
— Боюсь, этого мало, Макс.
— Вот как? Вы хотите, чтобы она уехала из Стоктона?
— По-моему, это было бы предпочтительнее… А теперь — к делу. То, что Росли и Тонала покинули этот мир, не повод отказываться от контроля над прачечными… Надеюсь, судьба Росли заставит призадуматься других владельцев ресторанов… Брайан Уингфилд с ними поговорит… Но только действовать надо без грубости, ясно? Никаких прямых угроз, никакого битья… Надо убеждать, в то же время осторожно намекая, что, коли наши будущие клиенты не проявят должного понимания, впоследствии им придется пенять лишь на собственное упрямство. И, главное, Брайан не должен брать с собой никакого оружия, иначе, если кто-то, паче чаяния, вздумает шуметь, могут возникнуть осложнения. А предлагать услуги закон не возбраняет… Надеюсь, ты сумеешь все это втолковать Брайану, Макс.
— Положитесь на меня, шеф.
— А теперь, пока не приехали Берт и его ребята, я хочу поделиться с вами своими планами. Вы можете остаться, капитан, вы здесь не лишний, а кроме того, я хочу еще поговорить с вами, как только покончу с этими двумя… Итак, слушайте внимательно, Чак и Макс. Берт и его мальчики нужны нам, чтобы окончательно взять город в узду, но имейте в виду: ни Берт, ни его убийцы ничего не делают даром. Это вполне разумно, но их аппетиты чрезмерны. Улавливаете? Стало быть, нечего и думать о том, чтобы дать им волю. Надо следить за каждым их шагом на случай, если Берту вздумается вести двойную игру. А потому, Чак, слушай, чем ты должен заняться…
Желая утешить и успокоить Пэ-Пэ, Пирл увела ее к себе, и теперь обе женщины сидели в гостиной, потягивая мартини.
— Ты неплохая девочка, Пэ-Пэ, — говорила Пирл, — но зачем тебе всегда надо болтать что ни попадя? Разве ты не знаешь, что в этом мире до старости доживает только тот, кто умеет молчать?
— Мне хотелось сделать приятное Максу.
— Объявив во всеуслышание, что у него есть такой же пистолет, как тот, из которого застрелили Джимми?
— Не вижу связи.
Пирл покачала головой:
— Хуже всего, что ты не придуриваешься, бедняжка Пэ-Пэ. А зачем тебе понадобилось рассказывать капитану про Берта?
— Он был так добр…
— Правда?
— Он тоже очень беспокоился обо мне.
— Вот как?
— Да, сказал, что я не создана для такой жизни и что лучше бы мне слинять отсюда.
— Может, он и прав.
— Ну, а я спросила, куда ж мне деваться… Семьи нет, профессии — никакой, и в кармане — ни гроша… Я просто вынуждена оставаться там, где меня кормят, правда ведь?
— А почему бы тебе не попробовать найти работу?
— Какую? Прислугой?
— А почему бы и нет?
— Это не для меня. Я не люблю ни рано вставать, ни пачкать руки, да и вообще достаточно натерпелась, пока не встретила Макса, и вовсе не хочу начинать все снова. А вот ты почему не пытаешься бежать? Ты-то ведь гораздо умнее меня… Чем ты занималась раньше?
Пирл слишком хорошо знала Пэ-Пэ, чтобы выложить ей правду.
— Работала продавщицей в магазине.
— А где?
— В Нью-Йорке.
— Снимаю шляпу!.. В Нью-Йорке, подумать только! На Пятой авеню?
— Да.
— И ты решилась уехать из Нью-Йорка?
— Тоскливо мне стало… хотелось увидеть что-нибудь новенькое… Ну вот, потихоньку-полегоньку я добралась до Цинциннати, там познакомилась с Чаком, и он привез меня сюда.
— И ты ни о чем не жалеешь?
— Что толку жалеть…
— Ты права… В какой-то мере мы обе тут, как в тюрьме. А ведь, наверное, с Чаком далеко не каждый день — праздник?
— Да уж, совсем не каждый!
— А вот Макс зато меня любит!.. Конечно, время от времени он меня колотит, но это в нем говорит итальянская кровь… Макс поклялся, что, когда у него в банке накопится достаточно денег, мы уедем в Италию и, возможно, останемся там до конца своих дней… Честно говоря, я совсем не против, потому что обожаю и пиццу, и спагетти. Боюсь только, как бы не растолстеть…
Слушая Пэ-Пэ, Пирл раздумывала, какой нелепый случай забросил ее в компанию ограниченных мужчин, убежденных, будто настоящая жизнь — это драки да убийства, и безмозглой курицы Гертруды.
Чак с Максом ушли, и капитан остался наедине с главарем банды. Некоторое время оба молчали.
— Еще немного шампанского? — предложил наконец Войддинг.
— Нет, спасибо.
— Хотите сигару?
— С удовольствием, но я выкурю ее после обеда.
— Как угодно, приятель. А знаете, вы удивительно ловко сговорились с судьей! Все свалить на старину Джимми! Блестяще! Вы избавили меня от очень неприятной занозы… да-да… Видите ли, Тед, все мое несчастье в том, что нет толковых помощников… Моска — не дурак, но слишком любит женщин и выбалтывает им лишнее. А это в конце концов становится опасным… Чак предан как собака, но зато — полный идиот… Годится разве что для драки. Что до Сирвела и Уингфилда, то оба — почти животные… Один черт разберет, есть у них мозги или нет. Ах, Тед, когда вы наконец решитесь оставить эту паршивую работу или когда мэра все-таки вынудят вас уволить, не забывайте, что у меня всегда найдется прибыльное местечко. Ладно?
— Я подумаю об этом, Мэл.
— А пока возьмите-ка эти пятьсот долларов.
Полицейский сунул деньги в карман и улыбнулся.
— Работать на вас — истинное наслаждение, Мэл.
— Можете не сомневаться, Тед, при желании вы заколачивали бы такую кучу денег, что просто не знали бы, куда их девать. Кстати, надеюсь, вы не поверили болтовне дурищи Пэ-Пэ?
— Насчет чего?
— О несчастном случае с вашей дочерью Лилиан.
— Разумеется, нет. Зачем вашему брату убивать девушку, о существовании которой он даже не подозревал?
— Вот именно… Правда, в те времена вы здорово отравляли мне жизнь… Помните? Облавы в барах, закрытие моих игорных домов… Сегодня я могу вам честно признаться, по вашей милости я тогда чуть не поседел… и даже думал, что в конечном счете вы меня заставите-таки уехать из Стоктона. Представляете?
— Нам с вами следовало поговорить по душам раньше.
— А кто виноват? В определенном смысле несчастье с вашей девочкой хоть в какой-то мере принесло вам пользу: открыло глаза. Теперь вы понимаете свою выгоду.
— Точно…
— Мне было бы ужасно досадно, если бы вы без всякого к тому основания взъелись на моего брата, вообразив, будто это он убил вашу дочь.
— Не беспокойтесь, Мэл. Я уверен, что Пэ-Пэ ляпнула первое, что ей взбрело в голову. В противном случае, Войддинг, ничто не помешало бы мне убить вашего брата.
Мэл, наблюдавший за капитаном из-под полуопущенных век, понял, что тот говорит правду.
— Берт — очень опасный человек, Тед.
— Я тоже, Мэл.
— И его постоянно сопровождают двое убийц, не раз проверенных в деле.
Теперь уже Мелфорд пристально посмотрел на Войддинга.
— Тогда вам придется признать, что я куда опаснее — мне-то ведь никакие помощники не требуются.
Мэл прикинул, что, если когда-нибудь Берт станет слишком обременительным, можно будет рассказать капитану, что это он сбил Лилиан.
— Вы мне все больше и больше нравитесь, Тед. Думаю, вдвоем мы сумеем забрать в руки весь город.
— Может, так оно и получится.
— Надеюсь, приятель, и от чистого сердца.
Капитан встал:
— А теперь мне пора.
— Погодите еще минутку, Тед… Я хотел бы знать ваше мнение об убийстве Тоналы… Вы и в самом деле думаете, что кто-то из друзей Росли мог свести с ним счеты?
— По правде говоря, Мэл, мне это кажется совершенно невероятным. Я ведь хорошо знаю чуть ли не всех друзей Джорджа и Кейт Росли… Ни у кого из них не хватит пороху напасть на такого типа, как Тонала, да еще в открытую и белым днем… Однако, вероятно, я ошибаюсь, поскольку Джимми все-таки убит…
— Возможно, Тоналу застрелил кто-то другой…
— Даже представить себе не могу, кто еще ненавидел парня настолько, чтобы выпустить в живот чуть ли не весь магазин.
— А вот у меня наклевывается одна мыслишка…
— Ну да?
— Разве вам не кажется странным, что в теле Тоналы нашли пути от пистолета Токарева, а у Моски как раз есть такой пистолет?
— Да, конечно… Но только из одного этого делать вывод, что Макс… Нет, для этого надо иметь слишком развитое воображение.
— Я никогда ничего не воображаю, Тед. У меня вообще нет воображения. Я просто-напросто рассуждаю. Вспомните ситуацию: весь город настроен против Тоналы, так настроен, что, скорее всего, оттянуть его арест вряд ли удастся.
— Судья опять отпустил бы его под залог и назначил самую мизерную сумму. Он ведь уже не раз так делал.
— Полегче, Тед! В первый раз ваш лейтенант арестовал Тоналу в порыве бешенства… Но если бы весь город уверовал, что это Джимми прикончил старика, судье волей-неволей пришлось бы назначить очень большой залог или, хуже того, оставить парня за решеткой. И где гарантия, что Тонала выдержал бы допрос вашего верзилы О'Мэхори и не признался во всем? Поверьте мне, Тед, после дурацкого убийства Росли Джимми превратился для Макса в постоянную угрозу. Не забывайте, официальный владелец прачечной «Юкатан» именно он… Я только без лишнего шума одолжил ему денег.
Капитан казался растерянным.
— Слушайте, Мэл, то, на что вы намекаете, очень серьезно…
— Да, действительно… Честно говоря, если бы не эти советские пули, ничего подобного мне бы и в голову не пришло…
— И что вы намерены делать?
— Пока не знаю… Макс мне нужен, но я ужасно не люблю, когда моих людей убивают без спроса. Поэтому, если я получу бесспорное доказательство, Моска рано или поздно заплатит, но время я выберу сам… А пока забудем обо всем этом, Тед, и держите ухо востро. Ну а уж мы до приезда Берта посидим тихо.
Ближе к вечеру, когда Мелфорд уже собирался идти к Флойду Шерпо уничтожать виски и собственную печень, его остановил лейтенант О'Мэхори:
— Капитан!
— В чем дело, лейтенант?
— Это правда, что расследование убийства Джорджа Росли уже закончено?
— Совершеннейшая.
— Но ведь…
— А зачем продолжать следствие, если имя убийцы известно и он уже заплатил по счету?
— И вы станете меня уверять, будто всерьез воспринимаете эту липовую записку Тоналы?
— А какая разница, если мы с вами оба знаем, что Джорджа Росли убил действительно он?
— Согласен, но…
— Всему свое время. Однако расследование убийства Тоналы продолжается.
— Вас не удивляет, что этого типа застрелили из пистолета Токарева?
— Да… И не только меня, а еще и Мэла Войддинга, потому что, представьте себе, лейтенант, как ни странно, точно такой пистолет есть у Макса Моски. Об этом нам неожиданно сообщила мисс Пипер Плок.
— Ну и ну! Пожалуй, мне стоит навестить Пэ-Пэ…
— Нет, лейтенант… Несчастная девушка и так под большим подозрением у своих приятелей. А если вы к ней пойдете, угроза станет смертельной.
— Ну и что? Все это одного поля ягоды, так или не так?
Капитан Мелфорд молча вышел.
— Печальная картина, лейтенант, — не удержался Лью Мартин. — Если бы мне кто раньше сказал, что Тед Мелфорд станет так себя вести, я бы ни за что не поверил. Чтобы так пить, надо совсем рехнуться… В конце концов он себя просто убьет…
— По-моему, Лью, вполне может быть, что именно этого он и добивается.
— Почему?
— Потому что иногда он должен быть отвратителен даже себе самому.
Несмотря на всю свою обычную невозмутимость, полицейский Бад Зигбург открыл рот от удивления при виде очаровательной Пирл Грефтон с двумя чемоданами в руках. Молодая женщина, по-видимому, нервничала.
— Капитан Мелфорд у себя? — спросила она.
Бад поспешил ответить, что тот действительно у себя, но не стал предупреждать, что шеф явно не в настроении принимать красоток.
— Будьте любезны, спросите, не согласится ли он уделить мне немного времени. Я буду так вам признательна…
Зигбург был крепким малым — рост метр девяносто, вес двести двадцать фунтов, но это не мешало ему оставаться сентиментальным. Под нежным взглядом Пирл он покраснел, как мальчишка, и бросился в кабинет шефа.
Тед писал отчет или что-то вроде этого. Сообщив, что мисс Грефтон просит ее принять, Бад счел нужным добавить:
— Похоже, ей ужасно нужно вас повидать, шеф… и я бы сказал даже, что, по-моему, девушка малость не в своей тарелке…
— Пьяная?
— Нет… скорее, умирает от страха.
— Ладно, пусть войдет.
Мелфорд тщательно сложил исписанный лист и сунул в большой пергаментный пакет, где уже лежали другие бумаги, потом убрал пакет в ящик стола и запер на ключ. Прежде чем Пирл поставила чемоданы и села на предложенный капитаном стул, он успел сунуть ключ в карман.
— Чем могу вам служить, мисс Грефтон?
Девушка колебалась, явно не зная, с чего начать. Наконец она решилась.
— Капитан Мелфорд, я пришла к вам, потому что Пэ-Пэ рассказала, как великодушно вы с ней обошлись.
— Великодушно?
— Ну да. Вы же дали ей добрый совет бежать отсюда. Не ваша вина, если Пэ-Пэ не поняла или у нее не хватает мужества…
— Я подумал, а впрочем, и теперь придерживаюсь того же мнения, что мисс Плок недостаточно закалена, чтобы жить среди таких жестоких и безжалостных людей, как Мэл Войддинг и его друзья.
— Меж тем и вы занимаете там почетное место, капитан?
— Это верно.
— А знаете, я почувствовала, что и у меня не хватает закалки, чтобы продолжать подобное существование. Вас это удивляет?
— Нет.
— Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, вы не так омерзительны, как те…
Тед грустно улыбнулся.
— Вряд ли намного, мисс.
— Вот на эту малость я и решила поставить… А если вы меня выдадите Войддингу — я погибла.
— И чего вы от меня ждете, мисс?
— Помогите мне бежать!
— Каким же образом?
— Главное — уехать из Стоктона так, чтобы Чак не нашел следов ни на вокзале, ни на автобусной остановке. Если вы согласитесь отвезти меня в ближайший крупный город, никто ничего не заметит, и я смогу, не привлекая внимания, сесть на поезд.
— А о погоне вы не подумали?
— Они меня не найдут. Никто не знает ни моего настоящего имени, ни профессии, ни адреса, ни даже города, в котором я родилась.
Мелфорд восхищенно присвистнул.
— Я смотрю, вы не промах, мисс Грефтон.
— Нет, просто осторожна. Так вы дадите мне шанс на спасение, капитан?
Тед встал:
— Поехали. Устраивайтесь в моей машине сзади, но, пока мы не выберемся из Стоктона, лежите на полу. Ваше отсутствие скоро заметят?
— Я оставила Чаку прощальное письмо.
Часа через полтора Мелфорд выпустил Пирл из машины у вокзала выбранного ею городка. На прощание он крепко пожал девушке руку.
— Желаю вам удачи, мисс. Возвращайтесь на праведную стезю, и вы очень скоро заметите, что так-то оно лучше.
— Но… а как же вы?
— Я? Слишком поздно… Прощайте, мисс.
Пирл от всего сердца расцеловала капитана и убежала так быстро, как только позволяли два тяжелых чемодана.
Алландэйл заметил исчезновение Пирл лишь к вечеру. Он бросился к Войддингу и тут же обо всем рассказал. Тот пришел в дикую ярость.
— Как же вы мне осточертели со своими бабами! И всякий раз одно и то же! Гробишься, гробишься, строишь самую потрясающую комбинацию — и из-за какой-то дуры все летит в тартарары! Ну, куда девалась эта шлюха?
Чаку пришлось признаться, что он понятия не имеет.
— Ты просто кладезь премудрости, мой мальчик! Значит, ты все прохлопал ушами? Эта девка потешалась над тобой целыми днями, а ты ни о чем не догадывался?
— Потешалась надо мной?
— Надеюсь, ты не думаешь, будто она уехала одна?
Алландэйл вздрогнул.
— Вы… вы уверены, босс? Но она же ни с кем не встречалась!
— Идиот! Ты что ж, воображаешь, она стала бы знакомить тебя со своим дружком?
Чак судорожно сжал здоровенные кулачищи.
— Черт возьми! Ну, если я эту дрянь поймаю…
— Надо поймать… уж слишком она много знает о наших делах. А загонишь в угол — не вздумай миндальничать. Понял?
— Будьте уверены, шеф.
Мэл позвонил Теду, рассказал о происшествии и попросил поискать следы Пирл на вокзале и на автобусной остановке. Он даже обещал прислать фотографии мисс Грефтон, чтобы полицейские могли показать их служащим транспорта. Мелфорд обещал немедленно заняться этим делом.
Узнав о побеге, Моска не упустил случая посмеяться над Алландэйлом, и Войддинг опять дошел до белого каления, приводя в чувство готовых сцепиться подручных.
— Заглохни, Макс! Уж кому-кому, а не тебе хорохориться, после того как Пэ-Пэ сыграла с тобой такую скверную шутку!
— Какую шутку?
— По-моему, она нам, по сути дела, намекнула, что это ты застрелил Джимми. Разве не так?
— Я? Но… но зачем?
— С исчезновением Тоналы стало практически невозможно доказать, что в убийстве Росли виноват ты… И не забывай, что Джимми пристрелили из пушки, которая, насколько нам известно, есть только у тебя…
Вне себя от злости, Моска накинулся на Чака:
— Твоя работа, а? Это ты настроил босса против меня? Я тебе мешаю, стою поперек дороги?
— Ты — мне? Да ты что, смеешься? Кто на тебя вообще обращает внимание, грязный макаронник?
И снова пришлось вмешиваться Войддингу.
— Да успокоитесь вы оба наконец? Уйди, Макс… И не возвращайся, пока не научишься держать себя в руках. Имей в виду: пока ты остаешься под подозрением… А если я получу доказательство, что это и в самом деле ты шлепнул Джимми, — заплатишь.
Моска вышел, сквозь зубы бормоча ругательства.
— Повторяю тебе, Чак, — немного подождав, заметил Войддинг, — эти девки по-настоящему опасны, и Пэ-Пэ, возможно, еще больше, чем Пирл. Все-таки она ужасная дура и болтает, как сорока.
Он немного помолчал.
— Кажется, нам придется избавиться от мисс Плок.
Алландэйл пристально посмотрел на главаря.
— Положитесь на меня, босс, — проворчал он.
— Ты окажешь большую услугу нам всем, Чак, услугу, о которой никто, кроме меня, не узнает, а уж я сумею тебя вознаградить… Но только лучше одним ударом убить сразу двух зайцев…
— Не понимаю, босс.
— Закрой дверь и сядь. Сейчас я тебе всю объясню.
О'Мэхори ужинали, когда раздался телефонный звонок. Морин побежала в коридор и почти тут же вернулась.
— С тобой хочет поговорить Мелфорд… Но у него здорово заплетается язык. Видно, опять хватил лишку…
Пат, недовольно ворча, подошел к телефону.
— О'Мэхори слушает.
— Вот что, лейтенант… Мне звонила Пэ-Пэ… хочет сообщить что-то важное и просила зайти к ней часов в десять… значит, через час… Сходите туда вы, я… слишком устал…
— Но, черт возьми, почему вы не позволили мне поговорить с девушкой, когда я предлагал?
— Не знаю.
— Вы пьяны!
— Лейтенант… я… не позволю вам…
Пат сердито бросил трубку и вернулся к жене.
— Похоже, девчонка Моски струсила и готова всех заложить, но идти в управление не решается… Придется уж мне самому ее повидать.
— А почему этим не может заняться капитан?
— Да потому что он набрался, как свинья!
Ужин закончился в гробовом молчании. Упоминание о Теде Мелфорде оживляло взаимные обиды. Пата, искренне уверенного, что он действует во имя высшей справедливости, выводило из себя упорство, с которым Морин из любви к Джойс и Мэри защищала человека, недостойного ни малейшей симпатии.
Без четверти десять О'Мэхори сухо попрощался с женой. Морин ответила в том же духе. Лейтенант сел в машину и поехал на Линкольн-стрит, где в одном из домов на четырнадцатом этаже Макс Моска и Пэ-Пэ снимали квартиру.
Увидев, что дверь не заперта, а лишь притворена, Пат заколебался, но, немного подумав, решил, что мисс Плок нарочно оставила щелку, боясь, как бы звонок в дверь не привлек внимание соседей.
— Вы дома, мисс Плок? — окликнул он девушку, входя в коридор.
Распахнутая дверь гостиной, казалось, приглашала войти, но на пороге О'Мэхори замер — Пэ-Пэ лежала на полу, а вокруг ее разбитой головы растекалась лужа крови. Удивление настолько парализовало Пата, что он даже не подумал о возможной опасности. Почувствовав все же постороннее присутствие и услышав легкий шорох, лейтенант хотел обернуться, но опоздал. Что-то тяжелое ударило его по голове, и, теряя сознание, Пат вдруг вспомнил, что Тед Мелфорд всегда говорил: «У О'Мэхори больше мускулов, чем мозгов». Капитан оказался прав.
В половине одиннадцатого, беспокоясь, что мужа до сих пор нет, Морин решилась позвонить Мелфордам. Узнав об этом, Пат наверняка еще больше рассердится, но плевать она хотела на его гневные вспышки — лишь бы ее успокоили.
Трубку сняла Джойс, и по ее голосу Морин почувствовала, как девочка рада ее звонку. Очевидно, она по-прежнему считала миссис О'Мэхори другом.
— Твой отец дома, Джойс?
— Да, читает газету…
— Можешь попросить его подойти?
— Конечно.
Тед не заставил себя ждать.
— Алло, Морин?
— Тед, я очень волнуюсь…
— Почему?
— Из-за Пата…
— А где он?
— Как это где? Разумеется, там, куда вы его послали! — И еще не договорив, ирландка почувствовала, как горло перехватило от страха. Она не могла не заметить, что Тед говорит совсем не тем голосом, который она слышала совсем недавно. А капитан лишь подтвердил самые худшие опасения:
— Я никуда не посылал его, Морин.
— Значит… это не вы звонили в девятом часу и просили его сходить к мисс Плок, которая якобы собиралась сообщить что-то важное?
— Безусловно, нет.
— И что это значит, Тед?
— Пока не знаю, но выясню. Не сходите с ума, Морин, я сейчас же мчусь туда. Пат вам сразу перезвонит, я ему скажу.
Повесив трубку, Мелфорд попросил соединить его с «Эксцельсиором». Добудиться Мэла оказалось далеко не просто.
— Говорит Мелфорд.
— Ну и что? Какого черта вы меня разбудили?
— Кто звонил лейтенанту О'Мэхори?
— Почем я знаю?
— Кто у вас сегодня дежурит?
— Макс, а что такое?
— Вы можете мне его позвать, Мэл?
— За кого вы меня принимаете? Я вам не слуга, капитан!
— Слушайте, Войддинг, я всерьез опасаюсь, что кто-то из ваших умников сотворил непоправимую глупость.
— Кроме шуток?
— Ну, не говорите потом, что я вас не предупреждал!
— Можете засунуть свои предупреждения сами знаете куда! Ладно, приятель, Макса я вам, так и быть, позову, но оставьте меня в покое. Ясно?
К телефону подошел Моска.
— Вы спятили, Тед? — удивленно спросил он. — Будить босса, когда он с таким трудом засыпает!
— Некогда объяснять. Спускайтесь вниз, через пять минут я вас захвачу у выхода из «Эксцельсиора».
— В честь чего это? Затеяли увеселительную прогулку?
— Не совсем, Макс.
Как и обещал, Мелфорд заехал за Моской и быстро поехал на Линкольн-стрит.
— Куда это мы?
— К вам.
— Ко мне?
— Боюсь, как бы с Пэ-Пэ не стряслась беда.
— Вы не шутите?
— И не думаю…
И больше до самого дома они не проронили ни слова. Бросив машину, оба помчались к лифту. Увидев открытую дверь квартиры, капитан понял, что хорошего ждать нечего. Поэтому представшее их глазам зрелище его не особенно удивило. Пэ-Пэ с окровавленной головой лежала ничком, а в нескольких шагах от нее на ковре скорчился лейтенант О'Мэхори. В руке он крепко сжимал мраморную подставку для книг, которой, очевидно, и была убита мисс Плок.
— Пэ-Пэ! — сдавленным голосом вскрикнул Моска.
Он бросился на колени рядом с телом молодой женщины, осторожно приподнял ее голову и, обратив к Мелфорду искаженное страданием лицо, просто проговорил:
— Она умерла…
И вдруг, словно что-то сообразив, Моска вскочил и выхватил револьвер.
— Это он убил ее, проклятый мерзавец! — заорал Макс.
Но Мелфорд не дал ему выстрелить в Пата. Бросившись между гангстером и лейтенантом, он с лету ударил Моску в челюсть, и тот, не успев спустить курок, потерял сознание. В первую очередь Тед сунул в карман револьвер Макса, потом осмотрел лейтенанта и с несказанным облегчением убедился, что тот еще дышит. Капитан осторожно ощупал череп Пата — вроде бы цел. Значит, не придется сообщать Морин страшную весть, как он было подумал в первую минуту. Тед направился к телефону и вызвал ребят из управления и Эла Шерри.
Не прошло и часу, как О'Мэхори отправили в больницу, полицейские покончили со всеми формальностями, а врач поехал домой высыпаться перед очередным вскрытием. Похоже, его твердо решили не оставлять без работы… Когда уносили тело Пэ-Пэ, Моска опять начал буйствовать, и капитану снова чуть не пришлось его успокаивать. А теперь они остались вдвоем.
— Я знаю, капитан… она была невообразимо глупа… и не умела держать язык за зубами… А в результате я только и делал, что огребал неприятности… Тем не менее я любил ее… Можете вы это понять?
— Думаю, да.
— Я так надеялся, что в один прекрасный день мы уедем в Италию… а теперь… Почему О'Мэхори ее убил?
— Он никого не убивал, Макс, но и вас, и меня хотели убедить в обратном.
— Зачем?
— Чтобы избавиться от Пата.
— И ради этого пожертвовали Пэ-Пэ?
— Похоже на то.
— Но кто мог осмелиться?..
— Вы это знаете не хуже меня, Макс.
Моска на мгновение задумался.
— Если я найду того, кто убил Пэ-Пэ, — тихо проговорил он, — мокрого места не оставлю.
— Разве что он расправится с вами первым. Надо думать, этот тип здорово вас не любит, раз не пощадил это несчастное дитя!
Моска с трудом подавил глухие рыдания.
— Дай Бог, чтобы я с ним встретился лицом к лицу! Но не пытаетесь ли вы заморочить мне голову, Тед, выгораживая своего лейтенанта?
Мелфорд рассказал ему, как кто-то позвонил Пату от его имени и о тревожном звонке Морин.
— А теперь, Макс, поезжайте-ка спать в какую-нибудь гостиницу… здесь вам оставаться нельзя…
Мелфорд дежурил в больнице вместе с Морин, пока врачи не убедили его, что лейтенант отделался сотрясением мозга, правда, достаточно тяжелым, чтобы проваляться в постели несколько дней. Однако на случай осложнений (которых, впрочем, пока ничто не предвещало) Пату лучше оставаться под наблюдением. Успокоенный Тед вернулся домой. Мэри ждала его возвращения. Узнав, что жизни О'Мэхори ничто не угрожает, она облегченно вздохнула, но по дороге в спальню все же не удержалась от горького замечания:
— Надо полагать, это дело рук твоих новых друзей?
Известие об убийстве Пэ-Пэ сильно взбудоражило Стоктон. То тут, то там раздавались самые нелестные замечания в адрес полиции. Страсти немного сдерживало только ранение лейтенанта О'Мэхори. Однако общественное мнение все же склонялось к тому, что мэр должен как можно скорее избавиться от Теда Мелфорда, который ни на что больше не годится и поддерживает тех, кого обязан преследовать по закону. Люди, вполне естественно, хотели жить спокойно.
Рано утром мэр позвонил в дверь Мелфордов. Джойс собиралась в школу, но это не помешало ей расцеловать Теренса Кэмдена — он приходился ей крестным.
— Твой отец еще дома?
— По-моему, да.
— Передай, что я немедленно хочу с ним поговорить.
Девочка побежала за отцом, и тот не замедлил явиться, запахивая халат.
— Чашечку кофе, Теренс?
— Нет, спасибо. Ты, вероятно, догадываешься, почему я пришел?
— Разумеется. И, раз уж вы собираетесь кричать, пойдемте-ка лучше ко мне в кабинет.
Едва Тед закрыл дверь, мэр пошел в наступление.
— Так больше продолжаться не может. Ты должен что-нибудь сделать, иначе…
— Что тогда?
— …тогда я попрошу тебя подать мне прошение об отставке. Я прикрывал тебя, сколько мог, но теперь просто вынужден уступить всеобщим требованиям. Люди считают, что ты обязан уйти или посадить за решетку Войддинга и его присных. А этого, насколько мне известно, ты не хочешь?
— Да, не хочу.
— В таком случае…
— Ладно. Когда вам принести прошение?
— Скажем… завтра.
— Договорились.
— Но у тебя останется еще неделя… А потом, я думаю, капитаном станет О'Мэхори.
— Вы не могли сделать лучшего выбора.
— Ты очень на меня обижен, Тед?
— Нет. У вас не было другого выхода.
— Мне ужасно жаль… особенно из-за Мэри и Джойс…
— А вот об этом лучше не надо…
— Как хочешь… Ты сегодня увидишься с Войддингом?
— Несомненно.
— Может, согласишься передать ему от меня кое-что?
— Почему бы и нет?
— Так скажи ему просто, что, случись с Патом какая-нибудь неприятность, я пойду прямо к нему, Войддингу, арестую, а потом выдам толпе. И никто мне не помешает. А что такое суд линча — он сам знает.
Мэл сидел за письменным столом, раскуривая сигару. Алландэйл полировал ногти, а Моска, поникнув в кресле в противоположном конце комнаты, казалось, ни на кого и ни на что не обращал внимания. Однако Мелфорд сразу почувствовал, что атмосфера накалена до предела.
— Привет, Мэл.
— Привет…
— Салют, ребята!
Отозвался лишь Чак:
— Салют!
— Не блестяще вы нынче выглядите. Что-нибудь стряслось?
Войддинг свирепо ткнул пальцем в сторону Моски.
— Стряслось то, что этот господин считает жутко умным разыгрывать из себя безутешного Ромео, — рявкнул он. — Кто-то, видите ли, прикончил его подружку!
— Честно говоря, это и в самом деле подлость.
— Согласен! Мы все так считаем, но это еще не повод…
— Вы сказали «все», босс? — перебил его Моска.
— Ну да, так я и сказал, и что дальше?
— А то, что вы врете, босс!
Войддинг побледнел и конвульсивно сжал жирные кулаки.
— И ты… ты смеешь… — хрипло прокаркал он.
— Вам отлично известно, босс, что Пэ-Пэ убил кто-то из своих.
Заинтересовавшись разговором, Чак перестал полировать ногти, и Тед заметил, как его рука медленно поползла к кобуре.
— Ты что, свихнулся? — не очень уверенно возразил Войддинг. — Ведь не хуже нашего знаешь, что это легавый!
Макс указал на капитана.
— Спросите, что об этом думает он!
Войддинг с ненавистью посмотрел на Мелфорда:
— Так вы еще позволяете себе думать?
— Да, думаю, что с вашей стороны было верхом глупости пытаться убрать с дороги Пата О'Мэхори таким способом.
Мэл встал и, отшвырнув кресло, бросился к капитану.
— Ах ты продажная тварь, — заорал он, хватая Теда за грудки, — и у тебя хватает наглости критиковать мои поступки?
— Когда вы делаете ошибки — да!
Войддинг наотмашь ударил Мелфорда по лицу. Тот не шелохнулся, лишь пристально посмотрел гангстеру в глаза и каким-то деревянным голосом тихо сказал:
— Никогда не пытайтесь проделать это еще раз, Мэл… никогда. Иначе я не посмотрю на ваших убийц и мигом отправлю вас к праотцам.
Почувствовав, что капитан отнюдь не шутит, Войддинг отступил и, пытаясь «спасти лицо», стал разыгрывать приступ неукротимого бешенства.
— Хороши помощнички! Что за люди!.. Сначала Макс позволяет себе кричать, что я вру, а потом Тед заявляет, будто я веду себя как последний дурак! Я вовсе не приказывал убить Пэ-Пэ, Моска! И это не я решил таким способом разделаться с О'Мэхори, Мелфорд! Разве я виноват, что меня окружают одни идиоты, неспособные правильно понять приказ!
Войддинг, очевидно, решил все свалить на Алландэйла. И Макс уже не сводил с Чака горящих ненавистью глаз.
— Так это ты убил Пэ-Пэ, а? — наконец процедил он сквозь зубы.
— Я? Да ты, часом, не сбрендил?
— Тогда кто?
— Мне-то откуда знать?
Мэл шарахнул кулаком по столу.
— Да заткнетесь вы оба? Вы со своими чертовыми девками уже влезли мне в печенки! Что там не сработало, Тед?
Капитан выразительно пожал плечами:
— Даже ребенок справился бы лучше… Очевидно, кто-то хотел представить дело так, будто Пат убил Пэ-Пэ. При этом ваш горе-режиссер надеялся, что полиция поверит, будто во время допроса Пэ-Пэ ударила лейтенанта сзади, а тот, обернувшись, в свою очередь стукнул ее подставкой для книг. Прелюбопытная картинка… И это, не считая того, что, получив по голове, Пат уже явно не мог шевельнуться… Кто-то перестарался, Мэл. И еще: ну чем Пэ-Пэ могла ударить лейтенанта, если ни в руке, ни вообще поблизости от тела мы не нашли ни одного хоть мало-мальски подходящего предмета? Только новичок мог сделать такую ошибку…
— Кретин! — бросил Войддинг Чаку.
— Даже начинающий полицейский сразу сообразил бы, что Пэ-Пэ умерла до того, как Пат вошел в квартиру, — продолжал Мелфорд. — А телефонный звонок Пату от моего имени с просьбой сходить к Пэ-Пэ — вообще ребячество. Доктор Шерри, Макс, утверждает, что вашу подругу убили до семи часов вечера.
— Ладно, черт возьми, вы правы! — не сдержался Мэл. — Ну, наворотили малость! Впредь постараемся больше не валять дурака.
— Вряд ли вам подвернется другой случай, Войддинг.
Что-то в тоне полицейского сразу обеспокоило бандита.
— Почему вы так говорите, Тед?
— Потому что сегодня утром ко мне явился мэр и потребовал написать прошение об отставке.
— Что?
— И через неделю мое место займет лейтенант О'Мэхори.
— Господи Боже!
— При вашем ремесле, Мэл, любая ошибка непоправима.
— Но не могу же я, черт возьми, все делать сам!
— Разумеется… зато могли бы получше выбирать себе помощников… Боюсь, О'Мэхори покажет вам небо в алмазах.
— О'Мэхори? Мы им займемся. И обещаю вам, он не успеет отпраздновать назначение!
— Нет.
— Что «нет»?
— Мэр просил меня передать вам, что, случись какая неприятность с Патом или его женой, он не станет спрашивать согласия у судьи и арестует вас… а потом выдаст толпе… И, уж если выкладывать все до конца, Мэл… Теренс Кэмден спит и видит, чтоб вас линчевали.
Войддинг вдруг почувствовал, что задыхается, и ослабил воротничок.
— Мало ли что можно наболтать в минуту раздражения, — без особой уверенности пробормотал он.
— Ошибаетесь. Я сто лет знаю Теренса Кэмдена. Он крепкий парень и к тому же из тех, кто тоскует по старым временам, когда правосудие вершилось быстрее и проще. Поверьте мне, Мэл, Кэмден слов на ветер не бросает, и отнеситесь к его предупреждению серьезно.
Войддинг снова уселся за стол.
— Ладно, мы и в самом деле допустили промашку, и надо попытаться ее исправить… Макс, я больше не желаю слышать твоих стонов о Пэ-Пэ. Кто ее убил и почему — не имеет значения… И придется с этим примириться. Скоро ты найдешь себе другую милашку, но советую выбрать поумнее и не такую болтливую. А тебе, Чак, надо искупить вину… Не забудь… Я, по крайней мере, забывать не намерен.
— Э, босс… Вы так говорите, что Макс может подумать, будто это я ухлопал его пассию… — возмутился Алландэйл. — А я ведь занимался только фараоном…
— Ладно… И прекратите изводить меня своей дурацкой враждой! Ясно одно: мы не позволим какому-то там Кэмдену указывать, как нам себя вести, будь он тридцать три раза мэр! В любом случае, этот парень недолго просидит на таком посту… Как только приедет Берт со своими ребятами, мы так встряхнем Стоктон, что все сразу разберутся, кто мэр, а кто — не очень!
— Да, но когда это еще будет! — вздохнул Чак.
— Сегодня вечером.
Послышались удивленные восклицания, и Мэл, довольный произведенным эффектом, вновь обрел прекрасное настроение.
— Ну, как вам это нравится?
Все признали, что новость замечательная, если, конечно, Берт и его команда действительно так хороши, как уверяет Войддинг. Но тот замахал руками.
— Мой братишка уже отсидел двенадцать лет за драки, тяжелые повреждения и все такое прочее. Четырежды его арестовывали по подозрению в убийстве, но ни разу так и не смогли доказать вину. Очень резвый мальчик. У него только один недостаток: не очень-то привык работать головой, а потому нуждается в хорошем наставнике. К счастью для Берта, у него есть я… А Сэм Мервейн, правая рука моего братца, лишь чудом избежал электрического стула. Он долго работал на нью-йоркский синдикат докеров, ну а потом вынужден был бежать на Запад. Уж очень круто обходился с теми, кто не желает понимать собственной пользы. Потом в Сан-Франциско прикончил негра. Короче, этому джентльмену на мозоль лучше не наступать. Что до мексиканца Тони Альтамиро, то он был лучшим стрелком во всем Техасе, пока не пришлось во все лопатки удирать от полиции трех штатов… Вам не кажется, что с такими ягнятками мы вполне сможем урезонить весь Стоктон?
Макс, Чак и капитан признали, что столь выдающиеся личности везде сумеют настоять на своем.
— Я хочу, чтобы между вами не было никаких недоразумений, — продолжал Войддинг. — Поначалу Берт и его парни, возможно, станут поглядывать на вас немного свысока. Не обращайте внимания. Просто покажите им, что тоже не лыком шиты. А потом все пойдет как по маслу. И зарубите себе на носу, что хозяин тут я и что я не допущу, чтобы кто-то обсуждал мои приказы, будь то даже родной братец.
Все горячо поддержали готовность своего босса управлять пополнившейся бандой.
— Утром я разговаривал с Бертом по телефону. Он согласен, что лучше всего приехать в Стоктон незаметно. Поэтому все трое остановятся на границе нашего штата, а там вы их встретите, Тед. И разве кому-нибудь взбредет в голову, что на полицейской машине въезжают в город трое опасных гангстеров?
Моска, Чак и капитан рассмеялись. Ну кто, кроме их босса, может выдумать такую забавную шутку?
— Вы отвезете Берта и остальных в «Монтану», Мелфорд. Это очень скромная гостиница, но вы им объясните, почему сейчас не стоит поднимать особой шумихи. Никто не должен знать об их приезде в Стоктон раньше времени. Пусть кое для кого это станет сюрпризом… А вечером мы все вместе выпьем тут шампанского, и вы познакомитесь. Вы же, Тед, наведайтесь, пожалуй, к судье Хэппингтону и расскажите ему обо всем.
Тед позвонил домой и предупредил, что не приедет обедать, поскольку ему предстоит долгая и довольно-таки дальняя поездка. Мэри восприняла это с полным равнодушием. Она давным-давно перестала расспрашивать мужа о работе, предпочитая ничего не знать.
Поручив Баду Зигбургу дежурить в управлении, капитан залил полный бак бензина и тронулся в путь. Сначала он заехал в больницу.
Пат О'Мэхори чувствовал себя гораздо лучше. Только ужасная мигрень напоминала, что накануне он едва не отправился в мир иной.
— Морин рассказала мне насчет того звонка, — сразу начал лейтенант, увидев Мелфорда. — И как я не сообразил, что звонили не вы? Вы еще не выяснили, чья это работа?
Пат указал на бинты, обматывавшие его голову.
— Нет, пока не удалось.
— И даже если бы вы знали имя этого типа, все равно не сказали бы. Так ведь?
— Нет, не сказал бы.
— Оберегаете своих дружков?
— Нет, вас.
— А Пэ-Пэ?
Мелфорд пожал плечами:
— Я советовал Пэ-Пэ уехать, а она не пожелала меня слушать. Но теперь она все же ускользнула от них, бедная девочка…
— А за что они ее…
— Слишком много говорила…
— И вы считаете, это достаточно веская причина?
— Я?
— Конечно, раз вы покрываете тех, кто совершил это гнусное убийство…
— Не нервничай, Пат, — смешалась Морин.
— Я не нервничаю, но только из-за того, что капитан пришел узнать о моем самочувствии, не могу изменить мнение о нем!
— Замолчи!
— Да, конечно! Ты его всегда поддерживала… Честное слово, можно подумать, ты к нему неравнодушна!
Мелфорд улыбнулся Морин.
— Благодарю вас, миссис О'Мэхори.
И, оставив лейтенанта препираться с женой, Тед тихонько закрыл за собой дверь.
Выезжая на бульвар, он вдруг вспомнил, что должен повидать судью Хэппингтона.
Тот занимал прекрасный особняк в колониальном стиле. Дверь открыл чинный негр в красном жилете. Судья Хэппингтон заканчивает обедать, сообщил он капитану, и наверняка не захочет, чтобы его беспокоили. Мелфорд хлопнул чернокожего по плечу.
— Ты когда-нибудь видел, Аполлон, чтобы кто-то отказался принять полицейского?
— Верно…
— Ну, так беги и скажи хозяину, что я жду его в библиотеке.
— Да, сэр… прошу прощения, капитан.
Слуга проводил полицейского в небольшую восьмиугольную комнату, выходившую прямо в сад.
— Может быть, господин капитан согласится чего-нибудь выпить?
— Да… немного виски.
— Сию минуту, господин капитан.
Не успел Мелфорд допить виски, как в библиотеку с недовольным видом вошел судья. Хэппингтон был высоким, крепким, рыжеволосым мужчиной и на первый взгляд производил впечатление человека сильного. Однако, приглядевшись внимательнее и заметив бегающий взгляд, тот, кто имел с ним дело, быстро понимал, что на самом деле это жалкое, слабовольное ничтожество…
— Не понимаю, зачем вам понадобилось беспокоить меня в такое время. Я сижу за столом, в семейном кругу…
— А я?
— Что вы?
— Разве я сейчас обедаю со своими домашними?
— Но, дорогой мой, ваша личная жизнь меня не касается!
— Довольно, Хэппингтон! — вдруг резко оборвал его Мелфорд.
— Что?
— Хватит паясничать! Со мной этот номер не пройдет.
— Но… но…
— Слушайте, Хэппингтон, вы — отъявленный мерзавец, и мне это известно лучше, чем кому-либо другому, поскольку я сам пользуюсь той же кормушкой. Поэтому, прошу вас, поубавьте гонору. Какой смысл одному подонку ломать комедию перед другим?
— Говорите же потише, ради Бога! Чего вы хотите?
— Мэл просил сообщить вам, что я еду за его братом Бертом и еще двумя убийцами.
— Многообещающая новость… — простонал судья. — Ах, Мелфорд, если бы я только знал, куда это все меня заведет…
— Слишком поздно, судья.
— Еще бы! И что с нами теперь будет, и с вами, и со мной?
— Что будет с вами — не знаю. А мне Кэмден велел подать в отставку. Но могу вам сразу сказать, что, если Войддинг и его брат не заберут в руки город, вам придется подыскивать другую работенку — через неделю меня заменит Пат О'Мэхори.
Хэппингтон тяжело плюхнулся в кресло.
— Все кончено…
— Ну, может, еще не совсем…
Судья с живостью вскинул голову:
— Вот как? Вы имеете в виду, что, если Берт и в самом деле такой дока, как утверждает его брат…
На лице Хэппингтона появилось хитрое выражение.
— Послушайте, ведь коли Берт — такой лихой малый, он ведь запросто может скинуть старшенького?
— Кто знает…
— Но тогда не разумнее ли сразу же встать на его сторону?
Весь кабинет Войддинга был уставлен цветами. Бутылки шампанского охлаждались в ведерках со льдом. От пестрых этикеток на бутылках рябило в глазах. Мэлу хотелось устроить брату такой прием, чтобы у него сразу потеплело на сердце. С тех пор как Мэл Войддинг решил пригласить Берта в Стоктон, в глубине души его денно и нощно глодало сомнение. Он вовсе не испытывал никакой уверенности, что Берт уразумеет, насколько ему выгодно подчиняться старшему брату. А заставить такого парня передумать — задачка не из легких, особенно учитывая, что он притащит с собой двух матерых убийц. И Мэл решил сразу же расставить все точки над «i».
В кабинете тихонько играло радио. Алландэйл выглядел еще красивее, чем обычно, но все-таки продолжал полировать ногти — у него это превратилось в своего рода нервный тик. Макс курил сигару, раздумывая, на кого лучше поставить: на босса или на его брата. А как всегда невозмутимые Эл Сирвел и Брайан Уингфилд играли в кости.
Время шло, а путешественники все не появлялись. Мэл уже дважды звонил в управление и спрашивал, где капитан, и оба раза ему отвечали, что Мелфорд куда-то уехал.
Наконец он не выдержал.
— Хотел бы я знать, что они там затеяли!
— Путь неблизкий, — спокойно заметил Чак, продолжая делать маникюр, — а может, в машине какие неполадки…
— Да, ты прав. Но тогда Берт приедет злой, как черт, и наша вечеринка принесет мало радости.
— Он что, очень нервный?
— Пожалуй, да… Сирвел, вернись-ка ты на обычное место у лифта.
Тот встал, сунул кости в карман и, не говоря ни слова, вышел.
Прошло еще около часу. Атмосфера накалялась. Неожиданно послышались быстрые шаги, и на пороге появился Сирвел.
— Капитан приехал, босс…
— Капитан? Я полагаю, он не один, чертов ты дурень?
— То-то и оно, что один, босс.
И прежде чем Войддинг успел задать новый вопрос, в кабинет вошел Мелфорд. Выглядел он ужасно усталым.
— Ну, Тед?
— Ну, Мэл, все получилось вовсе не так, как вы мне говорили…
Все уставились на Теда Мелфорда. Даже Эл Сирвел и Брайан Уингфилд вышли из привычного оцепенения жвачных животных и жадно ловили каждое слово капитана. Алландэйл убрал щипчики и пилку. Моска на мгновение перестал думать о Пэ-Пэ и об их не состоявшемся путешествии в Италию. А Мэл чувствовал, как железная клешня сжала ему внутренности. Он-то сразу понял, что дело принимает скверный оборот.
— Что это за болтовня, Тед? Вы не встретили Берта и его друзей?
— Встретил.
— И вы привезли их в Стоктон?
— Да.
— Где же они?
— Понятия не имею.
— По-вашему, сейчас самое время для дурацких шуток?
— А разве я похож на шутника? — Мелфорд тяжело вздохнул. — Ни разу в жизни мне еще не было так страшно…
— Страшно? Вам? И что же вас так напугало?
— Может, вы дадите мне все рассказать с самого начала?
— Ладно, мы слушаем.
— Но сперва я бы с удовольствием промочил горло — сейчас мне это чертовски нужно.
Моска щедрой рукой налил в бокал виски, и капитан проглотил его залпом.
— Уф! Вот теперь малость полегчало… Начинаю приходить в себя… Все-таки ехать сотню миль под дулом пистолета — не хухры-мухры.
— Под дулом пистолета?
— Как мы и договаривались, я подобрал вашего брата, мексиканца и Сэма Мервейна на автобусной остановке в Мелвин Рок. Все они были очень любезны и горячо пожимали мне руку. Берт сказал: «Вот здорово, что мой брат придумал доставить нас в город на полицейской машине!»
Мэл приосанился.
— Значит, мой братец все-таки признает, что у его старшенького неплохо варит котелок? — заметил он.
— Примерно десять миль мы ехали в полном молчании. По правде говоря, меня такая неразговорчивость несколько удивила. В конце концов я сказал вашему брату, сидевшему рядом: «Не очень-то вы болтливы, как я погляжу». Он ответил, что привык открывать рот, только когда ему есть что сказать. А потом добавил, что, коли мне невтерпеж, они могут приступить к делу не откладывая в долгий ящик. Берт велел мне затормозить на опушке небольшого леса возле Лэкмора и оставить машину под деревьями, так, чтобы ее не было видно с дороги, и мы все вышли. Честно говоря, я нисколько не сомневался, что там и останусь, тем более что мексиканец тут же вытащил внушительный тесак. К тому же я никак не мог понять, что на них нашло. Берт спросил:
— Вы тот легавый, который продался моему братцу?
— Да.
— Что Мэл вам приказал с нами делать?
— Отвезти в скромную и тихую гостиницу «Монтана», чтобы на ваше появление в городе никто не обратил внимания. А потом он хотел, чтобы вы на такси приехали к нам в отель «Эксцельсиор». Там вам подготовлен радушный прием.
— Заботливый братец, а? Вот только он малость промахнулся, мой драгоценный Мэл. Я приехал в Стоктон не шестерить, а занять его место. Так что придется малость подправить программу. Вы поедете к Мэлу и скажете, что я даю ему два дня. Пусть собирает манатки и отваливает вместе со своими дешевыми мордошлепами… Да чтоб не задерживался, а то мы живо поставим всю компанию на место. Мы шутить не любим… Мэл всегда был ничтожеством, годным разве что бабочек собирать. Единственный стоящий тип из его дружков уже связался со мной и в случае чего подсобит. Кроме того, можете передать моему милому братцу, что судья Хэппинггон уже звонил мне и предлагал услуги. Я их принял. Надеюсь, Мэл сообразит, что ему больше нечего делать в Стоктоне — тут ничего не светит, кроме места на кладбище. А вам, Мелфорд, коли не сумеете правильно выбрать хозяина, не придется долго раздумывать, каким способом уйти в отставку.
На сем мы снова вернулись в машину. Мервейн ткнул меня в спину револьвером и сказал, что, если меня вдруг осенит замечательная мысль по въезде в Стоктон предупредить полицию, я стану первой жертвой в том побоище, которое они намерены учинить. И до самого города никто больше не проронил ни слова. На бульваре мне приказали остановиться у дома судьи Хэппингтона, а потом ехать к вам с поручением, Мэл. Вот и все, а теперь я бы охотно глотнул еще немного виски — такую прогулку забудешь не скоро…
Рассказ капитана выслушали в полном молчании, никто не издал ни звука. Застывший в кресле Мэл Войддинг казался ледяным изваянием. Только конвульсивно сжатые челюсти выдавали клокотавшее внутри бешенство. Чак, побледнев чуть больше обычного, наблюдал за реакцией главаря. Моска, видно, с большим трудом сдерживал распиравший его поток слов. А двое убийц инстинктивно вытащили револьверы и стали вертеть их в руках.
— Берт всегда был тщеславным болваном, — прошипел наконец Войддинг. — Самое время дать ему такой урок, чтобы навсегда запомнил… Этот кретин хочет войны? Он ее получит! Вы, конечно, не знаете, где они решили засесть, уехав от судьи?
— Нет.
— Но у вас в подчинении столько ищеек, что вы, наверное, без труда засечете их нору?
— Несомненно.
— Отлично. Немедленно принимайтесь за дело, и, как только мы узнаем, где сидят эти стервятники, поедем устраивать им прием туда, раз уж они пренебрегли нашим гостеприимством… Но на сей раз прихватим с собой не виски и не шампанское!
Алландэйл захохотал. Мысль о предстоящей резне всегда приводила его в восторг. Зато Моску такая перспектива радовала гораздо меньше.
— Что до судьи Хэппингтона, — продолжал Войддинг, — он тоже явно заслуживает урока… и окончательного расчета. Пускай Берт и его убийцы полюбуются, как мы поступаем с предателями… Кстати, о предательстве, Тед… Вы, кажется, упомянули, будто Берт связался с кем-то из наших?
— Да.
— Жаль, что он не назвал вам имя…
Войддинг обвел ледяным взглядом всех, сидевших в комнате.
— Значит, среди вас завелась паршивая овца… Так пусть этот сукин сын поостережется — узнаю, кто он такой, легкой смерти пусть не ждет… А лучше всего — сразу признаться и попросить прощения. Нас не так уж много, чтобы позволить себе роскошь пускать кого-то в расход без крайней нужды… Так что я готов дать ему возможность искупить вину. А теперь возвращайтесь по домам и держитесь начеку. С этой минуты мы все в смертельной опасности. Помните, вопрос стоит так: либо ты убьешь, либо — тебя. Стало быть, пока мы не решим свои собственные дела, обывателей Стоктона придется оставить в покое… Ясно? Спокойной ночи. А вы, Тед, задержитесь, пожалуйста, еще на минутку.
Оставшись наедине с капитаном, Мэл откупорил бутылку шампанского.
— Вы умнее, чем все мои остолопы, Мелфорд… Поэтому я хочу знать ваше мнение о Берте и остальных.
— Придется действовать очень быстро.
— Я тоже так думаю. Вы остаетесь с нами, Тед?
— А разве у меня есть другой выход?
— Может, и есть, но я вам не советую им пользоваться… У вас есть жена и еще одна дочь… Было бы крайне неприятно, случись с ними какая беда… например, вроде той, что ждет судью Хэппингтона…
— А что вы собираетесь с ним сделать?
— Вас так мучает любопытство?
— Вы правы. В конце концов, лучше мне ничего не знать.
— Вот это мудрое решение… Расскажите мне о Берте и его ребятах.
— Сразу видно, что у вашего братца не в порядке нервы… Похоже, он готов устраивать пальбу по любому поводу, направо и налево… Очень опасный тип, тем более что реакции его совершенно непредсказуемы…
— Верно. Тут надо успеть выстрелить первым.
— Несомненно. Тони Альтамиро — тоже явно не сахар. Маленький тощий мексиканец с кошачьими повадками. По-моему, он всегда не прочь поиграть ножичком и особенно любит тихонько подкрадываться сзади. Что до Сэма Мервейна, то это типичный убийца — крепкий, хладнокровный и совершенно невозмутимый. Так что, если хотите знать мое мнение, это крайне опасная банда.
— Тем больше у нас оснований напасть первыми. Те, кто слишком уверен в собственном превосходстве, всегда теряются, если противник, который, по их расчетам, должен помирать со страху, неожиданно наносит удар.
— Правильно.
— Как только вы разыщете гнездо наших птичек, мы живенько его очистим. А пока скажите, кто, по-вашему, нас предает?
— Трудно сказать… вы знаете свою команду лучше, чем я, Мэл.
— И это говорите вы? Да разве таких ребят можно толком узнать? Впрочем, не думаю, чтобы это мог быть Сирвел или Уингфилд. Во-первых, они ничего толком не знали о Берте, а во-вторых, это обычные наемники, неспособные размышлять и заглядывать в будущее. Такие люди — своего рода фаталисты. Наконец, они не приучены действовать самостоятельно. Так что Эл и Брайан могут лишь выполнять приказы, ни на что другое они не годятся.
— В таком случае, остаются только Чак и Макс?
— Да, Чак и Макс. И не стану от вас скрывать, Тед, что наиболее подозрительным мне кажется Моска. Алландэйл тщеславен до предела, но зато без комплексов. Не представляю, чтобы он мог предложить услуги парню, о котором, в сущности, ничего не слыхал. Чак считает, что это его должны уламывать. Ясно, что за фрукт? Психология «звезды», уверенной в собственной неотразимости. А вот Моска намного умнее…
— И, стало быть, опаснее?
— Бесспорно… Во-первых, не надо забывать об убийстве Тоналы, с которым еще далеко не все ясно… и я всерьез подозреваю, что это работа Макса… А потом, смерть Пэ-Пэ, похоже, окончательно лишила его рассудка… Он никак не может простить, что мы убрали эту болтунью, и я нисколько не удивлюсь, если Моска попытается нам напакостить… Придется не спускать с него глаз и при первом же подозрительном шаге отправить следом за его разлюбезной Пэ-Пэ.
— Ну, очень-то торопиться тоже не стоит.
— Я никогда не делаю поспешных шагов, Тед, разве что у меня нет другого выхода.
Мелфорд и Войддинг допили шампанское за победу над Бертом и его приспешниками и за поимку изменника, готового нанести удар в спину.
Если Чак Алландэйл быстро утешился и забыл о Пирл Грефтон, тем более что череда более важных событий не позволила ему ни выслеживать беглянку, ни даже предупредить своих нью-йоркских приятелей, то Максу Моске никак не удавалось выбросить из головы убийство Пэ-Пэ. Зная настоящее имя своей подруги, он с особой нежностью повторял про себя: «Гертруда, Гертруда…», и на глазах у этого закоренелого бандита выступали слезы. Если бы только он мог точно узнать правду! Пусть это будет его последним хорошим поступком в жизни, но уж он постарается прикончить убийцу Пэ-Пэ! Сам Моска никогда не убивал женщин. Скорее всего, такой сентиментальностью он был обязан итальянской крови предков, но, как бы то ни было, Макс свято чтил традиции. Ему хотелось напиться и обо всем забыть, но сейчас расслабляться явно не следовало. Нет, лучше подождать и хорошенько выпить потом, когда пока не известный ему враг последует за Гертрудой… Перед сном Моска тщательно почистил и смазал пистолет.
Чак, считавший себя непобедимым, отправился в «Копакабана». Весь вечер он пьянствовал и танцевал, но все же почти не отводил глаз от двери, в любую минуту готовясь увидеть Берта и его убийц. Время от времени Чак машинально проверял, легко ли револьвер ходит в кобуре. Алландэйл презирал весь мир. Бросить Войддинга ради его брата ему не приходило в голову, но Чак был бы не прочь, прикончив Мэла, занять место Берта.
Эл Сервил и Брайан Уингфилд, близнецы по преступлению, в точности выполнили совет главаря банды. Оба жили в «Эксцельсиоре», в комнате, ведущей в апартаменты Войддинга. Они приказали принести ужин наверх и заперлись у себя, потом сыграли партию в крэпс и улеглись спать, не забыв сунуть под подушки револьверы. Для них все было просто и ясно: или они прикончат Берта и его ребят, или те прикончат их. Сирвел и Уингфилд не испытывали ни страха, ни нетерпения. За долгие годы положение «либо — либо» стало настолько привычным, что уже ни капельки не волновало.
Мэл попытался отвлечься, разглядывая любимых бабочек, но, вопреки ожиданиям, не получил ни малейшего удовольствия и раздраженно убрал ящики с чешуекрылыми обратно в шкаф. От реальности никуда не уйдешь: подлый братец покушается на его жизнь. Счастье еще, что у Мэла есть Тед Мелфорд. С помощью полиции он быстро обнаружит вражье логово, и тогда Мэл посмеется… Ради такого случая он даже решил лично принять участие в облаве.
По дороге домой Тед заехал в больницу. Морин добилась разрешения дежурить у мужа круглые сутки.
— Как вы себя чувствуете, Пат?
— Через пару дней вернусь домой. Моя ирландская башка оказалась на диво крепкой.
— Очень рад за вас, старина.
— Спасибо, — сухо проговорил О'Мэхори, и в его тоне не чувствовалось ни тени признательности.
— Пат, у меня для вас очень хорошая новость…
— Да?
— Вас назначают капитаном.
— Капитаном? А… как же вы?
— Я подаю мэру прошение.
— Вот как…
Ирландец не мог найти слов. К Мелфорду подошла Морин.
— Мэри знает?
— Нет еще…
— И что же с вами со всеми станет?
— Понятия не имею, но тем и должно было кончиться, не правда ли? Из вас получится хороший капитан полиции, Пат.
— Я бы предпочел получить назначение иначе.
— Пусть мысль о грядущем повышении навевает вам приятные сны. Завтра я приду вас навестить.
Когда шаги Мелфорда затихли в глубине коридора, Морин не без ехидства спросила:
— Ну что, доволен?
— Не особенно…
— А разве не ты уже давно только и твердишь, что Теда надо выгнать из полиции?
— Так-то оно так… Но теперь мне довольно неловко…
— Уж не становишься ли ты деликатным, Пат О'Мэхори?
— Ты как будто сердишься на меня за это повышение, о котором я и не думал просить!
— Я сержусь за то, что ты поешь в один голос со всеми… Послушать вас, так во всем Стоктоне не найдется большего негодяя, чем Тед Мелфорд!
— Я по-прежнему в этом уверен.
— А я — нет!
— Но ведь даже его жена…
— Это доказывает лишь, что можно долгие годы прожить бок о бок, так и не узнав друг друга!
— Не понимаю, почему ты его защищаешь с такой страстью!
— Точно так же, как я не могу понять твоего ожесточения. Ты подумал, в каком положении окажутся Мэри и Джойс?
— Тед получил от Мэла Войддинга достаточно долларов, чтобы как-нибудь выкрутиться.
— Противно слушать… И как ты только можешь так забрасывать грязью человека, который был твоим другом и которому ты всем обязан?
— Не могу же я из-за этого оправдывать его нынешние подлости? Слушай, Морин, ты ведь знаешь, как близки были Теренс Кэмден и Тед? Так вот, пойми: если уж мэру пришлось требовать отставки Мелфорда, значит, он не мог поступить иначе.
Немного поколебавшись, Морин кивнула.
— Ты наверняка прав, но, когда Мелфорды уедут из Стоктона, наша жизнь очень изменится.
Тед думал, что домашние уже спят, и, заметив в окнах свет, немало удивился. Войдя в столовую, он увидел, что Мэри несет из кухни чашку чаю. Ни слова не говоря, она прошла мимо мужа и исчезла в комнате Джойс.
— Что случилось, Мэри? — спросил Тед, когда она вернулась.
— Джойс…
— Она заболела?
— Нет, очень утомлена…
Мелфорд хотел было пойти к дочери, но жена преградила дорогу.
— Нет, тебе лучше туда не ходить…
— Почему?
Мэри ответила не сразу, но потом вдруг решилась:
— Боюсь, сейчас твое появление не пойдет ей на пользу, скорее наоборот.
— Мое появление? Но разве я не отец Джойс?
— Вот именно… Лучше девочке об этом забыть хотя бы до завтрашнего утра… Ей надо поспать… Не волнуйся, опасности никакой, просто разошлись нервы.
— Это из-за меня?
Мэри опустила голову.
— Да, из-за тебя.
Она ушла на кухню, а Тед устало опустился в кресло. Ему было тяжело, невыносимо тяжело… родная дочь… жена… а всего несколько минут назад — Пат… Вот только одна Морин… странные вещи бывают на свете… Вернувшись в столовую, Мэри вдруг заметила, как резко постарел ее муж. И неожиданно ей стало жаль Теда. Мэри подошла и положила руку ему на плечо. Капитан поднял измученные глаза.
— Наступает расплата, Тед, — печально сказала жена. — Если бы речь шла только обо мне, это не имело бы особого значения. Но у нас есть дочь… Джойс еще не набралась ни сил, ни жизненного опыта. Да и причин держаться насмерть, как у меня, нет.
— Что с ней произошло?
— Поссорилась с одноклассницей, и та при всех крикнула, что дочери продажного полицейского следовало бы помолчать. Никто не стал защищать Джойс. В школу она больше не вернется…
— Бедная девочка…
— Тебе бы следовало подумать о ней раньше, Тед. Я клялась себе никогда не говорить на эту тему, но не желаю, чтобы за твою вину расплачивалась Джойс. Мы с ней уедем отсюда…
— Да, конечно…
— Я не имею права тебя судить и не хочу, чтобы тебя судила дочь.
— Но это уже произошло.
— После смерти Лилиан ты совсем переменился, Тед. И этого человека я никак не могу понять. Неужели ты думаешь, я любила нашу девочку меньше тебя? Но я не позволила себе сломаться… Разве справедливо наказывать Джойс за гибель сестры? Она ни в чем не виновата.
— Я не хотел, чтобы и ее тоже убили.
— Так ты уверен, что это не было несчастным случаем?
— Да.
— Почему же ты не сказал об этом мне?
— Зачем?
— Хотя бы для того, чтобы я не разлюбила тебя. Значит, если бы ты не подчинился, они убили бы Джойс?
— Сначала ее, потом тебя.
Наступило долгое молчание.
— Тед Мелфорд, за которого я выходила замуж, стал бы сражаться, а не уступил гнусному шантажу, — наконец тихо проговорила Мэри.
— Должно быть, я уже не тот. Я слишком боялся потерять вас обеих.
— И согласился потерять честь?
— Это всего лишь слово.
— Да, слово, но меня учили его уважать с детства, да и ты сам когда-то учил. И на том же уважении я растила наших дочерей.
— Ты меня больше не любишь, Мэри?
— Я перестала восхищаться тобой, Тед. По-моему, это куда серьезнее.
— Не уезжайте.
— Я не вижу другого выхода. Нам с Джойс придется поехать к моим родителям в Колорадо.
— Не надо, я подал в отставку…
— Ты подал в…
— Не позже чем через неделю я уйду из полиции, и, если ты согласна, мы вместе уедем отсюда.
— Ты говоришь правду?
— А зачем мне тебя обманывать?
— Не знаю… с тех пор как погибла Лилиан, я ничего не понимаю в твоих поступках… Позволь мне сказать Джойс, что мы уезжаем из Стоктона самое позднее через неделю?
— Да, это крайний срок, даю тебе слово.
— Ну, теперь я не сомневаюсь, что она уснет.
Жена ушла. А Мелфорд, забравшись поглубже в кресло, стал задумчиво смотреть туда, где обычно сидела Лилиан, когда они по вечерам играли в карты. Тед нарочно передергивал самым постыдным образом, а Лилиан, хоть и совсем выросла, каждый раз попадалась на удочку и страшно сердилась… Лилиан… никогда больше Тед не увидит ее… не услышит ее смеха… Капитан даже не заметил, что по его впалым щекам текут слезы. Никто из домашних так не любил Лилиан, как любил ее он… Они хотят уехать в Колорадо и оставить ее совсем одну, здесь, на стоктонском кладбище. И они еще называют это любовью?.. Морин, конечно, позаботится о заброшенной могиле, но это не то же самое. А впрочем, стоит ли напрасно портить себе кровь? Мелфорд наверняка знал, что ему не уехать из Стоктона…
Весь маленький городок охватило смутное предчувствие беды. Никто не смог бы толком объяснить, в чем дело, но каждый ощущал неясную угрозу. В самом воздухе витало беспокойство. Продажность судьи Хэппингтона ни для кого не составляла секрета, точно так же, как и двойная жизнь начальника полиции. И большая часть обывателей, хоть и с сожалением, склонялась к тому, что старину Теренса Кэмдена придется отправить на покой, раз он не в состоянии сладить с захватившими город бандитами. Даже те, кто относился к мэру с особой симпатией, никак не могли понять, почему он не желает отправить в отставку Теда Мелфорда и не зовет на помощь ФБР. А недоброжелатели намекали, что из всей этой неразберихи Кэмден тоже извлекает для себя кое-какие выгоды. Так или иначе, но весь город понимал, что так больше продолжаться не может, рано или поздно нарыв прорвет и что это невеселое время не за горами.
И с особым страхом ждал неминуемой развязки судья Хэппингтон.
Закрывшись у себя в кабинете, Герберт Хэппингтон очень живо вспоминал нищего студента, умиравшего от зависти к богатым сотоварищам. Чтобы как-то сводить концы с концами и продолжать учебу, ему приходилось прислуживать другим, а это вовсе не способствовало успеху у девушек. Годы учения в университете породили у Герберта лишь страстное желание как можно скорее разбогатеть. Будучи человеком слабым, вместо того чтобы презирать унижавшее его сословие, Хэппингтон жаждал сам проникнуть туда и в свою очередь покуражиться над бедными. Психоаналитики наверняка сказали бы, что в юности Герберт перенес душевную травму.
И однако наедине с самим собой судья признавал, что жалеет о своем падении. Он воскрешал в памяти так быстро угасший юношеский пыл студента-юриста, мечтавшего о суровом, но гуманном правосудии, одинаковом для всех. Он стыдился, что стал тем, кого некогда ненавидел больше всего на свете, — чиновником, недостойным высокого звания, подлым торговцем законом. Хэппингтон догадывался, что настанет день, когда всеобщее негодование выметет его из суда. Правда, он надеялся, что до этого успеет поставить на ноги детей и обеспечить безбедную старость жене. Тогда вдвоем с Элизабет они уедут из Стоктона и отправятся в Луизиану, где неподалеку от Батон-Руж Хэппингтон предусмотрительно купил небольшой домик.
Однако едва судья выходил в столовую, где за завтраком собиралась вся его семья, как угрызения совести мигом улетучивались. Стоило поглядеть на сына-джентльмена, на изящную куколку дочь и на счастливую жену, и Герберт больше ни о чем не жалел. Итак, еще несколько месяцев, и все его планы придут к счастливому завершению. Что бы там ни утверждали всякие идиоты, непорядочность — далеко не смертный грех.
Хэппингтон никогда не задумывался, любят ли его домашние. Внешне все они неизменно проявляли глубокую привязанность к главе семейства. А у Герберта хватало ума не требовать большего. Пустая болтовня детей наполняла его тщеславным блаженством. Сын и дочь судьи говорили об отпрысках самых богатых и уважаемых семейств города как о близких друзьях, с которыми они привыкли держаться на равной ноге. А жена пользовалась услугами поставщиков, выполнявших заказы только немногих избранных.
Вернувшись в кабинет, Хэппингтон собрал бумаги. Сегодня предстояли самые пустяковые дела, из которых при всем желании не извлечешь никакой выгоды.
Зато с портфелем в руке Хэппингтон чувствовал себя совершенно другим человеком. Все страхи и опасения тут же исчезали. Ни дать ни взять король со скипетром в руке. Совершенно забывая о том, кто он есть на самом деле, Хэппингтон превращался в СУДЬЮ. Дворецкий проводил хозяина до крыльца и почтительно затворил за ним дверь. Увидев у самой решетки сада чужой автомобиль, Герберт раздраженно махнул рукой. Такое нарушение приличий казалось ему совершенно недопустимым и злило тем больше, что он видел человека, сидящего за рулем.
— Эй вы, там! — крикнул Хэппингтон.
Мужчина высунул голову:
— Привет, судья!
Хэппингтон узнал нахального водителя.
— Вы не могли оставить машину подальше от моего дома?
— Уверяю вас, теперь это больше не имеет значения, судья, — хмыкнул тот.
Герберт подошел поближе.
— Но в конце-то концов, вам же отлично известно, что приезжать ко мне домой нельзя! — продолжал возмущаться он.
— На сей раз иначе никак невозможно…
— И что вам понадобилось так срочно?
— А вот это…
Увидев неизвестно откуда взявшийся револьвер, Хэппингтон вытаращил глаза.
— Вы… вы что… взбесились?
— Не надо было нас предавать, судья!
— Предавать…
— Наилучшие пожелания от Мэла Войддинга, судья!
Под градом пуль Герберт пошатнулся. Он хотел крикнуть, но умер, даже не успев открыть рта. Эл Сирвел рванул с места и на полной скорости выехал на окраину города, где и оставил украденную несколько минут назад машину. Обратно он возвращался пешком, небрежно сунув руки в карманы, пока не поймал такси, а приехав в «Эксцельсиор», сразу же сообщил Мэлу, что поручение выполнено. Войддинг слегка отодвинул ящик с бабочками.
— Браво, Эл… Возьми двести долларов вон там, на столике. Я их заранее приготовил, зная, что уж ты-то не промахнешься. Судья ничего не говорил?
— Нет, только выпучил глаза.
Войддинг беззвучно рассмеялся.
— Еще бы. А теперь хотел бы я поглядеть, какая физиономия будет у Берта!
Пат никак не ожидал мэра, а Морин страшно смутилась, что первое лицо города застало ее в халате. Однако Теренсу было явно не до церемоний.
— Здравствуйте, О'Мэхори… Доброе утро, миссис О'Мэхори… Простите, что побеспокоил вас в такую рань. Как вы, лейтенант?
— Лучше некуда! Не будь этих тюремщиков в халатах, я бы давно удрал отсюда!
— Что ж, старина, придется вам ослушаться врачей.
— А?
— Вы нам нужны, лейтенант.
— Что-нибудь скверное?
— Судью Хэппингтона убили, когда он выходил из дома.
На открытом лице ирландца ясно читалось, что известие его нисколько не огорчило, и Теренс счел нужным добавить:
— Я знаю, о чем вы подумали, О'Мэхори, да и все наверняка скажут то же самое… Однако для нас нравственный облик жертвы не имеет значения. В любом случае мы обязаны найти убийцу.
— Постараемся сделать все возможное, но… как же капитан?
— Я бы предпочел не говорить о нем, лейтенант… Вам известно, что Мелфорд подал в отставку и я назначил на его место вас?
— Он сообщил мне об этом… и… спасибо вам.
— Лучшая благодарность — доказать, что я не ошибся в вас. К своим обязанностям вы приступите в конце недели, а в ближайшие несколько дней вы и вдвоем едва справитесь. Бой предстоит тяжелый.
— Боюсь, Тед Мелфорд больше не хочет сражаться.
— Потому-то я и обращаюсь к вам.
— Да… А есть хоть какие-то подозрения, кто убил судью?
— Насколько мне известно, никаких.
— А вам не кажется странным, что после убийства Росли мрут либо убийцы, либо их друзья? Тонала, мисс Плок, а теперь судья Хэппингтон? Нет ли тут сведения счетов?
— Не исключено. Мелфорд сообщил мне, что к нам прибыл Берт Войддинг, брат Мэла, и прихватил с собой еще парочку закоренелых уголовников — Сэма Мервейна и Тони Альтамиро. Вроде бы Берт задумал сковырнуть Мэла и занять его место. Сейчас капитан пытается выяснить, где они прячутся. Ни в одной гостинице их нет.
— И вы думаете, это гастролеры прикончили судью?
— Возможно. Весь Стоктон знает, что Хэппингтон работал на Войддинга.
После ухода Кэмдена Пат вскочил, не обращая внимания на крики Морин, не желавшей, чтобы он ушел из больницы без разрешения врачей.
— Да ты что, не слышала мэра?
— Пустяки, Тед все еще на месте! Пусть поработает, пока ты не поправишься.
— По-моему, ты забыла, что я обязан Кэмдену. Думаешь, я его достойно отблагодарю, отказав в первой же просьбе?
— А по-моему, требовать, чтобы ты рисковал здоровьем, — это уж чересчур!
— Вечно ты делаешь из мухи слона! Мне ли не знать, что я совсем здоров!
— Ладно, поступай как хочешь, но предупреждаю: если ты окончательно свихнешься, я потребую развода! Я вовсе не жажду, чтобы меня придушил взбесившийся муж!
То, что они опять начали ссориться, доказывало лишь, что здоровье Пата О'Мэхори больше не внушало ни малейших опасений.
Врачи и медсестры сердились и грозили осложнениями, но ирландец, не пожелав ничего слушать, с такой стремительностью вылетел из больницы, что в его боевой форме можно было не сомневаться. Предоставив Морин собирать вещи, лейтенант помчался в управление.
Лицо Лью Мартина расплылось в довольной улыбке.
— А, лейтенант! Я чертовски рад снова вас видеть. Ох и боялись мы за вас…
— Вот и напрасно, старина! Не этим дешевкам со мной справиться!
Полицейский недоверчиво покачал головой:
— Ну, с судьей-то они все же разделались…
— Тоже мне, сравнили… Капитан у себя?
Лью ткнул пальцем в сторону кабинета, и Пат пошел к Мелфорду.
— Привет, капитан!
— А, Пат! Как я счастлив, что вы снова на ногах! Вас выпустили из больницы?
— По правде говоря, я обошелся без разрешения… Слушайте, Мелфорд, мне бы надо потолковать с вами…
— Со мной?.. Что ж, валяйте, старина.
— Так вот… это насчет Морин…
— А что случилось?
— Она считает, что я не очень-то красиво поступаю с вами…
— Кажется, Морин всегда славилась оригинальностью.
— Не смейтесь, Мелфорд… Отношение к этому жены мешает мне по-настоящему радоваться повышению.
— Можете не волноваться, со временем Морин привыкнет. Но все же поблагодарите ее от моего имени.
— Я понимаю, это трудный вопрос, но скажите честно, если бы на моем месте были вы, вы поступили бы иначе?
— Ни в коем случае.
Ирландец облегченно перевел дух.
— Жаль, что Морин не может вас слышать.
— Не стоит требовать слишком многого…
— А когда вы расскажете обо всем миссис Мелфорд?
— Это уже сделано.
— А? Ей очень… тяжело?
— Нет, Мэри ничуть не переживает. Наоборот, у нее словно гора с плеч свалилась… Она хочет уехать из Стоктона в Колорадо, к родителям.
— И вы, конечно, поедете вместе?
— Да, разумеется. А теперь, Пат, если вы не против, давайте вернемся ко всем этим убийствам.
— У вас есть какие-нибудь предположения, кто бы мог…
— Предположений-то много, доказательств нет.
— Говорят, в город явился Берт Войддинг со своей бандой и собирается разделаться с братом?
— Верно.
— Может, судья — первая жертва их вражды?
— Очень возможно.
— Стало быть, убийца — Берт или кто-то из его подручных?
— Не обязательно. Есть основания полагать, что Хэппингтон предпочел поставить на Войддинга-младшего.
— Вот оно что! Тогда, значит, его наказали?
— Не исключено.
— А где прячутся Берт и его бандиты?
— Пока нам не удалось их найти. Проверки в гостиницах ничего не дали. Очевидно, сидят у кого-то из дружков.
— Однако, сдается мне, такое трио не могло проскользнуть в город незамеченным!
— Надо думать, они очень осторожны.
— Итак, наша первая задача — найти Берта и компанию?
— Правильно.
В кабинет влетел как всегда возбужденный доктор Эл Шерри.
— Тед! Неужто ваши гангстеры поклялись уморить меня работой? В последнее время я только и делаю, что вскрываю трупы! Если эта бойня не прекратится, весь город побывает под моим скальпелем!
— Зато каждый сможет убедиться, что вы не зря получаете деньги налогоплательщиков, док.
— Как бы то ни было, мне бы очень хотелось, чтобы вы хоть изредка подкидывали задачки посложнее… Какой смысл вскрывать труп, если причина смерти и так удручающе ясна? То череп всмятку, то брюхо, нафаршированное свинцом… Примитивно до рвоты. Кстати, как ваша голова, Пат?
— В полном порядке, док. Уж простите великодушно, если я вас разочаровал.
— Погодите радоваться, мой мальчик. Я знал одного типа, с которым случилось примерно то же самое. Все очень долго думали, что он совершенно здоров.
— А это оказалось не так?
— Гм!.. Начальство только через полгода сообразило, что парень стал полным идиотом.
— Кроме шуток? И чем занимался этот ваш недоумок?
— Он был полицейским.
И, издав смешок, похожий на скрип плохо смазанного колеса, доктор исчез.
— Лихо он над вами подшутил, Пат! — не удержался Мелфорд, увидев выражение лица своего помощника.
— Чего не понимаю, шеф, так это с какой стати каждый житель этого паршивого городишки только и думает, как бы поставить ирландца в дурацкое положение?
— Может, просто их слишком любят? Знаете, своего рода защитная реакция…
— Значит, когда Морин кричит на меня, а я отвечаю в том же духе, это оттого, что мы слишком любим друг друга? Тоже защитная реакция?
— По-моему, так оно и есть, старина.
Разговор прервал телефонный звонок. Капитан снял трубку.
— Капитан Мелфорд слушает… А, это вы… Нет, пока ничего… А у вас? Вы, конечно, знаете, что случилось с беднягой Хэппингтоном?.. Да, догадываюсь… Меня нисколько не удивит, если окажется, что это дело рук Берта… Не принимайте меня за дурака… Тем не менее тот, кто совершил это преступление, сильно рискует… Мэр не может да и не станет терпеть, чтобы эта бойня продолжалась… Как что сделает? Да вызовет ФБР, черт возьми!.. Да, согласен, это было бы весьма неприятно, тем более что нынешние асы только и мечтают повторить то, что их старшие коллеги сделали с Аль Капоне… Ладно, согласен, не стоит накликать беду… До скорого…
Тед повесил трубку.
— Мэл Войддинг. Спрашивает, не удалось ли нам отыскать его братца. Он начинает всерьез трусить и, боюсь, как бы дальше не стало еще хуже…
— Ну и прекрасно!
— Я не могу согласиться с вами, Пат. Представляете, что может натворить со страху такой тип, как Мэл?
— Эх, если бы вы только захотели, шеф, мы бы живо справились со всей этой сволочью!
— Вы хотите, чтобы Морин последовала за Лилиан?
— Противно слушать.
— Правда далеко не всегда ласкает слух.
— С такими мыслями нельзя работать в полиции!
— Поэтому-то я и ухожу.
— И чем раньше, тем лучше для вас!
— Насколько я понимаю, вы уже заняли мое место?
— Это вы дезертировали! Прощайте, Мелфорд. И до самого вашего отъезда я больше не скажу вам ни слова, помимо работы, конечно.
— Постараюсь как-нибудь пережить такую немилость.
Поставив все точки над «i», О'Мэхори немного успокоился.
— Какие будут распоряжения, капитан? — спросил он, не глядя на Мелфорда.
— Искать Берта Войддинга, Сэма Мервейна и Тони Альтамиро.
Слышавший раздраженные голоса Лью Мартин спросил у Пата, как только тот вышел из кабинета капитана:
— Что, не ладится у вас с капитаном?
— А разве можно до чего-нибудь договориться с таким типом?
— Лейтенант…
— В чем дело?
Полицейский выглядел очень смущенным.
— Я знаю капитана много лет…
— Ну и что?
— Ну вот, мне и хотелось бы знать ваше мнение. Это правда, что Тед Мелфорд стал подонком?
— То, что я вам скажу, Лью, идет вразрез с самыми элементарными правилами дисциплины… но вы старый служака и поймете… Тед Мелфорд не просто подонок, а самая распоследняя сволочь!
Всю вторую половину дня Эл Сирвел играл в кости со своим приятелем Брайаном Уингфилдом и, к величайшей досаде последнего, то и дело выигрывал. В конце концов Уингфилд потерял сто долларов.
— А ты не передергиваешь, Эл? — сердито спросил он, в глубине души понимая, что не прав.
— Да за кого ты меня принимаешь? — возмутился Сирвел. — Забыл, что ли, о наших правилах? Уж между собой мы никогда…
— Так каким же образом ты чуть не каждый раз выбрасываешь семерку?
— Везуха, старина Брайан… Такой у меня сегодня день. С тех пор как я шлепнул гада судью, прет сплошная удача. Сперва босс подкинул две сотни, теперь я выиграл еще одну… Как, по-твоему, триста хрустяшек — это кое-что?
— Спрашиваешь! А знаешь, что бы я сделал на твоем месте?
— Давай, выкладывай.
— Пошел бы к Фредди и сыграл на все три сотни. При такой везухе ты запросто огребешь тысчонку.
— Думаешь?
— Еще бы! Я настолько в этом уверен, что готов подкинуть тебе свою последнюю сотню, если ты отдашь мне четверть выигрыша.
Соблазн был велик, но Эл все же колебался.
— А босс? Представляешь, как он раскричится, если я смоюсь?
— А я на что?
— Вообще-то ты прав…
— Нельзя упускать такую удачу, Эл! Сам подумай, может, она уже больше никогда не подвалит?
— Ладно, давай свою сотню.
— На, и я очень рассчитываю, что ты мне принесешь целую кучу бабок.
После ужина Мэл обычно давал последние распоряжения и запирался у себя. Ничего, кроме бабочек, его в это время не интересовало. Эл просидел с приятелем еще час и отправился в притон Фредди, находившийся всего в трех сотнях метров от «Эксцельсиора». Перед выходом Сирвел переложил револьвер из кобуры в карман плаща — путь недолог, но идти надо по темному и совсем безлюдному в это время переулку.
— Поберегись все-таки этих головорезов из Огайо! — посоветовал слегка встревоженный Уингфидд.
— Ну, я бы им не советовал ко мне лезть!
На улице, прижавшись к стене, он внимательно осмотрелся. Ни души. Но Сирвел был стреляным воробьем и не доверял внешнему спокойствию, а потому выждал еще минут десять. Наконец, убедившись, что пока никакая опасность ему не грозит, Эл быстрым шагом двинулся к Фредди. У входа в переулок он повторил тот же маневр, потом, сжав в кармане рукоять револьвера и чутко прислушиваясь, скользнул в темноту. Пружинистая походка позволяла тренированному телу при малейшем подозрительном шорохе отскочить в сторону. Сирвел без приключений миновал опасный проход и, увидев неброскую вывеску заведения Фредди, облегченно вздохнул.
Решив полностью посвятить себя игре, Эл почти не прикасался к бутылке и решительно отклонял заманчивые предложения красоток, всегда готовых помочь удачливому игроку. Эта мудрая тактика принесла плоды, и в три часа ночи Сирвел с довольной улыбкой встал из-за стола. В кармане у него лежало двенадцать сотен. Вот Брайан обрадуется!
— Сегодня у вас счастливый день, мистер Сирвел! — заметил Фредди, раскланиваясь с ним на пороге.
— Да, похоже на то.
Эл возвращался в «Эксцельсиор» в полной эйфории. Он так радовался удаче, так предвкушал восторг Брайана, когда тот получит свои четыреста долларов, что забыл переложить револьвер из кобуры в карман (входя к Фредди, ему волей-неволей пришлось убрать оружие). Сирвел вспомнил о своей неосторожности, лишь дойдя до середины темной пустынной улочки. И в этот момент его негромко окликнули:
— Эл!
Услышав знакомый голос, Сирвел оглянулся, уже не помышляя об оружии. Первая пуля пробила ему грудь. Боль и в еще большей степени удивление приковали гангстера к месту. Идеальная мишень. Ткнувшись носом в мостовую, Сирвел умер. Напоследок в голове у него мелькнуло: «Счастливый день…»
Теда разбудил телефонный звонок. Джо Илкли звонил из управления сообщить, что какой-то прохожий (к слову сказать, художник, за которым никогда не водилось ничего дурного) наткнулся на труп Эла Сирвела, буквально начиненный свинцом. Мелфорд ответил, что немедленно едет. Перед отъездом он позвонил Мэлу Войддингу и порадовал его известием, что их ряды тают и убийство Сирвела, скорее всего, надо расценивать как месть за судью. Стало быть, война началась. И один Бог знает, как ее остановить…
Мэл и не подумал оплакивать человека, преданно служившего ему до сего дня, — тот, кто выбрал ремесло наемного убийцы, заранее знает, на что идет. Зато беспардонный вызов Берта привел его в дикую ярость. Войддинг немедленно собрал остатки банды. Брайан Уингфилд объяснил, как было дело.
— Вы дали Элу денег, босс, да еще он выиграл у меня в кости. А потому, решив, что у него счастливый день, парень не хотел упускать удачу…
— Счастливый день, да?
От такой непростительной глупости опускались руки, но Войддинг быстро пришел в себя. Он ни за что не уступит младшему брату, тем более что всегда считал Берта не слишком умным. Только и умеет убивать… В сущности, братишка стоит не больше Эла Сирвела или Брайана Уингфилда. А значит, рано или поздно его ждет такая же судьба.
— Это им даром не пройдет! — рявкнул он.
Чак Алландэйл ответил, что ничего так не жаждет, как узнать, где прячутся Берт и его дружки. Он, Чак, с удовольствием бы с ними объяснился. Моска проявил куда меньше рвения.
— А ты, Макс? — с удивлением спросил его Мэл.
— Приказывайте, босс, я готов повиноваться.
И снова Войддинг долго разглядывал итало-американца из-под опущенных век.
— Не нравится мне твое поведение, Макс, — наконец тихо заметил он.
— Да? Чем же это?
— Не знаю… Но после смерти Пэ-Пэ ты очень изменился.
— По-моему, было с чего. Разве не так?
— Кретин! Сейчас, когда мы бьемся за место под солнцем, ты думаешь о какой-то гниющей в земле девке!
Моска побледнел, и все заметили, как надулись вены у него на висках.
— На вашем месте я бы выбирал слова, босс, — прошептал он.
— А чего ради, мистер Моска?
— Хотя бы потому, что в нашем положении не стоит ссориться с мертвыми…
Мэл ошарашенно воззрился на Макса, потом, сообразив, что тот и не думал шутить, разразился громовым хохотом.
— Ну, ты даешь! В жизни не слыхал ничего подобного! «Не стоит ссориться!» Нет, право слово, мой бедный Макс, у тебя совсем крыша поехала! Да мертвым так же плевать на нас, как и нам на них, и заруби себе это на носу!
— Не уверен… Когда несправедливо убивают кого-то из своих, мертвые напускают порчу… Эл Сирвел тому свидетель… Стоило ему ни за что ни про что кокнуть судью, который был на нашей стороне, и всего через несколько часов парень отправился следом… По-вашему, это не странно?
— Заткнись! Что я об этом думаю — тебя не касается. Судья продал нас Берту… И отвяжись от нас со своими дурацкими суевериями, паршивый итальяшка! Мертвыми ты можешь заняться, когда мы покончим со слишком назойливыми живыми. Ясно?
— Как хотите, босс, — без особой уверенности отозвался Моска.
— И еще не забывай, что мой братец признался Мелфорду в приятельских отношениях с кем-то из вас. Сирвел уже доказал, что речь шла не о нем…
— И что?
— Просто я хочу предупредить тебя, что ты у меня первый на подозрении. И придется тебе чертовски убедительно доказывать свою преданность…
Макс пожал плечами:
— Настоящий предатель сидит здесь и посмеивается, слушая, как вы обвиняете меня. Это только льет воду на его мельницу.
— Не на меня ли ты намекаешь, Макс? — вмешался Алландэйл с перекошенной от злобы физиономией.
— А почему бы и нет?
В мгновение ока оба выхватили револьверы.
— Вы что, совсем очумели? — заорал Мэл.
Гангстеры сверлили друг друга глазами, а наблюдавший эту сцену Брайан Уингфилд прикидывал, кто из них окажется проворнее, если и в самом деле дойдет до пальбы. Опыт подсказывал ему, что, пожалуй, Моска успеет выстрелить первым, зато излишняя нервозность может сыграть с ним дурную шутку.
— Уберите пушки, идиоты! — рявкнул Мэл. — Хотите облегчить Берту работенку?
Они угомонились, но и последний дурак сообразил бы, что когда-нибудь взаимная вражда этой парочки закончится очень плохо.
— Похоже, схватка братьев Войддингов уже началась, капитан?
Лейтенант О'Мэхори холодно смотрел на своего шефа.
— Записка, которую мы нашли на теле, не оставляет на этот счет никаких сомнений.
— И как вы намерены поступить?
— Что вы имеете в виду?
— На кого вы поставите? На Мэла или на Берта?
— А какое вам до этого дело, лейтенант?
— Позволю себе напомнить, что через несколько дней сменю вас на посту, а потому мне хотелось бы по возможности прояснить положение.
— Что ж, проясняйте на здоровье! Я вам не мешаю.
— В таком случае предупредите своего дружка Мэла, что я еду поговорить с ним.
— Будьте осторожны, Пат…
— Я готов выполнять ваши приказы, капитан, но во все остальное просил бы не вмешиваться.
— Как хотите, мое дело — предупредить.
И, не обращая больше внимания на лейтенанта, Мелфорд снова погрузился в изучение бумаг.
Когда О'Мэхори вышел из лифта, Брайан Уингфилд попытался преградить ему дорогу.
— Вы предупредили о своем приходе, лейтенант?
— Еще чего!
— Но вы не имеете права…
— Ты что ж, паршивый наемник, думаешь, полиция должна испрашивать аудиенции у такого жалкого ничтожества, как твой хозяин?
— Подождите, пока я сообщу…
— Живо убирайся с дороги!
— Я на работе и…
— Представь себе, я тоже. И в мои обязанности как раз входит учить вежливости мерзавцев вроде тебя.
Брайан отступил на шаг.
— Осторожно, лейтенант…
— С чем это?
— А вот с этим!
Уингфилд выхватил револьвер и прицелился. Полицейский свистнул от удивления.
— Ну, ты, приятель, силен! И не боишься угрожать полицейскому при исполнении?
— А мне плевать. Приказ есть приказ.
— Что ж, раз так…
Пат прикинулся, будто смирился с бесславным отступлением, но, неожиданно развернувшись, нанес Уингфилду сокрушительный удар в челюсть. Брайан рухнул на пол. Лейтенант забрал у него револьвер и, вытащив из кармана наручники, приковал руку Брайана к решетке лифта.
— Мы еще побеседуем, когда ты проснешься, мой мальчик.
И не теряя времени, О'Мэхори вступил во владения Мэла Войддинга. Дверь кабинета распахнулась так стремительно, что бандит вздрогнул.
— Привет, Войддинг!
— Как вы сюда…
Лейтенант уселся в кресло.
— Успокойтесь… ваш вышибала попытался было помешать мне с вами увидеться… Пришлось его малость проучить. На обратном пути я его прихвачу с собой. Пусть посидит под замком да подумает, как глупо мешать работе полиции.
— Чего вы от меня хотите?
— Просто предупредить, что очень скоро займу место Теда Мелфорда.
— Ну и что?
— А то, что в вашей жизни многое изменится.
— Не понимаю.
— Так давайте уточним положение. Меня вам не купить, как Мелфорда.
— Кто знает?
— Хотите схлопотать по физиономии?
— Вы сторонник силовых методов?
— Скорее да.
Войддинг вздохнул.
— Вы глубоко не правы, лейтенант.
— Неужели?
— Я, конечно, не сомневаюсь, что вы человек мужественный… Но как бы от вашего упрямства не пострадали другие…
Пат О'Мэхори встал и, опираясь обеими руками о стол, нагнулся к самой физиономии Мэла.
— Слушайте внимательно, Войддинг, и постарайтесь сделать выводы. Если хоть волос упадет с головы моей жены, клянусь Богом, я не стану тратить время и силы на поиски виновного, а приду прямо сюда и убью вас.
Мэл ни на секунду не усомнился в искренности лейтенанта, а потому смертельно побледнел, но все же попытался хорохориться.
— Фараон-убийца — это что-то новенькое…
— Только попробуйте — и увидите.
Оставшись один, Мэл Войддинг затрясся от страха. Если у Берта с дружками хватит наглости явиться сюда, ему придется встречать их одному. Чем это кончится, бандит прекрасно понимал и не строил иллюзий. Дрожащей рукой он схватил трубку и стал обзванивать все бары и кегельбаны. Разыскав наконец Моску и Алландэйла, Мэл приказал им немедленно ехать в «Эксцельсиор» и уже гораздо спокойнее вызвал своего адвоката Реда Волка.
В отличие от большинства бандитов Мэл был далеко не глуп и имел слабость размышлять. Поэтому он отлично отдавал себе отчет, что переживает не самую удачную полосу в жизни. Как только Мелфорд уйдет в отставку, он хлебнет горя со зверюгой ирландцем. Рано или поздно О'Мэхори придется убрать, иначе впору собирать чемоданы.
Но куда ехать?
Войддинг запер дверь на ключ, налил себе виски и, положив на стол револьвер, забрался поглубже в кресло. На него вдруг накатили воспоминания детства, а о тех временах он давно уже не мог думать без содрогания. Грязная улочка в занюханном Бовери… вечно пьяный отец-докер… Мать, от невыносимых страданий превратившаяся в мегеру и за бутылку готовая на что угодно. Жестокие драки супругов на глазах у перепуганных детей… и дворовая жизнь с ее пороками… Первый арест… исправительный дом… Юность среди шпаны… Первое участие в сведении счетов между двумя бандами. Первое убийство. Сначала дикий страх, потом глупая бесшабашность, основанная лишь на уверениях обожаемых старших. Тюрьма. Выйдя на свободу постаревшим и порядком изношенным, тридцатилетний Мэл вынужден был держаться подальше от столицы и десять лет скитался в провинции, пока не убедился, что работать в одиночку нельзя. Тогда он сколотил свою банду и потихоньку вошел в силу, предпочитая не убивать, а покупать нужных людей. Войддинг быстро пришел к выводу, что убийство — дело неблагодарное и годится лишь на крайний случай, когда нет другого выхода, да и то не вдруг, а после долгой и тщательной подготовки.
Уехать из Стоктона означало вернуться к прежнему бродячему существованию с перспективой закончить карьеру в тюрьме или в судебном морге. Нет, что бы то ни было, Мэл Войддинг не уступит своего места. Он останется в Стоктоне.
Услышав шум, Тед вышел из кабинета и увидел О'Мэхори, волокущего за собой Брайана Уингфилда.
— Что это вы расшумелись, лейтенант?
— Да вот привел Брайана Уингфилда. Он угрожал мне револьвером!
— Это правда, Уингфилд?
— Послушайте, капитан, вы меня слишком хорошо знаете, чтобы поверить, будто я могу выкинуть такую штуку! Я очень уважаю полицию.
— Продолжай в том же духе, — возмущенно зарычал О'Мэхори, — и я тебе устрою самую жестокую трепку, какую ты когда-либо получал за всю свою собачью жизнь!
— Слышите, капитан, как он со мной разговаривает? — жалобно простонал убийца. — Так и жаждет моей крови!
— Попридержите язык, лейтенант, и оставайтесь в рамках закона.
Не обращая внимания на капитана, Пат стукнул Уингфилда под дых, и тот согнулся пополам, хватая ртом воздух.
— Лейтенант, я вас арестую!
— А идите вы… капитан!
— Только грязная ирландская свинья воображает себя мужчиной, избивая парня, который не может защищаться! — отдышавшись, прохныкал Брайан.
Лейтенант собирался еще раз хорошенько врезать Уингфилду, но Тед на лету поймал его руку и заломил за спину.
— Мартин, Зигбург, отведите лейтенанта в камеру. Пусть посидит, пока не успокоится.
Услышав в голосе капитана прежние властные нотки, полицейские не посмели ослушаться и заперли О'Мэхори на ключ. Оказавшись в камере, ирландец придушенным от ярости голосом стал выкладывать весь внушительный запас известных ему ругательств. Брайан оказался в соседней клетушке.
— Лейтенант… — тихонько позвал он, услышав, что его враг затих.
— Чего тебе, подонок?
— Если вы умеете не только орать, приходите между десятью и одиннадцатью в лес Фороэкс. Там мы и объяснимся как мужчина с мужчиной.
— Моли лучше Небо, чтоб не столкнуться со мной в ближайшие несколько дней, Брайан Уингфилд! Потому что иначе, клянусь честью, ты у меня так получишь на орехи, что на всю оставшуюся жизнь с лихвой хватит!
— Говорю же, вы только глотку драть горазды! Приходите-ка на свидание, и я с превеликим удовольствием отправлю вас на тот свет.
— Кретин несчастный…
— Вы придете, лейтенант! Я заставлю вас прийти!
Мелфорд подошел к камерам.
— Угомонились, О'Мэхори?
— Ладно, отоприте. Но я не прощу вам такого унижения, капитан.
— Мне это безразлично, лейтенант. Но имейте в виду: тот, кто со дня на день должен стать капитаном, не имеет права вести себя подобным образом.
— И это вы смеете поучать меня?
— Я полагаю, вы собираетесь занять мое место не для того, чтобы поступать еще хуже? — осадил его Мелфорд.
Выйдя в приемную, полицейские обнаружили там адвоката Реда Волка. Тот улыбался.
— Надеюсь, вы понимаете, зачем я пришел, господа?
— Принесли залог и хотите забрать Уингфилда?
— Вот именно.
— А кто же назначил залог, раз судья умер? — осведомился лейтенант.
— Разумеется, его помощник, мистер Ларри Майер. Сто долларов.
— Сто долларов за то, что он угрожал офицеру полиции при исполнении служебных обязанностей?
— Вот как? Вы были на задании? Может быть, вы собирались арестовать Мэла Войддинга?
— Не понимаю, какое вам дело до моей работы, метр.
Адвокат повернулся к Мелфорду:
— Вы можете подтвердить, что лейтенант поехал в отель «Эксцельсиор» по служебным делам, капитан?
— Нет.
— Позволю себе напомнить вам, лейтенант, что вы приносили присягу, а в таких случаях ложь — прямое нарушение закона, — заметил Волк.
— Довольно, метр! — оборвал его Мелфорд. — Гоните доллары и забирайте добычу.
Проходя мимо О'Мэхори, гангстер чуть слышно шепнул:
— Я буду ждать вас сегодня вечером, лейтенант.
Как только посторонние ушли, Тед повернулся к своему помощнику:
— Вам надо последить и за языком, и за поступками, лейтенант. Особенно когда я уйду и некому будет исправлять ваши глупости.
— Без вас, капитан, в этом доме воздух станет гораздо чище, и бандитам не удастся так быстро выходить на свободу, как в ваши времена. До свидания!
— Вы уходите?
— Я уйду через полтора часа, как положено по инструкции, если, конечно, у вас не будет особых распоряжений. А до тех пор никакой закон не обязывает меня терпеть ваше общество.
Увидев входившего в бар капитана, Флойд Шерпо схватил приготовленную для него бутылку, но Тед махнул рукой в знак того, что пить не собирается.
— Не сегодня, Флойд…
— Тогда зачем же вы пришли, капитан?
— Просто поболтать с человеком, который не презирает меня до глубины души.
— А? Опять О'Мэхори?..
— Удивительно цельная натура. Пат раз и навсегда поделил мир на две половинки — белую и черную. Третьего не дано… Ни тебе полутонов, ни оттенков…
Толстяк бармен покачал седой головой.
— Молодежь ничего не смыслит в жизни и при этом воображает, будто во всем разбирается лучше нашего… Думаете, так было всегда, капитан?
— Боюсь, что да, Флойд… Знаете, лучше б я тогда остался на берегах Ялу…
— Не болтайте глупостей, капитан.
— Те, кто вернулся с войны, даже если они воображают себя победителями, всегда побежденные.
— Может, и так… Там, по крайней мере, не было других забот, лишь бы не сдохнуть.
Облокотившись на стойку, оба молча вспоминали о корейской войне, которая их познакомила. Шерпо первым отогнал мысли о прошлом.
— Не сдавайтесь, капитан… Выпейте-ка стаканчик, я угощаю. Вы же не можете мне отказать?
— Конечно, нет.
Они чокнулись.
— Правду говорят, будто вы собрались уезжать?
— Да.
— А что думает об этом мэр?
— Это он просил меня подать в отставку.
— Странно. Я считал его другом.
— Теренс не мог поступить иначе. Он должен считаться с общественным мнением.
— Иногда мне кажется, вы угодили в ужасный тупик, капитан.
— Надеюсь, что нет.
Несчастный случай со смертельным исходом и всеобщая свалка в пригородном кабачке задержали лейтенанта на работе до девяти вечера. Написав рапорт, он сел в машину и помчался домой, полагая, что Морин, которую он забыл предупредить, наверняка ужасно волнуется. Тем не менее она ни разу не позвонила в управление, и подобное равнодушие не только удивляло, но и возмущало Пата.
Еще больше лейтенант удивился, обнаружив, что дверь его коттеджа приоткрыта. Может, жена куда-то вышла? Пат шагнул в дом и сразу понял, что случилось несчастье. Сердце у него отчаянно заколотилось. О'Мэхори вбежал в комнату — там как будто промчался ураган: мебель перевернута, стекла и посуда перебиты.
— Морин! — позвал Пат вдруг охрипшим голосом.
Тишина… Пату показалось, что его внезапно окутало ледяное покрывало. Только бы Морин…
Молодая женщина лежала на кровати. Лейтенант бросился к ней.
— Морин!
О'Мэхори приподнял голову жены и вскрикнул от ужаса. Избитое, распухшее и окровавленное лицо было неузнаваемым.
— Морин!
Она с трудом подняла одно веко — второй глаз не открывался. Разбитые губы шевельнулись:
— Пат… наконец-то…
Полицейский осторожно смыл с лица жены кровь и заставил ее немножко выпить. Как только Морин чуть-чуть пришла в себя, он, не тратя времени на долгие расспросы, коротко бросил:
— Кто?
— Я его не знаю.
— За что?
— И это тоже непонятно… В дверь позвонили. Я открыла. Какой-то мужчина спросил: «Миссис О'Мэхори?» Я ответила: «Да». Тогда он изо всех сил ударил меня по лицу. Я отлетела. Я страшно перепугалась и, главное, не понимала, в чем дело. Вытащить из комода револьвер я не успела — этот тип снова набросился на меня. Я ударила его ногой и, видимо, больно, потому что он взвыл. А потом начал меня избивать. Я упала. Тогда он стал бить меня ногами, пока я не потеряла сознание.
Пат не мог ни думать, ни рассуждать. Он вдруг превратился в сплошной комок ненависти. Все вытеснила одна мысль: найти этого человека и убить.
— Неужто он только спросил, как тебя зовут, и больше не сказал ни единого слова?
— Да… Я припоминаю, что, когда уже теряла сознание, парень прошипел: «Ну, теперь-то, надеюсь, твой муж встретится со мной в лесу Фороэкс!»
Уингфилд… Брайан Уингфилд… Так вот каким способом он решил вынудить его прийти…
О'Мэхори уже не думал о страданиях жены. Как всякая цельная натура, он всегда жил одним чувством, и сейчас это была ненависть. Одержимый жаждой найти Уингфилда, лейтенант бессознательно отрешился от мира, где оставалась избитая Морин, и мысленно перенесся туда, где ждал его человек, чьей крови он жаждал.
Убегая, Пат даже не поцеловал жену и не вызвал врача. Зато стук захлопнувшейся за ним двери прояснил мысли Морин. Она поняла, что, если никто не поспешит на помощь, Пат примчится на свидание с самой смертью. Молодая женщина с трудом добралась до телефона и позвонила Мелфорду.
Слушая сбивчивые объяснения и почти неузнаваемый голос собеседницы, Тед почувствовал, что дело плохо.
— Я сейчас приеду, Морин…
Он повесил трубку.
— Тебе придется поехать со мной, Мэри. Боюсь, у Пата большая беда.
Они нашли Морин лежащей у телефона. Тед взял ее на руки и отнес в комнату. По дороге он заметил, какой беспорядок творится в доме.
— Быстро вызови «скорую» и поезжай вместе с ней, Мэри, — приказал он жене, осмотрев лицо ирландки. — И не оставляй Морин, пока я не вернусь… Морин, где Пат?
— В… в лесу Фороэкс…
— В лесу?.. Но что он там делает?
— Парень, который меня избил, сказал такую фразу: «Надеюсь, теперь твой муж встретится со мной в лесу Фороэкс».
— Так… оставляю ее на твое попечение, Мэри.
Тед прыгнул в машину и помчался к небольшому лесу, где обычно встречались стоктонские влюбленные. Кто же назначил там свидание Пату? А этот дурень ирландец сломя голову бросился в западню! Наверняка кто-то из банды Мэла Войддинга… скорее всего, Брайан Уингфилд, которого О'Мэхори как раз сегодня поколотил. Алландэйл и Моска не стали бы в открытую бросать лейтенанту вызов. И тот, и другой предпочли бы убить его потихоньку. Только такой безмозглый скот, как Уингфилд, презирая элементарную осторожность, мог открыто прийти к женщине, чьего мужа намеревался прикончить.
В пяти метрах от леса Мелфорд оставил машину, вышел и с пистолетом в руке неслышно отправился на свидание, назначенное бандитом полицейскому, который вот-вот нарушит закон и сам превратится в убийцу.
Уингфилд ждал уже почти час. Поджидая жертву, он тихонько посмеивался над наивностью ирландца. Брайан приехал первым и мог тщательно выбрать место. Прижавшись к стволу огромного дуба, он настороженно прислушивался к шорохам ночи — не треснет ли какая-нибудь сухая ветка под ногой врага.
О'Мэхори спасло то, что он вошел в лес Фороэкс с севера. На развилке бульвара Уильмер он свернул не в ту сторону. Поэтому Уингфилд оказался между Патом и Мелфордом, приехавшим с южной стороны.
Брайан заметил Теда. Вполне естественно, он смотрел на юг, откуда и должен был появиться лейтенант. При виде темного силуэта в униформе бандит вскинул оружие и выстрелил, но поторопился — пуля прожужжала мимо уха капитана, и тот укрылся за деревом, соображая, кто в него метил — Уингфилд или Пат.
Услышав выстрел и решив, естественно, что пуля предназначалась ему, лейтенант ускорил шаг. Его трясло от бешенства.
— Вылезай, проклятый трус! — заорал О'Мэхори.
Тут-то Мелфорд и понял, что в него стрелял Брайан. Удивленный Уингфилд никак не мог сообразить, каким образом его противник вдруг оказался сзади. То, что полицейских может быть двое, ему даже в голову не пришло. И Брайан решил, что враг быстро сделал обходной маневр.
— Ну, Уингфилд, вылезешь ты или нет? — рычал лейтенант.
Тед увидел, как от большого дерева впереди отделилась легкая тень, и взял ее на мушку.
— Я здесь, О'Мэхори! — крикнул гангстер.
И снова Пат угодил в ловушку: услышав голос врага, он бросился напролом. Брайан с довольной улыбкой поднял револьвер и тщательно прицелился. Не споткнись ирландец о корень, пуля наверняка пробила бы ему грудь. К счастью, задетым оказалось лишь плечо, и Пат, покатившись на землю, начал стрелять в ту сторону, откуда прогремел выстрел. Уингфилд снова юркнул за дерево, выжидая, пока лейтенант израсходует весь магазин. Как только это произошло, он выскользнул из укрытия и уже собирался хладнокровно прикончить ирландца, как вдруг его окликнули:
— Уингфилд!
Убийца быстро обернулся, но Мелфорд выстрелил первым. Первая пуля помешала Уингфилду прицелиться, вторая убила на месте.
Убедившись, что бандит мертв, Мелфорд бросился к потерявшему сознание лейтенанту. Рана оказалась неопасной, и капитан быстро наложил временную повязку, потом взвалил ирландца на спину и не без труда дотащил до машины. По дороге О'Мэхори пришел в себя и с удивлением узнал шефа.
— Что случилось, капитан?
— У вас пуля в плече, а потому советую не шевелиться, иначе потеряете много крови.
— А Уингфилд?
— Мертв.
— Значит, я его достал-таки!
— Да.
— Куда вы меня везете?
— В больницу. Вашу жену я уже отправил туда, с ней дежурит Мэри.
— Вероятно, мне надо поблагодарить вас и за нее, и за себя?
— Пустяки… но в следующий раз постарайтесь не попадаться в такие детские ловушки, а то вряд ли доживете до седин.
В больнице Пата сразу отвезли в операционную, а Мелфорд пошел успокаивать Морин.
— Пат легко отделался. Пуля в плече. Будем надеяться, это его хоть на какое-то время угомонит.
— А кто тот, другой?
— Ну, он-то успокоился навеки.
Теперь, зная, что муж рядом и им обоим больше ничего не грозит, Морин сразу почувствовала себя лучше и уже не нуждалась в попечении Мэри. Мелфорды поехали домой. Уже оттуда капитан позвонил в управление и приказал отвезти тело Уингфилда в морг. А покончив с необходимыми формальностями, уснул сном праведника.
Рано утром Тед отправился к мэру рассказать о ночном приключении. Вместе с Теренсом Кэмденом они стали думать, как спасти ирландца от неминуемой мести Войддинга.
— О'Мэхори вел себя как последний дурак, и я вижу только один способ надежно обезопасить его хоть на несколько дней.
— И какой же?
Тед изложил Кэмдену свой план, и тот, немного поколебавшись, кивнул.
— Ладно… Делай, как считаешь нужным, Тед… Сейчас все это для тебя уже не имеет особого значения.
— Верно… Во всяком случае, я повидаюсь с Мэлом, попробую внушить ему кое-какие опасения и убедить не делать необдуманных шагов… Беда этих ребят в том, что они не умеют толком пораскинуть мозгами. Впрочем, нам это на руку.
К приходу Мелфорда Войддинг еще ничего не знал о ночных событиях и как раз обсуждал с Моской и Алландэйлом, куда мог запропаститься Брайан.
— По-моему, парня задела смерть его приятеля Сирвела, — говорил Чак. — Наверняка решил накачаться как следует и залить тоску… Представляю, с какой рожей он вернется…
Войддинг кипел от злости.
— Я его научу уходить с поста! А, капитан? Может, вы пришли сказать нам, что разыскали Уингфилда?
— Да.
— Кроме шуток? И где же он?
— В морге.
— Что?!
— Прошлой ночью Уингфилда убили в лесу Фороэкс.
— Дьявольщина! А какого черта его туда занесло?
— Брайан поджидал там лейтенанта О'Мэхори.
— Лейтенанта… это еще зачем?
— Хотел его пристрелить.
Мелфорд рассказал о стычке, произошедшей у Пата с Уингфилдом в управлении, потом о нападении Брайана на миссис О'Мэхори, которое тот устроил, чтобы заманить ирландца в лес. Войддинг постучал кулаком по лбу.
— Нет, это просто невозможно, чтобы меня окружали такие идиоты! Что им, мало Берта? Зачем искать еще новых врагов?
— Не понимаю, каким образом Брайан мог влипнуть, если это он ждал ирландца? — скептически заметил Чак.
Мелфорд улыбнулся.
— Видите ли, Чак, на каждого хитреца найдется другой, еще хитрее.
— Постарайтесь запомнить то, что сказал капитан, — буркнул Войддинг. — Нам придется подыскать новых людей, Моска. При таких темпах скоро я останусь один против милейшего братца и его банды.
Моска скрестил пальцы правой руки, отгоняя дурную судьбу, а главарь набросился на полицейского:
— Где лейтенант?
— В больнице. С пулей в плече.
— Разве униформа дает право убивать кого ни попадя, капитан?
— Нет, разве что в целях самозащиты.
— А кто может доказать, что лейтенант О'Мэхори защищался?
— Никто.
Мэл заговорщицки подмигнул:
— Надеюсь, мы поняли друг друга, Тед.
— Я тоже так думаю, Мэл.
— И может быть, мы наконец надолго избавимся от этого проклятого ирландца?
— Возможно.
— В таком случае, Уингфилд умер не зря, — подвел итог Войддинг.
Во второй половине дня Мелфорд поехал в больницу. Сначала он навестил Морин. Молодая женщина чувствовала себя уже гораздо лучше, а врач уверял, что на лице не останется никаких следов. Довольная Морин проводила Теда в комнату мужа. Но появление того, кто еще некоторое время должен был оставаться его шефом, явно не обрадовало О'Мэхори. Он подчеркнуто обращался только к жене, а та ласково пеняла мужу, что накануне он, не заботясь о ней, помчался искать Брайана Уингфилда.
— Даже не знаю, что бы со мной было без Теда, а уж ты-то точно истек бы кровью там, в лесу…
— Ладно-ладно… Согласен, я хам, а капитан — герой! И что дальше? Ты хочешь, чтобы я встал перед ним на колени и пел осанну?
— Пат! Простите, капитан, но… может, вам лучше сейчас уйти?
— Разумеется, но после того, как я выполню свой долг.
— Долг?
— Я пришел сюда официально, лейтенант. Должен сообщить вам, что вас переправят в тюремную больницу.
— В тюремную… Это еще почему?
— Вы подозреваетесь в преднамеренном убийстве Брайана Уингфилда.
— Но, послушайте, это же он…
— Вы поехали в лес Фороэкс в неслужебное время, как частное лицо, и застрелили Уингфилда из личной мести.
— Но ведь после того, что он сделал с Морин…
— Следовало подать иск. Разве вы не знаете, что никто не имеет права вершить правосудие самостоятельно?
— Вы отвратительны, Мелфорд.
— Только потому, что я вам напоминаю о законе?
— Нет, потому, что именно у вас хватает наглости это делать! Что ж, лучше отомстить за честь жены, чем набивать карманы грязной монетой! Пускай меня посадят в тюрьму, но, по справедливости, это вас следовало бы туда отправить!
— Некогда нам сейчас философствовать, лейтенант. Собирайте вещи. Через два-три часа за вами приедут, а вас, Морин, отвезут домой.
— Нет уж, я сама доберусь — не желаю больше ничем быть вам обязанной, капитан!
В тот же вечер, около девяти часов, Тед позвонил Войддингу.
— Алло, Мэл? Мы только что разыскали, где прячутся Берт с дружками.
— Не может быть!
— Честное слово. На крошечной заброшенной ферме в двух милях к югу от Стоктона.
— И что вы предлагаете?
— По-моему, нам надо нанести визит.
— Согласен. Едем все вместе?
— Разумеется. В полночь я заеду за вами на своей машине.
— Мы хорошо подготовимся!
В полночь Мэл Войддинг, Макс Моска и Чак Алландэйл забрались в полицейскую машину, за рулем которой сидел капитан Мелфорд. По спящему Стоктону они ехали в глубоком молчании — каждый чувствовал серьезность момента и внутренне готовился к решительной схватке между двумя братьями, отлично отдавая себе отчет, что наверняка не все они смогут вернуться обратно. Гангстеры искоса поглядывали друг на друга, словно пытаясь угадать, кто именно останется на поле боя.
По выезде из Стоктона Тед поехал быстрее, но очень скоро затормозил и остановил машину.
— Осторожности ради дальше надо идти пешком. Лучше не оповещать вашего брата, что мы недалеко.
Они гуськом двинулись вперед. Первым шел Мелфорд с револьвером в руке, за ним Алландэйл с автоматом, потом Войддинг, вооруженный так же, как и капитан, а замыкал шествие Моска с карабином.
Через несколько минут Тед остановился и указал на приземистый домик, смутно видневшийся в неверном свете звезд. Следом за полицейским все ползком подобрались поближе. Толстяк Войддинг с трудом переводил дух.
В сотне метров от дома они замерли, во все глаза глядя на жалкую хибарку. Ни в одном из окон свет не горел.
— Ну, что будем делать? — наконец спросил Мэл.
Тед явно колебался.
— Трудно сказать… Ничто не доказывает, что за нами не следят… Если это так и есть, а мы очертя голову бросимся на приступ, нас перестреляют, как кроликов.
— Давайте я попробую, — предложил Чак. — Приготовьтесь стрелять, как только хоть одно окошко откроется… А в случае удачи я дважды просигналю фонариком. Тогда можете спокойно идти дальше. Но без спешки…
Все согласились, что это разумно, и Алландэйл пошел на разведку. Мелфорд взял автомат Чака и прицелился в правое окно, а Моска взял на мушку левое. Казалось, время остановилось. Неожиданно впереди дважды мигнул огонек, и они, стараясь как можно меньше шуметь, побежали к дому.
Алландэйл ждал, прижавшись к стене у самой двери.
— Ш-ш-ш! Ни звука, — прошептал он.
Незапертая дверь открылась с таким скрипом, что гангстеры снова отпрянули. Но ничего не произошло, и они опять двинулись вперед. А еще через десять минут Мэлу и его подручным пришлось с досадой признать, что птички улетели.
— Должно быть, их кто-то предупредил, — заметил капитан.
— Да кто же, черт возьми, мог это сделать? — разозлился Войддинг.
— Вы, кажется, запамятовали, Мэл, что Берт предупредил меня насчет какого-то союзника среди наших?
Слова Мелфорда подействовали, как ледяной душ, и все инстинктивно отпрянули друг от друга, держа пальцы на курке. Некоторое время стояла мучительная, напряженная тишина.
— Ладно, — проворчал Мэл вдруг изменившимся голосом. — Нам остается только ехать обратно…
Они снова побрели к машине.
— Моим людям очень трудно разузнавать о Берте и его дружках, — внезапно сказал полицейский. — Униформа не очень-то располагает к болтовне. Здесь нужна женщина… Она могла бы проникнуть туда, где нам путь закрыт… Как жаль, что мисс Грефтон уехала, а Пэ-Пэ вы прикончили, Чак!
— Сукин сын! Так это ты, да? Подонок! Убивать женщин — вот все, на что ты годишься, трус несчастный! Тоже мне супермен — гроза беззащитных девчонок! Но от меня ты не уйдешь! Слышишь? Я убью тебя!
Алландэйл взмахнул кулаком, и Макс рухнул.
— Да заткнешься ты или нет, грязный итальяшка!
— Вы что, не могли попридержать язык? — в ярости набросился на капитана Войддинг.
— Простите, я как-то не подумал.
— Очень остроумно!
Тем временем Чак приподнял Моску с земли и ударил еще раз.
— Хватит, Чак, пошли! — крикнул Войддинг. — Оставь его!
Алландэйл с сожалением бросил жертву и вернулся к хозяину.
— Он мне действует на нервы, этот недоносок!
— Ладно, дома разберемся!
Но карабин Моски положил конец спору в тот же миг. Сплевывая кровь, Макс с трудом поднялся на колени и, почти не целясь, навел дуло на широкую спину Алландэйла. А потом выпустил всю обойму. Чак, как громом пораженный, рухнул наземь.
Не видя иного выхода, Чака там и оставили. Возвращение в «Эксцельсиор» было ужасным! У Макса началась нервная реакция, и всю дорогу он плакал. Он немного жалел, что поддался жажде убийства, но в глубине души испытывал и некоторое удовлетворение — все же он отомстил за Пэ-Пэ. Однако будущее ничего хорошего не сулило. Как поступит Войддинг? Утешало только то, что хозяину теперь больше не на кого положиться, кроме него, Макса. Насчет Мелфорда Моска не питал никаких иллюзий — в подходящий момент тот, как пить дать, переметнется.
Когда они наконец снова оказались в кабинете Войддинга, тот пустил по кругу бутылку виски. Все трое чертовски нуждались в таком лекарстве.
— Надо думать, ты очень гордишься собой, Макс?
— Не сказал бы…
— Ты убил Чака… Чака, который не имел ни малейшего отношения к смерти Пэ-Пэ… Ее убил Сирвел. Так что ты совершил бессмысленное убийство, а, как тебе известно, в нашем деле такие вещи не прощаются. Из-за тебя мне придется искать новых людей — иначе нам с Бертом не совладать. Что мы можем сделать вдвоем против трех убийц, а?
— Простите меня, босс… Если бы он не ударил меня и не оскорбил…
— Но ты же сам обвинил Чака в преступлении, которого он не совершал!
— Это не я, а капитан!
Теперь Войддинг набросился на Теда:
— А вас какая муха укусила?
— Я не сомневался, что Пэ-Пэ убил Чак, и это всем известно… Кто ж мог ждать от Моски такой реакции? Наша неудача меня расстроила, и я тем более злился на Алландэйла, думая, что это он лишил нас очень ценного агента… Ведь Пэ-Пэ нам бы сейчас ой как пригодилась! Потому-то я и ляпнул, не подумав… ну, и теперь раскаиваюсь… чертовски раскаиваюсь… Смерть Чака еще больше осложняет и так не блестящее положение, верно? Два новых трупа всего-навсего за сутки! Страшно подумать, как воспримет это муниципалитет!.. Вероятно, меня уже к вечеру выгонят с работы…
Моска стонал и бил себя кулаком в грудь. Войддинг, которому осточертело это зрелище, отправил его спать. Избавившись от Макса, он презрительно сплюнул.
— Терпеть не могу этих олухов с их вечными истериками!
— Зато они чаще всего прирожденные актеры.
Войддинг подозрительно уставился на полицейского:
— Что вы имеете в виду?
— Всего-навсего, что никакой шум не убедит меня в искренности Моски.
— А какого черта ему понадобилось бы ломать комедию?
— Чтобы мы поверили, будто он застрелил Чака под горячую руку, не думая о последствиях.
— А вы ему не верите?
— Даже не знаю…
— Да объяснитесь же, черт возьми!
— Видите ли, Мэл, — немного поколебавшись, начал капитан, — я не могу отделаться от мысли, что, будь Макс предателем, о котором говорил Берт, он действовал бы точно так же… Можно почти не сомневаться, что это он застрелил Тоналу, оберегая себя от судебных преследований… А если признать, что он просто воспользовался неосторожно предоставленным мной случаем и убил Чака, то почему бы не предположить, что Сирвела отправил к праотцам тоже Моска?
— Но почему? Зачем?
— Чтобы доказать свои способности и преданность Берту.
— Стервец! Будь я в этом уверен…
— В том-то вся его ловкость! Мы никогда не сможем проверить, так это или не так… По-моему, вы недооценили Макса Моску, Мэл.
— И что же вы мне посоветуете?
— Не знаю… Разве что, оставаясь с ним наедине, держите ухо востро. Будьте осторожны, Войддинг… Следите за каждым движением и, если заметите, что он тянется к кобуре, постарайтесь выстрелить первым.
Войддинг глубоко задумался.
— А вы не преувеличиваете? — вдруг спросил он.
— Вы так думаете, Мэл? Тогда скажите мне, почему Берт до сих пор не перешел к решительным действиям? И если вы сумеете найти лучшее объяснение, чем уверенность, что Моска сделает за него всю черновую работу, я готов заплатить вам пятьсот долларов!
После того как какой-то водитель нашел на обочине дороги труп Чака Алландэйла, в кабинете мэра все время толпились люди. Советники муниципалитета требовали, чтобы Теренс Кэмден предпринял решительные меры, иначе на ближайших выборах все нынешнее правительство города потерпит сокрушительное поражение. Один из джентльменов настаивал на необходимости прибегнуть к помощи ФБР, другой громко удивлялся, что единственный толковый полицейский в городе сидит за решеткой.
— Между прочим, Кэмден, кто приказал отправить его в тюрьму?
— Капитан Мелфорд.
— Ну, это уж слишком!
— Он поступил так с моего ведома и одобрения.
— Ну, знаете! Всем известно, Теренс, во что превратился Тед Мелфорд, и вы помогаете избавиться от единственного человека, который мешал капитану с дружками обирать город? Вы с ума сошли или что?
— О'Мэхори, конечно, сцепился с бандитом, тут никто не спорит, но действовал он как частное лицо и при этом совершил убийство.
— Мы знаем, чем вызван поступок лейтенанта, и каждый порядочный человек его оправдывает! Ни один судья не вынесет обвинительного приговора.
— А кто говорит, что я этого добиваюсь, Билл?
— Так выпустите парня и велите Мелфорду сегодня же убираться из полиции! Чем скорее этот тип покинет пределы Стоктона, тем быстрее мы покончим с гангстерами.
— Ладно. Я подпишу необходимые распоряжения.
— Мы на это очень рассчитываем, Теренс, иначе нам придется публично заявить о несогласии с вашей политикой.
Не успели муниципальные советники покинуть кабинет, как туда с шумом ворвался судебно-медицинский эксперт Эл Шерри.
— Теренс! Как давно мы знакомы?
— Да, пожалуй, лет сорок.
— А сколько лет дружим?
— Почитай что с первой встречи.
— Превосходно! Так вот, во имя этой дружбы я прошу четко и ясно сказать, что я тебе сделал!
— Не понимаю.
— Ну, признайся, за что ты меня преследуешь?
— Я — тебя?
— Да! А как еще это можно назвать? Ты отлично знаешь, что у меня слабое здоровье, что мой возраст требует хоть мало-мальски щадящего режима (уж это-то ты должен признать, поскольку мы ровесники!), и тем не менее вот уже несколько дней так и заваливаешь меня работой! Если это не преследование, не изощренный садизм, то что?
— И ты туда же!
— Куда именно?
— Послушай, Эл, во-первых, твое здоровье не оставляет желать лучшего, а если ты перестанешь пьянствовать, будешь чувствовать себя совсем замечательно. Во-вторых, ты всегда был занудой и надоедой, так что у меня нет никаких надежд, будто на старости лет твой характер стал хоть капельку лучше. И, наконец, признай, чертов ты упрямец, что это все же не я прикончил твоих клиентов! Так или нет?
— Если оставить в стороне клеветнические измышления насчет моего характера и мнимой невоздержанности, я все же готов выписать свидетельство, что убийцей ты пока еще не стал.
— Но это сейчас же случится, Эл Шерри, если ты не перестанешь меня изводить! Ты уже достаточно навскрывался несчастных за свою извращенную жизнь, чтобы заслуженно попасть под скальпель!
— В этом лучезарном будущем меня удручает только одно: если ты отправишь меня на тот свет, я уже не увижу, как ты поджариваешься на электрическом стуле, убийца!
— Оставь меня в покое, Эл! У меня сейчас и так забот через край, не хватало только тебя…
— Ну, раз так, я ухожу… И ты даже не предложишь мне стаканчик?
— Нет.
— Здорово ты изменился, Теренс, — вздохнул врач.
— Все из-за таких, как ты!
— Я вынужден с грустью констатировать, что у тебя отвратное настроение. Надеюсь, это не печень?
— Нет.
— Хочешь, я тебя обследую?
— Я не хочу, чтобы меня убили даже на законных основаниях.
— Воля твоя.
Наступило недолгое молчание.
— Теренс… А почему ты наперекор всем и всему защищаешь Теда Мелфорда? — вдруг вкрадчиво осведомился Эл Шерри.
— Сегодня он уйдет из полиции.
— Но ты ведь давным-давно должен был выгнать его, разве не так?
— А тебе какое дело?
— Представь себе, я тоже житель Стоктона!
— Жители Стоктона действуют мне на нервы, Эл. И, можешь поверить, на будущий год я расстанусь с ними без всяких сожалений.
— Вот лгун… Теренс, ты всегда был прямым, честным, порядочным…
— Ладно, заткни фонтан!
— …так почему же, вопреки закону и здравому смыслу, ты так долго покрывал Теда Мелфорда? Ты ведь не можешь не знать, что он последняя сволочь?
— Причины касаются меня одного.
— Боюсь, как бы в один прекрасный день ими не заинтересовались другие…
— Что ж, тогда я во всем дам отчет. А теперь не мешай мне работать.
Как только Эл Шерри ушел, мэр вызвал первого помощника.
— Оправляйтесь в тюрьму, Билли, и скажите директору, чтобы он немедленно освободил капитана О'Мэхори.
— Капитана?..
Теренс вытащил из папки листок бумаги.
— Вот назначение… Передайте приказ О'Мэхори. Это его немного успокоит…
— Хорошо, Теренс… По-моему, это очень мудрое решение. О'Мэхори не больно умен, но, я думаю, он сумеет внушить всем уважение к закону.
— Не сомневаюсь.
— К тому же он по крайней мере честный человек.
— А вы уже забыли, что Мелфорд был таким же, Билл?
— Во всяком случае, он заставил меня забыть об этом.
— Я намного старше вас, Билл, и, может, поэтому ничего не забываю… Жить без памяти — слишком легко.
— Просто вы сентиментальны, Теренс.
— Надо, чтоб и таких осталось несколько экземпляров, хотя бы в виде образчика… а то в нынешнее время люди совсем разучились смотреть чуть дальше своего носа. До свидания, Билл… И поздравьте от меня капитана О'Мэхори.
На пороге помощник обернулся:
— Забыл вас предупредить, Теренс, — отставной капитан Мелфорд ждет в приемной.
— Осторожнее, Билл! Пока Мелфорд не вышел из этого кабинета, он все еще капитан. Прошу вас, передайте, что я его жду.
Не прошло и минуты, как к мэру вошел Мелфорд.
— Вы меня вызывали, Теренс?
— Да… садись, Тед. Положение изменилось несколько быстрее, чем я тебе обещал…
— То есть?
— Я только что отправил назначение Пату и просил заменить тебя уже с сегодняшнего дня.
— Плюс-минус сорок восемь часов мало что меняют… Ну что ж, ладно, поеду в управление собирать вещи… Я пришлю вам одно досье и попрошу спрятать его хорошенько. Вы или ваш преемник откроете его в тот день, когда узнаете о моей смерти. Согласны?
— Ладно. Но что за досье?
— Там я объясняю самым подробным образом, как я стал тем, кем стал.
— И что ты собираешься делать теперь?
— Мэри хочет, чтобы мы поехали жить к ее родителям.
— По-моему, неплохая мысль.
— Конечно… К несчастью, Теренс, я так долго прослужил в полиции, что, боюсь, ни на что другое не годен. Даже не знаю, смогу ли заработать семье на кусок хлеба… А впрочем, я застраховал жизнь на немалую сумму… интересно только, чем буду платить взносы…
— Я навещу вас с Мэри, прежде чем вы уедете из Стоктона.
— Наверняка, кроме вас и Флойда Шерпо, никто не придет… Но мы будем рады вам, и имейте в виду: если захочется съездить куда-нибудь в отпуск, наш дом всегда открыт.
— Я не забуду об этом, Тед… От меня вам так просто не избавиться!
Оба попытались рассмеяться, но не смогли.
Из мэрии капитан поехал в управление и сразу вызвал к себе Лью Мартина.
— Лью, сегодня я ухожу отсюда… точнее говоря, я уже в отставке и не имею права давать вам приказы… А поэтому просто прошу оказать мне услугу. Вот досье. Сейчас я добавлю кое-что, и вы тут же отнесете его мэру. Он ждет. Согласны?
— Можете на меня рассчитывать, кап… мистер Мелфорд.
— Спасибо, Лью.
Лью Мартин вернулся в приемную. Он знал, что капитан Мелфорд вел себя дурно и его уход оздоровит климат в полиции Стоктона. И однако он не мог отделаться от смутного сожаления… За долгие годы, что они проработали вместе, Тед стал почти другом, а Пату О'Мэхори, при всех его достоинствах, никогда не подняться до уровня своего предшественника.
К полудню Мелфорд закончил писать. Он сунул последние листки в большой пергаментный конверт и запечатал его красным воском, потом надписал имя мэра и позвал Лью Мартина. Полицейский ушел выполнять последнее поручение Теда, а бывший капитан стал собирать в небольшой чемоданчик кое-какие личные мелочи. За этим занятием его и застал Пат О'Мэхори. Рука его все еще висела на перевязи. Мелфорд с улыбкой выпрямился.
— Позвольте поздравить вас с вполне заслуженным повышением…
— Незачем.
— …и простите, что я все еще в форме. У меня просто физически не хватило времени заехать домой переодеться. Через несколько минут я уступлю вам место.
— Вот что, Мелфорд, пока мы тут вдвоем, в последний раз предупреждаю и хочу, чтоб вы меня поняли: как только вы переступите порог управления с этим чемоданом в руке, для меня вы станете самым обычным гражданином Стоктона.
— Не беспокойтесь, я смотрю на это точно так же.
— И впредь каждое ваше движение будет рассматриваться с точки зрения закона… как если бы вы звались, скажем, мистером Смитом… И не стану скрывать: я твердо намерен покончить с Мэлом Войддингом, Максом Моской и с вами, раз уж вы их выбрали себе в приятели.
— Благодарю за предупреждение.
— Вы пытались подстроить, чтобы меня судили за убийство. Этого я вам никогда не прощу.
— Могу я позволить себе в последний раз повторить вам добрый совет? Научитесь хоть немного работать головой.
— Продолжайте в том же тоне — и я арестую вас за оскорбление полицейского.
Мелфорд смерил Пата долгим взглядом, пожал плечами и, подхватив чемоданчик, вышел в приемную. Там собрались Илкли, Зигбург и Мартин, много лет проработавшие с ним бок о бок.
— Прощайте, ребята, и… удачи вам!
— Удачи и вам, капитан! — в один голос ответили все трое.
И каждый счел своим долгом крепко пожать Мелфорду руку. С порога своего нового кабинета О'Мэхори, не скрывая раздражения, наблюдал за этой сценой. Как только Тед ушел, он набросился на Лью.
— Вам не совестно пожимать руку такому типу?
Мартин уже не надеялся на повышение, а потому не стеснялся говорить откровенно.
— Мы слишком маленькие люди, капитан, чтобы позволить себе неблагодарность, — сказал он, глядя начальнику в глаза.
Как ни парадоксально, в доме человека, только что потерявшего работу, обед прошел гораздо веселее, чем у его более удачливого коллеги, получившего повышение.
Мэри Мелфорд, радуясь, что уезжает из города, где в последнее время не видела и не слышала ничего, кроме унижений и оскорблений, нисколько не беспокоилась о будущем. Им, конечно, станет гораздо труднее материально, зато какое облегчение для души! А миссис Мелфорд очень нуждалась в отдыхе. Джойс тоже была счастлива, что оставляет школу и больше никто не будет над ней издеваться.
Зато у О'Мэхори царило странное напряжение. Пат все никак не мог переварить замечание Лью. Разумеется, он тоже многим обязан Теду Мелфорду — тот здорово помогал ему на первых порах. И это благодаря ему О'Мэхори так быстро стал лейтенантом. Пат тщетно перебирал в уме все причины ненавидеть эту продажную шкуру Мелфорда, но урок, преподанный Лью Мартином, крепко засел в голове. Что до Морин, то, поскольку повышение мужа сопровождалось отставкой Теда и отъездом Мэри, она испытывала куда меньшее удовольствие, чем было бы при других обстоятельствах. Непонятно почему, Морин казалось, что они с мужем совершают что-то очень дурное.
Ближе к вечеру, когда капитан О'Мэхори сидел за столом в своем новом кабинете, позвонил Мэл Войддинг. Пат сразу же воспринял это как личное оскорбление.
— Капитан О'Мэхори слушает!
— А, значит, вам уже удалось сесть на место Теда?
У ирландца немедленно закипела кровь.
— Что мне удалось или не удалось, не касается такого подлого гангстера, как вы, Войддинг!
— Что, взыграл характер уроженца зеленого Эрина, а?
— Я вас уничтожу, Войддинг, слышите, уничтожу!
— Оставим наивным их иллюзии.
Пат так швырнул трубку, что чуть не разбил аппарат. Несколько минут он отчаянно ругался, молотил кулаками по столу и просил святых Коломбана и Патрика помочь ему извести Мэла Войддинга, потом позвонил Мелфорду домой, но Мэри ответила, что ее муж, скорее всего, у Флойда Шерпо. Даже не попрощавшись с миссис Мелфорд, Пат нахлобучил фуражку и побежал в бар «Среди добрых друзей». Уж он им подпортит дружескую пирушку, будьте уверены!
— Ох, намучаемся мы еще с этим ирландцем, — заметил Лью Мартин, глядя ему вслед.
Тед и Флойд спокойно разговаривали в пустынном в такой ранний час баре. Рядом с Мелфордом стояла бутылка, помеченная его именем. О'Мэхори пулей влетел в бар и подскочил к Теду.
— Ваш дружок Войддинг позволил себе звонить в управление! Вероятно, он не знал о переменах и собирался дать вам указания? Во всяком случае, я ему высказал все, что об этом думаю. А вам советую впредь вести такого рода беседы по домашнему телефону. Понятно?
Мелфорд окинул ирландца мутным взглядом пьяницы и, не говоря ни слова, нетвердым шагом побрел к двери. Но он не успел уйти достаточно быстро, чтобы не услышать, как новый капитан прокричал вслед:
— Вы только поглядите, Флойд! Ну не обидно ли, что такая тряпка управляла стоктонской полицией!
Дверь закрылась, а бармен холодно отчеканил:
— Моя фамилия Шерпо, капитан, и прошу вас это запомнить. По имени меня называют только друзья, а вы — не из их числа.
— Вы меня ненавидите, да?
— Я не испытываю ненависти к дуракам, капитан, я их жалею.
— Попридержите язык!
— Здесь я у себя дома и разговариваю так, как мне нравится.
— Не забудьте, Шерпо, я в любую минуту могу прикрыть вашу лавочку.
— Мало вам, видать, что заняли место Мелфорда, хотите еще отравить жизнь его друзьям?
Пат побагровел. Вне себя от ярости, он схватил бутылку, оставленную Тедом. Флойд, решив, что сейчас получит по голове, отступил. Однако новоявленный капитан лишь хотел промочить горло и избавиться от душившей его ярости. Но почти тут же он с отвращением сплюнул.
— Черт возьми! Да это же вода!
Флойд пристально посмотрел на него.
— Да, капитан, обычная вода, — очень серьезно проговорил он.
— Но я не понимаю…
— Вот новость-то! Вы никогда ничего не понимаете.
— Вода… он пил воду… и делал вид, будто мертвецки пьян… Выходит, так? — ошалело бормотал О'Мэхори.
— Совершенно верно.
— Но зачем?
— У Теда были на то сугубо личные причины, и не мне их объяснять. Можете спросить у мэра. Он тоже в курсе… Но могу вам точно сказать одно, капитан: вы и в подметки не годитесь Теду Мелфорду, а попробуете утверждать обратное, при всей вашей силе я еще вполне способен устроить вам такую трепку, которая, быть может, поставит на место ваши мозги!
Мэл с наслаждением разглядывал бабочек. Это занятие всегда успокаивало его и проясняло мысли. Гангстер пытался убедить себя, что Берт немного побаивается. Иначе почему он и носа не кажет? А может, он рассчитывает, что Моска избавит его от старшего брата… Чувство ненависти и страха на мгновение нарушило зыбкий покой Войддинга. Он погладил рукоять револьвера, теперь всегда лежавшего на столе. Мэл с восхищением разглядывал «Большой переменчивый Марс», и пестрые цвета, переливчатые краски, не потускневшие даже после смерти, ласкали его душу. Черная оборка по краю крыльев, два карманных «глазка» и белые пятна, разбросанные по лиловому полю, так украшали маленькое насекомое, что оно превращалось в произведение искусства. Внезапный шум у двери, торопливый звук шагов нарушили грезы Войддинга. Он инстинктивно схватил револьвер и прицелился. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Макс. Казалось, он явно не в себе. Войддинг поежился от страха.
— Это вам, босс! — крикнул Моска и быстро сунул руку за пазуху.
Войддинг выстрелил первым. Макс широко открыл удивленные глаза. Он попытался было что-то сказать, но не смог и ничком рухнул на пол. Звук падения мертвого тела показался убийце отвратительным.
Но прежде чем Войддинг успел встать из-за стола, вошел одетый в штатское Тед Мелфорд и склонился над телом. Он перевернул Макса, пощупал пульс и спокойно заметил:
— Вы его прикончили, Мэл.
— Это он хотел меня застрелить!
— Из чего?
— Как это?
— Я забрал у него револьвер внизу, когда мы только встретились.
— Зачем же Макс полез за пазуху?
Мелфорд расстегнул пиджак Моски и вытащил из внутреннего кармана газету «Чикаго трибюн».
— Я думаю, просто-напросто хотел показать вам газету.
Мэл удивленно взял из рук полицейского номер «Чикаго трибюн».
— Откуда ж я мог знать… Газета десятидневной давности… С чего он взял, будто мне это интересно?..
— Понятия не имею.
Войддинг быстро просмотрел несколько страниц, пока не наткнулся на заметку, отчеркнутую красным карандашом.
— «Чикаго. Двадцать седьмое мая, — стал он читать вслух. — Неудачная попытка налета. Вчера два гангстера, хорошо известных полицейским службам, Сэм Мервейн из Сент-Луиса и Тони Альтамиро из Пасадены, попытались напасть на фургон, перевозивший зарплату рабочих завода «Крэкет». Но полиция получила предупреждение, и, когда бандиты приказали шоферу остановиться, их ждал неприятный сюрприз — из фургона выскочили полицейские с автоматами. Впрочем, долго удивляться налетчикам не пришлось — оба они были застрелены на месте».
Мэл посмотрел на Теда.
— Что это значит? Вы же ездили за ними в Мелвин Рок тридцатого числа…
Прежде чем ответить, Мелфорд сунул в карман пистолет Войддинга.
— Это значит, Мэл, что я и в глаза не видел ни Сэма, ни Тони.
— Но вы же говорили…
— В ваших кругах обычно не слишком доверяют словам. Так ведь?
— Сволочь! А Берт?
— Его, как мы и договаривались, я забрал в Мелвин Рок.
— Так где же он?
— В Лэкморе… это небольшой лесок на севере от города.
— В лесочке на… — ошарашенно повторил Войддинг. — Но что он там делает, черт возьми?!
— Крепко спит, Мэл.
— Вы хотите сказать, что вы его…
Тед невесело рассмеялся.
— Видали б вы физиономию своего брата, Мэл, когда я сказал ему, что девушка, которую он нарочно задавил год назад, моя дочь. Берт не был настоящим мужчиной, Войддинг… нет, жалкий трус и убийца. Я заставил его вылезти из машины и копать. Ваш брат послушно вырыл себе могилу, ползал на коленях и умолял. Мне стало так противно, что я застрелил его без всяких угрызений совести.
— Подлец! А потом разыграли комедию, убеждая нас в злобе и тщеславии Берта!
— Отличное прикрытие! Оно помогло мне без хлопот убить Сирвела.
— Так это вы его…
— Ловко задумано, а? Особенно с судьей. Только вы могли поверить в его предательство… И все получилось замечательно: Сирвел прикончил судью, а Берт — Сирвела. Безукоризненно. Комар носа не подточит. С остальными было посложнее…
— С остальными?
— Я очень любил старого Джорджа Росли. Тонала избил его до смерти… Пришлось разделаться с Тоналой.
— Вы?!
— Ну да, а вам внушил подозрения, будто это сделал Макс. И лишь наивный простачок вроде О'Мэхори может подумать, будто это он отправил на тот свет Уингфилда.
— Опять ваша работа?
— Разумеется. Уингфилд омерзительно обошелся с молодой женщиной, которую я бесконечно уважаю, — Морин О'Мэхори.
— Значит, вы нарочно при Максе обвинили Чака в убийстве Пэ-Пэ?
— Естественно. Я достаточно хорошо знал обоих и не сомневался в исходе.
— А у Моски вы отобрали внизу револьвер, рассчитывая, что я не доверяю ему и выстрелю первым?
— Разве я не настроил вас на этот лад?
— Мелфорд, вы последняя сволочь!
— Забавно — по обе стороны баррикад ко мне питают одинаковые чувства. Но, как бы то ни было, а ваша банда уничтожена, Войддинг.
— Остается только убить меня.
— Может, это и не понадобится…
— А?
— Но уж Стоктон-то вам придется покинуть немедленно, иначе я позвоню О'Мэхори, и он вас арестует. Преднамеренное убийство попахивает электрическим стулом, Мэл.
Войддинг пристально посмотрел на Теда:
— Сколько?
— Десять тысяч.
— Это все, что у меня есть.
— В первую очередь у вас нет выбора, старина. Добавлю еще, что мне нужна ваша коллекция бабочек для стоктонского музея.
Немного поколебавшись, Войддинг кивнул.
— На кой черт мне теперь бабочки…
Он подошел к сейфу, выгреб оттуда все деньги и швырнул Мелфорду. Тот меланхолично сунул их в карман.
— А дальше что?
— Напишите записку, что в возмещение ущерба вы дарите свою коллекцию городу.
— Ладно. — Он подписал бумагу и неуверенно проговорил: — Раз уж вы взяли на себя руководство…
— Мы уезжаем.
— Куда?
— А куда хотите. Мелвин Рок подойдет?
— Вполне.
Когда О'Мэхори явился в мэрию требовать объяснений у Кэмдена, ему сообщили, что тот заседает с муниципальным советом. Но такого темпераментного парня, как наш ирландец, подобная мелочь остановить не могла. Без лишних церемоний он распахнул дверь кабинета мэра и вошел. Все удивленно обернулись.
— Господин мэр, я должен незамедлительно сообщить вам об одной странности, касающейся Теда Мелфорда… Вопреки тому, что мы все думали, он отнюдь не пьяница!
О'Мэхори рассказал о сцене, происшедшей в баре Флойда Шерпо.
— А мэр Стоктона, как мне сказали, обо всем этом знал, — подвел он итог.
Теренс окинул советников взглядом.
— Это правда.
Первый помощник мэра вскочил на ноги.
— Не кажется ли вам, что пришло время объясниться, Кэмден?
— Что ж, сейчас я вам все объясню, а потом подпишу прошение об отставке, поскольку несу всю полноту ответственности за решение, принятое мною без вашего ведома, джентльмены. Однако прежде всего хочу заявить, что даже при огромном уважении к занимаемому мной посту отставка будет для меня не так уж тягостна, ибо я имею честь уйти вместе с таким человеком, как Тед Мелфорд.
Пат О'Мэхори опустился на предложенный ему стул, раздумывая, уж не вел ли он себя, как последний болван…
— Все вы знаете, господа, каким человеком был Тед Мелфорд до того, как прикинулся тем, за что вы его принимали в последнее время.
Советники смущенно переглянулись.
— Тед боролся с Войддингом и его бандой, но наши законы таковы, что с мерзавцами, которых поддерживают судьи и адвокаты, собаку съевшие на юридических тонкостях, практически невозможно ничего поделать. Тед все же ужасно мешал Войддингу, и тот решил его проучить. Он вызвал из Огайо своего брата Берта, и этот последний намеренно (хотя нам и не удалось это доказать) задавил Лилиан Мелфорд, а потом вернулся в свой штат. На следующий день после этого гнусного преступления Тед пришел ко мне и сказал: «Теренс, нам ни за что не справиться с негодяями законным путем. Их можно уничтожить только изнутри. Я готов потерять все: дружбу, уважение, доверие жены и даже честь, лишь бы вылечить Стоктон от этой проказы… Никто, кроме вас и моего однополчанина Флойда Шерпо, ни о чем не узнает… Прошу вас сохранить тайну». Как вы догадываетесь, я пытался отговорить Теда от этой затеи, но он любил Стоктон больше всего на свете… А в благодарность каждый житель этого города, поверив, будто Мелфорд продался Войддингу, считал его последней дрянью! С помощью Флойда Тед изображал пьяницу, а сам, пока все думали, будто он накачивается виски в отдельной комнате, выходил с черного хода и боролся с гангстерами.
— А что вы подразумеваете под словом «боролся», Теренс? — спросил первый помощник.
— Тед сражался с бандитами их собственным оружием. Джимми Тонала убил Джорджа Росли, а мы ничего не могли доказать. Тед Мелфорд застрелил Джимми Тоналу…
Это заявление глубоко потрясло слушателей.
— Но он же совершил убийство! — воскликнул Билл.
— А как вы назовете способ, которым Тонала избавился от Росли? Тед Мелфорд прикончил также Эла Сирвела, убийцу судьи Хэппингтона, и Брайана Уингфилда, собиравшегося добить лейтенанта О'Мэхори, — благо тот сам полез в капкан. Кстати, Пат, я хочу, чтобы вы знали: Тед усадил вас в тюрьму исключительно предосторожности ради. Он знал, что Мэл Войддинг жаждет вашей крови… По-моему, в тот день Мелфорд дважды спас вам жизнь.
Какое-то время все молчали, наконец кто-то из советников возмущенно заметил:
— Все, что вы нам тут рассказываете, Тед, при большом желании можно понять и даже оправдать… Однако же Мелфорд брал у Войддинга деньги?
Мэр вытащил из кармана небольшой блокнотик.
— С тех пор как Тед вступил в контакт с Войддингом и его бандой, он получил ровно семь тысяч триста пятьдесят долларов.
— Откуда вы знаете?
— Я сам переслал эти деньги в полицейский сиротский приют.
Мелфорд и Войддинг отъехали уже довольно далеко от города, как вдруг бывший полицейский свернул направо, на еле заметную тропинку.
— Что на вас нашло? — забеспокоился бандит.
— Мэл… вы когда-нибудь думали, что должна была чувствовать моя девочка, увидев, как на нее летит машина вашего братца?
— Я не понимаю, о чем вы…
— Напротив, отлично понимаете, Мэл, поскольку это вы приказали убить ни в чем не повинного ребенка…
— И что дальше? Я ведь вам заплатил, разве нет?
— Недостаточно, Мэл, недостаточно.
— И что это значит?
Тед остановил машину.
— Вылезайте!
— Что?
— Вылезайте!
— Но…
Мелфорд выхватил пистолет.
— Вы так хотите умереть у меня в машине?
Дрожа от злобы и страха, Войддинг выбрался из автомобиля.
— А что теперь?
— Я хочу, чтобы вы на собственной шкуре испытали такой же ужас, как и Лилиан… А ну, встаньте перед машиной!
— Вы с ума сошли?
Однако Войддинг послушался, не веря, что Мелфорд отважится исполнить угрозу. Но Мелфорд отважился.
И началась кошмарная игра. Войддинг в полной панике метался во все стороны, а машина неумолимо следовала за ним — Тед не случайно выбрал очень ровное место. Теперь он мог преследовать истинного убийцу дочери, куда бы тот ни побежал — направо, налево, прямо… Каждый раз, чувствуя, что Войддинг сейчас упадет, Мелфорд тормозил и останавливал машину в нескольких сантиметрах от задыхающегося, сломленного человека.
— Тед… пожалейте… Тед…
— А вы пожалели Лилиан? А ну, встать! Не то раздавлю, как мокрицу!
И Войддинг продолжал метаться перед колесами машины мстителя, пытаясь убежать от смерти и не веря, что это возможно.
В очередной раз свалившись на землю, Мэл вдруг почувствовал, как в ребра с левой стороны что-то вдавилось. Он сунул мокрую, дрожащую руку под куртку и нащупал маленький револьвер, который незаметно для Мелфорда достал из сейфа. Надежда прибавила гангстеру сил. Он встал на ноги и сломя голову помчался вперед, думая выиграть немного времени и обернуться. Наконец, решив, что время пришло, он резко повернулся лицом к мчащейся на него машине и выпустил весь магазин в ветровое стекло. При виде залитого кровью лица Теда бандит разразился безумным смехом машина пролетела еще семь-восемь метров. Вцепившись в руль, Мелфорд, которого заставляла жить лишь сила ненависти, развернулся и покончил с врагом. Перед смертью у бывшего полицейского еще хватило сил вырвать из записной книжки листок бумаги и что-то нацарапать…
Никто не осмеливался нарушить глубокую тишину, наступившую после рассказа мэра. В конце концов Билл, поскольку он больше других любил поговорить, прервал всеобщее молчание:
— Теренс… Мы все ошиблись в Мелфорде… Он поступил, как мужчина. Но вы подумали, что нам с ним делать, когда он выполнит свою страшную задачу?
Звонок телефона сейчас показался всем неуместным, но мэр снял трубку.
— Теренс Кэмден слушает…
Окружающие заметили, как страшно побледнел мэр. По его старым, морщинистым щекам потекли слезы, но Теренс даже не пытался их унять. Повесив трубку, он медленно обвел советников взглядом.
— Вам не придется ломать голову над будущим Теда Мелфорда, — сурово проговорил Кэмден. — Он умер. Теда только что нашли рядом с трупом Мэла Войддинга. Похоже, Мелфорд казнил главаря банды точно так же, как была убита его дочь. На теле моего друга обнаружили записку — он еще нашел в себе силы писать! Правда, всего несколько слов: «Миссия окончена, Тер…»
В наступившем гробовом молчании послышался странный звук. Все обернулись, посмотрели на капитана О'Мэхори и пооткрывали рты от удивления: верзила ирландец плакал.
Виды лапши.
Душа моя
Здесь и далее характерные итальянские восклицания даются без перевода, поскольку вставлены автором оригинала исключительно "для колорита".
Моя любимая
Черт возьми! Я не понимаю, что вы говорите!
Состав преступления
Вперед, карабинеры!
Пожалуйста
Извините, миссис
Извините, миссис
Простите, сударыня
Ронни, вы? Предатель!
Нет, синьор, нет! Что вы? Нет, это невозможно!
Извините
Пойдем, брат мой!
Верно?
Спасибо
Большое спасибо
Корабль, на котором в Америку прибыли первые эмигранты.
Папа римский.
До скорого, старина
Этот рыцарь! Этот сердцеед!
Позволь мне слушать биение твоего сердца
То есть на каторгу.
Печеные яблоки, покрытые слоем безе и утыканные миндалем, отсюда и название — "яблочный ежик".
По-русски в тексте.
Коктейль.
Бисквит, пропитанный ликером или вином и залитый сбитыми сливками.