СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

ПОЭЗИЯ, ПРОЗА, ПУБЛИЦИСТИКА

Виталий Науменко

БЕДНОСТЬ,

ИЛИ

ДВЕ ДЕВУШКИ ИЗ БОГЕМЫ

Каяла

2018

УДК 821.161.1’06-31

А/з Н34

Науменко В.

А/з Н34 — Бедность, или две девушки из богемы., Киев:

«ФОП Ретiвов Тетяна», 2018. 108 с. — (Серия «Современная

литература. Поэзия, проза, публицистика»).

ISBN 978-617-7390-91-5

Роман сибирско-московского поэта и прозаика Виталия Науменко (1977 – 2018) рассказывает об Иркутске начала нулевых годов, искусствоведческих сквотах, по-

этических лито и богемных кафе, настоящей любви и иллюзорной смерти.

УДК 821.161.1’06-31

«Никогда не звони мне ночью. Ненавижу это».

Женя

Для чего принуждать себя к чтению? Оно должно доставлять

радость, хотя бы потому, что добровольно. Или так. Любовь к чте-

нию должна стать чем-то вроде вызова обществу, ведь никто сегодня

читать не любит, даже беллетристику. Все ходят в кино.

Вот для этого и нужны хорошо выстроенные истории. Достоинства

моей книги — это разве что любовная линия, всё прочее — отсту-

пления, болтовня, пустое филофствование. Как будто решительно

каждое слово кажется автору поводом к глубокомысленным раз-

мышлениям и экскурсам в прошлое.

Нет! Это не так. Работая над этой вещью, я учел, что читателю

не стоит читать всё подряд. (Смело пропускайте и не стыдитесь

пропускать главы). Я сохранил любовную интригу, не пренебрег

описанием крепкой мужской дружбы и внес в роман элемент

легкой мистики, не отпугивающей тех близких мне реалистов, кто видит в ней всего лишь искаженное подобие нашего несо-

вершенного мира.

Увы, пока мы слишком слабые и беспомощные создания, что-

бы пытаться исправить друг друга. Поэтому у романа будет много

врагов. Я готов к этому.

Множество затруднений вызвали названия глав. Меня поразил

способ работы одного из коллег: «Бери любую фразу из текста, —

сказал он мне, — да в заглавие ее и ставь».

Так-то оно так, но как же тогда Руссо, Гете, Монтескье? Вы, конеч-

но, напомните мне, что это эпистолярный жанр, а там с заглавиями все

просто: «она — ему», «он — ей» (или: «она — ей», «он» — ему»)…

Но литература и есть всего лишь переписка. Или беседа.

Затем — порядок повествования. Всякий скажет, что у меня

он слишком произволен. Так и есть. В оправдание я отвечу, что в

романе во множестве встречаются и главы, логически следующие

друг за другом. С другой стороны, и они настолько же бессвязны

(уже глубоко внутри себя), как остальные. Они не придают хода

действию. Наоборот, как правило, всячески ему не мешают.

Но я отвлекся. Когда вы раз за разом будете убеждаться, что

заглавие главы полностью не совпадает с ее содержанием или

полностью ему противоречит, вспомните это предисловие. Я кля-

нусь, что это не литературный трюк (литературщину я презираю), а попытка объясниться с миром на знакомом ему языке — языке, где всё можно пришить ко всему.

Не то чтобы я это любил…

А еще точнее — всё это возможные варианты общего заглавия

романа, сперва отвергнутые мною ввиду их чудовищной нелепости

и собственной неспособности придумать что-либо, что схватывало

бы его суть.

Не скрою, и нынешнее заглавие многим может показаться

странным, поэтому постараюсь, не кривя душой, разъяснить его

на самых первых страницах.

СРЕДИ ЭТУАЛЕЙ

В начале нынешнего (двадцать первого) века, весной, в Иркутск

привезли выставку фотографий прерафаэлитов. Одна фотография

называлась «Две девушки из богемы».

Юный Сережа Ненашев, наш главный герой, долго стоял

перед ней. Он думал о том, почему невинные девушки так по-

хожи на ангелов. Ангельскую природу они с возрастом теря-

ют, общаясь с мужчинами. Но что было бы: не будь мужчин?

Цивилизация ангелов. Сережа попытался представить себе

цивилизацию ангелов и задумчиво перешел в другой зал. Легче

представить амазонок, перерезающих мужчинам горло, чем го-

лубятню, где ангелы в перьях, как голуби, сидят и непрерывно

вертят головами — так резко, как будто не желают смотреть

только в одну сторону.

В музей Сережу провела одна усеянная родинками искусствовед-

ша, и провела не впервые. Родинки эти были не столько рассыпаны, сколько разбрызганы по ее пухлому телу. В них она была идеальна.

Уже не та свернувшаяся в шар, забившаяся в халат, двадцати пяти

годов недоучившаяся закомплексованная дура.

— Я не принимаю Леонардо да Винчи: он на казни ходил смо-

треть, на трупы…

Или:

— Художник Рафаэль (настоящее имя Рафаэль Санти) родился

26 или 28 марта 1483-го года.

— А дальше? — спросил Сережа.

— Дальше я еще не выучила.

— А как же ты в музее работаешь?

— На полставки.

Сережа так и не переспал с ней. Разумеется, как-то они лежали

в одной постели, она складывала на него то ноги, то руки, а он от-

талкивал их, считая, что это руки и ноги художника Морошкина, спавшего, на самом деле, в тот момент на кухне. Морошкину не

мешала ни неудобная поза, ни грохот музыки из динамиков. Он

видел своих покойных друзей, и они разговаривали с ним. Иногда

Морошкин приподнимал руку и тыкал вилкой в невидимую тарелку

с солеными огурцами. Огурцы росли из Земли, а сам он рос из Неба.

НЕУТОЛЕННЫЙ РОМАНТИК

…Утром Сережа проснулся, увидел ее, исскуствоведшу, обошёл

взглядом все родинки, как мореплаватель обходит острова, и только

потом заметил, что балкон открыт, и с него пропали два цветочных

горшка в том месте, где в решетке народными умельцами была про-

пилена большая дыра.

Это была ее квартира — не его. На голом полу лежал музыкант

Лесиков, который всю ночь играл на фаготе. Сережа вдруг заметил, что Лесиков и до сих пор играет.

— Ты любишь… Тинторетто? — вдруг спросила девушка и

сделала так, как умеют только женщины: мгновенно обернулась и, улыбнувшись, в упор взглянула в глаза Сереже. Было ли это призывом, Ненашев предпочел не размышлять. Он сделал вид, что спит, таин-

ственно подозревая, что любое его томное движение, занимающее

долю секунды, может стоить ему многих последующих минут, часов

и лет. Что тут можно сказать о мужчине в прозе: «Он повернулся на

бок». К расположению женщины в пространстве не так обдуманно

отнесется только тот, кто ее никогда не видел или видел слишком часто.

Сережа, слегка покачиваясь, в семейных трусах вышел на кух-

ню, где на полу спал художник Морошкин. Содержимое огромных

жестяных банок с надписями «Корица», «Соль», «Укроп» и тому

подобных, стоявших в раскрытом теперь настежь шкафу, полно-

стью осыпали его тело. Сережа подумал: это обонятельная функция

заставляла Морошкина обсыпать себя ими, принимая их то ли за

фейерверк, то ли за манну небесную. Запахи пьянили и волновали

Морошкина.

— У нее два горшка спиздили, а она меня спрашивает, люблю

ли я Тинторетто!

Расстроенный Сережа взял с подоконника гриб в стеклянной

банке и стал его внимательно рассматривать.

— В сферах исходящего духа ищи ее, — посоветовал Морош-

кин. — В то время как клочковатые облака облегают голень… Зачем

вы здесь, сущности? Я не звал вас.

— Это ты мне, что ли, говоришь? — спросил Сережа, погло-

щенный созерцанием гриба. — Я просто зашел.

— Нет, нет, — Морошкин стал лихорадочно размахивать рука-

ми, — по мосту гибкому они пришли.

— Да кто — они-то? — увлеченный грибом Сережа чуть не

засунул голову в банку.

Выходя из квартиры, Сережа по-детски чмокнулся с искусство-

ведшей, натянув в гардеробе свое серое «ВИДовское» пальто с двумя

дырявыми карманами, и вышел в пустое серое Юбилейное — спаль-

ный микрорайон Иркутска. Раннее утро обещало. На остановке никого

не было, только мерзла одна школьница. Сережа еще раз задумался

над тем, как можно было даже вполсна перепутать женские ноги с

мужскими.

Он предложил девочке жувачку, и она с воплем убежала. Се-

режа механически проводил ее взглядом. А поскольку обзор был

хорошим, она бежала очень долго, пока не скрылась за горизонтом.

И тут он вспомнил: как они накануне вдвоем с искусствоведшей

ночью бродили тут по переулкам в поисках вина, как она подвернула

ногу и скакала на одной.

— Нет, это мой бред, это мне приснилось. Но в чем разница

между реальностью и бредом, если сейчас для меня это одно и то

же? Морошкин разговаривал с покойниками, Лесиков всю ночь играл

на фаготе… Леонардо да Винчи любил резать трупы…

В общем-то, сейчас Сережа только смутно припоминал, он забыл

всё, но он запомнил поцелуи искусствоведши, сам их вкус, притор-

ный, словно она конфет объелась. Где они могли с ней целоваться?

Сережа очень любил Рафаэля, но под напором идей новой под-

руги сама ее скрюченность в постели¸ заглядывания в глаза снизу

вверх, хотя она была выше его сантиметров на двадцать, теперь

казалась ему чем-то вроде божественного шлепка по затылку. И узор

родинок… Теперь он торжествовал: «Как же я правильно поступил, что не переспал с ней».

Он думал, бродил, иногда отрывисто говорил, присаживался

на скамейки:

— Это типичное нынешнее поветрие: Дали, Брейгель, Гойя…

Вы любите всё уродливое и уподобляетесь ему. Кто угодно, только

не Рафаэль. Для вас нет ничего страшнее, чем гармония, потому что

она вам не может пригодиться!

Ему понравилась эта мысль, и он попробовал ее развить: «Мы

не верим в то, что есть чистые существа, — рассуждал Сережа, —

мы приписываем им свое, самое низкое. А чистые существа есть.

Пускай не я, пускай я не гожусь.

Какая разница после того, как ты их видел? Двух девушек из

богемы. Они молчат, и пускай молчат. Но если они вдруг завопят, все мы оглохнем».

ПОБЕРЕЖЬЕ ТЕНЕЙ

По-прежнему бормоча, Сережа вывернул дырявые карманы.

В час моего повествования, в начале нового века он был инте-

ресен собой и молод. Сменил несколько профессий, ни одна ему

не понравилась, два раза уходил с филологического и, что пораз-

ительно, за всё это время ни одна женщина, делившая с ним постель, не догадалась зашить ему пустые карманы или пришить пуговицу.

Сейчас, размышляя, Сережа проходил мимо лотков с разноцветны-

ми фруктами, кавказцев, пасущихся возле магазина «Алмаз» — каждый

кидался на него с криком: «Золото продаешь?» — кафе, где мажор-

ские парочки соединяют под столиками потные ручки друг друга…

Над ними он посмеивался, будучи в уверенности, что невинные

секунды утреннего счастья и следующие за ними нескончаемые

годы взаимной ненависти — не стоят друг друга.

Бедность... Ну да… Сережа был беден. Он не хотел работать

и жил на то, что доставалось ему даром от родственников, друзей

и любовниц.

Но как же это пошло и жалко: долго, мучительно мусолить в

кармане десятку на «Жигулевское пиво». Глядеть то на десятку, то

на пиво. А то и на лунообразное лицо продавщицы, которое выва-

ливается из окошка и ничего не освещает.

Я не готов говорить о Ненашеве, пока он сам не раскроется

перед вами во всей полноте и противоречии достоинств и недо-

статков. Может быть, единственное неоспоримое его качество — у

него не было врагов.

Он слушал и утешал. Ссорился и тут же мирился. Мог говорить, мог молчать. Он был сам по себе. Многое знал, но редко сплетничал.

Бывали времена, когда приходилось иметь в виду даже забе-

галовки с бесконечной солянкой на раздаче. Однажды, голодный и

обессилевший, он вошел в кафе «Темп» на Амурской и увидел там

самого себя, сидящего за столиком за тарелкой супа. Переглянувшись

cам с собою, он вышел на улицу и лишился чувств.

Последнее, что мелькнуло в его сознании, и есть название

следующей главы.

ФРЕГАТ «ПАЛЛАДА»

С утра черствые пирожки, обкусанные посередке, летели в

урну, Сережа слонялся по городу, к своему ужасу, на каждом шагу

встречая знакомых. Темы для разговоров он выбирал сам, чтобы не

выслушивать часами исповеди, жалобы и проклятья в адрес людей

ему совершенно неизвестных. Он же, в свою очередь, рассуждал

про гармоническую природу своего Рафаэля, какой-то особенно

сочный сегодня цвет травы или про едва дотронувшееся до него

нежное дуновение вдруг смирившегося ветра.

Тетя, у которой Сережа ютился в Иркутске (мама — мама, жи-

вущая на Севере, на пенсии в основном окучивала грядки на даче и

иногда выступала по районному радио с рубрикой «На поэтической

волне»), так вот, тетя готовить не умела. Саму ее кормили на работе: там она была чем-то вроде мелкого служащего, мелькающего между

курилкой и бухгалтерией. При этом тетя ненавидела цифры, от них

у нее болела голова. Она всегда была уверена, что посчитала не-

правильно. И это мучило ее до судорожных домашних обжиманий

с котом, который и так в силу возраста был при смерти. Сережа

вечно ворочался от ее ночных слез и криков.

Свободное время она тратила на распевки, чтение классики, тем-

ное пиво, беседы с настройщиками своего рояля, которые менялись, как валеты в колоде. Гостей Ненашев даже не замечал: во-первых, он был слишком увлечен собой, во-вторых, все они были на одно

лицо. Есть люди, совершенно лишенные индивидуальности, —

таких и предпочитала его тетя. Кроме того, все они были с усами, пели баритоном «ля-ля-ля», и возраст их колебался от тридцати до

сорока: излишняя моложавость уже не пошла бы им, а становиться

старше не входило в их планы.

Обычно Сережа не глядя расшаркивался перед ними, бежал

в свою комнату и тут же бросался на кровать, накрывшись поду-

шкой, чтобы предаться размышлениям о природе женщин. Ни одно

существо в мире его так не останавливало и не приободряло, как

питомицы Афродиты.

Стоит добавить, что Сережа считал себя выше всех ходящих по

земле, совершенно не умея показывать это превосходство на публике.

Беда русских аристократов: природная стыдливость. Что, к при-

меру, ответит воспитанный человек в магазине на брошенное ему, как пощечина: «Почему вы не пересчитали сдачу?» Очень просто!

«Западло!».

Сережа в таких случаях отмалчивался и, выйдя на улицу, спра-

шивал себя:

«Как же так? — ведь мы лучшие люди этого города? Почему

этого никто не понимает и просто так не дает нам денег?! И это в тот

исторический период, когда посредственность торжествует! Плебеи, отпихиваясь локтями, занимают лучшие места на фуршетах, хамят, дымят в лицо сигаретами ценой в полтинник и беззастенчиво зажи-

мают девушек, чьи дешевые заколки, небрежно сдернутые с их во-

лос, способны переливаться, как раковины на дне прозрачного моря, омывающего зелеными волнами перламутровые пятки резвящихся

русалок? Чьи груди слаще винограда, а уста багровее граната…»

БАЛАЛАЙКА ВАН КЛИБЕРНА

Нет, бывало, и не раз: собирались в мастерской у какого-нибудь

художника, скидывались на несколько бутылок водки, хлеб и кабач-

ковую икру. После начинался «Отдых Босха»: один забирается на

стол, обхватывая его руками, второй в поисках выхода бьется лбом о

железную дверь, третьего уже мутит и он надломленно свешивается

на улицу с подоконника. В туалете дерутся, точнее, толкаются за

неимением свободного пространства и непрерывно спускают воду, чтобы не показаться навязчивыми. Никто никого не слушает, хотя

все непрерывно и очень громко говорят.

Хозяин мастерской активно надувает лодку, на которой пред-

лагает всем немедленно сплавиться по суровой сибирской реке. Все

его, безусловно, поддерживают и обсуждают детали предстоящего

приключения.

Недавний случай: при сплаве одной четверки на порогах чет-

вертый выпал из лодки. На вторые сутки его исчезновение заметили, но вернуть человека с берегов столь далеких, как известно, не смог

даже Орфей. Поэтому песня «Дембеля», исполненная после на бе-

регу, возможно, и согрев душу покойного, так и не смогла вернуть

его к жизни…

Итак, что готовит природа ее насильникам? Их немного. Они в

штормовках и с рюкзаками, а против них — отсутствие магазинов, жестокие буряты и безжалостный ветер. Они достают водку из

рюкзаков, поражают дикарей одним ее видом и открывают ветру

опухшие лица.

Вспоминают женщин и детей, но женщин с особой теплотой.

Достают консервы и долго смотрят на раздутые банки.

Но вернемся из мира туристов в те мастерские, где Сережа, бывало, жил неделями…

…Дамы в этих компаниях соответствующие, иногда одна дама, все вьются вокруг нее и несут пьяный бред, она тут же находит себя

центром Вселенной и восторженно не хочет ничего понимать…

НЕСЧАСТНЫЙ СЕЛАДОН

Сережа Ненашев проснулся под кроватью у художника Сюри-

кова и стал рассуждать вслух: «Дайте нам денег, и мы заживем по-

другому. Морошкин очнется, искусствоведша выучит год рождения

Бонифация Веронезе, все светлое пиво специально для моей тети

станет темным, она выйдет к очередному валету в вечернем платье, и за плечами ее внезапно перебегут один в другой изгибы рояля».

Художник Сюриков сидел за огромным дубовым столом, ко-

торый украшала одинокая пивная кружка, чья внутренняя пустота

прибавляла трагизма его одиночеству, и повторял:

— Пора кричать орлу! У меня рука Гилберта! Уберите огонь —

голова горит! Господь с ангелами едят на небесах яблочки.

Когда Ненашев, свежий и непотрепанный, вышел из ванной, Сюриков продолжал бубнить.

Сережа сел напротив.

— Время сколько? — спросил он.

— У меня рука Гилберта, — не унимался Сюриков.

— Да понял я уже. Время сколько? — Сережа стал смотреть по

сторонам и, в конце концов, еще раз глянув в зеркало, и немедленно

убедившись в своей безупречности, выпрямился, накинул пальто, сунул руки в дырявые его карманы и вышел.

Он — Сережа — считал себя денди. Только одноклеточному

существу хватает одной клетки. Так что, как ни странно, именно

человек бедный, но имеющий амбиции, может пройтись по на-

бережной так, чтобы его зауважали и мажоры, и гопники. В сером

пальто фирмы «ВИД» почти без подкладки. От нее осталось одно

воспоминание, рвущееся во все стороны света. Но никто Сережу

в этом затрапезном виде не тронет. Потому что все видят то, что

снаружи, и никому не интересно, что внутри.

ПОДВИГ МАШИНИСТА

С Семеном Сережа познакомился случайно. А о нем сказать

необходимо. Без него этот роман со следами частых отступлений

и морали, затуманивающих, так сказать, общий смысл: роман о

любви — любви мужчины и женщины — мучительной и бес-

пощадной, которую не всякому доведется пережить (не помню, предупредил ли я об этом заранее), так вот, без фигуры Семена

всё, написанное ранее, была бы одна низкопробная, да и затянув-

шаяся, вводная часть. А если бы не Семен, Сережа никогда бы не

познакомился с Женей.

Сережа Ненашев — кто он? — симпатичный, легковесный, не

дурак, но берущий в руки всё, что судьба дает — без разбора. Ему

уже двадцать два года. Не имеет врагов только полная бездарность –

следовательно, Сережа ей и был. Но его это нисколько не задевало.

Семен — его друг — молодой человек лет тридцати, выдержан, телосложения атлетического, всегда в одном и том же растянутом, в странную полоску, могучем свитере. Он мог неделю не бриться, просто потому что забывал, зачем это нужно. Жил один, но презирал

проституток, не упуская любого случая подшутить над ними. Это

называлось «наблюдения за жизнью».

В отличие от Сережи, Семен был человек закрытый. Никто не

знал, добьется ли он чего-то со своей прозой или бросит напеча-

танное в священный жертвенник. В чем состоит его конечная цель, оставалось загадкой. Он не имел привычки насаждать себя и свои

сочинения, и даже довольно неохотно давал что-нибудь почитать.

Нигде не публиковался, хотя исправно посещал все литературные

объединения Иркутска. Там он излагал свои соображения, спорил, доказывал, хватал за грудки...

Мрачные бородатые люди в виду своего предстоящего и скорого

исчезновения в очистительных волнах Леты нудно, словно увязая

в грязи Иркутского тракта, пеняли Семену на отсутствие в его тру-

дах русскости и духовности. Семен ерошил волосы и замыкался в

себе. На вопросы о духовности не отвечал. Словом, отмахивался

от бородатого роя, как от мух. Но эти мухи все равно жалили его.

Семен жил один на один со своей обидой и коллекцией какту-

сов в коммуналке на Трилиссера. Если не брать в расчет Ненашева, которому можно было сколько угодно объясняться. Сережа брал в

руки какой-нибудь горшок с кактусом и обязательно обжигался об

него, пока по всем углам комнаты раздавались грозные филиппики

бродившего туда-сюда Семена. Семен коллекционировал кактусы, доверял их брать в руки только Сереже, поэтому стрелы обычно

летели вслепую.

Ненашев был устроен значительно проще. Он любил не идею

какую-нибудь, а самого себя, и хотел себе счастья — не любыми

средствами, разумеется, а средствами, именно его достойными. Если

что-то его по-настоящему огорчало, так это невозможность убедить

окружающих в своей исключительности.

Рассказы свои Семен принципиально печатал на машинке с

западающими клавишами и грозным тевтонским именем «Эрика».

Семен полагал, что машинка — это двадцатый век, а в двадцать

первый ему наступать не стоит. Писал он только на работе, а дома

наводил лоск, если все его бесчисленные исправления, полностью

скрывавшие под собой оригинал, можно было назвать лоском.

Процесс его работы поэтому выглядел так: Семен страшно

матерился, тряс машинку, но насколько бы ярость ни переполняла

его, лист все равно получался с помарками и, может быть, как раз

потому что Семен отправлял в журналы такие ужасные, трижды

переправленные листы, там к нему не относились всерьез.

Работал Семен сторожем на большом, по провинциальным

меркам, предприятии.

Его обязанностями на работе были: пару раз открыть ворота, разок покормить большую и очень злую собаку. Работал Семен, на-

слаждаясь «Примой» — прямо как в зубах двоечника из кинофильмов

тридцатых. Затем: то сидел, уставивши взгляд в пространство, то

лихорадочно покрывая своими машинописными литерами листы

А4 с обеих сторон. Когда лента истончалась до призрачной, он от-

брасывал ее и с нервическим возбуждением огромными чашками

глотал тяжелый чай, который в народе называют чифир.

После службы, приходя утром домой, он не ложился спать, пока не заканчивал правку. Отоспавшись, Семен снова брался за

листы, зачеркивал, рвал их, а в минуты невыносимого отчаяния

падал на палас, драл его, как кошки дерут когтями обои, и стонал

так, что залетный малютка-воробей вспархивал с форточки, чтобы

пересказать своим, какие они — люди.

Но мы не должны об этом знать, в нашем повествовании Семен —

личность цельная и заносчивая. Резонер, знающий ответы на все во-

просы, кремень. Особенно на фоне бесхребетного Ненашева, который

всегда пойдет, куда его поведут, и обязательно забудет обратную дорогу.

ЧЕМ ВРЕДЕН И ОПАСЕН АБОРТ

У Семена была идея, которую он очень ценил и за которую

держался. Он объяснял Сереже: «Понимаешь, эсер, мы живем в

таком месте, где до нас не было настоящей литературы. Мы первые.

Мы можем и должны создать миф этого места. Этот захолустный

город в наших руках превратится в экспонат, в Питер, понимаешь?»

— Мне ли не понять? — отвечал Сережа, проколотый очеред-

ным кактусом или переводя взгляд на унылый урбанистический

пейзаж в окне.

Семен с большим уважением относился к классику местной

литературы — Василию Старосельцину: он видел в нем искале-

ченного гопниками Габриэля Гарсиа Маркеса. (Всем известно, что

на Старосельцина напали хулиганы, смачно ударив его по голове

гирей, когда он поздней ночью решил прогуляться).

— Старосельцин сделал свое дело, — говорил Семен, — ве-

ликое дело, за которое и мы умрем или, может быть, тоже сойдем с

ума. Литература — это единственная вещь, придающая существо-

ванию человека смысл. Или иллюзию его. Да и вообще, главное в

литературе — это смысл, поэтому все абсурдисты, по существу, сволочи, они отнимают у нас последнее. Нет состояния, сравнимого

с одержимостью замыслом. Нет преступления страшнее, чем плохо

прописанная фраза. Если я перестану писать, я перестану жить как

полноценный мужик, то есть стану или алкашом, или бандитом, в

обоих случаях меня похоронят в мои тридцать, разница в наличии

почестей. И пускай меня даже не напечатает никто и никогда.

Семену легко было говорить — в отличие от романтичного и

нежного Сережи, в пятом классе Семен побывал в застенках КГБ.

Его вызвали во время урока и привезли к следователю.

— Ваш отец — Кацнельсон Мойр Сигизмундович? — спросил

следователь.

— Да.

— Введите Кацнельсона.

Нервный и красивый Кацнельсон поправлял пиджак, совал в

рот папиросы, которые не курил, и беспрестанно повторял бессмыс-

ленную фразу: «Я ничего не знаю за ресторан «Алмаз».

Следователь нахмурился и указал на Семена.

— Это ваше?

— Даже если мое, то не лепите оно ко мне.

— А как же декабрь 1973-го года? Или он выветрился у вас из

памяти?

— Декабрь — нет. Этот молодой человек — да. Его там не было.

Он еще пешком под стол ходил.

— То есть он заходил пешком под стол ресторана «Алмаз» и

выходил оттуда уже с деньгами? Вы передавали ему деньги? Или, может быть — шифрограммы?

— «Сёма, захвати две бутылки водки с подливкой, как мы при-

выкли» — это, по-вашему, шифрограмма? Нет, я же не говорю, что

вы высказались не в точку или это не смешно… Амалия Михайловна

любила мальчика. Да, мы обожали Сёмочку, но он с нами ничего

не обделывал.

Семёна настолько поразило это обвинение, вполне, впрочем, соответствующее его сладким годам, этот позор, павший на голову

отца – фарцовщика в последнем ряду, что он больше никогда не

виделся с ним. И стоило ему вспомнить фамилию «Кацнельсон», стоящую в паспорте, как клеймо, он впадал в прозу.

С первого курса филологического Семена выгнали за то, что

перед тем, как громко хлопнуть дверью, он бросил преподавателю:

«Вы ничего не понимаете в Гомере».

Вероятно, Гомер — и есть тот автор, из-за которого отчисляют.

Если бы Семен, хлопнув дверью, сказал: «Вы ничего не понимаете

в Гесиоде, Менандре и Еврипиде, Алкее и Архилохе», это бы сошло

ему с рук, но именно Гомер лишил его научной карьеры и уважения

в кругах, где делать резкие жесты не принято.

А беспечный Ненашев, знающий бедственную историю Семена

только по рассказам, как заочник продолжал посещать Университет

на берегу Ангары возле ВУЗовской набережной и отвечал на во-

просы, ответы на которые его не интересовали. Как единственный

юноша на курсе, он всегда пользовался подсказками девчонок. Они

ему писали под партами, еще и рисуя на тетрадном листочке что-

нибудь фривольное, иногда прикладывая к бумаге губы.

ДВА ГОЛОСА В ГОРАХ

Сережа и Семен познакомились так. Они оба были убеждены, что ничего ужаснее на Земле, чем русская свадьба, быть не может, и за широким, ломившимся от яств столом потихоньку начали пере-

говариваться. Никто из них не знал, чья это свадьба, ибо родовые

древа обоих наших героев были весьма разветвлены (так что ис-

ключить возможное родство Сережи и Семена нельзя. Хотя бы это

и была пятая вода на киселе).

Вдруг поднялся всеобщий рев, бряк, раскоряк, начались танцы, и стало ясно, что время бежать. Но как? Через весь зал? Вышла

женщина с большой грудью и пустилась в пляс. Сера Армагеддона

насыщала воздух.

Между тем Сережа под неистовые вопли дымящихся в раже и

разудало кидающих ноги в разные стороны во время пляски затеял

с Семеном тихий обмен фразами заговорщиков. Ненашев вспомнил, как отец, поездивший по соцзагранкам, выпив, подпирал голову

рукой, слушал «Самоцветы» и «Czerwone gitary» и гладил снежинку, приклеенную к окну с обратной стороны. Это потом он заставлял

каникулярного Ненашева на проклятой даче подвешивать помидоры

в теплицах и с видом маститого огородника прохаживался по своим

владениям, помахивая молотком и гвоздодером, весь перемотанный

бинтами.

Внезапно гости немедленно парами на попах нырнули под стол, и новые друзья, не желая понимать правил новой игры разгорячего

воображения, молча и бесстрастно вышли в ночь. Это была ночь со

звездами и комарами. Было два часа или больше. Ночи в Иркутске

холодные. Даже в июле. Уснешь в такую ночь на скамейке и не

проснешься.

Семен и Сережа двинули к ЦПКиО, разговаривая о высоком.

И тут, предавшись беседе, только свернув на очередную аллею, они

увидели совершенно голого и довольно пузатого человека, который

медленно и монотонно, как-то задумчиво и лениво покачивался из

стороны в сторону.

— Мэр, закурить имеется? — обратился он к Семену.

— Может, тебе еще выпить предложить?

Голый человек сначала кивнул, а потом мотнул головой и уда-

лился по аллее, по-прежнему покачиваясь и то и дело хватаясь за

стволы деревьев. Сережа заволновался.

— Семен, так нельзя. А вдруг его оскорбили, ограбили и раз-

дели? Давай догоним.

— Так его уже один раз догнали. И вообще, инициатива — пря-

мая дорога на тот свет. Подраться я и с тобой могу. Тебя и догонять

не надо. Сентиментальность, — с пафосом, с паузой закурил Семен

свою «Приму», — прекрасное качество, но это же не повод говорить, что мир идеален. Любить всех людей невозможно.

— Наверно, ты просто боишься его, потому что он голый.

— Конечно, он голый, я одетый — между нами огромная

разница, — Семен приобнял Сережу, как взрослый ребенка. Он

долго молчал. — Нет. Мне интересно, почему судьба привела его

в такое состояние, а меня нет. Разница в цепочке, в каком-то ее

звене. И этого звена цепочки — ну да, наверное, я боюсь. Но не его

же самого — этого мужика.

— Я понимаю, ты считаешь, что бояться стыдно! А вот мне

нет! — вдруг вспылил Сережа. — Херня — все твои цепочки, и

никто никогда их распутывать не станет. Может, когда тебя месят

человек восемь — тебе тоже стыдно? Я был в такой ситуации.

И в других был. И мне было не стыдно, что я не могу уложить

сразу столько.

— Но за что-то же должно быть стыдно.

— Да. Мне, по-честному, стыдно всего за две вещи: за то, что я

в детстве в песочнице отнял у мальчика совок и в сознательном воз-

расте один раз ни за что ударил женщину, и она заплакала. А почему

я должен стыдиться своего страха? Гопников вот этих? Не убили, и то Слава Богу.

— Этак ты черт знает до чего договоришься. — Семен по-

мрачнел, дорожка как бы сужалась в тропинку, в щель которой

сквозь деревья все равно просовывался месяц, как будто никакие

физические законы на него не действовали. — Оправдывать себя

легче всего. А особенно — жалеть... Вот мы идем, ночь, боишься.

Темноты, философии, кирпича по затылку. А я не вижу в этом ни-

чего плохого. С твоей логикой ты мог бы быть на их месте — тех, 20

кто тебя, допустим, здесь и ждал, потому что ты назвал им место и

время. Ты их знаешь? Нет. Так и они ничего не знают. Вот поэтому

никто тебя не тронет.

Так, разглагольствуя, они шли по жуткому и бесконечному, разрастающемуся ночному парку, где слышали только голоса друг

друга. Где-то впереди маячил ТЮЗ.

Ненашеву припомнился случай со Старосельциным, ведь ника-

кой философ с кирпичом классика сибирской литературы в темноте

не ждал. Сереже все равно не было стыдно, только страшно. Если

бы рядом не было Семена, он шел бы куда быстрее, нацеленный, как стрела, грея руки в карманах пальто.

Семен рассказывал что-то о звездах, о лунных затмениях, стран-

ном безмолвии земли, словно бы не чувствующих их шаги, всё

растягивающемся пространстве до погасших, наверное, лампочек

ТЮЗа. А Сережа только оглядывался по сторонам, на тени, которые

отбрасывали деревья, так ни разу и не посмотрев на небо.

ШУМИ, ТАЙГА!

Один раз Сережа на факультете раздобыл траву. Это всегда было

непросто. Надо было встать у парапета ВУЗовской набережной, за-

тесаться в толпу студенток и горячо обсуждать с ними последнюю

лекцию. Пакет, похожий на пакет с семечками, тебе клали в одну

руку, другой рукой ты отдавал деньги. Затем нужно было незаметно

выбраться из гудящего улья однокурсниц, успев прошептать одной

из них что-нибудь в милую, отягощенную невесомыми лазоревыми

сережками ушную раковину. Невзначай прислонясь к ней среди

многих прочих.

Доехав на троллейбусе до коммуналки Семена, оба, заперев

дверь, с грохотом падали на ковер с психеделическими узорами

неизвестной миру среднеазиатской мастерицы, и зарядив группу

«Can», курили один косяк на двоих. Забивали в «Беломор» и курили.

В придачу, Сережа словно чувственно приобщался к выдуман-

ным им существам, они окружали его — женщины с ожерельями на

высокой груди, карлики, умеющие принимать любую внешность, преклоняющие перед ним колени бегемоты, жирафы, склоняющие

шеи перед своим хозяином… Сережа понимал, что перестает быть

настолько же реальным, насколько реальны эти порождения его разума.

— Безмазовая трава, — повторял Семен одну и ту же мантру.

Ненашев посмеивался.

— Вот я недавно был на этом, как его… Ну самое большое озеро

в мире… Недалеко от нас где-то, — продолжал Семен.

— Озеро? — задумался Ненашев. — Ну, какое оно, показывай.

Что ты мне тут по комнате бегаешь? Ты что, говорить разучился?

Я понял, что большое. Камни. Какие камни? Красивые камни?

Мрамор, везде мрамор, все окружает мрамор. Почерк моря…Ну и

что? Все умирают? Настя? Не все? Часть выжила…

Теперь задумался Семен.

— Снимая льдинки с твоего чела, — которые ты собрала до-

рогой, — тяжело вспоминал Семен….

— Другие тени входят в переулок, не зная, где ты: здесь или

не здесь…

Сережа вскочил и стал прыгать. Так он вспоминал. Снизу кто-то

стукнул по электрической лампочке. Звук вышел так себе.

Семен закружился. Ответом ему стало:

— Барахло на себя нацепили!

— Голубой, голубой, синий мрамор, — повторяли друзья, пля-

сали друг вокруг друга пятнадцать минут, сопровождаемые при-

страстными возгласами ненависти с разных сторон квартиры имени

красного командира Трилиссера…

— Что-то знакомое. Вспомнил: Бохан есть — там мой племянник

живет! — Семен упал, хоть выжимай. Безнаказанность подобных

акций и заключалась в том, что полуразрушенные годами окрестные

жильцы не желали с ним связываться.

Ненашев был как никогда свеж:

— Я же тебя не про Бохан спрашиваю! — отмахнулся он. — Я и

сам знаю, что он есть. Бохан во всем мире знают. Как озеро называ-

ется? Помню, что в названии шесть букв. На букву «Б» начинается.

Сережа поднялся, упал и увидел люстру, качавшуюся в такт

его мыслям.

— Бохан есть, меня нет. Значит, сейчас мой племянник должен

быть в другом измерении. Семен, мы должны спасти его.

Семен похлопал Сережу по голове газетой «Восточно-Сибир-

ская правда»:

— Спасая его, мы напишем огромную газету. Не такую же, как

эта, а огромную. А потом обернем ею Андрея Битова.

— Зачем? — удивился Сережа.

— Потому что он умный. Он поймет, о чем мы с тобой говорим.

— Все ненастоящее, — вскочил Сережа, — что это у тебя: мещанский стол? Стол на твоих глазах полетит в окно. Мещанский

утюг? Мещанское собрание сочинений Стейнбека в шести томах?

Мещанский диван? Всё это будет уничтожено. Я сейчас же примусь

за работу.

Сережа долго бегал по квартире с коробкой спичек, поджигал

их, сразу же задувал и разбрасывал вокруг себя. Наконец он очень

устал, упал рядом с Семеном и зажег последнюю спичку. Семен

прикурил от нее.

«Саn» на бобине пошли на последний круг, и наконец, умолкли.

Семен кашлял и смеялся.

— Ты чего? — удивился Сережа.

— А ты знаешь, — продолжая кашлять, сказал Семен, — если

бы немецкие товарищи грохнули по этому коробку такта на два

позже, квартиры бы уже не было. Мы бы где-нибудь в своем мире

остались…

Соседи зашуршали и принялись расползаться, их слова звучали, как звуки переворачиваемых страниц какой-то слипшейся как бы

живой книги. А общий накал минувшего противостояния был так

неприлично и пожухло скомкан, как будто бы дворники осеннего

пошиба уже подступали, желая разделаться с ним.

Семен смотрел на догоревшую спичку.

Соседи-насекомые недовольно возвращались к телевизионным

программам, чтобы разругаться уже, шлепая по пультам, совершенно

забыв о том, что было пять минут тому назад.

НА ПЕРЕВАЛЕ «ГРОЗНЫЙ»

— Я люблю людей, но предпочитаю держаться от них подаль-

ше, — сказал Семен.

Они с Сережей зашли в знаменитое кафе на Грязнова.

— Что это у вас так спиртом несет? — спросил Семен. — Бу-

тылку водки разбили?

— От перегара вашего.

Они уселись. Здесь досуг скрашивала любовь посетителей к

себе. Зеркала отражали редких клиентов так, что они удваивались, удесятерялись... И главное, их можно было разглядывать кому не

лень. Подошла рыжая официантка, отразившись везде и сразу:

— Вам что?

— Вас, — немедленно ответил Семен. Сережа в бешенстве от-

вернулся. Цинизм и шутки такого рода он не выносил.

— На сколько? Час-два? Третий — бесплатно, — спокойно от-

ветила официантка.

— Дайте нам сто граммов водки и два малосольных огурца, —

пожелал Сережа (вряд ли будучи услышан), отбиваясь от огромного

фикуса в кадке, который почти прищемил его к стене и заслонял

обзор, создавая для юноши в тихом кафе иллюзию борделя, тем

более что над его головой в зеркале отражалась небесной красоты

девушка-брюнетка за соседним столиком со стаканчиком кофе и с

блокнотом, в который она что-то непрерывно записывала.

— Серж, — сказал, выдержав паузу, Семен, — я тоже заметил

эту пулеметно строчащую бисером фемину, которая не даст тебе

спокойно поесть, даже если ты проведешь под своим любимым фи-

кусом всю жизнь. Это не журналистка, ясно — зачем мы ей нужны.

Она влюбилась в тебя, вот и всё.

— В меня? — Сережа вскочил.

— Друг мой, — вдруг очень серьезно заговорил Семен, —

как только мы вошли, я получил удар тока, который чуть не сбил

меня с ног. Она одним взглядом спрашивала: «Кто это со мной?»

Может быть, она меня знает, но я женоненавистник, а они это

чувствуют. Я не специалист по женским сердцам, но сейчас ты

для нее наживка, и скоро она подойдет.

Сережа решил перевести разговор на тему, способную от-

пугнуть брюнетку.

— Ты Маркузе читал? Ладно, хочешь курить свою «Приму», кури. Но Введенского ты же читал?

— Что интересно, — сказал Семен, — Введенских было два, и

оба Александр Иванычи. Я даже видел книгу, где они объединены

в одного человека. Ты про какого?

Между тем Ненашев выглядывал из-за фикуса, снизу вверх на

брюнетку. Как одета… Мало обнаженных мест, задрапированные

же почти равны выставленным на показ. Нечто светло-бирюзовое и

тут же темное. Сережа терялся: «Непростой случай. Дешевая игра

в безвкусицу, но у любой игры есть подтекст».

Брюнетка закрыла блокнот и стала отпивать кофе небольшими

глотками, иногда поднимая глаза.

Семен продолжал в своем духе:

— Женщина родилась из мужчины, поэтому в ней так много

мужских качеств. И чем больше проходит времени, тем больше

мужчина раздаривает то, что от него осталось, а они расхватывают.

«Шанхайка»* такая: разбирайте все мужское! А мы? Мы же не имеем

права уподобляться женщинам, потому что становимся смешны и

отвратительны сами себе.

КАЛОШИ И БАРЕТКИ

— Неживая она какая-то, — пробормотал Сережа, не выпуская

из поля видимости брюнетку, которая все чаще стала отрываться от

блокнота и разглядывать зеркальный потолок. В пику ей Ненашев

стал глядеть в стол.

Официантка принесла графин. Семен настаивал на своих

непристойностях, рождавшихся на свет ради чистого искусства, а

она сбивала цену. Тем более что звали ее Элида. За этим именем

вставал целый мир. Сережа заказал еще сто и банку кильки с

_________________________

* «Шанхай» — криминальный вещевой рынок в центре Иркутска.

черным хлебом. После этого официантка, уходя, немного шлеп-

нула по затылку Семена, который не заказал ничего.

Выпили еще. Молча. Семен достал свою вонючую «Приму», закурил и уставился в одно из зеркал, где снующая туда и обратно

Элида была заметна всегда.

И вот тут явилась она — брюнетка из-за дальнего столика.

Спрятав блокнот и сумочку. Махнув рукой зеркалу. Непроницаемое

лицо мгновенно стало романтичным и детским, руки легкими, глаза

открытыми и доверчивыми. Она не явилась, она перепорхнула, как

лепесток, на ходу меняющий цвета и стороны света, отражаясь во

всем множестве наличествующих зеркал. Будто она была там, не

здесь, а здесь, наоборот, здесь было ее отражение.

Сережу сразу захлестнула волна запаха почти тошнотворного от

плотности и густоты. Запах — тот шлейф, который любая женщина

носит за собой, но тут к нему примешивалось еще нечто неуловимое, какая-то краска, доступная только природе, когда она желает с тобой

разговаривать, но не может подобрать язык.

Девушка, садясь, по всей видимости, случайно, без умысла

рукавом коснулась Сережи, но коснулась при этом так, как будто

хотела доставить ему удовольствие.

Расположилась она рядом с Семеном. И изучающе посмотрела

на него, Сереже захотелось выйти или отвернуться. Но Семен давно

думал о своем, и почти наверняка, даже если бы незнакомка тут же

бросилась ему на грудь, оттолкнул бы ее.

Он тут же попытался продолжить разговор:

— Социализм (и здесь я не умаляю роли женщины) сослужил

хотя бы ту службу, что символизм стали сотрясать бури страха...

Мы, наконец, овладели оружием неотразимой силы. Символ — это

понятие, а миф — действие или определение.

КТО-ТО ДОЛЖЕН СТАТЬ ПЕРВЫМ…

Девушка стала водить рукой по скатерти, футуристическими

глазами гризетки исподволь подглядывая за Сережей. Свои он снова

устремил в стол, продолжая отмахиваться от фикуса. Очевидно, оружие массового поражения, про которое увлеченно продолжал

говорить Семен, ее никак не заинтересовало.

Теперь, когда запах юной женщины потерял прелесть новизны, Ненашев увидел, что и лицо ее довольно приятно, и особенно глаза, цвета Черного моря, так мало напоминающие отмеченное особой

мыслью лицо сосредоточенной дамы с ручкой и блокнотом.

— Мы знакомы? — на секунду отбросив мысль, владеющую

им, — спросил Семен.

— Как, ты всё забыл? Это же я (девушка вдруг и заметно за-

металась и оглянулась на зал позади себя)! Встреча в пути! Ира.

Семен ответил без перехода, сухо.

— Ну да. Ира.

— Да при чем здесь Ира, Изяслав? Ну, вторая попытка, как меня

зовут? И, вопрос-минутка, кто этот парень?

Сережа не мог понять смысла игры, но можно ведь было, напри-

мер, поменять правила. Да и вообще можно изобрести такую игру, в которую в эту минуту будет выигрывать в миллионы раз большее

число людей, чем сейчас те, кто выигрывает в шахматы. Даже не

учась ее правилам.

— Изяслав, а тебя, правда, зовут Изяслав? — спросил Сережа, снова отталкивая вездесущий фикус.

— Меня — да… Ира, а как тебя зовут?

— Женя! Ты напевал мне, говорил: «На знакомой скамье не

встречаю я больше рассвета, только в письмах своих постоянно тебя

я зову»… Понимаешь, о чем я? Ну и здравствуй, Светик!

— Мы хотим «Мартини», — сказала подсевшая к ним крупно

накрашенная Светик (Сережа и Семен обреченно переглянулись) с обвешанными висюльками волосами, чье декольте невольно вы-

зывало уважение. Ни Семен, ни Сережа не произвели на нее ровно

никакого впечатления. Сережа еще раз задумался о том, насколько

телесная прелесть может казаться доступной и недоступной одно-

временно.

Светик изучала его со всей важностью своей пустоты.

Почему у девушек, в которых мы влюбляемся, подруги всегда

симпатичнее их?

ВЕЧЕР ТРУДНОГО ДНЯ

Всё прошло: подруга Семена загадочная Женя вместе со Све-

тиком давно шлепнулись попами обратно за свой столик.

Ненашев последовал за ними, пока Кацнельсон глушил при-

торный мартини, заедая его килькой, и брутально торговался с

официанткой Элидой за минуты продажной любви.

Сережа знал, что у него дома тетя как всегда разучивает дуэт с

приодетым валетом неопределенного возраста. Вздрагивают клави-

ши и исполнитель; орет кот, который не переносит резких звуков.

Может быть, тетя даже надела вечернее платье, которое, как она

считала, так привлекает усатых мужчин, что они сбегаются к ней

со всех сторон.

Говорила Светик. Ее день, так вышло, был длиннее длинней-

шего викторианского романа. Это был эпос, равный сам себе, без

морали, словесный пулемет. Сережа смотрел на Женю, она на него.

Вдруг Светик дошла до кульминации, перебрав весь мир рабочих

отношений в офисе, зарыдала и убежала в туалет, что уже в большей

степени походило на мелодраму, а не на трагедию.

«Какие же мы бездушные люди, нельзя так игнорировать Све-

тика», — мелькнуло в голове у Сережи, но эта мысль не оставила

потом за собой даже следа: так прекрасна была Женя — девушка с

немного вьющимися темными коротко подстриженными волосами, умевшая слушать и смотреть. А не все девушки способны на это…

Женя, молчавшая до этого времени, вдруг сказала:

— Я не знаю, что алкоголь делает с нашей головой, но это что-

то очень хорошее.

Она медленно перемешивала своей красивой почти детской

маленькой рукой, держащей коктейльную палочку, смесь рома и

мартини. Сережа совершенно потерялся. А тут еще вбежала Светик, и эпическое повествование об одном бесконечном дне ее жизни

продолжилось.

Здесь необходимо отступление. Я нарочно убрал одно звено, чтобы фатальная встреча Жени и Сережи не показалась вам чем-то

знакомым. Настолько все шло по рельсам БАМа, одно цеплялось за

другое. Ненашев больше спрашивал, потому что голос ее — пересы-

пающийся, как песок — от почти нечувствительной по внутренней

пустоте фразы до реплики, которую можно было толковать и так, и

этак — он отражался и в тембре, в том, как она говорила: безучастно

или заинтересованно. И ровно так же, согласно смыслу, этот тембр

менялся — от чуть ли не вульгарно-хриплого до невесомо-птичьего...

СЛУЧАЙ С КОМИССАРОМ

У Сережи тоже были попытки писать. В семнадцать, только

приехав в Иркутск, он с тонкой стопкой вымученных стихотворе-

ний пришел в Союз писателей на Почтамтской. За малоостроумной

табличкой на двери «Борис Ельцин» скрывался большой суровый

дядя, который авторитетно приблизил к своим покусанным очкам

Сережины каракули и стал их внимательно изучать. Сережу коло-

тило. Наконец, дядя всё дочитал и посмотрел на Сережу, как бы

соразмеряя, что можно говорить этому человеку, а что — нет.

— Чувствуется влияние Тютчева и Блока, — сказал он. Лучше

бы калькулятором по голове стукнул. А так — уставился в упор и

стал проверять реакцию.

Сережа робко спросил:

— И это всё, что вы мне скажете?

— Всё, больше сказать нечего. Прочтите еще Некрасова, не по-

вредит, – дядя продолжал рыться в бумагах. — Ага! Почему у вас

размер скачет? Что это: «до бреда я»?

— Так там — не «до бреда я», а «добредая». «Добредая до

лона…» Это почерк у меня такой. Раньше был каллиграфический, а сейчас испортился.

Дядя довольно откинулся на стуле.

— Испортился, значит? Вот вы до бреда и добрели. Но если

хотите про почерк поговорить… Не по адресу. Или вот!

«Наартачив ноги в степе,

Он шагал, надвинув кепи».

— Кепи — это кепка по-русски? — спросил дядя.

— Ну да.

— Так вот и пишите: «кепка». И в целом русский язык изучайте, вы же элементарно не умеете склонять! Падёж падежей — каламбур

мой. Надо писать так: «Наартачив ноги не в степе, а в степи»! И что

мы имеем: нескладушки!:

«Наартачив ноги в степи,

Он шагал, надвинув кепку!»

— Я хотел писать, как Северянин, — оправдывался Сережа.

— А я хочу писать, как Пушкин, и что?

— А я и пародии пишу. Например, на Евтушенко.

Допытатель оживился.

— «Постель была потеряна, а ты уже постелена — девчонка

из провинции, которой принцы видятся. И повторяешь шепотом:

«А что почем? А что почем?».

ПОДОБНО ЛИСТЬЯМ

Но прочь отступления.

Полил дождь. Женя забилась под пальто Сережи, а до педоб-

щежития бежать всего двести метров. И двести метров Сережа мог

обнимать ее, и не было рядом никакого Светика. А Семен давно

скрылся в сумраке ночи. Наверное, кормит теперь свою собаку-

чудовище.

Женя стала подпрыгивать и стучать в окно первого этажа. Из

створок окна высунулся парень в татуировке на груди и майке наи-

знанку. Тут сверкнула молния, и окно с треском захлопнулось.

— Кто это? — спросил Сережа.

— А, этот… Ну это мой бывший. Как его? — Женя долго ходила

туда-сюда под проливным дождем и вспоминала. — Коля! Да, точно, Коля. Мне когда нужно кого-то в общагу провести, он мне липовые

пропуски за так дает, за нерушимую дружбу этих…

— Рабочих и крестьян?

— Ну не интеллигентов же. У нас все-таки педагогическое

учреждение. А вообще-то мужиков и баб, конечно. За их единение.

— И не ревнует?

— А кто его знает. Может, и ревнует.

Переждав опасность, Коля опять высунулся из окна и что-то

протянул Жене.

Юная пара вошла в общагу, и вахтерша, тщательно изучив про-

пуск, представлявший собой картонку, с которой смыло все буквы, быстро сделала вид, что не видит Сережу, и даже медузообразно

расплылась в кресле, будто спит. Но руки исправно делали своё дело.

Ненашев растерянно подложил ей под вязанье десятку. Этот жест

сопроводил такой удар грома, что все присутствующие содрогнулись.

Пока Женя болтала с цербером за жизнь — надо же еще и по-

трепаться для удовлетворения женских слабостей, ради лести, за

политику, за рассаду, Сережа повернулся к стене, на которой висело

объявление, поражающее своим мистицизмом: «Души работают на

первом и третьем этажах».

— Мы по очереди моемся, — объяснила Женя, — там три кабин-

ки. Некоторые в одной по трое моются, так веселее. Могут спинку

потереть. А некоторые одну занимают, мы у них тапочки воруем.

Они поднялись на третий. Комната не запиралась. Женя для

приличия погремела огромной связкой ключей, чтобы известить о

своем приходе. Они вошли. Сережа увидел именно то, что и ожидал.

Идеальная чистота. Окна с занавесочками, на подоконниках цветоч-

ные горшки (вот этих горшков он уже решительно не понимал — для

чего они нужны), на стенах — котята, постеры — Наталья Орейро

и Леонардо ди Каприо.

— Наташа, ты спишь? — крикнула Женя.

— Конечно, сплю. Ты думала, что я не сплю? Да, я тут лежу и

не сплю. Прилегла. Может, кому-то нравится лежать и не спать, она

хочет в это время трахаться, а я не хочу, — раздался сдавленный

голос из угла из-под одеяла.

— Не будем ее будить, — прошептала Женя.

…Сережа нес вверх по лестнице, обхватив в охапку, одеяло, матрас и подушку. Пух стрелял в нос. Лифт не работал. Они под-

нялись на верхний этаж, непонятно, какой. Сережа сбился со счета.

Здесь было совсем темно, чернели дверные проемы, за которыми

шмыгали крысы. В тех комнатах, которые пустовали, напротив, светились электрические лампочки, висевшие необычайно низ-

ко, обои с шарканьем отклеивались прямо на глазах. Под ногами

хрустело цветное стекло, словно раньше здесь были витражи или

много фаянсовой посуды, кроме того, Сережа слышал еще и хруст

крупных насекомых, на которых наступал — странных существ

наподобие жуков.

МАЯКИ САХАЛИНА

У Сережи был друг — студент Федор — учившийся на курс

младше. Федор писал стихи про насекомых: бабочек и кузнечиков.

А всю свою прозу от лица собаки. Но примечателен он был не этим, а вопиющим фактом девственности и неразделенной любви к одно-

курснице. Она хипповала, ходила, обвешанная феньками, которые

сама же поставила на поток, производила и раздавала, и повсюду, куда бы ни пришла, воскуряла благовония.

Мантры ее Федор еще мог запомнить, но никак не мог понять, какая тантрическая любовь ей от него нужна.

— Вот моя подруга уехала в Индию, ее отец почетный аль-

пинист, — рассказывала Федору однокурсница. — Так вот, там

каждый день она занимается тантрическим сексом. Со всеми.

Со всеми индусами. Просто из уважения. Там принято так.

Федор, изгнанный за неприлежание из общаги, некоторое время

жил у Сережи, и когда тот приходил домой, то уже с порога слышал

его дежурные стоны. Федор ворочался на раскладушке и только ино-

гда среди ночи начинал тихо жаловаться. Эти жалобы были сродни

стихам о насекомых: такие же летучие и бессильные.

Иногда в четыре утра Федор приходил к мысли, что ему следует

помыться и постирать штаны.

Тогда он пробирался в ванную со шваброй в руках (несколько

раз его кусал полудохлый кот тети, которого он отгонял шваброй), 32

и тем же порядком возвращался стонать на ложе страданий. Тетя в

это время отмывала ванную — стиравший штаны Федор не умел

пользоваться душем.

«Возможно, счастье там же, где невинность», — бредил он в полусне.

Сережа вовсе не полагал, что невинность — это что-то непри-

личное. Мужчины в своем кругу ее и не обсуждают, потому что

боятся провала в глазах товарищей. Но постепенно он убедился в

том, как важна невинность для женщин, и не тогда, когда они ее

теряют, а именно, когда никак не могут потерять. Они даже делятся

иногда на два враждующих лагеря по этому принципу. Где — либо

одни развратницы, либо — невозможные уродины.

Но это очередное отступление. Мы остановились на том, что

Сережа с постельным бельем в охапку и Женя, уже в халатике, под-

нялись на верхний этаж педагогического общежития.

И тут неожиданно раздались странные звуки.

ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ

И тут неожиданно раздались странные звуки.

Их легко было принять за простую игру шумов, но Сережа

четко расслышал слова пионерлагерной песни «Ветер с моря дул».

— Там кто-то есть? — спросил он, покрепче прижав тряпки к

груди.

Женя махнула рукой.

— Да ничего страшного, пацаны бухают. Или колются, может, я не знаю. Их тут никто не гоняет. Это по жизни здесь так.

— А что, они нам не будут мешать?

— Мне-то по барабану. А ты сам смотри. А то вдруг застрема-

ешься и не встанет… Вот Наташка недавно привела… Ну и ничего!

Веришь? А я сначала ей позавидовала. Пиздец — красивый парень!

В другой раз Сережу покоробила бы эта фраза, но сейчас ему

показалось, что вместо Жени говорил кто-то другой. В этом стран-

ном месте за нее мог разговаривать кто угодно. Голые лампочки

раскачивались сами по себе, в окна с бешеной силой лупил дождь.

Женя втолкнула Сережу в одну из комнат, где стояла только голая

пружинная кровать, и включила тусклый свет еще одной свисающей

почти до пола лампочки.

— Презик есть? — спросила она.

— Нет.

— Ну и хорошо. Никто не любит с презиками. А этот, как

его, Коля, вечно: «Побежали за презиками». Я ему: «Да ты что, я

хрупкая, твою мать, девушка, куда побежали? Стометровку что ли

побежали? Мы трахаемся или в Олимпиаду-80 играем?! А раньше

резинок вообще не было. Нам преподша говорила в педе: «Я стою

перед вами, как памятник шестидесятым, потому что тогда вообще

не предохранялись».

— А что это за стук за окном? — спросил Сережа.

— Да строители какую-то яму роют. Яма-то тебе чем помешала?

Сережа сел на пружины и погрузился в глубокие размышления.

Он разрывался между страстным желанием овладеть Женей и по-

пыткой понять, как он здесь оказался — он, аристократ, человек

умный, разборчивый и придирчивый.

Стоило ему качнуться, железная сетка громко скрипнула, так

что всё, на что у него хватило сил: бросить за спину матрас и поду-

шку и упасть на них, безвольно свесив руку. Но это делало картину

еще более убогой. Что-то вроде «Проститутка у постели больного, и больного безнадежно».

ПРОКЛУС, ФИЛОН И СЕКСТ ЭМПИРИК

Разделась Женя молниеносно. Сережа ничего не успел понять.

И, глядя на нее, уже через секунду обнаженную, он в очередной

раз, как уже бывало в таких ситуациях, поймал себя на неприятном

пустотном ощущении: ну и что, голая женщина, только и всего, как

в бане.

Ты только что был готов сделать все, чтоб раздеть ее, и вот —

ничего, никакой тайны. Хотя (по мнению автора) голая женщина

гораздо загадочнее одетой.

Женя стояла черным силуэтом на фоне окна. Она была прекрасна, но Сережа был так мучительно болен – именно болен, потому что

влюбился, что ее образ и эта комната, и эта скрипящая кровать…

Дверь, которая не закрывается. Бухающие рядом бомжи. Строители, ночью в дождь роющие какую-то обширную и никому не нужную

яму… Всё не совпадало между собой.

— Ты что? — спросила Женя.

— Да нет, я как лестница в небо, как дым над водой, — бодро

ответил Сережа, даже вскочил.

— Тебя эти алкаши что ли напрягают? Если что, они у меня

мигом на матах отсюда вылетят. Не бойся, я могу негромко при-

творяться. Я знаю: вы все любите, чтобы мы стонали, это для вас

типа кайф. У меня был парень, как его, забыла, он всегда говорил:

«Громче, громче!», а я ему отвечала: «Я что тебе — магнитофон

кассетный?» Смешно же, да? Он мне: «Громче!», а я ему про

магнитофон.

Женя приблизилась к Сереже. И тут он понял, что всё идет как

надо, она ему нравится вся — от коленок до кончиков коротких

волос, вьющихся на затылке. Сейчас, конечно, быть бы чуть-чуть

попьянее, ну да ладно…

ОБУЧЕНИЕ ИСКУССТВУ ПИСЬМА С ГИГИЕНИЧЕСКОЙ

ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

— Меня сын по коленке молотком ударил, — сказал старик

в бандане с кружкой пива. Происходило всё в Доме Актера, где

богемные личности, как водится, и коротали свой досуг, презирая

мажорские клубы — большие, со цветомузыкой, под звуки которой

резвились исключительно недалекие в своем развитии подростки.

— Здесь Галя — мой фэйс-контроль, — продолжала «бандана», указывая на юную особу за стойкой. — Да, мало что от этого фэйса

уже осталось. А так — я соло-гитарист в группе «Восемь мужей

Элизабет Тейлор», — неожиданно заключил старик, всё время нервно

оглядывающийся по сторонам, как будто его преследуют.

Сережа внимательно посмотрел на него:

— Я тебя вспомнил! Это же ты в прошлый раз на концерте

упал со сцены!

— Упал, а что такого! Многие небьющиеся предметы падают и

разбиваются, а я, как противоударные часы, — никакого эффекта.

Завалился вместе с гитарой. На какую-то телку, она и смягчила

удар. Но, — доверительно произнес старик, — между нами, любой

мужик раз в жизни должен сделать это — полежать на бабе, — тут

он беззубо рассмеялся, причем его позвоночник неестественно

искривился. — Иначе жизнь на Земле прекратится. Нельзя думать

только о себе. Вот если бы наши предки думали только о себе, где

бы мы сейчас были?

— То есть ты лежал на ней, думая о судьбе человечества? —

спросил Сережа.

— Конечно, а ты как делаешь? Кстати, ты не в курсах: нам группу

переименовывать? Тейлор в последнее время замуж не выходила?

А то придется девятого искать. У нас и так уже солистов — трое. И все

на сцене. И лезут к одному микрофону, дерутся за него. Дерутся

плохо, по морде друг другу не попадают, так, только руками машут.

— Ты же сам поёшь.

— Пока они заняты, кому-то надо петь. Ты не думай, — дове-

рительно сказал старик, — курю только через бульбулятор.

Подошел Семен, схватил Сережу и резко потянул за собой:

— Ты что?!

— Ты на него посмотри. Оставь в покое эту головку от патефона.

Стерлась она. А за столиком барышня ждет. Ира или Женя, это же

ты их отличаешь. А здесь тупик, нежилая территория.

ВЫШЕ РАДУГИ (ПРЯМОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРЕДЫДУ-

ЩЕЙ ГЛАВЫ)

Женя, впервые попавшая в Дом Актера, продолжала жить своим

счастьем: ее окружали люди, которых она часто видела в центре

Иркутска, но никогда так близко.

— А что такое бульбулятор? – спросил Сережа.

— Ты что, только что на свет произведен? — Семен решительно

направился к стойке.

— А вы кто такой? — спросил Сережа лысого мужика, который

занял, развалившись, почти всю противоположную от Жени лавку, Ненашев пристроился к нему с краю.

— Во-первых, хватит выкать! Во-вторых, ты уже спрашивал.

Я Андрей.

— Нет, я спрашивал, кто он такой, другого Андрея, — Сережа

мучительно вспоминал. — Он был кудрявый, в костюме цвета бордо, и курил сигару. А ты лысый, в замызганной футболке с надписью

«Падидас» и не куришь.

— Иногда курю. Но, — веско уточнил лысый, — только «Маль-

боро». Чувствую себя ковбоем. У меня под кроватью даже ковбойская

шляпа валяется. Мне ее кореш из ГДР привез в 87-м. А в футболке

я, старый конь педальный, — так он назвал Сережу, — по двум при-

чинам: во-первых, оттого, что люблю футбол на траве, во-вторых, я

купил ее в 92-м на «Шанхайке»*. А второй у меня и нет. А в 99-м…

Подсела натурщица Лариса (негритянка, местная знаменитость, женщина, активно ходящая по рукам, но с прежним актерским ши-

ком, поэтому никто не считал ее за блядь), резким толчком бедра

придвинув Женю к Семену:

— Какие танцы были только что: «Солнышко в руках», «Как

ты могла, подруга моя?!» Малютка, ты меня пинаешь. Словом, я

наглоталась таблеток.

— Зачем? — Андрей вскочил и в ужасе упал на колени перед

Ларисой, несколько смяв при этом Сережу.

— Ему не понять, — выдержав паузу, объяснила она, — он

щенок, откуда ему знать, что такое смерть от таблеток. А вот вы, мальчик, мужчина.

— Я? — удивился Сережа.

— При чем здесь вы? Ему свойствен животный нарциссизм. Это

то, что отталкивает меня. Но своей мучительной смертью в пределах

нескольких минут я докажу, что стою выше его. Это будет месть за

_________________________

* «Шанхай» («Шанхайка») — криминальный вещевой рынок в центр Иркутска.

все унижения, которые он мне нанес. За то, что у нас сдохли все

рыбки. Вы же знаете, умница моя, — Лариса театрально, в некото-

ром упоении поцеловала Женю в кудряшки, — у нас в аквариуме

сдохли все рыбки.

— Лариса, — завопил Андрей, замахнувшись тарелкой, с кото-

рой потекли какие-то отжившие консервы, размышляя, в силах ли

он разбить ее, — не пей сегодня больше!

Сережа схватился за голову. Ему мерещились лица, он слышал

слова, но уже не видел напротив Жени, с которой можно было бы

сбежать.

Не видел Семена, который объяснил бы ему, что происходит, но друг его в это время уже вещал за стойкой:

— Ну зачем, зачем, нужно знать всех этих древних богов, их

родственников, кто с кем? По мне, хоть все со всеми.

— Чтобы кроссворды в поезде разгадывать, — отвечала Галя (та

самая юная особа, разливающая пиво). Вот представь: никто не знает

ответ, а ты знаешь. Значит, что?.. За тобой моральное превосходство.

Галя, как всегда, была мила и непосредственна. Ее не смущал

даже старик-гитарист, упавший со стула и державший ее за ногу в

колготках под короткой юбкой в рюшечках и безо всякого успеха

пытавшийся подняться.

Но вернемся назад, на верхний этаж педагогического общежития.

ДЕТИ СОЛНЦА

Постель еще несла на себе следы непринужденного вдохновения.

— У тебя было много парней? — спросил Женю Сережа, повер-

нувшись к ней, — кровать снова страшно заскрипела. Но комната

при свете утра потеряла всё, что казалось в ней ночью мистическим.

А вид из огромного окна на Ангару даже украшал ее. Идиллическое

чувство залило душу Сережи вместе с ранним солнечным светом.

Он встал и увидел в окне рыбаков. Они просто сидели и закидывали

удочки. Наркоманы и крысы за стенами утихли. Ненашев снова лег

и задумался о том, как же правильно и мудро устроена жизнь.

— Сколько у тебя было любовников? — снова спросил он.

— Что, мне при тебе их посчитать? — перевернулась на живот

Женя, словно бы ей так легче было думать.

— А с самым первым как? Страшно не было?

— Не, ни страшно, ни больно, ни фига. Я вообще тогда ничего

не чувствовала. Просто смотрела со стороны, как будто это не со

мной. Он подергается немного и лежит. А мне забавно за него.

— А где он сейчас — этот твой первый?

— Сидит.

— То есть как — сидит?

— А так. В колонии строгого режима, за совращение малолетних.

— Кого это он совратил?

— Меня и совратил.

Женя рассказывала:

— Там всё быстро произошло, мы летом жили на соседних дачах.

Ему за тридцатник, а мне тогда было тринадцать. Ну, он и стал к себе

в гости зазывать — я, говорит, к тебе с детства присматривался, еще

с тех пор, как ты на трехколесном велосипеде каталась и дула на

одуванчики. Ну, я и стала ходить к нему, думаю, нормальный такой

дядька, веселый, с шутками, всегда в тельняшке. На какой-то раз

он начал лапать. А мне, веришь, было все равно. Потом родители

узнали, догадались как-то, может, по глазам: я глаза прятала. Бегут, хватают, папа его крапивой выдрал, ремень его моряцкий в капусту

порубал. А тот орет, как резаный, бегает по огороду без трусов.

— И правильно, что без трусов.

— Да не, я понимаю, это же природа.

— Природа! А совесть куда?

— И совесть тоже природа.

Женя прижалась к Сереже.

— Теперь ты расскажи что-нибудь.

— Как говорят французы, обожаю такие просьбы… Ну ладно, слушай. Встретились однажды девушка с характером, девушка без

адреса и девушка с гитарой.

— Да ну! И что?

— И выяснили, что они уже не девушки.

— Сам придумал? Это скучно. Давай другое что-нибудь.

— Тогда слушай. У нас в пионерлагере на полянке стоял па-

мятник пионеру, выкрашенный в синий цвет. Почему в синий? Этот

пионер посинел оттого, что был утоплен. Однажды, много лет назад, один пионер курил возле пожарного стенда. Вожатый увидел это, схватил со стенда топор и разрубил пионера напополам. Куда девать

тело? Очень просто: рядом протекает река Илим. Вожатый бросил

тело пионера в реку. С тех пор синий пионер каждую ночь выходит

из реки, бродит по лагерю и ищет того вожатого. Но, в общем, ему

без разницы, для него все равны, он же не знает, что вожатый давно

уволился, он набрасывается на любого человека и душит его, пока

тот не посинеет.

Женя поежилась:

— Хорошо, что ты мне это утром рассказал. А то бы я всю ночь

ждала этого пионера.

— Или вот еще история, — продолжал Сережа, — про

человека, который разучился есть. Жил человек, который раз-

учился есть. Все вокруг говорили: «Как же ты живешь и ничего

не ешь? Садись, поешь с нами». А он отвечал: «Я не умею». И что

ты думаешь: дожил до девяноста лет, а все, кто ели, умерли

молодыми.

— Странная история, — сказала Женя. — Кстати, давай спу-

стимся в нашу столовую на первом этаже и поедим.

Они быстро оделись. Одеяло и подушка остались на месте.

— Кому-нибудь пригодятся, — сказала Женя.

ПУТИ ВЕТРОВ

Они сели, подошла аккуратная молчаливая девочка — как

определил бы Блок, «несказанное». Сережа сделал заказ. Цены его

приятно удивили.

— Теперь всегда буду здесь заказывать.

— Ага, ты сначала прорвись к нам в общежитие, — сказала

Женя. — Вон, видишь Колю (Коля, ее бывший, с каким-то нечелове-

ческим аппетитом за соседним столом ел яичницу). Ты думаешь, он

добрый? Знаешь, какой он злой? Он тебя не убил только потому, что

не хотел мою психику травмировать. А встретит на улице и убьет.

— Ну, это еще неизвестно, —уклончиво ответил Сережа.

В то же время, он понял, что какое-то обстоятельство

именно здесь его тревожит, и стал потихоньку приглядываться

к публике.

Стоило ему усилить бдительность, как за стол плюхнулась за-

спанная Наташа — соседка Жени по комнате. В ее стоящих дыбом

волосах что-то запуталось: или бигуди, или расчески. Она глядела

на мир глазами, которые то многозначительно сходились, то раз-

бегались в разные стороны.

— А где вы были? — спросила она. — Вас всю ночь не было.

А я в душ пошла, смотрю, вся ночнушка мокрая. Значит, что-то

снилось. Пашка — точно. Он мне сказал: «Я все равно тебя изна-

силую». А может, не Пашка снился…

Сережа продолжал размышлять. И тут до него, наконец, до-

шло, что, кроме Коли, продолжающего с редкой прожорливостью

употреблять яичницу, они с ним были единственными мужчинами

во всем зале.

— Это какой-то гарем? — спросил он Женю. — Чей? Вашего

декана? Или заведующего общежитием? Или вы убиваете всех

пацанов и пьете их кровь?

— Сережа, смотри, — Женя стала объяснять ему суть вещей

как пятилетнему ребенку. — Это педагогический институт, поэтому

общежитие у нас женское. А Коля — он родственник чей-то, тут к

нему постепенно привыкли, да он и сам доволен. А такие, как ты, приходят и уходят.

— А наркоманы наверху?

— А что наркоманы? Им не до нас. Они через крышу лезут.

Подошла та же словно выточенная из слюдянского мрамора

коротенькая официантка и принесла Наташе кисель, которому она

обрадовалась так, что захлопала в ладоши.

— Допустим, — не унимался Сережа. — А что это был за блок-

нот, когда ты все время писала в кафе?

— Она, когда видит мужчину, всегда записывает схему мужского

и женского начал, — объяснила Наташа. — Вид релакса. Вот смотри: 41

И она нарисовала на салфетке:

xxxxxxxxxx

— это женское.

X X X X X X

— это мужское.

— Кстати, — продолжала Наташа, — все мужчины делятся на

две равные категории. Вот тебе что в нас больше нравится: грудь

или попа?

— Ноги, — машинально ответил Сережа. И после никогда

внутренне не мог отказаться от этой доктрины.

РЕЧЬ КОСМОПОЛИТА

Поздно вечером Сережа погрузился в любимый красный трам-

вай, последний, судя по всему, — был час ночи, с удовольствием

предвкушая, как долго и запинаясь, водитель будет объявлять:

«Остановка Карла Либкнехта».

Трамвай был почти пуст. Но сидевший на соседнем сиденье

художник-сюрреалист Сюриков увидел Сережу и демонстративно

свесил голову, изображая пьяного изгоя, которого никто не любит.

Эти его выходки были в порядке вещей, поэтому им не удивлялись.

Напротив, все ему подыгрывали.

Сюриков выдавал себя за прямого потомка Сурикова, художе-

ственные принципы которого не принимал, поэтому в знак протеста

и переделал свою фамилию.

Дома у него было три книжки, которые он постоянно читал и

всем пересказывал. На выставки Сюриков летом приходил в ва-

ленках, а зимой — в тапочках на босу ногу. Тапочки были разного

цвета. В руках — трость самого Девяткина. . Рука что-то ищет в

воздухе, нога западает.

Вдруг Сюриков восстал из мертвых и протянул Сереже бутылку пива.

Сережа отхлебнул. Хотя ненавидел пиво, да еще и теплое. В это

время другой припозднившийся пассажир — с виду совершенно

ничем не примечательный, за исключением усов и блестящей лыси-

ны, — делал вид, что едет в трамвае совершенно противоположного

направления. Сюриков показал на него пальцем и сказал: «Ленин».

Оба, Сюриков и Ненашев, громко рассмеялись. «Ленин» глянул

на них с опаской и принял вид спящего.

— Я ему сделал комплимент, а он обижается, — расстроился

Сюриков, — сейчас я расскажу ему, кто такой Ленин! Расскажу, какой это был великий человек!

Сережа вцепился в макинтош Сюрикова. В это время трамвай

остановился, лысый гражданин сошел, или, скорее, выбежал, по-

тому что, по всей видимости, очень испугался Сюрикова и его на-

мечавшейся лекции.

— Ты что это меня ни за что хватаешь? — обиделся Сюриков. — Ты, может быть, еще скажешь, что Фидель Кастро Рус — мокрая крыса?!

А ведь думаешь так про себя, я уверен. Шеф, останови гроб на колесиках!

А ты, — с ленинским прищуром сказал Сюриков Сереже, извлекая из шта-

нин огромный телефон с антенной, — не звони мне больше на эту трубку.

С диким матом Сюриков выпал из трамвая. Сережа остался

сидеть, глядя на свое непохожее отражение в стекле. Он никогда не

ездил в пустом трамвае, и у него вдруг возникло ощущение, что это

никогда не кончится: он будет ехать в этом трамвае вечно и никуда

не приедет, а водитель ненастоящий.

СВОБОДНЫЙ БУДУАР

Не будем уточнять день и час этого разговора. Он мог состояться

до знакомства с Женей, после знакомства, или если бы Сережа и

Женя никогда не встретились.

Тетя стояла, манерно облокотив одну руку на рояль:

— Ты знаешь, что тело — это вместилище души? — спросила

тетя, любуясь бижутерией на пальце.

Сережа только что вошел и не знал, как ответить.

— Вы сегодня в таком длинном платье. Вам идет, когда платье

облегает фигуру, — сказал он.

— А что идет вашему поколению? — не унималась тетя.

— Смотреть вперед.

— Вперед чего?

— Вперед вашего поколения.

Тетя в длинном платье с хвостом горестно ударила по клавишам

рояля. Звук повис в воздухе, и только потом рассыпался на ноты

отчаяния.

— Как мы ждали будущего, как мы на него рассчитывали! Мы

думали, человечество преобразится — через научный прогресс, через поэзию Евтушенко… И что? Вот я попала в это будущее.

Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что оно будет таким!.. Мир

изменился, и он стал хуже. Люди стали совершенно другими. Вот

ты — ты же человек без идеалов. Скажи мне, во что ты веришь?

— В Элвиса Пресли, — сказал Сережа.

— Я так и думала, — тетя в изнеможении опустилась на диван.

Сережа немедленно схватил графин и, брызнув водой на тетю, попытался изгнать ее из мира теней.

— Тетя, ваша психика безнадежно исковеркана великой русской

литературой: Чеховым, Достоевским…

— Нет, — почти закричала тетя, — она не исковеркана ими. Всё

наоборот… Я рождена Чеховым и Достоевским и умру вместе с ними.

— Но они уже умерли.

— Значит, и я умерла. Ты доволен? Ваше поколение заражено, как вирусом, бешенством и цинизмом! Вы же не знаете, что такое

святая любовь, Тургенев, листья, которые можно отодвигать рукой, прикасаясь ладонью к лужам, тихие страстные объяснения в бе-

седках, сумасбродство, бескорыстие… А в мое время, знаешь ли, и

мороженое было вкусным, и мандарины пахли.

— Зачем вы мне это говорите? Я вам верил еще до этих слов.

— Затем, что этот усатый щеголь — Альберт — не только не

влюбился в меня, но еще и потребовал кругленькую сумму за свои

услуги. Альфонс он, вот кто!

— Так Альфонс или Альберт?

— Ты знаешь кого-нибудь с именем Альфонс?

— Нет. Но и с именем Альберт тоже никого.

В этот момент показывали теленовости. Актер Музыкального

театра Шпильман переплывал Ангару под прицелом камер туда и

обратно, при этом непрерывно исполняя оперные арии на слова

Метастазио.

— Так оставьте все меня в покое, наконец, что вы меня травите, дикари, звери, — тетя, не теряя достоинства, артистично зарылась в

подушки, Сережа в свою очередь пошел в свою комнату сравнивать

достоинства Расина и Корнеля.

ПРИМЕР МОЛОДЫМ

После ночи с Женей Сережа горячо делился впечатлениями.

Семен поливал кактусы и слушал без особого интереса — он не

мог почерпнуть из этого монолога ничего для своей прозы — у него

было правило: не описывать эротические сцены.

–— Во сколько? В три часа ночи? — переспросил он. — Любо-

пытно. Я тоже примерно в это время закончил второй акт своей пьесы.

Наконец Сережа замолчал. Он набрал номер Жени и запел:

— Ай джаст кол ту сэй ай лав ю!

— Ты чего там, перевозбудился что ли? — спросила она сонным

голосом.

— Нет. Давай встретимся на ВУЗовской набережной в пять, напротив «ИрГирЕдМета».

— Там же одни гопники. В этих — шарфах белых. Ну, хорошо.

Как мы друг друга узнаем?

— Ты уже забыла меня? Как это смешно и неостроумно в одно

и то же время. Нужно одеться в молодежном стиле. У меня в руках

будет журнал «Трезвость и культура» за восемьдесят восьмой год, а сзади — «Молодой коммунист».

— В смысле, вместе с тобой придет молодой коммунист?

— Да нет, в смысле, в заднем кармане будет ещё один журнал. Запас-

ной. Там обезьяна на обложке, и над ней надпись: «Кем ты стал, человек?»

Семен перестал поливать кактусы, сел напротив Сережи и

устремил на него задумчиво-педагогический взгляд.

— Что ты смотришь? Смотрит он! — рассердился Сережа, — меня

вообще должны убить. Все ее бывшие любовники. Мне Женя вот что

рассказала: ее мама в детстве пугала так: вот сейчас придет дедушка

с напильником. Женя знала, что дедушка давно умер, а что такое

напильник, вообще не знала. Она думала: напильник — это мертвая

собачка. И насилие и всякие там насильники тут ни при чем. Есть

связь — слова или притягиваются друг к другу, или отталкиваются.

Семен даже не улыбнулся. Вернее, улыбнулся, но как-то про

себя. То ли над случаем, то ли над рассказчиком.

— А кто твой Старосельцин? — гремел Ненашев, –— мизантроп, угрюмая личность, обвешанная со всех сторон орденами, как собачка.

Да и похож. Мне рассказывали: сидел он на каком-то официозном кон-

церте, на почетном месте, разумеется. Выходят девочки в коротеньких

юбочках, мило держась за ручки — чтобы не соврать, всем лет по

шесть или семь. Так Старосельцин разорался: разврат, мол, уберите.

— А что не разврат?

— Да всё! Твои кактусы, например, или завод «Красный Факел»…

ПОСЕТИТЕЛИ ЛОЖИ

— Разврат в том, что ты начинаешь терять себя. Может быть, я

дурак и резонер, но я уже знаю, что будет дальше.

— И что это, интересно?

Не успел Семен ответить, как тут же раздался кротко-повели-

тельный стук в дверь. Стучавший настойчиво хотел быть здесь, но

намекал, что если его не впустят, он нисколько не обидится.

Семен открыл. Перед ним стоял сосед по коммуналке — капитан

Рукосуев с миской соленых рыжиков. Это был скукоженный человек

небольшого роста, никогда не снимавший халата без пояса и покрытый

мхом от пьянства, даже щетина на его лице несколько позеленела.

— Мужики, вам этого не понять, — сказал Рукосуев, удобно

устраиваясь на диване, — вы сами видите, какую трагедию я пере-

жил. Метался ночами на подушке, глотал лекарства. Горстями, столо-

выми ложками глотал. Скажу проще: накрылся я красной шапочкой.

— Выпить, что ли, хочешь? — спросил Семен.

— Это слишком грубо, — обиделся Рукосуев, — мы, моряки, привыкли выражаться изысканно и тонко. Ты, Семен, скажешь:

«Паленка», а я скажу: бальзам. Скажешь: «Алкаш», отвечу: «Алкаши

все давно уж в могиле». Я вообще твои шуточки надо мной терпеть

ненавижу. Суки вы все нехорошие.

Семен плеснул Сереже и себе, налив Рукосуеву полную. Капитан

выпил, не растерялся и, подбавив лукавости во взгляде, сменил тактику:

— Нет, ребята вы что надо! Я вас уважаю, или, как говорят на

флоте, фигею без баяна. По-честному, мне эта доза губительного

напитка нужна, как зайцу стоп-сигнал. Да! Был случай в откры-

том море. Я выхожу на танцплощадку, мне докладывают: море уж

очень открытое. Что делать? Есть выход. Задраить шкоты. И бром-

брамсели убрать.

Сразу же забыв про море после второй, капитан расчувствовался:

— А я ведь, что вы думаете, дорогая редакция, я был значкист.

А меня в шею оттудова. Вот такой пердипопель… Налегайте на

рыжики. А как мы живём с женой, вы в курсе? Так вот. У нас даже

самовара нет! Нет самовара! Я подготовил книгу поэзии. Четыре

раздела. Падайте со стульев попеременно. «На висках седина», «Вам, женщины», «Алкоголизм», «Разное».

— А что входит в раздел «Разное»? — спросил Сережа.

— Ну, ты понимаешь, с рынка пластинка, с елки по иголке, разное — в эпиграмматическом плане. Вот, например, про Сему.

Рукосуев прищурился.

Он, конечно, эрудит,

Но порою ерундит!

Довольный произведенным эффектом, капитан снова выпил.

— А вот обращение к городу Черемхово — я сам-то из Черемхова: Прощай, холодный и бесстрастный,

Великолепный град рабов!

— Незабываемое Саламинское сражение, — решил сменить ход

беседы Сережа, — когда бесстрашный Фемистокл повел свои корабли…

— Молодые люди, я с вас ныряю. О чем вы говорите! Знал я

этого Фемистокла. Но на первом месте что? На первом месте родина, согласны? Ее поля, перелески и эти, как их…

— Грибы? — спросил Семен.

— Почему грибы? При чем здесь грибы? Это ты — гриб! Рас-

падки! Меня путать не надо. Я сам кого хочешь запутаю. Я могу — в

бараний рог!.. Силища во мне осталась!..

В доказательство Рукосуев взял со стола алюминиевую ложку

и решил ее согнуть, но вместо этого разломил напополам.

— А вот портить предметы домашнего обихода не надо, —

упрекнул Рукосуева Семен.

— А я специально сломал эту ложку, — хладнокровно ответил

капитан, — потому что чужое это всё, наносное. В Древней Руси

как было — берешь деревянную ложку, расписную, и хлебаешь ей, хлебаешь, пока морда не станет величиной ну хотя бы с «Розовый

вечер»… Это песня такая, люблю ее. А захотелось душе потехи —

так ты на тех же ложках исполняешь музыкальный номер.

— Положим, в Древней Руси вообще без ложек обходились, руками ели, — вставил Сережа.

Рукосуев недобро уставился на него.

— Молчать! Чукча ты неэлектрофицированный! Ты еще, может, скажешь, что Пушкин был негром?!

— Пушкин был негром.

Тут случилось неожиданное. Капитан, как следует не подго-

товленный к этой мысли, вдруг забился в конвульсиях, изо рта его

пошла пена, руки замельтешили в воздухе.

— Пушкин — русский!.. Жиды!.. Пидарасы!.. Плюла… Плю-

ра… Плюралисты! Оприходовали Есенина в «Англетере»!.. Вот

горло поэта! Душите тогда и меня. Я — Магомет!.. Я — Магомет!..

— Хорошо, ты Магомет, я Шайтан, только успокойся, — сказал Се-

мен, не без удовольствия наблюдая за этой пляской Святого Витта, в то

время когда Ненашев отстраненно водил вилкой по столу, тоскуя по Жене.

— Я Магомет Али! — Рукосуев, разъярившись, начал демонстрировать

в воздухе странные боевые приемы. Потом упал на спину и засучил ногами.

— Ну, так и я могу, — сказал Семен, — а кун-фу знаешь?

— Сам ты кун-фу. Кун-фу на тебя! А пошли-ка в рукопашную —

кто кого заборет!

Сереже стало не по себе:

— Может, Скорую вызвать?

— Не надо, — спокойно ответил Семен, профессионально из-

меряя взглядом недопитое и недоеденное Рукосуевым. — Он сейчас

прокричится и станет такой тихий-тихий, а потом домой пойдёт.

ЗАБЫТАЯ БУХТА

— Епа мама! — подобно молящемуся возвел глаза к потолку

Рукосуев, — как говорят в народе: «Незнайка лежит, а знайка далеко

бежит». «Дружба» скоро закроется. Бежать мне надо. А сейчас я вам

спою, — заключил он неожиданно.

— Это еще зачем?

Рукосуев страдальчески оглядел присутствующих. — Значит, не дадите на чекушечку?

— И вот так каждый день? — спросил Сережа, когда руки Рукосуева

уже жадно нашаривали в кармане штанов полтинник, ноги приобретали

сверхспособность лететь, а не бежать, а продавщицы «Дружбы», позе-

вывая, готовились закрывать магазин и открывать свои женские разнуз-

данные тайны грузчикам, которые пока что дулись в карты на Наталью

Леонидовну. Она работала в мясном отделе, а мясной отдел еще никогда

никому не отказывал в разведенных из-под крана заначках и самопале.

— Нет, чего-то я подустал, — ответил Семен, когда капитан

стремительно лишил их своего общества. — И так с утра каждый

день, заходит и восклицает: «Роса упала на уста», и требует отзыв…

А отзыв…Ну да… Я знаю, ты же не любишь, когда матерятся.

В комнату неожиданно вновь ворвался растрепанный Рукосуев

и ухватился за Семена:

— Сема, беда!

— Что случилось?

— В «Дружбе» со мной не дружат. Наталья Леонидовна скур-

вилась. Опустели закрома. Сначала я ее спрятал, а она взяла и

спряталась. Кучился, мучился, упросил да и бросил.

— Так кто от кого спрятался-то?

— Водочка. Люкс. 9 рублей, 15 копеек — нету. А она не дает —

жена. Девять рублей хочет. Я сейчас покажу вам ее. Отдает пускай.

Я не нищий, чтобы побираться.

Все вместе проследовали в соседнюю комнату, где из мебели

только жена и оставалась. И тумбочка рядом с ней. На тумбочке

стояли стакан с искусственным цветком и семь слоников. Жена

всегда сидела на матрасе с победным видом.

— Видишь? — зашептал Сереже Рукосуев. — А я ей стихи

посвящал. Превозносил.

Семен оглядел комнату. Сережа — жену. Такого рода обширные

формы всегда казались ему шуткой природы. Полуодетая женщина

огромных размеров сидела на матрасе и смеялась.

— А водочка точно была? — спросил Семен и приподнял матрас.

— Водочка была. Это она, эта обезумевшая фурия, менада, я точно

знаю, над ней надругалась, — подпрыгивал, чертыхаясь, Рукосуев.

— Ты-то уже не можешь надо мной надругаться, — вдруг за-

говорила слоноподобная жена совершенно и даже преувеличенно

детским голосом. — Я старая. А ты всё елозишь по мне, шаркаешь.

Так а вот она я вся, Семушка, бери, бери меня, — жена Рукосуева, потянувшись (если вы видели, как потягиваются женщины после

сна, вы поймете, что это было за зрелище для чувствительного Се-

режи), и мгновенно распростерлась на матрасе в неприличной позе.

— Ты слышал, — рассмеялся Рукосуев, — ей мало матраса, ей

хочется чувств. Но все чувства давно допиты из бокала.

— Распиты на троих, — поправила жена и развернулась таким

образом, что это небывалое зрелище преобразило всех.

— Вот видите, — капитан заплакал. — А ведь я посвящал ей

стихи, песни, ходили с ней в театр на «Риголетто».

Рукосуев стал что-то искать в тумбочке и разбрасывать вокруг

себя театральные программки. Но вдруг и он нашел в себе силы.

— Она слепа и ничтожна, — закричал он, — я выкупил ее у

родителей ребенком, маленький комочек, завернул в рогожу, вы-

вез и хранил до совершеннолетия, не прикасаясь к цветку любви.

Как зачарованный бродил я по ВУЗовской набережной, грезя о

ней. Похожий на гроздь винограда.

— Почему на гроздь? — Семен сел на пол и закрыл руками

лицо, готовясь то ли заплакать, то ли засмеяться. Сережа в это время

раскрыл окно и стал смотреть вниз, не пройдет ли мимо Женя или

девушка, отдаленно напоминающая ее. Это было что-то уже сродни

наваждению. Он и осознавал это, и не осознавал.

— Гроздь женщин висела на мне, и сладкие, и с кислинкой.

А дамские пальчики? Они непрерывно шныряли по моему телу.

Но я отряхнулся и сказал: «Вы можете висеть на мне, сколько вам

угодно, я упаду под вашей ношей, так вы накажете сами себя».

Сема, ведь ты не идиот! Девять рублей и пятнадцать копеек — это

сумма человека твоего масштаба! Признаюсь, как поэт я всегда

смотрел на прозаиков с презрением, я топтал их, издевался над

ними. Поэтому и стал изгоем. Но ты меня переубедил. Ты стоишь

на земле, а мы витаем в облаках. Или кружим вокруг керосиновой

лампы, как насекомые. Что тебе стоит доставить радость надлом-

ленному цветку?

— Хе-хе, — раздалось с матраса.

ХОДИТ ОДИНОКО ПОД НЕБОМ

Утром Сережа расположился с бутылкой пива на Тихвинской

площади, присев на край фонтана. Благодать: жуткая жара, но ветер

дует в твою сторону, а тут еще и брызги летят прямо в спину.

Затем и так уже измученный счастьем взаимной любви Се-

режа пересел на скамейку рядом с феминой в огромной панаме

и короткой юбке, и они стали переглядываться, но он всё не

решался заговорить первым. Как назло, напротив, у клумбы, появился человек в красном пиджаке с саксофоном и начал

играть — что бы вы думали? — «Странников в ночи». И так

лажово, что хотелось немедленно сбежать или найти укрытие; к этому не располагали лишь приятное соседство и чудная по-

года. Среди прохожих всегда есть и сердобольные, они что-то

бросали в коробку исполнителя. Доиграв, он удалился, по-

шатываясь и западая. Две девочки подхватили его под руки и

усадили на скамейку.

— Хорошо, что он играл не «Мой путь», — сказал вслух Сережа.

Соседка по скамейке согласилась так, как будто она знала, о чем

идет речь… Панама съехала ей прямо на нос, и вместо того, чтобы

поднять ее, она стала вертеть головой по сторонам.

День России. Город по-прежнему задымлен. Площадь набереж-

ной без снесенного Шпиля и еще не установленного царя выглядит

дико. В одной газете хорошо по этому поводу написали: «Мужчин

Иркутска лишили мечты».

Когда-то Сережа и два его приятеля: преподаватель физмата

и Деревянко из автосалона расхаживали здесь, по набережной, морально выжигая окружающее трогательной свободой. В руках

Деревянко была странной формы гитара:

— Спешу к тебе! — запевал физматовец.

— Спешу к тебе! — подхватывал Деревянко.

— Скажу тебе!

— Люблю тебя!

— И я тебя!

— Один ответ!

— Другого нет! — песнопения друзей спугнули молодежь и

одновременно голубей, хором поднявшихся в небо.

— Ведь нам с тобой!

— По двадцать лет!

— Люблю тебя, люблю тебя! — заключали престарелый физ-

матовец и примкнувший к нему Деревянко.

Как еще недавно это было.

Сережа долго бродил по Пестеревской, весь блатной, в белых

джинсах — не придерешься — и гавайской рубашке, прикурил у

человека-бутерброда, прошелся по мебельному магазину с таким

видом, будто выбирает мебель, покачался на кресле-качалке, по-

торговался. Но все это было заменой чего-то более важного.

Он зашел в Дом Литераторов на Арсенальской (бывшая Троц-

кого) — официальное учреждение — и чинно сел на стул у стены.

Трудность состояла в том, что на его плечи склонялись головами пья-

ные или уработавшиеся — то поэтесса слева, то поэт справа. Поэты

были легкими, почти безжизненными существами, но их полусонные

реплики мешали Сереже слушать великого пианиста Ивана Давидсона!

Иван Давидсон. Сережа то и дело ловил себя на обычном неловком

чувстве неумения сосредоточиться на музыке, тем более что головы

неизвестных ему поэтов то и дело меняли расположение, а иногда па-

дали на него сразу обе. Он смотрел на спину Давидсона, на его руки, бегающие по клавишам, и сам ощущал в подушечках пальцев некоторое

покалыванье, его пальцы отзывались, музыка становилась осязаемой.

Давидсон, зазываемый на все презентации в городе, играющий

то там, то сям по пять раз на дню, научился получать удовольствие

от своей шутовской роли, купался в свободе и непринужденности, думая, должно быть, об аудитории так: мне наплевать, понимаете

ли вы мое наслаждение, отзываетесь или нет.

Сережа любил таких людей, как Давидсон, за улыбку легкости, блуждающую по их устам, улыбку, которая стоит десятилетий слез

и трудов.

ИЗ ВЫСОКОРОЖДЕННЫХ

Но вернемся к Жене, о которой мы намеренно забыли. Кому в

момент развития романа нужны театральные страдания тети или

треп про неудачников из Дома Актера? Автора оправдывает лишь

сам план построения романа с барочной прививкой.

Сережа говорил, Женя слушала. Они уже могли перепихнуть-

ся где угодно и безо всякого стыда. Она старалась не ругаться, он

старался не замечать ее ругательств. Мир и должен подчиняться

двоим. По крайней мере, пока из него не выгонят.

Воодушевленный Сережа гулял с Женей в загородных лесо-

насаждениях, в одном он переплыл зачем-то озеро, потом залез

на дерево и оттуда излагал любимой свои планы: «Мы будем пить

исключительно «Мартель», танцевать падеграс и падепатинер, ибо

иные танцы в стране временно запрещены, играть в лаун-теннис, перекидываясь шутливыми фразами. Научимся различать туманные

звезды Большой Медведицы». Женя искусственно смеялась, потому

что этот бред ее не занимал, а пугал.

Именно потому, что она знала много ругательств, разговор с

Сережей составлял для нее мучение — матерные слова или теряли

при нем силу, или приводили его в странное отрешенное состояние.

Сережа свалился с дерева, опять переплыл озеро, и мечтательно

упал на траву возле голых ног Жени:

— Ты умеешь венки плести? — спросил он.

— Умею, но в них жучки заводятся.

А Сережа и не слушал уже, он говорил:

— В мире есть только два цвета: зеленый и голубой. Цвет травы

и цвет неба. Человек между ними — случайность. А амбициозен он

именно потому, что не осознает границу того, что ему позволено.

Это его счастье. Счастье быть правым. Даже когда все вокруг не

понимают его.

Сережа не учитывал, что кто-то может присвоить себе право

обижать другого, лить кровь, устраивать детские концлагеря… Он

был уязвим. Все люди, которые рассуждают (и рассуждают долго), рано или поздно становятся жертвами своих рассуждений.

И даже Женя постепенно начинала это понимать.

Миром управляют мужчины, а мужчинами — женщины. И нет

слаще или страшнее минуты, когда женщина обнаруживает в себе

свой настоящий характер.

УДОБНЫЕ ЛАЙНЕРЫ АЭРОФЛОТА

— Что ты сейчас пишешь? — спросил у Семена Сережа, когда

они заняли столик в самом углу театрального кафе на углу Амур-

ской и Большой.

Остальные занимали актеры ТЮЗа. Они беспрерывно смея-

лись, хотя почти не разговаривали между собою, что производило

угнетающее впечатление. Не бывает таких шуток, чтобы так долго

утробно смеяться, падать со стульев и давиться едой.

Не то чтобы Семен любил делиться своими творческими пла-

нами, нет, замысел он не раскрывал никогда, зато обожал распро-

страняться о философии очередной вещи.

— Я, эсер, пишу пьесу. Черновое название в духе Александра

Островского. Ну, ты понимаешь, о чем я: пословица в заглавии!

Что-то вроде: «Кто врёт — тому ежа в рот», «Чужие куры несутся, а наши только топорщатся», ну, или там: «Присматривайся, да не

прогляди». Это будет фарс. Суть в том, что люди не понимают самих

себя, и главное — своей пошлости.

— Все люди? Интересно. Значит, ты и меня считаешь по-

шлым?!

— Нет. Я же никого не осуждаю. Я обыкновенный наблюда-

тель. А люди пошлы, прежде всего, в мелочах. В том, как едят, как смотрят на женщин. О чем говорят, когда выпивают. Как ведут

себя за рулем автомобиля или, скажем, комбайна… Комбайна…

Я уже чушь несу. Так вот. Суть не в этом. Одного из героев я

пишу с себя. И этот герой даже пошлее и глупее остальных. Все

резонеры глупы, как пробка с застрявшим в ней штопором. С чего

мне себя выделять? Я не могу взять на себя право объяснять

людям, какими им надо быть, а какими не надо, я такой же, как

они, только хуже.

— Чем это?

— Тем, что я всё это понимаю, но не могу себя изменить. А они

даже и не задумываются об этом.

— Нет, — возразил Сережа, — в этом есть лукавство: ведь ты

не хуже всех и прекрасно это знаешь. Во-вторых, зачем людей из-

мерять: этот хуже, этот лучше. Ну, я знаю, что большинство моих

знакомых не в своем уме, но осуждать их за это — Боже упаси.

Может быть, там — внутри их сумасшествия — и лежит правда, которую мы ищем всю жизнь, но не находим?

Семен, казалось бы, целиком погруженный в себя, вдруг наивно

как-то глянул на Сережу и спросил:

— А женщины?

— Что женщины?

— Если твоя Женя сейчас тебе изменяет? Ты простишь ее? Ты найдешь

в ней что-то полезное и правильное? Правду, как ты говоришь. Никогда.

— Но почему она должна мне изменять?

— Они всегда так делают, — Семен закурил, что вызвало оче-

редной смеховой приступ у работников ТЮЗа.

— А мы нет?

— Да. Но только потому, что они нас научили.

ПРАЗДНИК ТРУДА И ЗДОРОВЬЯ

Сережа и Женя ранним утром сидели на ВУЗовской набережной

на парапете. Женя перебирала какие-то листики, которые машинально

срывала с деревьев по дороге.

— Хиппи, конечно же, коммунисты, а еще точнее — коммунары, —

говорил Сережа. — Советский человек не узнавал в хиппи себя, он

был слишком мещанин. Однако советское мещанство было самое

скромное и незатейливое.

— Пятый класс, вторая четверть, — сказала Женя. — Картина

Репина, называется «Не упадите вниз».

— Не понял.

Женя закуталась в какой-то свитер лоскутного цвета, накинув

на голову капюшон, и растирала джинсами одну ногу о другую. Ей

не было холодно, она просто бесилась оттого, что не может — вот

прямо так — встать и уйти — и отворачивалась от Ненашева.

— А чего не понял? Вот я всё думаю: тебе заткнуться или мне

тебе вмесить? Я тут с тобой со сранья. Я сижу, слушаю твой бубнеж.

Ну что ты можешь мне дать? Уроки игры на рояле? Научить пра-

вильно ноты переворачивать? Я и так на нем умею. «Подмосковные

вечера». Я закончила музыкальную школу, и художественную, между

прочим. Меня родители любили.

И это называется ее: «Пойдем — потрещим, пока прохладно?»

А кто-нибудь задумывался, что от этого треска — женского в осо-

бенности — лопаются барабанные перепонки, дети кусают груди

кормилиц, Европа разваливается на куски…

Сережа спустился к Ангаре, прошлепал по водорослям, и от-

чаянно, с лицом самоубийцы, сходу нырнул в нее, а потом уже

мокрый, утопивший феньку с шеи (нырнул с ней, вынырнул без

нее), вернувшись к Жене и хватаясь именно за то место, где, кроме

голой шеи, уже ничего и не было, чуть подпрыгнул, словно пытаясь

подвесить себя, как безличный предмет, как штаны или ботинки, в

этом мороке, не тумане даже — спросил:

— Ты что, меня бросаешь?

Женя стояла, облокотясь прекрасными сияющими локтями на

парапет; в лице ее было даже не презрение, а не знающая жалости

или мысли радость легкой победы.

— Я уезжаю в Братск — сказала она. — Мне здесь… надоело.

— А мне здесь весело? Тетя сошла с ума из-за какого-то Альберта, ты спишь с каждым встречным-поперечным, мы трахаемся, где попало, и ты еще специально в этот момент повышаешь голос, чтобы привлечь

к нам внимание! Искусствоведша вон тоже слилась, но перед этим

зачем-то заблокировала все компьютеры в музее. Вы сговорились?

— Какая искусствоведша?

— Такая. Искусствоведческая. Которая уехала из города, от-

ключила все компьютеры в музее и не сказала никому пароль. Вот

тебе случай. Мы ехали с другом в поезде и все деньги пропили. У нас

осталась только книга Артема Веселого «Россия, кровью умытая».

Подъезжаем к Тайге, а там опохмелиться можно. Пиво «Крюгер». Тут

у меня начинается «оперное», у друга плебейский блевандос, а туалет

заперт. Я давай всем толкать эту книгу, никто не берет, даже отшаты-

ваются… Чуть не ссадили как контру. Подъезжаем мы к Томску…

— Слушай, зачем ты все это мне рассказываешь? — Женя так бы-

стро изменилась, что снова стала нравиться себе, и кинула на парапет

этот лоскутный свитер, который так долго стаскивала с себя. — Ты

же видишь, что ты мне неинтересен. И байки твои. Ты такой веселый.

Она долго смеялась, а потом замолчала.

— Я умереть хочу.

— Зачем это? Ладно, другой случай. Мы идем с Наташкой Бара-

новой по ночному Омску… Мы ходили по мертвой снежной зоне туда

и обратно. Я не считал, сколько раз. А она потом говорит: «Четырнад-

цатый раз идем! Я уже замерзла!». То есть она-то все время считала!

Сережа упал на колени и обнял ноги Жени. Женя отдернула ногу.

Что бы она перед этим ни говорила, ей все равно стало стыдно, как

будто за ней подглядывают.

Следовавшая мимо группа гопников внезапно остановилась и

стала внимательно разглядывать мизансцену, возможную только в

дешевой мелодраме любого Народного Драмтеатра. Ничего хоро-

шего это не предвещало.

Женя встала и прошла как будто сквозь них, постоянных по-

сетителей острова, выполняющих упражнение гоп-приседания*, равнодушно дымя сшибленной у кого-то еще этой ночью застенчиво

или забывчиво неприкуренной сигаретой «Virginia Slims».

ХИТРОСТИ МОЛОДОГО МУЖА

Сережа пришел к Семену мокрый и избитый. Долго расстегивал

пуговицы, потому что пальцы не могли их зацепить, и, почти лежа

на боку, развязывал шнурки, ботинки хлюпали то ли водой, то ли

кровью. Давалось это непросто, потому что он почти ничего не видел.

_________________________

* гоп-приседания — сидение на кортах (местн.).

— Что с тобой, да на тебе лица нет! — сказал, не оборачиваясь, Семен, уже вернувшийся с работы и остервенело правивший тек-

сты, а слышал только, что кто-то ворочается у двери, и чувствовал

какой-то неприятный запах, заставивший его обернуться, прежде чем

сперва посетовать на соседей из трешки, интересных тем, что у них

на стене всегда висел плакат «Руки прочь от Вьетнама!», и которые

на кухне по утрам с боевым уханьем постоянно разделывали мясо.

Скинув один ботинок, лавируя при этом другим, Сережа при-

слонился спиной к стене. Его речь напоминала, будучи вполне инто-

национно ненашевской и внятной, что-то вроде камланий юродивого, только приблизительно понимающего, где он находится.

— Мне все время кажется, что она мне изменяет. Я уже не могу

с ней целоваться. Брезгливость какая-то. Мне кажется, что она вот

только что целовалась с кем-то, а потом подкрасила губы и вперед.

Я теперь понимаю, что человек может пойти на преступление из-за

любви, и я бы пошел.

— Я вообще не знаю, что ты в ней нашел, — ответил Семен, еще что-то дописывая. — Среднестатистическая дама — в меру

развратная, в меру целомудренная, в меру глупая. Занимайся с ней

сексом и всё!

— Да, возможно, нас связывает только секс!

Семен начал резать на Ненашеве одежду, а тот и не чувствовал

— настолько он был погружен в кривые и дугообразные переходы

своего сознания. Слова Семена звучали эхом, ничего не болело.

Выглядел Ненашев после встречи на ВУЗовской, как картина при-

болевшего примитивиста, но и умирать после недавнего жаркого

эпизода на набережной нисколько не собирался.

— Я понял, в чем твоя проблема, — сказал Семен, обмазывая

тело Сережи йодом и кромсая бинты, хотя Рукосуев уже и по-

стукивал в дверь деликатно туалетным мылом, прикрывая грудь

полотенцем жены с утками, укрывавшим одного единственного

утенка так стройно, что найти его на полотне было практичесчки

невозможно… Очевидно, что он и был последним из выводка…

А последние — всегда герои.

— Тебе нравится женское в своей крайней форме, а крайняя

форма женского для тебя — блядское. Это не что иное, как пор-

нографический дурман. Между тем, только эротика дает простор

воображению, а порнография не более чем медицина.

— А творчество твое – не более чем самовыражение. Дворник

метет — это что? Я и сам работал и дворником, и грузчиком. Это

функция. Тоже мне цари природы. Садоводы и пасечники.

Только сейчас Ненашев начал замечать, что вода в ванной краснеет.

— Хорошо, скажи вот, было ли у тебя раньше такое, чтобы ты

хотел к женщине вернуться? — спросил Семен, комкая очередной

бинт. — Нет. Так вот, тебе важна борьба за нее, постоянное напря-

жение. Если бы она тебе в рот смотрела, ты бы послал ее через два

дня. У меня был знакомый, он тоже, как ты, из-за бабы на стенку

лез, караулил ее везде, не давал проходу, дежурил у входа в подъ-

езд. В конце концов, она выдохлась, сдалась, он трахнул ее на полу

после многомесячных домогательств – не доползли до постели, так

хотелось — и понял, что она нахрен ему не нужна, все как рукой сняло.

Сережа не слушал, он сидел в ванной, выжимал свои вещи и

смывал кровь. Теперь в зеркале он видел, как немилосердны ока-

зались к нему хулиганы, но именно это сейчас интересовало его

меньше всего.

— Да не торопись ты. Капитан Рукосуев убежал, он так и не до-

ждался помывки до открытия «Дружбы», — продолжал Семен, — а

жена его (она с пяти на скамейке перед подъездом) наверняка, уви-

дев тебя, сказала: «Бедный мальчик» или «Кто ж так его уделал?».

— Ты знаешь, — продолжал Семен, а Сережа уже разделся до

трусов и, голый, уложил себя на диван, изучая потолок, — самые

ужасные из женщин — тормознутые. У меня была одна такая. Как-то

мы с ней гуляем, я тоже, как ты перед Женькой, хвост распустил…

Потом говорю: «Слушай, а поехали к тебе». Пауза — минут пять, работа мысли. «Ты хочешь сегодня переночевать у меня?».

В конце концов, мне всё надоело, пришла пора объясниться, я

говорю: «Мы слишком разные люди, я устал». Перезагрузка — минут

на десять. «Ты хочешь, чтобы мы расстались? Прямо сейчас?». —

«Ну да». — «А, ну ладно». И пошла себе.

— Но у меня же с этого все только началось. Я влюбился, растворился

в ней, — возразил Сережа. Он уже серьезно чувствовал, что на его теле

оставили ощутимые следы, а лицо постепенно превращается в маску.

Семен, не любивший задавать лишних вопросов, отправился

на кухню и с ловкостью открыл две самопальные банки: одну с

квашеной капустой, другую с грибами. Молниеносно нарезал хлеб и

достал — словно бы из-за пазухи — бутылку водки. Снова прошелся

йодом по Ненашеву, стянул на нем какие-то тряпки и позвонил его

тете. На всё это не ушло и минуты.

После Семен медленно и даже торжественно обошел кактусы.

Это напоминало ритуал, хотя никаким ритуалом и не было. «Нос

не сломали, вот и радуйся». Полчаса они просидели, не говоря ни

слова и глядя на две пустые рюмки, пока в ванной кувыркался об-

надеженный новым днем Рукосуев.

ГЛАДКО СТЕЛЕШЬ

Несколько дней перебинтованный Сережа метался в бреду на

квартире у своей тети. Он получал достаточное количество уколов

от нежной, чуть полноватой руки приходящей медсестры, руку

которой только и видел, не в силах поднять голову. И потом снова

впадал в беспамятство: никаких снов, звуков, мыслей.

Счет времени прекратился.

Кажется, один раз заходил бывший сожитель Федор, разложил

перед ним на тряпочке свою коллекцию минералов, объяснял их

значение и рассказывал, что кино и сон — это одно и то же, логика

смены картин одна и та же. «Сон — это таинственно мотивирован-

ная смена изображений, монтаж, — объяснял Федор, — их смена, вызывающая эмоции».

Но никаких эмоций Сережа не испытывал.

До тех пор, пока все разом не закончилось. Он поднялся, долго раз-

матывал бинты, включил телевизор и узнал, что сегодня утро второго

августа. Ненашев подошел к зеркалу и увидел себя, каким и был, ничего

не изменилось. От ударов не осталось и следа. Это было воскрешение

именно потому, что он побывал в мире, где ничего и не происходило.

Изматывают впечатления, а не пустота. И главное: ты в ней

никому ничем не обязан, потому что тебя как бы и нет.

Он стал искать кота: кот исчез. Тетя исчезла тоже. Он позвонил

ей на работу: «Неделю не появлялась, — ответили ему. — Разве вы

не в курсе, что она в розыске?»

Сережа оделся, еще раз убедившись в том, что с его лицом все

в порядке, и вышел во двор. Что-то связанное с Женей тревожило

его, но что, он не мог вспомнить.

ПРИЯТНО И ПОЛЕЗНО

О, этот город, подаренный нам с любовью за наши грехи, в на-

ших венах течет портвейн твой, твои тополя освежают нас, не давая

дышать, осыпая тополиным пухом, а в больших красных трамваях

девушки прижимаются всем телом только к нам, отпихивая осталь-

ных, потому что мы слишком красивы и молоды.

Тебя кустарно, по-детски могут избить на дискотеке острова

«Юность», но ты встанешь и успеешь проводить подругу домой, рассыпая шутки и даря ей невинные поцелуи в самое нежное место, какое есть у нее, — в шею (или в ухо — я готов спорить только за

шею и ухо, все прочее — измышления или попытки девушек сбить

нас с толку). А потом можно превратить вечер вдвоем в незабыва-

емый психологический конфликт.

Я пою гимн этому городу, потому что нигде нет такого количе-

ства красивых женщин и драчливых мужчин, ангелов и демонов, искусительниц, которые не имеют понятия¸ что искушают, и змей, не знающих, как больно они жалят.

Да здравствует твой единственный подземный переход на Волж-

ской с неизвестного происхождения дедом, играющим на балалайке

приемом тремоло, переход, по которому так приятно прогуляться

ночью, парк, построенный на месте кладбища и всех восьми Иеру-

салимских улиц, где упокоились и бабушка Циля, и дедушка Абрам, восьми Иерусалимских улиц, навсегда ставших Советскими!

Я вязну в грязи твоих озер, защищаю в пустой аудитории кур-

совую, загораю на набережной Ангары, не смея зайти в ее ледяную

воду, и вижу тех, кто летит в нее безвозвратно с чудовищного моста

в глазах трамваев, чтобы исчезнуть навсегда на дне ради плюющих

туда сверху, походя, условных Маши или Саши, город, рождающий, убивающий и воскрешающий нас!

Бульвар Гагарина, он же — ВУЗовская набережная — пивной

дешевый угар. Кто-нибудь задумывался о том, как эти спившиеся

уроды могут исправно производить на свет таких красавиц? Вы

видели когда-нибудь, как иркутская девушка снимает туфельку

и выбивает из нее камушек? Тогда вы ничего не видели и не

поймете.

В те времена, когда я еще был фотогеничен, город был огро-

мен (потом он стал сворачиваться в свиток с именами покойных).

Он родил нас, брызнул нам в глаза волшебной росой, нашел в нас

некоторые достоинства и привлекательность и с той же легкостью

уничтожил.

Город, переживи нас, но ничего никому не рассказывай, пока

мы не попросим!

ИЗ КУЛЬКА В РОГОЖКУ

Сережа взгромоздился на допотопную ржавую карусель. Стал

сам себя раскручивать, отталкиваясь ногой, и именно в этот момент

услышал за спиной голос:

— Сергей Сергеевич Ненашев?

Сережа вздрогнул:

— Я.

— Здравствуйте. А я Костя.

Перед Сережей стоял лощеный высокий молодой человек в

аккуратно заправленной белой рубашке и черной кожаной куртке, с располагающей улыбкой, при этом в мягкой чуть сдвинутой набок

кепке, которые никто в ту пору не носил.

Он протянул руку, и Сереже ничего не оставалось, как пожать ее.

— Откуда вы меня знаете? — спросил он.

— Мы давно знакомы.

— А все-таки?

— Нет-нет-нет, вы потом припомните. Потом. И обязательно.

Вы же отличаетесь большим количеством знакомых. — Сереже

фраза показалась уничижительной.

— Так вот, — не медлил незнакомец. — Так вот. Я предлагаю

распить. Снять стресс… Предаться грёзам…

В руках Кости, как по волшебству, возникли 72-й портвейн и

складные стаканчики.

Костя оказался своим человеком. Через несколько минут он

уже изъяснялся со всем пылом откровенности, подсев на карусель

и чуть сильнее разгоняя ее:

— Сережа, вы уникальны. В вас есть то, чего нет в других людях.

Вы хватаете жертву смертельной хваткой, но вместо того, чтобы

задушить, просто играете с ней. Читаете ее мысли. Вам плохо, но

это же потому, что никто не ценит. Я имею в виду: ваше великоду-

шие. Ну, бабы — дуры, бабы — всегда недопетая песня, но вот тот

же Семен — так называемый ближайший друг (Костя уклонился в

сторону, как будто улыбнулся) — так называемый ваш ближайший

друг — одиозный писун, которого хорошо знают в городе, — он ведь

живет только своей писаниной, а мог бы и взяться за вас, встряхнуть, поставить на ноги — человека, глубоко, мучительно страдающего — не

от инфантильности своей, нет, от избытка мужского начала, который

все и принимают за инфантильность.

— То есть?

— Для девочек вы друг, для мальчиков мальчик. Для воробья

воробей. Кому мне за вас отчитываться? Для кого вы представляете

интерес? Я знаю вас наизусть; но не знаю, каким образом такой

человек, как вы, поведет себя, окончательно отчаявшись. Само-

убийство — смехотворно, пародийно, жизнь — еще пошлее, тем

более что мне тут вам подсказывать?!

— Костя, не знаю, откуда ты взялся, я тебя не помню совсем, пойдем, нам надо в ларек, — сказал Сережа.

В ларьке Костя заигрывал с продавщицей, пялясь на ее ФИО, прицепленное к халату, подобно тому, как пчела прижимается к

пределу ее обоняния.

Измученная покупателями, более чем своими многочисленными

детьми, сумками и накладными, ограждаемая стойкой девушка вяло, 64

привычно отбивалась. Костя сверкал и острил, Сережа топтался на

месте. Он знал таких персонажей, как Костя (взять бесхитростное

хамство Семена с посторонними), но часто с трудом мог решить, раз-

любить их навсегда или раз за разом возвращаться к ним. «Это может

быть кто угодно», — рассуждал Ненашев. В цепи его разговорчивых

друзей возникали пробелы, которые он был не в силах заполнить.

— Мы окружены быдлом, и ничего с этим не поделаешь, —

сказал Костя, выходя из ларька. — Что она видела, эта женщина?

Немытую посуду, скотские ласки. Я намекал ей, что в мире есть

нечто большее. Но утонченная чувственность ей неизвестна.

— Женщины — высшие существа, — возразил Сережа.

— Безусловно, Сергей Сергеевич. Но ведь есть и похоть!

— Но ведь есть и преклонение!

— Есть преклонение. А эти стервы каждый год переклеивают

обои, примеряют духи и трусы, и смеются. То есть над нами сме-

ются. Стоит им почувствовать свою власть, как они немедленно

начинают презирать наше преклонение. Им только и нужен повод, чтобы сделать нам больно, наколоть на свою булавку. И оп! — ты

дохлый, но с красивыми крыльями! Они коллекционируют наше

невоплощенное.

У Сережи, уже готовому к долгому ответному монологу, за-

дребезжал пейджер. Это был Семен:

— Ненашев, Женя со мной. Сейчас же двигай в Дом Актера.

Хочет тебя видеть. Есть разговор.

— Прости, — Сережа пожал Косте руку. — Я сегодня не могу…

В другой раз.

БУДНИ КОКО ШАНЕЛЬ

Ненашев всегда входил в Дом Актера, как ковбой в салун. Он

мгновенно оценивал обстановку. Вот между столиков вьется худож-

ник Морошкин, знакомый нам по первым главам романа. За стойкой

сама Галя. За одним из дальних — действительно Семен и Женя, а

напротив дизайнер Иванов.

Здесь были старые актрисы, вспоминающие свои роли, о которых, кроме них, уже никто не помнил, пидор — театральный критик. Вот

эта группа молодых людей — бывшие актеры ТЮЗа, отчисленные

из труппы за систематическое пьянство и прожигающие свою жизнь.

Актриса музыкального театра: большая голова и такие крупные черты

лица, что, кажется, в нем есть что-то нечеловеческое, инопланетное.

Пока что Сережа присел за стойку и мигнул Гале. Она тут же

набуравила ему кружку темного пива и подарила улыбку, неулови-

мую, но говорящую сразу обо всем — из тех грустно-заманчивых

улыбок, которые дарят только бывшим.

Сосед Жени и Семена по столику Иванов вел образ жизни стран-

ный, если не сказать больше. Он очень высоко ставился в городе как

мастер своего дела и имел массу заказов. Набрав под завязку этих

самых заказов, Иванов на несколько недель уходил в отшельники, не отрывался от монитора, а потом собирал урожай долларов. Это

были внушительные суммы.

Далее начинались странности…

Собрав дань, Иванов тут же закатывал банкет в честь своих

друзей в каком-нибудь помпезном ресторане. На банкете он был

ослепителен: сорил деньгами, изящно острил, заказывал самые

дорогие блюда, женщины млели от одного его вида — одет он был

с иголочки. После пары таких банкетов следы Иванова начинали

теряться в тумане. Кончалось обыкновенно тем, что его видели в

какой-нибудь «Рюмочной», где он опухший, неузнаваемый, запле-

тающимся языком клянчил у посетителей — таких же точно синих

личностей — рубль или два на том основании, что трубы горят.

Но и это не всё. Через некоторое время на полностью опустив-

шегося Иванова, греющего за пазухой последнюю бутылку спирта, вдруг снисходило просветление. Он возвращался домой, где всё

это время не появлялся, звонил в дверь пожилой соседке напротив

и молча протягивал ей ключ. Говорить он уже не мог. Но соседка и

так знала, что от нее требуется. Иванов вваливался в свою квартиру, падал плашмя, и соседка запирала его. Через пару дней с опаской

заглядывала: жив ли, приносила котлеты.

Дизайнер начинал их пощипывать. Потом к нему постепенно

возвращались вкус, запах. Он даже подходил к телефону. Оконча-

тельно придя в себя, Иванов брился, бриолинился, снова набирал

заказы и погружался в работу. Этот круговорот длился уже много

лет, и все к нему привыкли.

В этот день в Доме Актера Иванов как раз находился в самой

что ни на есть срединной стадии запоя. Его образ словно двоился.

То в этом человеке проступал прежний красавец и умница, то вдруг

тот самый бомж, мимо которого прохожие проходили, отворачиваясь

и стараясь не дышать.

СБИТ, НО ГОРИТ ТОЛЬКО ХВОСТ

Дизайнер обратился к Семену, который все время искал глазами

Ненашева и пока не находил. Женю же интересовало всё, кроме

Сережи, который до смерти замучил ее своими непрерывными и

занудными речами обо всем на свете.

— Выпьем с горя? — спросил Иванов еще в образе аристокра-

тическом.

— А что, есть повод?

— Есть. Я свою экзистенцию потерял. Шел по улице и потерял.

На это же указывало и то, что он всё время искал на своей шее

галстук, уже где-то забытый.

— На какой именно улице?

— Допустим, на Большой. Споткнувшись. Но вы зря скептически

относитесь к экзистенциализму, — это слово, казалось бы, уже над-

равшийся дизайнер неожиданно выговорил совершенно внятно, —

Жан-Поль Сартр — это же был наш человек, он даже роман такой

написал, называется «Тошнота». Про похмелье. Похмелье от жизни.

Когда они, не совпадая, выпили, Иванов снова стал пытать

Семена.

— А ты всё пишешь?

— Пишу. Вот пьесу закончил. Называется «Электричество».

— Про немцев что ли, про пытки? А я уже двенадцать лет

читаю только философию и специальную литературу. Мне много

раз предлагали: почитай художественную, я всегда говорил: нет.

Ну, несерьезно это. То ли дело Людвиг Фейербах, там же бездна ума, разврат ума… Как ты полагаешь, это допустимо? И вообще, я же

знаю, вы, писатели, считаете себя исключительными, неуязвимыми, а в вас-то попасть легче всего. Кто такой дизайнер в ваших глазах?

Обслуживающий персонал. А по сути, чем ты от меня отличаешься?

Оба пустоту перемалываем.

— Хочешь, объясню, чем мы отличаемся? — спросил Семен. —

Ну вот, что, например, тебе снится по ночам?

— Ну не знаю, разные сны бывают. Вот сегодня мне, напри-

мер, приснился человек с двумя головами. Одна говорит, а вторая

поддакивает.

— А мне снятся слова! Понял? Слова!!! А не веселые картинки.

У меня в голове буквы бегают.

Иванов медленно повернул голову к бару:

— А не женщины? Вот Галя, наша Галя, например! Не бегает?

Галя в это время прижимала окровавленный платок к чьему-то носу.

— Слова выбирают, ты с ними поосторожней, — вкрадчиво

говорила она клиенту — обросшему щетиной оптимистичному мон-

теру сцены, только что «отоваренному» за бездарно прочитанный

монолог из Шеридана:

Она бы Фебу, если б встарь жила,

Не жрицей, а возлюбленной была!

— Выбирают! И живут, и умирают, — отвечал пострадавший, —

Ромео и Джульетта умерли пошло. Галя, обещай мне, что залогом

нашей вечной любви так и останется этот платок в крови с иници-

алами Г. Ж. Кстати, что это значит? Голос жизни?

— Да забирай. Галя Жемакина — по первому мужу.

Семен сидел, задумавшись. Он слишком хорошо знал, чем

кончил Жемакин.

Дизайнера надолго не хватило: пытка молчанием вымотала его:

— Попробуйте, откройте во мне одну страшную тайну. Ага, не

можете. Знаете, кто я? Ну кто я? Так вот, я мистический Дон Жуан!

— Кто?! — Женя и Семен уставились на дизайнера, искренне

пораженные его признанием.

— Дон Жуан, который не познал ни одной женщины, тем самым

познав их всех, и теперь они, женщины, выходят из своих сверх-

человеческих покоев в надежде снова со мной соединиться. Это

заговор всех женщин мира. Вот, — он показал на подручную Гали, которая бегала между посетителями и кое-как усмиряла Морошкина.

ЖЕРТВЫ ЮНОСТИ БОДРОЙ

— Я вот что, — не унимался Иванов, размахивая салфеткой, вы-

рванной из-под воротничка, — от которого вы не сможете... — он снова

поставил рюмку на место и снова поднял, — нет, не сможете... К примеру...

— К примеру, — догадался Семен, — у тебя есть для нас пред-

ложение, от которого мы не сможем отказаться, но которое ты не

можешь правильно составить.

Жене всё это переставало быть интересным, Семену наоборот, а Иванов уже сбросил с себя весь аристократический шик.

— А еще я вчера подумал, что умер от уязвленного самолюбия, —

сказал он.

— С чего это? — удивился Семен.

Женя залпом выпила «Мартини» — она не выносила разговоры

о смерти, ходячих мертвецах и тому подобных персонажах. Это была

странность, учитывая, что всё остальное ее абсолютно не смущало.

Как и монологи о том, как ей самой хочется покинуть этот мир, чтобы никогда больше не видеть мужиков.

Иванов продолжал о своем:

— Главное, делал все по плану. Куришь анашу, садишься в позу

лотоса, а вот когда квартира загорается, тут и начинается кипеш.

— Вас потушили? — осторожно поинтересовалась Женя.

— Меня — да. А многие так и остались гореть. И сейчас горят.

Семен, наконец, увидел Сережу, тот за стойкой непринужденно

трепался с Галей, нежно пожимая ее руку в многочисленных кольцах, среди которых затерялось обручальное.

Семен вернулся к разговору, когда Иванов окончательно окунулся

в образ бездомного странника.

— Кстати, русского языка скоро вообще не будет, один англий-

ский останется, — проповедовал он Жене.

— И всё? — ужаснулась она.

— Всё. Все будут говорить только по-английски. К примеру, ты говоришь:

«Зе клок фелл фор трайенглс». Что это значит, по-твоему?

— Да поняла я, не дура! Без пятнадцати семь. А со словарем

можно прийти?

Между тем, за соседним столом горячились два бывших актера

театрального училища:

— Что ты тут сидишь — волосы дыбом? Не берут, ага, не берут. Я же

всё помню: как вы расхаживали в театралке, зазнавались, вот, мол, мы у Кукарекина учимся, а вы у Дулбакова. Сдулся ваш Кукарекин.

— Зато я Зилова играл. В гениальной постановке.

— Зилова! Мазова, Камазова… Прочь, от меня, недочеловек! Ты

же не знаешь, что я читал со сцены. Я вот что читал. Э-э-э. «Жизнь

устроена так дьявольски искусно, что, не умея ненавидеть, невоз-

можно искренно любить». И тут…

И БУДУТ ДЛЯ МЕНЯ ТРОСТНИКИ И ТРАВЫ

В Дом Актера вошел или, скорее, ворвался расфасовщик в

типографии Шниппельбаума по профессии, неонацист, поэт по

призванию, Дзержинский (внешне он напоминал рано поседевшего

грузина). Жутко взволнованный. Первое, о чем он спросил:

— Пыжиков здесь? Я шел сюда с Пыжиковым, так и что, стоило

мне на секунду отвернуться, как он в люк-то и провалился. Прямо

перед Театром Драмы.

— Как в люк? И что дальше? — заголосили все.

— В том то и дело: не знаю что. Разбился, наверное. А ему, между прочим, сегодня адмирала Колчака играть!

Некоторые, в том числе Иванов, бросились к выходу, но Семен

трезво оценил обстановку. Он поднес Дзержинскому и силой усадил

его за стол на место дизайнера.

— С Пыжиковым понятно. Неприятный эпизод. А ты-то как?

Как работа?

— Ушел я оттуда, — Дзержинский впал в меланхолию, только

иногда с интересом поглядывая на свежую в этом притоне инженю.

Женя же заскучала необыкновенно. «Одинаковые они какие-то…

Поувольняли всех. Или вот куратор Бзырь, который людей в горшки

посадил... Говорят, говорят, а толку. Вот вам и девушки, и богема…».

— Ушел? — спросил Семен, с виду совсем не озабоченный

судьбою Пыжикова и Дзержинского.

— Конечно. Там одни мертвецы работают. Они маскируются

под живых людей. Но я их раскусил. Знаешь, как? Есть четкий

признак: мертвецы живых не переносят. Ох, как они меня не-

взлюбили. Говорят: «Что это ты всё время жрешь (им-то жрать

смысла нет!)? И пахнет от тебя как-то странно, пивом. Бесит их это, бесит. — Дзержинский отвлекся. — Галя, какая же ты барменша?

Ты голубой сон человека, ищущего себя в огромном мире добра и

солнечных лучиков!

Не в силах терпеть без водки, он удалился к ней, на время от-

ложив поиски Пыжикова..

— Вот всё у вас голубой сон, а в натуре мучение, — ответила

Галя, протирая стойку. — Сколько тебе наливать?

Семен всё искал момент, чтобы вытащить Сережу из самого

сердца вертепа. Но Женя железной хваткой держала его за рукав и

расспрашивала об оставшихся после побега посетителях. И тут же

за стол приземлился бродячий Морошкин, всё повторявший: «Я не

обязан».

В ФЕНОДЕ СЕНАТОРА МАУРИ

Морошкин, как мы помним, тоже ошивавшийся здесь, уставился

на Женю, и так долго на нее смотрел, что сюда же подсел и Сережа, таки насильно оторванный Семеном от Гали.

Вдруг пьяное прозрение преобразило и озарило круглое и бо-

родатое Морошкинское лицо. Он обращался к Жене.

— Да ты же меня любишь! — воскликнул он, резко отшаты-

ваясь и закрываясь руками. И продолжил, уже каким-то странным

шепотом заговорщика:

— Девочка, я не могу быть с тобой. У меня уже есть одна

любовь на всю жизнь. Роскошное тело — лежишь на такой

женщине и отдыхаешь! Вообще-то она из Испании, провинция

Эстремадура. Эх, приехать бы к ней туда! Представь, приду: небрежный звонок в дверь. Она открывает: кто это?! Не узнала.

Зато потом всё прыгает и прыгает от радости! А я всё молчу, выжидаю. Я не обязан. Ведь что тут главное — эффект неожи-

данности… Представь, если еще воображение осталось, она

падает в обморок. Я перешагиваю через нее и — сразу к бару.

Развожу коктейль «Сладкая Сью». Беру по чуть-чуть ликеров

«Калуа», «Лимончелло» и «Франжелика», сдабриваю от души

взбитыми сливками. Коньяк добавляю по вкусу. Как всегда, что

на дне бутылки осталось. А испанка быстро пришла в себя и

уже крадется ко мне, как кошка, обхватывает ногами и…

Морошкин повертел головой, отгоняя мучительный призрак.

— Я никогда не писал ее ню, я писал ее в образе мадонны, в

образе девственницы с единорогом или монахини. И после каждого

сеанса мы трахались — исступленно, так, как это делают живот-

ные. Сейчас нередко такие вещи показывает телевидение, хотя я не

одобряю такие передачи.

Морошкин тяжело задышал, изображая, как они трахались, и

вдруг засопел и нарочито громко перешел на перечисление экзотиче-

ских женских имен, которые знал, — все они были его любовницами; портреты этих фемин украшали лучшие галереи мира и только самые

целомудренные из них — частные собрания, хотя по-прежнему их

образ принадлежал ему одному.

— Вот ты, — обратился он к Жене, наблюдавшей за ним с не-

скрываемым интересом (что неудивительно — на художнике были

запачканные верхонки и что-то вроде тулупа с приколотой к нему

огромной красной звездой, а борода напоминала разворошенное и

даже заселенное гнездо), — ты станешь моей будущей моделью.

Не бойся, я не стесняюсь голых женщин, это им бывает сложно

привыкнуть ко мне.

ДЕНЬ ПОЭЗИИ

Сережа, справедливо посчитав это удобным случаем, чтобы

заставить замолчать шатавшегося в разные стороны и что-то бес-

прерывно бормотавшего, закатив глаза, Морошкина, с которым, в

ином случае, пришлось бы, того и гляди, подраться (вернее, один

раз ударить, а потом переть его на себе до мастерской — то еще

удовольствие), немедля вскочил и объявил звонко:

— Феликс Чуев. «Поэтессы». Галя, только, ради бога, отруби

эту бабу в магнитофоне! — обратился он к бару. — Эта женщина

словно стоит между нами.

— Бритни Спирс, что ли? — Галя послушно улыбнулась, и, водя

нежною рукой по девственно чистой стойке, выключила музыку.

Сережа начал.

Худющие, издерганные, злые,

Постигнув мир не сердцем, не умом,

— А чем? — перебил Семен. Вопрос его вызвал в баре нездо-

ровое оживление.

Они — не просто стих, они — стихия

На голой сцене, в платьице простом.

И отдаваясь славе на съеденье,

И отдаваясь аханью толпы,

Они летят в провал стихотворений…

Им отдохнуть, им подлечиться бы!

На этом месте Морошкин вдруг упал на колени перед Женей, по его лицу потекли слезы.

— Подлечиться! Подлечиться бы мне… Ударь меня со всей

силы! Я чудовище среди людей! Я знаю, что ты любишь меня, но

именно поэтому ты должна расправиться со мной.

— Да ну, ладно, — отвечала Женя, пытаясь усадить Мо-

рошкина на место. — Я и не такое видала. Вот если бы вы меня

хотели поиметь, то другое дело. Я терпеть не могу, когда при-

стают, а как дойдет до дела, ничего не могут…

— Я не обязан… — воскликнул Морошкин.

Ненашев как-то осекся и сел.

Я ТАЮ НАД НОЧНЫМИ ГОРОДАМИ

Женя закинула свою красивую голову назад, легонько посме-

ялась и снова закурила какую-то сигарету невозможной в природе

длины. Она уже давно освоилась в Доме Актера, приходила сюда

не впервые, не осталось и следа детской робости, а развязность ей

шла. Сережа злился.

Семен что-то записывал за актерами из театралки, чьи словес-

ные стычки приобретали всё более угрожающий характер. Мысль

Морошкина по-прежнему перескакивала с одного на другое со

страшной быстротою, дикция не поспевала за ней.

— Ты сейчас узнаешь всю правду — как говорится, прикиды-

ваться и вилять я не собираюсь, — обратился он к Жене. — Есть

только два настоящих графика: я и Альбрехт Дюрер, больше никого.

Дюрер показывал, что смерть — возмездие – ты понимаешь, дура, о чем я? — а я показываю, что возмездие — это жизнь, что жизнь

по сути своей ужасна. Я иду за линией. Линия подсказывает мне.

— Вася, что ты лечишь! — оборвал его Семен.

— Молчи, дурак! Я не обязан. Ты посмотри, да она же дура, она

вообще не понимает, о чем я ей говорю. Пустая голова, ёбаный дядя!

Мы страдаем, мы идем за линией, а она сидит здесь и хлопает глазами...

— Выйти мне с тобой, что ли? Покурить… — сказал Ненашев.

— Да ладно, — примирительно махнул рукой Морошкин. — Ты

ведь не знаешь, где я вчера был…

— Где?

— В астральных мирах…

— Правда? И как оно там?

— Хорошо. Только грязно очень. Издалека посмотришь: здорово, красиво, а если вблизи — грязно, пыльно.

— Не убираются?

Морошкин кивнул.

— А кто там живет?

— Ты понял, что сейчас глупость сказал? Кто живет?! Такие же

сущности, как и мы. А ты не хлопай глазами!

Морошкин хотел сказать Жене еще что-то, но, наконец, как-то

причудливо завалился набок и уснул.

ЛЮБОВЬ МЕШАЕТ ЗАНИМАТЬСЯ

— И что Братск? — трепетно спросил Сережа Женю через стол, наконец, после падения Морошкина получивший возможность с ней

поговорить, — и как ты вообще тут оказалась?

— Семен привел меня типа мириться с тобой. А я думаю, ну

что, посмотрю на всю эту хрень в последний раз, и гори оно огнем.

А Братск… У меня там богатый парень. Остановимся в санатории

«Братское взморье». Это закрытая зона. Ты с ним лучше не связы-

вайся. Он — авторитет местный. Беспредельщик. Дошло?

— Нет, не дошло, — уперся Сережа.

— Ты в падаванах, а он джедай, понятно?

— В ком я?

— Семен, объясни ему.

— Она сказала, что он джедай, а ты еще в падаванах, — объ-

яснил Семен,– и вообще не бегай за ней. Наскоком ее не возьмешь.

Измениться ты не способен, этот пункт мы исключаем. Значит, забудь.

— А меня хомяк укусил, — сказала Женя, демонстрируя публике

указательный палец.

— Это что, такое образное выражение? — Сережа совсем рас-

терялся. — Давай подую.

— Дуй, сколько хочешь и куда хочешь. Хотите историю рас-

скажу? В детстве у меня был хомяк, бегал по комнате по кругу, как

цирковая лошадь. Я любила лежать, подбрасывать его и ловить.

Однажды я его подбросила, он ударился об потолок и расплющил-

ся. Я поймала безжизненную тушку. Потом я слабыми детскими

ручонками выкопала могилу на даче, положила туда хомяка… Не, ну я вся щас в слезах. Сережка, хватит дуть, сейчас я тоже почитаю, думаете, вы одни умеете? А и у меня сердце есть. И душа, — зачем-

то добавила Женя.

Она встала и, как школьница, одернула юбочку. Женя трепетала

и читала еще задорнее, чем наш главный герой.

Сережа выразительно посмотрел на Галю. Музыка снова смолкла.

— «Любимому», — объявила Женя.

— Где ты сейчас, любимый,

Ты очень мне дорогой?

Вот пишу эти строки,

И образ твой передо мной.

Я помню твой профиль четкий,

Да разве тебе узнать,

Что гордой одной девчонке

Тебя суждено вспоминать?

И долго я не забуду

Тепло твоих синих глаз,

Улыбку твою, твои губы

Припомнятся мне не раз.

А если когда-нибудь встречу

Я счастье свое,

То самым прекрасным на свете

Останется имя твое!

…И вот тут Женя с чувством превосходства посмотрела на

Сережу и, резко взмахнув сумочкой, вышла. Галя включила музыку.

Ей стишок понравился.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

— Серж!

Сережа приподнял голову, толком не понимая, кто его зовет.

— Серж, — продолжал призывать Дзержинский. Он снова

ударился в поиски.

— Ну чего тебе?

— Ты не знаешь, где Пыжиков?

— Откуда я знаю, где Пыжиков. Ты с ним шел, ты его и ищи.

— Ага, — задумался Дзержинский, — но ведь скоро ночь. Тебе

не страшно по ночам ходить?

— Когда напьюсь, не страшно.

— Ты знаешь, что я тебе скажу? У нас в мусоропроводе кто-то

живет.

— С чего ты взял?

— Когда я прохожу, оно начинает скрестись. В мусоропроводе, прикинь.

— Дзержинский, помолчи, — сказал Семен. — Видишь, чело-

веку плохо, ему неинтересно, кто живет в твоем мусоропроводе и

куда провалился Пыжиков.

Дзержинский не выдержал муки потери и куда-то убежал.

Тут же подсели две девушки в джинсах с разрезами, одна обмо-

танная широким ремнем, одинаково коротко стриженые и обесцве-

ченные, с сигаретами в зубах. Отличало их, кроме размера ремня, только то, как одна долго прикуривала «Белую Яву» от «Красной

Явы» подруги — чуть нервничая, со значением прикрыв глаза под

черным тяжелым макияжем. Сережа не обратил на них внимания, а Семен мгновенно завел светский разговор. Речь как всегда зашла

о музыке. Обе долго что-то объясняли — на крике — про «Тату» и

«Ночных снайперов».

Потом, когда Сережа пошел в туалет, оказалось, что Дзержин-

ский продолжал с фамильным упрямством разыскивать Пыжикова

по унитазам. А выходя, случайно увидел, как девочки из-за их

с Семеном столика танцуют вдвоем и целуются (Галя включила

цветомузыку). Одна выделывала энергичные движения тазом, как

будто у нее там спереди действительно что-то было.

— Бедные лишенки, — задумался Сережа, — нелегко им, на-

верное, приходится без мужской ласки, вот и упражняются.

Набросив пальто, он вышел в темную ночь без звезд, где шата-

лись и переговаривались многочисленные пары.

— Она либо ноет, либо хамит, любительница экстрима. Уже два

ребра мне сломала со своим экстримом. Говорит: «Зато ты теперь

ни с кем сможешь».

С другой стороны:

— Да неправильный он какой-то!

— А чего неправильный? Высокий, волосы русые!

— А знаешь, какие они прилипучие! Он даже колбасу непра-

вильно режет.

Все о чем-то разговаривали, а Сережа вдруг понял, что много

говорить — не нужно. Женщины все равно ничего не понимают, или видят в словах какой-то подтекст, или всё понимают, но в со-

вершенно обратном смысле.

ДУЭЛЬ ПОД СОЛНЦЕМ

Сережа поднял трубку. Было около одиннадцати.

— Пьешь, наверное? — спросил Семен.

— Я всегда могу остановиться, — гордо ответил Сережа. — И во-

обще, как я могу пить, когда я сплю, а ты меня разбудил?

Тут он случайно подошел к окну и снова увидел Женю, пересекав-

шую двор. Разумеется, это была не она, ее призрак, но он-то видел ее.

Он смотрел на нее из окна, узнал ее блузку, ее вьющиеся волосы, ее походку и фигуру, хотя другая половина его существа говорила:

«Этого не может быть, она же должна быть в Братске, в санатории

«Братское взморье».

— Ты знаешь, — сказал Семен. — Я тебе завидую. Ты умеешь

любить то, что ничего из себя не представляет. А мне вот не инте-

ресны молодые женщины — они пустышки. Только возраст учит

их открывать сначала свое тело, потом — мужское. А у взрослой

женщины есть история, и эта история почти всегда больная.

— Я должен поехать в Братск,— вдруг решительно заявил

Сережа.

— Куда?! Ты же не сумасшедший. Вспомни Слюдянку, Настю.

А то рано или поздно зазвучит та же песня.

Настя. Это был первый и последний случай, когда Сережа не

чувствовал наутро после первого секса тягостного ощущения, что

надо прятаться, объясняться. Негласный договор: мы оба этого хо-

тели, а дальше — нам ничего друг от друга не нужно.

Девочка, похожая на Милу Йовович. Непонятно было, о чем она

думает. Из забавных и милых привычек: таскать всюду свои детские

фотокарточки и к месту и не к месту их показывать.

Спустя год она позвонила. Договорились о встрече. Был дикий

холод. Сережа, вцепившись в ледяной поручень, мотался и му-

чился в трамвае, который, как назло, ехал еле-еле и предсмертно

скрежетал.

Она стояла напротив Шанхайского рынка*, и узнал он ее не

сразу. В каком-то несуразном, куцем пальто и с красным носом

она напоминала уже не Милу Йовович, а скорее, продавщицу

чебуреков.

— Ты почему так одета?

— Вдруг вспомнила про тебя… Сережа, ты… ты не обижайся, я очень есть хочу.

Он притащил ее в «Темп», потом в одну из свободных мастерских

своих приятелей, растирал, кормил, дал выпить, расспрашивал. Она

на всё отвечала «да» и почти сразу уснула. А он долго сидел рядом с

ней, наблюдая за легковерным детским сном взрослой женщины, на

лице которой безмятежная улыбка то и дело сменялась выражением

страха или тревоги.

Потом он задремал сам, а когда проснулся, она уже ушла, а он

не успел сунуть ей в карман свои копейки.

— Нет, — в этот раз твердо сказал Сережа Семену, — Настя —

это Настя, она святая, я еду в Братск.

_________________________

* «Шанхайка» — криминальный вещевой рынок в центре Иркутска.

РАССЛЕДОВАНИЕ ПОД КОНТРОЛЕМ

Зайдя в свой плацкартный вагон, Сережа сразу залез на верхнюю

полку и повернулся лицом к стенке.

Внизу сидели двое: потасканный старик в тельняшке и растяну-

том трико и очень толстый парень женоподобного вида в пижаме, перед которым возвышалась преогромная стопка коробок «Досира-

ка», почти закрывавшая обзор.

«Отлично, — подумал Сережа, — псевдоморяк и андрогин, чудная компания для путешествия».

— Вы не хотите? — участливо спросил андрогин Сережу, ука-

зывая на стопку лапши.

— Человек, может, выпил уже, поэтому и спать хочет, — уточ-

нил человек в тельняшке и вынул «Русский размер», — а вот это

извольте видеть.

Сережа ненадолго задремал (душа по-прежнему разрывала на

части его грудь, так он стремился к Жене), а когда проснулся и от-

вернулся от стенки, за окном стояла тьма, хотя бы и внизу шла своя

увлекательная жизнь.

Мужик в трико нырнул в поток сознания. Андрогин, поддаки-

вая, слушал, периодически повторяя: «Вы понимаете, в чем дело, это бывает».

— Я бывший спортсмен, понял? — горячился в это время

мужик. — Я весь порватый, порваты все мышцы. У меня мениск

с 67-го года. Сейчас детям не могу показать класс. Я знал еще

олимпийских игроков 58-го года. Вот это были игроки, это надо

было видеть... Я потом шел по этому делу. Кирял, понял? Вместе

с Эдуардом Валерьяновичем. А потом сказал: стоп, машина. Мне

торпеду вшивали, понял?. Но я стал тренер, у меня двое — кан-

дидаты в сборную. У меня племянник на тебя похож, понял?

Я порватый.

— Вы понимаете, в чем дело, это бывает.

Под нерезультативный волейбол Сережа вновь мучительно

задремал. А снизу еще долго разносилось — с одной стороны «По-

нял?», с другой «Вы понимаете, в чем дело?..».

У НИХ В РОДУ ЧИСТОПЛОТНОСТЬ

Разбудил его андрогин.

— Вы есть будете? Я «Досирак» вам заварил.

— А что, ночью никого не подселили? — сквозь сон спросил

Сережа.

— Никого. И этот, как его, порватый, в Тайшете вышел. И на

боковушках никого. Вы до Братска? Падунские Пороги?

— Ну да. Откуда знаете?

— Проводница же билеты проверяла. Меня Алеша зовут. Я тоже

там живу.

— Сережа. Я сейчас, мне нужно в партизаны поиграть, — Се-

режа почувствовал то, что с ним всегда происходит утром в поездах

дальнего следования, схватил полотенце и устремился в туалет. Тот, слава богам, был открыт. Поезд трясло со страшной силой. Сережа

на секунду представил, как все пассажиры подпрыгивают на своих

местах и головы их постукивают о третьи полки, как рельсы.

Наконец он добрался до зеркала, посмотрел на себя и подумал:

«Вот почему меня Женя разлюбила. Это надо видеть!».

Затем меня и читателя ожидает идиллическая сцена: Ненашев и

андрогин доедают лапшу, вавилоны пачек которой за ночь чудесным

образом растаяли, приблизительно обнажив контуры стола.

— А вы кто по профессии, если не секрет? — спросил, при-

ветливо улыбаясь, андрогин.

— Филолог. То есть студент-филолог. Заочник. На пятый курс

перешел.

— А я крановщик, представляете? Никто не верит. Я даже игру

придумал: угадайте, кто я по профессии, все говорят: повар или

цветы разводите. Смешно, да? — Алеша искренне залился смехом.

Этот искренний смех и разбудил в Сереже исповедальность —

перед его лицом так и стояло лицо Жени. И он открылся крановщику

во всем: как его мучает любовь, как часто предают друзья, почему

он едет в Братск, даже не зная, можно ли пробраться в санаторий

«Братское взморье», ибо это закрытая зона, а новый парень Жени —

местный авторитет.

Андрогин надолго задумался.

ЭВОЭ

Андрогин надолго задумался.

— Ясно, — сказал, наконец, он, — мы проникнем туда и сделаем

все по классу премиум. Мне поможет свояк, он будет ждать нас на

«Жигулях» на лесной дороге. А в Братске все — авторитеты, так

что его не бойся. Если что, свояк подстрахует.

— На «Жигулях»?

— Без «Жигулей». Даст ему в глаз и всё тут. Крановщики долго

не разговаривают, это люди действия. Теперь держись за меня. Мы

ее вернем.

Заговорщики стали обсуждать план, как тайно проникнуть на

территорию «Братского взморья».

Чтобы не отвлекать внимание читателя на очень теплый при-

ем Сережи в «Падуне» многочисленными родственниками Алеши, среди которых находился и его свояк, уже замешанный в заговоре, перенесемся сразу к месту событий.

Свояк лихачил на «Жигулях» по ночной дороге и не умолкал

ни на минуту:

— Меня спрашивают: «А кто это приехал?» Я говорю: «Сергей

Сергеевич из Иркутска». А они: «Да знаем мы его. Можно подумать, мы тут в Братске никого не знаем».

— Я тут книжку в библиотеке взял. Начитался до невозможности.

Эдуард Асадов. Мощный поэт. Просто у нас один чувак поставил

себе задачу: скупить все поэтические книги мира. И скупил. А мне

жена посоветовала: «Асадова возьми, может, ума прибавится».

— Еще я вот чего подумал: зачем бабы в самогон димедрол до-

бавляют? Кручу руль, а руки трясутся. Хорошо — дорога тут кривая.

Наконец они достигли условного места.

Сережа бежал по территории санатория; впереди за раз-

нообразными кустами в лучах мечтательной луны мелькала

широкая спина андрогина. Охранник сидел в беседке с охот-

ничьим ружьем. Андрогин уверенно подошел к нему. Сережа

спрятался за деревом.

— Есть закурить? — буднично спросил андрогин у охранника.

— Да, наше вам, прости Господи.

Они молча курили минуту, Сереже показалось, что час.

— А что, давно заселились? — подозрительно спросил охранник.

— Да только что. Я помощник Евгении Моисёнок. Тут по биз-

несу труба у нас, вы понимаете, в чем дело? И вообще ее заказали.

Местные.

— Опа! А мужик ее только что в супермаркет уехал. За пивом.

Еще спросил меня: «Где тут у вас ближайший супермаркет?».

— Пока это ничего, — гнул свою линию андрогин, делая услов-

ный жест Сереже, — нас же двое здесь, будем посмотреть, а утром

я ее увезу. Номер у нее какой? В мобиле неохота рыться.

— 211.

Сережа рванул к санаторию, вокруг которого собралось невидан-

ное количество четырехколесных консервных банок (так он называл

автотранспорт), и стал выяснять у сонной санаторной девушки на

приеме, где тут какой номер.

Она подробно все объяснила, и только окончательно проснув-

шись, добавила:

— Почему вы интересуетесь? Всё равно без пропуска не пущу.

Идите, подышите свежим воздухом. У нас закрытый санаторий.

«Шоколадка! Вот чего мы не предусмотрели», — подумал Се-

режа. Но ничто не могло поколебать его решимости проникнуть в

комнату Жени.

НЕ ОДЕВАЯСЬ

Чудеса акробатики недоступны литературным описаниям, тем

не менее, именно благодаря им Сережа взобрался на второй этаж.

Женя вышла из душа, окрученная всевозможными полотенцами, как в плохом кино. Увидев Сережу, она нисколько не удивилась, присела в кресло и буднично закурила «More».

— А здесь не продают другие, — зачем-то сказала она.

«Почему у женщин всегда такие длинные сигареты? — непро-

извольно подумал Сережа. –— Или они никуда не торопятся? Убьют

ее, меня, обоих? Свояк не подмога».

Ненашев встал на колени и решил начать с Каролины

Павловой:

Везде влачил я, чужд забавам,

Как цепь свою мечту:

И в Альбионе величавом,

И в диком Тимбукту,

В Москве, при колокольном звоне

Отчизну вновь узрев,

В иноплеменном Лиссабоне,

Средь португальских дев…

— А что же ты не средь португальских дев, вали к ним! Или

ты хочешь, чтобы я тебе всё сказала? Всё, что я о тебе думаю? —

равнодушие Жени Моисёнок оказалось показным. Она, как в клетке, заметалась по комнате.

— Да я знаю, чего тебе надо, ты, псих! Тебе мамочка нужна, чтобы сопли вытирать. А я хочу мужика, сильное плечо. Пускай он

будет урод, придурок, сволочь вообще! Но чтобы я была за ним, как

за каменной стеной. А ты что умеешь? Ты даже носки свои пости-

рать не можешь. Да, мне нравится, что ты меня любишь, а то, что я

тебя не люблю и вообще терпеть никогда не могла, тебя не волнует, что ли?.. Да мне вообще по барабану, любят меня или нет, мне надо, чтобы меня содержали, и вся херня!.. Вы все такие… Поматросил и за

борт. Нет уж, помолчи. Сказочек твоих мне не надо. Я не собираюсь

выбирать, кто лучше разговаривает, а кто лучше молчит. Меня не

выбирают. Посмеялись, понудили, ты что-то себе доказал — герой

какой оказался! А я-то на похороны бы и сходила. Грустно всё равно.

Мы, девушки, сентиментальные очень, знаешь об этом?

Она нервически взглянула на часы – что-то дорогое, искрящееся

сквозь туман ненашевских слёз.

— А щас катись уже отсюда, щас жирный вернется!

— Я вообще вас, мужиков, ненавижу, — захлопнув дверь на

балкон, через которую пробрался Сережа, продолжала Моисёнок, —

всех. Потому что вы козлы. Вы, как пятьдесят копеек с дыркой для

шнурка. Вам бы только трахаться! А хочешь трахаться — плати!

Думаешь, мне нравится этот мудак? Зато он платит столько, сколько

я стою, и не учит меня жизни! А тебя я терпеть не могу, потому что

у тебя, о чем не спросишь, на все готов ответ. А на хрена мне твои

ответы, если я к тебе вопросов не имею. Потусовались, до свиданья.

Свидание на балконе! Кто тут пошляк? Шекспир? А вот и нет —

Сережа Ненашев у нас пошляк. И трус, — крикнула она вдогонку.

Может, чтобы добить.

(Сережа вспомнил разговор при знакомстве с Семеном, и даже

зная, что ложь это, неправда, он чувствовал себя трусом, потому что

проиграл, а проиграл, потому что победа была чем-то из пластилина, мечт и восторгов. Он не боялся ничего физически, он боялся быть

трусом в том, что никогда ничего не противопоставит такого рода

монологам. Сдастся и уйдет.) Он обернулся.

— А как же любовь? Мы ведь любили друг друга. В кино хо-

дили, на Кустурицу.

— Вся твоя любовь — как до койки меня побыстрее дотащить.

А я хочу хорошо выглядеть, нормально одеваться. Жить в таком

месте, где не надо очередь в душ занимать с шести утра! И ходить

в ночные клубы, в «Экзосферу», а не на Кустурицу. И там самой

выбирать себе, с кем спать.

Униженный Сережа закричал странным, каким-то не своим

голосом:

— Да ты проститутка!

— Я не проститутка. Я хочу по-человечески жить, а не таскать

на себе взрослого ребенка!

— Ты стерва, Женя!

— А ты зануда! Убила бы! — Моисёнок готова была скинуть

его с крыши.

— Быдло!

— А ты нищий! Ты никто и нигде!

Сереже еще ни разу не было так плохо. Всё пропало. Вся

страсть его была химерой, он создал женщину своей мечты, но, оказывается, ставил эксперимент на самом себе. Кроме того, Сережа

понял: нельзя обожествлять любое существо, которое родилось

тем же способом, что и он сам.

— Катись, я говорю! — закричала Женя, — я твою морду видеть

не могу. Что ты ко мне привязался? Медом намазано? Здесь? Где?

Или никто больше не дает?

Сережа встал, в нем взыграла смесь глупости и благородства, а это одно и то же:

— Я уйду, но знай, что я всегда буду любить тебя, — сказал он.

— Да хоть до пенсии люби, улюбись, главное, чтобы я тебя не

видела больше! Никогда не видела. Так часто бывает. Люди встре-

чаются, а потом никогда не встречаются. И оба счастливы. И ура.

И все. Куда ты прешься, грязный, по ковру?

С этим, раздавленный, уничтоженный, разбитый, но живой, Се-

режа вышел за дверь, как выходят в окно или с Иркутского моста…

Спускаясь по лестнице, он услышал приближающееся снизу

мерное позвякиванье. Мимо него, отдуваясь, тяжело дыша, просле-

довал неимоверно пузатый мужик в футболке с надписью «Чикаго

булз» и двумя прозрачными пакетами, где перекатывались бутылки

пива. Новый Женин бойфренд. Сережа специально остановился и

поглядел ему вслед.

— Куда же вы спустились с этих горних пастбищ! — мысленно

процитировал он слова Гамлета.

На улице его преданно ждал андрогин.

— Нету выпить? — спросил Сережа.

— Нет. Тут мертвая зона. Нужен сталкер.

— Пойдём на свет «Жигулей».

САМАЯ ДЛИННАЯ ГЛАВА

Это действительно самая длинная глава, поэтому автор пред-

усмотрительно разбил ее на отрезки, равные семи количеству дней, если отсчитывать их по иркутскому времени, начиная с двенадцати

часов ночи.

Сережа кое-как вылез из вагона, осоловело огляделся по сто-

ронам. Он даже не удивился, что его встречал Костя. «Может быть, 86

я ему звонил. Да нет, он не оставлял ни телефона, ни визитной

карточки. Или я запомнил его номер наизусть?».

— Ну и память у вас, Сергей Сергеевич, — Костя подхватил его

под руку, — вызвонили меня среди ночи: «Костя, встречай, ничего

не вышло», и эти жуткие подробности… Вы сразу домой?

— Да. А кот, то есть тетя нашлась?

— Не нашлась, но ее видели. Якобы она кормила в Солнечном

котов, а потом там же играла им на рояле. Что за ребячество! Да-

вайте рванем в «Рюмочную» на Преображенской в вашем любимом

красном трамвае.

Они сунулись в «Рюмочную», но там стояли такие гвалт и

перегар, что их как будто отбросило назад — прямо на директоршу

местного издательства, бывшую уборщицу, дослужившуюся до

высоких, потому скользких постов. Месяц с небольшим Сережа

подрабатывал в ее издательстве курьером.

— Ненашев, это вы? Вас сегодня трудно узнать. Опять взялись

за старое?

— Я за старое не брался, — честно ответил Сережа, — и за

новое не брался, я в Братске был.

— Все вы так говорите.

— Не обращайте внимания, — твердил свое Костя, пока они

проходили с Ненашевым мимо «Шанхайки»*, — вы приляжете, за-

будете мелочи, которые вас беспокоят, это скоро, только на Волжской

свернем в магазин. Вдруг тетя вернется, а поесть в доме нечего.

— А кот?

— Кот почил. Он умер, как Сократ, – грустно ответил Костя, —

потребовал яду, но просил вспоминать о себе.

— Отравился?

— Можно обрисовать эту историю и так. Просроченные про-

дукты. Но ваш кот смело заглянул в глаза смерти, встал выше нее.

Они вошли в тетину квартиру.

— Вот здесь я живу духовной жизнью, — сказал Сережа, ука-

зывая на диван, упал на него и мгновенно заснул.

_________________________

* «Шанхайка» — криминальный вещевой рынок в центре Иркутска.

Утром Сережу ослепил яркий свет из окна.

— Извините, друг мой, это я открыл шторы и распахнул окна.

Вид-то какой у вас с утра на Ангару! — воскликнул Костя. — Поза-

втракаем? — Он уже накрыл стол, тут были и икра трески, и черный

хлеб, и три бутылки водки, и подгоревший омлет. Но главное — то-

матный сок, только что из холодильника.

Сережа бодро вскочил, успев заметить, что Костя еще и умело

прибрался в квартире.

На нем был халат с искрой, странные панталоны. Он отодвинул

в сторону лежавшие рядом газеты.

— Что нового произошло? — спросил Ненашев.

— Где-то кровь, кинопремьеры, принцесса скончалась. Где-то

дождь, слякоть, но не у нас. Диссиденты бунтуют.

— Я диссидентов терпеть не могу, — уже через час, когда была

распита первая, убежденно изъяснялся Сережа. — Слишком удобная

позиция: я всегда против. Чуваку говоришь: а если вот так? А он: «Нет, против, подвергаю тебя остракизму». А если так? «Тоже против, отри-

цаю, порицаю». Диссидентство — род мании величия. Наверняка, как

разойдутся по домам после митингов, жен поколачивают. «Я против этой

прически, я против этих духов и этого гарнира. Подай другой, лярва ты

этакая!». И вот в этот момент они как раз чувствуют себя героями. Как нам

всем нравится ненавидеть, какими сильными мы тогда себя чувствуем!

— Да, это верно, — согласился Костя, — свою жизненную по-

зицию мы строим на отрицании. Но где же выход?

— Во всеобщей любви.

— И что, вы всех любите?

Да! — вдруг с отчаянием воскликнул Сережа. — Люблю, и ни-

чего не могу с этим поделать. Другое дело, что меня самого любить

не за что. Мой враг во мне, и этого врага не победить. А вот ты в

каждом видишь врага.

Костя принес из кухни банку с каким-то салатом и стал рас-

кладывать его по тарелкам.

— Этот тетя Тома. Благодарная женщина, а я не могу отказать.

Обида может быть. Если ей надо, я готов.

— Три года назад хоронили.

Сережа посмотрел на люстру и увидел, что в ней перегорело

несколько лампочек. — Костя, вкрути, пожалуйста, лампочки, они

в комоде, — попросил он, заваливаясь на спину.

— А самому слабо?

— Нет. Обыкновенная просьба. Не выношу, когда меня берут

на слабо.

— Вот именно. Не выносите. Простите за откровенность: вы ничем не лучше и не хуже других, Сергей Сергеевич, когда

начинаете отдавать распоряжения. А вся эта болтовня про лю-

бовь — сотрясение воздуха. Кому вы принесли добро, покажите

мне. Вам хоть раз сказали «спасибо»? Я говорю не в житейском

плане. Наелись? Не мне вас пестовать. Вы повисли в своем мире

разученных красивых слов, как кукла на трапеции, и качаетесь из

стороны в сторону.

— А ты нет?

Оба были уже достаточно разгорячены алкоголем.

Костя в глазах Сережи как-то резко переменился. Его отутюжен-

ные волосы отовсюду пахли парикмахерской, и стрелки на штанах

были безупречны. Сереже стало не по себе.

— Я — нет, — отвечал Костя, — и вот почему. Я знаю, чего

я хочу. Посмотрите на себя, Сергей Сергеевич! Ну кто вы такой?

Вечный пацан, что-то обещающий миру, сомнительный тип с запа-

хом дешевого одеколона. Все ваши порывы бесплодны, вам никогда

не дознаться своего дурацкого смысла жизни, которого, доложу я

вам, и нету. В придачу вам изменяют женщины — что может быть

ниже этого?

— Хотите быть банальным, — продолжал он, — будьте, хотите быть несчастным — пожалуйста, хотите быть глупым, бездарным — заходите, открыто. А вот что-то из себя представ-

лять — увольте, это не к нам. Бейтесь головой о чугунную дверь, бейтесь. Но на просветление не рассчитывайте. Да, вы хороший

человек, Сергей Сергеевич, а толку? Вы никогда не станете глав-

ным героем романа, например. Что в вас интересного?

Сережа был в замешательстве — это был момент, когда чужого

человека понимаешь лучше самого себя.

Ненашев проснулся рано. Настенные часы показывали семь.

Он в трусах проследовал в свою бывшую комнату, где сейчас спал

Костя, и стал его расталкивать:

— Сейчас что, семь?

— Ноль-семь вчера брали.

— Вчера. У нас осталось?

— Нет, конечно.

— Значит, мне срочно надо в «Дружбу». Они ровно в семь от-

крываются. Или не ходить?

— Нет, сходите, — ответил Костя, — для продавщиц это хоро-

шая примета — если первый покупатель — мужчина. А если у него

красный кошелек, значит, в нем есть деньги.

Через час, поднявшись, Костя застал Сережу в зале за энергич-

ным передвижением мебели.

Ты не встречен братьей шумной,

Буйных оргий властелин.

Сластолюбец вольнодумный,

Я сегодня пью один, —

объявил Ненашев, уже посетивший ближайший ларек, и продол-

жал таскать мебель, пытаясь расставить ее по системе «фэн-шуй».

— С одной стороны, физические упражнения полезны, — сказал

Костя, — но умоляю вас, Сергей Сергеевич, ослабьте бурю и натиск, шум и ярость! Сейчас соседи придут, потом милицию вызовут, а вы

в состоянии алкогольного опьянения.

Сережа немедленно высунулся из-за шкафа:

— А я не потому таскаю мебель, что мне так хочется. Я таскаю ее

потому, что мне не дает жить память о тете. Говоря проще, если ты ее

не любил, то и не вмешивайся. Я вообще не знаю, откуда ты взялся.

— А откуда ты сам взялся? — Костя закинул ногу на ногу, присев

на передвинутый в угол стул («на ты» он обратился впервые и, скорее

всего, случайно), — может быть, вы порождение чьего-то ума? Каждый

думает о тебе по-своему. И для них вы реальность, а на самом деле —

только проекция. Вот был у меня друг — покойный Аполлон Саратов.

— Ага, — утомленный Сережа упал на диван, пододвинув его

под себя. — Вот вам и фэн-шуй, снова утро мемуаров и воспита-

тельные меры. А ничего, что я взрослый человек?

— Один мальчик сел на велосипед и решил меня обогнать. По-

шел наперерез и упал в лужу.

— Очень увлекательно!

— Умом я понимал, что он полное ничтожество, но чувства не

позволяли мне признать это. Так вот, он как-то спрашивал меня:

«Что мешает человеку быть свободным и счастливым?». «Не-

терпение!» — ответил я. Вам хочется, Сергей Сергеевич, чтобы

сбывалось, а оно не сбывается. Поэтому выбросьте всё это из

головы — грезить о Жене. Вы же из-за нее эту мебель туда-сюда

таскаете. И наши бесконечные разговоры тоже для того, чтобы

заткнуть дыру в пространстве, которую вы принимаете за любовь.

Скажите себе: «Нет никакой Жени». И как она вас воспринимает —

вам безразлично.

— Нет уж. Я могу смириться с тем, что нет кота, тем более что

он был изрядной сволочью.

— А Женя, что — идол души? — Костя со своим стулом как

будто становился все ближе к Ненашеву.

— Допустим, она от кота недалеко ушла. Ну а как же тетя?

Костя промолчал, осматривая картину разрушений и бедствий.

— Можно, я всё поставлю на место? А вы как следует опохме-

литесь, Сергей Сергеевич. Коллекцию марок пересмотрите. Люди, имеющие хобби, не зря живут, потому что не могут объяснить, для

чего им это хобби понадобилось.

Сережа нервно ворочался на диване. Костя же спокойно пил

кофе за столом и внимательно смотрел на него.

— Такую жизнь можно только влачить. Вы настоящий русский

пьяница, Сергей Сергеевич. Вы пьяница стихийный. А пьянство

должно быть праздником. Вот я вчера пил? — не пил.

— Это потому, что я беззащитнее всех вас, однородной массы

жлобов, — возразил Сережа.

— Это потому что нельзя пить, не имея идеи.

— Какой еще идеи?

— Сперва у вас, Сергей Сергеевич, была идея: меня бросила

девушка, и мне нужно ее забыть. А что вчера? К примеру, вы устроили

ритуальное сожжение книг постструктуралистов, аутодафе в своем

роде! Хватит сопротивляться одиночеству, создавать себе богинь, сражаться с богами. Смиритесь и возрадуйтесь.

— Какая проповедь! Хорошенькое одиночество, когда ты каждый

день передо мной торчишь. Принеси мне чай «Принцесса Канди».

Пить хочется.

— А саму принцессу вам не принести? Кстати, кого вы предпо-

читаете: Трилле или Твигги? Джоан Кроуфорд или Лорин Бэккол?

Сережа от возмущения вскочил с дивана.

— Я всё понял. Ты надо мной издеваешься. И всегда издевался.

Это был стеб. Стеб ради стеба — наглый и необъяснимый! За что?

У тебя есть возможность любоваться видами Ангары, вызывать про-

ституток, читать книжки, варить кашу, играть на рояле — почему

ты отыгрываешься на мне? Заметь, я в любой момент могу тебя

выгнать и не выгоняю.

— Проститутки однообразны, так что лучше я сыграю на рояле, —

Костя сел за инструмент. — Звучит легкая музыка. Вам «Странники

в ночи» или «Мой путь»?

— Нет, это невыносимо, — Сережа голый в одеяле стал расха-

живать по квартире. — Откуда ты это можешь знать? — причитал

он. — Я именно их и не выношу! Так правильно и плоско. Плоские

люди! — вот кто может любить такое.

Костя уже прошелся шелестом по клавишам:

— Простите, не знал. Простое совпадение. Ненавидим и любим

за то, что ненавидим. А что тогда сыграть-то?

Сережа зарылся в одеяло и запел:

А соколов этих люди все узнали:

Один сокол — Ленин, другой сокол — Сталин.

— Я тоже это люблю.

— Что?

— Искусство. Вы знаете, — сказал Костя, — а ведь я в юности

снял художественный кинофильм. Не хоум-видео какое-нибудь, а

настоящее кино на кинопленку с профессиональным оператором.

— Врешь ты всё. Никакого кина ты не снимал.

— Как это не снимал! Просто у нас было мало пленки, и мы

решили снимать без монтажа, одним планом, всё продумали до

мелочей. В общем, фильм был коротким. А сейчас он утерян.

— Ладно, и кто там у тебя играл? Наши из театралки, что ли?

— А никто не играл!

— То есть как?

— Ну, слушайте. Начинается всё с размытого плана дохлой лисы

на траве. Потом камера поднимается вверх, налаживается фокус, и

мы видим зеленые деревья, ветки, которые раскачивает ветер. Летний

вечер. Между деревьев горящие фонари. Затем камера опускается и

движется по асфальту, на котором тени — причудливые узоры от этих

ветвей. Камера как будто любуется ими. Потом среди этих узоров по-

является тень человека, который идет по асфальтовой дорожке, что-то

поднимая над головой. Камера безмонтажно проходит как бы сквозь

него, и мы видим ту же тень, но уже повернутую обратно (фонарь — ты

замечал, что тень при переходе через фонарь меняет направление?).

И финал: камера отрывается от тени, поднимается, чтобы показать

человека, но его нет. Абсолютно пустая улица. Конец фильма.

— Ну вот, а ты говоришь: никто не играл, — сказал Сережа, —

тень же кто-то должен был играть.

— Никто не играл, – отрезал Костя. — И в кусты не прыгал.

— Значит, и фильма не было!

— А фильм был. Вот скажите за себя, Сергей Сергеевич, вы

были?

— Ты опять про свои проекции? Я и сейчас есть.

— Где?

— В собственной квартире.

— А вы уверены, что это квартира, что она ваша? А может, вы на

той пустынной улице, где только деревья и тени от них на асфальте.

И теплый вечерний ветер. Ни машин, ни прохожих. Ни-ко-го! Во-

обще! И не было никогда, и не появится.

Сережа, по-прежнему лежа на диване, рассматривал узор на ков-

ре. И узор этот казался ему жутким, прежде всего из-за абсолютной

симметричности. Закорючки по краям напоминали то ли волны, то

ли согнувшихся людей, движущихся шеренгой на казнь. Из центра

ковра разверзалась чудовищная пасть людоеда.

Шкаф позади заскрипел и распахнулся, обнажив свои внутрен-

ности: сиротливо свисавшие платья тети, старую швейную машинку, вешалки, которые качались и перестукивались между собою.

Возле шкафа стоял Костя, с которым Сережа давно не разгова-

ривал. Костя, как циник-хирург, засунул руку в самое чрево шкафа и

принялся вынимать бутылки, заброшенные туда Сережей в минуты

тяжелого безразличия.

— Так, посмотрим, — Костя сортировал пустую тару. — Ну

что же, друзья, мы видим смешение жанров! Портвейн, вермут, джин-тоник, даже боюсь произнести это слово: пиво. Напрасно и

вредно, Сергей Сергеевич!

— Между прочим, к вашему сведенью, очаковский джин-тоник

и братский вермут составляют между собой неповторимый букет!..

Костя подошел к Сереже с полным до краев стаканом водки.

— Пейте, чтобы продлить уходящие часы жизни.

— Нет, это исключено! Я не могу. Я в эмпиреях и прочее, оставь

меня в покое.

— А ты что себе думал: запой — легкая загородная прогулка?

Это ежедневный изнурительный труд! Но, как утверждала старуха

Изергиль: «В жизни всегда есть место подвигу». А то и вещи начнут

с тобой разговаривать.

— И пускай. Я хочу знать, что они обо мне думают.

Но Костя был непреклонен:

— Ты дождешься, что я тебя скручу и буду в рот силой заливать.

Сережа взял стакан и тут же понял, что выпить не сможет.

Несмотря на всё желание и острую необходимость. На эту се-

кунду вся жизнь его, все думы и прожекты, озорное детство и

пламенное юношество, всё прочитанное: Яков Княжнин, Коль-

ридж, Лев Толстой (вспомнился даже сын Толстого, который

попал под трамвай) — всё скрестилось в этом стакане, сиявшем

своими гранями, как восточная диковина, но не было ничего на

свете отвратительнее его. Искры обжигали, и будущее их светом

было озарено каким-то особенно зловещим образом.

Сережа с третьего раза поднес к глазам часы, перед этим зачем-

то приложив их ко лбу.

Уже два.

— Зачем, для чего это всё? — забормотал Сережа.

Костя, как всегда развалясь в кресле, пил пиво и смотрел теле-

визор:

— Вы что там, бредите-с?

— Я спрашиваю, зачем пить? Мы же, играй гармонь любимая, интеллектуалы, мы должны тянуть нацию за собой. А ведь ты был

прав. Я уже это понял. Мы не можем пить просто так, нам нужно

под это обязательно какую-то базу подвести.

— А вот вам и база! Будут спрашивать, Сергей Сергеевич (а ведь

будут, будут!), говорите, что человек, имеющий совесть, финансы

и богатый внутренний мир, не может не пить, тем более в России.

— При чем здесь Россия? Пьют и в других странах.

— А не задумывались ли вы, что это мы в некотором роде при-

кованы к России, а все, кто мыслит, не так и пьет, не столько, как

вы, читает Набокова, например, — как раз и прав?

— Сам читай своего Набокова, — Сережа отвернулся к стенке

и уткнулся в нее носом. Сережа думал: «Надо же, не пьянеет, а пьет

на равных. Набокова любит. Хорошо еще, что не Булгакова».

— Зря задаетесь, Сергей Сергеевич… Вот все говорят: золотой

век русской поэзии! А что там, если приглядеться? Кунсткамера!

Батюшков сошел с ума, Козлов был слепой, у Гнедича — один

глаз, Языков — тупой славянофил, Баратынский твой, сластолюбец

вольнодумный – алкаш.

— А Пушкин?

— Ну а что Пушкин? — не растерялся Костя. — Нацмен!

— А твой Набоков, твой Набоков… — задебоширил вдруг

Сережа, — ненавидел людей, потому что их сложнее перечислять, чем предметы. Никакой он не аристократ, а хуже моего соседа

Модеста, который, лежа под забором в умате, увидит тебя и

найдет в себе силы — поднимется, да, поднимется и поцелует

взасос, потому что он любит весь мир, а не гримасничает, как

эстет, который поцелуй Модеста, может быть, и примет, да потом, 95

отойдя, отплевываться станет, как от грязного русского, да еще

подбежит и пнет его. И всего с ног до пальца на ноге в тетрадочке

опишет. А скорее всего и не Модеста, а забор он опишет, под кото-

рым Модест валяется.

Зазвонил телефон. Это был Семен.

— Что делаешь? — спросил он Сережу.

— Мечтаю о стране чудес.

— В два часа дня?!

— А что! Самое удобное время. Сиеста. Ты не злись, что я про-

пал, приходи, послушаем записи Аллы Пугачевой.

Семен положил трубку.

— Почему он не хочет разговаривать? — удивился Сережа.

— Вот и разбирайтесь: был звонок или его не было, — ответил

Костя. — Я, например, никакого звонка не слышал.

Сережа сел, обернутый в какое-то странное новое одеяло с

розочками, которое видел впервые.

— Понимаю, к чему ты клонишь, — сказал он. — Договорились, меня нет. Но тогда выходит, и тебя нет? И терпеть тебя я не могу за

то, что у тебя на всё готов ответ, с которым у меня не хватает сил

спорить, каким бы бредовым он ни был.

— Ну, об этом не мне судить, — ответил Костя, — я не навя-

зываюсь и не настаиваю на своем существовании. А ваша, Сергей

Сергеевич, железобетонная уверенность в своем наличии! — уж

простите, меня смешит. Наивно, горячо, по-детски. А ведь вы, в

сущности, неглупый человек, интересный собеседник.

— Как же можно беседовать с тем, кого нет?

— А так-с. Хочется иногда поговорить с хорошим человеком.

Хорошие люди перевелись, а тем множество. Представьте, мы сидим

сейчас. И о нас, допустим, напишут такое: «Сидели, пили кофе гляссе».

В то время как мы, напротив, пили грузинскую чачу. Но кому поверят?

Нам с нашей чачей, которую в Иркутске и взять-то негде, или будущим

свидетельствам? Конечно, им! Следовательно, что правда: истина или

воображение? Воображение, потому что его опровергнуть нельзя.

Вот что вы как профессиональный филолог думаете о монометрии?

— О чем? — не понял Сережа. — Я ничего о ней не думаю.

Что это такое?

Костя задорно хлопнул себя рукой по коленке.

— Ага! Значит, ее нет. А она — по вашей логике! — должна быть!

Так с чего ж вы взяли, что вы-то есть? Что я есть? Эта квартира, эти

пустые бутылки, нестиранные шторы? Депрессия, запой, тоска по

тупой и злой бабе. С другой стороны, это ничего не изменит. Есть

пустая улица, и всё. Как в моем фильме.

Сереже казалось, что всё это, весь разговор, происходит ис-

ключительно у него в голове. С другой стороны, ему вдруг стало

очевидно, что Костя во всём прав, и он говорит ему то, до чего

Сережа обязан был дойти сам, своим умом.

Он тут же встал и оглянулся — Кости нигде не было.

— Есть пустая улица, — повторял Сережа, пройдя в ванную ком-

нату и механистически бреясь бритвой «Харьков». Глядя в зеркало, которое сегодня не стало его баловать. — Меня не столько волнует, есть ли жизнь или нет. Меня волнует, есть ли я. Это больной вопрос.

Но если меня нет, значит, и смерти нет, а это хорошая новость.

Он подставил голову под кран с холодной водой и вошел в

комнату. Костя сидел на прежнем месте.

«Теперь я понимаю разницу между сном и галлюцинацией», —

подумал Сережа.

Костя даже с какой-то жалостью посмотрел на него.

— Кто это вас облил? Хорошо. Оставим наше возможное су-

ществование в покое. Я понял, в чем разница между нами. Вы все

время смотрите в будущее, — сказал Костя, — а я в прошлое. Знаете, почему? Прошлое есть, а будущего еще нет. Есть только варианты.

И они от нас не зависят. Как и то место, где будет стоять точка.

Окончательная точка.

— Но ведь и прошлое можно вообразить.

— Можно, но это дается гораздо труднее.

7. (САМАЯ ДЛИННАЯ ЧАСТЬ САМОЙ ДЛИННОЙ ГЛАВЫ) Та же декорация. Утро. Костя расхаживает по квартире и скло-

няет совсем ослабевшего Сережу к разговору.

— Вот вы сейчас один на один с бездной, так? И эта бездна вас

жрет. Вы — ее единственное пропитание, без вас она сдохнет, сожмется

и исчезнет. А знаете, почему? Потому что вы сами ее придумали, за-

хотели, чтобы вас съели. А меня вы придумали — потому, что страшно

умирать в одиночестве. Я вам подыгрывал, талантливо, между про-

чим… А? Не слышу долгого и продолжительного плескания рук…

— Я вообще в интересной ситуации, — говорил Костя. — Вам

одному решать: есть я или нет, или, допустим, меня с Марса прислали, где яблони цветут. А мне быть приятно. Меня всё устраивает. Даже вы, хотя я вас презираю. Вам дано право быть, а вы пользуетесь им как

бездарность. Я вам скажу, пустой вы неудачник. Что самое главное?

Прожить жизнь талантливо! Но вам это не дано. Мне дано, но я — не

вы, и даже если мне предложат вами стать, я откажусь. Шкура не под-

ходит. Даже если я игра вашего расшатанного воображения, я в тысячу

раз умнее вас. Я ищу в жизни не смысл, а пользу, мгновенную выгоду.

Всё это время вы были выгодны мне, потому что я жил на ваши деньги и

имитировал собственное существование, я был выгоден вам, потому что

вы не могли обойтись без собеседника. Кто недоволен? Все довольны!

Костя сел в кресло и открыл учебник физики за пятый класс под

редакцией Пёрышкина. Спустя некоторое время он снова заговорил:

— Представляете, оказывается, у мироздания есть такой закон…

— Мироздание меня не интересует, — перевернулся на диване

Сережа. — Ты мне сейчас что-то говорил?

Костя артистично нахлобучил учебник себе на голову и стал

похож на скворечник.

— Ай-я-яй! Какой вы нервный, Сергей Сергеевич. Бросьте. Или

вы хотите мне возразить?

Сережа сел, налил и выпил, его передернуло. Спустя секунду, он темно и подозрительно оглядел Костю:

— А ты-то кто в ихней иерархии?

— То есть?

— Ну, у чертей этих-то…

— Каких еще чертей? О, Заратустра!

— Вот я и хочу знать… А что я хочу знать? Ты сводишь

разговор к Зердесту Спитаме, зороастризму… Почему? Ага, ты

специально петляешь, путаешь следы. Но я… А что я?

Сережа крепко задумался, голова перевесила, и он бухнулся на пол.

— Прилягте, юноша бледный.

— И прилягу! — Сережа попытался покорить диван. — Но

никогда не кощунствуй, это единственная моя просьба. Вторая: не кичись. Не забывай, что трагедия родилась из духа музыки, а не наоборот.

На диване он то спал, то бормотал. Причем бормотал по-

старославянски, филологическое настоящее, смешанное с хорошо

усвоенной теорией старика Фрейда, давало о себе знать.

— Егда же подпъяхутся, начняхуть роптати на князя, глаголюще: зло есть нашим головам.

А после зима, хотя до этого действие происходило летом, Дом

литераторов на Почтамтской, подвальный этаж. Немощные старики, занявшие все места в зале, полушепотом переговариваются между

собою, все, как один, уродливы и безумны. Невозможно предста-

вить, что это недавние молодые люди, мечтавшие покорить весь

мир, овладеть всеми женщинами и перевернуть беллетристику.

Сережа видит свободное кресло возле стенки и пробирается туда, ловя на себе ненавидящие взгляды. «Они уже ненавидят меня. За

что? Что я им сделал? А, может быть, если я сделаю им что-нибудь, они начнут меня уважать?»

Потом до него дошло: «Всё элементарно, как Ватсон. Я слиш-

ком молод, они хотят поменяться со мной телами. Любопытный

замысел. Правда, для меня это так же невозможно! Хотя… Иметь

пятикомнатную квартиру в Иркутске да дачу на Байкале …»

Сережа нашел единственное свободное место и притиснулся

к стеночке. За кафедру вышел Семен. Почему он здесь? Половину

речи Семена Сережа проспал. Но когда проснулся, зычность в Се-

мене уже взяла свое.

— Да, знаю, что есть в зале люди, которым нутряная правда

не по нутру. Конечно, они тщательно задрапированы, трогательно

прижимаются к стенке, с их лица никогда не сходит умиление! Од-

ного не знают они: что из-под маски тоже растут уши. Но речь не

об этом, — приуспокоился оратор, — речь — от слова река, и течь

она должна плавно, подводя к главному.

— А фамилии-то у них какие! Не зря Бог фамилии раздает! Вот

пример: Ненашев. Что это значит? Что не наш это человек. Не наш!

Тупиковая ветка развития, зачем живет, и сам не знает, никому не спо-

собен счастье принести… Облако — в штанах или без штанов — оно

всё одно облако, товарищи! (смех в зале). Это основная мысль моего

выступления. Куда Русь дальше пойдёт с такими бесхребетниками? Ясно

куда: покатится она, краля наша хлебосольная, в зияющую пропасть.

А что там, в пропасти? Булыжники и чахлая растительность. Какой же

выход, вы спросите? Отвечу. Нужно искоренить подобных Ненашевых

к чертовой матери! Каленым железом мы должны выжигать их. А то

они и нас за собой потянут, размягчат нашу волю, жен во полон возьмут.

Тут Сережа не сдержался и вскочил:

— Да как вы смеете, вы, литературное ничтожество, пузырь

надменный?! Я старый диссидент! За мной следили жучки! Они

были повсюду! Интересно, кто вы вообще такой?

— Вот она — гордая песня протеста, — Семен был саркасти-

чески спокоен, а насмешка в его устах убийственна. — Но что-то

не хочется подпевать этой песне. Пускай ей подпевают другие —

враги нашей державы, втоптанной в грязь. А что касается меня, то я официально заявляю: у всех диссидентов — на жопе клеймо!

Включая женщин и их детей! И сейчас мы в этом убедимся. Что же

вы не скинете ваши портки, наймит?

— Вперед, жидомасоны! Как ваша фамилия, Кацнельсон? —

резко выкрикивал Сережа.

Семен нащупал графин и забулькал. И уже грохнув им по три-

буне, нанес последний разящий удар:

— Я всю жизнь буду с гордостью носить свою фамилию —

Бабаевский! А теперь — в расход эту контру недобитую! Налетай!

Но только не сверни на полдороги. Как говорится, кто с лейкой и

блокнотом, а кто и с пулеметом.

Невыносимо! О боже, как это невыносимо, пошло, бессмыслен-

но. Сережа, оттоптав несколько пар ног, аристократически бежал.

На улице было темно и скользко. Он мчался, напяливая на ходу

пальто, обматываясь шарфом, и вдруг, как-то подозрительно быстро

оказавшись на углу Амурской, у самого створа Амурских ворот, за-

стыл. Мимо него по зимней обледеневшей улице проплыл огромный

красный трамвай, полный голых женщин.

Женщины махали изнутри руками, то ли приветственно, то ли

прощально. Некоторые детали их телосложения отвлекли внимание

Сережи от лиц, но остальное навсегда врезалось в память.

100

Трамвай со сладким скрежетом повернул, Сережа бросился за

ним. «С какой стороны у трамвая подножка?» — мерцало в голо-

ве. — Должна быть подножка!». Сережа засеменил по коричневому

смерзшемуся льду и поскользнулся.

Кругом всё молчало.

Озираясь, как сомнабула, он свернул налево, в переулок.

Вдруг — с трех разных сторон к нему стали одновременно прибли-

жаться очевидно незнакомые между собой молодые люди в белых

шарфах — с просьбами да прибаутками, перебивая друг друга: «Дай

закурить, чо, тебе жалко чо ли, быкуешь, да? Ты знаешь, чо сейчас

я сделаю? Ты мои семки будешь в сугробе подбирать, и если чо не

сойдется…».

Это был конец.

Мрак сгустился. Мрак был лепен, приманчив, полон звезд и

комет. Это были кометы, которые, по обыкновению, бьют хвостом

по морде, и звезды, которые вводят в вену. То есть не было ничего, примиряющего с мраком. Это не была смерть, но и не жизнь, какое-

то третье состояние, не оставляющее ни выбора, ни воли.

Затем он оказался в огромной очереди за капустой или репой.

В ней стояли только мужчины, и все они были в шляпах. Сережа

начал снимать с них поочередно шляпы — и убеждался в ужасе, что все они лысые. Наконец он добрался до продавца, и тот, не го-

воря ни слова, протянул ему зеркало, где Сережа увидел, что тоже

абсолютно облысел.

Байронически откинув одеяло, Ненашев с трудом продрал глаза

и увидел за столом Костю. Рядом с ним сидели две длинноногие

девицы в изысканных позах. Худые и безгрудые, но с красивыми

нарисованными лицами. Они курили свои вонючие сигареты и

саркастически переглядывались. Ясно, что разговор только что шел

как раз о Сереже и был не в его пользу.

Костя представил их:

— Снежана и Виолетта.

— Анжелика,— поправила одна.

— Какая разница?

— Девочки, полейте цветы, — попросил Сережа.

За столом повисла пауза.

101

— И что я с ним буду делать? — спросила Анжелика..

— Полежи, погрей, — ответил Костя, — это так по-русски.

— А ты будешь смотреть? — тихо спросила Снежана. — И всё?

— Что это вы тут! — Сережа наконец очнулся. — Где мои часы?

Я требую сигналы точного времени! Уважения и покоя! А не песен

Сольвейг. Не ставь ее больше.

За окном уже было светло. Зимнее пустое утро, голое пред-

смертное дерево обреченно покачивалось в окне, отсчитывая время

куда вернее часов.

— Крошка, как давно ты меня хочешь? — спросила Анжелика, приближаясь к Сереже.

— Нет, это уже слишком. Физическая смерть на почве сексуаль-

ного кошмара гонит меня из моего собственного дома! — Сережа

выскользнул из-под одеяла так быстро, словно розочки с одеяла на

нем выпустили шипы.

Ненашев, как ни странно, был полностью одет, при галстуке, в

сияющих начищенных ботинках. Побег его продолжался. Пальто без

подкладки висело на обычном месте в прихожей, висело нарочито

беспечно и по-дружески.

Костя бросился наперерез:

— Да ладно, ну куда тебе идти? Ты уже набегался. Мало тебе, что я потакаю твоим капризам? Ведь ты хотел именно такую: худую

и безгрудую, но теплую, да?

— Я не собираюсь с тобой разговаривать. Кто, если не ты, всё

подливал и подливал? Кто пел: «Не для меня придет весна»?

Костя замялся:

— ОК. Может быть, это моя работа… А кто в белой горячке

порол чепуху про то, что он старый диссидент? Кто гнался за трам-

ваем, перепугал голых женщин и потерял шапку?

Сережа стал рыться в рукавах пальто: шапки действительно не было.

— Ничего, я пойду и без шапки. Я знаю, что моя тетя жива, и

я ее найду.

Зазвонил телефон. Сережа взял трубку.

— Да.

— Эсер, я давно хотел тебя спросить: у тебя есть записи Элен

Шапиро? Девочки просят.

102

Сережа обратился к Косте.

— Ты знаешь кто это — Шапиро?

Костя пожал плечами:

— Значит, нет у тебя ее записей…

Ненашев узнал голос и внимательно пригляделся к Косте:

— Так это ты мне и звонишь?.. Ну, звони, звони. А я возьму и

выброшу этот телефон в окно.

После недолгой борьбы за телефон Сережа выскочил из квар-

тиры, даже не захватив ключей.

И вот он выходит из дому, блуждает где-то в районе Комму-

нистической. На каждом первом доме — надпись «Аптека», на

каждом втором — «Парикмахерская». Они, эти дома, мелькают, как кадры в кино, и из этих надписей складывается одно — со-

вершеннейшая бессмыслица: «Парикмахерская аптека». Что

делать в ней? Стричься или требовать пузырек с опием? Может, Костя знает, но ведь он не заслуживает доверия. Нет, этот чело-

век опасен! Но каков и Семен! Они явно в сговоре. Сережа так

и представил их вместе.

Вот и тетя. Сережа увидел ее спину и беретку, и бросился за

ней. Пару раз он натыкался на машины, они гудели, но он не об-

ращал внимания. Потом тетя скрылась из виду, но Сережа уже не

мог остановиться.

Время неслось стремительно. Ненашев побежал по тонкому

льду Ангары, завязая в дервеневших сугробах. Позади себя он

слышал тупой гогот — глумление наблюдавших за ним с берега

подростков, и внутренне содрогнулся от ненависти к ним. Спот-

кнулся и уже тогда сообразил: «А какого черта я бегу? Ангара же

никогда не замерзает».

Он сел на лед и уставился в пространство — совершенно белое, до рези в глазах, и пустое. Он сидел и думал — даже не о том, сон

это или не сон, разум или нет, а о том, когда лед начнет таять.

— Если я проснусь, то снова увижу Костю, и всё пойдет по тому

же кругу. А если нет, тогда что: я так и останусь сидеть на льду не-

замерзающей Ангары и наслаждаться вечностью? Лучше отмотайте

меня назад — до той минуты, когда я был счастлив, и бросьте там, я не обижусь. Лишь бы не эта веселая карусель, где всё заранее

103

известно: все разговоры, влюбленности и предательства… Да, я их

хотел, они сделали меня тем, что я есть, но я перестал верить в них.

Отдайте мне меня самого, не тело, с ним все ясно, и не душу, она

где-то порхает, ей только и нужно, чтобы на иголку не насадили.

Где я? Поймайте меня и принесите мне…

ПЕРЕВОДНЫЕ КАРТИНКИ (род фантазии)

Июль выдался жарким.

Сережа зашел в ларек, где продавали арбузы.

— Я сегодня арбуз выбирала, — пожаловалась ему немолодая

уже покупательница. — Я ей говорю: дайте мне «девочку», а она

мне «мальчика» сует. А я их, мужиков, ненавижу, у них одно на уме: поглубже засунуть и подальше убежать, а ты рожай потом, мучайся.

— Правильно, — согласился с ней какой-то мужчина, — они

рожают, а мы как эти… Не рожаем… И думаем только об одном.

Сделал свое дело и бежать.

Сережа хладнокровно постучал по арбузу, купил его, отмыл в

фонтане и устремился на скамейку под прохладный покров тополей.

Разрезал арбуз, отдал одну половину Жене, вторую взял себе. Оба

вооружились ложками.

Внезапно двери неказистого дома напротив распахнулись, и

на крыльце появился человек, растерянно глядевший по сторонам.

Весь вид его символизировал крайнее возбуждение. Это был не кто

иной, как капитан Рукосуев.

Он тут же сорвался с места и прямо в шлепанцах бросился в

направлении магазина «Дружба».

— Ты слышал? — разговаривала мимо проходящая пара, — за

городом нашли женщину, живущую в дупле. Еще она на рояле играет.

Всю зиму грабила дачи и жила там.

— А как же она в дупле жила?

— Так вот и я не представляю. Она все время какого-то Аль-

фонса вспоминала.

— Выходили?

104

— Да куда там. Сейчас в дурке лежит.

— Представляешь? — спросила Женя Сережу. — Что с людьми

бывает. — Она начала вертеть головой. — Ну и где твой Семен?

— Наверное, спит, как всегда. Он же после смены. Пойдем.

И они, взявшись за руки, медленно пошли по дорожке, иногда

останавливаясь и целуясь.

2002-2012

105

СОДЕРЖАНИЕ

«Никогда не звони мне ночью. Ненавижу это». Женя.......................................5

СРЕДИ ЭТУАЛЕЙ..................................................................................................6

НЕУТОЛЕННЫЙ РОМАНТИК………………......................................................7

ПОБЕРЕЖЬЕ ТЕНЕЙ...........................................................................................10

ФРЕГАТ «ПАЛЛАДА»..........................................................................................11

БАЛАЛАЙКА ВАН КЛИБЕРНА..........................................................................12

НЕСЧАСТНЫЙ СЕЛАДОН.................................................................................13

ПОДВИГ МАШИНИСТА....................................................................................14

ЧЕМ ВРЕДЕН И ОПАСЕН АБОРТ...................................................................17

ДВА ГОЛОСА В ГОРАХ.......................................………………………............19

ШУМИ, ТАЙГА!..................................................................................................21

НА ПЕРЕВАЛЕ «ГРОЗНЫЙ»!...........................................................................24

КАЛОШИ И БАРЕТКИ……………………………………………....................25

КТО-ТО ДОЛЖЕН СТАТЬ ПЕРВЫМ...............................................................26

ВЕЧЕР ТРУДНОГО ДНЯ……………………………………………..................28

СЛУЧАЙ С КОМИССАРОМ…………………………………………….............29

ПОДОБНО ЛИСТЬЯМ……...………………………………………...................30

МАЯКИ САХАЛИНА……….......…………………………………….................32

ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ….......…………………………………………....................33

ПРОКЛУС, ФИЛОН И СЕКСТ ЭМПИРИК......................................……........34

106

ОБУЧЕНИЕ ИСКУССТВУ ПИСЬМА С ГИГИЕНИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ...........35

ВЫШЕ РАДУГИ (прямое продолжение предыдущей главы).................. . . . . . . . .36

ДЕТИ СОЛНЦА......................................................................................................38

ПУТИ ВЕТРОВ.....................................................................................................40

РЕЧЬ КОСМОПОЛИТА......................................................................................42

СВОБОДНЫЙ БУДУАР........................................................................................43

ПРИМЕР МОЛОДЫМ...........................................................................................45

ПОСЕТИТЕЛИ ЛОЖИ.........................................................................................46

ЗАБЫТАЯ БУХТА................................................................................................49

ХОДИТ ОДИНОКО ПОД НЕБОМ......................................................................51

ИЗ ВЫСОКОРОЖДЕННЫХ.................................................................................53

УДОБНЫЕ ЛАЙНЕРЫ АЭРОФЛОТА.................................................................54

ПРАЗДНИК ТРУДА И ЗДОРОВЬЯ......................................................................55

ХИТРОСТИ МОЛОДОГО МУЖА......................................................................58

ГЛАДКО СТЕЛЕШЬ.............................................................................................61

ПРИЯТНО И ПОЛЕЗНО......................................................................................62

ИЗ КУЛЬКА В РОГОЖКУ....................................................................................63

БУДНИ КОКО ШАНЕЛЬ.....................................................................................64

СБИТ, НО ГОРИТ ТОЛЬКО ХВОСТ..................................................................67

ЖЕРТВЫ ЮНОСТИ БОДРОЙ.............................................................................69

И БУДУТ ДЛЯ МЕНЯ ТРОСТНИКИ И ТРАВЫ.............................................70

ВФЕНОДЕ СЕНАТОРА МАУРИ.........................................................................71

ДЕНЬ ПОЭЗИИ.....................................................................................................73

Я ТАЮ НАД НОЧНЫМИ ГОРОДАМИ.............................................................74

ЛЮБОВЬ МЕШАЕТ ЗАНИМАТЬСЯ..................................................................75

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...................................................................................77

ДУЭЛЬ ПОД СОЛНЦЕМ.....................................................................................78

РАССЛЕДОВАНИЕ ПОД КОНТРОЛЕМ...............................................................80

У НИХ В РОДУ ЧИСТОПЛОТНОСТЬ...............................................................81

ЭВОЭ.... . . .... . .... . . ... . . ... . . ... . . .... . .... . . .... . . ... . . ... . . ... . . ... . . ... . . ... .82

НЕ ОДЕВАЯСЬ.......................................................................................................83

САМАЯ ДЛИННАЯ ГЛАВА...............................................................................86

ПЕРЕВОДНЫЕ КАРТИНКИ (род фантазии).....................................................104

107

Віталий Науменко

БІДНІСТЬ, АБО ДВІ ДІВЧИНИ З БОГЕМИ

роман

Рос. мовою

Директор видавництва Т. Ретівова

Редактор О. Брагіна

Дизайн обкладинки С. Піонтковський

Оригінал-макет М. Шемет

Формат 60х84 1/16. Ум. друк. арк. 6,28

Підписано до друку 10. 08. 2018. Замовлення №

Видавництво «ФОП Ретiвов Тетяна»

вул. Мала Житомирська, д 8, №3, м. Київ

тел. (096) 538 51 15

e-mail: kayala@ukr.net

Свiдотство суб’єкта видавничої справи

ДК № 5016 вiд 24.11.2015 Р.

Виготовлювач: ФОП Лопатіна О. О.

www.publishpro.com.ua, тел.: +38 044 501 36 70

м. Київ, Кловський узвіз, 18, оф.5.

Свідоцтво суб´єкта видавничої справи

ДК № 5317 від 03.04.2017