Полковой комиссар Дронов в тот день, 27 января 1942 года, встал, как всегда, в семь утра. В восемь, после завтрака, Никита Дорофеевич был уже в своем рабочем кабинете.

За широкими окнами, крест-накрест заклеенными полосками бумаги, сильно покоробившейся и пожелтевшей за полгода войны, чуть светлело морозное январское утро.

Комиссар подошел к окну, глянул вниз. По Красноказарменной проехала вдоль сугробов белая «эмка» с пулевыми пробоинами в ветровом стекле. Под облупившейся зимней краской проглядывал у нее летний желто-зеленый камуфляж. Пронеслись ЗИСы и газики с бойцами-лыжниками в белых маскировочных халатах. Приятно было видеть, что бойцы вооружены не одними только «винторезами», как в прошлом году, но и автоматами.

Полковой комиссар завязал мысленно на память узелок: надо будет похлопотать еще в штабе фронта, чтобы побольше дали автоматов, и не только ППД, но и новых, ППШ.

Проехала еще одна автоколонна. И снова — новенькие вороненые автоматы. И еще одна новинка — пузатые противотанковые гранаты. Штука мощная, не то что РГД и даже Ф-1, не говоря уж о бутылках с горючкой. Еще один узелок на память…

С улицы сквозь двойные стекла донеслись звуки песни:

Грустная, в общем-то, песня, но бойцы поют ее лихо, задорно.

С тех пор как на фронте под Москвой началось первое большое наступление советских войск, полковой комиссар неизменно просыпался в хорошем настроении. Омрачало его только одно: увеличивался список безвозвратных потерь войсковой части 9903. Комиссар особенно тяжело переживал весть о гибели девушек. Пожалуй, именно в те зимние недели и появилась на висках у темно-русого полкового комиссара первая седина — изморозь сорок первого года. Слишком много не вернулось с задания его воспитанников, судьба многих неизвестна.

В девятом часу в дверь кабинета постучали. Вошел старший лейтенант Клейменов, коренастый, румянец во всю щеку, с самых первых дней войны — один из командиров штаба.

— Здравия желаю, товарищ полковой комиссар! — с улыбкой приветствовал он Дронова. — Разрешите поздравить войска нашего Западного фронта продолжают наступление! Перерезали шоссе Гжатск — Юхнов.

При этом старший лейтенант положил на стол свежие газеты.

— Тридцать третья перерезала? — оживился комиссар.

— Так точно! Она самая — тридцать третья армия. А вот на левом крыле тяжелые, как видно, бои, товарищ комиссар. Немцам удалось прорваться к Сухиничам.

— Все равно, старшой, — сказал комиссар части, — Дальше к Москве их не пустят. Вот и выходит — зря мы с тобой из Жаворонков уехали. А помнишь, как ты приехал туда, неся на плечах мешок с ключами?

Дело было в разгар гитлеровского наступления на Москву. По замыслу фюрера, операция «Тайфун» должна была завершиться захватом советской столицы. И настал такой час, когда танки генерал-полковника Гепнера двинулись лавиной к станции Голицыне, угрожая селу Перхушково, где тогда размещался штаб Западного фронта, и станции Жаворонки, где дислоцировались разведчики штаба. Когда танки гитлеровцев были всего в семи километрах от станции, командование решило перебазировать часть в Москву, срочно послало в столицу представителей штаба, чтобы они подобрали подходящее помещение. Первым вернулся в Жаворонки находчивый и никогда не унывающий старший лейтенант Клейменов. Вернулся с мешком ключей с деревянными «грушами» и доложил:

— Есть помещение! Роскошный отель с великолепным видом на Москву-реку и на Кремль. Гостиница «Новомосковская». Заместо интуристов будем. Вот ключи от всех номеров. В гостинице пусто. Ключи взял у коменданта.

В штабе фронта решили, однако, что «роскошный отель» не слишком подходящее место для разведчиков. Больше пришелся по душе нехитрой архитектуры просторный дом на краю города, на Красноказарменной, где прежде находилось общежитие слушателей Военной академии имени Фрунзе, а еще раньше помещались довоенные «хозяева» этого здания, студенты Энергетического института.

Вечером комиссар позвонил в штаб фронта.

— Собирается ли штаб переезжать ближе к Москве? — спросил он.

— Нет, — ответил дежурный. — Командующий генерал армии Жуков говорит, что мы непременно отобьем фашистские танки. Выстоим. А вам, однако, приказано перебраться в столицу.

И часть перебралась в Москву, в большие корпуса дома номер четырнадцать на Красноказарменной улице. Улица эта за Яузой, за Курским вокзалом, расположена близ Измайловского парка, раскинувшегося на восточной границе города, и группы часто маршировали туда по шоссе Энтузиастов, чтобы заняться в парке минно-подрывным делом, бросанием гранат, «снятием часовых» и прочей партизанской премудростью.

…Когда за старшим лейтенантом Клейменовым закрылась дверь, комиссар развернул свежий номер «Правды». Лист похрустывал, от него пахло типографской краской. Комиссар прочитал сводку, и внимание его привлек очерк «Таня». Как правило, комиссар не пропускал в газетах ничего посвященного разведчикам или партизанам, о которых так редко и скупо писали в военное время: «Отряд товарища С. напал на вражеский гарнизон в деревне Т…» И все в том же роде.

Но этот очерк сразу же захватил комиссара.

«…Палач уперся кованым башмаком в ящик, и ящик заскрипел по скользкому, утоптанному снегу. Верхний ящик свалился вниз и гулко стукнулся о землю. Толпа отшатнулась. Раздался и замер чей-то вопль, и эхо повторило его на опушке леса…»

Под статьей — подпись: «П. Лидов. Западный фронт, 26 января».

Таня? Любопытно, кто такая? Не из числа ли тех разведчиков, что пропали без вести? Комиссар задумался и… вздрогнул, вглядевшись в фотографию казненной героини. Обрывок толстой веревочной петли на изогнутой шее, исколотая штыками грудь, и в смерти прекрасное чисто-белое девичье лицо… Комиссар долго всматривался в это юное лицо, в запрокинутую гордую голову с коротко остриженными волосами, чувствуя, что видел, знал эту девушку…

Где, в каком селе гитлеровцы казнили ее?

В Петрищеве.

Петрищево… Это название мелькало в боевом отчете одной из групп, но какой? Комиссар раскрыл кожаный планшет, достал карту-пятикилометровку Подмосковья. «В Петрищеве, близ города Вереи…» — сказано у Лидова. Вот оно, Петрищево, на реке Тарусе, в трех километрах от пересечения Минской автострады с Верейским трактом. Кругом леса, место вполне партизанское. Верею и Петрищево Красная Армия освободила совсем недавно — 19 января.

Комиссар отпер сейф, вынул список ходивших в тыл врага групп с именами и фамилиями всех бойцов. В районе Петрищева действовала группа Бориса Крайнова и еще несколько групп, но ни в одной из них нет и не было девушки по имени Таня.

В дверь постучали. Борис Крайнов и его товарищи Клава Милорадова, Лида Булгина, Наташа Обуховская — все они были чем-то явно взволнованы.

Впереди всех — девятнадцатилетний Борис Крайнов. Командир группы. Голубоглазый ярославец со светлыми как лен волосами, волевым лицом и атлетической фигурой.

Крайнов увидел на столе у комиссара газету с фотографией казненной девушки, карту, списки и сразу все понял.

— Товарищ полковой комиссар! — сказал он взволнованно. — Никита Дорофеевич! Это наша Зоя, Зоя Космодемьянская! Вы же помните — тоненькая, смуглая, с мальчишеской прической!

— Конечно же Зоя! — горячо поддержала своего командира шустрая, тоненькая Клава Милорадова. — Ведь Зоя двадцать восьмого ноября пошла в Петрищево поджигать штаб фашистов. И исчезла, пропала… Это наша Зоя!

— Ну что же, проверим. Все проверим, — сказал комиссар. — А теперь заниматься… Что у вас сейчас?

— Топография.

— Итак, за дело! Помните — до следующего задания остаются считанные дни.

Комиссар разыскал отчеты Бориса Крайнева о выполнении заданий командования в тылу врага…

Полковой комиссар Дронов внимательно перечитал краткую характеристику Зои Космодемьянской, написанную Крайневым. О Зое командир отзывался вполне одобрительно, отмечая лишь некоторую горячность девушки, чересчур нетерпеливое стремление к большому делу.

…Это было почти три месяца тому назад. В те памятные дни с восьми утра до позднего вечера заседала комиссия ЦК ВЛКСМ по отбору добровольцев, направленных райкомами Москвы. В коридорах старого дома № 5 в Колпачном переулке гудела молодежь. С часу до двух принимали октябрьцев. Принимали по одному.

Зоя Космодемьянская пришла сюда с путевкой Октябрьского райкома ВЛКСМ города Москвы.

Уже спустя несколько минут после того, как вошла Зоя, комиссия решила не брать ее в армию. Во-первых, отдавалось предпочтение ребятам, считалось, что парней должно быть по крайней мере втрое больше; во-вторых, уж если и брать девушку, то хорошего стрелка, спортсменку и, конечно, постарше, покрепче, с большим жизненным опытом.

Вопросы Зое задавали обычные: здорова ли, знает ли немецкий язык, разбирается ли в топографии, может ли ориентироваться в лесу по звездам.

— Когда вступила в комсомол?

— В октябре тридцать восьмого.

— Какой общественной работой занималась?

— Была вожатой пионерского отряда пятого класса, групоргом, с девятого класса — член комитета ВЛКСМ школы, выступала на собраниях комсомольского актива школ Москвы.

— Военную подготовку проходила?

— Стреляла из малокалиберки…

— А с парашютом с самолета прыгать не испугаешься? Вот поедем сейчас в Тушино — прыгнешь?

— Прыгну! — ответила Зоя.

И все же она получила деликатный, но твердый отказ.

— Хорошо, идите домой! Когда понадобится — вызовем.

Чересчур молода, малоопытна, прямо со школьной скамьи.

Большинство ребят и девушек, выслушав такую резолюцию, отлично понимали, что им не быть партизанами. Однако они не уходили домой, а, сидя подолгу в коридоре горкома, каждого добровольца, выходившего из кабинета, нетерпеливо спрашивали:

— А тебе что сказали?

Одни темнили, привыкали к конспирации:

— Сами узнаете. Не велено говорить.

Самые простодушные признавались:

— Велено явиться завтра на Чистые пруды, к кинотеатру «Колизей». Оттуда повезут в часть. Куда — не сказали.

Зоя не ушла домой. Решила добиться своего. Около полуночи, когда комиссия закончила работу, члены ее вышли в опустевший прокуренный коридор и увидели одинокую девичью фигурку в коричневом пальтишке. Это была Зоя. Ей сказали «нет», но она не хотела, не могла примириться с этим «нет», когда речь шла о ее праве и обязанности защищать Родину, и прождала в коридоре целых десять часов, провожая уже зачисленных добровольцев завистливыми взглядами.

— Товарищи! — сказала она, вскочив с места.

Члены комиссии переглянулись. И в эту секунду судьба ученицы одной из школ Октябрьского района города Москвы была решена.

— Хорошо. Завтра ровно в пять вечера придешь на Чистые пруды, к кинотеатру «Колизей».

Назавтра Зоя была в Кунцеве. Сразу после ужина принялись изучать отечественное и немецкое оружие. Все получили личное оружие. Зое достался самовзводный наган № 12719 Тульского оружейного завода, выпуска 1935 года.

Наган ей вручил командир части, майор, нерусского вида, говоривший по-русски с заметным акцентом. И звали его Артуром Карловичем Спрогисом.

Командир в/ч 9903 майор Спрогис и комиссар Дронов часто приходили то вместе, то по отдельности к новичкам, чтобы поприсутствовать на занятиях, показать, как можно быстро собрать и разобрать парабеллум или «шмайссер», как поставить на боевой взвод мину-противопехотку, как снять часового. Скоро, очень скоро эти юноши и девушки отправятся в тыл и лицом к лицу столкнутся с врагом, и прежде всего с охранниками «нового порядка» — эсэсовцами, командиров которых готовили к этой войне по шесть лет в «блюторденсбургах» — в гиммлеровских замках ордена крови.

— Помните, ребята, — говорил комсомольцам командир, — сила разведчиков и партизан не в числе, а в умении, в крепости духа!..

Надо было уходить на задание. Гитлеровская операция «Тайфун» была в самом разгаре.

Вместе с группой подрывников-партизан под командованием Михаила Николаевича Соколова — все в группе звали немолодого командира, пришедшего в часть от станка, с московского завода «Подъемник», дядей Мишей — Зою направили под Волоколамск. Михаил Николаевич был членом партии с 1932 года. В комсомольской части тридцатичетырехлетний Соколов казался стариком. У него был совсем не военный, а сугубо штатский вид, но ведь именно такие люди, как он, цвет рабочего класса Москвы, должны были сыграть основную роль в резервных армиях, народном ополчении, коммунистических батальонах, защищавших столицу.

…Полковой комиссар несколько раз перечитал отчет командира группы Соколова.

Двумя днями раньше на задание ушла группа Константина Пахомова. Было это близ станции Горюны, недалеко от прогремевшего впоследствии на весь мир разъезда Дубосеково.

В группе Михаила Соколова было двенадцать разведчиков-подрывников. Командир части определил район действий — район Волоколамска. Задача: заминировать большак Ряховское — Княжьи Горы. На шоссе не высунешься — значит, надо ударить по проселочным дорогам, по большакам.

Провожал капитан. О переходе линии фронта он договаривался с разведчиками одного из полков панфиловской дивизии. Разведчики-панфиловцы и провожали Зою и всю группу Соколова в тыл врага.

Как на грех, днем выпала ранняя пороша. Чтобы не наследить, сначала шли вдоль железнодорожного полотна, потом свернули в довольно глубокий овраг.

Зоя как-то и не заметила, что панфиловцы ушли назад. Соколов послал ее вперед, в головной дозор, вместе с бойцом Большаковым. Ночью не раз меняли головной дозор. Уже рассвело, когда столкнулись на околице какой-то деревни с вооруженными людьми в темно-синих шинелях.

— Пароль! — крикнул, падая в снег, кто-то из соколовцев.

— «Львов»! Отзыв!

— «Лопата»! — с облегчением ответили соколовцы.

Незнакомцы оказались партизанами-добровольцами из московской милиции. Совсем свои! Партизаны, да еще москвичи!.. В деревне, занятой партизанами-милиционерами, отдохнули, обогрелись, напились горячего чая из тульского самовара.

Весь день Соколов минировал проселки со следами протекторов немецких машин. Девчата ходили в разведку, сигналили, когда на дороге обозначался перерыв в почти непрерывном движении. Зое все это казалось не слишком опасным занятием.

Бесконечно долго тянулась эта первая боевая неделя — с 5 по 12 ноября.

Над всей округой стоял натужный стон танковых и автомобильных моторов. Собственными глазами увидела Зоя, какая моторизованная махина перла на Москву.

Группы Соколова и Пахомова разошлись в разные стороны. С Константином Пахомовым ушла первая подруга Зои по части — Женя Полтавская, студентка Московского художественно-промышленного училища. Прощаясь с девчатами, Женя сказала:

— Ну, девушки, выполним задание как герои, а коль придется умереть, так и умрем как герои!

Зоя так и не узнала, как погибла Женя и ее товарищи по группе. Это случилось пятого ноября, в Волоколамске..

Каждая пуля, каждая шашка тола Зои и ее товарищей ослабляли напор врага, подрывали силы «Тайфуна», надвигавшегося на Москву. Расстрелянные на пути к фронту резервы врага, не доставленные вовремя боеприпасы, ценные разведданные — все это было неоценимой помощью нашему Западному фронту в те критические для Москвы и для всего человечества дни великого Московского сражения.

Зоя Космодемьянская и Клава Милорадова выполнили свое задание — разбросали стальные колючки на Волоколамском шоссе, заминировали минами нажимного действия большак Ряховское — Княжьи Горы. Ночью, прячась в облетевшем лесу, они слышали, как рвались их мины под немецкими машинами, бронетранспортерами и танками, может быть, принадлежавшими тем самым спешившим на фронт частям врага, которые через десять дней атаковали у разъезда Дубосеково горстку героев — двадцать восемь панфиловских богатырей.

Большое, по понятиям партизан-разведчиков, сделала Зоя дело, когда группа Соколова возвращалась из тыла врага из-под Волоколамска. Дошла до места перехода линии фронта, до речки, а там оказались немцы. Кругом машины, танки, орудия, патрули. Голгочут по-своему. Почти всю ночь искали брод и не могли найти. То и дело приходилось падать в мерзлую грязь — поминутно вспыхивали осветительные и сигнальные ракеты, немцы палили в белый свет. Рядом оказалась несожженная деревня. И тогда Зоя подошла к командиру и тихо сказала:

— Товарищ командир, позвольте мне сходить в деревню, попробую привести проводника.

Соколов заколебался, с сомнением оглядел в темноте Зою.

— Там фрицы. И ты не знаешь этой деревни.

— Дядя Миша! Прошу вас, — все так же тихо, но настойчиво произнесла Зоя, — пустите меня. Погибну, так одна, а проводника приведу — все останемся живы.

И столько было в словах Зои спокойной уверенности, что командир разрешил ей пойти в занятую врагом деревню. И Зоя привела проводника и тем спасла всю группу.

Соколов уже не верил, что она вернется. Вся группа ждала в напряжении — придет, не придет? И вдруг — приглушенный оклик разведчика, выставленного часовым.

— Кто идет?

И Зоин еле слышный голос:

— Свои…

Она привела старика, и старик в одночасье перевел разведчиков вброд через речку. И вода — ноябрьская вода — уже не казалась ребятам такой холодной…

В этом боевом эпизоде — вся Зоя. Ради товарищей она готова была, не задумываясь, пожертвовать собой.

В ночь на 12 ноября Зоя и ее товарищи вернулись на Большую землю и начали праздник возвращения с жаркой русской бани на станции Завидово.

Все были довольны боевыми успехами, кроме Зои. Она не понимала, что первое задание было испытательным, пристрелочным. И с тревогой думала о друзьях в группе Пахомова. Куда же девались они? Почему не вышли из тыла врага? Что с Женей Полтавской?..

Обратно линию фронта перешли на участке танковой бригады Катукова, еще не зная, разумеется, что катуковцы первые ворвутся в Волоколамск и снимут опушенные инеем тела разведчиков с виселицы у края Солдатской площади.

Перед вторым заданием Зоя и ее друзья дней десять напряженно занимались боевой подготовкой — глубже изучали минно-подрывное дело, оружие, партизанскую тактику.

Свое последнее письмо матери Зоя написала 17 ноября. Она справлялась о здоровье мамы и обещала навестить ее после выполнения боевого задания. Зоя указала обратный адрес: «ДАЗН (Действующая армия, Западное направление), полевая почта 736».

На второе задание она выехала с группой Крайнова.

Фронт в районе Вереи пролегал в ноябре по заснеженному берегу полузамерзшей речки Нары. Даже дачники не все помнили название этой речки, а десятилетия спустя реку эту знали все военные историки мира.

Москвичам казалось странным и диким, что совсем недавно, всего полгода назад, в то последнее предвоенное лето, здесь селились веселые дачники. Немало приезжало сюда рыболовов — река Нара славилась подустом. Приедешь, бывало, на 6-м, 8-м или 13-м трамвае к Белорусскому вокзалу. Сезонная касса открывалась в восемь утра — за полчаса до отхода первого поезда. В третьем зале быстро выстраивалась, ощетинившись бамбуковыми удочками, длинная очередь. Самые заядлые рыбаки еще с вечера, в канун выходного, выезжали за город, чтобы прихватить и вечернюю и утреннюю зорьку. Наконец-то открылась касса! Готовь тридцать пять копеек за билет!..

Клава Милорадова не удила рыбу. Молоденькая учительница просто жила тогда по этой дороге под Москвой.

Вот уже мелькают за окном вагона подмосковные станции и платформы Белорусской линии Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги с милыми сердцу москвича названиями: Фили, Кунцево, Немчиновка, Одинцово, Перхушково…

В Кунцеве запомнился старинный дом-усадьба князей Нарышкиных, занятый коммунистическим батальоном Куйбышевского района столицы, белые мраморные статуи в парке и темные фигуры ополченцев, стрельбище в заброшенных каменоломнях Татарской горы, с которой открывался вид на Москву.

Места исторические, дорогие русскому сердцу места! Взять, к примеру, Перхушково. Здесь, в старинном усадебном доме, часто бывал Герцен, здесь, на перекладной станции, прощался с друзьями Гоголь.

А теперь, в ноябре сорок первого, в Перхушкове стоит штаб Западного фронта. По железной дороге это всего 31 километр от столицы. А войсковая часть 9903 разместилась на 11-м километре — в Кунцеве, всего в двадцати минутах езды от Белорусского вокзала.

…В то лето подмосковные дачники не дождались грибов. И рыболовы свернули свои удочки, сменили их на винтовки и автоматы. А воевать многим пришлось в Подмосковье.

Группы Бориса Крайнова и Павла Проворова, покинув Кунцево, выехали на двух открытых грузовиках-полуторках на запад, к линии фронта. Впереди — машина с группой Крайнова, позади — группа Проворова. Грузовики — самые обыкновенные, «ГАЗ» образца 1932 года, мотор мощностью 42 лошадиные силы, скорость до семидесяти километров в час. Машины прочные, выносливые.

По Можайскому шоссе, взрывая наледь, катили к фронту грохочущие танки «Т-34». В пехотных колоннах тут и там белели новехонькие маскхалаты, хотя снега было еще совсем мало. Платформа Здравница, станция и поселок Жаворонки — густой сосновый бор и сквозные березовые рощи, знаменитые карасями пруды. Давно ли кое-кто из москвичей-разведчиков приезжал сюда к пионерлагерь. Печален вид заброшенного, заколоченного пионерского лагеря! Пусто на линейке, не развевается на мачте флаг, не слышно смеха и гомона. В октябре из Жаворонков уходили на боевое задание, сдав в части все документы и личные бумаги, группы молодых парней и девушек, ставших на защиту Родины по призыву ЦК комсомола…

Поют комсомольцы — поют любимую песню своей части:

Противотанковые ежи и надолбы, рвы и эскарпы, Яилагбаумы контрольно-пропускных пунктов. Свирепеет студеный ветер, немеют уши и щеки. Разведчики зябко ежатся.

Скоро и Голицыно — 44-й километр, час езды от Кунцева. Сюда покупали билет 5-й зоны, здесь кончалась электричка. Тут был грибной рай — белые, подосиновики, рыжики в тенистых живописнейших перелесках. А теперь — ежи и футбольное поле. Надолбы и теннисные корты. Танки на волейбольных площадках… В эти места, в подмосковную усадьбу князей Голицыных, приезжал юный Саша Пушкин. Старая княгиня, хозяйка усадьбы, потом стала прототипом старухи графини в «Пиковой даме». Это место всегда было дорого Пушкину — близ церкви села Большие Вяземы похоронен его маленький брат Николай. И совсем неподалеку, в деревне Захарово, было имение бабушки поэта, старенькой Ганнибал.

Мало кому известно, что правнук Пушкина был добровольцем второй Отечественной войны в истории России, рядовым бойцом партизанского отряда, действовавшего там же, где Зоя и Вера. Когда началась война, он вступил в партию коммунистов, сражался вместе с партизанами под Наро-Фоминском. После выполнения задания в тылу врага москвич Григорий Григорьевич Пушкин был назначен командиром партизанского отряда в Волоколамском районе.

(Дед Григория Григорьевича Александр Александрович был старшим сыном поэта и прославился как участник русско-турецкой войны и освобождения Болгарии, дослужившись до генеральского чина в кавалерии. Его сын Григорий Александрович, отец Григория Григорьевича, участвовал в первой мировой и гражданской войнах, а после демобилизации в 1921 году работай в отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Григорий Григорьевич перед Великой Отечественной войной работал в МВД, оттуда добровольно ушел в партизаны. Затем воевал на фронте в звании старшины артиллерийской батареи, демобилизовался в звании гвардии лейтенанта. Кавалер ордена Отечественной войны I степени и других боевых наград. После войны долго работал в типографии издательства «Правда». Ныне пенсионер. (Здесь и далее — примечания автора.)

Дорожный указатель (мало их было в то время, да и те, что были, — поснимали, чтобы немцев и шпионов сбить с толку) тычет деревянным пальцем в сторону села Большие Вяземы — село старинное, спокон века славится плетением корзин и садовой мебели. Из села идет дорога во Введенское, где находилась усадьба князя Пожарского, имя которого приобрело в 41-м набатную звонкость. Большие Вяземы были когда-то вотчиной Бориса Годунова. Лет через сто после смерти Бориса Петр I подарил село своему воспитателю князю Голицыну. После Бородинского боя здесь, по этой дороге, шла на Москву «великая армия» Наполеона. Шла вперед, а потом погнала ее назад русская армия Кутузова. Так и теперь будет, не может не быть.

Ветер треплет на заборе изодранную афишу: «КИНОФИЛЬМ «СВИНАРКА И ПАСТУХ»». Невольно вспомнишь: течет тут речка Вяземка, а у запруды, около мельницы, отменные ловятся плотвички, голавли и окуни. И от этих воспоминаний щемило сердце у москвичей в те дни под Москвой.

Автор этой песни неизвестен, музыку сочинил усач Миша Гаврик, лихой разведчик, завзятый песенник и баянист. Осенью сорок первого эта песня стала боевым маршем в/ч 9903.

Все гуще серошинельный поток. Небо хмурится, и нет над шоссе и железной дорогой ни «мессеров», ни «юнкерсов». Подтягивает резервы 5-я армия. Навстречу нашей 5-й ломится 4-я армия генерал-фельдмаршала фон Клюге. Есть ли у этой армии резервы, способные поддержать ее рывок к Москве? Вот главное, что должны выяснить, выйдя в район Вереи, группы Крайнева и Проворова. От этого в известной мере зависит успех контрнаступления, подготавливаемого Ставкой Верховного Главнокомандования. От этого зависит и оборона 5-й и 33-й армий — западного заслона столицы, ее боевого щита на Наре.

Крайнов и Проворов, конечно, не знали, что еще 12 ноября в Орше состоялось совещание штаба группы армий «Центр». Начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта генерал-полковник Франц Гальдер, собрав в своем поезде начальников штабов армий группы армий «Митте», объявил приказ фюрера; немедленно начать решающее наступление на Москву, бросив в бой все резервы.

Гитлер считал, что с Советским Союзом покончено. Двенадцатого ноября, торжествуя победу, он заявил: «Для нашей партии большое облегчение, что миф о рае для рабочих на Востоке ныне развеян».

Подавляя робкие протесты и сомнения некоторых начальников штабов, Гальдер, только что прибывший из Ставки фюрера в «Волчьем логове», изложил план Гитлера: сосредоточив танковые дивизии Гудериана, Гота и Гепнера на флангах, взять столицу Советов в кольцо, отрезав ее от спешивших на выручку Москве сибирских и дальневосточных дивизий. И 15 ноября войска группы армий «Центр», подчиняясь воле фюрера, ринулись в решающее наступление по плану операции «Тайфун».

«Еще одно последнее усилие, — бодро уверял Гитлер генерал-полковника Альфреда Йодля и других своих ближайших помощников, — и мы отпразднуем победу!»

Как только прояснилось небо, налетели пикировщики-юнкерсы. С воем сирен пикировали они на автоколонны и конные обозы, забившие Можайское шоссе. Они снижались так, что были ясно видны не только черные кресты в желтых обводах на крыльях и косые свастики на хвостах, но и головы летчиков в плексигласовом фонаре.

Немцы бомбили так долго и упорно, что разведчикам пришлось вернуться в Малые Вяземы и заночевать там.

Деревня как деревня, поболее двухсот домов в нескольких сотнях метров от села Большие Вяземы. Вокруг — густое разнолесье.

Ноябрьские сумерки окутали деревню плотной тьмой. Вражеские самолеты улетели, но ни в одной избе не теплился огонек — здесь свято соблюдали светомаскировку.

— Как называется эта деревня? — сонным голосом переспросила, укладываясь спать в незнакомом доме, Зоя Космодемьянская.

— Малые Вяземы, — зевая, ответила Клава.

…Через десятки лет узнает Клавдия Милорадова, что на доме, в котором заночевали разведчики, появится мемориальная доска, а перед Большевяземской школой установят бюст Зои.

На стене тикали ходики. Считанные часы оставались у разведчиков на Большой земле. В ту последнюю ночь перед переходом линии фронта Зоя, Клава, Вера спали безмятежным сном.

Крайнов и Проворов спали плохо. Мешало волнение: им обязательно надо было выйти в район Вереи в строго определенный день…

Ранним утром, наскоро позавтракав, снова поехали на запад, на этот раз проселочными дорогами. Было пасмурно, дул сильный ветер, нещадно сек лица снег, и все сели или легли в кузове, опустили подшлемники и уши меховых шапок.

По общему мнению, пушистые подшлемники из коричневой шерсти очень шли девчатам. Парни были в новеньких суконных ушанках и красноармейских ворсистых шинелях, надетых поверх стеганых телогреек. Девчата были тоже в телогрейках, и только Зоя Космодемьянская и Клава Милорадова оставались в своих домашних пальтишках, «семисезонках», чтобы ходить в штатском в тылу врага. Все, кроме Зои, были обуты в новехонькие зеленоватые валенки с негнущимися голенищами. Интенданты части уверяли, что валенки эти водонепроницаемые, настоящие мокроступы, но Зоя не пожелала расстаться с кирзовыми сапогами, в которых ходила на первое задание под Волоколамском. По неопытности она подобрала сапоги по ноге, а надо было брать на два размера больше, чтобы ноги не мерзли в мороз.

Зоя… Ничем особым она не отличалась. Из тихих, правда, и в то же время — гордая, напряженно сосредоточенная.

Да, пальто… Оно у Зои было простенькое, коричневое с меховым воротником, пальто старшеклассницы. А у Клавы «кукушечье», черная нитка с бежевой. Наташа Обуховская выделялась тем, что носила черный кожаный летный шлем поверх серого подшлемника. Вере Волошиной, голубоглазой сибирячке, попалась шинель с голубыми, под цвет глаз, авиационными петлицами. Впрочем, к голубым петлицам Вера была неравнодушна — сама в аэроклубе училась. Парням выдали на складе брезентовые поясные ремни, девушкам — из коричневой кожи, солдатские с простыми пряжками. У парней были армейские трехпалые рукавицы, у девушек — неуставные черно-белые варежки на кроличьем меху. Зоя надевала их поверх зеленых маминых варежек.

Думая потом о Зое, ее подруга Клава Милорадова часто вспоминала такую пустячную, казалось бы, подробность, связанную с ее выездом на последнее задание из Кунцева. Зоя взяла да залезла в кузов чужой машины, которая везла к фронту группу старшины Ивана Бажукова.

— Зоя! Сюда! К своим прыгай! — закричали девчата из группы Крайнова.

А ведь Зоя могла уехать с Бажуковым. И тогда она бы никогда не оказалась близ Петрищева. И вообще при формировании групп командирами части она могла попасть в совершенно другую группу.

Тогда еще Клава Милорадова не знала, что Бажуков отличится и под Москвой, и под Могилевом и улетит с одной из первых групп в Латвию, чтобы помочь ее освобождению. Слава об отряде Бажукова, парня из тайги, из республики Коми, прогремит по лесам Югоса, но каратели возьмут его отряд в мешок под Даудзескасом, и после многочасового боя 16 апреля 1944 года Ваню Бажукова, сраженного десятками вражеских пуль, укроет латвийская земля.

Перед смертью он успеет крикнуть:

— Держись, Елочка!

Елочкой он называл свою восемнадцатилетнюю радистку — Лидию Еглит, потому что «еглит» полатышски значит «елочка». У Елочки были перебиты очередью обе ноги, но она еще отстреливалась, а потом, когда на нее навалились каратели, она выдернула чеку из осколочной гранаты, и осколки, жарко брызнув, пробили ее сердце и корпус рации.

Быть может, такая судьба ждала Зою, если бы она попала к Бажукову… может быть, она попала бы в число уцелевших и сегодня встречалась бы со своими однополчанами. Неисповедимы судьбы разведчиков.

..Вот и Кубинка. Дальше Дорохове, поселок, названный так в честь героя — генерала первой Отечественной. Но Дорохово занято гитлеровцами. Грузовик с разведчиками обгоняет отряд лыжников с лыжами на плече, батальон народного ополчения, и многие из разведчиков ищут глазами среди устало бредущих ополченцев отцов, родственников, знакомых. Впереди уже явственно слышится глухой гром канонады: немцы, с конца октября стоявшие на Наре, ждали мороза, который сковал бы осеннюю грязь и открыл дорогу «на Москау» боевой технике вермахта. Кажется, началось…

После Волоколамского Можайское направление было, пожалуй, важнейшим. Это направление прикрывала заново сформированная 5-я армия под командованием генерал-майора Говорова. Несмотря на резкое ухудшение обстановки под столицей, боевой дух бойцов был высок. Как писал 13 октября в «Правде» Петр Лидов, враг, совершив прорыв, «рассчитывал этим деморализовать советские войска, сломить волю к сопротивлению. Это ему не удалось. Несмотря на большие потери, наши части дерутся стойко, проявляя величайшую выдержку и хладнокровие… бойцы и командиры исполнены решимости умереть, но не пропустить врага».

Вполне возможно, что Зоя читала корреспонденции Лидова, читала и не догадывалась, какую роль он сыграет в ее судьбе.

…Грузовики, свернув с шоссе влево, побежали по лесной грунтовой дороге. И тут было видно, что Красная Армия занимает глубоко эшелонированную оборону на подступах к столице. Гудел на ветру мрачный бор. Косые лучи закатного солнца еще теплились на соснах. Тянуло дымком костров и запахом полевых кухонь, таким вкусным, что у проголодавшихся разведчиков слюнки потекли.

Наро-Фоминский тракт был забит орудиями, танками, машинами. Выбоины, промоины, колдобины. Растрясло ребят, развеселило. Снова запели. Промелькнули горбатые силуэты дивизиона зачехленных «катюш», таинственных и грозных.

— «Катюши»! «Катюши»! — заговорили разведчики, глядя вслед «богиням войны».

Первые реактивные минометы были установлены на шасси новеньких трехосных четырехтонных автомашин «ЗИС-6», машин повышенной проходимости. «Катюши» выехали утром из ворот московского завода «Компрессор», коллектив которого недавно освоил производство реактивных установок БМ-13.

Кое у кого в маршевых колоннах можно было увидеть новенькие автоматы ППШ из первых партий, выпущенных московскими заводами. Завод «Спортинвентарь» и тот перешел на выпуск этих великолепных пистолетов-пулеметов, которых так не хватало на фронте даже у разведчиков. В ноябре Москва дала всего четыреста ППШ, но выпуск этого оружия стремительно увеличивался.

В какой-то деревне капитан, представитель части 9903, передал обе группы разведке 322-го стрелкового полка 32-й сибирской стрелковой дивизии, в составе 5-й армии защищавшей западные ворота столицы.

Из первой машины прыгнули на замерзшую дорожную грязь девушки Крайнова: Аля Воронина, Лида Булгина, Наташа Самойлович и Клава Лебедева. Из второго грузовика легко выбралась Вера Волошина, двадцатидвухлетняя красавица сибирячка из Кемерова. За него высыпали ее боевые подруги из группы Проворова: Клава Милорадова, Наташа Обуховская и Зоя Космодемьянская. Все девчата сгрудились вокруг высокой статной Веры.

— Отряд у нас московско-ярославский, — говорила Вера, комсорг группы, подругам, сияя возбужденной улыбкой. — Все ребята — ярославцы, почти все девчата — москвички!..

Вообще-то говоря, все ребята войсковой части 9903 дружно считали себя москвичами, поскольку часть формировалась в Москве и под Москвой для обороны столицы.

Всего в обеих группах было двадцать разведчиков, двенадцать молодых парней и восемь девушек, все комсомольцы, все добровольцы, отобранные комитетами комсомола Москвы, Ярославля, Суздаля, Ростова-Великого. Пусть вида совсем не богатырского были эти безусые юнцы и девчата в шапках-ушанках, топорщащихся шинелях из грубого армейского сукна и казенных валенках, зато почти все они, сильные духом, готовые на смерть, были настоящими героями.

Они делились на «старичков» и «новичков»: «старички» — это те, кто уже ходил на задание в тыл врага, «новичкам» же еще только предстояло принять боевое крещение во вражеском тылу, «понюхать пороху».

Крайнов, Проворов и сопровождавшие обе группы командиры ушли в штаб, чтобы обстоятельно потолковать с картой в руках с полковыми разведчиками, выяснить у них во всех подробностях обстановку на участке фронта, обороняемом 32-й дивизией, узнать все, что знала полковая и дивизионная разведка о противнике на том берегу Нары, в районе Вереи, Грибцова, Крюкова, Петрищева.

Крайнов и Проворов вернулись минут через пятнадцать, придирчиво оглядели своих подчиненных. Все парни с винтовками-трехлинейками, только у двоих ребят — полуавтоматы-десятизарядки СВТ да у командиров-автоматы ППД. У девушек — наганы в кобурах. И у каждого бойца — по пять осколочных «фенек» (гранат Ф-1) и по одной РГД. И по три бутылки с горючей смесью № 3.

Комсомольцы сложили на присыпанную снежной крупой землю темно-зеленые вещевые мешки, до отказа надбитые похожими на школьные пеналы противопехотными минами, желтыми шашками тола, термитными шариками и продуктами.

Ребята закурили — кто махорку, а кто и московские папиросы, присели на завалинке. Из девушек никто не курил. Они слушали Веру, которая объясняла, как пользоваться бутылками с горючей смесью № 3, выданными в Кунцеве перед отправкой.

— Нет, Зоя, эти бутылки не такие опасные для нас, как бутылка с жидкостью КС. Те сами воспламеняются, как только разобьешь бутылку, а эти надо поджигать перед броском. Видите, девчата, тут на бутылке такие большие спички привязаны? Зажги теркой и бросай! Точь-в-точь как обычную бутылку с бензином…

Где-то не так уж далеко, за околицей, слитно так-такали в сгущавшейся тьме станкачи, рвались сериями мины немецких батальонных и полковых минометов. Шла артиллерийская дуэль.

— Пора в путь, — сказал Крайнов.

Пятеро полковых разведчиков повели сдвоенный разведотряд за околицу. Отряд шел гуськом, растянувшись по исхоженному прифронтовому проселку. Кругом темно, только впереди пульсирует поднебесье в тусклых сполохах ракет. Последний привал объявили в деревне Обухове.

— Это твое родовое поместье? — пошутил Крайнов, обращаясь к студентке Наташе Обуховской. — Невелика деревенька!

На какой-то избе висел почтовый ящик. Может, еще не поздно послать отсюда, из этой деревни, письмо родным — быть может, последнее письмо?

Писем на полевую станцию 736, почтовый ящик 14 приходило много, не меньше, чем в любую другую часть, но отвечали на эти письма редко — адресаты находились в тылу врага.

В брошенной жителями, почти начисто спаленной деревне разведчики штаба фронта заняли чуть ли не единственную уцелевшую избу без крыши, с выбитыми окошками, кое-как заткнутыми тряпьем, сеном и соломой. Вот уже пять месяцев катит с запада на восток, по полям и лесам, огненный вал чужеземного нашествия, всюду оставляя за собой пепел и горе, смерть и бездомность.

Полковые разведчики — все как на подбор крепкие, рослые парни; кадровики — дальневосточники и сибиряки — притащили горячий обед в закоптелых котелках. Стоя, сидя на застеленном трухлявой соломой грязном полу, гости торопливо ели густую, наваристую красноармейскую похлебку из картофеля с мясом. Их было двадцать в избе, и им было тесно, как патронам в автоматном диске. Это был их последний обед и ужин на большой земле. Для некоторых — последняя вечеря. И, стоя в дверях, разведчики-кадровики из 32-й стрелковой дивизии молча дивились на увешанных гранатами юнцов и девчат, собиравшихся пойти туда, за Нару, в тыл к немцу. Уж они-то, полковые разведчики, узнали за те дни и ночи, что стоит фронт вдоль Нары и Нарских прудов, почем фунт лиха в этом самом немецком тылу! Войсковой разведчик — он действует наскоком, по-суворовски, быстротой и натиском — сунется в пекло, как на верхнюю полку в парилке, и обратно. А эти, как видно по вещмешкам одним, уходят в тыл врага надолго.

Крайнов и Проворов подробно поговорили с фронтовиками. Сибиряки-разведчики рассказали, что Нару немцы форсировали числа 23 октября. Тогда же они взяли Наро-Фоминск на шоссе Рославль — Москва, захватили несколько плацдармов на восточном берегу реки Нары. Среди полковых разведчиков один выделялся курносым носом в веснушках, низеньким ростом и веселостью характера. Отрекомендовался он так:

— Рядовой сибиряк Миша Поспелков — гроза немецких оккупантов! Глаза и уши легендарной Тридцать второй! Разведчик автомотобронепехмехбата!

Разведчик Поспелков был ярым патриотом своей сибирской дивизии, прибывшей с берега Тихого океана, из Владивостока. С гордостью рассказал он гостям о том, как 32-я стрелковая, которой командовал полковник Полосухин, героически оборонялась в составе трех стрелковых полков и двух танковых бригад, имевших на вооружении танки Т-34 и КВ-2, на славном Бородинском поле, где когда-то пиррову победу одержал Наполеон.

В боях за Бородино 32-я стрелковая дивизия изрядно потрепала знаменитую 2-ю моторизованную дивизию СС «Дас Рейх». Достойно дрались сибиряки и дальневосточники.

Один из полков дивизии СС «Дас Рейх» был разгромлен наголову. Его остатки Гиммлер поделил между полками «Фюрер» и «Дойчланд». Дивизия Полосухина бросила в бой свои «катюши», свои КБ и Т-34. Но на дивизию бешено наседали эсэсовцы из дивизии СС «Дас Рейх», части 10-й танковой дивизии. Немцы шли на доты через минные поля, через колючую проволоку. Они несли огромные потери, выбыл из строя тяжело раненный командир дивизии «Дас Рейх» СС-группенфюрер Гауссер, но атаки продолжались одна за другой. Особенно страшны были сибиряки и дальневосточники в рукопашной. Штыком, прикладом, лопатой крушили они врага на холмах Бородина. Их батареи немцам удалось взять лишь с тылу. Из последних сил отбивались бойцы Полосухина, отступая к Москве-реке. И все-таки немцы ломились вперед, на Москву. В СС и вермахте знали: дивизия СС «Дас Рейх» и 10-я панцирная дивизия поклялись первыми вступись на Красную площадь.

Нашим войскам пришлось оставить Бородино. Однако в кровопролитных боях им удалось задержать 4-ю армию генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге на несколько суток. Только 16 октября истерзанная в неравном бою дивизия Полосухина стала отходить, яростно огрызаясь, к Можайску. А когда немцы, после жестокой бомбежки, захватили 18 октября Можайск, 32-я дивизия заняла оборону на левом фланге нашей 5-й армии.

— Вот гляньте-ка, — сказал Миша Поспелков, доставая из кармана потрепанный блокнот, какую надпись я прочитал на одном из старых бородинских памятников..

И разведчик 322-го полка 32-й стрелковой дивизии, которой по велению военной судьбы пришлось сражаться на священном Бородинском поле, прочел вслух торжественные и гордые строки:

И комсомольцы-добровольцы, готовые на смерть и на подвиг, слушали эти гордые слова, произнесенные участником второго Бородинского сражения, вряд ли думая о том, что пройдут годы — и по их следам в этих местах будут ходить ребята с красными галстуками и юные комсомольцы — наследники их бессмертной доблести.

(Так случилось, что через много лет после войны, лет через двадцать с лишним, выступила по телевидению с воспоминаниями об этом походе через фронт бывшая разведчица Клавдия Милорадова, и в далекой Тюмени увидел ее на экране телевизора немолодой уже Михаил Георгиевич Поспелков, инвалид Отечественной войны 1-й группы. Сразу вспомнилась бывшему солдату та встреча в прифронтовой деревне Обухове. В тот же вечер сел он писать взволнованное письмо Клавдии Милорадовой, адресуя его Центральному телевидению в Москве. Вот уже несколько лет переписываются эти бывшие разведчики. Им есть что вспомнить. А командир славной 32-й дивизии полковник Полосухин, герой Бородина, был убит в боях за город Можайск. Там, в городском саду, установлен ему памятник.)

После обеда Борис Крайнев объявил:

— Мы с Проворовым решили так: через фронт пойдем вместе. Обеими группами буду командовать я. Павел Проворов — мой заместитель.

Девятнадцатилетнего командира слушали в полном молчании. Крайнов коротко рассказал, какое задание поставило командование перед двумя группами. Когда Крайнов умолк, стало слышно, как потрескивают в русской печи разгоревшиеся дрова. Багровые отсветы блуждали по напряженным лицам. Вера Волошина, Леша Голубев, Зоя Космодемьянская, Клава Милорадова, Павел Проворов… Двадцать комсомольцев, в то ноябрьское утро оставившие полковому комиссару Дронову свои комсомольские билеты.

— Пока отдыхайте! — помолчав, проговорил Крайнов. — Через кордон двинемся глубокой ночью — это самое лучшее время для перехода линии фронта. Но помните: на первом задании было легче — немец пер по дорогам, а мы просачивались лесом. Здесь будет трудней: вот уж полмесяца, как он окопался на Наре. Неизвестно, есть ли у немца вторая линия обороны. Нам неизвестна глубина его обороны. Мы должны быть готовы ко всему. Не думаю, чтобы местной войсковой разведке удалось засечь все дзоты, секреты, ряды колючей проволоки, минные поля. На любой дороге за фронтом мы можем напороться на патрульные танки и бронемашины.

Все смотрят на него затаив дыхание — Зоя, Клава, Вера, ребята… Борис Крайнов молод, окончил физкультурный техникум, преподавал в школе, работал секретарем Ярославского горкома ВЛКСМ. Борис и с виду молодец, кряжист, плечист, светловолосой, голубоглазой ярославской породы. Весь он светится отвагой и мужеством. Видать, недаром вышел он у разведчиков в командиры. Одно дело — командовать в войсках, где над тобой полно начальства, другое дело — руководить отдельным отрядом или группой в тылу врага, где нет над тобой никого, где власть твоя нераздельна и неограниченна, где тобой, единоначальником, управляют только твой ум и опыт, твоя совесть и твой идейный компас.

Как на грех, погода стала улучшаться. Поднявшийся ветер расчистил небо. Льдисто замерцали звезды. Приморозило.

Крайнов вышел с Проворовым на крыльцо. Куря в кулак, тихо пропел из популярной в части песни:

И, чертыхнувшись, проговорил с досадой:

— Вот тебе и «ночка темная»! И снег будет скрипеть под ногами. Хуже всего, что фронтовики считают ледок на Наре совсем еще ненадежным — придется перебираться через реку по кладкам. А кладки те, мостки, пристреляны.

— Рискнем, — проворчал Павел. — Вброд или вплавь пойдем — пропадем на морозе.

Оба то и дело поглядывали на часы, хотя до выхода оставалось еще много времени.

Кто-то из ребят хотел обмотать ноги газетой — сапоги на складе попались великоватые, да и теплее. Но Крайнов отобрал газеты.

— Дай-ка сюда, парень! Эта газета нашим документом будет в тылу у немцев. Там весточка с Большой земли на вес золота. И газета ведь историческая: «Москва была, есть и будет советской!»

Их провожали в опасный поход Миша Поспелков и еще четверо разведчиков 322-го полка.

Из темноты доносились понятные и непонятные звуки: приглушенный говор и какой-то скрип и скрежет, натужный гул моторов. И ночью не засыпала 5-я армия.

Обухово — небольшая деревенька. Один строй старых, сереньких изб, за околицей — крутой обрыв, двести метров по лугу до берега мелкой и быстрой Нары. Весь луг заминирован нашими саперами, оставлен только узкий проход: влево-вправо шагнешь — смерть найдешь. Верховье Нары в этих местах, всего три-четыре километра от Нарских прудов, узкое, метра в три шириной, но речка, питаемая множеством родников, еще не полностью замерзла.

Вышли за полночь. Немец утихомирился. Только на юго-востоке, где фронт еще ближе подходил к Москве, глухо ухали орудия.

— Похоже, немцы лупят по Наро-Фоминску, — сказал Проворов Крайнову. — Это километрах в десяти-пятнадцати отсюда.

Горизонт на западе полыхал кровавыми и иссиня-белыми зарницами. Это стучалась в ворота Москвы артиллерия скованной на двухсоткилометровом фронте 4-й полевой армии «железного фельдмаршала» фон Клюге. После двухнедельного затишья «Тайфун» набирал ураганную силу. Смогут ли наши войска перебороть эту силу? Хватит ли времени, чтобы накопить резервы на московской земле и повернуть «Тайфун» вспять?

Их Рубиконом была Нара. По отряду ударили трассирующими..

Полковые разведчики и Крайнов сразу сориентировались: огонь по отряду вели двое автоматчиков-«кукушек». В короткой злой перестрелке — в ней кроме полковых разведчиков участвовали Крайнов, вчерашний ремесленник Смирнов и Вера Волошина — отдали богу душу две немецкие «кукушки». Однако они отстреливались до последнего, пока не повисли, изрешеченные пулями, на голых ветвях прибрежных деревьев. Ранило Смирнова — впрочем, легко. В скоротечном этом бою ранило и двух полковых разведчиков, которые шли впереди Миши Поспелкова.

Зоя рванулась было к раненым, но кто-то схватил ее за руку, остановил. Ох уж эта Зоя — за все всегда в ответе, как будто одна она в отряде!..

Сцепив зубы, раненые тихо стонали. Вера Волошина и Аля Воронина наскоро перевязали их. Девятнадцатилетняя Аля Воронина действовала ловко и умело — в группе она числилась не только разведчицей, но еще и медсестрой. Ушли проводники. Раненых отправили обратно через Нару. Их осталось двадцать — двенадцать парней и восемь девчат.

Смирнов наотрез отказался идти обратно. Когда проводники пошли назад, через Нару, Зоя и Вера поглядели им вслед и вдруг обомлели, увидев грозную и величественную картину: далеко за Нарой, Десной и речкой Незнайкой вполнеба разгорелся пугающий и захватывающий фейерверк. Огромными люстрами пылали гроздья САБ — светящихся авиационных бомб, скрещивались и разбегались дуги пулеметных трасс. Искристо вспыхивали клубочки разрывов зенитных снарядов. Шел очередной воздушный налет «Люфтваффе» на Москву. За последние дни налеты эти участились. Москва сражалась…

Первым делом надо было сориентироваться по карте после тяжелого ночного перехода. В незнакомом, да еще прифронтовом лесу это дело нелегкое. Без ориентира поди разберись, где ты находишься!..

Ночью Борис шел, стараясь преодолеть нервное напряжение, прислушиваясь к каждому звуку — к стихавшей позади пальбе, к скрипу снега под ногами и вздохам сосен — и поглядывая на звезды. Вон, справа, над кронами сосен, мерцает семизвездие Большой Медведицы, похожее на ковш. Повыше — Малая Медведица, тоже похожая на ковшик, только перевернутый вниз. Как продолжение конца ручки этого ковшика, горит, переливается Полярная звезда. Там — Северный полюс. Это можно проверить по компасу: намагниченная синяя стрелка, установленная против буквы «С», почти точно, с отклонением всего в один градус, показывает Северный полюс и Полярную звезду.

Под утро Полярная звезда скрылась вместе с обеими Медведицами за сплошной облачностью, и Борису Крайнову пришлось часто останавливаться и проверять азимут по фосфоресцирующей стрелке компаса.

Азимут — 240 градусов. Это почти прямо на запад. На Берлин. Враг стоит под Москвой, а он, разведчик Борис Крайнов, вместе с Павлом Проворовым, который время от времени сменял его, с Зоей и Верой, со всеми друзьями, идет впереди всей Красной Армии по берлинскому азимуту!

Заранее вычерченный на карте маршрут давно полетел к черту: лес за Нарой был густой, заболоченный, и болота еще не замерзли — приходилось то и дело отклоняться от азимута на всех участках маршрута. Где-то впереди должен был пролегать старый тракт Дорохово — Верея.

В походе, в среднем через каждые пятьдесят минут, Борис объявлял малый пятиминутный привал, подбирая укрытия понадежнее. Теперь, на рассвете, пора было устроить большой двухчасовой привал, выслать разведку в сторону тракта. Пойдут Фридрих Кузьмичев (не терпевший, по понятным причинам, чтобы его звали Фрицем), Наташа Самойлович и Лида Булгина. Вера, Зоя и Алексей Голубев пусть отдохнут — они шли змейкой в головном охранении там, у фронта, и в последнюю смену.

Проводив ребят в разведку, Борис выставил караул, а сам с Павлом Проворовым обошел место привала в густом ельнике, чтобы убедиться, что вблизи нет проезжих дорог и жилья, нет никаких следов немцев.

— На землю не ложиться, — тихо предупредил командир. — Костров не жечь.

Кто-то стянул валенки, чтобы перемотать байковую портянку, кто-то присел на пенек, поставив винтовку между колен. Другие поснимали мешки, присели на корточки, прислонились спинами к соснам. Как-никак за долгую ноябрьскую ночь отмахали не меньше двадцати километров…

Многих потянуло ко сну, и командир, видя, как сморило его людей, разрешил наломать соснового и елового лапника, чтобы устроить прямо на снегу с подветренной стороны партизанское ложе. Снегу в лесу было еще меньше, чем на полях. Первую порошу сдувал сильный ледяной ветер. Спали, положив под голову вещевые мешки, тесно прижавшись друг к другу, девчата посередине, калачиком, поджав коченеющие ноги.

— Спать вполглаза! — объявил Крайнов. — По-заячьи — один глаз спит, другой сторожит.

Борис и Павел, закурив, разложили карту-двухкилометровку на вывороченной бурей сосне.

— Мы где-то вот тут, — показал Борис пальцами, в которых дымилась зажатая папироса.

По предварительным данным, отряд вышел в оперативный тыл 197-й пехотной дивизии вермахта, входившей в один из корпусов 4-й полевой армии генерал-фельдмаршала фон Клюге. Крайновцам еще только предстояло уточнить, что дивизия эта состояла из 321-го, 332-го и 347-го пехотных полков, 229-го артиллерийского полка и тяжелого артиллерийского дивизиона двухбатарейного состава. В начале восточной кампании 197-я дивизия входила в резерв штаба ОКХ — главнокомандования сухопутной армии — при группе армий «Центр», но затем провалившийся «блицкриг» бросил и эту дивизию на передовую, в подмосковную мясорубку. Эта пехотная дивизия прошла пешим порядком от самой границы. Темпы наступления давно снизились с сорока пяти километров до трех-четырех в сутки, и, наконец, дивизия и вовсе остановилась. Солдаты были измучены. Но пока они ругали только погоду и русские дороги. В вермахте 197-ю шутя называли «дивизией по расчистке шоссейных дорог». Но она так и не сумела выбраться на оперативный простор Минского шоссе.

Крайновцам надлежало оседлать рокадную дорогу этой дивизии — тракт Дорохово — Грибцово — Симбухо-во — Верея. Разведка вернулась ни с чем, так и не дойдя до тракта. Значит, ночью отряд прошел меньший путь, чем предполагал командир.

В путь пустились немедленно. Впереди снова змейкой Шла тройка, держа наготове взведенные гранаты РГД, йастороженно шаря глазами по подлеску и по верхам Деревьев в поисках «кукушек». За головным дозором поспевал на расстоянии видимости связной, а уж за ним, тоже на расстоянии видимости, двигался цепью отряд.

Шли по всем правилам: не разговаривая, не задевая за кусты и деревья винтовкой или автоматом, обходя сухой валежник.

В сумерки пересекли, ступая задом и след в след, наезженный проселок. Судя по карте, дорога эта вела в деревню Крюково.

«Двадцать второго ноября, — вспоминала Клава Милорадова, — в лесу я заметила лежавшего на земле человека. Подала знак. Группа залегла. Борис подошел ко мне. Присели у густой ели, стали наблюдать. На припорошенной снегом земле следов не было. Человек не подавал признаков жизни. При осмотре в кармане гимнастерки нашли только одно заявление на листке из школьной тетради: «От лейтенанта противотанкового истребительного батальона Родионова. Иду в бой, прошу считать коммунистом»… У него были перебиты ноги, в виске зияла дыра. Подозвали остальных. Все стали полукругом, опустив голову, у замерзшего, державшего в сжатой мертвой руке пистолет. Борис сказал несколько слов о нашей победе, о том, что мы отомстим за лейтенанта-коммуниста Родионова и за все наши жертвы фашистам, По-настоящему похоронить мы не могли — земля мерзлая, рыть нечем, да и времени нет. Наломали еловых веток, прикрыли ими тело и двинулись дальше…»

На Зою эта встреча в лесу произвела потрясающее впечатление. Долго шла она задумавшись.

К Верейскому большаку крайновцы вышли только на вторые сутки пребывания в тылу врага.

Этот большак был хорошо знаком Борису Крайнову — он ходил сюда в октябре на первое свое задание в тылу врага, на этом большаке открыл боевой счет своей группы, установив противотанковые мины. Еще тогда он выяснил по документам, взятым у убитого унтера, что слева от 197-й дивизии стоит 7-я пехотная дивизия, справа — за Минским шоссе — 267-я.

К вечеру стало крепко примораживать.

Костров поначалу не жгли, чтобы не учуяли враги по запаху дыма. А значит, совсем не ели горячего.

Недельный запас продуктов был на исходе. Запас этот был довольно скудным — в ту осень голодно жила Москва, и разведчикам удалось выделить лишь по буханке хлеба, немного сливочного масла, колотого сахара, по кило копченой воблы, от которой дико хотелось пить. (Воды кругом не было, приходилось есть снег.) Да еще по две пачки печенья с мирным названием «Привет». В НЗ остались одни сухари. В деревни за харчем не сунешься: всюду набиты немчурой. Не попользуешься и немецким провиантом — охотиться можно на одиночек и на мелкие группы гитлеровцев, а по Верейскому большаку идет почти непрерывное движение больших, до зубов вооруженных колонн. По ночам в деревнях взлетают белые осветительные ракеты и, не затухая, горят костры: это танкисты подогревают под танками двигатели, чтобы не замерзли, не вышли из строя.

День 27 ноября 1941 года был для отряда роковым.

По приказу Бориса Крайнова отряд ночью заминировал все три дороги, ведущие в деревню Якшино и из нее, предварительно установив путем продолжительного наблюдения, что в деревне стоит немецкий штаб — по всем данным, штаб одного из полков 197-й дивизии. Одна из этих дорог вела на Головково, другая — на Грибцово, третья в объезд шоссе. Но это было только начало. В глухую предрассветную пору, подобравшись с двух концов к крайним избам, занятым немцами, крайновцы забросали их гранатами.

Немцы в панике выбегали из дверей, выбрасывались, полуодетые, из окон. Решив, вероятно, что русские прорвали фронт на Наре и окружили их в Якшино, они кое-как погрузились в автомашины и помчались вон из деревни к шоссе. Но тут раздался звонкий взрыв мины — передняя машина загорелась. Другие затормозили. Один транспортер сунулся в кювет и застрял там. Другой, описав сумасшедшую дугу, вылетел на грибцовскую дорогу и тоже подорвался на мине…

Уже брезжил поздний рассвет, когда крайновцы отошли к лесу за деревней. Шедшая впереди в головном охранении тройка — это были Вера Волошина, Наташа Самойлович и Алеша Голубев — почти слилась с уже заиндевелой серой опушкой, когда с обочины леса вдруг молнией метнулась зеленая трасса. И мгновением позже часто и оглушительно застучал немецкий пулемет.

Отряд остановился было в замешательстве перед лобовым, фронтальным огнем. Кто-то кинулся в сторону, кто-то упал в снег. Отступать было некуда: позади чистое поле. Укрыться на плоской снежной равнине негде. И за несколько секунд под пулями командир отряда Борис Крайнов принял единственно верное в ту минуту решение:

— За мной! Перебежками к лесу!

Борис и другие «старички» в отряде сразу поняли, что по ним бьет МГ-34. Прицельная дальность — две тысячи метров. А на расстоянии двухсот, ста пятидесяти, ста метров почти невозможно промахнуться. Практическая скорострельность у этого ручного пулемета — около ста пятидесяти выстрелов в минуту.

Крайновцы бежали вперед зигзагами почти с резвостью спринтера на треке стадиона. Снежный наст в поле, слава богу, успел затвердеть, в рыхлом снегу их перестрелял бы этот пулеметчик, как куропаток. Они бежали и падали под секущими, воющими зелеными бичами, а лес казался по-прежнему недосягаемым.

Заминка. Пулеметчик менял ленту или барабанный магазин, расстреляв патроны двумя-тремя длинными очередями.

— Вперед!..

В бешеном беге навстречу настильному пулеметному огню отряд как-то сам собой разделился на две половины, обтекающие слева и справа кинжальное острие пулеметного огня. Увидев это, немец-пулеметчик стал тут же, словно подражая движениям косаря, вести огонь слева направо и справа налево, выпуская короткие очереди. Наверняка это был новичок — он нервничал, руки дрожали.

Точность огня заметно ухудшилась, и все же каждому казалось, что раскаленные зеленые звезды сначала медленно, а затем с ужасающей скоростью и замораживающим душу визгом и воем, стремительно разгораясь зеленым пламенем, летят, мчатся прямо на него.

Наверное, не больше чем за двадцать пять секунд, то есть со скоростью спортсмена-разрядника, пробежали крайновцы эти двести метров до леса. Заплечные мешки у них были уже пусты. Мешали в беге валенки, шинели, оружие…

И случилось чудо: не только никто из крайновцев не был убит, но никто даже не был ранен! Впрочем, если разобраться, то за двадцать пять секунд пулеметчик успел выпустить по цепочке партизан не больше полусотни пуль.

Как только партизаны вбежали в лес, пулеметный расчет тут же прекратил огонь.

Но эти полсотни пуль рассекли отряд надвое, и после долгого сбора и поиска в лесу Борис Крайнов недосчитался семи товарищей. Как в воду канули Вера Волошина, Аля Воронина, Наташа Самойлович, Леша Голубев — заместитель Проворова — и трое новичков.

Судьба Веры Волошиной выяснилась много лет спустя.

Если сначала в разведывательном дозоре шли Вера Волошина и Наташа Самойлович, то теперь пропавшим подруг сменили Зоя и Клава. За дозором, соблюдая дистанцию в сто метров, тянулись остальные.

Зоя и не думала унывать. Чтобы поднять настроения ребят, читала им на привале любимые стихи Гёте:

Сразу после злополучной засады Крайнов отправил раненых и больных разведчиков через линию фронта под присмотром находчивой и решительной Наташи Обуховской. С этой группой ушел и сильно простудившийся, едва державшийся на ногах Павел Проворов. В очередной передряге отбились Клава Милорадова и Лида Булгина…

С Крайновым оставалась горстка разведчиков, когда он под вечер вышел к селу Петрищево.

— Пожалуйста, пошлите меня на задание! — попросила Зоя Крайнова.

Всех ребят в группе она называла на «вы», только с девушками была на «ты».

И она «уломала» Бориса. Зоя и Борис отправились к селу разными путями.

В кромешной тьме светились огни Петрищева — немцы тогда не слишком опасались наших самолетов. Зоя пробралась по огородам, по задворкам в село. У нее было три бутылки с горючкой. Конечно, она ничего не знала о результатах поджога, но видела зарево, огонь, слышала крики немцев.

Уже съеден Борисом последний сухарь. Надо возвращаться на Большую землю.

В это время, в ноябре, в наших широтах солнце заходит в четыре часа дня. Луна восходит в половине седьмого вечера.

Зоя ушла и пропала. Как в воду канула. С тяжелым сердцем двинулся Борис Крайнов на восток.

Вскоре, в самом конце ноября, под деревней Мякишево ночью фронт перешел оборванный промерзший человек в разбитых дырявых валенках. Мужественное молодое лицо его осунулось, почернело, глаза горели горячечным блеском, но он еще довольно крепко держался на ногах, а на груди у него висел новенький автомат 38–40, который у нас часто ошибочно называли «шмайссером».

— Фамилия? Кто таков? — настороженно спросили его в штабе дивизии.

— Крайнов Борис. Командир разведывательного отряда.

Он казался гораздо старше своих девятнадцати лет.

— А где же твой отряд?

— Мой отряд сделал все, что мог, — проговорил Борис.

Отбилась семерка с Верой Волошиной и Лешей Голубевым. Неизвестна судьба группы Наташи Обуховской и Паши Проворова. Не вернулись из разведки Клава Милорадова и Лида Булгина. Пропала посланная в Петрищево Зоя Космодемьянская…

— Кто направлял ваш отряд в тыл врага? — спросили его.

— Военсовет Западного фронта. Прошу помочь срочно связаться со штабом.

— Проверим, хотя время горячее.

Подобные проверки занимали немало времени, но на этот раз помогло то обстоятельство, что Крайнов вышел из вражеского тыла в распоряжение той самой 32-й дивизии, разведчики которой провожали его через линию фронта. Работники штаба тут же снеслись по телефону с начальником разведки 322-го стрелкового полка, и тот дал необходимые подтверждения.

А время действительно было горячим. Первого декабря полки 197-й дивизии вермахта прорвали нашу оборону севернее Наро-Фоминска. Танки врага ломились по Минскому шоссе на Кубинку. У деревни Акулово, в пятнадцати километрах севернее дымящегося Наро-Фоминска, 32-я ценой тяжелых потерь остановила меченные черным тевтонским крестом танки. Острие панцирного клина ткнулось в станцию Голицыно, но и там стояла насмерть 5-я армия.

А 6 декабря, словно по волшебству, совершенно неожиданно для измотанных боями захватчиков поднялись в неотразимую атаку белые призраки — цепи бойцов в маскировочных халатах, рванулись вперед могучие «тридцатьчетверки», взметнулись огненные параболы «катюш». А далеко впереди наступающих войск, по темным лесам и белоснежным полям Подмосковья, прощупывай затрещавшую по всем швам оборону вермахта, шли однополчане Зои.

О подвиге Зои Борис Крайнов узнал уже после великой победы под Москвой, вернувшись из очередного задания — на этот раз на смоленской земле, где Борис; в бою под деревней Пустой Вторник навсегда оставил своего друга и заместителя Пашу Проворова. Наши фронтовики одолжили крайновцам свежий номер «Правды» от 27 января 1942 года, Борис глянул на фотографию девушки с обрывком веревки, захлестнутой вокруг шеи, и обомлел…

На попутном грузовике Крайнов мчался с группой в Москву, колотил, стоя в кузове, по крыше кабины. Скорей! Скорей!..

Зоя знала, что не имеет права называть ни себя, ни товарищей. Она готова была умереть безымянной и шла на то, чтобы высокий подвиг ее остался неизвестным. И перед смертью она не хотела думать о себе.

Не раз и не два прочитал Никита Дорофеевич Дронов отчеты командиров групп, с которыми ходила Зоя в тыл врага, — Михаила Соколова и Бориса Крайнова.

Снова и снова вглядывался он в маленькую фотографию Зои на ее комсомольском билете — билете № 0236208. Год рождения-1923. Время вступления в ВЛКСМ — октябрь 1938 года… Те же коротко остриженные прямые темные волосы. Те же брови вразлет. Но глаза на фотографии в газете были закрыты, не узнать глаза…

«Надо будет зачитать статью во время политинформации», — решил комиссар.

Слушали комиссара затаив дыхание. Впечатление было громадное, незабываемое. Многие лидовские строки навсегда врезались в память Зоиных однополчан.

А когда комиссар умолк, чуткая, накаленная тишина в зале вдруг сменилась нарастающим гулом голосов:

— Это Зоя! Наша Зоя!..

Удирая из Петрищева, офицеры 332-го пехотного полка 197-й дивизии вермахта приказали солдатам спилить виселицу, а старосте — закопать труп девушки. Казненную партизанку Зою закопали на лесной опушке, за околицей, в полусотне метров от заколоченного здания сельской школы. Мерзлый грунт пришлось долбить ломами. Копали могилу русские люди. Командовал ими местный выродок — полицай.

После освобождения Петрищева одним из первых на заснеженную могилу «Тани» пришел Петр Александрович Лидов, военный корреспондент «Правды», бывший редактор серпомолотовской «Мартеновки».

О подвиге неизвестной девушки в Петрищеве Петр Лидов впервые услышал морозным январским вечером в переполненной избе полусгоревшей прифронтовой деревни Пушкино, в разгар жарких боев за Можайск. Старик крестьянин, возвращавшийся в свою деревню под Вереей из Петрищева, где его, беженца, настигла волна нашествия, случайно оказался в толпе крестьян, согнанных немцами к месту казни пленной партизанки. «Ее вешали, а она все грозила им…» — говорил в изумлении старик.

Подвиг неизвестной так обжег сердце Лидова, что он на ночь глядя ушел завьюженной дорогой в Петрищево, Он верил, что напал на след русской Жанны д'Арк.

Так оно и было.

В Петрищеве он ходил из избы в избу, подолгу беседовал при свете керосиновой лампы или лучины с местными жителями — свидетелями последних часов «Тани». К счастью, гитлеровцы не успели сжечь деревню, угнать жителей. Образ героини уже стал обрастать легендой, а Лидова интересовали только факты.

Шесть раз посетил Лидов село Петрищево.

Это был один из первых поисков героев Великой Отечественной. Могилу Зои вскрыли, и все увидели мертвую Зою, еще не тронутую тлением, покрытую инеем, белую, словно статуя. Молча, затаив дыхание, смотрели они на исколотую девичью грудь, на откинутую гордую голову, на лицо, на котором застыло величаво-спокойное выражение. Защелкал фотоаппарат — и снимок Сергея Струнникова, фотокорреспондента «Правды», облетел вскоре весь мир.

Бюро Центрального Комитета комсомола представило Зою Космодемьянскую к званию Героя Советского Союза. Вскоре, в конце января, секретарь ЦК и МГЮа ВКП(б) А. С. Щербаков позвонил секретарю ЦК ВЛКСМ Михайлову и попросил во избежание ошибки самым тщательным образом проверить, действительно ли Таня — Зоя Космодемьянская. Он сказал при этом, что после лидовского очерка многие родители, потерявшие на войне дочерей, пишут, спрашивают, не их ли это дочь Таня.

Михайлов связался по телефону с командованием в/ч 9903.

— Вы уверены, что это Зоя? — спросил он командира части, майора Спрогиса. — А вот учительница Зои Новоселова не узнала ее по фотографии в «Правде».

Четвертого февраля в Петрищево выехала комиссия, в которую вошел и представитель нашей части.

Пятого февраля Московский городской комитет комсомола в докладной записке горкому ВКП(б) изложил выясненные специальной комиссией сведения о последних часах жизни Зои. Докладная записка есть докладная записка — написана она сухо и скупо. И все же так велик и ярок подвиг Зои, что каждое слово этого документа глубоко волнует сердце советского человека.

«…В первых числах декабря 1941 года в селе Петрищево, Грибцовского с/с, Верейского района, Московской области, немецкими оккупантами была зверски замучена и повешена неизвестная советская гражданка.

Тщательной проверкой установлено, что она является комсомолкой, ученицей 10-го класса 201-й школы Тимирязевского района г. Москвы — Космодемьянской З. А., изъявившей желание добровольно пойти в армию и мобилизованной МГК ВЛКСМ в разведывательное управление Западного фронта. Разведуправлением она была направлена для работы в тылу врага.

1 ноября МГК ВЛКСМ послал группу комсомольцев, в том числе и комсомолку Зою Космодемьянскую, в распоряжение разведуправления Западного фронта…»

Далее рассказывается вкратце о том, как Зоя перешла линию фронта, как она ходила с диверсионным заданием в Петрищево, как ее схватили гитлеровцы.

«.. Привели ее со связанными руками три немецких патруля примерно в 7 часов вечера. Она была в пиджаке, холодных сапогах, подшлемнике, овчинных рукавицах. За плечами у нее висел рюкзак, через плечо — сумка с горючей жидкостью. Один из немцев прижал ее к печке, двое других производили обыск. Во время обыска присутствовали еще 15–20 немцев, которые жили в этом доме. Они все время над ней смеялись и кричали: «Партизан, партизан!» Вначале с нее сняли рюкзак, затем сняли сумку с горючей жидкостью. Под пиджаком у нее нашли наган, который висел через плечо. Немцы ее раздели: сняли с нее пиджак, подшлемник, курточку, сапоги. Осталась она в ватных брюках, носках и нижней кофточке белого цвета.

При обыске переводчик не присутствовал. Никаких вопросов ей немцы не задавали, а лишь переговаривались между собой, смеялись и несколько раз ударили ее по щекам. Держала она себя при этом мужественно, ни одного слова не произнесла. Обыск в этом доме продолжался не более 20 минут.

После обыска старший из них скомандовал: «Рус! Марш!»

Она спокойно повернулась и вышла со связанными руками в сопровождении немецких солдат из этого дома на улицу. Немцы привели ее в дом гр. Ворониной А. П., где размещался немецкий штаб войск связи. Войдя в дом, немцы, приведшие ее, закричали: «Матка! Рус! Это она сожгла дом!» Здесь ее вторично обыскали. Бутылки с горючей жидкостью показывали гр. Ворониной и говорили: «Вот, матка, чем дома поджигают», — и после этого повесили сумку с бутылками на шею этой девушке. Гр. Ворониной немцы приказали лезть на печку, а сами стали раздевать эту девушку. Они сняли с нее брюки, и она осталась в одном нижнем белье, после чего офицер стал спрашивать у нее по-русски: «Ты откуда?» Она ответила: «Из Саратова». «Куда ты шла?» Ответ: «На Калугу». — «Сколько времени ты переходила линию фронта?» Она ответила: «Три дня». «С кем ты была?» Ответ: «Нас было двое, подруга моя была задержана немцами в Кубинке». — «Сколько ты сожгла домов?» Ответ: «Три», «Что ты еще сделала?» Она ответила: «Больше я ничего не делала и говорить больше ничего не буду». Этот ее ответ взбесил офицера, и он приказал четырем солдатам пороть ее. Пороли они ремнями, с перерывами, ударили они ее ремнями более 200 раз. Они пороли и спрашивали ее: «Скажешь или не скажешь?» Но она все время молчала, ни одного слова не произнесла. Лишь в конце порки от сильной боли вздохнула и сказала: «Бросьте пороть. Я больше ничего вам говорить не буду». Во время порки офицер несколько раз выходил в другую комнату и держался за голову руками так, как будто сам не мог смотреть на эту картину. Затем ее вывели в другую комнату в одной нижней рубашке. Вид у нее был измученный, ноги и таз посинели от ударов.

Держала она себя мужественно, гордо, отвечала на их вопросы резко.

Во время порки в дом приходили несколько сотен немцев, которые смотрели и смеялись.

После порки в 10 часов вечера из дома гр. Ворониной ее, босую, со связанными руками, в одной нижней рубашке, по снегу повели в дом гр. Кулик В. А., где жили 25 немцев. Войдя в дом, немцы закричали: «Матка! Поймали партизана». Ее посадили на скамейку. Она стонала от боли. Губы у нее были черные, запекшиеся от жара, лицо вздутое, лоб разбит. Она попросила пить. Вместо воды один из немцев поднес ей под подбородок горящую керосиновую лампу без стекла и сжег ей подбородок.

Посидев полчаса, немцы потащили ее в нижней рубашке и босиком на мороз. Водили ее босую и раздетую на морозе минут 20. Затем привели обратно в дом, через 10–15 минут опять повели на мороз, затем опять привели в дом.

Так продолжалось с десяти часов вечера до двух часов ночи. Все это делал 19-летний немец, приставленный к ней. В два часа ночи этого немца сменил другой, которого приставил к ней офицер. Этот немец положил ее на скамейку спать. Немного полежав, она по-немецки попросила у него развязать ей руки. Он развязал ей руки. Она уснула и спала три часа. В 7 часов утра к ней подошла хозяйка дома Кулик П. Я., которой удалось с ней немного поговорить.

Вот о чем она с ней говорила. Хозяйка спросила: «Откуда ты?» Она ответила: «Московская». — «Как тебя зовут?» Она промолчала. «Где твои родители?» Она промолчала… Затем она посоветовала хозяйке уходить из деревни от немцев… В заключение она сказала: «Победа все равно за нами. Пусть они меня расстреляют, пусть эти изверги надо мной издеваются, но все равно нас всех не расстреляют».

Во время разговора присутствовали несколько немцев, но они русского языка не знали. Один немец спросил у нее: «Где Сталин?» Она ответила: «Сталин на посту». Затем отвернулась и сказала немцу: «Я больше с вами разговаривать не буду!» После этого хозяйку выгнали из дома. Ее перевели на нары, она легла, а сотни немцев приходили смотреть на нее. Это все было в 8 часов утра.

В 9 часов утра пришли три офицера с переводчиками и начали ее допрашивать. При допросе, кроме немцев, никого не было в этой комнате, так как хозяйку и хозяина дома они выгнали, но хозяин дома задержался в другой комнате и слышал допрос.

Как только вошли офицеры, то она им сказала: «Вот ваши немцы оставили меня совсем разутой и раздетой». Один из офицеров приказал ей принести брюки. Ей дали надеть мокрые ватные брюки, принесенные с улицы. После этого начали ее допрашивать. Переводчик несколько раз спрашивал: «Откуда ты, как тебя зовут?» Но она ни единого слова не произнесла. Больше ей никаких вопросов не задавали. Брюки, принесенные ей, она надеть сама не могла, так как ноги у нее были отморожены и стоять на ногах она не могла… Надевала брюки она сидя, при помощи одного офицера, другие же офицеры кричали на нее: «Быстрее одевайся!..»

После этого в 10 часов 30 минут утра ее вывели на улицу к приготовленной заранее виселице… Вокруг нее шла большая толпа пеших и конных немцев, который направлялись к виселице. У виселицы уже собралось много немцев и гражданских. Как только вывели ее из дома, то ей повесили на шею фанерную табличку с надписью: «Поджигатель домов». Написано было по-русски, и по-немецки…

От дома до виселицы она шла ровно, гордо, с поднятой головой. Когда привели ее к виселице, то офицер скомандовал расширить круг зрителей. После этого стали ее фотографировать. Фотографировали ее с трех сторон: спереди, с боку, на котором висела сумка с горючей жидкостью, и сзади (каждый раз ее поворачивали).

В момент съемки она произнесла следующие фразы: «Граждане! Вы не стойте, не смотрите. Надо помогать воевать Красной Армии. Это моя смерть — это мое достижение».

Один офицер за эти слова замахнулся на нее кулаком и хотел ударить, другие закричали. Но она продолжала говорить: «Товарищи! Победа будет за нами». Обращаясь к немецким солдатам, она сказала: «Немецкие солдаты! Пока не поздно, сдавайтесь в плен!»

Офицер злобно заорал: «Рус!..» Но она опять продолжала говорить: «Советский Союз непобедим и не будет побежден!» Затем поставили под веревку деревянный ящик. Она без всякой команды сама поднялась на ящик. Немец стал надевать ей на шею петлю. Она успела еще произнести:

«Сколько нас ни вешайте, но всех не перевешаете! Нас 170 миллионов. За меня вам товарищи отомстят!»

Это она произнесла уже с петлей на шее. Она схватила петлю рукой, хотела еще что-то сказать, но солдат ударил ее по рукам и выбил из-под ног ящик. Народ, присутствовавший здесь, и солдаты разошлись.

В течение трех дней возле виселицы стояли немецкие часовые. Так провисела она полтора месяца. Повесили ее в центре села, на перекрестке дорог. За три дня до отступления немецкое командование приказало снять ее с виселицы и закопать в землю…

Из всего изложенного можно сделать вывод, что комсомолка Космодемьянская Зоя Анатольевна вела себя как истинная патриотка социалистической Родины и погибла смертью героя, как подобает дочери Ленинского комсомола…»

Зою казнили 29 ноября 1941 года. Она пережила на двадцать четыре дня Женю Полтавскую, Шуру Луковину-Грибкову и других своих однополчан из группы Кости Пахомова. В тот субботний день захлебывался в крови фашистский «Тайфун» под Москвой. Далеко на юге Красная Армия освободила Ростов-на-Дону, и весть об этом прозвучала похоронным звоном для измотанных германских войск под осажденной столицей. Войска Ленинградского фронта отбросили захватчиков к югу от железной дороги Волхов — Тихвин. Великий смысл этих славных операций крылся в том, что на юге и на севере, на всем огромном фронте от Черного до Баренцева моря и в тылу гитлеровцев воины Красной Армии и партизаны сковывали войска вермахта, не давая Гитлеру перебросить их на Москву.

Какие задачи ставили перед разведгруппами командир и комиссар части? Очень ответственные. И задачи эти прямо вытекали из самых насущных нужд фронта. Командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, его заместитель генерал-полковник Конев и начальник штаба генерал-лейтенант Соколовский хотели знать как можно больше о гитлеровских армиях и танковых группах, рвущихся к Москве. Каковы направления главных ударов? Каковы силы фланговых группировок противника? Какие производит он сосредоточения и перегруппировки бронетанковых и общевойсковых соединений? И наконец, есть ли у врага резервы под Москвой?..

Если на первом задании Зоя была брошена с разведгруппой на разведку фланговой ударной группировки гитлеровцев в районе Волоколамска, то на второе задание она шла с группами Крайнева и Проворова, чтобы прощупать тылы врага в центре нашего фронта.

Разведка дала все, что она могла дать, хотя тогда мы, конечно, еще не знали, что к 5 декабря 1941 года потери вермахта и СС, по данным противника, составляли 750 000 человек, или 23 процента от общего числа в 3 500 000 солдат и офицеров. Много лет спустя маршал Советского Союза Жуков отмечал, что при создании ударных группировок для проведения второго этапа операции «Тайфун» враг допустил роковые просчеты: ударные фланговые группировки состояли из измотанных танковых соединений и имели недостаточное количество общевойсковых соединений, а, центральная группировка врага не сумела нанести связующий удар. «Это дало нам возможность, — писал маршал, — свободно перебрасывать все резервы, включая и дивизионные, с пассивных участков, из центра к флангам и направлять их против ударных группировок врага».

«Когда меня спрашивают, — писал в своей известной книге «Воспоминания и размышления» Георгий Константинович Жуков, — что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: битва за Москву… Благодарные потомки никогда не забудут огромную организаторскую работу партии, трудовые героические дела советского народа в тот период и ратные подвиги воинов.

Выражая глубокую благодарность всем участникам битвы, оставшимся в живых, я склоняю голову перед светлой памятью тех, кто стоял насмерть, но не пропустил врага к сердцу нашей Родины, столице, городу-герою Москве. Мы все в неоплатном долгу перед ними».

«Нашей разведке, — отмечал маршал Жуков, — удалось установить сосредоточение ударных группировок на флангах фронта обороны и правильно определить направления главных ударов».

«К первым числам декабря, — указывал маршал, — немецко-фашистским войскам был нанесен большой урон. Коммуникации врага, протянувшиеся более чем на тысячу километров, находились под постоянными ударами партизанских отрядов, которые своими героическими действиями срывали снабжение войск противника, работу его тыловых органов».

Разумеется, только активная разведка могла уточнить силы и намерения врага, обеспечить нашему командованию свободу маневра. Разведка выполнила свою задачу. И в этом бессмертная заслуга и Зои и ее однополчан-разведчиков генерала армии Жукова.

Враг выбивался из сил, и очень важно было рвать его коммуникации, связь, крушить его тылы. И в этом была заслуга Зои и ее друзей.

Огромную роль в достижении победы в Великой Отечественной войне сыграл разгром Красной Армией гитлеровцев под Москвой.

«Народ никогда не забудет, — писали москвичам в 1944 году жители восставшего Парижа, — что Красная Армия уничтожает германскую армию благодаря героическому сопротивлению московского народа в тяжелые дни 1941 года. Спасибо Москве!»

О чем думала Зоя в последнюю ночь в своей жизни — ночь перед казнью? Вспоминала свою короткую восемнадцатилетнюю жизнь? Перед лицом смерти человек всегда стремится оглянуться на прожитые годы. У Зои их было так мало.

Родилась Зоя 13 сентября 1923 года в тамбовском селе с поэтичным названием Осиновые Гаи, на островке среди ржаного моря, в краю волчьих оврагов, свирепых вьюг и нежных весен.

Мать Зои, Любовь Тимофеевна, урожденная Чурикова, была сельской учительницей, выпускницей гимназии в городе Кирсанове, отец — Анатолий Петрович, бывший красноармеец, веселый, добрый человек, заведовал избой-читальней.

Ходить, по свидетельству матери, Зоя начала в одиннадцать месяцев, говорить — в два года. У девочки было смуглое лицо, красивого разреза блестящие серые глаза, чуть прикрытые веками, волнистые темные волосы. С малолетства Зоя любила слушать сказки бабушки Мавры Михайловны, любила ухаживать за братишкой Шурой — он был младше ее на два года, любила шлепать босиком по лужам под грибным дождиком, кататься на подводах с душистым мягким сеном, лазить по деревьям.

Первым великим приключением в ее жизни была поездка в Сибирь в 1929 году. Ощущение необъятности Страны Советов осталось у нее навсегда. Целую неделю добирались Космодемьянские до Канска. Мать и отец стали учительствовать в деревне Шиткино в Енисейском округе. Шестилетнюю Зою очаровала таинственная тайга, заколдованное царство могучих кедров, густых елей и непролазных пахучих малинников, в которых, глядишь и медведя ненароком повстречаешь.

Пожалуй, мать впервые убедилась, что у дочери необыкновенной твердости характера, глядя, как отец учил Зою плавать в быстрой и широкой сибирской реке. Он выплыл с Зоей на глубину и выпустил ее из рук. Зоя наглоталась воды, отчаянно работая руками и ногами, ей казалось, что она тонет, но она не потеряла голову, не произнесла ни звука и — выплыла к берегу Енисея.

От Сибири остались в памяти пятидесятиградусные морозы, гонки на санках с крутой снежной горы, счастливые семейные вечера с золотым светом керосиновой лампы, ни с чем не сравнимые домашние пельмени. Зое было всего семь лет, когда в ее юную чуткую душу запал страшный рассказ о случившемся в Канском уезде зверском убийстве кулаками семи деревенских коммунистов. Это было в год, когда Зоя научилась петь задушевные и волнующие песни сибирских партизан. Могла ли девочка думать тогда, что и она станет партизанкой!..

Зою и подросшего Шуру ждало новое большое приключение — переезд в Москву. Зое было восемь лет, когда она впервые увидела столицу, Кремль, Красную площадь, Мавзолей Ленина… Поселились в одной тесной комнатке в двухэтажном домике близ Тимирязевской академии, в которую поступил на работу папа. Первого сентября 1931 года Зоя и Шура (не сидеть же братику одному дома) пошли в одну школу, в один класс, в котором учительствовала Любовь Тимофеевна. Жила тогда семья Космодемьянских в домике на Старом шоссе, потом переехала в дом 7 на Александровской улице.

Школе Зоя отдавалась целиком, всегда училась на пятерки и четверки…

Рано в жизни познала Зоя настоящее горе — внезапно заболел и умер отец. Всегда сдержанная девочка дала волю безудержным слезам. И долго потом плакала она по ночам, только бы не расстраивать маму. Маме было трудно — она преподавала теперь сразу в двух школах. С той поры стала Зоя не по годам серьезной девочкой.

Тем более что пора эта совпала с новым приключением и великим открытием — открытием книги. Читала Зоя запоем. В новой, великолепной школе (20-й, куда Любовь Тимофеевна перевела ребят в 1933 году) была большая библиотека.

Книги для настоящего путешественника-книжника — это целый материк. Шестой континент. И есть на этом континенте, где каждый сам себе Колумб, безбрежная и чудесная страна, имя которой — Пушкин. С Пушкина и началось Зоино открытие шестого материка. А потом в библиотечном формуляре Зои стали появляться все новые имена: Гайдар, Гарин, Тургенев, Гоголь, Свифт, Чехов, Маяковский.

Любимой учительницей Зои была Вера Сергеевна Новоселова, преподававшая литературу в 7, 8 и 9-м классах. За сочинения Зоя получала только «отлично».

Семья Космодемьянских жила в комнатушке на первом этаже старого деревянного дома на Александровской, с палисадником, заросшим кустами боярышника. Жили Космодемьянские по-спартански. В комнате помещались только две кровати, так что единственный мужчина в семье — Саша — спал на полу. Приходилось таскать воду из колонки, дрова. Зоя готовила в общей кухне на керосинке.

А время было прекрасное, необыкновенное было время. Дети росли вместе с державой, жили ее радостями и тревогами. Сиянием Челюскинской эпопеи озарились тогда будни каждого мальчишки, каждой девчонки. Зоя и Шура знали наперечет всех челюскинцев, всех летчиков-полярников. И уж конечно все они — Зоя, Шура и мама — побежали встречать приехавших в Москву челюскинцев.

«Взвейтесь кострами, синие ночи!..» — пела пионерка Зоя у волшебного лагерного костра. «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…» — подтягивала она в пионерлагере усатому чапаевцу с орденом боевого Красного Знамени на груди. Во все глаза смотрела Зоя на героя-ветерана — этот человек видел Ленина, слушал его на Третьем съезде комсомола!

Вскоре Зоя и Шура дружно «заболели»… Испанией.

Шура рисовал знойные испанские пейзажи и батальные сцены — в нем рано открылся талант рисовальщика. Зоя молча переживала каждое сообщение из объятой огнем фашистского мятежа далекой романтичной страны. Она стала учиться стрелять из винтовки. На спор с девчатами прошла одна поздним дождливым вечером по Тимирязевскому парку.

Однажды Зоя прочитала в сборнике о женщинах — героинях гражданской войны до слез взволновавший ее рассказ об отважной кубанской учительнице Татьяне Соломахе. Этот рассказ имел для Зои особое значение. Таня Соломаха бесстрашно приняла пытки и смерть в белогвардейском застенке, перед смертью бросила врагу в лицо слова гнева и презрения. Пример Тани запомнился Зое на всю жизнь. Не потому ли, утверждая связь времен, назвалась она Таней в фашистском плену?

Уже в канун военной грозы Зоя с упоением читала Чернышевского, начала читать Ленина… Все говорили, что она кажется взрослее своих лет. В тридцать восьмом Зоя вступила в комсомол. Два ордена украшали ее комсомольский билет — ордена боевого и Трудового Красного Знамени, завоеваннные комсомолом во время гражданской войны и в годы пятилеток. Зоя никогда не забывала номер своего билета: 0236208, день, когда она его получила. На вопрос, что главное в уставе, она ответила по-своему: главное — это отдать своей стране все силы и, если понадобится, саму жизнь.

У Зои это не были красивые слова. С годами росла в ней нетерпимость к пустозвонству, ко всяческой фальши и лжи. О людях она судила с резкой прямотой, не делая поблажек и скидок и для друзей.

Характер Зои получил новую закалку во время долгой, опасной и мучительной болезни — Зоя заболела менингитом. Сцепив зубы, Зоя молчала и тогда, когда ей делали самые болезненные уколы. Из больницы ее выписали зимой 1940 года в санаторий, и там, в Сокольниках, она познакомилась с одним из самых своих любимых писателей, с Аркадием Гайдаром, которому тоже суждено было погибнуть в партизанах, во вражьем тылу. (Аркадий Петрович Гайдар, будучи корреспондентом «Комсомольской правды», попал на Украине в окружение и отказался улететь на Большую землю с последним самолетом. Сражаясь пулеметчиком в партизанском отряде, он погиб в бою 26 октября 1941 года).

Гайдар подарил ей на память книгу «Чук и Гек» с надписью, которую она запомнила наизусть: «Что такое счастье — это каждый понимает по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной».

Зоя по-хорошему завидовала Гайдару, этому большому, высокому, сильному человеку. Подумать только, в шестнадцать мальчишеских лет полком командовал! А что сделала Зоя в те же годы? Обучила безграмотную женщину, жену сапожника, в порядке шефства, читать и писать, посадила липу и яблоню в школьном саду… Вот и все!

Особенно крепко заставила ее задуматься о своем месте в жизни встреча пионеров 20-й школы с прославленной летчицей Героем Советского Союза Гризодубовой. С этой встречи Зоя стала готовить себя к подвигу…

Двадцать первое июня 1941 года было для Зои и Шуры замечательно веселым днем: их 9-й класс «А» провожал в большую жизнь выпускников школы. Зоя много танцевала, а после школьного вечера допоздна гуляла и по душам говорила с подружкой и одноклассницей Ирой о любви. Ира считала, что Зое вряд ли повезет в любви — уж слишком она требовательна к людям, чересчур высоки у нее мерки. А до войны оставалось несколько часов…

По комсомольской путевке Шура уехал на трудфронт копать окопы. Зоя жила жизнью военной Москвы — бомбежки, плохие вести с фронта, карточная система, работа «на картошке». Тринадцатого сентября Зое исполнилось восемнадцать лет. В октябре Зоя вернулась из совхоза в Москву и не узнала столицы — Москва стала фронтовым городом. Шура работал токарем на военном заводе «Борец». Зоя училась на курсах медсестер, вступила в дружину противовоздушной обороны, и все время казалось ей, что она слишком мало делает для фронта.

Прошел день первого сентября, а занятия в 20-й школе не начинались. Школа эвакуировалась во Владимирскую область. Странно выглядело здание школы, заполненное не учениками, а военными. Оставшиеся в Москве ученики 20-й ходили заниматься на консультпункт.

Я был на год моложе Зои, учился в 187-й московской школе и жил тогда с Зоей одной мечтой — на фронт, на фронт, на фронт!

Уходя в часть, Зоя писала матери: «Мама! Я ухожу на фронт к партизанам. Ты пойми, мама! У меня нет сил стоять в стороне, когда фашисты топчут нашу землю и приближаются к Москве».

Шестнадцатого февраля 1942 года Президиум Верховного Совета СССР своим Указом присвоил посмертно Зое Космодемьянской звание Героя Советского Союза. Ровно через месяц Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин вручил матери Зои, Любови Тимофеевне, грамоту о присвоении Зое этого высшего звания воинской доблести.

Зоя Космодемьянская стала первым Героем в своей части. Спустя полтора месяца — это было 7 мая 1942 года, в разгар весны, — останки Зои были перенесены в Москву, на Новодевичье кладбище. Ее боевые друзья клялись отомстить за Зою на заданиях в тылу врага. Военный оркестр играл «Вы жертвою пали в борьбе роковой..». Прах Зои несли Борис Крайнов, секретари ЦК и МК комсомола. Клава Милорадова несла большой портрет Зои, написанный ее товарищем по части Володей Карякиным.

Этот портрет висел потом в клубе в/ч 9903 на Красноказарменной, прямо над сценой. Улетая на задание во вражеский тыл, каждый воспитанник части уносил в сердце ее образ.

…Весной из части перевели на фронт «Папашу» — так любовно называли комиссара — Никиту Дорофеевича Дронова.

С виду это был ничем вроде не примечательный, лысоватый, узкоплечий, худощавый человек с лицом пожилого рабочего, с лукавым прищуром серых глаз.

В жизни юношей и девушек, «обдумывающих житье», очень важно на пороге возмужания встретиться с таким человеком, который стал бы добрым наставником. Таким человеком был для Зои «Папаша», Никита Дорофеевич Дронов, комиссар фурмановской школы, олицетворявший для тех, кто уходил в тыл врага, партию и советскую власть. «Папаша» завораживал слушателей рассказами о встречах с Лениным, Свердловым, с Чапаевым и Фрунзе. Удивительно привязывались к нему комсомольцы, знавшие его всего по двум-трем беседам. Уходя, они сдавали комиссару комсомольский билет, и прощальные его слова, последнее рукопожатие было для каждого дороже и нужнее напутственных речей, барабанного боя и духового оркестра. В части знали наизусть его биографию — биографию большевика, ровесника века. Питерский рабочий, участник штурма Зимнего, герой гражданской войны, рядовой строитель Красной Армии. Живая связь с «Папашей» была для молодых бойцов части связью с Октябрем, с Лениным. Именно «Папаша» сказал группам Крайнева и Проворова последнее напутственное слово в красном уголке перед выходом на задание. Снова повторил он наказ наркома обороны, произнесенный с трибуны Мавзолея во время военного парада, который состоялся 7 ноября, всего за пару недель до похода комсомольцев в тыл врага: «Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!» И еще он припомнил слова Сталина, произнесенные в речи 6 ноября на торжественном заседании в зале станции метро «Площадь Маяковского», — о необходимости истребления немецких оккупантов, вторгшихся в пределы нашей Родины с целью ее порабощения. «Наше дело правое, победа будет за нами!» Эти слова звучали в ушах уходивших во вражеский тыл комсомольцев-добровольцев. То был голос партии, то был завет Родины.

Это он, комиссар Дронов, говорил Зое и другим комсомольцам-добровольцам:

— Прекрасные, замечательные мои ребята! Вы — цвет московского комсомола, избранники столичной молодежи. Юные ленинцы! Презрение к смерти — вот ваш священный долг. Трус умирает сотни раз, а герой умирает лишь однажды! Его бессмертие — в памяти народной. В тылу врага ты не только боец, но и полпред партии и народа, пропагандист и агитатор. Важно не только бить врага, но и нести большевистскую правду исстрадавшемуся народу. Скажи всем, что мы никогда не сдадим Москву. Будь готов к любым страданиям, если попадешь в лапы врага, но язык завяжи узлом. Твоя жизни до последнего дыхания, до последней капли крови принадлежит партии. Бей фашистскую мразь! Око за око, челюсть за зуб!

Бойцам войсковой части 9903 крепко повезло: на пороге боевой юности повстречались они с добрым и умным наставником, настоящим коммунистом и комиссаром.

Петр Лидов, автор прогремевших на весь мир очерков «Таня» и «Кто была Таня», постоянно возвращался к мысли о Зое. Он задумал, воюя далеко от Петрищева, на украинской земле, третий очерк: «Все о Зое». По записным книжкам фронтового корреспондента «Правды» видно, что этот партийный газетчик, боевой правдист твердо намеревался рассказать все о потрясшем его подвиге русской Жанны д'Арк, написать книгу о Зое.

Немцам помог схватить Зою некто Свиридов, полицай, подлый изменник Родины. После бегства гитлеровцев он остался в Петрищеве, надеясь уйти от расплаты, но возмездие скоро настигло его. Во фронтовых дневниках Петра Лидова есть запись:

«9 июля 1942 г.

Сегодня в трибунале войск НКВД Московского округа читал дело Свиридова, предавшего Таню… О том, что он участвовал в поимке Тани и первым заметил ее, мне говорили в Петрищеве еще 26 января. Я был у него, и он вел себя весьма подозрительно…»

Гневный рассказ о предателе тоже должен был войти в очерк «Все о Зое». Для правдиста Лидова правда всегда была священна.

Петр Лидов страстно интересовался судьбой убийц Зои, и прежде всего участью подполковника Рюдерера. Он писал: «Я верю, что мне удастся допросить подполковника Рюдерера. Как знать, может быть, мне посчастливится и расстрелять его». Ему не суждено было узнать о том, как пришло полное возмездие к Зоиным палачам, но он знал, что возмездие это неотвратимо. Однажды, почти через два года после казни Зои, в редакцию «Правды» зашел специально приехавший с фронта разведчик. Он принес пять трофейных фотографий, отпечатанных на бумаге фирмы «Кодак». Эти фотографии были изъяты из бумажника «остландрейтера» Курта Овелца, унтер-офицера 332-го полка 197-й пехотной дивизии вермахта, убитого метким выстрелом снайпера Бондарева под Потаповом. Пять кадров из пути Зои на Голгофу. Пять шагов в бессмертие. Редактор «Правды» Поспелов срочно вызвал Лидова с фронта. Очерк Лидова «Пять фотографий», опубликованный 24 октября 1943 года, звал к мести. Снова всколыхнул всю страну подвиг Зои. Снова обжигал он сердца людей, бросал их с новой яростной силой в бой.

Лидов и фотокорреспондент Струнников крепко сдружились за войну. Струнников был когда-то геологом, ходил в полярный поход на «Красине», пробирался в тыл врага с партизанами Подмосковья, фотографировал аэростаты воздушного заграждения над Москвой. Бдительные москвичи не раз доставляли фотокорреспондента в милицию как «шпиона». На фронте он был контужен и ранен. С Лидовым Струнников сошелся благодаря командировке в Петрищево.

На Полтавском аэродроме Лидов, Струнников и бывший с ними корреспондент «Правды» Александр Кузнецов попали под немецкую бомбежку — первую бомбежку этого аэродрома. Лидов побежал к брошенному зенитному пулемету, помог сбить «юнкерс» и погиб с двумя своими товарищами-правдистами, когда самолет этот упал почти совсем рядом и бомбы его взорвались. Так 22 июня 1944 года, в день третьей годовщины войны, погиб коммунист, бывший серпомолотовец, майор Петр Лидов.

Восхищенные подвигом Лидова и Струнникова американские летчики установили пропеллер над их могилой в Петровском парке Полтавы как напоминание о том, что погибли они, защищая боевую технику союзников.

Рассказ о Зое остался незаконченным.

Но главное было сказано.

Во фронтовом блокноте Петр Лидов писал: «Хочу знать всю правду о Тане и всю правду рассказать о ней. Я в ответе за память об этой девушке перед людьми».

Кто-то назвал Петра Лидова «вторым отцом Зои», большая правда в этих словах. Но у Зои было много братьев и сестер.

Зою ее товарищи по отряду запомнили живой, решительной, раскрасневшейся на морозе, с блестящими главами. А Петр Лидов… Летом сорок третьего он писал в дневнике: «Есть много портретов Зои Космодемьянской. Одни художники добились портретного сходства с оригиналом, другие за сходством не гнались, старались постичь и выразить внутреннюю сущность этого человека, его порыв, его идею. И те и другие портреты хороши, пока на них смотришь. Но когда я закрываю глаза, то представляю себе Зою, какой я видел её в первый и последний раз, — на снегу у разрытой могилы».

А в моей памяти слились два образа Зои: Зоя на фотографни Сергея Струнникова, снявшего ее на снегу у могилы, и Зоя на портрете над сценой, сделанном с фотографии на комсомольском билете нашим отрядным художником Володей Корякиным, таким же, как Зоя разведчиком и подрывником.

197-я дивизия вермахта. С ней у нас были особые счеты. Мы не забывали об убийцах Зои всю войну. Эту дивизию в вермахте называли Рейнско-Гессенско-Саарской 197-й дивизией, потому что она комплектовалась в Рейнской провинции, в провинции Гессен и в Саарской области. (Входя в 7-й армейский корпус генерала Фармбахера, 197-я дивизия приняла участие в боях за Рославль. Тогда дивизией командовал ее первый командир генерал-майор Мейер-Робинген, позднее смененный полковником Хане, бывшим командиром 507-го пехотного полка. В этой операции генерал особо отметил действия 332:го пехотного полка подполковника Рюдерера, 1 августа первым ворвавшегося на позиции советских войск и вступившего в свирепый рукопашный бой. Советские войска выбили солдат 332-го полка из захваченной ими деревни Глинки, которая несколько раз переходила из рук в руки, окружили подразделения 321-го полка. Так трудно дивизии еще нигде не приходилось. Тернист был путь и от Юхнова на Гжатск. Но все это были лишь цветочки — ягодки ждали дивизию под Москвой.

«За меня вам товарищи отомстят!» Это были последние слова Зои, когда петля уже сдавила ей шею.

Не ушли от возмездия немцы-палачи из 197-й Рейнско-Гессенской пехотной дивизии вермахта: и те, что били и пытали героиню, и те, что гоняли по снегу босиком, и те, кто надевал петлю на шею и фотографировал казнь юной партизанки для семейного альбома в Гессене или Рейнланде. Почти все они легли в московскую и смоленскую землю. Ранеными и обмороженными увезли в рейх многих других вояк.

Первый гром возмездия грянул 6 декабря 1941 года. Первыми грозными мстителями, после наших разведчиков и подрывников, державших в страхе дивизию в октябре и ноябре, были бойцы 5-й армии, разгромившие в районе Минского шоссе передовые подразделения 197-й дивизии немцев. Под Дорохозом легли, отступая, многие гренадеры дивизии. Фельдмаршал Клюге — «Хитрый Ганс» — приказал 197-й обеспечить отход 4-й танковой армии по Старой Смоленской дороге и по Минскому шоссе, но Хане, Рюдерер и другие офицеры думали уже только о собственной шкуре. Бросая технику, бежали они на запад. Авиация Западного фронта и корпуса ПВО Москвы нещадно бомбила бегущих вспять «остландрейтеров» с воздуха. В боях за Верею отличилась наша 110-я стрелковая дивизия, бывшая 4-я дивизия народного ополчения Куйбышевского района столицы.

Потом — почти через два года — снова грянул гром возмездия. Переформированная, пополненная дивизия была снова брошена во фронтовое пекло, и в одном из жестоких боев в октябре 1943 года не так далеко от Петрищева — под Ломоносовой и Потаповом на Смоленщине — ее разгромила славная Ярославская коммунистическая Ломоносовско-Пражская ордена Суворова и Богдана Хмельницкого 234-я стрелковая дивизия. Ненадолго пережил Зою ее обер-палач подполковник Рюдерер, командир 332-го полка 197-й дивизии вермахта…

Вот что писал корреспондент газеты Калининского фронта «Вперед на врага» майор Долин 5 октября 1943 года: «Несколько месяцев назад 332-й немецкий пехотный волк, солдаты и офицеры которого зверски замучили Зою, был отмечен на одном участке нашего фронта. Узнав, что перед ними стоит полк палача Рюдерера, казнившего Зою Космодемьянскую, бойцы поклялись не оставить в живых ни одного солдата из этого проклятого полка. В боях под Вердином немецкий 332-й пехотный полк был окончательно разгромлен. Сотни гитлеровских трупов остались в развороченных дзотах и траншеях. Когда у пленного унтер-офицера полка спросили, что он знает о казни юной партизанки, тот, дрожа от страха, залопотал:

— Это не я сделал, не я, это Рюдерер, Рюдерер.

Захваченный на днях в плен другой солдат заявил, что в полку из тех, кто был под Москвой, спаслось всего несколько человек. Добрая половина всех солдат полегла у Вердина…»

Так смоленский Вердин стал Верденом для 332-го полка.

В боях против 197-й дивизии вермахта принимал участие и брат Зои — лейтенант-танкист Александр Космодемьянский.

О его действиях писал в другой красноармейской газете — «Уничтожим врага» — майор Вершинин:

«Действующая армия, 27 октября (по телеграфу). Части Н-ского соединения добивают в ожесточенных боях остатки 197-й немецкой пехотной дивизии… Опубликованные в «Правде» пять немецких фотоснимков расправы над Зоей вызвали новую волну гнева у наших бойцов и офицеров. Здесь отважно сражается и мстит за сестру брат Зои — танкист, гвардии лейтенант Космодемьянский. В последнем бою экипаж танка «КВ» под командованием Александра Космодемьянского первым ворвался во вражескую оборону, расстреливая и давя гусеницами гитлеровцев».

Во время славной операции «Багратион» — операции по разгрому группы армий «Центр» и освобождению Белоруссии — 197-я дивизия, вновь пополненная, была снова разбита наголову. В ходе наступления наших войск Гитлер потерял тридцать командиров корпусов и дивизий, из коих девять были убиты, двадцать взяты в плен, один застрелился, а тридцать первый — командир 197-й пехотной дивизии полковник Хане — в июле 44-го пропал без вести в партизанском районе где-то у Борисова, где был и разгромлен 6-й армейский корпус 3-й танковой армии. Это был третий удар по 197-й.

Старший лейтенант коммунист Александр Космодемьянский сполна отомстил за сестру. Среди первых пересек он границу СССР, первым форсировал тридцатиметровый канал Ландграбен со своей самоходной установкой из 350-го гвардейского тяжелого самоходно-артиллерийского полка. Штурмуя цитадель пруссачества крепость Кенигсберг в качестве командира батареи СУ-152, двадцатилетний брат Зои ворвался с ходу в форт «Королева Луиза». Взрыв вражеского снаряда оборвал его жизнь. Это случилось 13 апреля в бою за населенный пункт Фирбруденкруг.

Посмертно Александру Космодемьянскому присвоено звание Героя Советского Союза. Пятого мая 1945 года его прах был перенесен с Королевской площади в Кенигсберге на Новодевичье кладбище в Москве, где его похоронили рядом с могилой Зои.

Командир полка, в котором служил Шура Космодемьянский, прислал его матери письмо:

«Вы отдали Родине самое дорогое, что имели, — своих детей.

Война и смерть — неотделимы, но тем тяжелее переносить каждую смерть накануне нашей Победы».

А боевые друзья Зои до самого Берлина мстили за свою подругу. Зоин боевой командир Борис Крайнов 5 марта 1943 года в бою за деревню Кошельки Ленинградской области пал смертью храбрых. Но друзья Зои действовали в тылу вермахта в Белоруссии, Польше и в самой Германии, до Берлина и за Берлином.

Оглядываясь назад через тридцать лет после Победы, я поражаюсь отчаянной, воистину беззаветной отваге однополчан. Их мужеству изумлялись и войсковые разведчики, провожавшие их за кордон, и летчики, вслепую выбрасывавшие их в сотнях километров за передовой, и их собственные командиры и комиссары, подводя итог их работе. «Нас бросала молодость в сабельный поход…» Москва на осадном положении, Отечество в опасности — каким жаром загорались наши сердца!

И, видно, правильна была грамматика, правилен был синтаксис того воспитания, той школы, что мы прошли с комсомолом до войны, в школьные, студенческие годы, раз нашим героям удалось вписать такие пламенные и бессмертные строки в историю Великой Отечественной войны. Поэмой-подвигом была и ныне не написанная история войсковой части 9903!

Боевые товарищи «Тани» каждый год непременно приезжают в село Петрищево, на сельскую площадь, на которой обрела бессмертие наша Зоя, и на тот перекресток дорог на 86-м километре Минского шоссе, с которого пошла по всему миру бессмертная Зоина слава.

Танк катил по улице деревни Попково, поливая пулеметным огнем отходивших разведчиков.

Грохоча, танк рос на глазах — стальной, могучий, устрашительный. Черный крест резко выделялся на окрашенной белой краской лобовой броне. На башне — какой-то номер и латинская буква G.

Лариса не знала, что эта буква означает, что танк этот из 2-й танковой армии Гудериана. Она и не задумывалась над смыслом этой буквы. Выглядывая из-за угла избы, она сжимала в потной от волнения руке холодную как лед металлическую ручку гранаты.

Левой рукой она зажимала рану на бедре — рваную рану от немецкой разрывной пули. Кажется, эта пуля не задела кость.

Лариса помнила: гранатами надо поражать в первую очередь не смотровые щели, не моторное отделение, а ходовую часть — гусеницы и ведущие колеса. Главное — остановить танк, пока он не смял нашу оборону, а затем ребята ударят по смотровым щелям и приборам, по люкам, и, может быть, у кого-нибудь найдется бутылка с горючкой, чтобы кинуть ее на решетку охлаждения мотора. Танк тогда сразу загорится, не спасет его крупповская сталь.

Лариса не знала, что одной гранатой РГД, пусть и с оборонительным чехлом, танк остановить почти невозможно, что для среднего немецкого танка требовалась по меньшей мере связка из трех или даже пяти гранат РГД, а всего лучше — специальная противотанковая граната, взрывающаяся мгновенно при ударе, но таких гранат в отряде не было.

Прежде, в прошлом году, Лариса бросала гранаты всего два раза — в противотанковом батальоне и на учебных занятиях в карьере близ Кунцева, под Москвой. В первый раз она и ее подружка Валя кинули двухкилограммовую учебную гранату всего на пять метров и долго хохотали друг над дружкой…

Невероятно трудно было собраться, сосредоточиться в эти последние роковые секунды перед поединком с танком, но она все сделала по правилам: держа заряженную гранату в правой руке, отодвинула предохранительную чеку влево до отказа. Увидев, что открылся красный сигнал, она глубоко, с отчаянностью вздохнула и, откинув руку для размаха, шагнула из-за угла избы, дрожа от непосильного напряжения, навстречу грохочущему стальному зверю.

Танк оказался неожиданно близко. При виде облупившейся грязно-белой краски, круглых пуговиц клепки, при звуке мощного моторного всхрапа захолонуло сердце, едва не подкосились ноги.

Лариса не знала и не могла знать, что этот танк-амфибия в 40-м году готовился форсировать Ла-Манш, а 22 июня 41-го пересек государственную границу по дну реки Западный Буг. Участвовал в штурме Брестской крепости. Это был средний танк Т-ШФ образца 1939 года. Вес — двадцать тонн, орудие калибра 30 миллиметров, два пулемета калибра 7,92, мощность двигателя — 300 лошадиных сил. Попробуй остановить табун из трехсот коней! Попытайся встать на пути кавалерийской лавы двух эскадронов!..

Лариса бросила гранату по-мальчишески, прямо в ближнее ведущее колесо. Граната стукнулась о блестящий отполированный трак крутящейся гусеницы, отскочила и с резким хлопком взорвалась в одном шаге от танка, не причинив ему никакого вреда.

За танком, за дымом и выхлопной гарью и взметами ледяного крошева трусцой бежали со штыками наперевес солдаты штурмовой роты.

Изо всех сил швырнула она в них свою вторую и последнюю гранату, видела, как рухнули на укатанную дорогу двое верзил в белых стальных касках.

И сразу же над ее головой взвизгнула пущенная из башенного пулемета очередь, и она, согнувшись, кинулась обратно за угол избы.

«А через шесть дней мне будет семнадцать!» — вроде бы и некстати подумала Лариса.

Но переживет ли она этот день — день 21 января 1942 года?..

Она бежала, сильно припадая на левую ногу. Слезы слепили глаза — слезы обиды и отчаяния. Нет, не удалось ей подорвать танк!.. Но ведь двух фашистов она вывела из строя!..

Солнце вдруг вырвалось из-за дымного занавеса, полоснуло ее по глазам…

«Уж и не знаю, что рассказывать вам, мои милые следопыты. Смелая у меня была Лариса. Любила во весь опор на коне скакать. Всегда ей хотелось быть мальчишкой. Может, потому, что отец у нее был краскомом — командиром, значит, Красной Армии. Николай Васильевич служил в кавалерийской части, воевал с беляками на Дону. Когда он умер, мы переехали из столицы в село Еремино, под Гомель. Лариске было всего одиннадцать годков. Очень она убивалась, но виду старалась не показывать — ведь она у меня была старшенькой над тремя другими дочками и всегда помнила это. В доме она была настоящей помощницей. Рано начала по воду ходить с коромыслом, за сестренками присматривать. Жилось-то нам нелегко, но соловей наш, Лариска, все пела. Голос у нее был чистый, звонкий, слух замечательный. Я попрошу ее что-нибудь сделать, помочь мне, а она всегда в ответ: «Подожди, мамочка, дай я тебе сначала спою!» И споет, а потом за дело возьмется и тоже с песней. К сестренкам добрая была, чуткая, отзывчивая, потому, верно, и потянуло ее к детям в детскую поликлинику…

Голосу ее люди дивились в нашем селе. Все говорили: «Грех, Екатерина Даниловна, такому золотому голосу зазря пропадать — определи ты дочку учиться!» И хоть трудно мне было с детками, послала я Лариску в Гомель. И что вы думаете? Она с блеском выдержала экзамен, приняли ее в музыкальную школу. «Не дочка у вас, — сказал мне директор, — а прямо соловей». Три года проучилась. И столько песен она знала, старых русских и советских, что не пересчитать. Видно, в отца пошла — он до империалистической окончил консерваторию в Москве, потом ушел офицером на войну. Так и у Лариски получилось — война и ее талант погубила.

Никогда не забуду я любимую песню Ларисы. Николай, отец ее, эту песню красных казаков с Дона привез, полюбила ее Лариска больше всех других песен, а оказалась она для нее пророческой. Вот такие слова у той песни. Давно уже я ее не слышала:

В этой песне вся Ларискина судьба.

Перед войной уехала Лариска погостить в Москве у своей тети Ани. Впервые я отпускала дочку. Помню проводы на Гомельском вокзале весной сорок первого года. Тетя Аня полюбила мою Лариску, уговорила остаться в Москве, помогла ей, семикласснице, устроиться на работу в детскую больницу. Окончила она и курсы машинисток.

Помню, с какой гордостью читала я первое ее письмо, напечатанное на машинке:

«Добрый день, дорогая и любимая мамочка, Валя, Танюша и Лидочка! Письмо ваше получила в воскресенье. Извините, что давно не писала. Я работаю с 8-го числа, получила первую получку 68 рублей, из них 30 рублей отдала за то, что училась печатать на машинке. В июне я вряд ли смогу приехать. Необходимо еще что-нибудь заработать. Привет всем! Лариса. Москва, 6 мая 1941 года».

И вдруг война! Лариса стала рваться домой, но сюда к нам без пропуска уж не пускали — быстро катил фронт от границы, от Бреста, от Мозыря. Перед самым приходом немцев получила я от дочки последнее письмо. Она писала мне: «Мама! Я хочу помочь чем-нибудь Родине. Окончу курсы медсестер и пойду работать сестрой».

Да, она могла стать сестрой милосердия в госпитале или машинисткой в штабе. Ведь девчонка! И всего шестнадцать лет!..»

«Работаю я участковым врачом Московского противотуберкулезного диспансера № 4, а начала я сознательную жизнь в разведке.

Я была ровесницей Ларисы Васильевой. Вместе работали в детской поликлинике № 15 Октябрьского района. Вместе поступали на курсы медсестер, вместе пытались попасть на фронт. Лариса была рослой, ладной девушкой, храброй и жизнерадостной. И отменная была певунья. Я с ней быстро сдружилась. В августе 1941-го мы работали в военном госпитале, принимали раненых с фронта, таскали их часами на носилках, готовили к операции. Видя страдания раненых бойцов, еще больше хотели попасть на фронт, чтобы отомстить фашистам.

Окончив ускоренные курсы медсестер при райкоме Красного Креста Октябрьского района, мы получили направление в противотанковый Коммунистический батальон народного ополчения. Формировался батальон в здании школы № 213 на Лиственничной аллее, где сейчас помещается школа-интернат. Еще с двумя девушками мы составляли санитарное звено батальона, но, когда в Октябрьском райвоенкомате стали оформлять наши документы перед выходом на фронт, обнаружили, что никому из нас еще не исполнилось семнадцати лет. «Кому такие пигалицы-сандружинницы нужны, — обидно сказал военком, — они вчетвером раненого не поднимут!» А мы с Лариской вдвоем сотни раненых перетаскали на носилках! Из военкомата нас отправили в Октябрьский райком комсомола, который позже, как известно, послал Зою Космодемьянскую с путевкой в ЦК комсомола, а оттуда — в нашу часть. Получив эти путевки — мы накинули себе по годику, — прошли спецкомиссию ЦК, которая тогда помещалась в Колпачном переулке, дом № 5. В разведпартизанскую часть 9903 мы пришли первого ноября 41-го года.

Своей маме я сказала, что еду с Лариской на Урал с эвакогоспиталем.

Сначала нас послали в разные группы. Я ушла в тыл врага в составе группы из десяти человек. Задание выполнили. Вернулось два человека. Мы явились на сборный пункт на площади Маяковского, откуда нас доставили в нашу часть в Кунцево».

С группой Цыбарова Валя Измайлова ходила в тыл врага 27 ноября 1941 года. Возвращались 6 декабря ползком через заминированную поляну под огнем немцев и своих фронтовиков. Из десяти человек во главе с девятнадцатилетним командиром осталось в живых двое — Валя и ее подруга Маша Козодой, веселая темноглазая дивчина из Винницкой области. В Москве Валя и Маша пришли на явочный пункт на площади Маяковского. Потом с Машей Валя отбивалась от фашистов в Бортном. И снова выжили подруги. В Сухиничах понравился Маше лихой рабочий парень Леша Гальчин с Орловщины. Ходила с ним потом по вражьим тылам, вместе спускали эшелоны «рейхсбанна». А вышли — поженились и сейчас живут и работают вместе в СУ-85 Главмосстроя. Алексей Пантелеевич — мастер-гранитчик. Редкая профессия!

«На второе задание я отправилась, к своей большой радости, вместе со своей подругой Ларисой. Попали мы обе в отряд из бывалых кадровиков-пограничников. Все молодцы молодцами. Командовал отрядом старший лейтенант Андрей Бойченко. Комиссаром в отряде был Михаил Осташев, адъютантом командира — лихой парнишка Петя Стегниченко. Почти все они были убиты потом в Попкове…

А сколько было жизни в этих ребятах! Теперь, когда я вспоминаю их через много-много лет, я вижу прежде всего их радостные веселые лица, когда мы встречали с ними Новый год…»

Парашютов в первый год войны не хватало, и это учитывалось при планировании операции. Предполагалось, что сначала бойцы воздушно-десантной бригады (ВДБ) захватят в тылу врага аэродром, а затем на этот аэродром сядут самолеты ДБ-З с десантниками без парашютов, из 250-го авиадесантного полка, куда вошли и разведчики в/ч 9903. Беспарашютных десантников учили на аэродроме прыгать из хвостового люка. Требовалось произвести такое «десантирование» за 20 секунд. Самолет ТБ-3 мог взять на борт до тридцати десантников. Десятки ТБ-3 и ДБ-3 стояли на заснеженном аэродроме.

Из-за нелетной погоды вылет постоянно откладывался. Несколько раз выстраивались во всем боевом у самолета, но дальше дело не шло. Начальство никаких объяснений не давало. Ребята говорили, что бригада не смогла захватить у немцев аэродром, но правда это или нет, никто не знал.

В первой декаде после Нового года пронесся слух, что задача изменилась — теперь предстоит с воздуха освобождать город Медынь. И вот ночью вылетело около двадцати ТБ-3. В каждом самолете — по одной санитарке. И опять неудача. Потеряв несколько самолетов, десантный отряд вернулся во Внуково. Валя Измайлова была контужена. Ее самолет с перебитым рулевым управлением едва не разбился.

— Знаешь, Лариска, — рассказывала подруге Валя, — выползли мы из обломков самолета, оглянулась я и поразилась, как вообще кто-то мог остаться в нем в живых. Он был похож на огромную коробку от папирос, раздавленную гигантским сапогом!..

У войны — свой особый юмор. Лариса хохотала, слушая рассказы уцелевших десантников о том, как один из самолетов совершил вынужденную посадку на аэродроме под Подольском и загорелся. Опасаясь пожара и взрыва, экипаж и десантники спешно покинули поврежденный ТБ-3. Но тут подняла крик одна из девушек-десантниц:

— Ой, мамочка! Туфля нет! Где туфель?! В самолете остался!..

— Какой тебе еще туфель?! — недоумевали летчики. — Рехнулась девка!

Но девчата дружно бросились к горевшему самолету и, рискуя жизнью, обнаружили в нем своего командира взвода, прижатого обломком дюралевой конструкции. Его живехонько вытащили из самолета. Это и был лейтенант Туфельд. А самолет тут же взорвался.

Слушая этот рассказ, смеялась не одна Лариска, хватались за животики все десантники.

После этого Лариска всегда знала, что рассмешит подруг в самую печальную минуту, если вдруг скажет:

— Ой, мамочка! Туфля нет! Где туфель?!

Это было всего за три недели до боя в Попкове, на Внуковском аэродроме под Москвой, где группы десантников ожидали вылета в тыл врага. А погоды все не было. Мела метель, солнце и луна прятались за плотными, как сугробы, снеговыми тучами.

От Внукова рукой подать до Кунцева, где стояла часть, — тот же Кунцевский район, седьмая остановка от Москвы, двадцать четвертый километр. Девчата долго думали, где встречать Новый год — у себя в части или с десантниками Андрея Бойченко. Решили с Бойченко — ведь с его группой им предстояло воевать во вражьем тылу против гитлеровцев.

Жили в деревне недалеко от станции. Вокруг, весь в снегу, стоял березняк. За деревней стыла речка подо льдом.

— В честь моей фамилии назвали реку, — смеялась Лариска. — Васильевка!

Вечером комиссар отряда Михаил Осташев зачитал записанную по радио сводку. Прекрасный подарок преподнесли под Новый год советскому народу 49-я и 50-я армии, освободив от гитлеровских захватчиков Калугу; 10-я армия прогнала врага из Белёва, а войска Кавказского фронта совместно с Черноморским флотом водрузили красный флаг над Керчью.

Пришли «парламентеры» из группы десантников-автоматчиков: так и так, мол, у вас в отряде Бойченко целых три девушки — Валя, Нора и Лариса, а у нас ни одной. А какое может быть новогоднее веселье без единой девушки! Дайте нам, Христом-богом просим, ну хотя бы Лариску, в обиду не дадим, она у нас королевой бала будет.

Валя Измайлова считала себя наставницей Ларисы, строго берегла ее девичью честь, нередко хвасталась, что держит Лариску в ежовых рукавицах, человека из нее сделает. За опеку эту Лариска то ласково, то сердито называла подругу «старой старухой» и нередко выходила из-под контроля. Так и в этот раз — уж очень захотелось ей стать королевой бала.

И вот, рассорившись с подругами, она надела свое единственное праздничное платьице, туфельки и пошла к автоматчикам. Без устали танцевала со всеми ребятами вальсы, фокстроты, плясала русского и цыганочку. Серые глаза ее блестели, и она знала, что была красива. Она пела песню за песней и видела, как смотрели на нее ребята, мечтая о своих девушках, тоскуя о мирной жизни и любви. Да, этот вечер был лучшим, самым незабываемым в жизни.

Словно по заказу, старшина-баянист играл все самые любимые мелодии Ларисы — «Брызги шампанского», «Счастье мое», танго из «Петера» и «Таня, Танюша, Татьяна моя…». Ларису приглашали наперебой. Она потеряла счет кавалерам. Одна пара глаз ей особенно запомнилась — серо-голубые, с золотистым венчиком вокруг зрачка. Были они одновременно робкими и настойчивыми, пугливыми и дерзкими.

— Как вас зовут, юноша? — спросила она.

— Шавырин, Володя, — баском ответил юноша. — Я за ростовское «Динамо» хавбеком играл, кумир ростовских пацанов…

— Боец или командир?

На воротнике — пустые голубые петлицы, можно было и не спрашивать.

— Боец. Разведчик.

— А воевать вам уже приходилось?

— Приходилось. — Басок стал гуще.

— И я боец. Не смотрите, что в платье. И я разведчик. Диверсант! Ей-богу! Вот те крест! Завтра вылетаем. Нет! Этого я не должна даже тебе говорить…

Последний вальс. И Володя говорит:

— Боец Васильева! Назначаю вас ротным запевалой. Запевалой разведчиков и диверсантов!

Да, это был волшебный, сказочный вечер. Вечер Золушки на замечательном и небывалом новогоднем пиру. Но после бала ее и прекрасного принца — кумира ростовской ребятни — ждал корабль — воздушный корабль ДБ-Зф с двумя моторами.

Всего-то Лариска помнила пять-шесть новогодних праздников в Еремине и один комсомольский, военный, последний в жизни Новый год.

Наверно, и не было прощального поцелуя у аэродрома. Наверно, Лариска сняла, уходя с бала, чужие туфельки и надела кирзовые сапоги солидного размера — миниатюрных в части не было. И больше туфельки она никогда не надевала.

Под утро плюхнулась на койку рядом с Валей Измайловой и тихо сказала:

— Ну, ладно, Валечка! Не сердись! Я самая счастливая!..

Почти до рассвета шептались десантницы, поверяли друг другу девичьи тайны.

Наступил новый год, а погоды все не было. Лариса помирилась с подругами, но раз или два тайком встречалась с Володей Шавыриным. Гуляли в заснеженном березняке, такие похожие друг на друга в ушанках, белых дубленых полушубках и валенках. Мечтали. — Ты кем после войны будешь? — спросила Лариса. — Футболистом, — отвечал Володя Шавырин. — Хочу быть новым Андреем Старостиным. А ты? — Хочу в консерваторию попасть, петь буду. Эх, и заживем мы все после войны!.. — А прыгать с парашютом ты не боишься?

— Подумаешь! Чего там бояться?..

На самом деле в радостном волнении перед первым в жизни полетом на самолете сквозил порой и страх. А вдруг немцы собьют самолет? У них «мессера», зенитки! Ведь никогда в жизни не прыгала с парашютом. Да еще ночью, куда-то в Брянский лес! Сосет все-таки под ложечкой. Но признаться Лариса в своих опасениях ни за что не хотела. От других девчат она не отстанет. Девушка с характером. Комсомолка.

Наступление войск Западного фронта продолжалось. Наши войска освободили в начале января Малоярославец и Боровск. Захватчики оставляли после боя виселицы и трупы расстрелянных, замученных советских людей. Комиссар отряда Осташев деревянным от волнения голосом зачитал 7 января ноту Наркомата иностранных дел СССР «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях».

Лариса слушала комиссара не очень внимательно, не предполагая, что через считанные дни она лицом к лицу столкнется с фашистским зверьем, попадет к нему в лапы.

В эти дни пришел приказ штаба Западного фронта: в силу плохой погоды воздушно-десантная операция отменяется, всем группам и отрядам в/ч 9903 вернуться в расположение части. Ее новый адрес: Москва, Красноказарменная, дом № 14.

«Сейчас я преподаватель немецкого языка в Московском государственном университете, а в начале войны было мне девятнадцать лет, училась на первом курсе Московского геологоразведочного института. Собиралась стать разведчиком-геологом, а стала военной разведчицей. В в/ч 9903 я была направлена комиссией ЦК комсомола 15 октября 1941 года. Ходила на задания под Москвой.

Москва. Большой дом на Красноказарменной. Здесь квартирует в/ч 9903. 14 января 1942 года наши группы поднялись по тревоге, быстро погрузились во дворе дома с вещмешками на грузовые «ЗИСы». Нас повезли на Курский вокзал. Весь отряд разместился в теплушках специального железнодорожного состава. В вагоне — два ряда нар, посередине — печка-буржуйка. Ехали, как всегда, весело, будто на прогулку, с песнями и шутками. Девушки разместились на нарах, ребята на полу. Особенно сильно бомбили около станции Горбачи. Все высыпали из вагонов, зарылись в снег в кюветах, а рядом валялись вмерзшие в снег трупы фашистских солдат. Поезд шел только ночью — днем сильно бомбили «юнкерсы». Проехали Подольск, Серпухов. Нас часто вызывали на заготовку дров — котел паровоза топили не углем, а дровами. Пилить и рубить дрова уходили наши парни, а мы, девчата, оставались в теплушках. Ехали черепашьими темпами, только на шестой день нас выгрузили в районе Белева за Тулой. Белев был освобожден нашими войсками под самый Новый год.

Страшная картина предстала нашим глазам. Смолкли наши удалые песни. Даже Лариска Васильева и та затихла. Кругом торчали закопченные печи. Перед нами раскинулась мрачная панорама недавно освобожденного города Козельска, разрушенного фашистами. На полях снег еще не успел полностью засыпать трупы убитых. Семь веков назад Козельск геройски отбивался от татар. Теперь его разрушили варвары двадцатого века.

В селе Ракитном — это в двадцати километрах от Козельска по дороге к Сухиничам — нас встретила радостная весть: освобожден Можайск. В этом селе я написала письмо родным, которое сохранилось по сей день.

«Родные мои!

Кажется, не удастся мне быть через двадцать дней в Москве, как я обещала ранее. 14 января погрузили нас в товарные вагоны и повезли нас, рабов божьих. За шесть дней проехали около 300 километров — через Тулу по направлению к Орлу. А потом — целый день на открытых машинах. Сейчас мы остановились в селе Ракитном. Куда и когда двинемся дальше — не знаю. Обо мне не беспокойтесь, даже если долго не будете получать писем, так как сообщение здесь плохое. Не знаю, дойдет ли это письмо. Фронт теперь дальше и дальше отходит от Москвы… Немцы из этих краев ушли месяц назад, но память о себе оставили… Сейчас меня оторвали от письма — хозяйка предложила мне супу, а потом поставила на стол кринку молока. «Попробуйте», — говорит, а у самой четверо детей, старшему шесть лет, а кроме картошки и молока, ничего нет, птица была, да всю немцы порезали. А все-таки угощает нас чем может… Папусь, а тебе совестно должно быть так беспокоиться и выдумывать всякие глупости, которые ты мне по телефону говорил. Все будет хорошо, были бы вы здоровы… Еще раз не беспокойтесь обо мне. Другой жизни в данное время не хочу…

А война кончится — вот будет житуха!..»

С участницей Великой Отечественной войны Зоей Георгиевной Куторга, урожденной Толмачевой, я познакомился много лет спустя после войны, когда она была работником Госкино. Совершенно случайно зашла речь о боях под Сухиничами, и Зоя Георгиевна пополнила существенными деталями общую картину этих боев.

«В ту пору мне было семнадцать лет, и я тоже была добровольцем, служила санинструктором в одном из полков 324-й стрелковой дивизии генерал-майора Кирюхина. Эта дивизия вместе с другими дивизиями Десятой армии 3 января окружила сухиническую группировку вражеских войск. На рассвете 6 января наша «десятка» освободила Мещовск, 7-го — Серпейск, 8 января — Мосальск, К 20 января я со своим пунктом приема легкораненых оказалась в селе Ракитном и отлично помню, как в это большое село привезли московских ребят из отряда Радцева. Я перезнакомилась с многими из них — с Бойченко и его комиссаром Осташевым, с Володей Шавыриным, с девчатами-санинструкторами. Наверняка виделась я и с Ларисой, Валей и Норой…

Через день-два мне пришлось снова столкнуться с некоторыми из этой московской группы, но при каких страшных обстоятельствах!..»

Все-таки разведчик и диверсант Лариса Васильева была совсем еще девчонкой. Подругам было порой неловко с ней. В Ракитном, например, она затеяла игру в снежки и даже каталась с деревенскими пацанами с горки. Валя и Нора держались степенно, а на Лариску никакой управы не было. И вечно хотелось ей петь. И то и дело бегала она по избам — все Володю своего искала.

Потом она надумала истопить баню для девчат, даже веники где-то раздобыла, а мыло у них казенное было, хозяйственное мыло, очень похожее по форме и цвету на толовые шашки.

— Я вам лучшую в мире баньку устрою, — болтала она, — как у нас в Еремине!

Собираясь в баню, Лариска пела:

Нора прислушалась. Что-то новое в репертуаре Васильевой. Очень грустное, как за душу берет! И ведь наша — партизанская! Нора прислушалась, выкладывая белье из вещевого мешка.

У Лариски перехватило горло, она стала всхлипывать, заплакала. Нора подбежала к подруге — никогда не слышала, не видела она, чтобы Лариска ревела!

— Что с тобой? Успокойся, милая! Все будет хорошо!..

— Ой, Норочка! Вспомнила я отцовскую песню партизанскую и папу вспомнила. Жалко его стало. Совсем молодым умер, а ведь ему было бы сейчас всего каких-нибудь сорок пять лет — мог бы казачьим полком командовать, фашистов громить!..

Себя она не жалела. А это была ее последняя песня. «В чистом поле, поле под ракитой…»

Совсем недалеко за селом Ракитное ждала Ларису ее ракита…

Баня так и не состоялась: в 17.00 приказано было выступить в поход к линии фронта. Мороз стоял — не меньше сорока.

В Ракитном Радцев в предвидении тяжелого марша велел гранаты и основную часть боеприпасов погрузить на сани, а вскоре выяснилось, что старшина отряда задержится в Ракитном, получит продукты и тогда уж догонит отряд в пути. По дороге из Ракитного старшина попал под бомбежку и в Попково не прибыл.

Отряд Бойченко вытянулся гуськом по заснеженной дороге — полсотни бойцов, включая трех девушек. Пала густая тьма. В открытом поле бушевала злая метель. Бойченко редко останавливался на привал, вел отряд форсированным маршем. Самые крепкие бойцы скоро выбились из сил. Девчата, изнемогая от усталости, очутились в хвосте колонны, но страх гнал их вперед — боялись отстать, заплутаться в завьюженной, исхлестанной ледяным ветром степи. Кто-то догадался сложить на лыжи тяжелые вещевые мешки. Брели в непроглядных потемках, тянули самодельные сани за собой.

Так прошло пять часов. Десять. Двенадцать. Бесконечно тянулось безлесное ополье. Не только девчата, но и парни засыпали на ходу, падали.

Этот марш-бросок продолжался пятнадцать часов.

Многие из отряда Радцева не выдержали тягот этого ночного марш-броска и остались в Козарах. А Лариса и Валя выдержали, хотя от усталости валились с ног даже здоровенные парни.

Только утром улеглась бешеная метель, разгорелась на востоке кроваво-красная заря. Наступил день 21 января. Черный, трагический день. Для многих — последний в жизни.

В десять часов утра отряды Бойченко и Радцева вошли в прифронтовую деревню Попково Калужской области. Радцев отдал приказ разместиться на отдых в деревне.

От Попкова до Сухиничей всего около семи километров. За деревней виднеется насыпь железной дороги, за дорогой — заледенелая речка.

Стоит Попково на большаке Брынь — Сухиничи, единственной дороге из района Жиздры и Людинова в Сухиничи, не считая железной дороги. Роковое обстоятельство это и определило судьбу отрядов, расположившихся в Попкове и в соседней деревне Печенкино…

Отряд особого назначения разведотдела штаба Западного фронта, которым командовал старший политрук Радцев (комиссар Багринцев, начштаба Правдин), был сформирован из добровольцев в августе 1941 года в Гжатске разведотделом штаба Западного фронта. Первоначально в отряде было 115 человек, все коммунисты и комсомольцы. Отряд выполнял задание в Калининской области в районе озера Селигер, подчиняясь непосредственно начальнику разведотдела штаба фронта полковнику Корнееву. Выйдя из вражеского тыла, через Ярославль отряд прибыл в Москву, где располагался на Красноказарменной, дом № 14. Вначале отряд был самостоятельным, затем его подчинили майору Спрогису, командиру в/ч 9903. Отряд ходил на задания под Волоколамск, в район Истры, в Юхнов. Только в Калининской области уничтожил он до 750 гитлеровцев, разгромил гарнизон в городе Плоскошь.

Теперь отряд насчитывал около 350 бойцов. Измученные ночным походом, они набивались в избы, в которых уже стояло немало красноармейцев из какой-то авторемонтной части, и сразу же, не раздеваясь, валились спать.

На этот раз даже Лариске было не до песен. Сморило ее моментально, как только девчата улеглись в натопленной избе около печки. Командиры Радцев, Бойченко, комиссар Осташев сидели за столом. Сквозь сон доносился голос Никиты Васильевича Радцева:

— Знаю я эти Сухиничи. Работал там до войны. Тихий был городок. Узел Западной и Рязанско-Уральской железных дорог. Была в этом городке одна достопримечательность. Стояла в главном зале вокзала зеленая кадка, а в ней лысая пальма, к которой какой-то местный «мичуринец» привязал несколько еловых лап. Странный получился гибрид. А вокруг кадки повязан был кумачовый плакат с зажигательной надписью: «Граждане! Будьте культурны и не мусорьте окурков в тропическую растению!» Помню еще холод на вокзале и тропические пальмы и папоротники на замороженных окнах. Было это году в тридцать пятом — с хлебом было туго, но в буфете, помнится, имелись черствые бутерброды, ячменный чай и неопределенного цвета ситро из бутылок с белой фарфоровой пробкой на пружине. Бедный городок и бедный район. Но и его не обошла история. Видал он и орду Батыя, и конницу крымского хана Девлет-Гирея, и ляхов с литовцами. Жил я там у староверов, все стены у них в иконах, книги старопечатные хранились. Мировые ел я у них моченые яблоки, доказывая, что бога нет, нет ни старой, ни новой веры. Но все равно мы иконы наших дедов фашистам на поругание не отдадим…

Радцев расслабил комиссарский пояс со звездой на латунной пряжке, стянул мерзлые валенки.

— Тихий, сонный городок. А ведь и он во время революции в историю вошел. Когда победила в Питере наша революция, пришли сюда три эшелона с белоказаками — спешили в Москву, на помощь, но наши отцы не пустили их дальше, разоружили…

Сухиническую операцию мне, автору повести, удалось изучить не только по советским, но и по немецким военным документам. Нет сомнения в том, что в истории нашей части эта операция была самой тяжелой и кровопролитной. Но и это суровое испытание московские добровольцы-комсомольцы выдержали с честью.

На Сухиническом направлении наступала наша 10-я армия генерала Голикова, гоня перед собой «непобедимые» танковые колонны Гудериана, вскоре смещенного разгневанным Гитлером — новым верховным главнокомандующим (с 19 декабря 1941 года) — за поражение под Тулой.

Обойдя гитлеровский гарнизон, окруженный в городе Сухиничи, бойцы «десятки» к 10 января 1942 года, освободив Мосальск, вышли к городам Киров, Людиново, Жиздра. Ярясь в своей растенбургской ставке, Гитлер требовал от командования группы армий «Митте» «заставить войска с фанатическим упорством оборонять занимаемые позиции, не обращая внимания на противника, прорывающегося на флангах и в тыл наших войск». В приказе от 3 января 1942 года фюрер велел своему воинству: «Цепляться за каждый населенный пункт, не отступать ни на шаг, обороняться до последнего патрона, до последней гранаты…» В частности, он приказал удержать Сухиничи, важный узел дорог с огромными интендантскими складами.

Назначенный Гитлером вместо Гудериана командующим 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт 7 января вызвал в штаб армии, расположенный в Орле, генерал-майора Вальтера Неринга, командира 18-й танковой дивизии, находившейся под Мценском, и приказал ему взять на себя деблокировку немецких войск в Сухиничах, объяснив, что это спасет и штаб 4-й армии генерала Кюблера, почти отрезанный Красной Армией в Юхнове.

— Фюрер возлагает особую надежду на вашу славную дивизию, — заявил генералу Нерингу генерал Шмидт. — Помните: Сухиничи — это ключ от Москвы, ворота столицы!

Генерал Неринг затратил десять дней на сосредоточение своей группировки из района Орла, Брянска и Орджоникидзеграда под Жиздрой. Из-за глубокого снега пришлось пересадить передовые части на конную тягу и сани. Растянувшись на пятнадцать километров, 18-я танковая дивизия Неринга наступала вдоль железной дороги Брянск — Сухиничи, имея на левом фланге 12-й пехотный полк полковника Лютвица и 209-ю пехотную дивизию генерал-майора фон Шееле на правом фланге. «Панцир-блиц» — танковый блиц… Впереди двигались в белых маскхалатах и касках, выкрашенных белой краской, отряды автоматчиков на лыжах и санях. Снежные плуги расчищали путь танкам и пехоте.

Удар гитлеровцев был для «десятки» неожиданным. В центре деблокирующей колонны к Сухиничам рвался 338-й пехотный полк однорукого австрийского полковника Кузмани, поддержанный танками и артиллерией. Огнем 105-миллиметровых полевых гаубиц и минометов немцы подавляли сопротивление нашей захваченной врасплох обороны, прорубая пятидесятикилометровый коридор к Сухиничам. Пало Людиново. Главный таранный удар приходился на Попково, Бортное, Козары, Печенкино. «Шверпункт» — острие танкового клина вонзилось в Попково. На деревню наступал с танками отборный 88-й разведывательный батальон. И тут на пути прорвавшегося врага грудью встал сводный отряд разведотдела штаба Западного фронта — наши комсомольцы-добровольцы.

…Лариса видела последний в своей жизни сон. Может быть, снился ей отец в буденовке, или купание в реке Сож, или бешено-веселая скачка на кудлатых деревенских лошадях.

Ларису разбудили выстрелы. А ей так сладко спалось рядом с подругами после ночного марша! Стреляли не только из винтовок и автоматов — вовсю палили из пушек, а это было страшно и непонятно. Ведь немцы давно уже отступали, бежали без оглядки!

Ведь все говорили, что победа совсем близка. Хорошо, что хоть спали одетыми. Подруги вскочили, схватились за оружие.

Надевая впопыхах сапоги, Лариска произнесла побелевшими губами:

— Ой, мамочка! Туфля нет! Где туфель?!

Но никто из подруг не рассмеялся в ответ.

Это был тяжелый, неравный бой. Против нескольких сотен юных комсомольцев наступали полки генерала Неринга.

Девчата высыпали гурьбой из избы. По улице бежали, отстреливаясь, разведчики. С воем и грохотом с юго-запада налетела тройка «юнкерсов». Они прошли на бреющем полете над крышами изб, поливая деревню свинцом из крупнокалиберных пулеметов. От церквушки бил батальонный миномет. Мины рвались с железным треском, вскидывая черную мерзлую землю пополам со снегом. С запада часто били самоходные орудия. Черный дым от загоревшихся изб застилал солнце, и диск его то вспыхивал, то угасал.

— Отходи! В лощину отходи!

Это срывающимся голосом прокричал, пробегая мимо, Бойченко. Немцы шли двумя колоннами вслед за танками, охватывая деревню.

Гул и грохот заглушал крики раненых. Валя Измайлова подбежала к одному из них, подставила плечи. Раненый разведчик обнял неширокие девичьи плечи, и они медленно, шаткой, пьяной походкой пошли к восточной околице.

— Сестренка! Сестра! Сестричка!

На покрытом глубоким снегом огороде Лариса и Нора увидели тяжело раненного бойца. Это был разведчик Володя Шавырин.

— Помоги! — со стоном прохрипел он, завидев Ларису.

Совсем рядом, с воем, от которого стыла кровь в жилах, упала мина. Девчата обомлели. Их спасло чудо — зарывшись в глубокий сугроб, мина не взорвалась.

Он был неимоверно тяжел, Володя Шавырин. Напрягая все силы, задыхаясь, плача, Лариса и Нора тащили его по снежному насту. Снежную корку вспарывали разрывные пули немцев.

И вдруг Лариса — глаза как блюдца — вскрикнула:

— Ой, ранило меня!..

Нора со страхом взглянула на подругу — разрывная угодила ей в бедро по касательной.

— Ларисочка! — выдавила, часто дыша, Нора. — Ползи к сараю. Я сама…

Сарай был недалеко, метрах в двадцати, но пули, жужжа, взвизгивая, все гуще ложились рядом. Одна из пуль сбила с Норы шапку-ушанку.

— Володя! Володя!.. — стонала Лариса.

Она не хотела уходить. Прикрыв одной рукой рану, другой она тащила раненого за воротник шинели. По распаленному лицу ее струился пот.

— Володя! Володя!..

На снегу, откинув правую руку с зажатым в ней пистолетом ТТ, недвижно раскинулся политрук Иванцов, рядом с ним лежал ничком боец с изрешеченной, вспухшей кровавыми дырами шинелью. Над опаленными пробоинами вился легкий парок.

По улице, паля из пушки, двигался немецкий танк. Лариса увидела его, вытащила из кармана слишком большой для нее шинели зеленую гранату, вставила в нее длинный золотистый запал.

— Лариса! — истошно крикнула Нора, но Лариса уже пошла навстречу танку.

За Володю, за себя, за расстрелянные мечты!..

Нора слышала, как взорвались две гранаты, но танк пошел дальше. А Лариса, размазывая на лице слезы, пот и кровь, хромая, вышла из-за избы и, застонав, повалилась в снег…

«Наши отошли. На поле тут и там лежали раненые. Из-за избы вышли двое немецких солдат. К винтовкам примкнуты широкие штыки. Они шли к нам, пристреливая раненых, добивая их окровавленными штыками. Вот проткнули штыком тяжело раненного Володю Шавырина. Я уткнулась лицом в снег, но уши сверлили предсмертные крики моих товарищей. Каждую минуту ожидала я удара штыком между лопаток. Немец пинком перевернул меня навзничь…

Немного владея немецким, я назвалась медсестрой, и гитлеровцы не стали меня убивать, объявили военнопленной. Вскоре они угнали меня на Запад. Для меня начались долгие, невыносимо тяжкие годы плена. Как часто я завидовала потом Ларисе. Только Победа вызволила меня из неволи, из неметчины. Домой я вернулась в ту незабываемую победную весну!»

Эта надпись мелом, сделанная каким-то неунывающим остряком-авиатором, красовалась на старых серых досках грубо сколоченной двери, прикрывавшей вход в полуразрушенную полесскую пуню. В пуне даже в самый солнечный весенний день стоял полумрак, пряно пахло прошлогодним сеном — сеном 1943 года. В поле неподалеку от пуни прятались днем замаскированные со всех сторон пожелтевшими срубленными елками работяги-«уточки». Летчики, временно выселенные из «отеля», жили в больших защитного цвета палатках на краю поля. В тихую погоду слышно было, как вешней грозой гремела канонада на западе, под Ковелем.

Третью неделю жили мы — подполковник Леонтьев, он же Орлов, старший радист Киселев, он же Вова, радистка Валя Потупова, она же Тамара, и я, известный Центру как «Спартак» и Евгений Кульчицкий, — в этой пуне на «подскоке» — полевом аэродроме. Нетерпеливо ждали вылета во вражий тыл, в неведомый лес недалеко от линии фронта.

Представитель Центра майор Савельев, высокий, стройный энергичный офицер, специально прилетевший из Москвы, чтобы координировать операцию, с каждым, днем волновался все сильнее.

— Поймите, — говорил мне и Тамаре майор, в который раз объясняя задание, — скоро наши войска и Первая польская армия начнут новое наступление, примутся за освобождение Польши! Власть в свои руки возьмет Крайова Рада Народова — Национальный совет Польши, созданный четыре месяца назад, а четыре уполномоченных Рады — вы же читали газеты, читали коммюнике — находятся в оккупированной Польше, ведут у себя на родине, в Польском генерал-губернаторстве и на присоединенных к рейху землях, партизанскую и подпольную борьбу против поработителей своего народа, Эмигрантское польское правительство в Лондоне считает Советский Союз таким же врагом Польши, как и гитлеровскую Германию, — дикая теория «двух врагов»! Оно натравливает своих сторонников на настоящих польских патриотов. Вы знаете, что мы порвали дипломатические отношения с правительством Сикорского еще год назад. Этих четырех польских руководителей новой Польши…

— Мы должны вывезти из тыла врага! — улыбаясь, дружно продекламировали мы с Тамарой.

— Во что бы то ни стало! — горячился майор. — Вы понимаете, как это важно, как их ждут в Москве!.. Это важнейшее задание…

— Понимаем, Петр Никитич, — заверили мы майора. — Не наша вина, что в тылу у немцев затерялся след польских руководителей. Мы готовы лететь за ними когда угодно и куда угодно.

Разумеется, командование вряд ли поручило бы мне, двадцатилетнему разведчику, столь важное и ответственное задание. Вначале оно было поручено моему командиру подполковнику Николаю Александровичу Леонтьеву, офицеру штаба 1-го Белорусского фронта. Подполковник уже однажды посылал меня в тыл врага — в район Житковичи — Петриков — Давид — Городок, сердце белорусского Полесья.

Сам подполковник уже бывал на задании в тылу врага на Брянщине и пользовался в штабе фронта большим авторитетом. Выбор на него пал не случайно. Опытный офицер-кадровик, родился и учился в Соликамске, коммунист, в армии с начала тридцатых годов. Лучшего командира нечего было и желать. Но на «подскоке» Николай Александрович заболел, вскоре стало ясно, что он не сможет лететь и возглавить операцию придется мне. Штаб фронта согласился с этим предложением подполковника. Было решено, что «Вова» — старший радист лейтенант Киселев — вернется в штаб с Леонтьевым, а со мной полетит радистка Тамара. Тамара тоже уже выполняла задание в тылу немцев — под Почепом, была награждена орденом Красной Звезды. Свою рацию она берегла, как мать грудного ребенка.

Майор Савельев сказал мне, что переброска из фашистского тыла польских представителей была вопросом международной важности.

От майора Савельева я знал, что ранней весной 1944 года на своем первом конспиративном заседании в Варшаве Крайова Рада Народова приняла решение послать в Москву делегацию, состоящую из четырех человек. Эта делегация должна была перейти через линию фронта и информировать Советское правительство о деятельности революционного польского подполья. Делегация должна была установить контакт с Союзом польских патриотов и польской армией, сформированной на территории Советского Союза, для согласования действий, направленных на создание свободной Народной Польши и укрепление стоящего на ее страже Войска Польского. Крайова Рада Народова, представляющая все прогрессивные и патриотические силы польского движения Сопротивления, стремилась установить деловую связь с правительством СССР.

— А без нашей помощи, — еще и еще раз твердил майор из Генштаба, — делегация не сможет перебраться через фронт.

— Я уверен, что «Спартак» выполнит задание, — твердо сказал подполковник Леонтьев, глядя в упор на меня. — Перед вылетом сюда «Спартак» написал заявление в партию…

Все эти дни в урочные часы, днем и вечером, Тамара связывалась с радиоузлом, запрашивала командование о местонахождении четырех польских руководителей. Уполномоченные Крановой Рады Народовой пробирались не одну неделю по оккупированной польской земле из Варшавы на восток, все ближе к линии фронта. Польский партизанский отряд передавал их советским партизанам, советские партизаны — польским. Их охраняли, за них отвечали головой. Это была настоящая эстафета боевой дружбы. Стоит ли говорить, что Гиммлер или палач-гаулейтер Польши Ганс Франк не пожалели бы ни рейхсмарок, ни рыцарских крестов за поимку четырех представителей рожденной в боях Народной Польши!

С волнением следили мы за их продвижением. Нетерпеливо ждали, пока моя «музыкантша» — так у нас, разведчиков, называли радисток — принимала очередную радиопередачу.

Много лет спустя после войны, специально изучая операцию по переброске через фронт польских уполномоченных, я установил, что четверка переправилась через вспученный весенними водами Буг 28 марта 1944 года и находилась сначала на базе отряда имени Ворошилова, а затем — в партизанском отряде имени Жукова. Этот отряд — им командовал Катков — входил в бригаду имени Сталина (комбриг Арзуманян) Брестского партизанского соединения, во главе которого стоял секретарь Брестского обкома партии С. И. Сикорский.

Штаб партизан радировал, что гитлеровское командование изо дня в день посылает «юнкерсы» бомбить партизанские леса между Припятью и Бугом, а потому прием самолетов невозможен. Наш майор, прочитав радиограммы, совсем расстроился:

— Час от часу не легче! Каратели блокировали лес!

Все на «подскоке» в этот день радовались известию об освобождении новых советских городов, а мы, взволнованные, мрачные, с нетерпением ожидали следующего радиосеанса.

Партизаны сообщили, что самолеты «Люфтваффе» вновь жестоко бомбили леса. Потом начались ожесточенные бои с карателями. Ожидание стало невыносимо мучительным.

Трудно приходилось в прифронтовом районе группе Николая Матеюка, которой Центр поручил охрану польской делегации.

Старший лейтенант Николай Антонович Матеюк был замечательным разведчиком. Среди нас, молодых по годам разведчиков, Николай Антонович был «стариком» — ему было тридцать шесть лет. Партизаны знали его под фамилией Дубовик. Многие партизаны до сих пор не знают, что это был один из его псевдонимов в тылу врага. И уж никто почти не знал, что был Дубовик-Матеюк сыном сельского священника…

Радистка Матеюка — «Маргарита», она же Людмила Орлеанская, немедленно радировала в Москву о том, что у Матеюка на базе с начала апреля находятся представители Крайовой Рады Народовой: член ЦК ППР «Тадек», член ЦК ППР и начальник главного штаба Армии Людовой полковник «Марек», начальник штаба Люблинского округа Армии Людовой «Казек» и член Крайовой Рады Народовой «Янек». Польские руководители просили содействовать их отправке в Москву. В тот же день Матеюк получил из Центра приказ об отправке польских представителей через линию фронта. Центр требовал, чтобы Матеюк обеспечил трудный переход в прифронтовой полосе из-под Бреста, в район города Ковель, всячески оберегая польских друзей от всех опасностей в пути. Здесь он сделал все, что мог, чтобы переправить поляков через линию фронта, но пеший переход оказался невозможным — в начале апреля немцы закрыли оперативную брешь северо-восточнее Ковеля на стыке групп армий «Центр» и «Юг», пробитую Красной Армией еще в конце октября 1943 года севернее Киева.

Никакие попытки реконструкции двухмесячного похода четырех польских делегатов не могли бы заменить их собственных воспоминаний, а тем более дневниковых записей. Спустя почти четверть века после тех событий, о которых идет речь, мне посчастливилось заполучить в свои руки весь дневник похода, написанный пусть бегло, но по самым горячим следам, во время похода, заместителем председателя Крайовой Рады Народовой (КРН), который был известен в польском антифашистском подполье как «Тадек», а 20 января 1970 года я встретился и беседовал в варшавском дворце «Бельведер» с «Мареком» — бывшим военным руководителем делегации КРН и членом КРН. Тогда же, в январе 1970 года я встретился с третьим участником похода — «Казеком». Четвертый участник похода — бывший член КРН, известный под подпольным псевдонимом «Янек», умер в 1966 году. Таким образом, я впервые собрал наиболее полные материалы о героической эстафете боевого братства.

Предоставляю слово польским участникам похода — основным действующим лицам эстафеты.

«КАЗЕК»: «Ранней весной 1944 года на своем первом конспиративном заседании в Варшаве Крайова Рада Народова приняла решение послать в Москву делегацию из четырех человек… Делегации предстояло доставить в Москву ряд весьма важных документов, комплекты нелегальных газет ППР и ППС, фотографии, отражающие гитлеровские зверства и преступления польских подпольных фашистских группировок. Выезд был назначен на 12 марта 1944 года…»

«ТАДЕК»: «12 марта. Выезд в Москву отложен. В районах нашего путешествия идет карательная экспедиция. Я ликвидировал уже все явки, так как установил, что меня интенсивно выслеживают. Ночую в книжном магазине Струсинского на улице Вильчей. Великолепный ночлег. Тепло. Запертый в магазине, сплю безмятежно, не опасаясь гестапо.

13 марта. И снова выезд отложен.

16 марта. Отправились сегодня в долгую дорогу в Москву. День снежный, вьюга. Выехали во второй половине дня с Главного вокзала в направлении Лукув — Люблин. В Лукуве — пересадка и ночлег. Утром 17 марта следуем дальше».

«МАРЕК»: «Нас сопровождала Марыся, подпольщица, сестра «Казека», четвертого члена делегации, который должен был присоединиться к нам позднее. Марыся изображала мешочницу, направлявшуюся в деревню за мясом вместе со своими компаньонами. Надо сказать, что мы не имели ни малейшего представления о нелегальной торговле мясом на черном рынке и поэтому прикидывались новичками, впервые отправляющимися на подобный промысел. Все мы были снабжены подложными документами.

До Грудка в Люблинском воеводстве доехали без особых препятствий. Оттуда направились на фурманке в находящуюся недалеко деревню Тысьменицу. За два дня до нашего прибытия туда немцы вырезали и сожгли соседнюю деревню Ямы, жители которой сотрудничали с партизанами. Мы направились туда пешком, чтобы сфотографировать лежавшие на каждом шагу обугленные, истерзанные трупы польских крестьян. Эти снимки дополнили тот фотографический материал, который мы везли в Москву».

«ТАДЕК»: «17 марта… Ждали темноты и связи с партизанами. Был полицейский час. Сначала в хату пришли советские партизаны. Они были прекрасно вооружены… Потом около полуночи пришли наши. Командир — украинец с Люблинщины — с большим недоверием допрашивал нас. Но экзамен прошел хорошо. Забрал нас с собой. Ехали на санях целую ночь. По дороге встретили сильный отряд «Яворского», который вез раненых из боя».

«МАРЕК»: «Из Тысьменицы, простившись с нашей проводницей Марысей, мы отправились в сопровождении большой группы польских партизан АЛ в штаб округа АЛ, находившийся в Ожехове. Идти пришлось двадцать пять километров. Принял нас командующий округом АЛ «Метек» — майор Мечислав Мочар. Наше прибытие возбудило всеобщее любопытство, но мало кто из партизан знал о том, кто мы и какова наша миссия. Приходилось сохранять строгую секретность, дабы сведения о нас не просочились к немцам».

«ТАДЕК»: «18–23 марта. Находимся в отряде майора «Метека». Вся деревня занята партизанами. Вооружены не плохо. Часть в военной форме. К нам присоединился капитан «Казек» (возглавлявший Люблинскую окружную организацию ППР). Ежедневно переходим из деревни в деревню в целях конспирации. Партизаны гоняются за квашеной капустой, а еще больше за чесноком и луком. Все больны шкрабутом (цингой) и чесоткой. К нам тоже привязывается чесотка».

«КАЗЕК»: «Поджидая товарищей делегатов из Варшавы, мы готовились к труднейшему переходу за Буг на базе отряда люблинских партизан, которым командовал Мажента. Незадолго до этого, в январе, наша Гвардия Людова (Народная гвардия), сражавшаяся против гитлеровцев на польской земле, была преобразована в Армию Людову, которая продолжала действовать под руководством ППР — Польской рабочей партии. В Люблинском воеводстве, как известно, боевые действия людовцев приобрели наибольший размах. Среди этих партизан было много советских солдат и офицеров, бежавших из плена».

«МАРЕК»: «Через несколько дней с помощью Мочара нам удалось установить связь с советскими партизанами из Брестского соединения, которые должны были снабдить нас лодками для переправы через Буг…

Мы двинулись вчетвером под охраной хорошо вооруженного отряда А.Л. состоявшего примерно из двух десятков бойцов. Мы шли пешком или ехали на фурманках подчас среди бела дня, по ночам устраивали в деревнях митинги. Мы были убеждены, что ночью немцы не осмелятся заглянуть в партизанский район. У люблинских партизан была популярная поговорка: день принадлежит немцам, а ночь — полякам.

Последний этап пути перед Бугом оказался очень трудным. Погода держалась отвратительная — то вьюга, то снег пополам с дождем.

Теперь мы пробирались только ночами по лесам и болотам. С большим риском пересекали дороги, охранявшиеся немцами. Все время надо было быть начеку, чтобы не наткнуться на вражеский патруль, не выдать себя чавканьем грязи под ногами. При всем этом нужно было торопиться…

Идти становилось все трудней. Несмотря на холод, порой мы по несколько суток не вылезали из воды. Обувь обледенела. Обобьешь ледяную корку прикладом, а через короткое время она опять нарастает. Тонкий снежный наст на полях не выдерживал тяжести наших тел. Мы тащились, проваливаясь в мерзлую грязь и талую воду. Иногда приходилось пробираться ползком. Потом подымались и снова шагали вперед…»

«ТАДЕК»: «25 марта. Присоединяемся к большому советскому отряду имени Ворошилова (Брестского партизанского соединения). Свою шляпу поменял на зимнюю советскую шапку военного образца.

26 марта. Двинулись в путь с отрядом имени Ворошилова. Длинный караван возов и пеших. Ужасные болота. Непрерывно падает легкий мокрый снег. Но это еще ничего по сравнению с тем, что ждет нас впереди. Ночью идем окольными лесами и болотами, чтобы миновать большие дороги, где можно наткнуться на немцев. Все основные дороги сейчас зорко охраняются, потому что германская армия отступает по ним. Всю ночь шли страшной трясиной по колено в воде и рыхлом снегу. Кое-где проваливались по пояс и с трудом, с помощью товарищей, вылезали из ям. Больше всего было хлопот со старым «Янеком» и одним раненым советским партизаном. «Янек» много раз отставал, выбившись из сил, мучаясь в неудобных ботинках. Однако инстинкт самосохранения подсказывал ему держаться группы… Каким же было наше разочарование, когда мы после ночного похода по болоту вышли в ту же деревню, из которой отправились в путь!

В течение дня немного отдохнули в деревне. Из нее перед самым нашим возвращением выехали немцы после стычки с партизанами. Вечером снова вышли в тяжелый путь, вброд по болотам, тайком через железные и колесные дороги».

«МАРЕК»: «Наконец вышли к Бугу. Широко разлились его мутные, темные воды. По ним то и дело скользили во тьме лучи вражеских прожекторов. Если лодка попадает в перекрестие лучей — пиши пропало!»

«ТАДЕК»: «28 марта. Сегодня дошли до Буга. Брели через его ответвления по пояс в воде, шли по ломающемуся льду. Лед ужасно трещал. Шум разносился далеко. Призывы к соблюдению тишины не помогали. Вдруг сообщили, что мадьяры крепко охраняют Буг, переход невозможен. Измученные, пошли назад, еле волоча ноги. Партизаны почти бежали. Мы, штатские, отстали, особенно «Янек». Я не мог оставить «Янека» одного.

Шли по следам, не зная твердо направления. Было уже темно. Все же добрались до места, где поджидал нас отряд.

Тревога оказалась ложной. Стали переправляться на лодках. Переброска отряда заняла несколько часов. Замерзли жестоко. Брюки и ботинки обледенели. Сначала ехали на санях по мелкой воде, чтобы не замочить ноги, но это было уже бесполезно. В нашу лодку село больше людей, чем полагалось. Раз лодка опасно накренилась. Вымазали пальто и костюмы в дегте»…

«МАРЕК»: «Несмотря на многочисленную венгерскую охрану, мы переправились относительно спокойно. Только в мою лодку, куда набралось слишком много пассажиров, стала протекать бужская вода. Мы вычерпывали ее котелками, пригоршнями, сапогом, снятым с ноги, — всем, чем попало. И добрались-таки до берега».

«ТАДЕК»: «Наконец — противоположный берег. Одна из самых больших преград осталась за нами. Едем на санях в ближайшую деревню. На санях холодно, ноги омертвели. Хожу, хочу согреть ноги. Каждый шаг давался с огромным трудом. Заметил, что на санях нет моей винтовки… Меня жестоко отругал партизанский командир. Он принял меня за обыкновенного партизана..

Отдыхать в деревне нам пришлось недолго. Тревога. На деревню напал враг. Мы быстро отошли к лесу. Стрельба. Все ускорили шаг… Наконец — лес. В лесу не так опасно, как на открытой дороге. Стрельба позади не утихала. Шли большими болотами. Через несколько часов утомительного марша добрались до главной базы партизанского отряда имени Ворошилова. Приняли нас сердечно. Накормили. Только донимал ужасный холод. В землянках нельзя было топить печи, чтобы дымом не выдать врагу место лагеря. Всю ночь прободрствовали, стуча от холода зубами».

«МАРЕК»: «Партизанская база находилась километрах в пятнадцати от берега Буга. По пути нас обстреляли гонведы, проводившие в это время очередную облаву. Каратели сунулись и на базу, потеряли в боях и стычках несколько десятков солдат. Дней десять пробыли мы в отряде имени Ворошилова и в бригаде имени Ванды Василевской».

«ТАДЕК». «30 марта. Послали радиограмму в Москву. Ждем совета, каким путем дальше пробираться. В бригаде нам сказали, что мы опоздали. Не так давно через фронт можно было ездить на подводах. Теперь — отступление германской армии. Все дороги забиты и хорошо охраняются. Нам не пройти. В отряде большинство поляков, украинцы, евреи… Отправляем назад сопровождавшую нас группу польских партизан из отряда майора «Метека».

«МАРЕК»: «После выхода Красной Армии на линию Припяти немцы сосредоточили в Полесье значительные силы и, создавая сплошной рубеж обороны, закрыли полесский коридор. О том, чтобы перейти линию фронта по старому коридору, предложенному партизанами, не могло быть и речи. Фронт на Припяти стабилизировался, и было ясно, что такое положение сохранится вплоть до летнего наступления Красной Армии.

Форсировать Припять, учитывая состояние неприятельского фронта и паводок, было почти невозможно. Но мы все же решили попытать счастья».

«ТАДЕК»: «31 марта. Тревога. Враг приближается к нашему лагерю. Стрельба. Удираем в глубь леса, где прячемся, голодные и холодные, весь день. Наконец — обратно в лагерь. Была схватка с мадьярами. Обе стороны имели раненых…

1–4 апреля. Ежедневно ожидаем информацию из Москвы…»

«МАРЕК»: «Восьмого апреля мы двинулись в сопровождении партизан отряда имени Жукова того же Брестского соединения на партизанскую базу Каплуна и Черного, находившуюся в 60 километрах».

«ТАДЕК»: «Вечером добрались в деревню, где была расположена группа поручника (Матеюка). Поручник принял нас очень сердечно. Убили кабана. Жарили свежую свинину, варили колбасы. Давно мы так не пировали.

9 апреля. Двинулись в дальнейший путь. Поручник импонирует нам своей отвагой и своей заботой о нас. На опасных переправах, как, например, через железнодорожное полотно, он первым выходит на место переправы и последним отходит с автоматом на боевом взводе.

Шли главным образом ночами. Днем неплохо отдыхали на захолустных хуторах. Ночью хоть глаз выколи. Не раз шлепались ничком и навзничь в воду или болотную грязь. Разговаривать, перекликаться нельзя — враг услышит. Надо было быть очень внимательным, чтобы не потеряться. «Янек» нес за плечами портфель. У портфеля блестящий латунный замок. Шел за ним, как за путеводным указателем».

«МАРЕК»: «Несколько раз пересекали бдительно охраняемое шоссе и железные дороги. Однажды наткнулись на моторизованный патруль силой в несколько танкеток и мотоциклистов. Переправлялись через глубокие каналы и озера. Во время одной из переправ подводы увязли, лошади стали тонуть. Пришлось идти вброд, сняв одежду и обувь. Потом мы долго не могли согреться».

«ТАДЕК»: «14 апреля. Наконец добрались до базы Черного и Каплуна… Наша радистка Шура посылает радиограмму в Москву».

«КАЗЕК»: «Помню встречу с подполковником Черным. Он сообщил нам, что освобождены города Николаев и Черновицы. Сказал, что сильно волновался за «Марека» и его товарищей. Дело в том, что главная рация Армии Людовой в Варшаве провалилась, наши люди попали в лапы гестаповцев. Оборвалась связь, и в Москве беспокоились: не погибло ли руководство ППР и все наше варшавское подполье. Долго не было из Варшавы никакой информации».

«ТАДЕК»: «15 апреля. Перед самой Припятью проходили через наиболее опасные места, населенные украинцами (буржуазными националистами)… А за Припятью-Красная Армия. Несколько дней назад войска Красной Армии перешли Припять и вошли в район, в котором мы сейчас находимся, но были отброшены в кровавых боях. Остались раненые солдаты с обмороженными ногами. Они прятались в крестьянских хатах. С какой жалостью смотрели мы на этих бедняг, когда они брели за нами через болота. Только молодость и инстинкт жизни, казалось, держали их на ногах. Ночевали в белорусских хатах. Видели ужасающую нищету. А народ белорусский очень хороший и красивый. В хате, в которой мы ночевали, были две девочки — Таня и Зоха, красивые как мечта. Разумеется, неграмотные…»

«МАРЕК»: «Маршрут, рекомендованный командованием отряда, оказался очень трудным… Прошло еще несколько дней утомительного марша по бескрайним болотам, покрытым голым кустарником и чахлыми сосенками. Шли мимо безлюдных пепелищ. Мы шлепали по грязи. Ноги соскальзывали с трухлявой гати, с узкой тропинки, петлявшей среди бездонных «окон». Ночами стояла такая темень, что в трех метрах невозможно было различить контуры человеческой фигуры…

Когда кто-либо из товарищей оступался и начинал тонуть, мы вытаскивали его, протягивая ему палку… И все это время в ушах у меня насмешкой звучали слова популярной перед войной песенки «Полесья чары…».

Наконец добрели до Турского канала. До Припяти оставалось еще четыре километра. Вся прибрежная полоса была густо нашпигована сторожевыми постами. С фронта отчетливо доносились отголоски боя. Вся местность освещалась ракетами и простреливалась. Неотступно мучил вопрос: как переберемся мы через реку с портфелями, набитыми документами?..

Вечером наш проводник, полесский крестьянин, которого нам с огромным трудом удалось заполучить, предложил вернуться в ближайшую деревню, чтобы взять там проводника понадежнее и перебраться через реку в более удобном месте. Его послушались и повернули назад.

Все были дико голодны. Никто ничего не ел почти двое суток. Я относительно меньше других страдал от голода. Еще в студенческие годы, когда я готовился стать архитектором, а потом почти с самого начала войны, из-за тяжелого материального положения я привык питаться только один раз в день. Благодаря этому мне удалось сэкономить во время наших прежних редких трапез немного солонины «про черный день». Теперь я разделил ее между товарищами. Но микроскопические кусочки еды только усилили чувство голода. Я уж подумывал, не изжарить ли мне эскарго — это такое изысканное, любимое гурманами блюдо из «слимаков» (улиток)».

«ТАДЕК»: «19 апреля. Последний этап пути перед Припятью был невероятно тяжелым… До Припяти оставалось всего полкилометра. Через каждые две минуты вспыхивали ракеты, освещавшие весь район. Слышались выстрелы. Казалось, за каждым кустом подстерегает тебя враг.

20 апреля. Советовались, как будем переправляться через Припять. Придется вплавь. Надо будет раздеться совсем, а бумаги и газеты нести на плечах. «Янек» не решается на этот последний этап. Часть группы сопровождает его обратно в бригаду подполковника Каплуна. Мы движемся дальше.

Видим, что не успеем перейти, — пять утра, скоро будет светать. Отдыхали на голой мокрой земле. Сырость и холод не давали уснуть. Утром к холоду присоединился голод. «Марек» достал последний кусочек копченой колбасы — граммов двадцать, поделился со мной и «Казеком». Но это лишь обострило голод. Огонь разжигать нельзя. Слышны голоса пробирающейся болотом немецкой охраны. Все же страдания наши превозмогли страх. Мы разожгли костер… Немцы, проходившие неподалеку, наверняка слышали шум и треск, но, видно, их было немного и они не решились сунуться к нам…»

«МАРЕК»: «Возвращаться было крайне тяжело и досадно. Снова пришлось в кромешном мраке брести по узким, осклизлым, нырявшим под воду тропкам».

«ТАДЕК»: «21 апреля. Вернулись обратно к хате Тани и Зохи. Отдыхаем после тяжелых мытарств. Ночуем в клуне…

Утром, с рассветом, двинулись обратно в лагерь подполковника Каплуна.

22 апреля 1944 года. Находимся в лагере подполковника Каплуна. Радиограммой запрашиваем Москву, просим совета и помощи.

24 апреля. Получили радиограмму из Москвы. Предлагают нам два решения:

1) прорвать на одном участке фронт на Припяти и освободить нас или

2) перелететь через линию фронта на самолетах, если вблизи найдется место для посадки небольших самолетов «У-2».

Мы выбрали второй вариант…»

Как нередко бывает у партизан, полная картина большой операции складывается из рассказов многих ее участников. Никто из нас не видел эту картину целиком, всю сразу.

Многое знал один из активных участников операции польский разведчик Миколай Козубовский, известный также под псевдонимом «Меркурий». В те дни двадцативосьмилетний Козубовский, сын ровенского стрелочника, был командиром партизанского отряда имени Котовского, входившего во 2-ю партизанскую бригаду особого назначения, которой командовал со дня ее создания известный партизанский вожак подполковник Каплун. Именно Козубовскому комбриг 24 апреля поручил подготовить «стол» — посадочную площадку для самолетов.

Заявив Центру и полякам, что он берется обеспечить посадочную площадку для самолетов в Михеровском лесу, Каплун взял на себя огромную ответственность. Но какой настоящий партизанский командир боялся ответственности!

Долго искал «Меркурий» в урочище Михерово подходящую поляну с достаточно твердым грунтом, пока не облюбовал одну недалеко от лагеря под деревней Ляховцы, километрах в пяти от станции Хотислав на железной дороге Брест — Ковель. Впрочем, между станцией и заветной поляной лежало почти непроходимое лесное болото.

— Ничего! — сказал комбриг. — Сойдет, хоть и болото рядом. Трава еще низкая. Вот только гарнизон немецкий в Ляховцах и станция Хотислав под боком. Да до Малориты всего двенадцать километров.

Козубовский тщательно измерил поляну. Радист Каплуна — рации имелись только в штабе бригады — передал эти размеры Центру.

Центр, посоветовавшись с авиаторами, приказал разровнять землю и расширить поляну в одну сторону до ста пятидесяти метров.

Через связных Миколая Ободовского, полесского поэта и учителя, ставшего начальником разведки у Каплуна, достали в деревнях под самым строгим секретом пилы и топоры. Темной апрельской ночью спилили самые высокие корабельные сосны с подлетной стороны, поросшей редколесьем, утащили эти деревья далеко в сторону, как могли замаскировали пни со свежими срезами, сочившимися пахучей жидкой смолой. Весна в тот год выдалась холодная, под утро порой потрескивала под ногами схваченная заморозком прошлогодняя лесная трава.

Поляки с радостью и охотой включились в строительство секретного лесного аэродрома. Поляна оказалась давно задерневшей пашней. Рядом находилась сгоревшая лесничевка. Когда-то здесь жил «гаевый» — польский лесник. Видно, немало труда положил михеровский «гаевый» на эту пашню в лесу. Теперь партизанам бригады Каплуна надо было вырубить множество молодых деревьев на этой залежи, выровнять борозды, засыпать ямы. Основные земляные работы велись за спиной у немцев с 25 апреля по конец месяца, но к началу мая посадочная площадка была готова лишь вчерне.

Лишь в 1973 году меня разыскал один из строителей этого тайного лесного аэродрома — бывший юный разведчик Каплуна Иосиф Романович Дежурко, ныне учитель математики сельской школы в Полторановичах Пинского района Брестской области.

Приведу выдержки из военного дневника этого полещука-партизана:

«24 апреля 1944 года. В расположении нашей бригады появилось несколько человек поляков. На вид очень интеллигентные люди, одеты по-городскому. Они усиленно изучают русский язык. С собой принесли томик Пушкина. По этой книжке они учатся читать и выговаривать русские слова. В этом деле им помогают командиры разведчиков Н. А. Ободовский и А. А. Сологуб. Работаем, пилим лес, копаем землю…»

Ни Иосиф Дежурко, ни его друзья по бригаде не знали, кого и зачем они собираются отправить на Большую землю. Некоторые партизаны вообще не видели смысла в перекапывании земли в заблокированном лесу, готовы были на все, лишь бы вырваться из этой гиблой западни.

«Никто, — записал в дневнике Дежурко, — не мог подумать, что среди нас есть несколько человек, у которых не выдержат нервы. Им начало казаться, что топчемся в Михерово безо всякой цели, что все лишения, переносимые нами, напрасны. Комбриг разрешил им уйти за линию фронта. И они ушли. Но среди ушедших не было ни одного из моих товарищей. Мы очень гордились этим».

«Гораздо позже, — добавляет бывший партизан-каплуновец, — мы узнали, что выполняли важнейшее правительственное задание».

Во всей округе шныряли агенты абвера, СД, контрразведки рейхскомиссариата «Украина» и генерального комиссариата Волыни и Подолии. Двух немецких шпионов удалось обезвредить Матеюку на Припяти. Появился и третий.

«ТАДЕК»: «25–30 апреля. Строим аэродром. Часовые задержали немца. Представляется немцем из Силезии. Убежал, мол, и желает присоединиться к партизанам. Обращаются с ним хорошо. Но когда требуют от него работы, отказывается, смотрит волком. Возникает твердое подозрение, что он шпион. С ним и поступают как со шпионом».

КОЗУБОВСКИЙ: «Этот немец находился в моем отряде (имени Котовского) более недели. Мне он заявил, что является социал-демократом и, хотя перешел к партизанам, по немцам стрелять не будет, так как это его нация. Все же я выдал ему винтовку и патроны и зачислил в отряд, поставив под наблюдение. Через несколько дней он пытался убежать с оружием и двумя лентами патронов, но часовые поймали его и привели ко мне. На допросе он признался мне, что немцы прислали его расследовать места расположения партизан в урочище Михерово. Собрав нужные сведения, он намеревался уйти обратно к немцам. После этого я расстрелял его».

Первого мая комбриг Каплун накормил партизан праздничным обедом — вареным воловьим мясом с бульбой. Хлеба в обрез. Для командиров и гостей нашлось немного самогона с березовым соком. На аэродроме не работали. Слушали по радио речь Сталина, полную надежды и веры в победу.

«ТАДЕК»: «Кабы не голод, чесотка и вши — все было бы хорошо!.. Строим аэродром. Сегодня часовые поймали летчика. Утверждает, что убежал от немцев и хочет в партизаны. Но девушки-партизанки, знающие его, разоблачили летчика как немецкого прихвостня, угнетавшего жителей. Надо быть бдительным..»

Не значила ли засылка бывшего летчика в бригаду, что немцы пронюхали о постройке тайного аэродрома в Михеровском лесу?

Если прежде Козубовский обращал мало внимания на самолеты с черными крестами и свастикой, днем и ночью летавшие над Михеровским лесом, то теперь он провожал каждый самолет «Люфтваффе» тревожным взглядом. Многие из этих самолетов были разведывательными самолетами — партизаны называли их «рамами», «стрекозами». Они искали лагеря партизан — тропинку в урочище, дымок костра, блеск стекла и металла.

Наверняка эти самолеты держали связь с подразделениями карателей, наведывавшихся почти ежедневно в лес.

Приказ комбрига гласил: не открывать первыми огня, не принимать боя. Козубовский, прячась в густом кустарнике, то и дело пропускал мимо группы разведчиков-эсэсовцев из дивизии «Викинг».

Фашистская разведка не случайно проявляла большую активность. Третьего мая карательный отряд из дивизии СС «Викинг» смог скрытно подойти к лагерю Каплуна и открыть по землянкам ураганный огонь из станковых и ручных пулеметов. Это было около трех часов дня, когда в землянках и на кухне с нетерпением ожидали кипевший в котлах обед из всегдашнего воловьего мяса. С утра, когда зарезали очередного вола, партизаны успели лишь разделить и выпить свежую воловью кровь.

Под вой и визг пуль партизаны похватали свое оружие и бежали в болото. Поляки бежали со всеми. Ночевать пришлось под кустами, на болотном островке. Крайне осторожно разожгли в ложбинах несколько охотничьих костров. День 4 мая провели на этом же островке, в самом сердце урочища.

«Викинги» устроили новый прочес леса. Партизаны отряда имени Котовского играли с эсэсовцами в жмурки вокруг посадочной площадки, расположенной всего в полутора километрах от села Ляховцы Брестской области. Всего двадцать пять километров отделяли это село от линии фронта. Партизан спасали болота, которых много в Михеровском лесу. В болотах котовцы часто прятались от «викингов» и карателей-венгров. К счастью, распустились уже листья — надежный партизанский камуфляж.

На исходе дня Каплун, получив рапорты от командиров разбросанных по лесу отрядов, сообщил Центру: положение сложное, бои не прекращаются, бригада маневрирует по лесу…

В свойственной ему иронической манере комбриг радировал:

«Мы немцам очень понравились: часто ходят к нам в гости, приезжают даже на танках. Добрались до штаба, рядом с посадочной площадкой. Вчера сожгли все землянки. Боеприпасы мы все съели — осталось полсотни минометных мин».

Ссылаясь на невозможную обстановку, Каплун несколько раз снова просил Центр разрешить ему уйти с бригадой из этого проклятого и опасного Михеровского леса. Немцы начали обносить урочище колючей проволокой. Центр неизменно отвечал: «Сначала отправьте польских представителей на Большую землю».

Командирам отрядов — Козубовскому, Васинскому, Стовбе, капитану Сазонову, Дежурко, Францкевичу — комбриг сказал:

— Мы с вами воюем тут третий год, с самого сорок первого, а может, и не было у нас важней задания, чем переброска польских товарищей через линию фронта. Это приказ Москвы, государственной важности задание! Выполнить его для нас дело чести.

Козубовский знал от комбрига, что отправка польской четверки на Большую землю — важнейшее правительственное задание. Приказ комбрига гласил: «Беречь польских товарищей как зеницу ока!»

В лес продолжали наведываться немцы и венгры. Над лесом, стрекоча, кружили «рамы». Партизаны уже давно не жгли костров, питались всухомятку. Только штабной повар разжигал бездымные костры, чтобы сварить горячий картофельный суп для раненых и больных, как только улетали «рамы» и в лесу воцарялось короткое затишье. Польских представителей тоже угощали горячим супом, пока не кончились воловье мясо и картошка на лесных складах Каплуна. Тогда перешли на сухари. Все понимали, что груз с Большой земли принять нельзя — это демаскирует каплуновцев и сорвет операцию «Воздушный мост».

Прифронтовой аэродром жил своей напряженной малознакомой нам жизнью. На КП полка зуммерили полевые телефоны в кожаных футлярах. Порой над командным пунктом взвивалась зеленая ракета — сигнал тревоги. На огромной высоте — шесть тысяч метров — пролетали на восток плотные группы «юнкерсов» и «хейнкелей». Мы постоянно ждали бомбежки, но «бомберы» ни разу не напали на аэродром. И слава богу — у него не было никакой противовоздушной обороны.

Все на этом аэродроме пропахло касторкой, хотя лазарет находился в ближайшем украинском селе с побеленными мазанками. Дело было не в желудочных заболеваниях, а в том, что авиаторы мазали касторовым маслом сапоги, чтобы не промокали. Особенно пахло слабительным в столовой летчиков, куда прикрепили и нас. В этой столовой было до того чистенько и уютно и так аппетитно пахло в ней украинским борщом, перебивая даже запах касторки, что радист «Вова» из зависти к летчикам пропел, поглядывая на хорошенькую официантку:

— Чаму ж я не сокол, чаму ж не лятаю… Чаму ж пятую норму не получаю!..

Никто из нас не предполагал, что мы так долго застрянем на аэродроме. Шеф-повар и тот, кажется, уже стал коситься на нас: зажились, мол. Почти никто на аэродроме не знал, кто мы и куда летим.

— Мы не можем рисковать секретностью операции, — объяснил нам подполковник Орлов-Леонтьев. Летчики, техники, механики, авиаспециалисты — все поглядывали на нас с нескрываемым любопытством, однако нескромных вопросов не задавали.

Несколько раз высоко-высоко появлялась старая знакомая «стрекоза», войсковой разведчик «Хе-46», и каждый раз у нас замирало сердце: неужели пронюхали про наше задание! Или — случайный гость, обычная авиаразведка и аэрофотосъемка?..

Каплун приказал своей разведке пустить по подлесным деревням слух, что потрепанная партизанская бригада, разбившись на мелкие группы, просочилась сквозь немецкие заслоны и ушла из Михеровского леса на запад, что лишь отдельные подразделения не смогли вырваться из леса… Чтобы подкрепить этот слух, Каплун запретил партизанам появляться в подлесных деревнях, прекратил все боевые операции в районе леса, поддерживал связь лишь с самыми надежными связными в населенных пунктах, рассредоточил отряды — в бригаде их было шесть.

Козубовский подготовил в укромных местечках сухой смолистый хворост для четырех костров, которые предстояло выложить по краям поляны, подобрал пункты для пулеметных гнезд со стороны села Ляховцы и местечка Малориты, Всю посадочную площадку предстояло оградить заслонами.

Казалось, «стол» для самолетов готов. Дело за самолетами.

Воздушный рейд во вражеский тыл всегда задача со многими неизвестными. Главный штурман авиаполка тщательно рассчитал время вылета, проложил маршрут в стороне от аэродромов врага и крупных населенных пунктов с сильной противовоздушной обороной, над районом, в котором действовали партизаны, с тем чтобы партизаны могли спасти пассажиров самолетов, если их собьют немцы. Нам предстояло перелететь линию фронта на максимальной высоте, дабы избежать зенитного огня противника. Центр договорился с партизанами Каплуна о световых ориентирах: четыре костра квадратом по краям посадочной площадки. Поскольку каплуновцам не приходилось прежде принимать самолеты с посадкой в бригаде не нашлось сбитых летчиков, которые могли бы проследить за правильностью подготовки посадочной площадки, Центр передал комбригу подробный перечень правил и требований, предъявляемых к посадке легкомоторных самолетов в тылу врага. Наконец Каплун сообщил о полной готовности к приему самолетов.

Со своей стороны мы тоже были готовы к полету, но изменчивая майская погода подвела нас. Каждый день дорог, а тут, как назло, лазурное небо затянуло тучами, взвыл ветер, забушевала майская гроза. Совсем замолкли моторы на аэродроме. Отменили даже вторую боевую готовность.

Дождь нещадно хлестал сквозь дырявую, как решето, крышу «отеля», молния освещала плащ-палатку, натянутую над радиостанцией. Тамара — она очень боялась грозы — смотала на всякий случай антенну. Наш гость — летчик Герой Советского Союза Африкант Платонович Ерофеевский — ворчал, сокрушенно потягивая свирепый бармалеевский ус и бренча на неразлучной гитаре:

— Н-да! «Люблю грозу в начале мая»!.. Метеосводка такая, хоть в пехоту просись! Видать, Илья-пророк с Берлином пакт заключил…

И Африкант Платонович, низенький, плотный, взмахивая казачьим чубом под щегольской фуражкой с небесно-голубым околышем, пел не лишенным приятности баритоном:

Я быстро подружился с Африкантом Платоновичем, потому, может быть, что он — случай весьма редкий — открыто восхищался разведчиками, а свою службу ни во что не ставил.

— Какой я летчик! — сокрушался он, подходя со мной к своей «уточке». — Был летчиком, верно, когда на «Яке» летал, а сейчас, после ранения, — воздушный извозчик, и только иногда мне кажется, что я экс-сокол, бывшая птица, вроде новозеландского киви или домашней курицы! Я летал на лучшем в мире, самом маневренном истребителе «Як-3». Ну, перевели бы меня на «летающий танк» — «Ил-10» или, куда ни шло, на самый надежный из самолетов «Ла-7»!..

— Когда-то и я мечтал стать летчиком, — признался я.

Он посмотрел на меня, сощурив острые глаза.

— Нет, на вашу работу я ни за что бы не пошел, — самая трудная у вас работа! У нас сделал дело и гуляй смело: завтрак, обед и ужин по пятой норме, постель чистая да мягкая, девчата гарные рядом в селе. А у вас — бр-р-р!.. Как подумаю, что собьет меня фриц и попаду я в тыл врага, — волосы дыбом становятся! А вы туда сами лезете!

Я же, наоборот, всегда восхищался нашими соколами, завидовал асам. Но мы не только обменивались комплиментами, но и старались побольше поучиться друг у друга. Я рассказывал Африканту Платоновичу по его просьбе, как лучше вести себя в тылу врага сбитому летчику, а он мне расписывал свою профессию с красноречием, достойным Антуана де Сент-Экзюпери.

Особенно интересовал меня самолет «У-2», которому мы вверяли свою судьбу и судьбу всей операции.

— Этот двухместный летательный аппарат, — с насмешкой в голосе объяснял мне капитан Ерофеевский, стоя под дождем у своего неказистого, выкрашенного в защитный цвет биплана с множеством залатанных пробоин, — сконструировал дедушка Поликарпов, Говорят, с этого года сей самолет будут именовать не «У-2», как прежде, то есть «Учебный-2», а «По-2» по имени конструктора. «Старичок» родился в 1927 году, испытывал его тогда великий летчик нашего времени Громов. Сделан из того же в принципе материала, что и метла Бабы-Яги. Склеен столярным клеем из фанеры, сосновых реек, полотна и проволоки, а весит около тонны. Значит, эта «уточка» вшестеро легче слона и вчетверо — гиппопотама. Максимальная скорость просто фантастическая, почти сверхзвуковая — почти сто пятьдесят километров в час!

Африкант Платонович пнул носком сапога колесо «уточки».

— Используется эта воздушная колымага, — продолжал он, — как учебный самолет, — все мы на нем учились летать. Как наблюдатель, разведчик, связник, транспортер, корректировщик, санитар, аэрофотограф. Мне он заменяет легкий ночной бомбардировщик — поднимает до трехсот килограммов бомб. Вооружение — один мой пистолет ТТ. Машина вроде музейная, а по правде сказать — незаменимая. Король легкомоторной авиации! Кстати, машины нашей разведывательной эскадрильи все снабжены шумопламегасителями, что очень важно для нас…

— Слышал я, как тарахтят ваши бесшумные «кукурузники»!

— Тебе приходилось летать на других самолетах? — спросил Африкант Платонович.

— Я прыгал в тыл врага с «Дугласа», — ответил я.

— Отличная машина. Двухмоторный транспортный — самолет «Ди-си-сорок семь», «Дуглас корпорейшн». Мощные моторы Прэтта и Уитни. Поднимает десять тонн. Первый пилот, второй пилот, штурман…

— И вышибала, — добавил я.

— Именуемый официально инструктором парашютно-десантной службы. Да, брат, мировой самолет! Но ведь его на той полянке не посадишь. Ни один другой самолет не годится для вашего задания — сесть и взлететь ночью на пятачке во вражеском тылу!

И все-таки я разглядывал «уточку» с некоторым сомнением. Она смахивала на музейный экспонат времен первой мировой войны, на какой-нибудь «ньюпор», «альбатрос» или «фоккер», Рисунками таких бипланов я исчерчивал в детстве, к великому неудовольствию учителей, свои школьные тетрадки.

В отеле «Веселая жизнь», в офицерской столовой, расположенной в большой палатке рядом с аэродромом, много услышал я разных рассказов о боевых делах Африканта Платоновича и его товарищей по полку. Летчики часто вспоминали погибших на войне друзей, и мое разгоряченное их рассказами воображение рисовало мне всяческие ужасы. Воздушные катастрофы стали сниться мне чуть не каждую ночь.

Хотя весной 1944 года советская авиация намного превосходила гитлеровские «Люфтваффе», в полосе Белорусских фронтов немцы не раз добивались временного превосходства на отдельных направлениях, пользуясь тем, что наши ВВС еще не успели перебазироваться на освобожденные земли, где гитлеровцы, отступая, разрушили все аэродромы. Именно так и обстояло дело в районе Полесья.

Когда я в первый раз добровольно вызвался лететь в тыл врага, я был еще, признаться, мальчишкой и, как все мальчишки, втайне, подсознательно верил в свою неуязвимость, в свою звезду. Теперь же, после трех заданий в тылу противника, после двух ранений, одно из которых было тяжелым, я сознательно шел на смертельный риск, прекрасно понимая, что такое страх смерти и на что я иду.

Из радиограмм Каплуна, сообщавших о жарких боях с «викингами» 3 и 4 мая, было ясно, что нам предстоит лететь в пекло.

Как только выдохся гнев Ильи-пророка, мы решили лететь. Превозмогая недуг, решил лететь и подполковник Леонтьев. Это было в пятницу, 5 мая. Поздним вечером провожали нас на аэродроме. Майор Савельев обнял нас, поцеловал. Пилоты включили зажигание, моторы работали на малых оборотах. Заканчивали последние приготовления к полету летчики знаменитой 5-й гвардейской особого назначения эскадрильи ночных дальних разведчиков из полка ночных бомбардировщиков. Наши пилоты — отборные мастера своего дела, заслуженные офицеры с довоенным опытом.

— Надень подшлемник! — сказал мне майор хрипловато. — Фуражку снесет.

Командир эскадрильи капитан Владимир Александрович Пуцаев помог Тамаре отрегулировать длину привязных ремней.

— Поскорее, ребята! — сказал он пилотам, взглянув на часы. — Луна скоро выйдет.

Почти ровно в 22.00 первым взлетел самолет с подполковником и радисткой. За ним, поместившись в тесной задней кабине за пилотом, старшим лейтенантом Семеновым, вылетели и мы с «Вовой» — старшим радистом лейтенантом Киселевым.

Сразу стали подниматься на большую высоту — кругом в лесах прятались бандеровцы и бульбовцы. В конце февраля эти бандиты смертельно ранили генерала Ватутина, командующего 1-м Украинским фронтом. Часто стреляли они по нашим самолетам.

Я не думал о бандеровцах. В первые минуты я наслаждался полетом. В этих полетах в открытой кабине была ни с чем не сравнимая прелесть. Никогда не был так близок к птице человек, как на заре авиации.

Нашу тысячекилограммовую «уточку» кидало из стороны в сторону. Она то и дело проваливалась в воздушные ямы. Дул сильный встречный ветер. Выли на ветру стальные ленты стяжек. Боком проходила грозовая туча. Я разглядел внизу справа темную ленту Припяти. В кромешной тьме майской ночи то и дело угасал мерцавший впереди голубоватый огонек — струя раскаленного газа, вырывавшегося из выхлопного патрубка мотора летевшей впереди «уточки». Как правило, летчики полка не садились на незнакомые площадки в тылу врага, а тщательно изучали их особенности во время выброски груза на парашютах. Нам же предстояло сесть в Михеровском лесу с первого раза.

Место для перелета через линию фронта было выбрано такое, где у немцев не было 88-миллиметровых зенитных пушек, стрелявших по вертикали до 11 000 метров со скорострельностью до 15 выстрелов в минуту. Немецкие зенитки меньшего калибра нам были не очень страшны: 20-миллиметровые райнметалловские пушки имели вертикальную дальность стрельбы до 4000 метров, а 37-миллиметровка — всего 3000 метров. На четырехкилометровой высоте без происшествий перелетели мы линию фронта. Вначале мы хорошо видели ведущего, но, снижаясь в косматые облака, скоро стали терять его из виду. Потом огонек, светивший нам путеводной звездой, совсем пропал в рваных облаках. Над лесом нас бросало в воздушные ямы так, что заходилось сердце.

Посадочная площадка в Михеровском лесу находилась в сорока пяти километрах юго-восточнее Бреста. Но как ее найти?

Долго кружили мы над темным урочищем, где должны были гореть партизанские костры. Взошла луна — была третья ночь полнолуния. Лес внизу осветился призрачным сиянием. Самолет с подполковником и радисткой куда-то пропал. Где же сигнальный квадрат из четырех костров? Как ни таращил я глаза, свесив голову, никаких костров и вообще ничего не увидел внизу. Только молодая листва, развеваемая ветром, вспыхивала в лунном свете. С тяжелым сердцем крикнул я пилоту, чтобы ложился на обратный курс.

Непогода разыгралась. Порой по лицу хлестал ледяной дождь. Клубились тучи. Нечего и говорить, что у нашего «По-2» не было никаких приборов для слепого пилотирования. Не было и радиосвязи. На третий год войны этот самолет один в нашей авиации оставался без радио. На обратном пути что-то стряслось с компасом или ветер снес нас с курса — во всяком случае, пилот сбился с курса, а потом чуть не приземлился на головы немцев не то на переднем крае, не то над каким-то прифронтовым гарнизоном.

Переговорной трубки телефона у нас не было. — Ищи мельницу! — кричал Семенов. Он включил мотор и, повернув к нам лицо в полумаске очков, орал во всю глотку: — Ищи мельницу!

Неистовый шум воздушного потока заглушал его слова. Восточный ветер гнал навстречу туман. Мы таращили в потемках глаза, искали с «Вовой» мельницу, а пилот смотрел сразу и на полетную карту-двухкилометровку и на приборный щиток со скупо освещенным компасом, альтиметром и другими приборами.

Воздух был так наэлектризован, что под подшлемником шевелились волосы.

Я добросовестно вертел головой, выглядывал за левый борт, впиваясь в мглистую темень глазами, хотя сознавал, что с такой высоты да в такую ночь никогда не замечу на земле и небоскреба, не то что мельницы. Я не видел земли из-за почти сплошной слоистой облачности, но знал — под нами леса и болота Полесья, пустынной, выжженной гитлеровцами земли, равной по территории всей Баварии.

Мы не заметили, как перелетели Припять и линию фронта, как попали в зону нашей противовоздушной обороны. Кувыркнувшись, совершили вынужденную посадку близ линии фронта у деревни Крушино в трех километрах западнее Мозыря, недалеко от местечка Камень-Каширский, в районе, кишевшем бандеровцами. И только тогда пилот растолковал нам, что «мельница» — это не какой-нибудь ветряк, а прожектор, луч которого бегает по кругу, как во время праздничного артиллерийского салюта в Москве, и служит световым ориентиром для самолетов. А я-то, профан, искал мельницу на земле!

«Вова» связался по рации, благо «Северок» не разбился, со штабом фронта, сообщил координаты вынужденной посадки, просил прислать ГСМ — горюче-смазочные материалы — и новый пропеллер. Штаб прислал все, что нам было нужно, на следующий день. Мы помогли Семенову сменить винт и заправить самолет бензином. На ремонт ушло несколько дней. Кругом — вода, грязь, знаменитая полесская распутица. Обратно на «подскок» мы прилетели только 12 мая. На «подскоке» я вздохнул с огромным облегчением: наша «флагманская уточка», подполковник Леонтьев и радистка Тамара, целые и невредимые, давно уже были там… Оказывается, Грызлов, их пилот, обнаружил костры партизан, но не решился сесть — лесная прогалина показалась ему чересчур маленькой для посадки. Пилот пронесся на бреющем над поляной и, выключив мотор, крикнул что было мочи в темноту:

— Рубите дальше лес!.. Рубите в сторону болота!..

На «подскоке» мы узнали, что еще 9 мая наша армия освободила Севастополь. Пили за эту большую победу. Пили в офицерской столовой за воссоединение всей нашей группы и за успех операции.

— Дай бог, не последнюю! — с чувством проговорил майор Савельев.

Для нас, вылетающих на задание, этот тост имел особый смысл.

На «подскоке» нас ждали и неприятные новости: по данным воздушной разведки, немцы за последние дни стали рассредоточивать свои истребительные эскадрильи по полевым аэродромам, подтягивая авиацию ближе к фронту.

Подполковник был совсем плох, он весь пожелтел, мучили боли в желудке.

— Ну как, Тамара, — осведомился я у радистки, — страшновато лететь было?

— Вот уж нет, — невозмутимо отвечала бесстрашная казачка. — Как в трамвае, даже на сон потянуло.

Грозы Тамара боялась, а полеты через линию фронта, в тыл врага ее совсем не смущали!

Снова готовились мы «вылететь в заданную точку». Первым самолетом должны были лететь я с Тамарой. Вторым — подполковник с «Вовой». Но вновь гремит гроза, что ни ночь — нелетная погода.

От дождя совсем развезло все дороги вокруг. Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский в своих мемуарах вспоминал: «Много я повидал на своем веку распутиц. Но такой грязи и такого бездорожья, как зимой и весной 1944 года, не встречал ни раньше, ни позже…» Бьюсь об заклад, что самая страшная распутица была в Полесье. Мы на «подскоке» были отрезаны от всего мира, не могли даже сходить в соседнее село. Аэродром раскис. А что там делается с нашим лесным аэродромом!..

— Помните, — говорит нам, морщась от боли, наш подполковник Орлов-Леонтьев, — вы можете сесть на посадочную площадку врага. Немецкая авиация почти наверняка засекла уже сигналы партизан. Я просил менять их каждую ночь: треугольник, конверт, ромб, квадрат, три линии. Но немцы, подсмотрев новый сигнал, могут тут же радировать, чтобы их люди выложили и зажгли такие же сигналы. Поэтому от вас требуется величайшая бдительность, особенно от тебя, «Спартак». Если заметишь две пары сигналов, немедленно поворачивай обратно, как это ни тяжело будет сделать. А сев, держи палец на спусковом крючке своего ППС и будь готов сжечь самолет, если кругом — немцы!

Помолчав, подполковник веско проговорил: — О нашей операции знает сам командующий — генерал армии Рокоссовский. И в Москве знают…

Мы не знали, какие драматические события разыгрались 5 мая в Михеровском лесу…

«ТАДЕК»: «5 мая. Сегодня с самого утра началось наступление немцев на лес. Приехали на танках, заблокировали основные тропы на болотах. Были и кавалерийские части. Прочесывали весь лес. Ходили весь день за нами по пятам. А мы час за часом маневрировали по самым большим болотам. Видели немецкие танки. Слышали голоса немцев и стрельбу. Основные силы врага прошли мимо. Прятались на каком-то островке. До самого вечера ничего не ели. Разожгли костер. Стали готовить пищу. А сегодня первый день ожидания самолетов! Наконец Каплун приказывает идти на аэродром. Идем, очень боясь найти там притаившихся немцев. Проходим спаленным лагерем. В нашем госпитале оставался один тяжелораненый, которого мы не смогли забрать с собой. Немцы застрелили его, а потом сожгли с землянкой».

Козубовский, узнав о гибели товарища, весь день гадал: выдал или не выдал этот партизан перед смертью тайну лесного аэродрома?

«ТАДЕК»: «Десять вечера. Разжигаем костер. Печем картошку. Ждем до часа ночи. Самолетов нет. Потушив костер, возвращаемся на стоянку. И вдруг — характерный голос самолета «У-2»! Бежим обратно, зажигаем костры. Самолет приближается, делает круг и опускается, словно летучая мышь. На бреющем полете летчик кричит: «Болото!..» Мы отвечаем: «Сухо!» Но он бросил в нашу сторону ракету и… улетел. Опечаленные, вернулись мы домой».

Шестого мая каплуновцы строили временные шалаши. С вечера, не получив никаких радиограмм, снова дежурили на аэродроме. Снова пекли картошку и томительно ждали, выставив во все стороны охрану. Около полуночи над лесом появился «У-2». Покружился и улетел, сбросив в стороне, над железной дорогой Брест — Ковель, несколько бомбочек…

Седьмого мая Каплун получил нашу очередную радиограмму. Она предписывала ему удлинить аэродром, спилив высокие деревья со стороны захода самолетов на посадку. Вечером Козубовский снова руководил работами на аэродроме. Поляки трудились изо всех сил.

«КАЗЕК»: «Следующую ночь опять ждали самолетов.

А немцы шарили по лесу, увидели огонь костра, который партизаны зажгли по ложному сигналу, и обстреляли его. Партизаны мгновенно потушили костры, и все обошлось благополучно. В другой раз немцы обстреляли костры с воздуха…»

В Михеровском лесу шла лихорадочная подготовка к приему самолетов. Миколай Козубовский считал, что посадочная площадка подготовлена с соблюдением всех необходимых правил, — только бы самолеты скорей прилетели!

Почти ежедневно в урочище Михерово пробирались роты эсэсовцев в шапках-«фуражирках» и пятнистых маскировочных костюмах. Возвращались они под вечер, неся убитых и раненых «охотников за партизанами».

А партизаны Каплуна копали могилы в лесу. Боеприпасы в бригаде подходили к концу…

В этой небывало сложной обстановке каплуновцам неожиданно невольно помогли… англичане. Самолеты Королевских военно-воздушных сил Великобритании, прилетев из Италии, по ошибке сбросили в Михеровский лес десяток обшитых брезентом металлических контейнеров с обмундированием, оружием, боеприпасами и медикаментами, предназначенными для польских националистов, державших связь с правительством Сикорского в Лондоне. Каплун от души благодарил англичан за мундиры, пулеметы, гранаты и прочие ценные «подарунки», но, разумеется, и не думал отдать эту манну небесную адресату.

Наутро, когда эсэсовцы сунулись в лес, их встретил шквальный огонь из английских «стенганов» — автоматов системы Томпсона калибра 11,43 миллиметра. Причем в засаде были замечены люди в английской форме цвета хаки. Пожалуй, «викингам» могло померещиться, что англичане открыли второй фронт в… Михеровском лесу, на берегу Буга!

Видя, что на голодной партизанской диете поляки с каждым днем все заметнее худеют, Каплун распорядился выдавать им за счет Лондона усиленный паек — наравне с тем пайком, что получали раненые. Но паек этот вскоре опять уменьшился до нескольких сухарей в день. Каплуновцы пробирались в дальние деревни у Буга, но там, где не стояли эсэсовцы или венгры, рыскали бандиты-сечевики из армии «Полесская сечь» генерала Тараса Бульбы… Комбриг давно ушел бы из прифронтового Михеровского леса, если бы не приказ Москвы о переброске через фронт польских руководителей. И во имя боевой дружбы двух братских народов в ожидании наших самолетов стояли насмерть каплуновцы в Михеровском лесу. Многие партизанские могилы в этом лесу — залог бессмертия этой дружбы, братства по оружию.

В Михеровском лесу незримо шла затяжная битва — битва умов двух опытных противников — закаленного комбрига подполковника Каплуна и карателя группен-фюрера Герберта Гилле, командира 5-й дивизии СС «Викинг». Гилле разработал подробный план операции по расчистке своего тыла и выполнял его педантично и неуклонно. Его войска прочесывали леса квадрат за квадратом.

Днем и ночью кружили над Михеровским лесом «фокке-вульфы», «мессеры» и «юнкерсы». Они обстреливали лес из крупнокалиберных пулеметов, бомбили квартал за кварталом. Всюду, по всем просекам и тропам шныряла эсэсовская разведка.

А тем временем команды, выделенные из отрядов Николая Козубовского и Назара Васинского, продолжали расчищать тайную посадочную площадку доставленными с дальних хуторов топорами и пилами, заготавливали хворост для костров, прекращая работу и пропадая сквозь землю лишь тогда, когда мимо, в десятке шагов от партизан, проходили эсэсовские лазутчики.

Но следы свежей порубки невозможно было долго скрыть ни от наземной гитлеровской разведки, ни от воздушных разведчиков. СС-группенфюреру Герберту Гилле казалось, что он правильно понял намерения партизан. Он приказал своим летчикам сбросить над лесом листовки:

«Партизаны! Вы окружены. Ваше положение безнадежно. Ваше начальство ждет самолетов, чтобы удрать, бросив вас на произвол судьбы. Прекращайте сопротивление, выходите из лесу. Сдавайтесь немецким властям, и вы будете отпущены на родину…»

Каплуновцы были весьма признательны группенфюреру — он снабдил их неплохой бумагой, потребной для курева и других надобностей.

И по-прежнему без отдыха петляли по лесу каплуновцы, обманывая разведчиков из дивизии СС «Викинг». А когда все же сталкивались с эсэсовцами, четверо поляков, таких же голодных, измученных, как и партизаны, отстреливались из новеньких английских «стенганов» и вновь пропадали в зарослях…

«МАРЕК»: «11 мая мы отправили в Москву драматическую радиограмму, в которой сообщали, что находимся в тяжелом физическом состоянии, в самых неприятных условиях… Каждый лишний час мог оказаться критическим…»

«ТАДЕК»: «8-13 мая. Все строим аэродром, а ночью ждем самолета. Тягостные, безнадежные часы ожидания мы скрашиваем печеной картошкой. С каждым днем все мы голодаем все больше, потому печем и поедаем огромную массу картофеля. Едим его даже тогда, когда он сгорает в угольки. Кто-то философски заметил, что уголь весьма полезен для желудка…»

Это последняя запись в дневнике «Тадека», верного хроникера большого похода по вражьим тылам.

Подполковник Орлов-Леонтьев вынужден был окончательно отказаться от полета. Совсем скрутила его болезнь. Несмотря на режим радиомаскировки, введенный на «подскоке» с самого начала операции, он решил связаться с Центром. «Вова» передал Центру такую радиограмму: «13.5.44 не летали. При хорошей погоде 14 мая к Каплуну полетят «Спартак» и «Лена». Командиром группы назначается «Спартак». Он сориентирован после отправления на Большую землю четырех польских представителей остаться в тылу противника и вести работу самостоятельно. В соответствии с Вашими требованиями «Спартак» мною проинструктирован по стоящим перед его группой задачам. «Спартак» заверил командование, что поставленные группе ответственные задачи будут выполнены. 14.5.44. Леонтьев».

Итак, командование назначило меня командиром группы. Такой ответственной, сложной комплексной операцией мне еще никогда не приходилось руководить, хотя я уж и не помнил, во скольких переплетах побывал за два с лишним года работы в разведке. Если операция пройдет гладко — прекрасно. А если немцы собьют один или оба самолета, если мы не найдем в лесу за линией фронта братьев-поляков, если мы не сможем до зари отправить обратно самолеты! Мерещились и гибель в объятом пламенем самолете, и плен, и пытки в гестапо. Трудно на войне людям с воображением!..

При свете фронтовой коптилки в отеле «Веселая жизнь» я написал письмо матери. Оно сохранилось, это письмо, и я привожу его здесь полностью. Вот что написано карандашом на двух вырванных из блокнота пожелтевших от времени страницах:

«14 мая 1944 года

Дорогая мама!

Пишу тебе, быть может, последнее письмо на аэродроме, откуда я улетаю в немецкий тыл. Тебе передаст это письмо майор из Генерального штаба в Москве, который улетит обратно, как только проводит меня.

Аэродром этот находится в Западной Украине, недалеко от Ковеля. Я готов был к полету последние полтора месяца, но различные обстоятельства задерживали вылет. Каждый день сидел я на аэродроме, но погода был нелетной. Сначала я должен был лететь с одним подполковником в группе из четырех человек, но теперь лечу вдвоем с радисткой.

Командование оказало мне большое доверие, так как посылает меня на очень серьезное задание.

Риска и опасности будет меньше, зато больше тяжелой работы.

Я лечу в партизанский отряд, а потом отправлюсь я Польшу.

Я сделаю все, чтобы выполнить задание. Или грудь в крестах, или голова в кустах.

На этот раз я не буду прыгать с парашютом — самолет летит с посадкой.

Но еще неизвестно, что опаснее — партизанский аэродром не внушает доверия.

Чувствую себя хорошо, даже очень — рана в порядке..

Главное, Родина верит в меня и дает мне настоящее задание.

Ладно, любимая мама! Не забывай меня. Поцелуй за меня сестер — Лялю и Ирочку.

Если сможешь, передай все это моей дорогой Тамаре. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь она станет моей женой.

Горячо обнимаю и целую, люблю, твой сын.

Р. S. Наилучшие пожелания всем моим друзьям!»

Наспех написанное письмо я свернул треугольником, «Лена» тоже написала родителям, эвакуированным куда-то из ее родного Батайска. Мы вручили наши письма майору Савельеву уже у самолетов.

— Все будет хорошо, — оптимистически заверил меня майор. — Боевая ситуация, конечно, довольно острая, но ничего… Я надеюсь на тебя, Кульчицкий, крепко надеюсь!..

В этот раз по документам я «Кульчицкий». А «Спартаком» для Центра я стал давно.

В сумраке над аэродромом еще носились стрижи.

Мы молча обнялись с майором, понимая, что этот полет в тыл врага может оказаться моим последним полетом.

У самолетов, молча покуривая, стояли авиатехники. И от них тоже зависел успех всей нашей операции.

— Ну, «Спартак»! — взволнованно проговорил подполковник Леонтьев. — Крепко обнимаю тебя. Знаю, не подкачаешь! Ни пуха тебе, ни пера!..

— К черту, к черту!.. — Вот и вся моя прощальная речь перед вылетом в тыл врага.

Майор и подполковник жмут руку пилотам. Они в шлемах, в американских авиационных куртках из коричневой кожи на меху.

До костного хруста обнял меня Африкант Платонович, поцеловал трижды по-русски, щекоча усами:

— До скорой встречи, брат!

Увы, нам не суждено было снова увидеть друг друга.

Тамара села в первый самолет. Я во второй. Привязал себя к сиденью ремешками.

В свете ракеты вспыхнул прозрачный диск пропеллера.

«Удвашка», «кукурузник», «фанерка», «керосинка», «тихоход» — сколько прозвищ было у этого самолета, скромного любимца фронтовиков и особенно партизан. Этому самолету я был жизнью обязан — в июне сорок второго вывез он меня, тяжело раненного, в фанерной люльке под крылом, из заблокированного карателями Клетнянского леса…

И вот 14 мая, в субботу, снова летели мы на запад, в неизвестность. Снова летел я за хвостом ведущего самолета. Снова трепетно мерцал впереди, в ночной темноте, голубоватый огонек. Все тело пронизывала моторная дрожь. Крутыми кругами поднялись на большую высоту, выше трех тысяч метров. Я был легко одет и закоченел совсем по-зимнему — температура упала чуть не ниже нуля, а самолет, натужно ревя, все карабкался вверх, все набирал высоту. Византийского вида вершины высокой гряды перистых облаков еще отражали солнце, а внизу чернела бездонная пропасть.

Еще утром я не верил, что полечу. С тоской вспоминалась песня жаворонка над аэродромом, букетик лилово-голубых колокольчиков в банке из-под американской свиной тушенки, официантка Зоя, которую я больше никогда не увижу…

Тревожно смотрел я по сторонам. Если встретимся с ночным истребителем с черными крестами на крыльях и свастикой на хвосте — «аллее капут». Одним моим автоматом ППС не отобьешься. К тому же мы почему-то летим без парашютов. И скорость наша… Семнадцать лет назад Чарльз Линдберг летел из Нью-Йорка в Париж с большей скоростью.

А на одном только демблинском аэродроме, по сведениям нашей разведки, базируются 83 «хейнкеля», 20 «юнкерсов» и 35 «мессершмиттов», включая и ночные истребители «Ме110».

Мы не сомневались, что уже во время первого полета попали «на мушку». А теперь еще эти радиолокаторы!.. Чтобы сбить с толку врага, мы летели к нему в тыл не прямо, а с изломами маршрута. Ночь, на наше счастье, была темной, безлунной, воздух по-весеннему чист и ясен. Над нами, в зените, небо иссиня-черное. Вот и передний край — неровный, убегающий во тьму ряд красноватых, вспыхивающих и угасающих огоньков. Это отблески пушечных залпов, внизу идет артиллерийская дуэль. Огненный веер «катюш» накрывает позиции 2-й полевой армии генерал-полковника Вейса. Южнее — стык этой армии с 4-й полевой армией генерала Йозефа Гарпе. Слева по борту гроздьями, оплывая в серебристом сиянии, висят осветительные ракеты, снуют лучи прожекторов над полуразрушенным Ковелем.

Будучи военным разведчиком, я десять раз перелетал или переходил через линию фронта, но ни разу не волновался так.

Очень многое в эту ночь зависело от простой удачи.

Повезет или не повезет?

Много позднее я узнал, что в ту самую ночь наша авиация дальнего действия совершила крупный налет на эшелоны и склады врага на Брестском железнодорожном узле, так что основное внимание 6-го воздушного флота «Люфтваффе» было прочно приковано к Бресту.

Снизу бесшумно потянулся к нам, разгораясь, разноцветный пунктир трассирующих. Не помогли наши шумоглушители. Пилот Александр Грызлов прибавил газу, взял ручку управления на себя, еще выше, ближе к бледно-зеленым майским звездам взмыл самолет. Летим с максимальной скоростью — 150 километров в час. Забрались так высоко, что я опять увидел розовую полосу вечерней зари на западе, хотя солнце село давно — в половине девятого. Альтиметр показывал теперь почти 4000 метров. Застучало в висках. Стало трудно дышать. Поташнивало от запаха отработанных газов, запаха бензина и разогретого масла.

«Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…» И бой, и бездна. Опасность, рев мотора, высота и скорость, которую на этом бипланчике ощущаешь куда больше, чем на любом быстроходном лайнере, — все это будоражит невыразимо.

Пилот что-то подозрительно крутит головой — уж не заметил ли в небе вражеский самолет?! Я часто оглядываюсь назад: эти ягдфлигеры — немецкие летчики-истребители — любят пристраиваться в хвост нашим самолетам перед нанесением решающего удара. Задираю голову — небо над нами иссиня-черное. Сегодня первый день новолуния: месяц взойдет только в 4.54.

Много лет спустя после войны я прочитал воспоминания супераса первой мировой войны барона Манфреда фон Рихтгофена, сбившего 80 самолетов противника. Оказывается, он начал свою карьеру аса в районе Ковеля и впоследствии участвовал в мирных переговорах в Бресте. У Рихтгофена я нашел такие строки: «Отыскать заданное место ночью отнюдь не легко. И совсем трудно это сделать, если рядом нет шоссейной магистрали, или реки, или железной дороги, которые являются хорошим ориентиром для ночных пилотов». Летал Рихтгофен на «альбатросе», вроде нашего «У-2», с мотором в 150 лошадиных сил. У нас была одна надежда — на партизанские костры.

Грызлов отдал ручку от себя, самолет резко пошел на снижение, как с крутой горы покатился. Желудок тугим комом подкатил к горлу. Гитарным звоном запели струны расчалок между крыльями. Мы вышли из зоны огня. Вцепившись в высокий борт кабины, я напряженно всматривался в поля и перелески внизу. Скорость свободного снижения — два метра в секунду. Я не могу высунуть голову — встречный поток воздуха вдавливает меня обратно за щиток. Снижаясь, мы пересекли шоссе и железную дорогу Ковель — Брест, Наконец пилот вывел самолет на прямую, и вдруг я увидел под собой лес, заметил четыре огонька посреди леса, крохотные, как острие булавки. Сильно забилось сердце — костры Каплуна, условные сигналы для посадки!

Наши «уточки» планировали над Михеровским лесом. Вот они — четыре костра по углам полянки! Дымные, багровые костры росли на глазах. Казалось, они горят на палубе невидимого корабля, качаемого высокими волнами. На самом деле качало, конечно, самолет… Хорошо бы бросить осветительную ракету, да нельзя — немцы… Второй круг, третий… Сейчас сядет первый самолет с Тамарой…

Но Тамарин пилот не решался пойти на посадку: полянка, видимо, казалась ему чересчур маленькой. Да легче сесть на авианосец во время шторма!.. На лед у лагеря челюскинцев или папанинцев, где не было эсэсовцев! Однако надо было спешить. Каждый разведчик и партизан знает: приземляться в прифронтовом районе куда опаснее, чем в глубоком тылу врага! Партизаны могли с минуты на минуту затушить по тревоге костры мокрыми плащ-палатками…

Так мала эта полянка внизу, так чертовски, мала! Будто и вправду «стол». А вдруг этот «стол» размок, превратился в болото? Вот и сядем в лужу… В прошлый раз хоть луна была, и «стол» был виден в резком фокусе, а сейчас видны только костры во мраке.

— Садись! Садись! — закричал я во всю мощь своих легких Грызлову.

Летчик просигналил красной лампочкой: «Иду на посадку!» Мотор выключен. Зажигание выключено, чтобы не было, в случае чего, пожара. Сейчас главное для пилота — глазомер, точный расчет угла захода, высоты, скорости. Грызлову требуется абсолютная уверенность в себе, а откуда взять ее, эту уверенность, если он ни разу не сажал самолет на этой поляне!.. Никто никогда не сажал!.. Я инстинктивно вбираю побольше воздуха в легкие, будто это могло облегчить самолет. Под нами бушует листва, скорость кажется бешеной. Снизу пахнуло дыханием согретой за день земли. Мы планируем вниз. Шумит ветер.

Кр-р-рах! Вся кровь бросается в голову. С треском подскакиваем на ухабах. Выдержат ли шасси? Колеса скачут по старым бороздам пашни лесника. Это какой-то дикий стипль-чез, ковбойское родео! Мустангом прыгает костыль. Под колесами свистит смоченная росой трава. Удержат ли тормоза?.. Наверно, это некошеная трава притормозила наш самолет при посадке. Но грозная стена леса набегает так стремительно — разобьемся, обязательно разобьемся… Теперь уже не подняться… Пилот изо всех сил нажимает на тормоз…

Молодчина Грызлов посадил наш славный «кукурузник» с замечательным искусством на колдобистую лесную поляну. Мы живы, живы! Тут же, скинув привязные ремни, я выскочил, отбежал с пилотом под деревья. Взвел затвор — автомат готов к бою… Честно говоря, я испугался, когда наш самолет «поцеловал» землю. Испуг — детонатор страха. Важно не дать страху сдетонировать, вызвать взрыв паники…

В ушах гудит, а кругом — тяжелая, густая тишина. Самолет цел, мы целы! Ура! Нет на свете лучше самолета, чем «У-2»!

И снова тревога: а вдруг фрицы ждут нас здесь давно, вдруг мы в западне?

Второй самолет, описав над поляной еще два круга, включил фару и тоже пошел на посадку. Над лесом он опасно клюнул носом, но не задел деревья. Пробежав метров сто со средней скоростью примерно в семьдесят километров в час по гофрированной поляне, он подскочил раз, другой, едва не зацепив крылом за кочку. Остановился рядом, чуть не уткнувшись носом в сплошную стену леса, косо вздернув крыло над неровной поляной.

Ветер нес шум винта в сторону опушки, в сторону эсэсовцев.

А что, если немцы давно перехватили наши радиограммы, расшифровали их, узнали обо всем и устроили нам и полякам ловушку!

Костры вдруг разом погасли, точно проглоченные плотной тьмой. Нахлынула зловещая тишина. Над поляной стояла легкая дымка. Духовито пахло сосной и травами. Шел первый час ночи. Наступило воскресенье 15 мая…

Мы с Тамарой помнили подобные приземления на партизанские аэродромы в Белоруссии, на Смоленщине, в Брянских лесах. Там, в партизанских краях, где партизаны были хозяевами, все было иначе: огромные, празднично ревущие искрометные костры, толпы взбудораженных партизан из разных бригад и отрядов, веселые крики и смех, веселая сутолока у грузовых тюков, целый обоз подвод… Там посланцев Большой земли обнимали, качали, пилотам предлагали «махнуть» парабеллум на ТТ. Но здесь я стоял на краю поляны со взведенным автоматом ППС в напрягшихся руках, пока летчики кое-как маскировали самолеты. Тамара, обвешанная сумками с рацией и батареями, сжимала в руке браунинг. В темноте ее силуэт казался почти квадратным. В случае внезапного нападения врагов надо успеть сжечь машины. Я не спускал глаз с радистки: за нее и за рацию я тоже в ответе. Еще на аэродроме мы договорились с Тамарой — в случае чего, я уничтожаю самолеты, она — рацию и шифр.

Тишина стояла такая, что я услышал, как потрескивают, остывая, выключенные моторы.

И вдруг — я даже вздрогнул — звучно защелкал неподалеку соловей — одно колено, второе, третье. И снова — могильная тишина, всполохи немецких ракет за лесом, пулеметная трель вдалеке.

Но вот за кустом мелькнула какая-то тень, тихо звякнул металл. Я ясно вижу светлые пупырчатые пуговицы на немецком мундире. Мы бесшумно встали за деревьями, автоматы — на боевом взводе.

— Пароль! — произнес я негромко. И все мы вздыхаем с огромным облегчением: ответ правильный, свои!

Хотя если немцы перехватили ту радиограмму…

— Далеко ли немцы? — спрашиваю я партизана, одетого почему-то в английское обмундирование.

— Далеко, — отвечает командир отряда Миколай Козубовский. — Полтора километра. Вчера ближе были.

В густом подлеске неслышно скользят тени… Почти все партизаны — в трофейном немецком или английском обмундировании. Мы пожимаем руку приземистому крепкому человеку в гимнастерке, с наголо выбритой головой. Во тьме чуть светятся подполковничьи погоны — Два просвета, две звезды. Это Степан Павлович Каплун, или таинственный и неуловимый «Эспека» (партизанская кличка, состоявшая из инициалов Каплуна), бывший капитан-окруженец, подпольщик, партизанский комбриг. Третий год воюет он в глубоком тылу врага… Но все это и многое другое — мы узнали лишь позже… А пока надо было откатить самолеты в тень деревьев. В небе уже слышался надрывный рокот «мессера». Не успели мы откатить самолеты, как над поляной хищной молнией пронесся «Ме-110». Пронесся и вернулся и стал совсем некстати барражировать над лесом. Значит, он из «ягд-штаффеля» — «охотничьего отряда» ночных истребителей..

Немецкие летчики почти непрерывно, выматывая нам нервы, кружили над лесом до самого рассвета. А рассвета мы боялись больше всего. Средь бела дня не полетишь через фронт. Значит, придется прятать наши «уточки» в лесу. А ну как придут сюда «викинги»? Тогда мы сожжем самолеты, и все придется начинать сначала!..

Над поляной курился туманец. На фронте гулко ухала артиллерия, в Прибужье глухо ворочались раскаты грома.

«Мессеры» все не улетали. Не решили ли немцы после первого нашего прилета блокировать перехватчиками эту посадочную площадку в Михеровском лесу? А на востоке, за черной грядой Михеровского леса, уже светлело небо. По просьбе Грызлова партизаны спилили еще несколько деревьев, мешавших взлету.

За лесом вспыхивали осветительные и сигнальные ракеты, тарахтели автоматы. Над урочищем Михерово снова кружил ночной истребитель.

Грызлов, качая головой, прошелся по расквашенной ливнями поляне вдоль глубокой двойной колеи, продавленной в размокшем грунте колесами самолетов. Посовещавшись, летчики заявили, что возьмут лишь по одному пассажиру, а назавтра прилетят снова. Пришлось минут десять уговаривать их… Один из летчиков слил часть бензина партизанам.

…Только в четвертом часу утра, израсходовав, видно, все горючее, улетел к Бресту последний вражеский самолет. Но мы не могли знать наверняка, что это был последний. А вдруг снова прилетят? Решили рискнуть, пока в лес не сунулись «викинги». Уже таяла ночная темень, плыла в воздухе первая рябь световых волн. Солнце взойдет в 4.17…

Вот взревели стосильные моторы «М-И», самолеты выруливают на старт. На лесных дорогах залегли засады из отрядов Каплуна. На боевом взводе пулеметы Миколы Козубовского. Мы с комбригом Каплуном усаживаем польских руководителей в наши двухместные самолеты, по два человека на заднее сиденье.

— Тоже мне воздушный корабль! — тревожно бормочет Каплун.

Один из поляков — очень моложавый на вид — снимает с пояса и дарит Каплуну на память красивый дорогой кинжал с наборной красно-белой ручкой. Другой поляк — самый старший — отдает юному партизану томик Пушкина на русском. По Пушкину вся четверка учила на досуге русский язык. Руки поляков сплетаются в прощальных крепких рукопожатиях с нашими руками.

— До свидания!

— До видзения! Дзенкуеме!

Моторы прогреты, но летчики медлят, они озабочены: сесть-то они сели, да слишком мала лесная поляна для взлета.

— Давай! Давай! — торопит летчиков Каплун.

— Вряд ли взлетим. Рискуем зацепиться за деревья, — говорит мне пилот Грызлов. — Перегрузка. Трава больно высокая, тяжелая от росы. Грунт размок от дождя. И ветерок, дьявол, хотя почти и встречный, уже очень слаб.

— Откладывать никак нельзя! Может, это последний шанс!

— Давай! Давай!

По команде пилота партизаны окружили первый самолет, крепко уперлись в землю ногами, ухватились за крылья. Пилот дал полный газ, загрохотал на всю мощь мотор. Словно сотня коней силилась сдвинуть самолет с места. Плоскости дрожат, рвутся из рук, тащат за собой партизан… Пилот двинул сектор газа, крикнул: «От винта!» Партизаны отскочили в стороны, и «кукурузник», снятый с тормозов, ринулся вперед как из катапульты, неуклюже запрыгал по кочкам.

Все затаили дыхание. После отчаянно смелой посадки — не менее смелый взлет. Грызлов сделал короткий, метров в девяносто, разбег, проскакал, оторвался от земли, снова подпрыгнул на левом колесе, взмыл и… провалился в темную массу деревьев. Нет! Нет, попав в слой более холодного воздуха над лесом, он чуть-чуть не коснулся колесами верхушек деревьев и тут же, качая крыльями, снова потянул вверх, туда, где уже зарумянилось небо.

На взлет самолета уходит каких-нибудь двадцать секунд, но растягиваются они бесконечно.

За первым самолетом взлетел второй. Снова рывок мощностью в сто лошадиных сил, вторая «удвашка» тоже с трудом набрала безопасную высоту, тоже едва не срезала макушки сосен. Смолк вдали, растаял в предутреннем небе треск моторов. Шумел лес. Половина пятого утра. А за опушкой, в Ляховцах, все взвивались осветительные ракеты, стучали пулеметы-«универсалы» растревоженных шумом авиамоторов эсэсовцев-«викингов».

В бригаде Каплуна было много раненых. Сам Каплун был тяжело болен. Он давно просил врача сделать ему хирургическую операцию — здесь же, в лесу, на ходу, в первое затишье между боями. Но ни комбриг, ни раненые не полетели на этих самолетах — полетели наши польские товарищи.

— Слава богу! — с огромным облегчением проговорил комбриг. — Отправили наших «челюскинцев»!..

В лесу возбуждение быстро спадает, проходит ликование, я устал, меня тянет ко сну. Уже гложет тревога — они улетели, а мы — в тылу врага, и уже рассвело — небо над лесом цвета снятого молока…

До временного лагеря добрались к завтраку.

Угощать нас Каплуну, кроме желудей и березового сока, было нечем, зато мы, гости с Большой земли, пригласили весь штаб на завтрак — выложили толстые куски сала с лиловыми интендантскими печатями, консервированную американскую колбасу «Спэм» и свиную тушенку, именовавшуюся у нас «вторым фронтом», бутылку сорокаградусной «Московской». Миколай Козубовский отличился — этот кавалер со «стенганом» на груди, тяжелым польским «висом» на боку и торчащими из-за голенищ кассетами преподнес зардевшейся Тамаре букетик лиловых и розовых колокольчиков и росистых ландышей, сорванных им в лесу по дороге с михеровского аэродрома. Я же украдкой поглядывал на обслуживавшую нас красивую еврейскую девушку Эстеру, похожу на юную цыганку.

— Мы ее от верной смерти спасли, — шепнул мне усевшийся рядом на землю Козубовский. — Всю ее семью отравили газом в Собиборе — это недалеко отсюда.

Выпили за благополучное прибытие на Малую землю.

— А что это у вас так мало людей в лагере? — спросил я его, насчитав всего десятка полтора небольших шалашей и палаток.

— Комбриг, — ответил Миколай, — давно рассредоточил отряды бригады. Здесь только головной отряд.

Подняли тост за советско-польскую дружбу.

— Скажите, Степан Павлович, — обратился я к комбригу. — Почему эсэсовцы в подлесных деревнях ведут себя так смирно? Ведь они наверняка засекли посадку наших самолетов. За час они могли накрыть нас на аэродроме. А мы с вами тут пикник устроили. В чем дело?

— А дело в том, — с улыбкой ответил Каплун, — что; вчера утром, как доложила разведка, основные силы эсэсовцев выехали за Буг, оставив здесь только заслоны. Иначе бы они рвались встретить вас с почетным караулом и салютом наций, и мне, признаться, было бы нелегко выйти к ним навстречу и уговорить их отказаться от излишних церемоний.

А через день-два «викинги» прикатили обратно на своих мощных бронетранспортерах на полугусеничном ходу, и мы узнали, что их отзывало командование для карательной операции недалеко от Люблина, что 14 мая, в день нашего вылета, они дрались почти весь день напролет с партизанами Армии Людовой под местечком Рамблов в Пулавском повяте. По данным АЛ. каратели потеряли двести солдат и офицеров, партизаны — восемь десять человек. 16 мая — через сутки с лишним после отправки польской делегации — они устроили массовую казнь мирных жителей в том же Рамблове. Вернувшие на прежние квартиры вокруг Михеровского леса, они услышали о ночном визите двух «зингеров», помчались в лес, нашли нашу ВПП — взлетно-посадочную полосу со следами колес двух самолетов. В диком раже подняли они пальбу, стали снова прочесывать лес, укрепили заставы, пытаясь закупорить все входы и выходы.

— Спохватились! — посмеивался комбриг. — Запирают ворота, когда кобыла сбежала!

«Ну, а если бы эсэсовцев не отозвали за Буг?» — хотел спросить я комбрига. И не спросил. Что ж, на войне как на войне.

Я сделал такой вывод: успех воздушной операции по переброске польских руководителей из тыла врага был бы невозможен, если бы противник на этом участке фронта мог, ведя эффективную разведку, сосредоточить достаточные силы. Но как раз этого и не мог сделать командир 5-й танковой дивизии СС «Викинг» группенфюрер Гилле. Его дивизия весной сорок четвертого походила на пожарную команду, пытавшуюся, как гласит немецкая поговорка, залить вулкан из чайника. Генерал-фельдмаршал Модель не мог снять с фронта необходимые ему дивизии, чтобы очистить свои тылы от партизан, из-за превосходства противостоявших ему советских армий. Так что в нашей операции участвовали, не сознавая этого, но обеспечивая ее успех, и наши фронтовики, и советские и польские партизаны, и те жители Рамблова, безвестного местечка Люблинского воеводства, которых вели на расстрел эсэсовцы-«викинги».

Вскоре мы узнали, что утром 15 мая, когда доложили командиру дивизии СС «Викинг» группенфюреру Герберту Гилле о том, что в Михеровском лесу садились советские самолеты, он решил, поразмыслив:

— Все ясно! Это улетели на восток командиры разгромленных мною партизан!

Может быть, Герберт Гилле, один из столпов западногерманского реваншизма, прочитает эти строки. Пусть покусает себе локти, пусть захлебнется пеной бешенства..

«ТАДЕК»: «15 мая 1944 года. Что-то пронюхал немецкий истребитель — все время кружился над нашим районом. Много хлопот было у нас с сигнальными кострами. Полагалось тушить костры, когда летал этот истребитель, и снова зажигать, когда он улетал, чтобы сигнализировать нашим самолетам. Такая игра в кошки-мышки продолжалась с полчаса. Сожгли все дрова, особенно распалку. Наконец истребитель улетел. И вот, к нашей великой радости, два самолета «У-2» приземлились на аэродроме. «Янек» был так обрадован, что не разрешал никому приблизиться к самолетам, опасаясь саботажа. Я предложил лететь согласно партийной принадлежности: по одному пэпээсовцу и одному пэпээровцу — «Марек» с «Янеком» и я с «Казеком».

Наконец улетели. Наша дорога в Сарны должна был равняться тридцати минутам, а равнялась полутора часам, так как на пути оказалось много препятствий. Нас обстреляла противовоздушная артиллерия. Наши самолеты долго кружились, то поднимаясь на большие высоты, то низко спускаясь. Перед глазами то и дело сверкали красные светляки, точно направленные на самолет Наконец — Сарны! Посадка. Освобождение. Командир авиационной части принимает нас у себя в части очень сердечно. Знакомимся с майором из Москвы, который командовал нашей переправой. Долго там мы не задерживались. Садимся на три самолета «У-2» и летим в штаб 1-го Белорусского фронта…»

«МАРЕК»: «И наконец — всем нам памятная и радостная минута приземления первого самолета, потом второго… Какая это была радость. Помню душевное прощание с партизанами… Перелетая линию фронта, наши, летчики маневрировали то вверх, то вниз, то вправо, та влево. Нас порядком мутило от такой карусели… Шестнадцатого мая, ровно через два месяца после прощания с Варшавой, мы были в Москве…»

«КАЗЕК»: «Кажется, я больше всего беспокоился за документы ЦК ППР, которые мы везли с собой. Среди них было важное письмо. Помню, оно было написана очень выразительным, ровным, хотя и мелким почерком. И, конечно, зелеными чернилами…»

Как-то после очередного жаркого боя с эсэсовцами, когда каплуновцам пришлось похоронить несколько боевых товарищей в болотистой почве Михеровского леса, Тамара установила рацию и, настроившись на Москву, сняла вдруг один наушник, сунула его мне. Москва передавала сообщение Президиума Союза Польских патриотов. «На днях, — услышали мы голос Юрия Левитана, — прибыли в Москву из оккупированной немцами Польши уполномоченные Крайовой Рады Народовой…»

Тамара и я молча пожали друг другу руки: задание выполнено! А Левитан говорил дальше о том, что Крайова Рада Народова объединяет все польские «партизанские группы, вооруженные отряды и военные формации, порющиеся с оккупантами, в единую народную армию», что «уполномоченные Крайовой Рады Народовой прибыли в Москву, во-первых, для ознакомления с деятельностью Союза польских патриотов в СССР и состоянием 1-й Польской армии, во-вторых, для установления связи с союзными правительствами, в том числе и с правительством СССР».

— Сейчас… сейчас скажут, — взволнованно проговорила всегда невозмутимая Тамара, — сейчас назовут их!..

Но тут Юрий Левитан нас сильно разочаровал. «По понятным причинам… — все тем же приподнято-торжественным голосом объявил он в конце сообщения, — имена прибывших уполномоченных не могут быть опубликованы в настоящее время».

— Но ведь дело не в фамилиях! — успокаивал я Тамару.

Комбриг Каплун был даже разочарован. Польских руководителей и он знал лишь по подпольным псевдонимам: «Марек», «Тадек», «Янек», «Казек»…

Новость, прилетевшая к нам через линию фронта из Москвы, быстро облетела всех партизан в бригаде. Особенно ликовали поляки — их было немало у Каплуна, и все они были такими же отважными партизанами, как и их русские, белорусские и украинские братья. Эта славная бригада была многонациональной по вполне понятной причине: она действовала на стыке Белоруссии, Украины и братской Польши. Среди ее бойцов и командиров было немало закаленных революционеров-коммунистов Польши, Западной Украины и Западной Белоруссии.

Еще через несколько дней мы услышали поздно вечером по радио, по Тамариному «Северку», что представители польского народа встретились с советскими руководителями в столице СССР, в Кремле. После передачи последних известий мы с новым чувством услышали бой часов Кремлевской башни, гудки машин на Красной площади.

Хотя одураченный группенфюрер СС Герберт Гилле продолжал беспокоить нас, посылая в лес «викингов» и сжигая наши шалаши, Тамара ежедневно ловила Москву и держала нас в курсе пребывания «наших» поляков на Большой земле. Все каплуновцы знали о том, как радушно встретили их в Сумах и на фронте офицеры и солдаты частей Первой Польской Армии, которую они инспектировали с 25 мая по 10 июня 1944 года. Мы услышали декрет Крайовой Рады Народовой о создании Польского комитета национального освобождения и о соглашении, подписанном между этим комитетом и правительством Советского Союза.

Уполномоченные польского движения Сопротивления организовали снабжение с Большой земли польских партизанских отрядов и подпольных организаций, открыв тем самым новый этап в героической и пламенной борьбе польского народа против немецких захватчиков.

Еще раз вернемся к нашим польским побратимам.

«МАРЕК»: «На следующий день (17 мая) мы встретились с представителями Союза польских патриотов Войска Польского, а также с советскими руководителями. Начались переговоры, результаты и полезность которых подтвердила и навсегда запечатлела история».

«КАЗЕК»: «Остальное — история. С прифронтового аэродрома в Москву летели на «Дугласе» в сопровождении майора Савельева. В Кремль к Сталину нас четверых вез генерал Георгий Жуков, который при ближайшем знакомстве оказался лишь тезкой и однофамильцем прославленного маршала».

Да, остальное — история. И встречи в Кремле, и поездки на фронт в Войско Польское, и переговоры с послом США в Москве Гарриманом и послом Великобритании Кларком Керром, с послом Чехословакии Фирлингером, с представителями Югославии. Крайова Рада Народова готовилась принять участие в образовании первого народного правительства Польши… Один из участников незабываемой эстафеты боевого братства станет премьер-министром Польской Народной Республики, другой — сначала министром обороны, а затем председателем Государственного совета, третий — министром финансов, четвертый — послом во многих столицах мира, заместителем министра иностранных дел ПНР…1 (1 Через годы и десятилетия переброска делегации КРН через линию фронта будет привлекать к себе пристальное внимание историков. Многими изданиями вышла в ПНР книга профессора Влодимежа Т. Ковальского «Дипломатическая борьба вокруг места Польши в Европе (1939–1945)». В. Т. Ковальский отмечает, что первая беседа делегации КРН в Кремле имела место 19 мая 1944 года, а дальнейшие встречи состоялись 22 мая, 22 и 28 июня, 15, 17, 19, 21, 24 и 26 июля того же года. На первом же совещании делегация КРН заявила И. В. Сталину, что польское правительство в Лондоне не является представителем народа Польши, что подлинным представителем его является Крайова Рада Народова. Делегаты просили И. В. Сталина помочь Армии Людовой оружием. «Сколько?» — спросил Сталин. «Отвечаем, — вспоминал потом Э. Осубка-Моравский, — с замиранием сердца: 20 000 автоматов». «Дайте им 50 000», — ответил Сталин». И так было со всеми видами оружия. Делегация КРН побывала в Войске Польском, вела переговоры с Союзом польских патриотов. 20 июля 1944 года был создан Польский комитет национального освобождения, во главе которого стал Э. Осубка-Моравский — «Тадек». Его заместителями были избраны Ванда Василевская и Анджей Витое. 22 июля этот комитет опубликовал в Хелме «Манифест к польскому народу».

…Передана последняя наша радиограмма из Михеровского леса — о железобетонных дотах в Мокранах. Пора в путь!

Поздним вечером, под летними звездами, в Михеровском лесу сняла моя молчаливая радистка Тамара наушники и, ловко сматывая закинутую на высокий бук антенну, задумчиво сказала:

— Партизаны-каплуновцы, польские подпольщики, наши летчики, да и мы с тобой — каждый вроде делает свое маленькое дело, иногда не видя дальше своего носа, а на поверку выходит, что действуем мы в самой гуще, в самом центре событий — мировых событий. Историю делает сейчас, если разобраться, каждый наш боец.

И ведь верно сказала Тамара! Верно распутала диалектическую связь событий. И, слушая канонаду за Ковелем в ту летнюю ночь, я думал о том, что каждый наш боец, уходивший через бруствер окопа в разведку, творил, сам того не ведая, мировую историю, лепил ее своим ратным трудом, своими израненными и натруженными солдатскими руками на многие века вперед.

В ту пору Тамаре — старшине Вале Потуповой — был двадцать один год, мне шел двадцатый…

Ждали лодок с того берега. Выполняя приказ Центра, взяв у Каплуна группу партизан — человек двадцать, — мы шли далеко на запад — в Польшу. На востоке вспыхивали зарницы «катюш». Войска 1-го Белорусского фронта прорвали оборону 4-й танковой армии вермахта, освободили Ковель и катились на запад Бугу, к Бресту и Влодаве.

Вырвавшаяся из-за туч луна серебрила стремнины в середине плеса.

— Это моя первая заграничная командировка, — взволнованно прошептала Тамара. — Подумать тол ко — вот она, государственная граница!

Оба мы задумались над этими словами. И оглянулись назад… Где-то сейчас наши товарищи, комсомольцы, добровольно ставшие народными мстителями? Долгий и суровый путь прошла наша в/ч 9903 с тех памятных дней в Москве в начале войны, когда по одному подбирала комиссия ЦК комсомола молодых патриотов для отправки в тыл врага. Мы действовали небольшими-группами, всегда порознь, шли на сотни километров впереди армии. Чаще всего командование бросало нас в самые опасные районы — туда, где не было партизан, где еще не трещал по всем швам «новый порядок». Перед нашими маленькими группами ставились большие и важные задачи, мы были глазами и ушами высоких штабов Советской Армии.

Многие наши друзья по части не дожили до полного освобождения советской земли. Скромные деревянные обелиски на могилах других наших друзей затерялись в Брянских лесах и на Смоленщине, на островках среди Полесских болот и на пустынном берегу Припяти. И никто не знает, где могилы тех из нас, кто умер в одиночку, под чужой фамилией, кого замучили гестапо, СД, эсэсовцы-каратели. Бывало и так, что погибали целые группы… В тылу врага опасен каждый шаг — от десантировки и до возвращения через линию фронта.

Последние дни с Каплуном были сплошным праздником. Стычки с немцами, правда, продолжались, но все мы ходили словно хмельные от успехов нашего 1-го Белорусского и других Белорусских фронтов. В роковой для немцев день 23–24 июня сорок четвертого года на; гитлеровскую группу армий «Центр» обрушился невиданной силы удар. Более ста пятидесяти наших танковых и стрелковых дивизий взломали оборону немцев и погнали их на запад. Москва салютовала освобождению Витебска, Жлобина, Орши, Могилева, Осиповичей, Бобруйска. Освобождение Могилева было мне особенно дорого: под этим городом я выбрасывался с десантом в начале июня 1942 года… Третьего июля красные флаги заалели над Минском. А 6 июля наши вошли в Ковель, полностью разрушенный за сорок минут генерал-фельдмаршалом Вальтером Моделей, и нам пришлось поторопиться с выходом к Бугу.

Шли лесами и болотами, мимо вырубок, румяных от иван-чая. На пути нам попадались старые окопы — в них умирали в империалистическую русские солдаты, стоявшие на пути кайзеровского генерала Макензена. Попадались и окопы сорок первого года… Как три года назад, как летом четырнадцатого года, беспечно звенели в лесах кузнечики.

Ночью мы прошли по заросшей бурьяном улице через спаленную бандеровцами польскую деревню. Они перебили почти всех жителей. Черными надгробиями торчали остовы печей. Зелеными глазами провожала нас кошка на пепелище. Жутковато было в глухую полночь в этом затерявшемся среди лесов селении мертвецов.

По тайному договору «бульбашей» с гитлеровцами, последние убрали из Прибужья всех польских полицейских, и бандиты немедленно воспользовались этим, начали резню поляков.

За Бугом — Польша. Мы дошли до тех самых мест, где почти ровно три года тому назад, в предрассветные часы 22 июня сорок первого года, советскую землю вспахали первые фашистские снаряды и бомбы. Темной ночью вышли мы, вестники скорого освобождения, к границе южнее молчаливых развалин Брестской крепости — памятника грозного и величественного сорок первого года. Большая честь — одними из первых в Красной Армии выйти к государственной границе.

Тревожно кричала выпь. Солнце зашло в двадцать минут десятого, но было еще светло.

Разведчик башкир Мазит Нафиков, смуглый и быстрый как араб, «организовал» две большие плоскодонки, от которых пахло дегтем, тиной и рыбой. Одна из них здорово протекала. Нет ни весел, ни уключин, но Нафиков «организовал» опять же доски от забора — придется грести ими.

Мазит постоянно вертелся вокруг Тамары, готов был всегда нести ее сумку с радиопитанием и вещевой мешок. Если он не шел во главе головного дозора, то всегда пристраивался поближе к нашей единственной девушке, в опасные минуты всегда держался рядом.

— Ты что, влюбился в Тамару? — наконец спросил я его с улыбкой.

Его сбивчивый ответ поразил меня. Оказывается, он просто боготворил ее.

— Понимаешь, старшой, был я на фронте храбрый, а попал в плен и сник, увял. И все потому, что боялся пропасть без вести. Ведь на фронте мало кто ложится в могилу неизвестным солдатом, а тут, в тылу у немцев, это проще простого, в плену и в партизанке. Но теперь я знаю: если придется сложить голову, вот она передаст про меня на Большую землю, а там родным в Башкирию дадут знать, маме и отцу. Нам беречь радистку надо, пуще глаза беречь!..

Наш берег реки невысок, но крут. Некошеные травы — по пояс. Обильная роса. Комары. В стороне Влодавы нервно вспыхивают, горят, пульсируя, и гаснут осветительные и сигнальные ракеты немцев. Ширина реки — всего каких-нибудь полсотни метров. Весной нам было бы трудней — в половодье Буг разливается на полтора километра.

Каплун смотрел на мою переправу через Буг скептически: германская армия уже заняла, дескать, оборону вдоль западного берега реки. Вдоль восточного установила заставы, заслоны, засады. Стоит ли головой рисковать!

Пока переправляется первая партия, остальные лежат за старыми прибрежными вербами, готовые прикрыть товарищей огнем. На три рейса по три человека с перевозчиком уйдет не менее часа. Лучше не попадаться немцам на глаза — без потерь не обойдется. Да и переправа будет сорвана. Пока приходится отбиваться лишь от злого комарья.

— Переправляться будем вместе, — говорю я Тамаре, — в одной лодке. От меня — ни на шаг! Плавать-то умеешь?

— Я Дон переплывала, но рацию купать нельзя. От черной речной глади тянет холодком, запахом водорослей. Ветер восточный — это нам на руку.

Настает и наша очередь. Устраиваю Тамару с рацией на корме. Батареи беру сам — с двумя сумками она, в случае чего, ни за что не выплывет. Тихо журчит вода. Настороженное ухо ловит плеск на перекатах. Каждую секунду ждешь выстрела, взрыва стрельбы, которая расколет ночь. Нам везет: над плесом стелется косматый туман, луна за облаками.

На той, на польской стороне мирно прокричал петух, сонно тявкнула собака. Я оглянулся на советский берег: в сплошную темную массу слились вербы, сосны и ели. Уходят они, сосны и ели, далеко на восток, к партизанским моим лесам в Белоруссии, к перелескам Подмосковья…

Пока тихо. А вдруг вспыхнет, загремит, вздыбится Буг, как в ночь на 22 июня сорок первого? Пока нам везет..

Буг… Я ни на минуту не забываю, что это не просто река. Это Буг. Река не менее роковая, чем Рубикон, чем мифическая Лета. С виду ничем особым не приметна, лопухи на берегу, бузина, но даже в кроваво-красном суглинке, налипшем на сапогах, чудится нечто символическое. Вот в такую ночь здесь, под Брестом, поползли по дну Буга танки-амфибии Гудериана. Демонстрируя превосходство боевой техники вермахта, они прошли по дну реки, под водой. Здесь взяла старт величайшая из войн, здесь начался ее разбег. И здесь пали первые герои.

На советской стороне защелкал соловей. Наверное, пели соловьи в прибужских кустарниках и в ту последнюю мирную ночь, три года назад, когда через Рубикон мира и войны шагнула многомиллионная армия Германии.

Солнце в тот день взошло в 3.45. Надо спешить — и сегодня оно придет примерно в это время. Нужно успеть добраться до леса, запутать следы. Наш путь лежал через Забужье в Парчевские леса. Указанный Центром район действий — Парчев — Любартув в междуречье Буга и Вислы.

Мы, недавние школьники, студенты, молодые рабочие, мало знали тогда о Польше. Помнили со школьной скамьи, что другом Пушкина был Мицкевич, до войны брали в «Герценке» или «Ломоносовке» Словацкого и Ожешко, Пруса и Сенкевича, зачитывали до дыр книги Ванды Василевской. Костюшко и Домбровский были и для нас символом свободолюбия. Мы с детства восхищались героической борьбой польского народа против Романовых и Гогенцоллернов, помнили, что русские народовольцы боролись рука об руку с героями польского «Пролетариата» против одинаково ненавистного для них всероссийского самодержавия, что рабочие Варшавы и Лодзи в нашу общую революцию 1905 года дрались так же отважно, как и рабочие Красной Пресни. Мы знали имена Юлиана Мархлевского и Розы Люксембург и «делали жизнь» по Феликсу Дзержинскому…

Мы знали и то, что в Польше нас встретят не только друзья, встретят и враги, называющие себя поляками, те, кто хотел сделать Польшу буферным государством, «бастионом христианства», кто был виновником сентябрьской трагедии 1939 года, кто сложил оружие перед гитлеровцами, но в сорок первом стрелял в спину красноармейцам, кто интриговал против польского народа в эмиграционном польском правительстве, подручные тех, о ком нам с ненавистью рассказывали белорусы и украинцы, — князей Радзивиллов и Потоцких, графов Замойских… Однако мы понимали, что эти люди прежде всего враги польского народа, и потому отказывались их считать поляками, как не признавали земляками власовцев и изменников из бригады предателя Каминского, по воле Гитлера предавших Варшаву огню и мечу.

Что ожидало нас в Польше?.. Трудно было заранее все предвидеть, предугадать. Но недаром прошли мы сотни километров по оккупированной гитлеровцами советской земле, недаром видели пепелища хуторов на Волыни и непогребенные тела скошенных пулеметным огнем крестьян Полесья. «Новый порядок» был одинаков для всех славянских народов — для русских и украинцев, для белорусов и поляков. И в этом мы скоро убедились, попав в «генерал-губернаторство» Ганса Франка, где поляки перестали быть официально поляками и были лишь «нихтдойче» — «ненемцами».

Так вот она, Люблинщина, вот она, Польша!.. Костелы и распятый Христос на перепутьях. Черные остовы печей, — и тут прошли с мечом и огнем каратели..

Спустя четверть века часто достаю я из своего партизанского архива пожелтевшие от времени генштабовские карты и разглядываю их, вспоминая давние боевые дела и походы. Вот этот «гостинец» — большак или шлях — из Влодавы на юг в Ленчо мы переходили ночью. До сих пор помню я названия тамошних сел за шоссейной дорогой Влодава — Холы: Колачи, Эджарка, Люта. В лесу под Лютой мы устроили первый привал после перехода через Буг. В памяти встают зеленые перелески, песчаные холмы, болота и частые загайники. Села Ожехов, Землинец, Лейно… В любом месте мы могли наткнуться на засаду, ввязаться в ненужный нам бой с гитлеровцами. Шли по всем правилам, выслав вперед и слева и справа по ходу движения головные парные дозоры…

Продуктов у нас было в обрез — перед прощанием с Каплуном я не успел принять до зарезу нужный мне груз с Большой земли, груз одежды, продовольствия и, главное, оружия, боеприпасов и питания для Тамариной рации. Мы скоро узнали от местных жителей, что в селах — не то что в Белоруссии — работали «склепы» — лавки. Кто-то из наших называл их упрямо «сельпо» — так привычней. А «склеп» — это на кладбище… Однако в «склепы» мы могли сунуться, лишь рискуя жизнью: в селах действуют «постерунки» — полицейские участки. Ясно, что придется искать верных людей среди поляков, чтобы поручить им закупки продуктов. Деньги, слава богу, у меня еще имелись.

Поздно вечером, разбив временный лагерь в незнакомом лесу, я попросил Тамару связаться с Центром. Командование торопило с выходом в новый район действий, интересовалось переброской войсковых и грузовых эшелонов гитлеровцев на железной дороге Лукув — Демблин — Варшава, строительством оборонительных сооружений вермахта на западном берегу Вислы. Но до Вислы было еще немыслимо далеко…

В ту же ночь мы наткнулись на группу вооруженных поляков. Обошлось, к счастью, без перестрелки. Нам повезло: это был отряд Армии Людовой.

— Сердечно витам пана поручника и партизантой радецких! — приветствовал нас молодцеватый поручник, усатый щеголь, симпатяга. Он предупредил меня, что немцы начали «гроссфандунг» — большую облаву на партизан в бассейне Западного Буга, угостил бимбе-ром — крепчайшим самогоном — из трофейной фляжки, обтянутой серым сукном:

— За нашу и вашу свободу!

И пошел разговор — «о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах».

Оказывается, наши старые знакомые «викинги» и здесь побывали в мае. Один из их полков, поддержанный артиллерией и танками, дрался с аэловцами и беховцами в районе Острув-Любельский. После отчаянного боя партизаны отошли в Козловецкие леса. В Бялке эсэсовцы «пустили в расход» почти сто мирных жителей, как обычно выдав их за партизан в своем рапорте. Многих польских селян перебили они в деревне Рудка Старошаньска, где стоял повятовый штаб АЛ.

Положение нашей группы, вся наша работа осложнялись тем, что Люблинщина, как и соседние районы Западной Украины, кишела в то время десятками враждовавших друг с другом отрядов и групп. Во всем этом вавилоне предстояло нам разобраться…

Страшные времена переживала Польша. Страшные несла она потери. Дым, валивший из труб крематориев в лагерях смерти, в Освенциме и Майданеке, отравлял ее воздух. Но польский народ не покорился. Как нигде в Польше, жарко пылал партизанский пожар в Люблинском воеводстве, где гремела слава отрядов Армии Людовой, гордо носивших имена Тадеуша Костюшки, Дзержинского, Мицкевича, Словацкого, советских отрядов имени Котовского и Щорса.

Среди партизан Парчевских лесов жила память о знаменитом русском партизане «Федоре», еще в декабре 1941 года организовавшем партизанский отряд под Влодавой. Всего с восемьюдесятью бойцами он смог прорвать кольцо окружения. Это было в декабре сорок второго, на заре массового сопротивления в Польше. Вырвавшись из огненного кольца, отряд «Федора» напал на город Острув-Любельский и разогнал тамошнюю администрацию и служившую оккупантам «синюю полицию», В другой раз, тоже после боя с карателями, партизаны «Федора» неожиданным ударом разбили станцию Парчев. В отрядах и деревнях Парчевского повита помнили лихого грузинского богатыря Давида, который с десятком бойцов задержал в лесу целый батальон карателей, пока гитлеровцы не изрешетили храбреца пулями.

Помнили в краю Парчевских лесов лихие дела «Мишки-татара», отважного командира, павшего в бою за город Юзефов в начале июня 1943 года, когда фронт стоял еще за Десной, на Орловщине. Помнили отряды Михаила Колосова, Павла Томилова, армянина Миши Петросяна, группу имени Ивана Грозного. И совсем свежи были в памяти рейды славной украинской партизанской дивизии имени Ковпака, которой командовал подполковник Петро Вершигора, смелые операции соединений Героя Советского Союза полковника Черного, подполковника Прокопюка и майора Карасева, чьими «глазами и ушами» была группа польских разведчиков во главе со Станиславом Вронским.

Все чаще слышалось слово «победа». Все с большим нетерпением ждали прихода «Червены Армии».

Все поляки, которых мы встречали, спрашивали нас о польской армии, которая, по слухам, шла вместе с Красной Армией освобождать Польшу от ненавистного врага. Я отвечал, что 21 июля Крайова Рада Народова, как я услышал по московскому радио, приняла в свое подчинение выросшую из корпуса 1-ю Польскую армию и, объединив ее с Армией Людовой, создала единое Войско Польское. Командующим ее Рада назначила генерала Михала Роля-Жимерского. Как же загорались глаза поляков при этом сообщении! Ведь немцы три года твердили им, что все поляки в СССР уничтожены!..

Восемнадцатого июля войска левого фланга нашего 1-го Белорусского фронта начали большое наступление, ринулись через Буг к Висле. Двадцатого июля мы услышали по радио «Дойчландзендер» о покушении на Гитлера. В этот день войска нашего фронта форсировали реку Западный Буг. Еще через четыре дня красные и красно-белые флаги взвились над Хелмом, еще через день — над Люблином, где вскоре родилось первое в истории народное правительство Польши.

25 июля, выйдя в район Демблина, наши фронтовики пили воду из Вислы. В тылу наших войск сражался окруженный гитлеровский гарнизон в Бресте — целых три дивизии, но их хватило ненадолго, — неся тяжелые потери, гитлеровцы стали пробиваться на северо-запад. Гитлер спешно перебрался из своей ставки в Оберзальцберге в «Вольфсшанце» — «Волчье логово» — в свою главную квартиру под восточнопрусским городом Растенбургом — поближе к Восточному фронту.

На Люблинщине нам не удалось развернуть по-настоящему разведывательную работу, не удалось и уйти дальше на запад — так стремительно было наступление наших войск.

Обгоняя нас, хлынули на запад недобитые танковые гренадеры из дивизии СС «Викинг». Перед бегством из Люблина эсэсовцы расстреляли четыреста пятьдесят заключенных в замке. Все еще уповая на СС, Гитлер поставит Гилле во главе корпуса и пошлет его драться за Будапешт. Один из его полков — «Нордланд» — вырастет в 11-ю добровольческую мотопехотную дивизию СС и будет драться почти до конца в Берлине. Но до этого оставался еще почти целый год войны…

А нам казалось, что к осени, не позже, придет долгожданная победа. Ведь поражение вермахта в Белоруссии было во много раз более тяжелым, чем под Сталинградом. Там погибла армия, здесь рухнул целый фронт.

В двадцатых числах июля части 8-й гвардейской армии генерала Чуйкова, гоня перед собой немцев, форсировали Западный Буг и, развивая успех, освободили район Парчевских лесов.

На всю жизнь останется в памяти волнующая встреча польских партизан и советских солдат, украшенные цветами триумфальные арки, объятия и поцелуи.

Итак, мы выполнили наше двойное задание.

«Летняя кампания 1944 года, — через много лет напишет маршал Василевский, — явилась ярким примером суммы стратегических операций, сильнейшей из которых была Белорусская».

Возвращались мы через Влодаву. Шли средь бела дня, не таясь, не боясь переправы через Буг. В еще свежих могилах — семьдесят две братские, пятьдесят четыре индивидуальные — лежали под пышными июльскими цветами 2847 советских солдат и офицеров. Но там не было тех солдат-фронтовиков из 3-го танкового корпуса 2-й танковой армии и 29-го стрелкового корпуса 8-й армии, чьи тела унесли быстрые воды Буга.

Потом я узнал, что до 15 000 немцев, окруженных. в Белоруссии, пытались по нашим тылам выйти к своим в Польше или Восточной Пруссии. Удалось это, по немецким источникам, за семь-восемь недель лишь 800 самым опытным и удачливым офицерам и солдатам. Все они за этот «подвиг» получили Железные кресты и отпуск домой. Мы находились примерно в таком же положении, путешествуя по немецким тылам из Белоруссии в Польшу. Моя группа не потеряла ни одного человека, а задание продолжалось больше десяти недель. Тамара и я не раз пересекали линию фронта, были во многих боях. При этом надо помнить, что немцы шли вслед нашим наступавшим войскам по неорганизованному тылу, а мы действовали в тылу вермахта, где немцы хозяйничали уже целых три года и более. Да плюс еще такой немаловажный фактор: немцы рвались к своим, к жизни от смерти или плена, а мы шли от своих все дальше, в логово врага…

…28 июля взвились красные флаги над Брестом, над овеянной славой крепостью на Буге. В тот же день я привел свою группу в только что освобожденный город. По улицам ходили саперы, разминируя дом за домом. Мы напились из колодца — в реке еще плавали трупы. В одном из разминированных домов, брошенных удравшими немцами, у вокзала, где еще торчали березовые кресты на аккуратном кладбище вермахта, я укрыл от греха подальше своих ребят во главе с Нафиковым — ни у кого из нас не было никаких советских документов, но последняя радиограмма, полученная накануне, предлагала нам явиться для прохождения дальнейшей службы именно в Брест.

Вместе с Тамарой подошел я к бравого вида капитану:

— Не скажете, где здесь штаб фронта?

— А ты кто такой? — грозно насупился капитан. — Документы!

Капитан оказался командиром заградотряда. Узнав, что у нас нет документов, а Тамара вдобавок еще с рацией, он отобрал у меня автомат и маузер в деревянной колодке и повез нас на «виллисе» под охраной двух автоматчиков прямехонько в «Смерш». Он не мог понять, чему мы с Тамарой улыбаемся. А улыбались мы солнечному июльскому дню, освобожденному Бресту, колонне невиданных воинов в конфедератках с орлом. Они шли с песней по брестской улице. За Бугом их ждала Польша, оставленная Гитлеру в тридцать девятом. Это были солдаты 1-й армии Войска Польского, которой командовал генерал Зигмунд Берлинг. Нас радовало, что братья-поляки воюют вместе с нами на левом, ковельском фланге нашего 1-го Белорусского фронта.

«.. 28 июля Горчаков и Потупова прибыли в штаб фронта, который находился в Бресте, и доложили о выполнении задания. Тяжело заболевшая Валентина Васильевна была вскоре откомандирована к постоянному месту жительства. У «Спартака» же служба сложилась иначе. Не успел он хорошенько отдохнуть, как его снова вызвали в штаб фронта и приказали срочно готовиться к очередному выполнению задания. С паспортами Евгения Кульчицкого и Войцеха Прокопюка в кармане ему опять предстояло вместе с друзьями-разведчиками выбрасываться в тыл врага. Но теперь уже далеко за пределами Родины, в самом рейхе…»

«Дорогой Овидий!

…Отыскался Ваш старый друг по разведке Миколай Козубовский. Несколько дней тому назад я ездил к нему в Свиноустье Щецинского воеводства. Он отлично помнит Вас, операцию по переброске группы польских руководителей через фронт. Он окончил университет, работает сейчас адвокатом.

Эдвард Квасижур Варшава, 1 сентября 1965 г.»

«.. Меня очень обрадовало восстановление связи между нами: значит, будет еще одна возможность уточнить и передать польскому и советскому народу некоторые факты борьбы в далеком тылу врага. Вопросом этим очень заинтересованы жители воеводства Познанского, которые до сего времени почти ничего не знали о тайной нашей борьбе на их земле, кроме рассказов лесников и наших сотрудников. Если мы сможем рассказать народу все, что нам известно о борьбе наших десантных групп и местного польского населения, это будет хорошее дело. Сам я давно мечтаю написать воспоминания. Веду постоянную переписку с С. П. Каплуном, Антоном Бринским — «Дядей Петей», несколько раз ездил в Белоруссию и собрал кое-какой материал. Очень рад буду встрече нашей…

Ваш друг

«Меркурий» (М. А. Козубовский)

31 августа 1965 г.»

«…Кто такой Горчаков? С самолетами тогда, помню, прилетел старший лейтенант Кульчицкий с радисткой, Да? Если это и был Горчаков, то я хорошо его помню и рад буду получить от него весточку…

Мой адрес: СССР, г. Грозный, ул. Ленина, 191, кв. 6.»

«…Ты удивляешься, почему тебе не отвечает Каплун. Овидий! Нас постигло большое горе: Степан Павлович Каплун, наш любимый комбриг, скоропостижно скончался от вторичного кровоизлияния в мозг. Это случилось 13 марта 1966 года…

Помнишь тот красивый кортик, который подарил Каплуну в ту ночь один из польских руководителей? Сейчас он висит рядом с фотографией Степана Павловича 3 в партизанском зале Ровенского краеведческого музея. Говорят, Степан Павлович успел написать книгу воспоминаний, но я ее не читал. Читал интересные воспоминания «Дяди Пети» — Антона Бринского. Передай ему самый большой привет…

Твой «Меркурий»

20 апреля 1966 г.»

«…Уходят из жизни наши боевые друзья. Так и не удалось Миколаю Козубовскому закончить свои партизанские воспоминания: недавно он скоропостижно скончался на даче от инфаркта… 9 января 1970 г.»

13 января 1970 года

АВТОР: «А кто из вас подарил тогда тот кинжал Каплуну?»

«КАЗЕК»: «Это был старинный польский стилет с наборным эфесом и ножнами в национальных бело-червонных польских цветах. Его подарила мне одна девушка.

А вы знаете, пожалуй, те дни весны сорок четвертого года были одними из самых памятных и полных в жизни…»

31 января 1970 года

«…Незадолго до отъезда из нашей страны О. Горчаков был принят в частной аудиенции Председателем Государственного совета ПНР Марианом Спыхальским. Идя на эту встречу, Горчаков — поручник Кульчицкий привинтил к лацкану пиджака «миниатюрку» нашего, высшего военного креста «Виртути милитари», которым он был награжден за участие в переправе делегации КРН на Большую землю…»

Здесь надо сказать, что к тому времени операция «Прыжок через фронт» прочно вошла в польскую военную историографию, и давно были уже обнародованы имена четырех представителей КРН, ставших членами первого народного правительства в истории Польши. Это были, повторяю, Мариан Спыхальский («Марек»), Эдвард Осубка-Моравский («Тадек»), Ян Ханнеман («Янек») и Казимеж Сидор («Казек»). Об этой операции совсем недавно, в 1975 году, писал маршал Польши М. Спыхальский в своих «Воспоминаниях о партийной работе (1931–1944)», опубликованных в варшавском издательстве «Ксенжка и введза» в 1975 году.

СВЕТ ПОБЕДЫ

«Варшава, 27. (Спец. корр. «Правды»). Здесь закончил работу международный форум ЮНЕСКО, посвященный 30-й годовщине окончания второй мировой войны.

Его организаторы — польский комитет по делам ЮНЕСКО — пригласили представителей из 30 стран мира, которые обсудили ряд проблем истории борьбы против гитлеровского фашизма, послевоенного развития человечества. Во многих выступлениях было воздано должное историческому подвигу советского народа, внесшего решающий вклад в разгром гитлеровской военной машины, в освобождение народов Европы от нацистских полчищ. В единодушно принятой декларации подчеркивается, что совместные усилия и общие стремления к миру, ярко выраженные в Заключительном акте совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, открывают новую эру не только для европейского континента, но также и для всего мира».

Пожалуй, самым памятным событием Форума для советской делегации, членом которой я являлся, была поездка в бывший лагерь смерти в Освенциме. Об Освенциме слышали все, но действительно лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Этот ад с навсегда потухшими печами и навеки опустевшими нарами в казармах каждый посетитель запомнит до конца своей жизни. Сразу после заседаний Форума, посвященного победе над нацизмом, мы воочию увидели, что он нес народам Европы, с новой силой осознали все величие торжества Вооруженных Сил Советского Союза и его союзников во второй мировой войне.

Потухли печи Освенцима, Майданека, Собибора, Треблинки, но вечно гореть неугасимому огню над могилами советских и польских воинов-побратимов в возрожденной Варшаве, наши дети и внуки никогда не забудут принести цветы к памятникам воинов-освободителей.

«С целью увековечения населенных пунктов и памятных мест, связанных со знаменательными событиями Великой Отечественной войны на территории Малоритского района, будут осуществлены следующие мероприятия:

…Установить памятный знак в урочище «Михерово» на месте партизанского аэродрома».