Когда Кэл проснулся, класс уже опустел. Ни профессора, ни студентов. Резко подняв голову, он почувствовал, что щека успела чуть прилипнуть к парте. Во рту был кислый привкус, и мир вокруг вращался, все было перекошенным и нечетким.

– Он там.

Это был голос профессора. Профессора Рейес. Господи, она была просто невыносима! Кэл терпеть ее не мог: и эту дурацкую щель между зубами, и то, как она закатывала глаза, когда после заданного вопроса не видела поднятых рук. «Может, стоит задавать вопросы получше, леди?»

В голове стучало, и желудок выворачивало от этого кислого привкуса во рту. Он снова опустил голову на парту. Не сказать, что это было очень удобно, но все же лучше, чем держать глаза открытыми и чувствовать, как свет проникает прямиком в череп.

– Это уже в третий раз, Роджер, – говорила профессор Рейес. – Три раза. Это неприемлемо.

– Кэри, я понимаю. Спасибо, что обратилась с этим ко мне.

– Как же иначе? – Кэл представил себе, как она закатывает свои глаза-бусинки. – Но в следующий раз…

– Не переживай. – Роджер, его дорогой папаша, выдавил сухой смешок. – Следующего раза не будет.

Дверь закрылась медленно, но с хлопком в конце, как бы говоря, что профессор оставляла их одних, но была этим явно недовольна. Кэл этому тоже не обрадовался. Внутри возникло новое неприятное ощущение – настолько острое, что ему чуть не стало дурно. Впрочем, это могло быть последствием выпитого им вчера половины ящика «Юнглинга»1. Именно из-за него Кэл и отключился на уроке.

– Значит ли это, что я могу вернуться в Гринпорт? – Кэл снова поднял голову, размазав лужицу слюны по парте. – Пожалуйста, скажи, что я могу вернуться в Гринпорт.

– Мне казалось, ты ненавидел Гринпорт. Не мог дождаться, чтобы уйти оттуда.

Роджер – он всегда называл его Роджером, никогда «папа» или «отец», – подтянул брюки, взявшись за ремень, и сел напротив Кэла за парту-моноблок, которая недовольно заскрипела.

– Ну что ж, ладно, Гринпорт действительно отстой. Но здесь еще отстойнее.

Смотреть на отца было словно заглядывать в волшебное зеркало, которое показывало Кэла в будущем, если он не откажется от дешевого пива и пиццы. На голове у Роджера сохранился лишь небольшой пучок медно-каштановых волос, несколько отчаянно державшихся прядок, которые он расчесывал и укладывал гелем, пытаясь прикрыть веснушчатую лысину. Такие же веснушки, выглядевшие темными точками на постоянно загоревшей коже, были у него и на щеках. Когда-то он был красив, мать Кэла постоянно упоминала об этом – не столько с любовью, сколько с все возрастающей грустью: «Твой отец был таким красавцем, Кэл. Таким красивым парнем!»

Кэл нахмурился и уставился в пол. Неужели мать настолько обманывала себя? Она все еще повторяла этот бред, даже после развода, будто подобная мантра могла вернуть ее в прошлое. На самом деле Кэл считал, что маме повезло от него избавиться.

– Пьяный, Кэл. Ты был пьяным на уроке? В третий раз? – Роджер покачал головой, обвисшие щеки тряслись в такт, делая его похожим на моржа. – Слава богу, Кэролайн обратилась ко мне. Ты создаешь себе плохую репутацию, сынок, – такую репутацию мне еще долго не удастся сгладить или подправить.

– Как жаль!

– Сядь нормально.

Кэл так и сделал. Иногда, хотя и не часто, но он подчинялся этому необычному тону Роджера. Это был тот же голос, который Кэл слышал еще тогда, когда отец брал его на колени в детстве.

– Знаешь, некоторые назвали бы это криком о помощи. Кэл пожал плечами и покрутил шеей:

– Некоторые просто идиоты.

– Ты не вернешься в Гринпорт. – Роджер, поджав губы в подобии насмешливой улыбки, скрестил руки на груди. – Ты никуда не поедешь. Ты останешься здесь и будешь заниматься с репетитором. Ты протрезвеешь и прекратишь эти… свои… истерики. – Он поправил галстук и, отвернувшись, посмотрел в одно из высоких окон с перемычками. – Я думал, что нетрадиционная ориентация – это худшее, что могло случиться, но с началом учебы здесь твое поведение еще больше испортилось.

– Ага, Роджер, спасибо.

«Нетрадиционная ориентация…»

Острое чувство тошноты начинало ослабевать. Роджер просто пытался вывести его из себя, добиться реакции, и Кэл не мог этого позволить. Не мог допустить, чтобы это произошло.

– Ты ходил на курсы полных придурков, или это у тебя от природы?

Он ожидал гнева и не заметил, как отец занес руку. Пощечина была сильной, и Кэл почувствовал, как зубы оцарапали внутреннюю часть щеки.

Когда-то его отец был привлекательным. Когда-то его отец был атлетом. Наверное, его отец когда-то был и человеком.

«Ублюдок!»

– Ты будешь заниматься с репетитором, – повторил Роджер, покручивая кистью. – И ты прекратишь пить.

– А если нет?

Его отец встал и снова подтянул брюки, глядя на Кэла пустым, холодным взглядом.

– Мне не хотелось бы переходить к крайним мерам, Кэл. Репетитор. Трезвость. Во второй раз мы этого обсуждать не будем.

Слова на странице расплывались. Возникло ощущение, что за правым глазом что-то сломалось, будто отломилась часть глазного яблока, оставив после себя ослепляющую пульсирующую боль, которая никак не исчезнет. Он постукивал пальцами по столу, пытаясь скрыть дрожь в руках.

После спора с Роджером не прошло и часа, а он уже занимался с репетитором. Перестать пить? Ну, не все же сразу.

Перед ним на столе лежал текст, а в ушах звенели слова, но Кэл, как ни старался, не мог понять их значение и то, как они могли быть связаны с ним и изнуряющим похмельем, от которого не помогал даже аспирин.

– У тебя есть пиво?

Подавив зевок, репетитор повернулась к нему. Она была милой – насколько может выглядеть милой тихий книжный червь. У нее была смуглая кожа и копна вьющихся темных волос. Наиболее привлекательными у нее были сине-зеленые глаза.

И эти бирюзовые глаза смотрели на него. Точно. Феллон. Вот как ее звали.

– Ты же знаешь, что, если выпьешь еще, легче не станет, – ответила Феллон, почесывая щеку ластиком на конце карандаша.

– Не знаю, и мне все равно. – Кэл выпрямился, но потом решил, что это не лучший вариант. Похоже, сидеть, склонившись над столом, было единственной позой, которая не усиливала головную боль. – Просто я знаю, что сейчас мне хочется пива, ледяного, и что мне нужно получить необходимый минимум информации, чтобы написать работу по «Безбрежному Саргассову озеру».

– Морю.

– Все равно. Эта книга является фанфиком2 по другой, более известной книге. Зачем нам вообще задают читать такой мусор?

– Вставлять эту фразу в работу определенно не стоит, – пробормотала Феллон, закатив глаза.

Но все же встала, поплелась к мини-холодильнику рядом с кроватью, наклонилась и рылась там, пока не нашла банку «Bud Light». Может, она не такой и ботаник.

– Держи.

С бóльшим усилием, чем требовалось, она поставила банку на стол, словно подчеркивая свою короткую раздраженную реплику.

Кэл выдавил из себя слабый смешок и открыл банку.

– Ты на диете?

– Напомни, чтобы я взяла с тебя дополнительную плату за это занятие. Точнее, с твоего отца.

Похоже, с ней не пошутишь. Это выяснили. Роджер непременно бы убедился, что выбранный им наставник абсолютно лишен чувства юмора.

«Прямо как Роджер».

– И все-таки, какой он? – спросила Феллон так спокойно и беззаботно, что Кэл даже усомнился, что правильно расслышал.

– Кто?

– Твой отец. Я несколько раз видела его на кампусе, но была удивлена, когда он мне позвонил. – Феллон пристально смотрела на Кэла. Как на его взгляд, слишком пристально. – Я не лучшая студентка на курсе английского и уж точно никогда не изучала психологию. Думаю, на кампусе для тебя могли найти репетитора и получше.

– Может, у тебя самые низкие цены? – предположил Кэл.

– Как будто для твоей семьи это имеет большое значение. Она снова закатила глаза и принялась наблюдать, как он играет с банкой ледяного пива. Похоже, она восприняла его молчание как несогласие.

– Я думала, что вы при деньгах. Да и он – декан. Говорят, он всех держит в кулаке: студентов, преподавателей…

– Кто тебе такое сказал? – спросил Кэл, развалившись на стуле с беззаботностью, которой на самом деле не чувствовал, и глотнул еще пива, чтобы скрыть внезапно вспыхнувший румянец.

Феллон отвернулась к окну. Падающие в комнату лучи солнца делали ее глаза светлее и необычнее.

– Никто мне не говорил, – ответила она. – Просто я иногда просматриваю университетскую газету. О нем пишут практически в каждой статье. Он занимается то благотворительностью, то сбором средств… А разве он не помогает какому-то местному политику в избирательной кампании?

– Ты что, президент фан-клуба моего отца? – Кэл потягивал пиво, но оно не давало того поразительного эффекта, на который он рассчитывал. – Тебе нужно новое хобби, милая.

Феллон закрыла книгу. Взгляд ее светлых глаз перебегал с Кэла на банку пива.

– И как, черт возьми, ты здесь оказался?

Его интерес к пиву пропал так же быстро, как и к заданию. Он откинулся на спинку стула, крутя приметный университетский перстень на левой руке.

– Здесь – это прямо здесь? – спросил Кэл, указывая на свой стул. – Или здесь – это в университете?

– Выбирай, как тебе больше нравится.

– В Стэнфорд меня не взяли. Принстон тоже отпал, – ответил он.

– Даже не представляю почему, – пробормотала, как ему показалось, Феллон. Потом сказала более четко: – Папочкины деньги и влияние не смогли все решить? Я имею в виду, что ты мог быть лучшим в университете, но что-то на это не похоже.

Неприятно. Кэл поймал взгляд Феллон и смотрел прямо на нее, пока она виновато не отвела глаза. Да что с этой девушкой?

– Ну, отвечая на твой вопрос, скажу, что я застрял тут – в этом университете, как и на этом стуле, – потому что мой дорогой папаша здесь декан, как ты учтиво мне напомнила, – заметил Кэл с вялой усмешкой. – Он использует свои деньги и влияние только для себя, но из-за него мне приходится соответствовать высоким стандартам.

– Ты серьезно? Я слышала, что произошло на уроке профессора Рейес. Любого другого уже отправили бы на академический испытательный срок или вообще вышвырнули. Я бы сказала, что принудительные занятия с репетитором – это очень мягкое наказание, – парировала Феллон и вполголоса добавила: – Тебе чертовски повезло.

И что Кэл должен был на это ответить? Опровергнуть все? Заявить, что он, сколько себя помнит, не был богатым избалованным мальчишкой? Он отодвинулся от стола, встал и направился к окну комнаты общежития, которое выходило на площадку перед университетом. Феллон умудрилась отхватить одноместную комнату в Джефрис, что для второго курса было такой же редкостью, как и то, что в тебя в один день попадет комета и ударит молния. Он отодвинул дешевую занавеску из «Икеи», сощурившись от вызвавшего боль потока солнечного света, и увидел студентов, слоняющихся по улице в перерыве между парами.

Девон Куртвайлдер с дружками играл в импровизированный лакросс3 на поляне возле Бруклина, общежития Кэла. Эта картинка напоминала страницу из каталога сети магазинов «Abercrombie & Fitch», включая рельефные торсы и взъерошенные волосы.

Если бы Девон был его репетитором вместо Феллон…

Еще Кэл увидел своих друзей, Мику и Лару, сидящих под деревом неподалеку от игроков в лакросс. Один из приятелей Девона бросил мяч товарищу по команде, и он улетел в сторону, практически врезавшись в голову темноволосой Ларе. Мика моментально вскочил на ноги и разве что не начал бить себя в грудь, как Тарзан, возмущенно глядя на спортсменов. На секунду Кэлу показалось, что перекрикивания сейчас перерастут в полномасштабную драку. Но тут на бетонной дорожке, разделяющей площадку, он увидел отца. Роджер свернул на траву и встал между Микой и игроками в лакросс, говоря что-то и размахивая желтой картонной папкой-регистратором. Даже после того, как игроки отступили и продолжили состязание, Роджер продолжал махать папкой перед носом друзей Кэла. Что бы он там ни кричал, это заставило Лару собрать вещи и поспешно уйти.

Кэл надеялся, что происходящее не обернется для Мики ничем серьезным, – ему не стоило попадать в неприятности. У его соседа по комнате до университета была нелегкая жизнь, но он усердно работал, чтобы сейчас быть студентом. Мика стал своего рода образцовым студентом университета Нью-Гемпшира, чего никогда не удавалось Кэлу. Понадобились лишь небольшая помощь от Роджера и встреча с приемной комиссией, чтобы для начала убрать запись о судимости Мики, а потом и принять его в университет. По крайней мере, по словам Мики все было именно так. Кэлу это казалось выдумкой. Такого Роджера он не знал.

Если случившееся правда, то, наверное, это лучшее, что его отец когда-либо для кого-то сделал.

Кэл, фыркнув, отвернулся от окна. От отца и Мики его отделяло гораздо больше, чем оконное стекло.

– Et tu?4 – произнес он вслух.

– Может, вернемся к роману? – раздраженно спросила Феллон, повернувшись на стуле. Она собрала свои кудри в неряшливый пучок, и резинка для волос щелкнула так громко, что Кэл вздрогнул. – Или мне нужно быть еще и твоим психотерапевтом?

– Мои лучшие друзья здесь встречаются, – ответил Кэл, будто это все объясняло. Он все еще продолжал ощущать это различие. Его лучшие друзья здесь. Непонятно, к чему это. Его друзья из Гринпорта, похоже, о нем даже не вспоминали. Они были заняты планированием своего светлого будущего в роли сенаторов и губернаторов, студентов Йельского университета и Гарварда… – Это, конечно, долго не продлится. Лара поймет, какой Мика на самом деле нудный паинька, и все закончится. Она говорит, что ей нужен хороший парень, но я-то знаю, что все это фигня.

– Паинька? – Феллон рассмеялась, почему-то с горечью, и подняла глаза от книги. – Я слышала, что у этого паренька есть судимость.

– Господи, за кражу. В старшей школе. Он же никого не убил!

Хотя, если быть честным, Кэла тоже заинтриговало прошлое Мики, когда они познакомились в прошлом году. Разве часто встречаются старательные домашние обаяшки с записью о судимости?

– Лара мне всегда нравилась, – негромко продолжила Феллон с едва слышным разочарованием в голосе. – Она ходила на мои семинарские занятия на первом курсе. Все время приносила с собой в класс смешной термос с медвежонком.

– Да, она везде его с собой таскает.

Похоже, Феллон очень много знала о его друзьях, хотя Кэл не видел, чтобы они вместе гуляли. С другой стороны, кампус в университете Нью-Гемпшира был маленький. Он, наверное, знал имена половины своего потока.

Кэл провел пальцами по корешкам учебников и романов на заставленной книжной полке Феллон. В конце были заткнуты несколько комиксов. Он усмехнулся и вытащил один из них.

– Парни в фиолетовом спандексе? Хороший выбор.

– Можешь взять почитать, если хочешь, – ответила Феллон и наконец захлопнула книгу. – Хотя твой отец, наверное, содрал бы с меня шкуру, если бы узнал, что мы сейчас читаем комиксы. Ты должен заниматься, Кэл.

– Фантом, – с ухмылкой прочел Кэл, игнорируя ее слова. – Восставший призрак! Ууу, как страшно. Фиолетовый же его типа убивает, не так ли?

– Серьезно, возьми. Он должен тебе понравиться. Комикс об испорченном ребенке из испорченной семьи, который в силу происхождения берет на себя право сражаться с преступлениями в джунглях. Может, это волшебным образом сработает и научит тебя тому, что мы, холопы, называем ответственностью.

– Ох, я и так все знаю об ответственности. Отец всю жизнь пытается сделать меня более ответственным и, к его же сожалению, не может по-настоящему на меня повлиять. – Кэл просмотрел несколько страниц «Фантома». – Как бы то ни было, не уверен, что стоит учиться чему-то у человека в фиолетовых колготках.

– Я сказала, что тебе понравится, но не говорила, что история реалистичная.

Феллон остановилась рядом с ним. На ней были плохо сидящие джинсы и простая серая футболка с нарисованной волчьей головой, а ее браслет-цепочка, похоже, был куплен на каком-то непонятном фестивале эпохи Возрождения. Она выглядела как девушка, которой действительно могли нравиться такие вещи.

– Впрочем, ты прав. У тебя есть другие дела, о которых стоит побеспокоиться.

– Нет, он прикольный. Думаю, я его возьму, – ответил Кэл. Феллон пожала плечами, но за равнодушным выражением лица он заметил легкую улыбку.

– А что еще тебе нужно делать, чтобы убедить отца, что ты вернулся на путь истинный?

– Начиная с завтрашнего дня мне нужно перебирать мусор в подвале Бруклина, – простонал Кэл. Мысль об этом моментально испортила его приподнятое настроение. – Может, получится убедить профессора Рейес, что мой хрупкий организм не выносит пыли, – продолжил он, забирая книгу. – В любом случае, спасибо за комикс.

– Без проблем. И, Кэл…

Он, остановившись у двери, повернул к ней голову.

– Я, мм… немного разбираюсь в компьютерах и, если отец не оставит тебя в покое, могу попробовать залезть в его почту. Может, там есть что-то такое, что можно использовать против него.

Кэл ухмыльнулся было, но улыбка быстро сошла с его лица, когда он понял, что Феллон не шутит. То, что она предлагала, было неплохой идеей, но он еще не настолько отчаялся.

– Спасибо. Буду иметь в виду. Но я не могу заплатить тебе столько, сколько может папа. Я в принципе не могу тебе заплатить.

– Ладно. Буду с тобой честна: твой отец, похоже, тот еще придурок, – сказала Феллон, садясь снова за стол. Она взяла маленький USB-накопитель и принялась крутить его в руках. – И веришь или нет, но я знаю, что значит иметь таких родителей. Я могу сделать это просто так. Это не значит, что мы станем лучшими друзьями или что-то в таком духе.

– Конечно нет.

Кэл, подмигнув Феллон, сунул комикс в сумку.

– Спасибо за предложение. Будет о чем подумать, когда закончу эссе по постколониальному и постмодернистскому ответу Рис «Джейн Эйр».

Прежде чем дверь закрылась, он успел насладиться озадаченным выражением ее лица.

– А что? У меня есть уши. Некоторая информация проходит через них.

Феллон улыбнулась и сунула ручку за ухо:

– Тебе почти удалось меня одурачить.

Кэл хмуро уставился на мобильный и вспыхнувшее на нем раздражающее сообщение. Это не новость. Роджер уже прислал ему инструкции на электронную почту этим утром. Он действительно считает, что необходимо контролировать каждый его шаг?

Кэл начал печатать:

Потом передумал и швырнул телефон на кровать. Они с Микой жили в двухместной комнате в Бруклине, которая была настолько ужасной, что он готов был вступить в студенческое братство, если бы это помогло получить комнату получше. Они с Микой оказались здесь, когда в прошлом году в последний момент решили стать соседями, но ирония заключалась в том, что Мика практически не бывал в комнате с тех пор, как они с Ларой стали неразлучны. Так было всегда. У Мики и Лары пару недель все хорошо – и Мика исчезает. Потом они на несколько дней расстаются и он сидит, слушая слезливые песни в стиле кантри, а Кэлу остается только куда-нибудь сбежать.

Кэл уставился на пустую кровать Мики.

«Вы словно яд друг для друга. Поторопитесь и поймите же это наконец».

Уединение было бы кстати, решил он, повернулся к компьютеру и открыл документ на экране. Он написал свое имя и «название требует уточнения», а потом очень длинный подзаголовок, который планировал в любой момент расширить до полноценной работы: «Погружение в безумие и невыполненные культурные обещания – истинная причина нарушения психического здоровья Антуанетты в “Безбрежном Саргассовом море” Рис».

Это было довольно неплохо, но больше в голову ничего не приходило. А один динамичный подзаголовок не спасет его от исключения. Кэл выругался, сохранил документ и позволил скверному настроению довести себя до мини-холодильника, словно управляемую ракету. В холодильнике, как всегда, было полно пива, но, присев возле него на корточки и рассматривая блестящие банки, Кэл не ощущал обычного предвкушения. Он знал, что если сейчас выпьет, то только для того, чтобы таким образом тайком показать отцу средний палец.

Поэтому он захлопнул дверцу холодильника и решил открыть окно. Может, свежий воздух поможет ему найти вдохновение для учебы.

Старые окна корпуса Бруклин не меняли с шестидесятых, когда здание было еще лечебницей для душевнобольных. Руководство университета постоянно закрывало и открывало общежитие, обещая ремонт, который, видимо, так и не материализовался. Здесь было как в склепе. Окно заскрипело, когда Кэл с усилием его открыл, и в комнату хлынул поток влажного воздуха. Команда игроков в лакросс сегодня снова была на площадке – или они так и не уходили? – их смех доносился до него, как звучавшая вдалеке музыка.

– Эй, Куртвайлдер! Сюда, дружище, я открыт! Пасуй! Кэл слышал это словно во сне. Ему казалось, что он присутствует здесь только наполовину, как будто смотрит на мир откуда-то, что уже не являлось миром, и сцена перед ним была видимой, но неосязаемой.

Он представлял себе, как говорит эти слова Мике или, возможно, Ларе, и слышал, насколько глупо это звучит. Его друзья, наверное, побежали бы к одному из социальных педагогов, который решил бы, что у их друга депрессия: «Возьмите эти таблетки…»

Возможно, лечение и помогло бы, допустил он, наклоняясь ближе к открытому окну. Интересно, таблетки сделали бы невидимый барьер между ним и остальным миром тоньше или толще? Кэл не мог решить, какой из вариантов пугает его больше.

Он, казалось, чувствовал, как мигает на экране курсор. В ожидании. Отмеряя секунды, которые Кэл тратил на пустые размышления. Он может просто выпасть в окно. Это будет одним из способов все решить. Может, стоит позвонить матери, выслушать ее точку зрения? В ней чувствовалась доброта, которой не обладал Роджер. Но мать тоже была не лучшим примером для подражания, учитывая, что часть этой доброты происходила от снотворного и водочных коктейлей.

Кэл посмотрел на часы. Шесть тридцать.

Полчаса. Он точно может сосредоточиться и полчаса позаниматься. Он прошел от окна к кровати, где корешком вверх лежала раскрытая книга для эссе, маленькие закладки обозначали абзацы, которые Феллон для него выделила. Кэл плюхнулся на кровать и, схватив книгу, перевернулся на спину и закинул ногу на ногу.

– Всегда существуют две смерти, – прочел он, – настоящая и та, о которой объявляют окружающим.

Только он вчитался, как возле головы загудел телефон. Кэл дернулся от неожиданности и уронил книгу себе на лицо. Бормоча ругательства, он отбросил ее и схватил телефон.

– Господи, Роджер, да я понял!

«Будто он на расстоянии чувствует, что я прокрастинирую5. Самая печальная суперсила».

Кэл со стоном засунул телефон в карман и нашел свою сумку для книг и туфли, старую пару топсайдеров, которые ему отдал его первый парень в старшей школе. Ну, фактически Кэл украл эти туфли из любовных соображений, но Жуль так и не решился попросить их вернуть. Кэл занашивал их до дыр, а потом находил сапожника, который их починит.

Коридоры Бруклина были безлюдны. Вечером это место было непопулярным. Большинство его знакомых после ужина шли в библиотеку или в спортзал, иногда на репетиции или какие-то кружки. Даже в разгар дня или в часы максимальной активности общежитие не выглядело оживленным. Переполненным – возможно, но не живым.

В этом нет ничего удивительного. Ходило множество страшных слухов о том, что происходило в Бруклине в смутные старые времена, когда здание было еще лечебницей, а не очередным историческим местом на кампусе, и без того переполненным историческими деталями. Насколько Кэлу известно, большинство этих историй были обычными страшилками, рассказами, которыми на Хеллоуин пугали первокурсников и приходящих в университет абитуриентов. Он даже представить не мог, что же должно быть в закрытом подвале. Наверняка к этому времени все предметы антиквариата и важные документы уже нашли и убрали.

Кэл принялся насвистывать, спускаясь по ступенькам, решив побороться с ужасным настроением. Это должно быть наказанием, но он пройдет его как чемпион. Черт возьми, если постараться, то ему может и понравиться! Возможно, удастся нарыть парочку крутых историй для художественного проекта Лары. Бóльшая часть ее работ была посвящена забытым историям.

Он добрался до первого этажа и продолжил спускаться, повернув к темному входу, на который раньше едва ли обратил бы внимание. Оттуда доносились голоса. Кэл прошел мимо стеклянной витрины с выцветшими газетными вырезками, повернул направо и остановился, едва не врезавшись кому-то в спину.

– О, вот и наш пятый пришел.

Профессор Рейес, повернув голову, окинула всех взглядом. Стоявший впереди парень обернулся, и Кэл замер, нервно сжимая и разжимая пальцы обутых в топсайдеры ног. Это был Девон! Волшебный бог лакросса Девон Куртвайлдер, все еще потный после игры на площадке.

– Что ж, значит, все на месте, – продолжила профессор Рейес. Она была вся в черном, с накинутым на плечи блестящим, вышитым бисером черным платком. На шее у нее висело около дюжины безвкусных ожерелий. – Пойдемте вниз, я объясню правила по дороге.

– Правила? – переспросил Кэл.

Ему были незнакомы другие две студентки, но они выглядели старше, наверное, с третьего или четвертого курса. Отец рассказывал, как эта «группа везучих студентов», отобранная профессором, лазила по подвалу, каталогизируя найденное там старье. «Исследовательский комитет» – так он их называл. Это звучало слишком официально и умно, чтобы Кэла могли реально в чем-то задействовать. Так что он был просто «хвостиком». Чудесно.

Девон проигнорировал его, откусив кусок жвачки и повернувшись спиной, чтобы последовать за профессором. Его рубашка пахла травой и пóтом.

Профессор Рейес потянулась к одному из множества вязаных карманов своей туники и достала оттуда огромную связку ключей, которая смотрелась бы уместнее в каком-то Хогвартсе6. Она внимательно осмотрела их темными, похожими на бусинки глазами и торжественно кивнула.

– Там, внизу, нужно придерживаться определенных правил, Кэл. Правила подвала. Правила Бруклина. Там хранится что-то большее, чем просто пыль и воспоминания; там есть инструменты, ржавые, но опасные. Поэтому существуют правила, и, если ты будешь им следовать, все пройдет как по маслу.

Кэл ненавидел подвал.

– А как часто вы сюда спускаетесь? – прошептал он. Казалось, в этом месте очень важно говорить именно шепотом, иначе тени, затаившиеся от лучей света фонарика профессора, могут расползтись и ожить.

– Это серьезный процесс. Мы начали каталогизировать и сортировать содержимое Бруклина, – донеслось до него объяснение профессора Рейес. Узкий проход сжимался вокруг них. Наконец группа достигла второй двери со стеклянным окном, которое выходило в вестибюль. Эта дверь тоже была закрыта на ключ. – Мне тут комфортно, только если со мной несколько компетентных студентов.

Кэл не упустил легкого ударения на слове компетентных. Профессор сказала это таким тоном, будто почувствовала противный запашок в воздухе.

– Где вы выкопали этого первокурсника? – спросил Девон Куртвайлдер. Он шел перед Кэлом, который чуть снова в него не врезался, когда все опять остановились, чтобы профессор открыла дверь в вестибюль.

– Второкурсника, – раздраженно поправил Кэл.

«Все прямо способствует удачному вечеру».

– Мистер Эриксон… особый случай. Пока он будет просто наблюдать и запоминать некоторые методы презервации, которыми мы пользуемся, – пояснила профессор Рейес. – Мы всегда рады заинтересованным студентам.

– Мистер Эриксон. – Девон развернулся и взглянул на него темно-зелеными глазами. – Теперь понятно.

Кэл не пытался защищаться. В горле сжалось – он решил, что это от пыли, а не от унижения.

Дверь с внезапным резким скрипом открылась, и Кэл подпрыгнул от неожиданности. Профессор Рейес придержала дверь для двух девушек и Девона, но остановила Кэла, взяв его за локоть.

– Не обижайся на Девона, – прошептала она. При этом ее взгляд и тон ничуть не смягчились. – Они с Марией и Колин прошли несколько изнурительных проверок, чтобы попасть сюда и работать над презервацией этих вещей. Ты должен понимать, что они немного… задеты.

– Я понимаю, – ответил Кэл, убирая руку. – И я их не виню. Кстати, если это поднимет боевой дух, я с радостью быстро уберусь отсюда и…

– Хорошее предложение. Но давай двигаться дальше, мы теряем время.

Остальные студенты уже ждали в вестибюле. Свет их фонариков скользил по пыльным столам, низким приставным столикам и заброшенным ступенькам. Казалось, здесь произошло извержение вулкана, покрывшее все толстым слоем серой пыли. От спертого воздуха у Кэла чесался нос и пекло в глазах.

– Мария и Колин обычно работают в паре, так что ты можешь присоединиться к Девону в третьем кабинете.

Третий кабинет. Звучало достаточно просто. Кэл улыбнулся своему новому партнеру, но Девон уже отвернулся и шел по коридору, уводящему от вестибюля. Кэл, вдруг испугавшись остаться в темноте, поспешил за ним.

– Девон! – Раздражающий слух голос профессора эхом разнесся по коридору. – Будь с ним помягче. И напомни о правилах, пожалуйста.

Третий кабинет был маленьким, немногим больше тюремной камеры. С потолка свисала металлическая лампа, колба которой давно разорвалась. Единственное высокое окно было настолько закопченным, что проникновение света через него даже днем казалось абсолютно невозможным. На стекле остались пыльные полосы от решетки, и грязь, стекая по нему, высыхала неровными наплывами. Было невозможно забыть, что они находятся в подвале. Кэл чувствовал, как подземный холод просачивается сквозь изношенные подошвы его туфель, пробирая до костей.

– Значит, так, – рассеянно произнес Девон, опустившись на колени у древней ржавой кровати. – Правила…

– Извини, что меня на тебя повесили, – перебил его Кэл. Он обвел взглядом грязные стены и пол, потом снова посмотрел на Девона.

Другой студент, порывшись в кожаной почтовой сумке, достал оттуда блокнот, фотоаппарат, несколько ручек и пару белых войлочных перчаток.

– Просто ничего не трогай, договорились? Это первое правило.

У Девона был ощутимый нью-йоркский акцент, хотя время, проведенное вдали от дома, успело его несколько смягчить. Кэл не ответил, молча наблюдая, как студент что-то быстро пишет в своем блокноте. Девон схватил фонарик и поднялся как раз вовремя, чтобы заметить профессора Рейес, появившуюся в дверях. Она наклонилась и установила аккумуляторную лампу на двух маленьких желтых пластиковых подставках. Конструкция была похожа на ту, что используют строители ночью.

Лампа зажглась, и Кэл вскинул руку, закрывая глаза от слепящего света.

– Веселой охоты, – пожелала профессор Рейес, задержав взгляд на Кэле перед тем, как снова исчезнуть.

«Веселой охоты…»

Как будто в этой комнате может быть что-то веселое!

– Она сказала это мне, – пояснил Девон, подошел к кровати и рукой в перчатке аккуратно стянул с нее ветхое одеяло. – Ты пока только наблюдаешь.

– Спасибо, я как-то догадался. – Кэл скрестил руки на груди, выдерживая уничтожающий взгляд, брошенный другим парнем через плечо.

– Тоже мне умник. Можешь хотя бы делать заметки?

– Что писать? – спросил Кэл, доставая свой блокнот и ручку.

19:05, – застрочил он. – Застрял в сырой камере с сексуальным придурком. Что за жизнь!

– Я скажу, когда что-то найду, – пробормотал Девон.

И замолк, углубившись в работу. Таким он нравился Кэлу намного больше. Высокий блондин с темно-зелеными глазами и выступающим подбородком… Хотя это не имело значения. Очевидно, что Кэл не приближался даже к самым скромным предпочтениям Девона. Уже второй раз за вечер он почувствовал, как вырастает невидимый барьер: быть всегда в стороне, смотреть, только наблюдать. Просто наблюдатель.

«Что ж, к черту!»

Кэл повернулся направо, оставив Девона внимательно изучать кровать. При свете комната не стала менее жуткой. Лампа все обесцвечивала, делая коричневые стены выцветшими серыми, как на старой фотографии. Почему это считалось дополнительным занятием для курса психологии, а не археологии? Что они надеялись здесь обнаружить? Напротив кровати стоял маленький столик, придвинутый к стене, но на нем ничего не было. Комната пуста, разве они этого не видят?

Вдруг Кэл заметил что-то, освещенное рабочей лампой. Он убедился, что Девон на него не смотрит, и подошел к стене. Внимание Кэла привлекло что-то за маленьким столиком, и ему пришлось наклониться, протиснувшись мимо одной из тонких ножек стола, чтобы рассмотреть.

Там была надпись – одна неразборчивая строчка неровного текста, выцарапанная или вырезанная в бетоне.

Призраки, призраки в тени, призраки на свету, и я теперь тоже один из них

Кэл долго смотрел на надпись, едва ли заметив, как его рука сама собой поднесла ручку к блокноту и начала переписывать слова. Ручка будто по собственной воле двигалась по бумаге. Вдруг он почувствовал холодное дыхание возле левого уха и так же быстро ощутил отсутствие холода, жары, любой температуры, как будто кто-то высосал окружающий его воздух.

Он что-то ощущал. Там. Сразу возле уха и немного позади… Как будто кто-то заглядывал через плечо, наблюдая, как он пишет. Рука Кэла задрожала, исказив остаток фразы, слова «из них», – последние буквы расплылись, будто испугавшись своего значения.

– Привет!

Кэл застыл на месте. Это был тонкий мальчишеский голос, в нем слышалась заинтересованность. Он повернул голову влево и вдруг заметил лицо мальчика, парящее в воздухе совсем рядом. Очень юное – на вид ему было лет девять или десять – доброе лицо, но с его головой было что-то не так. Она была какой-то деформированной, бесформенной, будто он попал в аварию.

– Ты здесь, чтобы помочь? Или ты такой же, как они?

Кэл отшатнулся от лица, от этого голоса. Теперь он не чувствовал не только руку, но и все тело. Ударившись боком о стену, Кэл рванулся к двери. Ему нужно выбраться отсюда! Но как только он сдвинулся с места, бледное лицо исчезло, а слабое тепло комнаты вернулось. Свет стал ярче, и Девон… Девон уставился на него.

– Ты что-то сказал? – шепотом спросил Кэл.

Лицо… та штука… Она ведь исчезла, да? Или ее здесь и не было. Он осмотрел комнату, но все осталось на своих местах.

– Что случилось? Ты чего-то коснулся? – Девон поднялся и подошел ближе. – Я же сказал ничего не трогать!

– Я и не трогал! – Кэл попятился к двери, чуть не перевернув лампу. – Я слышал… Ты правда ничего не говорил? Не надо меня разыгрывать, дружище. Внизу и так жутко!

– Профессор! – Девон с тяжелым вздохом покачал головой. – Новенький перепугался. Лучше вывести его отсюда, пока он не упал в обморок!

Все с ним было в порядке. Кэл подошел к двери и вышел в коридор. Тут было не лучше. Он не мог вспомнить, как это – вдыхать и не чувствовать сырой привкус застоявшегося воздуха. По крайней мере он снова чувствовал руки и ноги, хотя и не мог избавиться от ощущения, что мальчик все еще где-то здесь, следит за ним. Наблюдает, как он с трудом пытается засунуть блокнот и ручку снова в сумку. Наблюдает, как он пробирается по коридору навстречу профессору Рейес, которая с нахмуренным видом спешила к нему.

– Это какая-то уловка, чтобы уйти пораньше? – спросила она, подойдя практически вплотную. – Я пытаюсь помочь тебе, Кэл. Я пытаюсь быть терпеливой и работать с твоим отцом…

– Это не уловка, – перебил Кэл. Он не показался ей слишком бледным? Он чувствовал, что побледнел. – Я слышал что-то. И видел кого-то.

Профессор Рейес осторожно взяла его за руку, ведя обратно к вестибюлю.

– Ты выглядишь напуганным. Ладно, можешь сегодня уйти пораньше. Подыши свежим воздухом, Кэл. Тут достаточно напряженно. Я только проверю твою сумку, и ты свободен.

– Ладно. Держите. – Он сунул ей сумку.

«Что угодно, лишь бы побыстрее уйти отсюда!»

Кэл наблюдал, как она рылась в его сумке. Заглянула в открытый блокнот, помедлила и положила его назад. Потом закрыла сумку и протянула ее Кэлу.

Он услышал какое-то волнение, и тут же в конце коридора открылась дверь. Повернувшись, он увидел приближающийся слабый свет фонарика, скачущий по стенам коридора. Это была одна из девушек. Она остановилась перед ними, переводя дыхание, и убрала прядь каштановых волос, упавшую на лицо.

– Там… – сказала она, нервно поглядывая то на Кэла, то на профессора Рейес. – В кабинете… Вам нужно взглянуть на это.

В полумраке коридора профессор сверкнула черными глазами на Кэла и поспешно начала его выпроваживать.

– Можешь идти, Кэл. Подыши воздухом, погуляй с друзьями. Собери мысли в кучу, потому что завтра вечером я жду тебя обратно.

Когда он сделал следующий шаг, она уже исчезла в коридоре.

Он пытался думать о чем угодно, лишь бы уснуть. Мика в ту ночь не пришел, так что Кэл оставил настольную лампу включенной. Каждый раз, как он закрывал глаза, перед ним всплывало лицо мальчика. Если он поворачивался на бок, у него ныла спина; когда лежал на спине, болела шея… Что с ним происходит? Он не верил в призраки или подобную чепуху. Но ведь он видел что-то. И что-то слышал. Не верить этому – значит, не верить самому себе.

Кэл слез с кровати, побрел к холодильнику и, порывшись там, нашел у задней стенки маленькую бутылочку водки, какие продают в аэропортах. Он опустошил ее одним глотком, сплюнул и вытер рот. Потом бросил пустую бутылочку в пакет из-под китайской еды, стоявший у раковины. Повторное использование мусора. Ну почти.

Вернувшись в кровать, Кэл почувствовал, что алкоголь немного ударил в голову, и закрыл глаза.

«Нет!»

Снова этот мальчик смотрит на него, взгляд не угрожающий, скорее любопытный. Его интерес почему-то пугал Кэла больше всего.

Сердце билось в бешеном темпе. Он вспомнил, что чувствовал то же самое во время экзаменов в прошлом семестре, когда у него был такой сильный стресс, что он совсем перестал спать. Он лежал в кровати, держал руку на груди и чувствовал, как колотится сердце, не имея возможности ни замедлить его, ни выключить мозг. Теперь снова возникло это чувство – ужасающее ощущение, что он не может контролировать свое тело и разум. Кэл сел, решив использовать свое взбудораженное состояние, чтобы почитать и сделать кое-какие заметки. Но сосредоточиться он не смог, поэтому бросил эту затею и выудил из сумки комикс Феллон. Он смотрел на страницы, и следующим его воспоминанием был уже сон.

В его сне был мальчик, просто размытое облако белого и синего, которое преследовало его.

– Ты пришел помочь? – спрашивал мальчик. Теперь они держались за руки, гуляя по бетонным дорожкам площадки возле Бруклина. Кэл видел, что держит мальчика за руку, но не чувствовал ни прикосновения, ни тепла… – Или ты такой же, как они?

Кэл не мог ответить. Во сне он себя не контролировал, а если бы даже мог, то все равно не знал, что сказать. Мальчик указал на здания, обступившие травяной ковер площадки. Все они были черно-белыми, разорванными на части и струились, словно медленно растворяясь. А еще они стояли вверх тормашками, и крыши стекали на потускневшую траву.

– Всегда существуют две смерти, – продолжал мальчик, – настоящая и та, о которой объявляют окружающим.

Кэл пытался взглянуть на мальчика, внимательно посмотреть, но тот отворачивался, порой неестественно изгибаясь, и был виден лишь маленький проблеск лица, который Кэл увидел в третьем кабинете. Остальная часть его тела была пустотой.

– Есть… человек, связанный с Бандаром, – продолжал мальчик и вдруг указал на Кэла. – Он не совсем человек, скорее фантом! Призрак! Призрак, который ходит по земле столетиями, бессмертный…

Кэл посмотрел на себя. На нем был фиолетовый костюм из спандекса.

«Что за чертовщина?»

– Она кое-что нашла. – У мальчика был тоненький голос, который можно было бы назвать милым детским голоском, если бы не звучавшие в нем пустота и грусть. – Она нашла ключ, нашла его, и теперь они никогда не уйдут. Мы тоже никогда не уйдем, мы просто вместе пойдем ко дну.

Мальчик остановился и внимательно посмотрел на Кэла. Его глаза напоминали черные дыры.

– Ты пришел помочь? Или ты такой же, как они?

– Кэл!

Наверное, он еще спал. Что-то с силой вцепилось ему в плечо и теперь раскачивало его из стороны в сторону.

– Кэл! Господи, просыпайся, Кэл. Ты что, снова пил?

– Нет. Заткнись. – Кэл застонал, перевернулся на спину и отмахнулся от Мики. – Просто… плохо спал. Я весь на нервах. Роджер опять на меня насел.

– Напомни мне дать ему стремянку, чтобы было удобнее, – посмеиваясь, сказал Мика, отошел на свою половину комнаты и плюхнулся в кресло, наблюдая, как друг пытается сесть на кровати.

Кэл потер опухшие глаза и потянулся за стаканом воды, который, как правило, оставлял на прикроватном столике. В стакане ничего не было. Он выругался и с грохотом поставил его на место.

– Можешь предложить ему стремянку, когда снова будете мило беседовать, – проворчал Кэл.

– Ты о чем? – спросил Мика. Потом снял очки и принялся протирать их краем футболки. Он что, пытается отрастить бородку? Это, наверное, Лара захотела.

– Я недавно видел вас с Роджером на площадке, – сказал Кэл. Он осторожно слез с кровати, взял стакан и подошел к раковине в другом конце комнаты, чтобы набрать воды. – О чем-то конкретном говорили? Например, о его сыне-неудачнике?

Мика громко рассмеялся и снова надел очки. Козлиная бородка, конечно, делала его более приметным – в нем теперь было больше темного и взъерошенного плохого парня, каким его, несомненно, хотела видеть Лара.

– Вопреки распространенному мнению, Кэл, мир не крутится вокруг тебя. Нет, мы говорили о программе, которой Роджер предлагает мне заняться. Ему кажется, что несколько ребят могут влипнуть в нехорошую историю с местной шантрапой. Он хочет, чтобы я рассказал им о своем времени в колонии.

– Забавно, меня он туда не приглашал.

– Наверное, он хочет сам тебе помочь, – ответил Мика, и Кэл услышал в голосе друга возрастающее раздражение. – Знаешь, я не фанат Роджера, но там, откуда я приехал, если отец может тебе помочь, ты принимаешь это и не жалуешься.

– Там, откуда ты приехал, люди едят аллигаторов, так что, надеюсь, ты поймешь, если я не последую твоему совету.

Мика поднял руки, показывая, что сдается.

– Как угодно, дружище. Просто мне кажется, что ты все неправильно воспринимаешь. Позволь Роджеру тебе помочь. Перейди на светлую сторону, и он от тебя отстанет.

Телефон Кэла завибрировал и пополз по столу. Он вздрогнул и пошел за мобильным. Еще не взяв телефон в руки, Кэл знал, кто ему пишет.

– Легок на помине, – пробормотал он.

– Роджер?

– Кто же еще? – Кэл потер виски, потом переносицу, но вспомнил, что так делает Роджер, и остановился.

– Ты же знаешь, что мы о тебе волнуемся, да? – спросил Мика, но Кэл его не слушал. – Я и Лара. Ты можешь поговорить с нами, если нужно.

– Ага, – ответил Кэл. – Да, круто. Спасибо.

– Ловлю тебя на слове, – рассеянно добавил он.

Конечно, он не воспользуется этим предложением, но было приятно думать, что кому-то не все равно.

Роджер сидел на краю широкого стола из красного дерева, покачивая ногой, из-под брюк выглядывали красные носки. На нем был серый костюм в тонкую полоску. Карманный платочек. Должно быть, у него запланированы какие-то пафосные встречи. Какое-то время он изучал Кэла, поджимая и снова расслабляя губы.

– У тебя депрессия?

Кэл удивленно заморгал:

– Что? Не знаю. Разве она не у всех?

Это был явно не тот ответ, которого ожидал Роджер. Он потянулся к середине стола и взял лист бумаги. Кабинет был таким же безликим, как и его дверь: голые стены, не считая пары университетских плакатов – хоть что-то человеческое, но, наверное, это наклеили сотрудники, а не сам Роджер.

– Я получил письмо от профессора Рейес, – сообщил Роджер. Кэл мысленно застонал. – Она пишет, что вчера ты пришел вовремя – хорошо, хорошо! – а потом «разволновался и попросился уйти пораньше». Объяснишь?

– Ты даже потрудился это распечатать? – спросил Кэл.

– Я на твои штучки не поддамся. Просто отказываюсь это делать. – Роджер убрал письмо и положил руки на колени. – Чего ты хочешь, Кэл?

Вопрос был без подвоха.

– Чего ты хочешь? – повторил Роджер, прищурившись. – Я знаю, что не порадовать меня, это очевидно. Я не знаю, ты продолжаешь так себя вести из-за развода, или потому, что у тебя личностный кризис, или просто потому, что тебе не хватает амбиций и сосредоточенности, но я хочу знать о твоих желаниях. Хорошенько подумай. Чего ты хочешь?

Кэл пожал плечами и уставился на свои топсайдеры. Лучше бы Роджер на него кричал или даже еще раз ударил. Он не знал, как вести себя с этим проявлением своего отца.

– Я… я не знаю, чего хочу.

– Дело в том, что, чем бы это ни было, – понизив голос, продолжил Роджер, – это могло бы у тебя быть. У нас есть средства для этого. У меня есть.

Роджер встал, взял со стола письмо профессора Рейес и толстую авторучку и протянул Кэлу.

– Напиши, Кэл. Напиши, чего ты хочешь.

– Что, сейчас?

– Да. Сейчас.

Господи, это было так неловко! Кэл взял ручку и бумагу, перевернул ее на чистую сторону, успев заметить выделяющееся предложение:

Все, что ли, считают его безнадежным? С точки зрения Кэла, его жизнь не выглядела такой уж плохой, но, может, он просто не понимал. Ну что ж, он хотя бы мог уважить Роджера, который явно съехал с катушек, если решил, что может – пуф! – и просто из воздуха создать то, что хочет Кэл. Это глупое занятие, но, наверное, вреда от него не будет. Проглотив комок в горле, он взял ручку и попытался написать, будто верил, что из этого что-то выйдет. И удивился, как быстро появлялись слова.

Он вздрогнул. Может, это плохая идея? Он в самом деле хочет, чтобы отец узнал о нем хоть что-то? Роджер забрал ручку и листочек, прочел и тихо хмыкнул. Потом посмотрел на сына. В этот раз он не хмурился.

– Это меня обнадеживает, Кэл.

– Хоть кого-то из нас.

Отец сухо рассмеялся, свернул листок и убрал его во внутренний карман пиджака.

– А что ты думаешь о Феллон Бренд?

– А? – Интересный переход. – О моем репетиторе?

– Да, Феллон. Что ты о ней думаешь? – Роджер снова сел на край стола, внимательно глядя на Кэла.

«Будь дипломатичен, веди себя дипломатично, даже если придется послушаться совета Мики».

– Она… Мне кажется, она классная. Вроде как умная. Она мне нравится.

«К чему это все?»

– Странная девочка, ты не находишь? Она мне совсем не нравится. Все пытается проникнуть в защищенную сеть кампуса и порыться там. Наверное, ничего страшного она не планирует, но мы не можем смотреть на такое сложа руки. – Роджер подтянул галстук, потом начал нервно его разглаживать. – Она хакер, Кэл. Она – проблема. Она роется в архивах университета для развлечения, а мне это не нравится.

Его тон снова стал ледяным.

Кэл пытался что-то ответить, но не мог подобрать слова. – Я не понимаю. Ты же меня к ней отправил. Я думал, она помогает мне с работой по английскому.

– Я всегда предпочитаю убивать двух зайцев одним выстрелом, если это возможно, – ответил Роджер с легкой улыбкой. – Но теперь у меня есть это, – добавил он, похлопывая по карману со списком желаний Кэла, – а это значит, что появился лучший план. Ты сделаешь кое-что для меня, и мы дадим тебе желаемое.

«Мы?»

Кэл рассмеялся, он не мог сдержаться. Это абсурдно! С каких пор его отец интересуется тем, что хочет сын, вместо того чтобы просто заставить его сделать так, как хочет сам.

– Если у тебя нет скрытого таланта управлять чужим разумом, то будет довольно сложно.

Роджер улыбнулся и склонился над столом, чтобы открыть ящик с другой стороны. Через мгновение он достал оттуда что-то маленькое и гладкое. Зеленоватая поверхность предмета отражала солнечный свет, струящийся через окно кабинета.

– Мы на распутье, Кэл, – с мрачным видом сказал Роджер, подзывая его к себе.

Кэл смотрел на отца и больше не видел схожести между ними. Он не узнавал сидящего перед ним человека.

– Ты возьмешь это и спрячешь у Феллон в комнате. Когда ты это сделаешь, все изменится. Все станет лучше. Я обещаю.

Кэл нерешительно двинулся через комнату. Он увидел у отца в руке маленький стеклянный цилиндр и почувствовал, как упало сердце. Это была трубка, но не для табака. Если он оставит это у Феллон в комнате, то может втянуть ее в огромные неприятности…

– У нее уже есть два выговора за вмешательство в систему безопасности университета, – продолжал Роджер, протягивая трубку. Кэл уставился на нее и почувствовал, как дрожат руки. – Еще один выговор, и она больше не будет проблемой.

– Проблемой? Так вот как ты решаешь проблемы! Роджер, я не хочу, чтобы Феллон вылетела из университета, – ответил он и вдруг почувствовал себя наивным ребенком. – Она, похоже, хороший человек.

– Уверен, что она так выглядит, Кэл. Уверен, что она казалась очень милой, когда пыталась заручиться твоей поддержкой, чтобы взломать мой компьютер. – Кэл вздрогнул, и Роджер ухмыльнулся. – А последнее, что тебе сейчас нужно, так это еще больше проблем. – Кэл сомкнул пальцы вокруг трубки, но Роджер не отпустил, а притянул сына поближе. – Так что я прошу тебя – вежливо, но настойчиво – перейти на другую сторону. Если ты действительно хочешь лучшего для себя и мисс Кажется милой, то согласишься.

Роджер отпустил трубку, и Кэл откинулся назад. Его взгляд скользнул к карману Роджера, где лежал спрятанный список.

– А если я этого не сделаю? – шепотом спросил Кэл. У него ужасно пересохли губы.

– Тогда другие люди, которые сейчас находятся на правильной стороне, могут опять попасть в проблемы. – Теперь тон Роджера был не ледяным, а стальным, и когда Кэл поднял глаза на отца, его пронзило холодным взглядом. – Например, Мика.

Пальцы Кэла сжались вокруг трубки в кулак.

– Он провел пару недель в колонии за кражу. Кому какое дело до этого? Тоже мне проблема! Никто его не выгонит.

– За кражу? – Роджер запрокинул голову и рассмеялся. – Это он тебе сказал? – Смех стих, и теперь в его взгляде снова была сталь. – Ты еще более оторван от мира, чем я думал.

Роджер замолчал, но Кэл не хотел доставлять ему удовольствие, попросив объяснений.

– Ладно, – сказал он. – Я сделаю, как ты сказал. Только… я не хочу, чтобы у Феллон появились большие проблемы.

Роджер отмахнулся от сына и повернулся, чтобы взять чашку кофе со стола. Он снова улыбался, словно все это было обычным делом.

– Тебе стоит побеспокоиться о том, чтобы выполнить свою часть сделки, – он похлопал по списку в кармане, – а я позабочусь о своей.

«Мой старик возглавляет университетскую мафию», – думал Кэл, с трудом волоча ноги через кампус к общежитию Феллон. Трубка весь день была у него в кармане – словно якорь, тяжелое напоминание о том, что он должен сделать.

Конечно, он не знал Феллон, но она выглядела достаточно приличной. Возможно, она не совсем вписывалась в его круг общения, но это не значит, что она заслуживала исключения. Что-то из ее занятий осталось у него в голове, и еще она дала ему комикс.

Комикс он забыл в общежитии. Черт! Нужно вернуть его, причем раньше, чем комендант общежития найдет трубку у нее в комнате.

Он прошел мимо зданий университетского братства и женского клуба, выстроившихся вдоль дороги, ведущей к зоне общежитий. Кэл видел, как в общежитии Сиг-Тау, старинной викторианской громадине с четырьмя белыми колоннами и фасадом из песочного кирпича, начинает загораться свет.

Девон, наверное, играет в Xbox со своими сожителями и рассказывает о студенте младших курсов, который перепугался в подвале Бруклина, как маленький ребенок.

Что-то коснулось запястья Кэла. Он посмотрел вниз, ожидая увидеть паутину или лист кустарника, но это был тот проклятый мальчик, улыбающийся ему.

Мальчик держал его за руку.

Кэл ахнул и отдернул руку от пустого места.

Призрачный мальчик исчез, оставив после себя мороз на коже Кэла. Господи, и ему снова придется вернуться в этот подвал – он взглянул на часы – всего лишь через три часа!

Но сначала Феллон.

Кэл ускорил шаг. Он зашел в общежитие Джефри через ближайший вход, протиснувшись мимо парня, игнорировавшего правило десяти метров и курившего прямо у двери.

В главном вестибюле были лифты, но Кэл повернул на лестницу сразу за дверью. Его шаги отдавались эхом по всем трем этажам, а сквозь стены доносилась музыка и легкий смех. В одной из комнат кто-то играл на скрипке.

Он подошел к двери Феллон с пластиковой доской и постучал. Кто-то оставил ей сообщение, написанное зеленым маркером:

Сверху надпись причудливым почерком:

Кэл снова постучал, потом прокричал:

– Я не относительно праздника, но у нас занятие по расписанию!

Он услышал, как сдвинулась защелка, и через мгновение дверь открылась. Феллон не пригласила его войти, так что он просто протиснулся внутрь и со вздохом бросил сумку с книгами на пол. Казалось, чертова сумка весит килограммов двадцать пять.

В комнате сильно пахло благовониями, что было против правил, но Кэл был далек от мысли, что девушку очень уж волнуют правила.

– Сандаловое дерево? – поинтересовался он, кивнув в сторону коричневой ароматической палочки, тлеющей у открытого окна. Она поставила ее в пустую банку из-под содовой. – Пытаешься перебить какой-то запах?

– Какой, например? – спросила Феллон с пустым взглядом.

– Не обращай внимания.

Она уже разложила на столе книги и блокноты для занятия. Кэл с облегчением скользнул в кресло.

– Тяжелый день? – спросила девушка. На ней был темно-синий сарафан, из-под которого выглядывали блестящие узорчатые леггинсы. Вместо браслета сегодня была цепочка.

– Даже не представляешь насколько.

Кэл достал свою копию «Безбрежного Саргассова моря» и блокнот. Открыл его, и в глаза буквально бросилось послание на странице:

Призраки, призраки в тени, призраки на свету, и я теперь тоже один из них

Кэл захлопнул блокнот и уперся в него локтями.

– У тебя какой-то нервный вид. Пива хочешь?

Она уже была на пути к мини-холодильнику.

– Ты уверена, что это не помешает?

Феллон пожала плечами, отчего ее взлохмаченные кудри синхронно подпрыгнули.

– Мое задание заключается в том, чтобы ты сдал литературу. Я не учитель трезвости. Держи, я присоединюсь.

«Перестань быть милой, ты все усложняешь».

– У меня вчера хорошо пошла работа, – соврал Кэл, открывая пиво. Оно было ледяным и, стоит признать, помогало от колик в животе. – Так что спасибо. Похоже, занятия идут на пользу.

– Чудеса иногда действительно случаются, – пошутила Феллон, подняв банку в тосте. Затем пробежалась глазами по своей копии романа, пытаясь найти место, где они остановились. – Отец все еще усложняет тебе жизнь?

Снова вопросы о Роджере… Может, отец прав и ее дружелюбие просто наигранное? Кэл пожал плечами, осматривая комнату в поисках места, где бы спрятать контрабанду.

– Слышала о подвале Бруклина?

Сделав очередной глоток, Феллон кивнула, затем взяла ручку и принялась постукивать по открытой книге.

– Ты туда спускался, да? И как там?

– Ужасно. Пыльно. Депрессивно.

– Значит, не лучшее место для свиданий? – Феллон улыбнулась и поддела клапан на своей банке. Он издал резкий вибрирующий звук. – Тогда вычеркну его из списка.

Кэл побледнел:

– Ох, я… не по девочкам.

– А я не особо по мальчикам.

Феллон дружелюбно подмигнула, и у него снова скрутило живот от волнения.

Нужно отвлечься, или он расколется и расскажет все, что задумал отец.

– В книге был момент, который мне особенно понравился… – Кэл лихорадочно рылся в своих записях. – Эта фраза: «Всегда существуют две смерти – настоящая и та, о которой объявляют окружающим».

Феллон кивнула, взгляд ее бирюзовых глаз внезапно стал каким-то далеким.

– Ясно. Мне больше понравилось: «Сотрите луну, сорвите звезды. Любовь живет в темноте, и мы уходим в темноту так скоро, так скоро».

– Ты знаешь ее наизусть? – потрясенно спросил Кэл.

Она пожала плечами и вернулась к книге.

– Какие-то вещи просто въедаются в память. Понимаешь, о чем я?

Кэл провел рукой по блокноту. Он и правда понимал.

Он полез в карман и засунул трубку поглубже, чтобы не было соблазна ее достать. Она останется там, как ей и положено, а Феллон останется в университете Нью-Гемпшира, как положено ей.

К эл очень гордился тем, что ему понадобилось всего лишь два пива, чтобы набраться смелости присоединиться к профессору Рейес и остальным. Он пришел, с нетерпением сжимая сумку и собственный фонарик.

«Сегодня я ни к чему не буду прикасаться, даже не буду внимательно на что-то смотреть. Я буду просто стоять, смотреть, что делает Девон, – не такое уж и плохое времяпрепровождение, – и на этом все».

Но когда он пришел, не хватало одного человека – не хватало Девона.

Кэл сразу же подумал о сложенном листе бумаги в кармане отцовского костюма.

Что-то здесь не так…

«Простое совпадение», – успокоил он себя. Девон – атлет; наверное, он потянул мышцу в спортзале или неудачно упал во время тренировки.

– Где Девон? – спросил Кэл и посмотрел на девушек, а затем на профессора Рейес. Трубку он оставил в комнате, спрятал в сейфе с кодовым замком под кроватью.

– К сожалению, Девон к нам не присоединится, – тяжело вздохнула профессор Рейес. – И поскольку он присматривал за вами, сегодня вечером вы можете быть свободны, мистер Эриксон.

– Ок, – с равнодушным видом произнес он. – Какое разочарование!

– Уверена, вы очень огорчены.

– Тогда я пойду…

– Но мы с вами встретимся завтра вечером, в обычное время. – Профессор Рейес достала связку ключей и отвернулась, закончив с ним. – Девочки, сегодня я хотела бы начать сразу с кабинета. Если найдете еще упоминания о том мальчике, принесите их мне. Не нужно снимать копии, принесите оригиналы.

Кэл с трудом сдерживался, чтобы не вздохнуть с облегчением, пока не повернул за угол и не начал подниматься по ступенькам. Беспричинное отсутствие Девона было странным, но, скорее всего, ничего страшного не случилось. Но радужное настроение Кэла было испорчено, когда он добрался до своей комнаты.

Он услышал нервный разговор за дверью.

– Это ЧУШЬ.

Мика. Мика никогда не кричал. Мика, с его южным акцентом, никогда даже не повышал голоса. Это было…

– Кто тебе сказал? – теперь он орал. – Кто тебе сказал?! Кэл осторожно заглянул в комнату, опасаясь, что если зайдет слишком быстро, то в него что-то полетит. Его сосед мерил комнату шагами. Телефон, зажатый в кулаке с побелевшими костяшками, казалось, сейчас развалится.

– Ты не могла сказать мне это лично? Ты, блин, решила мне написать?

Кэл слышал высокий истеричный голос в трубке. Девичий голос. Он прошел в комнату, чувствуя, как пульс учащается по мере того, как в голове складывается пазл. Они ругались, снова расставались, но это случилось раньше, чем он ожидал. Как правило, их отношения длились хотя бы несколько недель…

– Я уже не тот человек, – произнес Мика уже спокойнее, но с долей беззвучного отчаяния, которого Кэл никогда прежде не слышал. – Ты знаешь, что я другой человек.

Наконец Мика заметил Кэла и повернулся к нему лицом, мокрым от слез.

– Все в порядке? – спросил Кэл одними губами.

– Мне нужно идти, – сказал Мика в трубку, отключился и со злостью швырнул телефон на кровать. Он скользнул по матрацу и ударился о подушку. – Она меня бросила, – ответил он глухим шепотом, уставившись в пол так, будто никогда его не видел. – Снова.

На следующее утро бородка исчезла.

Три коротких слова. Большой палец Кэла завис над телефоном, но он не знал, что ответить. Он не подбросил трубку, и оставалось только надеяться, что Роджер блефовал о возможных последствиях в этом случае.

Это была ложь. Он не собирался этого делать. Ему придется как-то все исправить. Он должен пойти к Роджеру в кабинет и отменить их договоренность, пообещать стать лучше, больше стараться – без всяких взяток и угроз.

Что бы ни происходило между Феллон и Роджером, это должно остаться между ними. И, честно говоря, он болел за Феллон. Может, она найдет что-то в почтовом ящике Роджера, чтобы поставить его на место.

Кэл бросил телефон на кровать. Лучи утреннего солнца проглядывали через занавески, и он положил руку на пятно света на одеяле, чувствуя тепло на коже, – ощущение, противоположное прикосновению холодной ручки призрачного мальчика.

Он вздрогнул. Ему снова снился тот сон. На этот раз мальчик был с ним в Бруклине и подвел Кэла к двери, которую можно было открыть только ключами профессора.

– Проходи сквозь, – сказал мальчик, указывая на дверь. – Проходи сквозь, ходячий призрак, проходи сквозь.

Это было все, что Кэлу удалось вспомнить. В утренней суете он даже забыл почистить зубы, прежде чем выскочить за дверь. Мика еще спал. Кэл написал Ларе, чтобы узнать, все ли у нее в порядке, и мгновенно получил отрицательный ответ.

Его друзья вернулись, но не так, как он хотел. Сегодня его сумка была легче, и это радовало, учитывая, что он с трудом не засыпал на ходу, хотя и выпил энергетический напиток. После пар у него было финальное занятие с Феллон перед тем, как сдавать работу по английскому.

Он пробежал мимо зданий братства и женского клуба в сторону общежития Феллон. Темные тучи, собиравшиеся весь день, выглядели готовыми разразиться дождем, и ему меньше всего хотелось вымокнуть вдобавок к усталости, смущению и напряжению.

Поднимаясь по ступенькам, он проверил телефон и удивился, что Роджер не прислал злой ответ на его сообщение. Это было не похоже на отца – спокойно воспринимать чье-то неповиновение.

Хмурясь, Кэл оторвал взгляд от телефона и обнаружил, что не только он пришел к Феллон. У двери стояла хрупкая девушка с неоново-голубыми волосами. С одной стороны ее голова была выбрита, остальные волосы собраны в неаккуратный хвостик на затылке. На ней была майка, которая болталась на ее костлявой фигуре, из-под майки выглядывал розовый кружевной бюстгальтер.

Девушка повернулась и осмотрела Кэла с ног до головы. – А ты зачем пришел, красавчик? Тоже ищешь Феллон?

– Она мой репетитор, – ответил он, скривив губы в слабой улыбке. – А кто интересуется?

– Холидей.

Девушка протянула руку. Ее кожа была настолько бледной, что чуть ли не просвечивалась. На каждом пальце по кольцу. Одно из колец, похоже, было с тайничком.

– Кэл, – представился он и пожал руку. Пальцы у нее были ледяные. – А что, Феллон нет?

– Нет. Она не отвечает на письма. Не берет трубку. – Холидей прижала ладони к двери. – Она так не делает. Не отключается от всех, не предупредив меня.

«Вот черт!»

– Может, она просто задержалась на занятии, – предположил Кэл. – Праздники часто пускают учебу под откос.

– Это да, но у нее телефон не в сети. Слушай, не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, красавчик. Просто набери меня, если увидишь ее, ладно?

Холидей притянула Кэла за руку к себе – она оказалась на удивление сильной, – закатила рукав его рубашки, вытащила черный маркер и написала номер у него на руке.

– Эй! – Он отдернул руку. – Могла бы и спросить для начала.

– Да ладно! Напиши мне, если что-то увидишь.

Холидей отстранилась от него, в последний раз взглянула на дверь Феллон и медленно пошла по коридору.

«Если я что-то увижу… А что, если я уже что-то об этом знаю?»

Кэл хотел написать Роджеру, что занятие отменилось, слабо надеясь, что отец удивится. Но похоже было, что Роджер и так об этом знает. Что он нашел иной способ решить свою так называемую проблему.

«Нет, нет, нет! Этого не может быть!»

Кэл не пошел сразу в Бруклин. Он бродил по кампусу, надеясь, что в голову придет какое-то решение или что он наткнется на Феллон, которая скажет, что просто уснула в библиотеке или занималась в спортзале. Возможно, у нее сел телефон и она совершенно забыла об их занятии. В конце концов Кэл отправился назад в комнату, убедив себя, что поступает как параноик и существует масса логических объяснений отсутствия Феллон.

Когда через час у него завибрировал телефон, это была не Феллон и не Роджер. Пришло сообщение от незнакомого номера. Кэл читал его, и ему казалось, что мир становится с ног на голову. В любой другой день он был бы рад такому сюрпризу. Но сегодня, после всего, что произошло, он замер посреди комнаты, в немом ужасе уставившись в телефон.

– Как у тебя вообще оказался мой номер? – пробормотал Кэл в телефон и вытер пот, выступивший на висках.

Ладно, это еще можно исправить. Все еще можно исправить. Для начала он отнесет эту дурацкую трубку Роджеру. Спокойно объяснит, что не хочет принимать участия в том, что происходит, что написание списка тоже было ошибкой. Его ничего из написанного не волновало – он больше этого не хотел.

Естественно, он не пойдет ужинать с Девоном. Пока нет. Не раньше, чем разберется, что тут, черт возьми, творится. Перед глазами вдруг промелькнуло банальное наставление: «Будь осторожнее со своими желаниями».

– Да, да, – проворчал он и опустился на колени, чтобы дотянуться до сейфа под кроватью. – Я идиот, и все это…

моя вина.

Кэл замер. Сейф был открыт. Этого не может быть! Он был заперт на шестизначный код. Даже Мика не знал о его существовании, хотя они жили вместе. Кэл вытащил сейф и порылся в нем, чтобы понять, чего не хватает. Только трубки.

Конечно.

– Новый план, – решительно сказал он и тут же почувствовал, как краснеют щеки, а знакомый узел паники скручивает все внутри.

Телефон в кармане громко запиликал, и Кэл чуть не упал на пол от испуга.

– Господи, ты сходишь с ума, Эриксон!

Сообщение пришло с другого незнакомого номера. На этот раз это был не Девон, а кто-то еще.

Кэл вспотел так, что телефон едва не выскользнул из рук.

Он подбежал к окну.

Во дворе стояла его новая знакомая, Холидей, ее синеголубые волосы сияли в свете фонарей. Одной рукой она поднесла телефон к уху и подняла другую руку с трубкой.

Потом опустила телефон и начала печатать.

Зачем нужен этот дурацкий телефон? Кэл высунулся в окно и закричал:

– Как ты узнала мой номер?

Холидей убрала мобильный и трубку в карман, хотя он не мог понять, как можно засунуть их в эти узкие черные джинсы. Потом указала на окно и несколько раз переступила на месте. Похоже, она собирается подняться.

– У меня не слишком убрано для гостей! – крикнул он вниз.

– И что?

Кэл выпрямился и захлопнул окно. Он не доверял Холидей. Эта ненормальная каким-то образом умудрилась пробраться в его комнату и взломать сейф. Наверное, она тоже хакер, как и Феллон.

Телефон снова завибрировал в руке, пришло очередное сообщение с номера Девона:

«Да. Нет. К черту все!»

Он чувствовал радость своего рода освобождения, когда, сжав зубы, набирал ответ:

– Я только что отказался от ужина с самым горячим парнем из всех, кого встречал, – выдохнул Кэл, направляясь через комнату к двери, – так что лучше, если это окажется чем-то важным.

– Поправочка: с самым горячим роботом из всех, кого ты встречал, – сказала Холидей, плотно закрывая за собой дверь. – Держи, – добавила она, бросив ему трубку. – Я знала, что это привлечет твое внимание.

– Есть более простые способы, – ответил Кэл. – Например, телефон или вежливое письмо по электронной почте! Серьезно, как ты узнала комбинацию на сейфе?

Девушка прохаживалась по комнате, рассматривая рамки с фотографиями и поднимая случайные предметы, словно оказалась здесь далеко не в первый раз. Кто знает, может, так и было.

– Теперь ты знаешь, что я не болталась без дела.

– Без какого дела? Чего ты от меня хочешь?

– Код – день рождения твоей матери, – сказала Холидей, непринужденно прислонившись к подоконнику, и скрестила руки на груди. Она сдула голубую прядь волос с глаз. – Который я нашла в твоем ноутбуке, пароль к которому – твой любимый музыкант, чей постер висит у тебя над кроватью. – Она взглянула на плакат с изображением Джека Джонсона и закатила глаза. – Который, кстати, просто страх как ужасен.

«Страх как ужасен?»

– Ты что, с другой планеты?

– Нет, из Интернета. – Она засмеялась. У нее был пирсинг между верхней губой и носом, маленькая серебряная сережка, похожая на родинку. – Там я и нашла твой номер. Мы с Фел делимся всем, и каждый раз, когда у нее появляется новый ученик, она дает мне его номер – на случай, если что-то случится. Обычная предосторожность.

– Вы и правда так делаете? – спросил Кэл, приподняв брови.

Он не знал, что делать с трубкой, которую держал в руках, и неловко бросил ее на кровать, молясь, чтобы сюда не вошел комендант общежития.

– Мы ведь девочки. Конечно же, мы так делаем. – Холидей закатила глаза, будто это было чем-то очевидным. – Но я до сих пор ничего о ней не слышала. Ее нет. Она пропала. Я знаю, что это так. И знаю, что это они ее забрали.

– Они? – Разговор с каждой минутой становился все более сумасшедшим. Но если Кэл считает это бредом, то почему с него пот катился градом? – Кто они?

– Надсмотрщики, которые здесь всем заправляют, – ответила Холидей, достала мобильный, несколько раз клацнула по экрану и повернула его к Кэлу. Там возникло размытое изображение двух пробегающих фигур. Они были с головы до ног облачены в красное, скорее всего в мантии, а их лица были скрыты от камеры. – Они. Алые.

– Разве это не академическое братство?

Кэл слышал о них, но лишь какие-то несвязные вещи. Предположительно они приглашали в свой круг только самых умных студентов из «лучших» семей. Он подходил только по одному параметру.

– Если ты так считаешь, значит, они прекрасно справляются со своим заданием. Сначала Фел подумала, что ты можешь быть одним из них, но после встречи с тобой убедилась, что ты не при делах, – продолжила Холидей.

Она подошла к столу, плюхнулась в кресло и придвинулась ближе, чтобы включить ноутбук. Потом уверенно ввела пароль. Кэл нахмурился и сделал мысленную пометку его поменять.

– Лично я в шоке, что ты не с ними.

– Может, я с ними, – фыркнул он, – а ты просто об этом не знаешь.

Стул заскрипел. Холидей повернулась к Кэлу и приподняла тонкую черную бровь.

– Я на это не куплюсь. – Она снова развернулась к компьютеру. – Ты не из Алых. А вот твой отец – да.

– Мой… – Кэл подошел к столу и, наклонившись, взглянул ей через плечо. – О чем ты говоришь?

Внутри возникло что-то твердое, ледяной ком, который продолжал расти, с каждой секундой становясь все тяжелее.

Холидей яростно что-то печатала, открыв браузер, а потом несколько вкладок.

– Эта трубка… Ты должен был подкинуть ее Феллон, так ведь?

Кэл помедлил с ответом, и этого ей, по всей видимости, хватило.

– Так я и думала. Администрация пытается вышвырнуть нас с Феллон за малейшие нарушения уже два семестра подряд, и трубка была бы третьим предупреждением для Феллон. Но ты ее не подкинул. – Она склонила голову на бок и посмотрела на Кэла. У нее были темные глаза, практически черные, и острый подбородок. – Почему ты этого не сделал?

Кэл пожал плечами:

– Отец говорил, что Феллон – проблема, что она пыталась взломать его компьютер. Это не значит, что ее нужно выгонять из университета. Черт возьми, ее нужно даже поощрить за это!

– Он прав, Феллон – проблема. Так же, как и я. В прошлом году с нашей подругой Мишель что-то случилось. Она стала очень странно себя вести. Мы подумали, что, может, она начала вести здоровый образ жизни или что-то в таком духе, но потом она перестала с нами разговаривать, даже не смотрела на нас. Мы пытались с ней говорить, а она вела себя так, будто нас вообще не было. Так что… мы решили залезть в ее почту. Согласна, это нехорошо, но нам было интересно. – Пальцы Холидей порхали над клавиатурой, а Кэл наблюдал, как она зашла в систему университетского архива. – Посмотри на это, хорошо?

Она начала запускать различные поиски – некоторые по слову «Бруклин» и «лечебница», остальные по словам «Алые» и «общество», а потом еще по «исчезновениям в Кэмфорде». Результатов было немного. Статьи о Бруклине показались ему короткими и были больше похожи на рекламные материалы для взволнованных родителей, чем на настоящие исторические документы.

– А теперь это, – сказала Холидей, открыв новую вкладку и впечатав URL-код, который сразу всплыл в его памяти.

– Ты, помнится, писала что-то похожее на двери Феллон? О каком-то скрытом чем-то?

– Да, это наш скрытый форум, – объяснила Холидей, одарив его короткой одобрительной улыбкой. – Хорошо запоминаешь. После того как мы взломали почту Мишель, мы уже не могли остановиться. Тут намного больше всего. Этот парень, – она тыкнула в экран покрытым черным лаком коротким ногтем, указывая на ник $4UL. – Он последние сорок лет собирал газетные вырезки, плюс фотографии, разные теории… Но ничего из этого нет в университетском архиве, и каждый раз, когда мы с Феллон пытались его взломать, то натыкались на серьезное шифрование. Я сейчас говорю о нескольких уровнях защиты, как у военных. К чему они там?

Кэл не мог понять, риторический это вопрос или нет. В любом случае хакерство не было знакомой ему темой.

– Может, они хранили какие-то данные о пациентах лечебницы? Они могли ограничить доступ к ним по соображениям конфиденциальности. Профессор Рейес, похоже, очень оберегает документы в подвале.

– Думаю, это не единственная причина. Мне кажется, их намного-намного больше. И мы узнаем о них.

Ее глаза сверкнули в свете настольной лампы, вдруг став ярче и светлее.

– Разве мы не должны попытаться найти Феллон? – спросил он, отодвинувшись от стола, и нервно пригладил волосы. – Это кажется более насущной проблемой.

Холидей тоже встала, придвинулась к нему и улыбнулась. Это была слегка сумасшедшая улыбка, но он решил не обращать на нее внимания.

– Мы не будем ее искать. – Холидей повернулась и взглянула на брошенную на кровать трубку. – Ты будешь.

– Я? – Кэл удивленно оглядел себя, словно она приняла его за кого-то другого. – И что, черт возьми, я должен делать?

– У тебя хорошие отношения с отцом? – спросила она.

– Хорошие? Да не особо.

– Что ж, тогда тебе придется это исправить, когда будешь ему писать, – продолжила Холидей, закатив глаза.

События развивались слишком быстро.

– О чем писать?

– Нам нужно письменное признание твоего отца в том, что он является членом Алых и что это не какая-то невинная академическая тусовка, – сказала девушка. Она порылась в кармане и достала телефон. – Я могу спрятаться неподалеку. Тебе всего лишь нужно заставить его рассказать, как он пытался подставить Феллон. Сможешь?

Господи, наверное, стоило все-таки принять приглашение Девона на ужин! Но момент был безнадежно упущен. Сейчас ему было важно знать, действительно ли Девон пригласил его на встречу только благодаря Роджеру. И имел ли отец отношение к тому, что Мика с Ларой так резко расстались. И к тому, что Феллон пропала…

– Как это поможет Феллон?

– Если мы сможем заставить его признаться в чем-то незаконном, то сможем обернуть это против него, – объяснила Холидей и закусила губу. Этот жест не добавил Кэлу уверенности. – Шантажировать шантажиста, понимаешь?

Кэл тяжело вздохнул и посмотрел в окно:

– Ты действительно считаешь, что это сработает?

– Он просто человек, Кэл, – сказала девушка, распрямив худые плечи. – Он всего лишь твой папа, да? Не забывай об этом. Он просто твой отец.

Фактически сейчас была весна, но Кэл дрожал от холода, пока ждал на площадке возле Бруклина. Холидей была неподалеку и, наверное, тоже замерзла, пока наблюдала за ним из-за зарослей в нескольких метрах отсюда.

Он прищурился. Глаза болели от слишком яркого экрана телефона и текста на нем. Кэл сомневался, что Роджер вообще ответит. Но Холидей заставила его отправить сообщение, и теперь, получив ответ от отца, он должен был признать, что ее «пиратский» заговор все больше походит не на заговор, а на реальность.

На площадке не было никого, кроме Кэла. Он сразу заметил фигуру, которая двигалась через внутренний двор в сторону учебных зданий. Потом силуэт превратился в человека, смахивавшего на Роджера. Слабый туман стелился по траве, закручиваясь вокруг дерева, за которым пряталась Холидей.

Кэл смотрел, как отец приближается, уверяя себя, что бледный силуэт призрачного мальчика за спиной Роджера ему просто привиделся. Он ждал, дрожал и прокручивал в голове список желаний: «Я хочу, чтобы у моих друзей все было в порядке, встречаются они или нет. Я хочу, чтобы Феллон осталась в университете. Хочу рассказать ей, что мне понравился комикс…»

– Итак… – слегка запыхавшись, произнес Роджер, едва подошел. Он осмотрелся по сторонам и крепко взял Кэла под локоть. – Ты пришел. Хорошо. Пойдем.

Кэл последовал за ним на ватных ногах, чувствуя, как под железными пальцами отца у него на руке появляется синяк.

– Куда мы идем?

Ему не хотелось отходить слишком далеко от Холидей с телефоном. Если Роджер действительно замешан в похищении, им нужно записать на диктофон, как он говорит об этом.

– Внутрь. Возможно, ты не смог выполнить свою часть сделки, но ты знаешь слишком много. Теперь ты один из нас.

«Один из нас?»

– Один из кого?

Они возвращались в Бруклин, Кэл чувствовал тупую боль в груди, внутренний крик, отчаянное предостережение, что что-то не так.

– Что происходит? Где Феллон? Ее нет в общежитии, и она не берет трубку.

– Господи, я и вправду вырастил идиота, – проворчал Роджер. – Но, по крайней мере, ты наконец идешь навстречу.

У Кэла пересохло во рту. Он слышал тихие шаги сзади и мысленно умолял Холидей остаться, держаться подальше от происходящего. Это не входило в их план, и он не хотел, чтобы она и Роджер оказались в одной комнате. Глубоко внутри он знал, куда они идут, и, спотыкаясь, тащился за отцом, который вел его к подвалу с чертовым огромным замком.

Роджер достал из кармана брюк свой ключ, один, без связки, и вставил его в замок.

– Почему у тебя ключи от этого места? – прошептал Кэл. – В какую дрянь ты ввязался, папа?

Роджер хмыкнул и посмотрел на сына, потом с силой втолкнул его в дверь.

– Должно быть, ты очень напуган, если называешь меня так.

– Не напуган, – тут же ответил Кэл. Ему нужно было разыгрывать представление, чтобы убедить отца, что он на его стороне. «Думай». – Просто я не предполагал, что, будучи членом Алых, получаешь доступ к столь многому.

Роджер помолчал и медленно кивнул, задумчиво промычав что-то, потом сказал:

– Это дает тебе доступ ко всему, Кэл. Этот университет, этот город, Алые… Но ты сам увидишь.

Кэл все больше утверждался в мысли, что не хочет ничего видеть.

– Эта девушка, Бренд, была близко… Ох как близко она подобралась! Скользкая девчонка. Полагаю, она и ее подруга не последние из глупцов, которые пытаются следить за нами. Мы еще не со всеми разобрались и, может, никогда не разберемся, но, видит бог, мы отправим им предупреждение.

– О чем ты? – Кэл пытался говорить спокойно. – Ты выглядишь параноиком.

– Я не параноик, просто хорошо подготовлен.

Они спускались, и Кэлу становилось все труднее дышать от пыли. Он слышал какие-то голоса и скребущие звуки. И надеялся, что Холидей осталась наверху.

– Почему ты не говорил об этом раньше? – с неподдельным интересом спросил Кэл.

Роджер отпустил его руку, по всей видимости решив, что Кэл находился здесь по собственному желанию. Они прошли сквозь похожий на снег занавес летающих пылинок, оставив позади вестибюль, и вошли в знакомый Кэлу коридор.

Скребущие звуки и голоса стали громче, и он услышал одинокий смех, похожий на трепетание крыльев в темноте.

– Я же говорил: я люблю убивать двух зайцев за раз, когда могу.

Роджер оскалился. Это никак нельзя было назвать улыбкой, больше походило на то, будто он приоткрыл рот, чтобы почувствовать вкус воздуха. Как хищник, как животное.

Голоса становились все громче, хотя по-прежнему оставались не более чем монотонным бормотанием. Роджер остановился перед третьим кабинетом и, взяв Кэла за плечи, повернул лицом к себе.

– Это значит, что сейчас ты станешь одним из нас, сынок, – торжественно объявил он.

Кэл молча смотрел на отца и едва сдерживался, чтобы не убежать. До него наконец-то дошло, что он уже стал частью этого. Хотел он оказаться здесь или нет, он все равно будет частью того, что происходит в той комнате. Он не смог этого остановить и, вероятно, был теперь не лучше их.

«Просто держись в стороне, Холидей. Не лезь в это!»

– А теперь, – продолжил Роджер, сжав плечи сына и одарив его восторженной улыбкой, – давай решим эту проблему.

Он завел Кэла в третий кабинет, продолжая держать его за плечи. Все здесь было таким же, как помнил Кэл: разрушающиеся стены с пятнами грязи и плесени; крошечное, не пропускающее свет окно; одинокая маленькая кровать и стол…

Но на этот раз предметов добавилось: здесь стоял крепкий новый стул с ремнями для рук, ног и шеи. И на этом стуле, пытаясь высвободиться, сидела Феллон.

Кэл чувствовал присутствие мальчика, который смотрел на него осуждающим взглядом.

– Я здесь не для того, чтобы помочь? – пробормотал он, и его подбородок задрожал. – Я такой же, как они.

– Что ты сказал? – спросил Роджер, но не стал дожидаться ответа. – Не обращай внимания. – Он повернулся и крикнул в сторону двери: – Хватайте вторую! Она пряталась в тени позади нас.

В коридоре послышались шаги нескольких человек. Кэл услышал крик, кричала Холидей, и через секунду ее втащили в комнату две фигуры в капюшонах. На них были красные мантии. Кэл вздрогнул, и отец сжал его плечи сильнее.

– Отпустите меня! – Холидей металась, пытаясь вырваться. – Вы ненормальные! Отпустите! Вы не можете ничего мне сделать. – Ее голос срывался на крик и становился все более отчаянным. – Вы не можете мне навредить!

Роджер мягко рассмеялся:

– Здесь, внизу, можем.

Феллон, прикованная к стулу, уставилась на Кэла. Ее бирюзовые глаза утратили былую яркость. Полоска скотча не давала ей говорить, но он видел, как она пытается что-то прокричать.

– Не думаю, что у мисс Бренд получится снова охотиться за секретами, – послышался голос Роджера у Кэла за спиной. – Что ж, они с подругой всегда были проблемой, вечно лезли куда не надо. Слишком любопытные девушки могут случайно оказаться в темных местах, в которых быть не должны. – Он обвел рукой комнату, подразумевая третий кабинет и подвал за его пределами. – Как это, например. Такие девушки могут, скажем, упасть с разрушенной лестницы. Потеряться. Исчезнуть.

«Исчезнуть? Что он подразумевает под этим словом?» Невидимый барьер, который Кэл ненавидел, но отлично знал, вдруг исчез. Он был здесь, на самом деле, и ощущение полного присутствия было слишком сильным. Теперь он чувствовал страх и ненависть. И хотел, чтобы барьер вернулся. Он не хотел этого чувствовать.

Кэл поднял глаза, сдерживая очередной приступ тошноты. Тут была Феллон, привязанная к стулу, а позади нее стояла фигура в черном. Рядом был стол со странными медицинскими инструментами…

– Успокойся! – рявкнул Роджер, повернувшись к Холидей. Фигуры в мантиях все еще пытались усмирить девушку.

Наконец одному из них удалось заклеить ей рот скотчем. Но Холидей тоже увидела стол и поднос с блестящими инструментами и сопротивлялась изо всех сил.

– Это не для вас, если будете вести себя хорошо и делать, как мы говорим.

– Мы? – Кэл вырвался из рук отца. – Я не имею к этому ни малейшего отношения! Это все ты, ты и твои Алые с… с вот этим! – Он указал на Феллон. – И что с того, что они пытались взломать твой компьютер? Выгони их, не знаю… Господи, просто отпусти их!

– Ты сказал, что он с нами, – заговорила фигура в черном. Голос был женским и показался Кэлу знакомым, но искаженным маской. Ему никак не удавалось вспомнить, где он его слышал. Холидей, которая пиналась и вырывалась, потащили из комнаты, а фигура в черном приближалась к нему, держа в руке длинный серебристый предмет, похожий на ледоруб.

– Успокой его, – сказала женщина. – Или я успокою.

– В этом нет необходимости, – ответил Роджер, подняв руки, и медленно подошел к Кэлу. – Я думал, мы придерживаемся одного мнения, сынок. Я выполнил свою часть сделки, разве нет? Я дал тебе все, чего ты хотел.

Кэл присел в приступе истерического смеха, отчаянно пытаясь решить, что же делать. Он не мог обойти отца, а серебристое острие все приближалось…

– Я этого не хочу, ты псих! Кто я, по-твоему?

– Понятия не имею, – тихо ответил Роджер. – И именно поэтому ты – проблема.

Кэл видел, как отец кивнул. Это какой-то сигнал? Феллон кричала через кляп, предупреждая его. Кэл резко развернулся и увидел фигуру в черном прямо у себя за спиной. В коридоре послышались шаги. Они расправились с Холидей и теперь вернулись за ним! Его окружат, он будет в меньшинстве…

Кэл больше не думал. Он схватился за серебристое острие и выдернул его из рук незнакомки. Роджер навалился на него, пытаясь прижать к полу. Зло зарычав и собрав все силы, Кэл развернулся и бросился на отца. Тот попятился к двери, попытался ударить сына в живот, но ему это не удалось. Кэл увернулся, вскинул руку и всадил острие в глаз отцу.

Он почувствовал, как что-то горячее брызнуло в лицо, и отскочил. В глазах потемнело. Может, это кровь? Кэл не знал.

Феллон перестала кричать.

Что-то тяжелое опустилось ему на голову, отчего в глазах засияли звезды и подкосились ноги. Кэл слышал, как кричит и мечется отец, чувствовал, как кровь на лице становится липкой и густой.

Всегда существуют две смерти – настоящая и та, о которой объявляют окружающим.

Мир потемнел, потом стал серым, поворачиваясь и распадаясь на части. Кэл видел, как сливаются потоки частиц. Как у перевернутых зданий, как в его призрачных снах.

Отец еще кричал, когда на него навалилась тень. Это было последним тусклым видением Кэла перед тем, как все поглотила тьма.

– Все в порядке. Мы здесь уберем, – произнес низкий мягкий голос. Фигура в черном. – Теперь ты один из нас, Кэл. Мы о тебе позаботимся. Мы обо всем позаботимся.

2014 год

Как и всегда, благодарю Кейт Мак-Кин за помощь и поддержку. Я очень рада, что Кэл оказался достаточно интересным персонажем, чтобы предоставить ему собственный кусочек истории, и мне было очень интересно забраться ему в голову. Вера в этот персонаж появилась во многом благодаря Эндрю Харвелу, которому парень, похоже, понравился так же, как и мне. Спасибо семье и друзьям, что не дают мне взорваться, как сверхновая звезда, от стресса и волнений. Джин Рис и Ли Фолк стали вдохновителями для этой повести: «Безбрежное Саргассово море» является одной из моих любимых книг, а «Фантом» – серия замечательных комиксов. Я также благодарна Стиву Райту, который познакомил меня с «Безбрежным Саргассовым морем» на одном из своих впечатляющих курсов. И наконец, спасибо Джеффу Куртенакеру за саундтрек, который я слушала девяносто процентов времени, пока работала над этим рассказом, – писатель всегда признателен хорошему саундтреку.

Таковы были правила в своем первозданном виде.

Первое: Художник должен выбрать Объект, которым дорожил покойный.

Второе: Художник не должен испытывать ни чувства вины, ни раскаяния за свой выбор.

Третье и самое главное: Объект не будет обладать силой, пока его не оросят кровью. И чем больше прольется невинной крови, тем мощнее результат.

Судя по голосу на другом конце линии, его друг был сам не свой. Оливер помнил его таким расстроенным только раз, когда они перелазили через ржавую проволочную ограду в Байвотере и Мика сильно порезал ладонь о загнутую вверх проволоку. На рану явно нужно было накладывать швы – новая футболка Мики с эмблемой команды «Сейнтс» была вся перепачкана кровью спереди. Оливер тоже был в крови, но каким-то образом совладал с собой, посадил Мику на багажник велосипеда и повез через пригород к дому. Потом пришла бабушка Мики, они поехали в больницу и там все поправили…

Оливер не был уверен, что какой бы то ни было телефонный звонок или больница смогут исправить это. Он слышал, как на заднем плане что-то шипело и хлопало, а его друг еле дышал, хрипя в телефон.

– Олли? Олли, вот дерьмо, мне так жаль… – повторял он. – Мне жаль, мне очень-очень жаль…

Оливер плеснул в лицо ледяной водой и, не открывая глаз, потянулся за полотенцем, которое обычно висело справа от зеркала. Он не беспокоился о бритье, поскольку все больше привязывался к жесткой бородке, которую удалось отрастить. А что, в семнадцать лет это было знаком чести. Она не была и близко такой густой и классной, как у Мики, но этот парень был родом из болотного народа7, а судя по фотографиям, которые Оливер видел у Мики дома, даже у самых молодых его кузенов уже к двадцати годам были гигантские спутанные бороды, напоминающие птичьи гнезда.

В любом случае времени на бритье у него не было. Ему нужно было забрать свою девушку, Сабрину, и Мику с карате или дзюдо, или что они там преподавали в додзё8, в котором работали.

Оливер вытер лицо и, ухмыльнувшись, разгладил усики над верхней губой, пытаясь скрыть шрам, который уродовал кожу в том месте. Операция по расщеплению нёба, перенесенная в детстве, стоила шрама ему и значительной суммы его семье. Он ненавидел больницы. Какой смысл в страховке, если они все равно могут ободрать тебя до нитки за такие процедуры, как хирургия? Брать такие деньги с ребенка? Все это было шагом в прошлое.

Это была одна из многих причин, по которым он мечтал о том, чтобы однажды перебраться в Канаду. Там все было по-другому. Оливер мог уехать далеко, очень далеко от семейного магазина и заниматься тем, чем захочет, – возможно, открыть автомастерскую. Копаться в машинах всю оставшуюся жизнь его вполне устраивало, особенно если Мика и Сабрина поедут с ним. Красиво ли в Ванкувере? Или в Оттаве? Нужно будет посмотреть. Они могут попробовать поселиться в Монреале, хотя из них троих на французском немного говорил только Мика, да и то на путаном креольском наречии.

Но Оливер уже начинал опережать события. У него была новость. Отличная новость. Нужно было как можно быстрее рассказать ее Сабрине и Мике – Оливера буквально распирало от желания поделиться. Он поспешил в маленькую ванную, обогнув скрипучую старую дверь, которая все равно никогда нормально не закрывалась. Ураган «Катрина» капитально прошелся по дому, и следы его еще виднелись на дверях, полах и потолке. Бóльшую часть дверей в доме из-за покосившихся дверных рам приходилось закрывать, навалившись плечом. Не имея достаточно денег, чтобы сделать ремонт, семья Оливера исправила только критичные поломки: закрыла сильные течи, поменяла разбитые мародерами окна, вывела плесень, сменила поврежденную водой мебель…

Оливер поморщился, подумав о точечном ремонте, которым он бы занялся, если бы позволяло время. Ох, черт, а деньги? Он решил, что это должно измениться. Не прямо сейчас. И не благодаря минимальным поступлениям от работы в семейном антикварном магазине и дополнительной подработке.

Вот как он называл это в своих рассуждениях. Было легче делать вид, что это не плохое – не незаконное занятие, – если он даст ему нормальное, безопасное имя.

Эта подработка займет бóльшую часть вечера в понедельник, но сейчас у него была новость, которой он хотел поделиться, и завтрак, который можно проглотить по пути к двери. Начало весны было очень удачным. Пик туристического сезона – значит, отец будет практически все время занят в магазине: безделушки «под винтаж» всегда пользовались популярностью у посетителей Нового Орлеана, и поток туристов рос, казалось, с каждым годом. В первые годы после урагана здесь было мрачновато, но сейчас практически все вернулось в норму. Это вызывало приятное волнение у его отца, и у Оливера тоже, так как означало, что он может брать столько часов работы, сколько захочет, и не переживать, когда позже придется оставить отца.

Потому что он определенно собирался уехать. Ему наконец ответил Техасский университет. Не попав в первый список поступивших, Оливер распереживался, но теперь у него был ответ, и ответ «да». Оливер может посещать программу механической инженерии. Черт возьми, возможно, если все сложится как задумано, он не просто будет ковыряться в машинах, чтобы заработать на жизнь, а станет их собирать. Остин находился достаточно близко, чтобы Оливер мог приезжать домой на все праздники или в случае чрезвычайных ситуаций, и при этом достаточно далеко, чтобы избежать длинной тени, отбрасываемой фирмой «Беркли и Дочери».

Семейный бизнес… Оливер слышал, как упомянутый бизнес процветает за стенкой. Беркли любили, чтобы работа и дом были близко друг к другу, их апартаменты на втором этаже были всего в двадцати шагах и за одной дверью от магазина.

Поправка – Нику Беркли нравилось смешивать семью и бизнес. Оливер не мог похвастаться такой любовью к магазину, как у отца.

– «То же самое я говорил твоему дедушке…» – пробормотал Оливер. Отец сообщил ему это в последний раз, когда у них был традиционный разговор о будущем Оливера. Он всегда заканчивался напряженным молчанием. В эти моменты вилки и ножи начинали особенно громко царапать тарелки.

Оливер открыл шкаф, схватил легкую ветровку и натянул на себя, похлопав по карманам, чтобы убедиться, что письмо о приеме в Техасский университет все еще там. Успокаивающий объем конверта в левом нагрудном кармане заставил его улыбнуться.

Отец еще ничего не знал, и, честно говоря, Оливер не особо спешил ему рассказывать. Но черт с ним! Сегодня можно порадоваться. Весна наступила.

Шкаф был заклеен вырезками из газет, страницами журналов, постерами, некоторые были блестящими, другие – уже выцветшими.

По ним можно было проследить хронологию его жизни и интересов: рекламные плакаты LEGO были заклеены постерами с Кетрин Зета-Джонс, поверх которых были драконы из дешевых фэнтези, на них висели плакаты со спортивными машинами, на которых – вымпел команды «Сейнтс». Странная маленькая капсула времени, вмещавшая его скромный гардероб.

Коридор, ведущий от его спальни в мансарде через зал в кухню, был узким и темным. Умник, проектировавший дом, не додумался сделать макет квартиры – все комнаты были маленькими и в них практически не поступал дневной свет. На кухонной стойке лежали последние два банана, которые вот-вот должны были испортиться, так что Оливер взял оба, очистил один, а другой сунул в карман перед тем, как прихватить еще бутылку воды из холодильника.

Он попьет кофе, но не раньше, чем заберет Сабрину и Мику. В кафе он подвинет к ним через стол хрустящий белый лист и откинется назад, попивая утренний кофе и наслаждаясь тем, что все в этом мире стало немного лучше.

Он не ожидал ее звонка, раздавшегося, когда он ехал за Сабриной.

Оливер остановил свой любимый «челленджер», припарковавшись у бордюра. Он слишком сильно нервничал, чтобы одновременно управляться с телефоном, бананом и рулем. Не тогда, когда звонила она. Не тогда, когда ее голос шептал ему на ухо.

– Оливер, дорогой, прошло уже целых шесть дней. Для моей работы это практически вечность, – сказала она.

Глубоко дыша, он пытался успокоиться, слушая гул старого двигателя. Это просто телефонный звонок. По крайней мере он не видит, как Роковая женщина Бриони смотрит на него с насмешливым выражением лица. Господи! Как раз этого он боялся каждой клеточкой своего тела.

Он бросил наполовину съеденный банан на пассажирское сиденье. От запаха перезревшего фрукта в горле поднималась тошнота.

– Здравствуйте, Бриони, – ответил он с притворным энтузиазмом. – И вам доброе утро.

– Ты еще позволяешь себе дерзить? Не стоит этого делать. Когда Оливер впервые увидел Бриони Кер, балансирующую на высоких острых каблуках, то ошибочно счел ее привлекательной. Если оценивать объективно, то она такой и была: прямая стрижка, платиновые волосы, глаза холодного серого цвета, прожигающие взглядом, как лазеры… Он вздрогнул от свежего воспоминания. Точнее, этому воспоминанию было уже шесть дней.

Оливер смотрел, как по тротуару снуют туристы.

– Мы сегодня заканчиваем. Вы получите то, о чем просили, завтра, ладно?

«Черт, завтра!»

Благодаря хорошей новости из университета Оливеру удалось отогнать мысли о подработке, которую им с Микой нужно закончить сегодня ночью.

– Ладно. Тогда до завтра.

– Да!

– Тебе повезло, что я такая терпеливая женщина.

«Терпеливая! Что за…»

– Очень повезло, – заверил Оливер. – Я очень везучий.

– Правильно. Могли бы обойтись и без саркастичного комментария, мистер Беркли. Надеюсь увидеть вас завтра вечером в вашем очаровательном семейном заведении.

Оливер подождал, пока на той стороне отключатся, и тяжело выдохнул – не ясно, от облегчения или от раздражения. Потом швырнул телефон на пассажирское сиденье и отъехал от бордюра, с опаской следя за напряженным трафиком на тротуарах, который грозился занять и часть дороги. Покусывая большой палец, он с трудом сдерживал желание утопить педаль газа и сбить парочку пешеходов. Возможно, это подняло бы ему настроение. Хотя он и так уже заигрывал с обратной стороной закона, работая на Бриони, и ему меньше всего было нужно, чтобы кто-то начал обращать внимание на то, как он проводит время после школы.

Телефон зажужжал на сиденье, и Оливер, локтем придерживая руль, схватил его. Это был сигнал сообщений от Сабрины.

«Только не говори, что все отменяется», – подумал он.

Это Оливера вполне устраивало, поскольку поездка по магистрали, чтобы забрать их из додзё и вернуться обратно в КК, была той еще болью. Но от того места, где он сейчас находился, было совсем близко до кофейни на эспланаде. Туда ходили только местные. Припарковаться здесь было сущим кошмаром, особенно на спортивной машине, которая не совсем подпадала под размеры узких улиц Нового Орлеана. К тому времени, когда Оливер открыл дверь в кафе и вдохнул горький, волнующий запах свежезаваренного кофе, над ним уже нависла самая что ни на есть грозовая туча.

Настолько расстроенный и в столь ранний час, он был готов купаться в этом аромате.

Стоя в очереди, Оливер крутил брелок на указательном пальце и смотрел куда-то вдаль. Он знал, чего ему хотелось, но мысли продолжали беспомощно уплывать к предстоящему исполнению обязательств.

Оливер с самого начала старался не вмешивать в это Сабрину. Она знала, что они с Микой чем-то занимались, но только в общих чертах. Изначально его втянул в это Мика через какие-то семейные связи с одним странным болотным человеком, приходившимся ему родственником. Сначала все казалось розыгрышем. Выкопать несколько покрытых плесенью карманных часов за дополнительную плату? Конечно, он в деле. Это не особо отличалось от того, чем занималась его семья в их магазине антиквариата.

При этой мысли Оливер закатил глаза. Ладно, это слишком громко сказано. Конечно, среди антикваров и охотников за трофеями существовали неэтичные люди, но Беркли так не работали. Они не воровали, не мошенничали и, естественно, не грабили могилы.

Господи, как же Оливеру не нравилось называть свой дополнительный заработок этим словом!

Оставалось только ничего не рассказывать Сабрине и надеяться, что, пока они с Микой занимаются с детьми в додзё, приятель не сболтнет ничего неуместного.

«Вы на пару грабите могилы для Роковой женщины, куда уже неуместнее».

– Как дела?

Грейс, девушка за стойкой, едва не оглушила его своим приветствием. Она стояла, положив руки на столешницу, улыбалась и слегка подпрыгивала на месте, будто готовясь к началу забега.

«Никому не дано быть таким веселым в этот час…»

– По всей видимости, он сегодня сердитый, так что лучше сделай ему двойной американо.

Мика подкрался сзади и похлопал его рукой по спине. Оливер вскрикнул и дернулся, потом глуповато улыбнулся Грейс.

«Чертовы навыки ниндзя-каратиста!»

– Ага, – согласился Оливер. – Как он сказал.

– Вам как обычно, очаровашки? – уточнила Грейс, одарив широкой улыбкой Мику и Сабрину.

Друзья уже сменили рабочую одежду, но все равно было понятно, что они только с занятия: на Мике была свободная серая футболка и спортивные шорты, на Сабрине – спортивные штаны и топ.

– Было бы отлично, Грейс, – отозвался Мика, включив все свое обаяние, ответил ей улыбкой, оперся на стойку возле кассы и подмигнул. – Когда ты пойдешь со мной на свидание, Грейс? Что за несправедливость!

– Ой, дурачок, перестань дразниться! – Грейс закатила глаза, тряхнула густыми рыжими кудрями и передала их заказы бариста. – Вы проводили занятие сегодня утром? Ну разве детки в белых костюмчиках не прелестное зрелище? Я просто таю от их вида.

– Тебе стоит иногда к нам наведываться. Ну знаешь, позаниматься. Я могу тебе показать…

– Большой кофе готов, – пробормотала Сабрина.

Оливер решил, что это сигнал спасти Грейс от жаркого напора Мики и выйти из очереди, которая успела собраться за ними. Посетители уже начинали возмущаться задержкой. Рядом с подтянутой и высокой Сабриной, от которой пахло чистотой даже после того, как она все утро занималась с детьми карате, он всегда чувствовал себя увальнем. Самым везучим увальнем. То, что она вообще начала с ним встречаться, казалось слепой удачей. Мика познакомил их несколько месяцев назад, и каким-то образом все просто сложилось. В Оливере неожиданно проснулся романтический гений, благодаря которому он додумался заехать за ней на своем «челленджере», приобрести в «Рейсинг Кейн» куриные наггетсы навынос, а потом поехать к реке, чтобы посидеть с ней весь вечер на скамейке на берегу. Они разговаривали до темноты, пока не начали приходить гневные сообщения от ее отца.

Спустя несколько месяцев запах картошки фри и техасских тостов все еще напоминал Оливеру о том вечере и заставлял его сердце биться чуточку быстрее.

– Ты должен поговорить с Микой, – сказала Сабрина, прервав его прогулку по чертогам воспоминаний. – Он ведет себя с Дианой как полный придурок.

– С Дианой? – Он явно что-то пропустил. – Он ее чем-то разозлил?

– Нет! Оливер, да ладно, разве ты не понимаешь, к чему все идет? Это же Мика.

Ой. Ой!

– Ладно, хорошо, я так понимаю, что… будет странно, если он начнет встречаться с твоей сестрой.

– Это будет, как встречаться с членом семьи, понятно?

– Ладно, погоди, нет… Мы же с ним не братья.

Оливер начинал понимать, что ему не на что опереться в этом разговоре, поскольку мысль о том, что они с лучшим другом будут встречаться с сестрами, претила ему самому.

– Но я тебя услышал, – закончил он, за что был вознагражден быстрой улыбкой. – Я с ним поговорю.

– Спасибо, дорогой.

Она поцеловала его в щеку и упорхнула к стойке, чтобы забрать их готовые заказы.

Черт! День уже пошел не в ту сторону. Сегодня они не должны были говорить о Мике. Предполагалось, что они будут говорить об Оливере. О его новостях. О его будущем.

– Так вот, я хотел показать вам это, – сказал Оливер, откинувшись в кресле, чтобы достать письмо о зачислении.

Он наконец оттянул Мику от стойки, заманив его к милому столику у окна обещанием поделиться хорошей новостью. Под потолком жужжали вентиляторы. Яркие лампочки без плафонов, освещающие кофейню, отбрасывали свет на свежевымытую поверхность столика.

Мика потянулся и схватил письмо прежде, чем Сабрине удалось его рассмотреть.

– Засранец… – проворчала она.

– Ой, успокойся, ладно? Будет и твоя очередь.

– Это да, но почему ты всегда должен быть первым? Почему это так принципиально? Компенсация за что-то другое, крепыш? И что за фигня происходит между тобой и Дианой? Не думай, что я ни о чем не знаю.

– Как я пытался сказать… – перебил Оливер. Он передвинул стакан по столу, и легкий скребущий звук заставил его друзей затихнуть. – Я поступил. В Остин. Они сказали «да».

– Да, черт возьми! – Смеясь, Мика ударил кулаком по столу так, что затряслись чашки. – Вот о чем я говорю, брат. Это супер!

– Будто могло быть иначе!

Оливер откашлялся, нервно потирая шрам на верхней губе. Было приятно, на самом деле приятно заслужить такое одобрение. Особенно от Сабрины. Господи, он так надеется, что у них получится сохранить отношения, когда он переедет. Может, ей удастся поехать с ним… Нет, это значило бы просить слишком многого. Ей нужно устраивать собственную жизнь, а Остин не так уж и далеко.

Сабрина тронула его за плечо, улыбаясь, а Мика вскочил, чтобы купить праздничное печенье с шоколадной крошкой.

– Серьезно, дорогой, я тобой горжусь, – сказала она, поглаживая его руку, и сделала глоток кофе, от которого все еще поднимался пар. Потом посмотрела поверх чашки в окно и поджала губы. Ее гладкая смуглая кожа блестела в ярком солнечном свете. – Нужно это отметить. Я свободна сегодня вечером. Что думаешь? Сходим в «Кейнс»? У Дианы есть липовые документы, она сможет купить нам шампанского.

– Мы можем себе это позволить. – Оливер усмехнулся и склонил голову к плечу.

– Какое-нибудь дешевое, ничего слишком дорогого.

– Я не могу, – ответил он. – Я обещал Мике, что…

«Я обещал Мике, что помогу ему ограбить могилу».

– …что помогу ему сварить суп из стручков бамии для какого-то собрания в его церкви. Им нужно три огромные кастрюли, а сам он будет готовить целую вечность.

– Вы, два идиота, понятия не имеете, как приготовить хорошую бамию. Я могу заскочить к вам, – сказала она, пожав плечами, и отвернулась, пытаясь показать, что не давит на него. Она только хотела отпраздновать, а теперь Оливеру придется врать, чтобы защитить ее.

«Это действительно для твоего же блага».

Бриони и остальные сотрудники, которых он периодически видел во время передачи, никогда, по сути, не делали ничего угрожающего, но у Оливера сложилось четкое ощущение, что они могли, если понадобится. В этой женщине было что-то неестественное, что-то порочное. Обычный человек не смог бы ходить на таких высоких и тонких каблуках. А остальные? Ну, они в каком-то смысле были еще хуже: все время молчали, просто сидели сгорбившись и работали, работали, что-то скоблили, вырезали…

– Милая, ты же знаешь, как живут его родственники, – мягко сказал Оливер голосом, который терпеть не мог. Говоря таким тоном, он чувствовал, будто сидит голым и кричит изо всех сил.

– Ха! Ну да. Его бабушка и черные. Еще одна причина, почему ему стоит держать свою ищущую приключений пятую точку подальше от Дианы.

– Ты же знаешь, каким Мика становится, когда что-нибудь взбредет ему в голову, – напомнил Оливер, прячась за своим стаканом.

Мика уже возвращался за стол с полной тарелкой печенья и такой улыбкой, будто он пытался соблазнить весь мир, включая своих лучших друзей.

– Да, – вздохнула Сабрина. – Да, знаю.

– Не представляю, с чего вдруг он послушает меня, если не послушал тебя.

– Из-за вашего бредового бро-кодекса9, который достиг пика развития, – пробормотала она. – И он все равно никогда меня не слушает.

– Я поговорю с ним, обещаю. Сегодня вечером, хорошо? У нас будет целая ночь для разговоров – два бро, готовящие бамию.

Готовящие бамию. Грабящие гробницы. А какая на самом деле разница?

– Слушай, мне сегодня звонила Бриони. Она тебе вообще звонит?

Мика шел рядом, засунув большие пальцы под ремни рюкзака, подпрыгивающего на плечах.

– Мне? Нет.

Они горбились, пряча лица под капюшонами темных толстовок. Припарковавшись возле Дербиньи, остальную часть пути до входа на кладбище они шли пешком. Большая спортивная машина явно бы их выдала, если оставить ее здесь.

– Чего она хотела?

– У нее терпение на исходе. Она хочет, чтобы мы закончили с Роландом. Я должен завтра все бросить в магазине… – Нужно сделать это сегодня, в два часа ночи. Завтра, поспав всего пару часов перед работой, он явно будет выглядеть уставшим. – Ненавижу, когда она звонит. Как будто она видит меня через эту чертову трубку.

– Может, и так.

Оливер шлепнул друга по плечу. Огибая угол, они держались ближе к зазубренному кованому ограждению, отделяющему кладбище от улицы.

– Не будь идиотом!

– Кто здесь идиот? – Мика мельком взглянул на надземные склепы, которые возвышались, как дюны в темноте. – Ох. Ну конечно. Мистер Скепсис…

Они подходили к воротам кладбища Сент-Рох. Оливер проверил, не идет ли кто за ними, и уже тише сказал:

– А что, ты думаешь, она ведьма или что-то в этом духе? Это слишком даже для тебя.

– Нет, не ведьма. Но я не вижу ничего плохого в том, чтобы испытывать здоровый страх перед тем, чего не понимаешь.

– Я понимаю только то, что она богатая и будет держать нас на поводке, пока мы не выполним работу и не получим свои деньги.

Страх, который Оливер испытывал к этой женщине, имел под собой реальные основания. Наверняка она носила оружие и что-нибудь похуже во внутреннем кармане своих модных пиджаков.

Вход на кладбище Сент-Рох охранялся двумя белыми статуями богоугодниц с уложенными вокруг головы волосами, напоминавшими короны. Но Оливер с Микой не пошли обычным путем – не тогда, когда ворота кладбища заперты на ночь. Они остановились достаточно далеко от главного входа, в тени зубчатой кирпичной постройки. Мика присел и сложил руки, чтобы подсадить Оливера и подстраховать, пока тот перелазил через забор. Он приземлился с глухим звуком, не забыв согнуть колени, чтобы смягчить удар. Мика без проблем перелез через решетку. После стольких лет тренировок он лазил практически как обезьяна.

Оказавшись в окружении надгробий и памятников, парни замолчали. В отличие от Мики, Оливер не верил никаким мистическим россказням, но все равно боялся кладбищ. Мысли о костях под ногами, о безглазых черепах, наблюдающих за ними из-под земли, о руках с длинными пальцами, скрещенными на груди или тянущимися к…

Мика хлопнул его по плечу и кивнул в сторону дорожки, ведущей налево к часовне. Между воротами и часовней не было ни одного дерева, отчего кладбище выглядело еще более пустынным и заброшенным. Никаких покрытых мхом и заросших папоротником у корней дубов, только открытое пространство и силуэт часовни на фоне луны и звезд. Кто-то в квартале готовил барбекю, и запах дыма и специй висел над могилами. У Оливера скрутило желудок от мысли о готовящемся мясе и о том, что скрывалось под его кроссовками.

Мика шел первым, ловко огибая каменные надгробия и склепы. Днем, по мнению Оливера, кладбище выглядело ненамного веселее. Это было своего рода жуткой Меккой для ищущих старые предания южан. Он никогда здесь раньше не бывал, но Мика был. Они пробрались мимо передних дверей узкого и высокого белого здания, придерживаясь правой стороны. Как они и договаривались, Оливер следил, чтобы не появились охранники или любопытные прохожие. Весеннее тепло сыграло им на руку, заставив бóльшую часть любителей вечерних прогулок остаться дома под вентилятором или кондиционером.

Мика делал то, что получалось у него лучше всего.

Звякнула защелка, и Оливер пристегнулся. Казалось неправильным лезть в часовню, в место поклонения, и рыться там, где молились люди. В месте, к которому эти двое парней не принадлежали.

Или только он не принадлежал.

Мика придерживал покосившееся старое окно, пока Оливер не пролез внутрь, а потом закрыл его, тихонько посмеиваясь. Вламываться куда-то, шнырять там… У Мики это получалось так же естественно, как дышать. Когда они были младше, его ловили на мелких кражах – конфетка тут, CD-диск там, – но Мика всегда находил способ выкрутиться и отделывался лишь символическим наказанием.

Таким Мика и остался, как в поговорке: куда ветер – туда он. В один день он был хорошим, богобоязненным ребенком, а в другой – тем, кого смело могли бы назвать дурным примером. Оливер никогда не знал заранее, каким его друг будет сегодня.

«Но без него ты никогда бы не смог себе позволить обучение. Смирись!»

Две тысячи баксов за то, чтобы выкопать несколько наручных часов и ожерелий, было слишком хорошо, чтобы отказываться.

– Ты взял список? – прошептал Оливер. В такое время в часовне никого не должно быть, но он все равно продолжал говорить приглушенным голосом.

Мика направился к тому, что выглядело как низкий стеллаж с кучей выступов, расположенный у стены напротив окна, через которое они только что влезли. У него под ногами хрустели панцири каких-то жучков.

– Это здесь, – ответил Мика, потирая левый висок.

Он достал из кармана коробок спичек, чиркнул одной, наклонился и зажег с полдюжины свечей разной высоты, расставленных на самой нижней полке.

Оливер ахнул, когда комната и все ее содержимое ожило в свете свечей.

– Господи… – прошептал он.

– Немного неуместное выражение, не находишь? Учитывая обстоятельства, – шутливо упрекнул его Мика. – Кончай таращиться, у нас есть работа.

– Извини, тут просто…

«Ужасно страшно».

Эти слова так и не сорвались с его губ, но ясно прозвучали в голове. Стена была покрыта частями человеческих тел – точнее, пластиковыми, деревянными и стеклянными частями бывших владельцев. Протезы. Гипсовые ноги, маски, руки, даже искаженные стеклянные глаза смотрели на него в теплом мерцании свечей. Бóльшая часть рук и ног свисала с металлических крюков, вдавленных в гипс.

Облупившаяся и пожелтевшая статуя Богородицы в соседнем углу, казалось, возглавляла коллекцию.

– Я слышал об этом месте, но не представлял, что оно будет выглядеть именно так, – признался Оливер, медленно подходя к заброшенным реликвиям.

Мика наклонился к чему-то, напоминающему резную деревянную культю. Он прищурился, вглядываясь через очки, и покрутил головой, пытаясь прочитать надпись сбоку.

– Да. Необычно, правда? В основном здесь только репродукции. «Спасибо за исцеление руки, святой Рох, вот ее модель». Тут, конечно, легче находиться днем.

Оливер почему-то в этом сомневался.

Нельзя сказать, что он не был знаком со странными артефактами – в отцовском магазине было полно такого добра: маленькие чучела енотов, когти аллигатора и птичьи скелеты…

Но эти предметы чем-то отличались. Оливер протянул руку, дрожащими пальцами прикоснулся к одной из гладких белых рук и вздрогнул. Нагретая свечами рука была теплой на ощупь – казалось, ее только что отобрали у живого хозяина.

– Так что за человек был этот Роланд? – пробормотал Оливер, отступив от стены.

Мика, похоже, был не против выполнить основную часть работы в одиночку и теперь исследовал стену в поисках цели.

– А какая разница? Нам просто нужно найти слепок его руки. Ну и его пальцы.

– Подожди. Пальцы? Ты же не хочешь сказать, что…

Мика фыркнул, покосился на друга и отцепил гипсовый слепок руки с правой стороны от усыпальницы.

– Ты и правда думаешь, что снять эту штуку со стены стоит две тысячи? Да ладно, Оливер, включи мозги!

Глядя, как Мика засовывает слепок в рюкзак, через открытую молнию которого было видно маленькую садовую лопатку, Оливер испытал приступ тошноты. Мика наклонился и задул свечи, погрузив помещение в темноту. Часовня наполнилась кольцами дыма.

– Я думал, мы заберем только вещи, а не кости. Полный абзац.

«И я на это не подписывался».

Мика подошел, остановившись всего в паре сантиметров перед ним. Его темно-серые глаза блуждали по лицу Оливера. Потом он похлопал друга по спине и, пожав плечами, кивнул в сторону окна:

– Мне это тоже не нравится, приятель, но неужели ты хочешь отступить сейчас?

Оливер мгновенно подумал о Бриони, о ее плохой стороне.

– Это нехорошие люди, Олли, – продолжал Мика, придерживая окно, чтобы друг мог выбраться наружу. – Они занимаются вещами, которые я никак не одобряю. Они играют с такими силами, которые неведомы парням вроде тебя или меня. С такими вещами, в которые нам лучше не ввязываться. Их ведь не просто так называют Похитителями костей.

Оливер кивнул и сделал дрожащий вздох:

– Я понимаю. Просто не уверен, что смогу…

– Я это сделаю, – сказал Мика странным мягким тоном, наверняка жалея его. – Просто стой на страже. Так будет медленнее, но нас, по крайней мере, не застигнут врасплох.

Оливер начал сильно потеть в своей толстовке. Конечно, основной причиной была влажность, но звуки тоже играли свою роль.

Он слушал, как лопата Мики скребет о камни, пока тот раскапывал крайнюю угловую могилу. Как он ни старался, ему не удавалось не реагировать на звуки: на постоянные шух-шмяк, когда Мика отбрасывал кучки земли; на его дыхание, становившееся громче по мере того, как жар и работа брали свое; на внезапные раскаты смеха, похожего на гоготание, доносившегося из дома дальше по улице…

– Еще долго?

Дурацкий вопрос. Оливер был не настолько глуп, чтобы не понимать, что раскопать могилу – не минутное дело. Он подвинулся, пытаясь слиться с надгробиями и склепами. Без деревьев и хотя бы малейшей тени они были полностью на виду.

Неуместный запах жареного мяса все еще витал в жарком воздухе кладбища.

Мика ничего не ответил, продолжая копать.

– Слушай, я сказал Сабрине, что поговорю с тобой о Диане. Ей не очень нравятся ваши отношения. Вы оба взрослые, и я знаю, что это не мое дело, но… Тебе не кажется, что ваши семьи вряд ли поладят?

– Я бы точно не стал звать ее на семейный ужин.

– Вот об этом я и говорю. Это неправильно, не находишь?

– Ты не мог бы помолчать? Я тут пытаюсь работать…

Оливер поморщился и огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ними через заднее ограждение кладбища. Тишина. Тишина, а потом внезапный смех и наполняющий ноздри запах жареного мяса… Он напрягся, пытаясь подавить рвотные позывы, и, закрыв глаза, представил себе, как выглядят две тысячи долларов. А потом то, как смотрит счет за обучение, как залазит в долги, пытаясь получить диплом с теми немногими средствами, которые ему удалось наскрести…

Как бы то ни было, Мика все взял на себя, выполняя худшую часть работы.

– Извини, – прошептал Оливер, вытирая стекающий со лба пот.

Он положил руку на каменную поверхность крепкого прямоугольного склепа, чувствуя, как от его перегретой кожи камень постепенно теплеет. Без деревьев не было странных теней, из-за которых могло разбушеваться воображение. В то же время без этого прикрытия ему казалось, будто за ними наблюдают. А может, и не казалось. Если все мистические страшилки, в которые верил Мика, были хотя бы наполовину правдой, они своими действиями точно должны были потревожить мертвых.

Все это время Оливер вздрагивал, но теперь застыл, услышав, как лопата с треском ударилась обо что-то полое. Это точно была не просто земля.

Мика что-то пробормотал – возможно, молитву, – и Оливер услышал, как ржавая защелка сдалась под напором ножниц по металлу. Ему стало интересно, сколько соответствующих их занятию инструментов было у Мики в сумке. Оливер никогда не спрашивал об этом. Если бы он сам знал, как попасть в запертое здание или сбить замок, то не было бы смысла брать с собой Мику на такую работу. Пришлось бы идти одному, а это, решил он, громко сглотнув, совсем не вариант.

Он повернулся и присел над горкой потревоженной земли возле могилы. Мике не пришлось копать слишком глубоко. Может, ураган унес верхний слой почвы, поэтому могилы стали менее глубокими. Сент-Рох было затоплено, как и все остальное. Сам гроб был довольно старым, или просто земля, время и наводнение сделали его таким. Памятники с именами виднелись над землей, а тела надежно скрыты под камнем или в самом склепе, что было намного практичнее для штата, который славился наводнениями.

Он обратил внимание, что могила, которую они раскапывали, была безымянной.

– Ты так и будешь смотреть или поможешь? – спросил Мика, совсем запыхавшись.

Он просунул лопату между крышкой и боковой стенкой гроба, пытаясь его открыть. Крышка начала поддаваться, и Оливер почувствовал, как все его мужество куда-то испарилось.

– Похоже, я продолжу смотреть по сторонам. Скажешь, если понадобится помощь.

«Но если честно, то лучше не надо».

Он отвернулся и снова закрыл глаза, рисуя в воображении такую яркую картину, будто смотрел на процесс. Его мысли внезапно наполнились сомнениями. Ему и правда стоило посмотреть, какое наказание можно схлопотать, если их поймают за этим занятием. То, что они воровали у мертвого человека, делало их проступок серьезнее или нет? Фактически пострадавшей стороны быть не может, но закон точно не поощряет торговлю частями тела. Черт! Может, стоило больше рассказать Сабрине. Она умная, достаточно умная, чтобы держаться подальше от незаконных занятий типа этого…

«Но недостаточно умна, чтобы держаться подальше от меня».

– Бинго, – послышался шепот Мики.

За этим последовал еще один звук, самый худший из всех за сегодняшний день. Оливер услышал, как Мика отрезал пальцы от руки, рубанув лопатой по мертвой плоти. Господи, значит, тело не могло быть очень старым! Мика поморщился. Лопата царапнула по дну гроба, когда он собирал на нее кости.

– Это так мерзко, – прошипел Оливер.

– Тут нет крови или чего-то такого.

– Не в этом дело, дружище.

– Я забрал то, что нам нужно, – перевел разговор на другое Мика. – Сейчас только закопаю назад и можем…

– Эй!

Оливер замер. Это был мужской голос, громкий и чистый, который доносился к ним через кладбищенский двор от передних ворот.

– Эй вы! Кто там? Вы чем занимаетесь?

– Черт! Бежим!

Мика сунул лопату и пластиковый пакет в рюкзак и сорвался с места, быстро сокращая расстояние от разрытой могилы до заднего забора кладбища.

Оливер бежал спотыкаясь, его грудь сдавило внезапной волной паники. Их поймали! Все кончено! Этот мужчина вызовет полицию, и их заберут… пока, Остин…

– Скорее, болван! – прошептал Мика, опустившись на одно колено и показывая другу, чтобы тот поторопился.

Оливер пытался быстрее переставлять ноги, слушая, как мужчина колотит руками по железным воротам и все громче кричит, а потому не раздумывая ухватился за забор и воспользовался руками Мики в качестве трамплина, чтобы перемахнуть через высокое ограждение с острыми зубцами. Через секунду Мика уже приземлился возле него, схватил друга за рукав и потащил через заросший травой мощеный участок, чтобы срезать дорогу до машины.

Это послышалась сирена? Или он уже придумывает?

Оливер в последний раз оглянулся, и у него перехватило дыхание, когда он заметил вдали чей-то силуэт. Наверное, просто тень, оптическая иллюзия, но выглядела она как высокая фигура над безымянной могилой, наблюдающая за тем, как они убегают.

Оливер еле переставлял ноги. 18:45. Бриони с минуты на минуту приедет за пакетом. Он отодвинул занавеску возле кассового аппарата магазина, словно не замечая отца, который пытался продать клиенту отреставрированный кофейный столик. Ух, кофе… Он бы сейчас и литр выпил.

Ночью Оливер не спал. Совсем. Закрывая глаза, он слышал, как лопата Мики ударяется о крышку гроба. Слышал звук, с которым отделялись пальцы руки, как разрезалась плоть. Слышал крики мужчины и дребезжание металлического забора. Видел тень, наблюдающую за ними. Тень, которая стояла слишком близко к могиле.

В городе всю ночь звучали сирены, и каждый раз, когда свет от мигалок падал на окно, Оливер думал, что приехали за ним.

Подавив зевок, он мельком взглянул на свое отражение в старинном зеркале, стоявшем на складе. Ой, ужасный вид! Слово «потрепанный», как правило, вполне подходило под описание его внешнего вида, но в этот раз все было еще хуже. Под глазами появились темные круги. Немытые жирные волосы, ставшие такими после ночи в парком капюшоне и последующей пробежки, торчали в разные стороны. Он спрятал сумку за комод, прекрасно осознавая, что лежит внутри.

Мика сегодня до вечера проводил занятия по боевым искусствам, оставив Оливера заниматься передачей одного. В первый раз все было намного легче. Мика расшифровал закодированное объявление на Крейгслисте10, и они отправились в обозначенное место забрать задание в старом почтовом ящике. В тот раз им нужно было достать несколько наручных часов, пару очков и еще какой-то старый хлам, пропажу которого никто бы не заметил. Доставили они предметы таким же анонимным способом.

В следующий раз, когда они откликнулись на объявление, их встретила Бриони и показала им то, что она называла офисом, который оказался чем-то похожим на старый гараж в Байвотер. У Оливера возникло ощущение, что Бриони уж точно здесь не живет и, скорее всего, проводит в этой грязной лачуге не так много времени. Это напомнило ему истории о логовах серийных убийц, но здесь было около дюжины людей, напряженно работавших за тесно расставленными столами. Оливеру не удавалось подойти достаточно близко, чтобы рассмотреть, чем они занимаются. Как бы то ни было, Бриони объявила, что довольна их работой и решила, что они могут подойти для более сложных заданий.

Достаточно сложных, чтобы стоить две тысячи.

Оливер наклонился за сумкой, одной рукой неторопливо проводя по волосам. Все кончено. Они выполнили работу. Сейчас он отдаст пакет Бриони – и на этом все. Больше никаких заданий. Все равно, насколько хорошие деньги они платят, это не стоит таких нервов.

Осталось только попробовать сказать все это Бриони в лицо.

Сумка завибрировала у него в руках, и он достал из нее мобильный. Отцу не нравилось, когда он брал телефон на работу. Два сообщения. Одно от Сабрины – очередное предложение отпраздновать его поступление. Второе сообщение было от Бриони. Он рефлексивно сжал телефон крепче.

Дальше шли инструкции. Оливер знал нужное место, оно было совсем недалеко. Он задумался, стоит ли брать машину, но решил, что сможет зайти туда и выйти быстрее, если скажет Бриони, что выскочил на перерыв и ему нужно обратно на работу, закончить смену.

Он повесил сумку на плечо и снова нырнул за занавеску, выйдя в выставочный зал магазина. Отец все еще работал со старушкой, продавая ей какие-то открытки. Пришло несколько ребят из Тулейнского университета, чтобы расставить столы и стулья для предстоящего вечера поэзии. Оливер пробормотал им слова приветствия и помахал отцу рукой.

– Я выйду на пару минут, – объяснил он, надеясь, что так и будет.

Оливер был практически копией отца. У того было чуть более вытянутое лицо и больше морщин, но такие же торчащие темные волосы и густые брови, такие же темно-синие глаза и кривая улыбка.

– Куда ты собрался? – спросил Ник Беркли, записывая ценовое предложение для клиента в маленьком линованном блокноте.

– Не дальше квартала. Мне плохо спалось, нужно выпить кофе.

– В задней комнате стоит заваренный…

– Нормальный кофе.

Отец одарил его обиженно-возмущенным взглядом и сунул карандаш за ухо.

– Ладно. Только не задерживайся, хорошо? Хочу обсудить твою большую новость.

Оливер кивнул, дверь за ним захлопнулась, и потревоженные колокольчики оповестили о том, что он вышел. Он сомневался, что его не отдохнувший без сна мозг готов к разговору с отцом. Не стоило за обедом сообщать, что у него есть новости, но он плохо соображал.

В городе зажглись фонари, омыв мощеные улицы красивым теплым светом. Винтажным светом. Он придавал тротуарам сюрреалистичное свечение, от чего у туристов возникало ощущение, что они возвращаются в прошлое, что происходящее нереально и все, что они сделают или скажут во время своих пьяных гуляний на Бурбон-стрит, останется в каком-то ином мире.

«Не тут-то было», – мрачно подумал Оливер. Ему повезет, если он когда-нибудь сможет стереть предыдущую ночь из памяти. И даже если он уедет в университет, Новый Орлеан все равно останется его домом. Это никогда не изменится. Было ошибкой ввязаться в эту подработку с Микой.

Ради бога, это был его город, его район, а теперь он, виновато ссутулив плечи, пробирался по нему, неся в сумке постукивающие кости.

Как он и думал, навигатор привел его к выбранному Бриони месту через десять минут ходьбы. На улице стоял припаркованный отполированный черный автомобиль бизнес-класса, на номерах значилось PRNCPL1. На нижнем правом краю бампера была наклейка темно-зеленого цвета с белым текстом:

Улица была практически пуста, не считая странного потерявшегося пьяного туриста. К этому времени рубашка Оливера прилипла к телу от вечерней влажности, сгустившейся в воздухе, и он оттянул ее от потного тела, пока перепроверял адрес, остановившись у деревянной двери в наполненном сыростью проулке.

С каждой минутой он все больше нервничал. Он постучал. Написал Бриони. Потом дверные петли взвизгнули и в полумраке появилось лицо, абсолютно белое лицо выкрашенной маски.

Оливер медленно поворачивался из стороны в сторону, оглядывая ряды полок, обрамляющих стены помещения. Помещения? Офиса?

Он понятия не имел, как назвать это место. Оно не сильно отличалось от прошлого, куда ему сказала прийти Бриони, только на этот раз это был не паршивый гараж, а большая квартира с несколькими комнатами и пожелтевшими от табачного дыма потолками. Запах сильного чистящего средства пытался, казалось, перекрыть запах сигарет и дешевого алкоголя, пропитавшего стены и пол.

В таком помещении точно не стоило делать такой яркий свет, ведь под практически медицинским освещением были отчетливо видны следы затоплений, старости и разрушения. Пока что наиболее чистой вещью в комнате был выглаженный васильковый брючный костюм Роковой женщины.

Но, как и в гараже, кроме Бриони тут были еще люди. Вдоль стен за столами, склонившись, сидели мужчины и женщины. Столы тут были крепче и более блестящие, чем в гараже. Оливер хлопал глазами и покачивался на пятках, взволнованно ожидая, пока Бриони закончит говорить по телефону. Из-за закрытой двери слева послышалось отчетливое жужжание костной пилки. Звук был такой, будто кто-то водит ногтями по меловой доске. У Оливера по спине пробежали мурашки.

Он не разбирал, о чем говорила Бриони, слушая мягкие переливы ее голоса. Тон отличался от того, каким она общалась с ним и лично, и по телефону. Оливер снял сумку с плеча, и ее вес – точнее, вес ее содержимого – тянул его к земле, словно она была набита кирпичами.

Он еще раз обвел комнату взглядом и попытался подсмотреть, чем занимался человек за ближайшим столом. Там сидел мужчина в резиновых перчатках, но на этом его профессиональная форма заканчивалась. Его кожаная куртка и узкие джинсы выглядели вполне уместно среди этой грязи.

Помимо голоса Бриони был слышен постоянный перелив мягких звуков. Это и были Похитители костей – настоящие! – о которых рассказывал Мика. Интересно, пальцы из его сумки тоже вскоре окажутся на одном из этих столов?

Но зачем?

«Не задавай вопросов. Это в последний раз, помнишь?»

Бриони развернулась на высоких каблуках, ехидно улыбнулась, зажав телефон в руках, и с характерным цокающим звуком сделала несколько шагов ему навстречу.

Оливер, не раздумывая, сунул ей сумку. Он уже вытащил оттуда телефон и все ценное. Сумку она могла оставить себе. Ему она больше не нужна.

– Не терпится от меня отделаться? – с улыбкой спросила Бриони. Однако сумку не взяла, а подождала, пока мужчина в кожаной куртке отвлекся от работы, подошел и забрал сумку. – Слышала, у вас возникли осложнения?

Она процедила это слово, внимательно глядя на ОливераКостная пилка за дверью заработала громче. Он стиснул зубы.

– Мы принесли то, о чем вы просили. Разве остальное важно?

– Нет, но вас видели. – Она приподняла тонкую бровь. – Или вы не читаете новости, мистер Беркли?

Черт! Он не читал. Просто спуститься в магазин, не сомкнув глаз всю ночь, уже стоило ему усилий.

Оливер сглотнул и попытался как можно непринужденнее пожать плечами.

– Мы сбежали, никто не видел наших лиц.

– Вы уверены? – Она приподняла вторую бровь.

«Вопрос с подвохом?»

– Положительный ответ, – сказал Оливер, чувствуя, что начинает потеть. – Мы убрались оттуда до того, как этот парень смог подойти близко.

Бриони кивнула, и ее брови вернулись в нейтральное положение. Все ее лицо словно оледенело, стало нечитаемым. Оливер мечтал, чтобы чертова пилка за дверью перестала визжать, этот звук доводил его до предела. Хотя куда уж больше…

– Так что? – напомнил он. – Заказ здесь, ведь так?

– Да? – Она повернула голову к парню в кожаной куртке, который быстро кивнул в ответ. – Очень хорошо, мистер Беркли. Похоже, вы мне нравитесь.

Кожаная куртка ненадолго отлучился в комнату с пилкой. С открытой дверью звук стал настолько громче, что Оливеру пришлось постараться, чтобы не закрыть уши руками. К шуму присоединились приглушенные голоса, а потом Кожаная куртка вернулся и отдал Оливеру вместо сумки пачку купюр, скрепленных резинкой.

– В следующий раз постарайтесь не попасть в газеты, ладно?

Оливер моргнул.

– Не думаю, что будет следующий раз.

– Нет? – Бриони внимательно смотрела на него, крошечная мышца подрагивала у нее на подбородке. Затем она улыбнулась, но улыбка была искусственной. Просто зубы. Просто яркая белая лента, высеченная на лице. – И даже, скажем… пять тысяч долларов вас не соблазнят?

Пять тысяч?! Господи…

– Я не могу, – выдавил наконец Оливер.

Она отвернулась и направилась с Кожаной курткой в сторону комнаты с адской костной пилкой, которая все еще работала.

– Ваш друг может решить иначе.

– Может, – допустил Оливер.

Холодный смех Бриони был созвучен высокому звуку пилки, и у Оливера снова побежали мурашки по спине. Взгляд бледных глаз задержался на нем, когда она оглянулась через плечо.

– Думаю, вы измените свое мнение, мистер Беркли. Вернее, я это знаю.

Подъезжая к додзё, Оливер выбивал пальцами на руле какой-то маниакальный ритм. Телефон на пассажирском сиденье постоянно пиликал, напоминая о непрочитанном сообщении от отца. Какое бы обвинение ни ожидало его в этом сообщении, оно могло подождать еще.

Оливеру не хватало смелости увидеться с отцом – не сейчас, когда ему так плохо. Пять тысяч долларов… Это было больше, чем он когда-либо держал в руках. Кого он обманывает? Ему и две тысячи долларов, лежащие в бардачке, трудно осознать. Это было расхищением могил. Впрочем, задание и должно было быть намного более противозаконным, чем украсть парочку семейных реликвий. От этой мысли ему стало совсем паршиво. Но воровать кости… Забирать человеческие останки…

И что они делают в этом жутком месте? Такие озабоченные, склонившиеся над столами, как маленькие пчелки, единодушно занимающиеся своим делом. Он напрягся от одной лишь мысли о возможных вариантах. Но эти пять тысяч настолько приблизят его к цели… Он забарабанил пальцами по рулю, ожидая, пока сменится сигнал светофора. Еще квартал, и он будет возле додзё. Не факт, что у Мики найдутся ответы, но он, по крайней мере, его поддержит и, возможно, угостит выпивкой, с которой будет легче все это выносить.

Место работы Мики на самом деле совершенно не было похоже на додзё, скорее на унылую витрину в торговом центре, в котором раньше был мебельный склад или магазин пончиков. Оба окна были закрыты отражающей пленкой, но можно было рассмотреть, кто там рассекает и пинает воздух. Оливер явился рано – ну, не рано, учитывая, что Мика вообще его не ждал, – поэтому два ряда детишек в накрахмаленных белых кимоно все еще изо всех сил старались бить пустоту под наставления Мики.

Оливер заехал на узкую стоянку и припарковался под мигающим фонарем. Электрического сияния торгового центра было более чем достаточно, но какой-то градостроитель из благих намерений решил заставить место претенциозными скамейками и причудливыми зелеными фонарями, будто поблизости не было грязного табачного киоска и магазина «Автозон».

Оливер схватил телефон и сбросил оповещение о сообщении. Прочитает его позже, когда перестанет чувствовать себя таким растерянным. Он со вздохом открыл бардачок и вытащил пачку денег. Просто чтобы подержать, почувствовать их в руках. Деньги казались тяжелыми, и он точно знал почему. Оливер сунул их назад в бардачок и взглянул на Мику, думая о том, что две тысячи значили для него. Конечно, он тоже подавался в университеты, по факту – в самые крутые, но все в жизни Мики казалось таким легкомысленным. Таким простым. У него были не лучшие оценки, но обычно он в последний момент повышал их благодаря каким-то дополнительным проектам, выпрошенным у раздраженных учителей. Он участвовал в волонтерской деятельности, работал. Учителя вряд ли могли винить его за то, что он периодически не делает каких-то заданий. Мика только подмигивал и улыбался. Он зарабатывал мало, поэтому нашел способ заработать больше. Конечно, по сути они были мародерами, но у них было две тысячи. Может, все образуется само собой.

Возможно, Оливер изменит свое отношение и заработает еще пять тысяч, весело насвистывая.

Возможно.

Кто-то постучал в водительское окно. Оливер подскочил и вскрикнул, как девчонка. Сердце готово было выскочить из груди, когда он повернулся и увидел в окне силуэт. Его пульс немного замедлился, когда он понял, что это Диана, старшая сестра Сабрины, наклонилась и смотрит на него.

– Эй, незнакомец, – сказала она, когда Оливер опустил стекло, чтобы поговорить с ней. – Мику ждешь?

– Да. Слушай, давай я выйду. В машине душно.

Отлично. Диана. Не ее он ожидал здесь встретить. Оливер взял телефон, выбрался из машины, закрыл дверцу и последовал за девушкой к тротуарной дорожке возле додзё. Она прислонилась к стеклу, с улыбкой наблюдая за маленькими бойцами внутри. Диана была выше и стройнее сестры, и волос у нее было больше. Сабрина либо сбривала волосы, либо носила очень короткую стрижку. А еще у нее был пирсинг, в то время как Диана выглядела нейтрально, практически слишком опрятно. Диана была красивой, умной… Как раз такие девушки нравятся Мике.

– Давно не виделись, – сказала Диана, потягивая диетическую колу.

– Было много дел. В магазине в это время года дурдом. Папа заставляет меня работать почти каждый день, – ответил Оливер. – А ты пошла на курсы в Сити-Парк?

– Кулинарное дело, угу. – Она перевела взгляд с детей на него. – Сабрина рассказывала, что ты поступил в университет, в который хотел. Это круто. Поздравляю.

– Спасибо. – Оливер улыбнулся. – Знаешь, это приятно слышать. Я еще не сказал отцу. Он был расстроен, когда я подавал документы. Мне удалось его успокоить, только сказав, что все это маловероятно. Не уверен, поверил ли он мне.

– Ага. Ясно. Всегда одно и то же, когда есть семейный бизнес, – сказала Диана, закатив глаза. – Мама никогда бы не выбралась из Бетон-Руж, если бы бабушка не умерла. И это называют семейным бизнесом? Скорее, это семейный культ.

Оливер кивнул, чувствуя себя чуть менее похожим на комок нервов.

– Аминь.

– Смотри только не забери мою сестру с собой в Техас. Мне она тут нужна.

– Нет, мадам, никуда ее не заберу, если только она сама не захочет поехать.

Диана покачала головой и шутливо толкнула его в плечо:

– Кто же будет за мной присматривать, если она уедет с тобой?

– Я думал, что вы с Микой, ну, знаешь… – Оливер откашлялся. Господи, он так не любит говорить на подобные темы! Он не хотел контролировать своего друга, даже если его об этом попросила Сабрина. – Может, он мог бы за тобой приглядывать?

– Да уж, потому что мы все знаем, что он всегда принимает правильные решения. – Диана хмыкнула и снова потянулась к нему, но на этот раз просто положила руку Оливеру на плечо. – Наверняка Сабрина доставала тебя по этому поводу. Не переживай. Я знаю, что собой представляет Мика. И знаю, во что ввязываюсь. Это просто развлечение. Он тоже уедет учиться, и тебе не придется переживать, что я связалась с таким безрассудным парнем, как он.

Ладно, ее слова, по крайней мере, успокаивали.

– Кого ты назвала безрассудным, женщина? – прокричал Мика, выходя из двери, подскочил к ним и обнял обоих.

– Дружище, от тебя воняет, – проворчал Оливер, выбираясь из объятий друга.

– Не было времени принять душ. Увидел, как вы тут слоняетесь, и решил, что некрасиво заставлять вас ждать. – Он показал другу язык, все еще обнимая Диану. – И что ты здесь делаешь? Я пропустил твое сообщение или звонок?

Взгляд Мики стал серьезнее, напряженное выражение лица транслировало немой вопрос: что-то пошло не так с передачей?

– Просто стало скучно, – ответил Оливер, пожав плечами, и едва заметно покачал головой, отвечая на незаданный вопрос Мики: нет, все прошло нормально.

– Ха, только не говори об этом Сабрине! Она сходит с ума из-за того, что ты не пошел с ней отпраздновать свое поступление.

– Знаю. Нужно ей позвонить. Ты не против, если я заберу Мику на пару слов? Нам срочно нужно кое-что обсудить.

Так, мелочь, пять тысяч долларов.

– Конечно, но не задерживайтесь, у нас есть планы на вечер.

– Планы. Конечно. Это не займет и минуты.

Сказав это, Оливер отвел Мику в сторону, чувствуя его руку, мокрую от пота. Они остановились у магазина автозапчастей, и менеджер, который уже собирался закрывать магазин, внимательно посмотрел на них, вероятно думая, что эти двое нехороших парней пришли его ограбить.

«Не беспокойтесь, сэр, мы грабим только мертвых. Тьфу…»

– Что случилось? Ты выглядишь так, будто прошел несколько кругов ада. – Серые глаза Микки потемнели, и он бросил быстрый взгляд в сторону Дианы. – Все в порядке с нашей, ну этой… нашей подругой?

– Нет, Мика, не все в порядке. – Как у него получается так беззаботно к этому относиться? Оливер провел руками по грязным волосам и вздохнул. – Слушай, дружище, она хочет, чтобы мы продолжали на нее работать, и теперь предлагает больше денег. Намного больше. Настолько много, что я не знаю, как устоять.

Мика молчал, медленно поглаживая свою бородку и не сводя глаз с Оливера.

– Хм… Ага.

– Тебе больше нечего сказать? У меня нехорошее предчувствие относительно всего этого. Чем эти маньяки вообще занимаются? Зачем им кости?

Оливер произнес это с южным акцентом, точно как говорил его отец, иногда практически незаметно протягивавший звуки. Сабрина всегда дразнила его по этому поводу. Она говорила, что это звучит мило, но Оливер считал это отстойным. Низкопробным.

Он пытался уйти от семейного бизнеса, от занятия, из-за которого целые поколения его семьи были как в ловушке и двигались в никуда. Подумав об отце, он сразу вспомнил о чертовом непрочитанном сообщении и о предстоящем разговоре. А еще о том, как весь этот день вышел из-под контроля.

Пять тысяч долларов. Получить такие деньги точно будет непросто, но Мика выглядел так, будто рассматривает вариант положительного ответа.

– Мы не можем согласиться, – сказал Оливер до того, как друг успел что-то ответить. – Просто не можем.

– Скажи еще раз сколько.

Оливеру не хотелось повторять.

– Пять тысяч, – пробормотал он.

– Пять штук? Ты меня разводишь!

Мика качнулся назад, быстрее потирая бородку. Его глаза прояснились. В них танцевали чертики.

– Скажи «нет», Мика! Мы должны отказаться.

– Тебе не интересно такое предложение? Ничуть? – Он с окрыленным видом посмотрел в сторону Дианы и встряхнул руками, словно они занемели. – Пять тысяч – это большая сумма…

– Знаю. – Оливер отвернулся и легонько дернул себя за волосы. Может, боль поможет ему прийти в себя, вернуться на правильный путь. – То, что мы вчера сделали, попало в газеты. Кто-то видел, что происходило. Ты должен сказать «нет», – прошептал он.

– Почему я?

Друг был прямо за ним, Оливер чувствовал его дыхание на своей шее.

– Потому что если ты согласишься, то мне тоже придется. – Он устал, так устал. Ему хотелось лечь и заснуть, а проснувшись, узнать, что всего этого не было. – Потому что я не могу позволить тебе делать это в одиночку, понимаешь? И потому что – господи! – мне и правда нужны деньги. Нужны. К черту все, я не знаю, что делать!

Мика торжественно положил руку ему на плечо.

– Не переживай, дружище. Я знаю, что делать.

Мисс Мэри Кэтрин Комтус жила в белом фермерском доме, расположенном вдалеке от трассы, примерно посередине между Новым Орлеаном и Бетон-Руж. Грузные, пышные водопады мха свисали с деревьев, плотно посаженных на лужайке перед домом, скрывая его за душистой занавеской зелени. Семена хлопчатника были похожи на снежные хлопья в безветренный день, плывущие в горячем влажном воздухе с какой-то жутковатой медлительностью.

Оливер, казалось, чувствовал вкус воздуха, пропитанного запахом жимолости, растущей в саду, разведенном перед домом и беспорядочно разросшемся в сторону болотистого леса, заходящего на участок. Этот дом, похоже, никогда не был прекрасной усадьбой, но когда-то наверняка выглядел новым и милым, с необычными зелеными ставнями и бирюзовой дверью. Сейчас краска облезала, как кожа после солнечного ожога, скручиваясь от влажного воздуха, прежде чем рассыпаться и присоединиться к крошечным белым семенам, покрывающим траву.

Дорожка к дому заросла сорняками, но Мика, похоже, не замечал этой проблемы и, конечно же, не стал из-за этого оправдываться.

– Мисс Мэри – моя тетушка, – объяснил он, направляя Оливера к выцветшей бирюзовой двери с медным дверным кольцом с фигуркой русалки. – Если кто-то в этом мире и знает что-то про Похитителей костей, то это она.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ей лет сто, вот почему. – Мика усмехнулся и подмигнул ему. – И не позволяй старушке себя одурачить. В молодости она была той еще штучкой. Я видел фотографии. Танцы, парни, моряки… Полный набор.

Оливеру казалось, что эта поездка – пустая трата времени, поскольку он уже решил, на этот раз окончательно, что не будет ни в чем участвовать. Бриони написала ему утром и быстро избавила от остатков крепкого сна, спросив о работе. Он ответил ей, далеко не вежливо, чтобы она засунула свое предложение в определенное место.

Мика постучал, и через какое-то время дверь приоткрылась. Его друг проявил инициативу, открыв решетку и освободив хрупкую пожилую женщину от необходимости придерживать дверь. Ее кожа напоминала залитую водой бумагу, руки и шея были густо усеяны темными пятнами. При этом у нее был осмысленный, живой взгляд, в котором читался неподдельный интерес, когда она осматривала Оливера.

– И кто этот красивый юноша у моей двери? – спросила мисс Комтус, хихикая как подросток, пусть даже ее смех звучал немного хрипло.

– Мадам, это Оливер, Оливер Беркли, мой хороший друг.

– Ты так и сказал по телефону, – подтвердила мисс Мэри, протянув руку к решетке.

Оливер закрыл ее и зашел в дом. Там было душно: несколько вентиляторов на потолке работали на полную мощность, но явно не справлялись. И даже аромат свежеиспеченного пирога не мог перекрыть запах старости и мочи в комнатах.

Тем не менее тут не было грязно. Полы подметали, а с полок, насколько могли достать, вытирали пыль. Старушка постаралась и накрутила волосы стального цвета локонами, по-старомодному собрав передние пряди розовой заколкой. Похоже, она также надела свое лучшее платье, белое с цветочным рисунком.

Оливер остановился в прихожей, рассматривая черно-белые фотографии поколений семьи. Самые свежие из них были в современных рамках. На одной из них Мика стоял с мисс Мэри и еще двумя женщинами лет тридцати, у обеих были такие же большие карие глаза, как у мисс Мэри. На более старых фото было намного больше людей, и все они смотрели на Оливера странным рассеянным взглядом, который, похоже, присутствовал на всех старых фотографиях, словно недостаточно развитые в то время технологии делали изображения безжизненными.

Над фотографиями висело несколько пучков сушеных трав, а также полка, на которой стояли фарфоровые фигурки Христа, Святой Марии и пары рук, сложенных в молитвенном жесте.

На передней двери висела деревянная табличка:

Шаркая ногами, мисс Мэри проводила гостей из прихожей на застекленную террасу, взмахом руки пригласив их присесть. На столике уже стояли чашки с кофе и тарелка с печеньем. Оливер взял чашку и почувствовал, что она едва теплая. Наверное, хозяйка накрыла стол полчаса назад, сделав все, пока у нее еще были силы.

– Вы живете здесь одна? – спросил Оливер, пытаясь завязать разговор.

– И да, и нет. Племянница постоянно меня навещает, чтобы убедиться, что все в порядке. Проверяет, чтобы я не упала на клумбу с петуниями и не осталась там.

Мисс Мэри рассмеялась, и Мика присоединился к тетушке. Оливер тоже не устоял перед ее заразительным смехом. Потом хозяйка уселась в мягкое кресло, а гостям пришлось устроиться на древнем двухместном диване, на котором удобно могла разместиться, пожалуй, лишь хрупкая девушка.

Оливер положил печенье на маленькую тарелочку, на фоне которой его руки выглядели крупными и грубыми.

Мику, похоже, ничуть не смущали крошечный сервиз или странные запахи, он с непринужденным видом слушал новости из окрестностей, которые, как догадался Оливер, протянулись на несколько миль.

– Как я понимаю, это не просто визит вежливости. Никто бы не потащился в такую даль, просто чтобы поесть печенья. – Мисс Мэри прищурила глаза цвета молочного шоколада и, склонив голову к плечу, внимательно посмотрела на Мику. – Ты хорошо себя вел? Ни во что не вляпался? А то я позову соседа Сай, и он тебя выпорет.

– Как раз об этом я и хотел поговорить, мадам, – ответил Мика, вытирая испачканные сахарной пудрой пальцы об джинсы. – Мы с Оливером выполняли кое-какую работу для людей в Новом Орлеане… – начал он, и с каждой минутой его акцент становился все заметнее, будто, пройдя через бирюзовую дверь, они перенеслись в другую часть штата.

– Что за люди? – протянула она, изучая гостей взглядом. Оливер сжался от такого пристального внимания.

Но Мика продолжал непринужденно, даже радостно:

– Какие-то болваны, называющие себя Похитителями костей. Наверное, мошенники. Ничего страшного, но Оливер занервничал, так что я подумал, что было бы неплохо проверить…

Он продолжал говорить, но мисс Мэри, похоже, его не слушала. Она буквально вжалась в спинку кресла.

– Я думала, тебя воспитали лучше, мальчик.

– Выходит, они плохие люди… – попробовал подсказать ей Оливер.

Конечно плохие, он и так это знал, но, судя по реакции мисс Мэри, они были еще хуже, чем он ожидал.

«И когда же ты, умник, это понял – при раскапывании могил или по их жутким укрытиям?»

Взгляд Мэри метался между гостями, и она все время покачивала головой. Оливер не мог понять: ее голова трясется от возраста или она все время кивает. Вперед-назад, вперед-назад…

– Когда я была молодой девушкой, мы не произносили таких слов. Никак их не называли. Когда произносишь их имя, все зло мира притягивается к тебе.

– Что бы они ни делали с этими костями… – начал Мика. Мисс Мэри тут же его прервала, подняв руку, словно собираясь закрыть ему рот.

– Не повторяй эти слова. Не произноси их, нет. Это очень плохие люди. Они используют кости для черной магии. Для колдовства. Их предводитель – друг сатаны. Тот, кого он проклянет, уже никогда не станет прежним.

Мисс Мэри затихла. В последний раз покачав головой, она заплакала, словно их обоих забирали очень и очень далеко.

– Вы больше никогда не будете прежними.

Проснувшись, он уткнулся взглядом в плакат Бон Джови напротив кровати. Оливер был даже благодарен, что его разбудили. Вытащили из кошмаров. Во сне высокая темная фигура следила за ним, появлялась в углу его комнаты, превращаясь в человека, вернее в его тень. Она наблюдала за ним, выжидала и подбиралась все ближе, стоило Оливеру закрыть глаза.

Но теперь он окончательно проснулся, и вытянутый темный силуэт оказался всего лишь тенью от стоявшей в углу вешалки.

ВЫСТРЕЛ В СЕРДЦЕ11.

Эта песня стояла на звонке Мики. Оливер взял телефон непослушными пальцами и потер глаза, усомнившись, что правильно рассмотрел время на светодиодных часах у кровати. Они показывали 3:26.

И ЭТО ТВОЯ ВИНА.

Он ответил со вздохом, уверенный, вполне обоснованно, что Мика случайно позвонил ему, надавив на телефон в кармане. Вначале были слышны лишь громкие звуки какой-то возни. Но вот, тяжело дыша в трубку, заговорил его друг, причем настолько громко, что это искажало звук. До боли громко для только что проснувшегося Оливера.

Судя по голосу на другом конце линии, его друг был сам не свой. Оливер помнил его таким расстроенным только раз, когда они перелазили через ржавую проволочную ограду в Байвотере и Мика сильно порезал ладонь о загнутую вверх проволоку. На рану явно нужно было накладывать швы – новая футболка Мики с эмблемой команды «Сейнтс» была вся перепачкана кровью спереди. Оливер тоже был в крови, но каким-то образом совладал с собой, посадил Мику на багажник велосипеда и повез через пригород к дому. Потом пришла бабушка Мики, они поехали в больницу и там все поправили…

Оливер не был уверен, что какой бы то ни было телефонный звонок или больница смогут исправить это. Он слышал, как на заднем плане что-то шипело и хлопало, а его друг еле дышал, хрипя в телефон.

– Олли? Олли, вот дерьмо, мне так жаль… – повторял он. – Мне жаль, мне очень-очень жаль…

– Что? Что ты имеешь в виду? Помедленнее, дружище. Что случилось? Ты в порядке?

Слезы. Настоящий плач. Это было впервые, когда Мика плакал. Нет, не просто плакал – рыдал. Вдалеке слышался звук сирен, становившийся все громче на фоне всхлипываний его друга.

– Успокойся, ладно? Успокойся и расскажи, что случилось. Что мне нужно делать? Там есть… Черт, Мика, просто скажи, как тебе помочь!

В ответ лишь длинные, прерывистые вздохи. Опять всхлип. Более длинный вздох. Оливер понял по шуму, что сирены уже совсем рядом, а значит, скоро Мике нужно будет разбираться с полицией, или со скорой, или с кем-то там еще.

– Это Диана, – прошептал он. – Думаю, с ней все будет нормально… Думаю… надеюсь… Господи, черт возьми, пожалуйста, Оливер! Другой водитель… я не знаю. Не знаю, все ли с ними в порядке. Я ничего не вижу. Больница… Мне нужно в больницу!

Звонок оборвался.

– Что?! – вскричал Оливер, ударив себя ладонью по лбу. – Нет… Нет, нет, нет! Мика, придурок, идиот, ты не можешь просто отключиться, не можешь!

Он перезвонил. Никто не ответил. Он позвонил снова. Ничего. Тогда он дрожащими руками набрал номер Сабрины, зная, что ему не понравится то, что он услышит в ответ. Но вот она подняла трубку. Послышалось какое-то шуршание, это она отбросила одеяло.

– Угу… Да?

– Детка? Детка, просыпайся! Нужно вставать. – Его собственный голос вдруг зазвучал фальцетом. Оливера охватила паника. Что он должен делать? – Произошел несчастный случай, – пояснил он, выбираясь из кровати и пытаясь найти свои джинсы в темноте. – Я сейчас за тобой заеду.

В конце концов оказалось, что Оливер слишком взволнован, чтобы садиться за руль. Его отец проснулся от шума, вырвал ключи у Оливера из рук и сам повел машину.

Оливер, съежившись на пассажирском сиденье, разговаривал по телефону с Сабриной, пока они не доехали до ее дома, а потом пересел к ней на заднее сиденье. В это время Ник Беркли обзванивал больницы, пока не нашел ту, в которой находится Мика.

Все было размыто, как в тумане. Единственное, что было сейчас постоянным, – это успокаивающий голос отца и влажная от пота рука Сабрины в его руке. Оливер не отставал от отца, пока они бегали по коридорам больницы и искали, искали, искали… Как отцу удается быть таким собранным? Неужели он тоже когда-нибудь сможет стать таким? Что, в один прекрасный день взрослые просыпаются с умением сохранять спокойствие, когда все вокруг летит в тартарары?

Оливер уже возненавидел слепящее неоново-белое освещение больницы и медицинский запах. Он вспоминал, как Мика вцепился в его руку, когда ему накладывали швы. Как он нес всякую чепуху, пытаясь отвлечь Мику, чтобы он не ошалел от вида крови.

На этот раз было не до шуток.

Они нашли Мику в пустой комнате ожидания. Он выглядел странно спокойным на фоне вихря активности в коридоре хирургического отделения. Двери туда закрыли и никого не пускали, но по тому, как Мика внимательно, слишком внимательно смотрел в коридор, Оливер понял, что случилось что-то плохое. Сабрина вырвалась, подбежала к Мике, схватила его за плечи и начала трясти.

– Где она? – прошептала девушка, вглядываясь в лицо друга. – Где Ди?

– Я ничего не мог сделать, – прошептал Мика, глядя перед собой пустым взглядом.

Ему наложили на голову повязку, достаточно большую, чтобы скрыть глубокую рану, на скулах у него начали проступать ссадины. От Мики слегка пахло виски. Запах становился сильнее, когда он делал очередной глубокий вздох.

– Тот водитель… Они появились ниоткуда. Я не смог остановиться. Я даже не ехал быстро, он просто… Он просто выскочил ниоткуда!

– Где она?!

Сабрина ударила его по лицу. Не сильно, но достаточно для того, чтобы Оливер с отцом схватили ее и оттащили в сторону. Но удар что-то пробудил в Мике. Свет снова вернулся в его глаза, взгляд сфокусировался на Сабрине.

– Она ранена… – прошептал Мика, скривившись. Казалось, он снова заплачет. – Она сильно ранена.

«Сильно ранена» было только частью истории. Они вытягивали ее из Мики по кусочкам, а у них за спинами бегали медсестры. Оливер даже думать не хотел о том, что значили эти слова. Лицо Мики было пепельного цвета. Он видел что-то. Что-то ужасное.

И этот запах алкоголя… Оливер взглянул в сторону коридора, ведущего к лифтам, уверенный, что с минуты на минуту появится полиция и будет допрашивать Мику.

История медленно складывалась в единое целое. Они ехали к Диане – возможно, немного быстрее дозволенной скорости. Диана опаздывала домой, и Мике не хотелось огорчать ее родителей. Хотя девушке было все равно, она отлично проводила время. Они ехали через дамбу в город, как вдруг словно ниоткуда появился другой автомобиль, догнал их, а потом начал вилять на дороге и врезался в водительскую дверцу до того, как Мика успел среагировать. Машину занесло, и она ударилась об ограждение с правой стороны. Они несколько раз перевернулись, но в воду не упали. Это было чудом. Когда машина остановилась, Мика смог пошевелиться, у него перед лицом оказалась надутая подушка безопасности. Потом начали сигналить автомобили. Это зеваки останавливались, чтобы посмотреть, что случилось. И чтобы помочь. Мика был слишком ошеломлен, чтобы рассмотреть номера второго автомобиля. Он даже не запомнил его цвет.

Самым плохим было то, что Диана молчала. Она закричала, когда они врезались в ограждение, и после этого не издала ни звука.

После этих слов Сабрина осела на пол. Оливер знал, что она думает, потому что тоже об этом подумал. Он сгреб ее в объятия и держал, чувствуя, как рукав футболки становится мокрым от потока горячих слез. От сидения на линолеуме у него болел копчик, но он не обращал на это внимания, продолжая обнимать Сабрину. Просто сидеть с ней.

Потом начали прибывать члены семьи Сабрины. Они один за другим отводили ее в сторону, задавали вопросы, а после начинали смотреть на Мику как на полное ничтожество. Будто все это – его вина.

Оливер стоял возле отца, рядом с Микой. Все молчали, лишь Ник время от времени произносил несколько слов, чтобы заполнить молчание. Казалось, никто здесь не говорил по-английски, никто его не понимал. Что можно было делать, если мир словно перестал вращаться? Что говорить, когда там, в конце коридора, умирала девушка?

В комнату ожидания зашла медсестра. Сабрина с семьей столпились вокруг нее, и Оливер тоже собирался подойти, но остановился, когда в кармане завибрировал телефон. Он совсем о нем забыл и был настолько растерян, что даже не задумался, кто может написать ему в такое время, не посмотрел на дисплей перед тем, как открыть сообщение.

Он не слышал, что рассказывала медсестра. Он не хотел, в этом не было необходимости.

Мои соболезнования, – говорилось в сообщении, —

Бриони.

В другом конце коридора открылись двери лифта. Оливеру пришлось напрячься, чтобы сфокусировать взгляд. Как он и думал, это были полицейские, двое. Они направлялись к группе людей, но их мрачные взгляды были прикованы к Мике.

Сон казался далекой фантазией. Оливер был одновременно взведенный и измученный, но все равно не мог представить, как можно сейчас лечь в постель. Ему нельзя было отключать мозг – не сейчас, не когда он проводил остаток этой ужасной ночи в полиции.

Он с трудом заставил себя оставить Сабрину с семьей и поехал с отцом в полицейский участок. Над ними нависало высокое здание из красного кирпича, заостренный фасад которого напомнил Оливеру старую школу. Движение на входе в это время было весьма оживленным, но гражданские, которых затаскивали внутрь и выводили из участка, отличались только степенью опьянения. Кого-то выпускали из вытрезвителя, кого-то заводили.

Мика был среди них.

Нет, все было даже хуже. Он не падал с ног, у него не заплетался язык, он был просто подвыпившим или уставшим настолько, что ему точно нельзя было садиться за руль. А он сел, и Диана была с ним.

«Идиот!»

– Ты это произнес, – заметил отец.

Значит, последнее слово он сказал вслух.

Оливер покачал головой и зашел в участок вслед за отцом, зная, что Мика где-то внутри.

– Может, мне стоило остаться в больнице?

– У Сабрины есть семья, у Мики – нет.

– Да, и все равно… Не уверен, что в этот момент он нас заслуживает.

– Друзья не прекращают ими быть в ту секунду, когда облажаются.

Оливер кивнул:

– Конечно. Он сказал, что это сделал кто-то другой, кто-то пытался столкнуть их с дороги.

Оливер вспомнил о сообщении Бриони и вздрогнул. Внутри полицейского участка было ужасно холодно, кондиционер натужно шумел, пытаясь справиться с влажностью снаружи.

– Но, думаю, он в любом случае так бы сказал, учитывая… Идиот!

– Олли…

– Нет, папа, это не первый раз, когда он облажался, можешь мне поверить.

Полицейский в помятой, заляпанной кофе форме направил их в зал ожидания. В ответ на вопросы о Мике он лишь пожал плечами. Нет, он не знает, когда его выпустят. Нет, увидеть его сейчас нельзя. Да, адвоката ему уже вызвали. Да, они могут подождать, если хотят.

Оливер мерил комнату шагами. Отец наблюдал, как он ходит туда-сюда под резким светом люминесцентных ламп.

– Твое бешенство вполне оправданно. То, что он сделал…

– Дело не только в этом. Просто… – Ложь, расхищение могил, а теперь это. – Диана мертва, пап.

– Я знаю.

– Из-за него.

– И это я знаю.

– И он, возможно, был пьян. Господи!

Оливер добавил «возможно» только ради Мики. Может, они пили вечером и он разлил алкоголь на себя. В машине могла быть бутылка, которая разбилась во время аварии. Любое из этих предположений могло быть правдой, но неприятное ощущение внутри подсказывало Оливеру, что все они неверны. Он остановился и повернулся к отцу, закусывая губу.

– Если кто-то тянет тебя на дно, сколько нужно его держать? Что, если он утянет тебя за собой?

Приглушенные голоса в конце коридора оборвали ответ отца. Оливер развернулся и помчался мимо кулера и кофейного аппарата к стойке регистрации. Он рассмотрел растрепанную голову Мики за плечом невысокого, крепко сбитого мужчины в дорогом костюме. Было начало шестого утра. Как кто-то мог выглядеть презентабельно в такое время?

Мика шел в сопровождении полицейских, улыбаясь и разговаривая с мужчиной в костюме, портфель и стильные очки которого явно говорили о том, что он адвокат. Не просто адвокат, а достаточно дорогой. Оливер представить не мог, где Мика наскреб денег на залог или его услуги.

– Олли! – воскликнул Мика, заметив друга, и его брови приподнялись над очками от удивления. – Не нужно было приезжать. Нет, я, конечно, рад, что ты здесь. Хорошо, что кто-то приехал.

Адвокат фыркнул при этих словах. Полицейские отошли, оставив их в зале ожидания. Отец Оливера замер на заднем плане.

– Я думал, что ты был нетрезв, – сказал Оливер, почувствовав облегчение, несмотря на свои опасения. – Но я знал, что ты не был пьян. Ты бы так не поступил. Сабрина… В смысле, она еще бесится, да, но ты в этом не виноват.

Мика поджал губы и уставился в пол.

– Слушай, даже не знаю, как сказать, но…

– Но мой клиент достаточно умен, чтобы не комментировать дальше, – раздраженно вставил адвокат и, прищурившись, посмотрел на Мику. – Как мы и обсуждали.

– Точно. Как мы и обсуждали. – Мика пожал плечами, словно говоря: «Что тут поделаешь?» – и глуповато улыбнулся Оливеру, потирая щетинистый подбородок. – Ну, ты понимаешь.

«Понимаешь? Что тут понимать?»

Оливер отшатнулся, беспомощно открывая и закрывая рот, пока ему в голову не пришли правильные слова, хотя бы какая-то их часть.

– Подожди, ты хочешь сказать, что действительно был пьян и сел в машину с Дианой?

– Он ничего не хочет сказать, – ответил адвокат, взял Мику под руку и потянул к стойке. – Тебя нужно оформить на выход. И этот разговор окончен.

– Мика…

– Все будет в порядке, – заверил Мика, выдавив очередную глупую улыбку, которая тут же исчезла. Адвокат уже уводил его, но Мика обернулся и через плечо посмотрел на Оливера. – Скажи Сабрине, что мне жаль, ладно? Скажи ей, что я… скажи, что я как-нибудь все исправлю.

Это было первое сообщение от Мики за несколько месяцев. Оно и понятно, учитывая, что его поместили в колонию на все лето. Оливер, онемев, уставился на свой телефон, подергивая ногой под столом. Пока он ждал отца, обеденный наплыв в закусочной успел начаться и закончиться: шум голосов, смеха и жевания стал громче, потом затих. Он не ожидал сообщения от Мики, хотя ничье заключение в колонии так много для него не значило. Суда не было. Мика признал себя виновным, и его забрали, но Оливер мог бы поклясться, что он должен был отбывать срок намного дольше. Первое нарушение. Хорошее поведение. Оливер мог предугадать пояснения Мики.

Оливер не ответил. Он не знал, что написать. Какими бы дорогими ни были воспоминания о бабушке Мики и ее неимоверно вкусном супе из бамии, они были безнадежно испорчены. Сабрина два раза в неделю ходила к психологу, и Оливер уже начал подумывать о том, чтобы присоединиться к ней.

Он сбросил сообщение Мики и проверил, не приходило ли что-нибудь от отца. Его колено дергалось все сильнее, пока он оглядывал закусочную, прилавок, стулья, задний вход и тротуар снаружи. Часовое опоздание – ничто для его отца, но он мог хотя бы написать о задержке.

– Я понял, – пробормотал Оливер, ероша волосы и нервно облизывая шрам на губе. – Это такое наказание. Очень по-взрослому, пап.

Его отцу совсем не понравилась идея, что Оливер уедет в технологический университет Остина, и это было лишь еще одним пунктом в списке неудач этого лета. Отец сильно отдалился. Он все больше сокращал смены сына в магазине – то ли чтобы подготовиться к его отъезду, то ли чтобы сделать все еще тяжелее для Оливера. Тот понял намек и взял несколько подработок, чинил машины друзей, смущенно и виновато тратил деньги, заработанные у Бриони.

Иногда сильное желание взять телефон и написать ей с просьбой о работе практически одолевало его решимость никогда больше не ступать на эту скользкую дорожку. Но каждый раз, почти сдавшись, он вспоминал о том сообщении сразу после аварии.

Бриони была как-то связана с этим. Иначе как она так быстро обо всем узнала? Мика, конечно, был пьян и повел себя глупо, но Оливер был уверен, что тут не обошлось без постороннего вмешательства.

Официантка медленно прошла мимо его стола, закатив глаза, когда Оливер сказал, что ему пока хватает воды и он ничего не хочет. Он уже давно доел заказанный брауни, ковыряя его, пока ждал отца. Было очевидным, что отец не приедет. Последний обед вместе в августе, пока не началась учеба, – разве он так много просил?

Наверное, много. Это определенно слишком много, когда покидаешь семейный бизнес и Новый Орлеан.

Телефон завибрировал в руке, и Оливер сильнее сжал его. Перед тем как он поднес телефон к уху, на дисплее появилось улыбающееся лицо отца.

– Ты решил не ехать? – со смехом спросил Оливер, пытаясь смягчить недовольный тон. – Не круто, пап.

На другом конце послышались сильные помехи, и Оливер отодвинул телефон. Треск прекратился, и сквозь помехи до него донесся неразборчивый голос.

– У тебя что-то со связью. Ты в машине или едешь под мостом?

– …

– Папа? Алло! Перезвони мне, вдруг поможет…

– … мост…

Отец говорил хрипло, почти шепотом. Оливер слышал боль в его голосе.

– Пап, ты в порядке? Где ты?

– Я их видел… – Хрипящий вдох. – Я видел, что они едут за мной.

Несколько секунд было слышно только дыхание, потом все затихло, связь оборвалась. Оливер, игнорируя неодобрительные взгляды окружающих, вскочил из-за стола и распахнул дверь, пытаясь снова набрать отца. Никто не отвечал. Он попробовал еще раз, ругаясь и вывалившись из закусочной в густой, влажный августовский воздух. Над городом нависли низкие темные тучи, а полнейшее отсутствие ветра говорило о надвигающейся грозе.

Пока он пытался дозвониться до отца, вдалеке, где-то слева от Оливера, послышался вой сирен. На этот раз кто-то взял трубку и сразу сбросил звонок. Завывание сирен становилось все громче. Машины замедлились и прижались к обочинам, после чего мимо пронеслась одна, вторая, а потом и третья машина полиции. Оливер вскочил в свою машину. Вспотевшие ладони скользили по рулю, когда он попытался сдать назад и выехать на улицу, заставленную замершими автомобилями.

Стиснув зубы и надавив на клаксон, Оливер, не обращая внимания на кричавших на него водителей, отчаянно лавировал между машинами, прорываясь вперед. Мост… Если отец занимался доставкой антиквариата за город, то Оливер точно знал, как он поехал обратно. Полицейские машины прокладывали дорогу в потоке транспорта, и Оливер ехал вслед за ними, не глядя на светофоры и буквально пролетая перекрестки с остановившимся движением. Перед глазами был отец, бормочущий что-то тихим голосом, наполненным болью.

Последний обед, прежде чем он уедет в университет, один задушевный день отца и сына… Разве он просил у вселенной слишком многого?

Оливер потерял счет времени, одной рукой удерживая руль, а другой постоянно набирая номер отца. Нависшие облака разразились дождем, вода стекала по лобовому стеклу. Здания и кварталы постепенно исчезли, под черными облаками открывался вид на дамбу. Он был уже близко.

Мост… Я видел, что они едут за мной.

Оливер подъехал, насколько это было возможно, остановившись в полумиле от дамбы. Он видел, как на дороге собирается пробка. Водители не подчинялись указаниям офицера, стоявшего под ливнем и жестами показывающего, чтобы машины разворачивались. Еще один кортеж полицейских машин начал перекрывать движение, пытаясь направить поток на другую сторону, чтобы никто не приближался к той полосе на мосту.

У Оливера перехватило дыхание задолго до того, как он успел заглушить двигатель. Ему удалось разглядеть за пробкой остатки старого белого пикапа. Его отбросило к ограждению дамбы, одно колесо опасно балансировало на краю моста – в паре сантиметров от того, чтобы упасть в озеро.

Оливер бросил машину на дороге, даже не закрыв дверь. В лужах ожили отражения вспышек, на тротуаре зажглись неоново-красные огни, которые все равно не могли соревноваться с темнотой затянутого тучами неба. Полицейский, направляющий поток транспорта, не заметил, как Оливер приблизился к желтой ленте ограждения и, наклонившись, прошел под ней. Под ногами хрустели кристаллические осколки стекла, отражающие красные вспышки мигалок.

Оливер пытался обмануть себя, что это какой-то другой пикап. Конечно другой! Ни в чем нельзя быть уверенным, пока не убедишься наверняка. Ничто не могло убедить его, что это отцовский пикап, пока не появились неоспоримые доказательства. Это было просто совпадением! Но он все равно не мог нормально дышать. Сердце знало то, чего разум не мог принять.

– Эй, парень, тебе нужно вернуться в свою машину. – Его перехватила офицер полиции, высокая стройная женщина с большими, полными сочувствия глазами и пшеничными волосами. Она чуть наклонилась и заглянула ему в лицо. – Эй, ты меня слышишь? Что я только что сказала?

– Мой папа… – пробормотал Оливер, глядя мимо нее. – Это… это машина моего папы.

– Что? Ты уверен? – Она повернулась и посмотрела на пикап, потом на машины скорой помощи и пожарных, остановившиеся поперек дороги. – Мне нужно взглянуть на твои документы, парень.

Оливер вытащил портмоне из кармана джинсов и передал ей. Потом отдал еще и ключи от машины. Ему было трудно держать что-то в руках. Женщина занялась документами, а Оливер пошел вперед, словно не мог контролировать собственные движения: покореженный автомобиль притягивал его словно магнитом. Что-то клейкое прилипло к его ботинку. Оливер покрутил ногой, но не мог оторвать это. Он остановился, глядя, как трое промокших пожарных отрезают и выламывают смятую дверцу пикапа.

Как они называют эту штуку? Челюсти жизни?12

В поле зрения вдруг очутилась бледная обмякшая рука, лежащая на том, что осталось от пассажирского сиденья. Замерцали вспышки. Мигалки сирен вокруг него мигали и мигали, окрашивая руку то в синий, то в красный цвет. Офицер у Оливера за спиной быстро говорила что-то в рацию. Она вызывала подмогу: больше людей, больше помощи, ради бога, здесь сын этого мужчины, может, кто-нибудь наконец подойдет?

Кто-то схватил Оливера за руку. Та самая женщина.

– Это мой папа, – сказал Оливер, пытаясь вырваться. – Это мой папа!

Его охватила паника, но женщина не отпускала. Ей на помощь бросились еще двое полицейских, которые держали его, а к белому пикапу спешили врачи неотложной помощи со сложенными носилками.

Оливер уже не понимал, что кричит. Просто знал, что кричит. Он не понимал, что видит, как его отца вытаскивают из машины по частям.

Его увели. Увели силой. Он промок насквозь и замерз, но не чувствовал этого. Горло болело от крика. Полицейские посадили его в заднюю часть скорой и укутали сухим коричневым одеялом, но руки Оливера дрожали так, что он не мог даже придерживать его.

– Как ты узнал, что это произошло здесь? – мягко спросила офицер. Они все стали очень добры, когда он перестал кричать.

Оливер не ответил. Какая разница? Он не смог спасти отца, и было бессмысленно раздумывать о причинах. Он пожал плечами.

Оливер водил ногой по тротуару, пытаясь оторвать чертову липкую штуку, все еще приклеенную к его кроссовке. Внезапно это стало единственным, что было достойно его внимания. Как оно посмело? Как что-то посмело раздражать его в такой момент? Как кто-то посмел прикасаться к нему, смотреть на него и спрашивать о чем-то?

Он наклонился, нащупал подошву и сорвал с нее пластиковую полоску.

Он уже хотел выбросить ее, но этот темно-зеленый цвет прочно засел в его памяти. Развернув полоску разорванного пластика, Оливер уставился на наклейку. Наклейку на бампер.

ГОРДЫЙ РОДИТЕЛЬ ОТЛИЧНИКА

В кармане зажужжал телефон – единственное, что Оливер не успел отдать полиции на хранение. Офицер вздохнула и отошла в сторону, поняв, что от него сейчас ничего не добиться. Когда она ушла, Оливер достал телефон, понимая, что должен позвонить Сабрине, позвонить Мике, позвонить кому угодно, кто смог бы ему все объяснить.

Он удалил ее номер, но узнал странный код региона.

Бриони.

Продолжай работать на нас, Оливер. Твой долг еще не погашен.

Сабрина уснула несколько часов назад. Оливер делал вид, что последовал ее примеру. Маленькие радости, сказала бы она. Именно это помогало ей после смерти Дианы. Чашка теплого чая. Горячий душ. Кровать. Дом. Друзья. Он тоже делал все это ради нее. Кульминацией чего был совместный просмотр «Принцессы-невесты» на повторе, пока они оба не уснут.

Ну, пока она не уснет. Оливер уставился на картинку без звука, актеры произносили губами реплики, которые он уже знал наизусть.

Ты убил моего отца. Приготовься к смерти.

По крайней мере он перестал плакать. Оливер никогда бы не подумал, что человек может плакать без остановки, беззвучно, просто отпускать все не заканчивающиеся слезы, которые начинали течь по любому, даже самому незначительному поводу. Он чуть снова не заплакал, когда взял разряженный телефон и вылез из-под одеяла, которым они с Сабриной укрывались. Она легонько посапывала, а он снова набирал Мику. Вся история вызовов за последние три часа была забита этим номером.

Куда он, черт возьми, запропастился? Почему решил исчезнуть именно сейчас? Мика сбежал от Похитителей костей и Бриони, как и Оливер, и теперь он начинал каждой клеточкой своего тела чувствовать, что его друга намеренно столкнули с дороги – так же, как и отца.

Он чуть не вскрикнул от неожиданности, когда на экране высветилась фотография Мики.

– Мика? Господи, дружище, я всю ночь пытаюсь до тебя дозвониться!

– Что? Все в порядке? – Наконец его голос стал менее сонным.

– Мой отец…

На этом все. Это все, что он смог из себя выдавить. Из глаз снова потекли слезы, и Оливер вытер их футболкой. Он говорил тихо, чтобы не разбудить Сабрину:

– Его пикап… Дамба… Все произошло, как ты рассказывал.

По ту сторону трубки Мика тяжело дышал.

– Можем где-то встретиться, обсудить все?

– Что? Нет! Нет, даже думать не хочу о том, чтобы ехать куда-то на машине. Я с Сабриной. – Он зажмурился, тело покрылось мурашками. – Мне пришло сообщение от Бриони, – прошептал он. – И не одно. Первое после твоей аварии, а второе сегодня вечером. Это не совпадение, Мика. Они следят за мной. Следят за нами.

Его друг сухо рассмеялся:

– Это безумие, Олли. Это… Все закончилось несколько месяцев назад.

– Может, для тебя – да, – пробормотал Оливер. – Она тебе не пишет? Не угрожает?

– Даже не знаю, что тебе ответить, дружище.

– Что ты несешь! – Оливер поморщился и снова понизил голос. – Это не ответ. Мой отец мертв. Диана мертва. Что, черт возьми, с тобой не так?

– Со мной? Со мной все нормально. Черт! Сейчас бабушка проснется. Я наберу тебя завтра.

– Мика, подожди…

– Я же сказал, что буду на связи!

Ошарашенный Оливер пару мгновений стоял с телефоном у уха. Друг никогда не разговаривал с ним таким тоном – злобным, отстраненным. Это резало слух. Оливер опустил телефон и медленно перевел взгляд с Сабрины, свернувшейся под одеялом, на собранные вещевые мешки в углу. Утром он их распакует. Он не может уйти сейчас. И, возможно, никогда уже не сможет.

Эта повесть не смогла бы появиться без вдохновения и наставничества Эндрю Харвелла. Также благодарю Кейт Мак-Кин и Оливию Руссо за их тяжелую работу и семью Вайлдер из Франкфурта за то, что показали мне все местные дома с привидениями для вдохновения. Клаудиа Грей оказала ценную помощь, поделившись информацией о местных развлечениях в Новом Орлеане. Как и всегда, отдельной похвалы заслуживает креативная команда издательства «Харпер-Коллинз». И наконец, ни одного из моих произведений не было бы без постоянной любви и поддержки моей семьи.

Шел дождь. На самом деле лило как из ведра, о чем Мэдж, попутчица Джоселин последние шесть часов, повторяла каждую минуту.

– Знаешь, сколько времени мне нужно, чтобы сделать что-то с кудрями? – вздохнула Мэдж, которая стояла возле Джоселин на темном тротуаре, держа над головой журнал «Photoplay», чтобы капли дождя не испортили прическу. Журнал прогнулся посередине, и вода стекала с него на пальто Мэдж. – Столько трудов ради того, чтобы произвести хорошее впечатление, – проворчала она.

Джоселин улыбнулась. Ей было сухо и тепло в уродливом, но практичном дождевике с капюшоном.

– Ты выглядишь так, будто натянула на голову презерватив, глупышка, – фыркала Мэдж в автобусе, уткнувшись в «Photoplay», неодобрительно глядя на Джоселин и, похоже, сравнивая ее с цветным изображением Джекки Кеннеди на обложке.

– Ну и кто теперь глупышка? – сказала Джоселин, когда они повернули на подъездную дорожку и прошли через облако выхлопных газов, оставшихся после автобуса в качестве прощального жеста. Во время поездки водитель поглядывал на них. Джоселин не сразу обратила на это внимание, а потом решила, что он просто любуется красотой Мэдж. Она и правда была невероятно привлекательной.

Еще немного ворчания Мэдж, и они уже направлялись по мощеной дорожке к лечебнице. Она выглядела… что ж, намного менее веселой, чем в рекламных брошюрах, которые им раздавали на встречах по трудоустройству. Джоселин и Мэдж окончили университет Грейс-Пойнт в Чикаго, получив степени бакалавров методики ухода за больными. Джоселин – с отличием, а Мэдж – со стилем.

В брошюре лечебница Бруклин сияла, как маяк на скале, – белое, девственно-чистое здание со светящимися окнами и аккуратными лужайками. Пациенты на рекламных изображениях улыбались с коек и кресел-каталок. Улыбки медсестер, запечатленных в коридорах, отличались подобающей им скромностью и мудростью. Врачи столь тщательно изучали дела, что их усики завивались от предельной концентрации.

– Боже правый… – пробормотала Мэдж, остановившись одновременно с Джоселин.

– Ну, не так уж плохо, – не сдавалась Джоселин. Она натянуто улыбнулась, посмотрела в сторону лечебницы и перевела взгляд на Мэдж. – Давай веселее, красотка. Нас взяли на работу. Мы – специалисты.

– Незамужние специалисты, – хихикнула Мэдж. – Ой, боже, я что, покраснела? Похоже, у меня появился румянец. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Она огляделась. Улыбка ее исчезла, когда очередная струйка воды сбежала с журнала ей на пальто. Изображение Джекки Кеннеди практически полностью размокло. – И что я еще хотела сказать: мы больше не в Канзасе. То есть не в Чикаго. Ну, ты поняла. Но дождь здесь точно такой же.

– Ты серьезно? Мы практически жители Нью-Йорка, – засмеялась Джоселин.

Переднюю площадку лечебницы обрамлял черный кованый забор. Здание находилось на достаточно большом расстоянии от него и, казалось, было немного наклонено вперед – то ли из-за близости грозовых туч, то ли из-за плохого фундамента. Слева к территории подступали здания Нью-Гемпширского университета, но возле кампуса было всего несколько студентов, спрятавших головы под зонтиками. Джоселин повернулась к забору, нажала на заржавевшую ручку и, поморщившись от скрипа, вошла в ворота.

– Да уж, никаких предрассудков.

– Ну и кто теперь зануда? Давай-ка пройдем внутрь. Я промокла до нитки. – Мэдж поспешила за подругой, одной рукой отчаянно придерживая журнал над золотистыми волосами, а другой волоча свою единственную сумку. – Чего ты ждешь? Я уже хочу познакомиться с медперсоналом. И с врачами! И со своим будущим мужем!

Джоселин закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку: Мэдж права, это важный день для них обеих. Она торопливо прошла по мощеной дорожке. Ее взгляд устремился вверх, и ей показалось, что в окне наверху мелькнул чей-то силуэт. Он сразу исчез, но когда Джоселин заходила в лечебницу, ее не покидало ощущение, что за ней наблюдают.

Главный врач Кроуфорд периодически поглядывал на Джоселин, просматривая ее документы.

Девушка ерзала на стуле. Разве решение еще не принято? Она считала, что ее утвердили в должности. Зачем бы еще она проделала столь утомительную дорогу от Иллинойса к побережью? Поездка в холодном автобусе по ухабам была мало похожа на приятное путешествие.

«Не переживай, – успокаивала она себя. – Смотри вперед!»

Кабинет главврача был удивительно загроможден как для кабинета доктора. Она полагала, что мужчины такого типа держат все вокруг себя в чистоте и порядке, как военные. Но из ящиков стола и из шкафчика в полном беспорядке торчали бумаги. У Джоселин при виде этого задергался глаз. Она была по природе аккуратным человеком, и эта черта характера, по словам куратора в университете, делала ее идеальным кандидатом для работы медсестрой. Здесь было особенно важно не упускать детали, при этом работа была нелегкой и неблагодарной: длинные смены, огромное давление и стресс.

«Если повар поздно перевернет бургер – мясо подгорит, ничего не поделаешь, – говорил ее преподаватель. – Если допустишь ошибку ты – пациент может умереть. Понимаешь, Эш? Ты же не хочешь перевернуть мясо слишком поздно?»

Джоселин закусила губу. Она ненавидела это сравнение. Ненавидела за то, что оно заставляло думать о людях, о людской плоти, как о мясе.

– Чикаго далековато отсюда, – вскользь заметил доктор Кроуфорд. В его голосе слышалась улыбка, словно каждое его утверждение могло вдруг превратиться в шутку. – Не думаю, что наша пицца дотянет до той, что готовят в Чикаго.

– Нет проблем, сэр, – решительно ответила Джоселин. – Я больше люблю супы.

Эти слова вызвали у доктора теплый смешок. Он откинулся в кожаном кресле, отложил ее документы, снял очки и сунул их в карман белого халата.

– Чувство юмора – это хорошо. Оно вам здесь понадобится. Эта работа может травмировать, мисс Эш. И иногда нужно смеяться, чтобы не сойти с ума.

Джоселин вздрогнула. Правильно. Черный юмор. Мэдж предупреждала ее, что врачи могут быть резкими, даже грубыми. «Они просто так выражаются, – говорила она. – Так они выпускают пар».

Впрочем, Джоселин была не в том положении, чтобы протестовать, – врачей воспринимали как богов. Когда они входили в комнату, медсестры должны были вставать, словно приветствуя членов королевской семьи или кого-то в этом роде. Все это выглядело чересчур нарочитым. Ведь никто не захотел бы встать перед девушками, каждый день меняющими постельное белье.

– Вы молоды, – заметил он, и Джоселин снова передернуло. Его выражение лица было чем-то средним между улыбающимся и хмурым. – Возможно, слишком молоды.

– Мои рекомендации говорят сами за себя, – ответила она. Голос прозвучал сдавленно, шею защемило от напряжения. Она не поедет обратно в Чикаго, ни за что!

Главврач Кроуфорд какое-то время был занят своими очками, доставая их из кармана и распрямляя дужки, а потом снова складывая и убирая в карман.

– И что привело вас в эту профессию?

– Я хочу…

– Только не говорите, что хотите помогать людям. – Он ухмыльнулся, и в его голосе послышалась насмешка, когда он продолжил: – Так все говорят.

– Вероятно, это действительно так, – ответила Джоселин, возможно, несколько дерзким тоном. Она никогда особо не понимала, когда стоит промолчать, и теперь чувствовала, что не может контролировать поток своих слов. – Должна заметить, я несколько смущена. Мои преподаватели в Грейс-Пойнт говорили, что здесь есть открытая вакансия. Разве не так?

Доктор Кроуфорд вскинул подбородок – то ли от удивления, то ли от обиды, она не поняла. У него было молодое лицо, но седина на висках выдавала более зрелый возраст. А еще он был привлекательным – как раз такой серьезный, но при этом нежный врач, которого Мэдж хотела бы отхватить. Ее взгляд остановился на его левой руке. Кольца не оказалось. Странно, что мужчина его возраста был холостым. Шутки в сторону, Кэмфорд был далеко не шумным мегаполисом. Наверняка тут жило множество женщин, которые хотели бы урвать себе в мужья красивого врача.

Он перелистал ее документы и засунул в один из захламленных ящиков стола.

– Терренс из отделения психологического консультирования не раз говорил мне не нанимать рыжих. Он считает, что они слишком дерзкие и вспыльчивые. – Главврач встал и, снова рассмеявшись, протянул ей руку через стол. – Сюда не помешает добавить огня. Это не место для слабонервных, и мне кажется, что вы как раз не из той категории и отлично впишетесь, мисс Эш.

«Фух…» У нее была работа, и она могла снова начать дышать и перестать держаться за свой дождевик, как за спасательный жилет.

– Спасибо, сэр. Большое спасибо. И, знаете, это действительно правда: я хочу помогать людям.

– Так же, как и все мы, – пробормотал доктор Кроуфорд, и в его глазах появился холодный яркий свет. – Так же, как и все мы.

Джоселин впервые в жизни почувствовала, что у нее была не только цель, но и четкий путь к ее достижению. В первые недели работы она практически не пересекалась с врачами и еще реже видела главврача Кроуфорда. У нее были простые и понятные обязанности, и она постоянно моталась с первого на второй этаж, меняя пациентам простыни, разнося крошечные бумажные стаканчики с лекарствами, а еще забирала, дезинфицировала и возвращала утки. Постепенно она начала узнавать лица под маленькими белыми бумажными головными уборами – остальные медсестры были дружелюбны, но никто из них и близко не дотягивал до их дружбы с Мэдж.

Мэдж еще удавалось находить время, чтобы пофлиртовать с санитарами и врачами. Удивительно, как у нее это получалось. Джоселин, например, с трудом могла выделить пару минут, чтобы пообедать.

Все было нормально. Она ожидала дедовщины, но сестра Крамер назначила ее ухаживать за более спокойными пациентами. Джоселин особенно нравилась миссис Смолл из палаты 214— ее деменция прогрессировала до такой степени, что рассказы менялись изо дня в день. Но с определенной периодичностью пожилая женщина рассказывала о том, как они с мужем ездили на рыбалку, и Джоселин внимательно слушала, обтирая пациентку губкой или уговаривая ее позавтракать. Ей было интересно, где сейчас мистер Смолл: умер или бросил эту несчастную душу? Джоселин в свое время наблюдала, как ее бабушка стала жертвой той же болезни. Она оказалась единственным членом семьи, который пытался с ней общаться в тяжелые моменты обострений, в те дни, когда бабушка забывала Джоселин, иногда пугаясь настолько, что это переходило в слепую злость.

Это и подтолкнуло Джоселин к сестринскому делу: ощущение несправедливости, убеждение, что никто – неважно, насколько он больной или старый, – не заслуживает того, чтобы проходить через подобное в одиночестве.

Джоселин проверяла график посещений каждое утро и в конце смены, но к миссис Смолл никто не приходил.

«Каждый раз расстраиваюсь», – подумала она этим вечером, закрыв переплетенный журнал посещений и вежливо улыбнувшись проходящей медсестре. Миссис Смолл оставалось только с нетерпением ждать, когда Джоселин придет, чтобы послушать ее истории и посмеяться в нужных местах.

К тому времени, как девушка добралась до своего этажа в общежитии, Мэдж уже спала. Джоселин пришлось собрать всю оставшуюся энергию, чтобы снять униформу, брызнуть на лицо водой в общей ванной, почистить зубы и доплестись обратно до комнаты. Возле ее кровати стояла стопка непрочитанных книг. Едва ее голова коснулась подушки, девушка погрузилась в глубокий сон.

Джоселин казалось, что крики слышатся ей во сне, пока они не стали настолько резкими и громкими, что у нее начала раскалываться голова.

Медсестры жили на этаже, который располагался под этажом для врачей и над этажом санитаров и разнорабочих. Зажатое между ними сестринское общежитие, казалось бы, было отличным тихим местом.

Джоселин подскочила на кровати, будто ее дернули за нитки, как марионетку. Снова послышались крики, такие пронзительные и явные, что она окончательно проснулась. Девушка считала, что ей повезло жить в одной комнате с Мэдж, которая всего лишь немного сопела и спала как убитая, закрыв большие красивые, как у киноактрисы, глаза цветочной маской. Теперь же ей хотелось, чтобы Мэдж не спала, чтобы можно было посоветоваться с ней.

Крик никак не повлиял на сладкий сон Мэдж.

Но Джоселин уже окончательно проснулась. В голове пульсировала боль – частично от усталости, частично от шока из-за крика, прервавшего ее сон. Она плотнее закуталась в хлопковый домашний халат и опустила согревшиеся под одеялом ноги на ледяной линолеум. По телу пробежали мурашки. Джоселин посмотрела на маленькие синие часы на прикроватном столике. Два часа ночи. Ради бога, ей нужно получше выспаться перед очередным невероятно тяжелым днем.

Это не место для слабонервных.

– И правда… – пробормотала она, подойдя к окну.

Решетки на окнах были даже в комнатах персонала, и сегодня через них Джоселин видела низкие тучи и ливень, который начался еще днем. Земля перенасытилась влагой и стала болотистой – когда-то яркая клумба тюльпанов превратилась чуть ли не в яму с прибитыми дождем цветами, напоминая остатки праздника.

По крайней мере можно было что-то увидеть при свете луны. Их комната была маленькой и плохо меблированной. Мэдж уже повесила несколько картинок из журналов над кроватью, а предыдущий жилец оставил керамическую статуэтку Минни Маус на подоконнике. Краска на ней облупилась, так что Минни выглядела так, будто выстояла несколько раундов против Шугар Рэй Робинсона. Джоселин взяла статуэтку, улыбнувшись в ответ на ее застывшую кривую улыбку, провела большим пальцем по лицу Минни, и с него отшелушилась дешевая краска, тут же прилипшая к коже девушки.

Джоселин вздрогнула от очередного крика, донесшегося из лечебницы, и статуэтка выскользнула у нее из рук. Минни Маус тяжело упала на линолеум. Джоселин наклонилась и, подхватив статуэтку, осторожно осмотрела, надеясь, что трещина на голове, которая словно отражала ее собственную мигрень, не поползет дальше.

– Черт… – прошептала она и поставила статуэтку на прикроватный столик.

Вздохнув, Джоселин завернулась в халат и, подойдя к кровати Мэдж, попыталась разбудить подругу. Мэдж что-то проворчала и отмахнулась, затем перевернулась на другой бок и продолжила посапывать. Пожалуй, нечестно отбирать у нее такой необходимый сейчас сон.

«И вообще, это же лечебница для душевнобольных», – напомнила себе Джоселин. У пациентов могли быть всякого рода болезни. В том числе самые страшные. Те, которые нельзя вылечить бинтами и швами или таблеткой аспирина.

Но ее беспокоило то, что крик был детский.

К этому времени Джоселин уже изучила вестибюль и этажи с отделениями вдоль и поперек, но звук был такой, будто кричали где-то очень далеко. Она помедлила у двери. Наверняка к девочке уже направили санитаров. Медсестры, вероятно, уже там, пытаются сделать все возможное, чтобы успокоить ее и помочь снова уснуть.

И все же… Джоселин представить не могла, как можно сейчас вернуться в постель. Не важно, что сказал главврач Кроуфорд, – ей хотелось помогать людям. Она должна была помогать людям. Ее мать называла это призванием, но Джоселин знала, что это на самом деле – навязчивое желание.

Она достала из шкафа свитер и надела его поверх пижамы, оставив аккуратно свернутый халат в изножье кровати. Ее обувь была такой же ледяной, как и ноги. Вздрогнув от холода, Джоселин осторожно выскользнула в тускло освещенный коридор.

***

По мере того как она спускалась по этажам больницы, коридоры становились все темнее. Джоселин обхватила себя руками за плечи и двигалась маленькими осторожными шагами. Смешно быть такой напуганной. Это просто больница, которая не так уж и отличалась от знакомых коридоров, где она проходила обучение, и от старшей школы до этого. Хотя в этих учреждениях она надолго не задерживалась. Она рано закончила учебу. «Гениальный разум, – говорил ее куратор. – Невероятные способности!» Она хотела стать врачом, но так мало женщин допускали к этой работе, что подобная цель казалась пустой тратой времени. Работа медсестры была второй в списке желаний. Возможно, нынешнее положение вещей когда-нибудь изменится и она вернется в университет, чтобы потом применить свои невероятные способности на практике. А пока эти способности привели к тому, что она окончила школу экстерном, выпустилась с дипломом медсестры и оказалась здесь.

В Бруклине.

В вестибюле можно было немного отдохнуть от холода и темноты. Лампы с живым, теплым светом горели здесь круглосуточно, освещая зал ожидания с чистыми синими стульями и сложенными стопками журналов. В этот час возле регистратуры было пусто, только молодой санитар с волосами песочного цвета, опершись подбородком на руки, дремал за окошком для выдачи лекарств.

Крики, доносившиеся снизу, похоже, его не беспокоили.

Может, ей просто послышалось? Сначала Мэдж, теперь он… Как кто-то мог спать при таком шуме? Может, ей все это приснилось? Нет. Она чувствовала такие вещи. Джоселин прошла на цыпочках мимо санитара, направившись в сторону подвала, куда у нее не было ни малейших причин заходить прежде.

Никто толком ей не объяснил, что располагается внизу. Вероятнее всего, склад лекарств, бесконечные таблетки, бутылочки и полотенца, которые ежедневно появлялись на этажах отделений. Возможно, бойлерная? Но что бы там ни было, она не верила, что каких-то пациентов нужно держать так далеко от основных отделений.

Крики стихли. Джоселин тихонько подошла к кабинету главврача и замерла. Из-под двери виднелся свет. Он на работе в два часа ночи? Вот это преданность делу!

При этом из кабинета не доносилось никаких звуков, так что она сделала еще пару осторожных шагов и обнаружила узкий коридор, конца которого не было видно. От кромешной тьмы коридор спасали всего несколько аварийных лампочек. Наконец, как и ожидала, девушка обнаружила проход, ведущий вниз. Примечательно, что дверь там была открыта нараспашку. И тут она остановилась.

Никто больше не кричал. Возможно, кто-то успокоил несчастную девочку и уложил ее спать. Джоселин мыслила достаточно реалистично, чтобы предположить, что сделать это можно только с помощью большой дозы седативных препаратов. Конечно, у нее взыграло любопытство, но стоило различать любопытство и безрассудство. Первые несколько недель на работе прошли хорошо, так зачем ставить все под угрозу, заглядывая туда, где ей не место?

Затем снова раздался крик. На этот раз он длился дольше. Мучительный, высокий, в конце которого можно было разобрать одно слово:

– Пожалуйста…

Это было более чем достаточной мотивацией для Джоселин. Она стиснула зубы и без долгих раздумий помчалась по лестнице. Разумеется, никто не сможет осуждать ее, медсестру, за то, что она хотела успокоить бедную душу. Где-то должны быть успокоительные. По крайней мере, она сможет помочь несчастной заснуть и избавит остальных пациентов от ее криков.

«И сама от них избавлюсь…»

Аварийное освещение стало слабее. Над головой свисали похожие на луковицы лампочки, а лестница все продолжалась, закручиваясь и уводя Джоселин ниже, чем она предполагала. Лестница вела в другие коридоры, мимо закрытых дверей которых Джоселин просто пробегала. Воздух стал более холодным и влажным, из-за подземной сырости свитер согревал не больше бумажной салфетки. Джоселин потерла руки от холода. Она решительно шла вперед, но шаги стали намного менее уверенными, когда она наконец обогнула последний поворот.

Перед ней был то ли коридор, то ли очень длинная комната с высокими потолками. Она уходила в темноту, и девушке стало не по себе от одного только взгляда туда. Вздрогнув от потока холодного воздуха, Джоселин прошла под аркой.

Она прищурилась. Что может храниться здесь? Это совсем не было похоже на ярко освещенные, чистые кладовые в Грейс-Пойнт. Девушка представить не могла, зачем размещать что-то – не говоря уже кого-то! – в таком мрачном месте.

С обеих сторон от нее были двери, высокие и более неприступные, чем на этажах отделений и персонала. Массивные ржавые петли и закрытые решетками окна, покрытые толстым слоем грязи, больше подошли бы для удерживания неудавшихся творений доктора Моро13, чем для душевнобольных пациентов.

Здесь было слишком холодно и тихо, чтобы можно было содержать пациентов. Помещение напоминало гробницу.

Неизвестная девочка снова закричала, и на этот раз звук был приглушен лишь одной дверью, возможно двумя. От этого крика все двери в коридоре словно ожили. Они сотрясались под ударами кулаков о безжалостный металл, и этот шум сопровождал пронзительный скрип петель. К голосу девочки присоединились еще голоса. Слышались крики и вопли. Мычание. Смех.

В этом хаосе звучал один связный рефрен: «Помоги ей, помоги ей, помоги ей…»

В дальнем конце коридора медленно открылась дверь, и на грязный пол упал слабый луч света. Джоселин не стала ожидать, чтобы увидеть, кто или что оттуда выйдет. Мысленно обозвав себя трусихой, она развернулась и побежала.

Что она видела? И еще важнее: что она будет с этим делать?

Джоселин понимала, что может оставить работу, сесть в автобус и уехать куда-нибудь, куда угодно. Но это означало бросить всех этих людей, и их просьбы о помощи будут преследовать ее до конца жизни, не говоря уже о том, что Мэдж будет безутешна. Ее загрызет чувство вины. Она приехала, чтобы стать медсестрой, чтобы помогать.

И она точно знала, кто может прояснить ситуацию.

Иногда лучшее решение – самое простое. Медицина – это простая, благородная наука. Именно это ей и нравилось. Цель вполне очевидна – найти проблему, а потом и ее решение, и при этом помочь пациенту вернуться к нормальной жизни. Риск велик, но награда еще больше.

Главврач Кроуфорд наверняка знает о том, что происходит в подвале. Он даст ответы, в которых она нуждается. Объяснит, как то, что она видела, вписывается в рамки необходимого риска.

Но сначала завтрак.

Столовая для персонала граничила с той, в которой принимали пищу более стабильные, спокойные пациенты. Джоселин провожала взглядом медсестер, которые оставляли свою яичницу с беконом, чтобы мгновенно отреагировать на вспышки гнева или потасовки в соседней столовой. При ходьбе полы их белых халатов хлопали, как крылья.

Сидящая напротив Мэдж взяла себе внушительную горку блинов.

– Просто мне повезло с фигурой, – сказала она перед тем, как положить в рот очередной кусочек. – Могу есть что угодно и не набираю ни грамма.

– Мм… – Джоселин не хотела показаться грубой, но у нее не было сил притворяться, и Мэдж, конечно же, это заметила.

– Знаешь, есть отличное средство, – засмеялась она, взяла чистую ложку и показала ее Джоселин. – Оставляешь пару ложек в морозильнике на ночь, а утром прикладываешь круглой частью к глазам – и вуаля, никаких отеков!

– Хитро.

Джоселин не разделяла удовольствия Мэдж от завтрака – точнее, обычно это удавалось, но сегодня ее мысли были где-то в другом месте. Максимум, что она смогла в себя впихнуть, это немного овсянки и глоток апельсинового сока.

Мэдж придвинула к ней чашку черного кофе.

– На тот случай, если ложки тебя не разбудят, – прошептала она и подмигнула подруге.

– Дамы, вы такие бодрые сегодняшним утром!

Джоселин оторвала взгляд от кофе, представив вкус которого почувствовала изжогу.

Санитар, которого она видела спящим в раздаточной, поставил поднос на столик рядом с Мэдж. Поставил его очень близко к Мэдж.

– Доброе утро, Таннер.

Джоселин глянула на подругу, приподняв бровь, как бы говоря: «Быстро же ты…»

Мэдж практически незаметно пожала плечами и покраснела.

– Джосс, это Таннер. Таннер, это, как ты понял, Джосс.

Она очаровательно улыбнулась, и Таннер тоже начал краснеть, будто они прямо сейчас, шутя, закладывали основу совместного будущего.

Он выглядел довольно мужественно – высокий, аккуратно зачесанные набок песочного цвета волосы, тело, как у атлета из Лиги Плюща… И сладкая сонливость в сероголубых глазах, которая убедила Джоселин, что в нем совершенно нет агрессии.

Она сделала большой глоток кофе и кивнула:

– Я тебя видела, но приятно наконец нормально познакомиться.

– И мне. Добро пожаловать в Бруклин! – сказал он со вздохом. – Тяжело привыкать к местному распорядку, особенно если это твоя первая работа. Так что, если у вас возникнут какие-то проблемы или вопросы, я всегда рад помочь. Некоторые из врачей позволяют себе грубить, если часто у них что-то спрашиваешь. Им нравится делать вид, что они по уши в работе.

– А что, это не так? – спросила Джоселин и постаралась улыбнуться, но сделала это не очень убедительно.

– Так, конечно, – ответил Таннер. – Но нужно соблюдать определенную иерархию, понимаешь? Главврач – это главврач, а обычные врачи – это врачи. Практически как в армии.

Джоселин кивнула. Она уже успела это почувствовать, но его слова только подтвердили ее догадку о том, кого следует спрашивать в первую очередь.

– Интересно, может, стоит перекрасить волосы в более темный цвет? – вслух размышляла Мэдж, накручивая идеальный светлый локон на палец и довольно умело переводя разговор на себя. – Джекки выглядит такой драматичной с темными волосами. Такой загадочной.

– Джекки?

Таннер только приступил к завтраку и снова его оставил, чтобы взглянуть на Мэдж.

– Кеннеди, глупыш.

– А-а, точно. Конечно.

– Как думаешь, Таннер? Может, поискать салон в городе? Думаешь, в Кэмфорде есть хоть какой-то?

Она рассмеялась, нарезая последний блинчик идеальными треугольниками.

– Будет жаль, если нет. Мне казалось, что блондинки более веселые, но… – ответил он, намного более заинтересованный в болтовне с Мэдж, чем в яичнице.

– И у них больше работы, – сказала Мэдж, нахмурившись, указывая на циферблат аккуратных наручных часиков. – Начинается смена. Пожелай, чтобы она была легкой!

– Смены не бывают легкими, – возразил он.

Желая побыстрее начать, Джоселин вскочила со стула, надеясь, что никто не заметит, что она практически ничего не съела и не выпила кофе. Рука Таннера метнулась через стол и сомкнулась на ее запястье. Джоселин посмотрела на него.

– Что ты…

– Эй, не переживай. Поспишь, и все пройдет, – уверенно сказал он.

– Что?

Она знала о темных кругах под своими глазами, но разве это настолько заметно? Может, он видел, как она пробиралась через вестибюль? До этой ночи она хорошо спала. Во всем виноват тот неожиданный крик, из-за которого она теперь выглядела и чувствовала себя так, будто побывала в аду.

– У меня тоже были проблемы со сном, когда я сюда приехал, – добавил Таннер, отпустив ее запястье, и засмеялся, покачивая головой. – Глупейшее чувство. Мне казалось, что я что-то слышал, но через некоторое время все прошло. Если так будет продолжаться, поговори с доктором Кроуфордом. Он даст тебе лекарство.

– Какое, например? – спросила она, слушая, как Мэдж нетерпеливо вздыхает.

Таннер пожал плечами, возвращаясь к завтраку.

– Не видел название. В любом случае оно помогло, а он же врач, верно?

Большинство людей не переносят запах больницы, но не Джоселин. Для нее это было своего рода отсутствием запаха. Очищенный воздух. Противоположность смраду выхлопных труб и хот-догов, который она вынуждена была вдыхать в Чикаго. Она вдохнула специфическую смесь запахов чистящих средств – свежую, лишенную чего-либо кислого или мускусного, – и позволила ей наполнить тело этим успокаивающим ощущением правильности. Этот запах означал, что чудеса случаются вокруг нее, и тут, в Бруклине, эти чудеса были не остановкой кровоизлияния или выписыванием лекарств для сердца – здесь это означало перевести пациентов от травмированного сознания к цельному.

Это казалось практически магией.

Джоселин заставила себя сосредоточиться, поскольку их куратор, медсестра Крамер, подробно рассказывала про диспансерный протокол. По-видимому, лекарства заканчивались, и она хотела еще раз напомнить всем, что нужно отмечать использованные препараты и списанные. Вскоре их отправят на смену, но Джоселин активно искала способ отлучиться. Она хотела поговорить с главврачом Кроуфордом наедине, но боялась, что Таннер окажется прав и у врача не будет для нее времени сейчас, когда она уже стала одной из рабочих пчелок в его улье.

Джоселин уставилась на пухлое, гладкое лицо медсестры Крамер и слушала, пока та повторно рассказывала о системе контроля препаратов и седативных средств, выдаваемых пациентам, о том, куда сдавать образцы, истории болезни и заметки… Умение запоминать подобные мелочи очень помогло Джоселин во время учебы.

«И снова пригодится», – подумала она, со вздохом наблюдая, как Мэдж машет рукой проходившему мимо Таннеру.

– Сестра Фуллертон, вас что-то беспокоит?

Мэдж повернула голову и захлопала ресницами, как делала это, строя глазки парням.

– Истории болезни туда, – ткнула она пальцем. – Отмечать каждую дозу точечками и черточками, и у доктора Эймса невосприимчивость к молочным продуктам, так что, если он попросит кофе, не добавлять молоко.

– Я ничего не говорила про доктора Эймса. – Пухлые щеки сестры Крамер задрожали от раздражения.

Мэдж пожала плечами и со смиренным видом сложила руки за спину.

– Просто догадка.

– Сестра Фуллертон очень внимательна, – мягко вставила Джоселин.

– Да, я такая.

Девушки молчали, шагая за старшей медсестрой, которая вывела их из крошечной комнаты с множеством перегородок к регистратуре, а затем в вестибюль.

Возле стопки журналов сидела нервная парочка. Они держались за руки, но смотрели прямо перед собой и вздрогнули, увидев медсестер, будто Джоселин с коллегами были расстрельным отрядом, который пришел забрать их на казнь.

Сестра Крамер прошествовала мимо них с замершей на лице спокойной улыбкой.

В паре шагов до коридора, ведущего к комнате посещений и кабинетам диагностики, их перехватил главврач Кроуфорд – его крупная фигура заслонила коридор, когда он резко преградил им путь. Сестра Крамер подпрыгнула и ойкнула от неожиданности, но быстро взяла себя в руки. Джоселин заметила, как она покраснела и как у нее забегали глаза. Странно. Она могла бы поспорить, что у сестры Крамер участился пульс и расширились зрачки.

Страх? Волнение? Почему сестре Крамер так сложно смотреть главврачу в глаза?

– Доброе утро, сестра Крамер. Сестра Фуллертон. Сестра Эш. – Он повернулся к Джоселин, щелкнув каблуками. В отличие от кабинета, его одежда была в безупречном состоянии. Лакированные кожаные туфли начищены до блеска. – Я ненадолго украду у вас сестру Эш. Надеюсь, это не доставит серьезных неудобств.

– Н-нет. Конечно нет, сэр. Сестра Эш, можете идти.

Ее тон внезапно стал резким, практически вызывающим, будто она ожидала, что Джоселин откажется, чего та делать не собиралась. В конце концов, она именно этого и хотела. Но сейчас, когда главврач нависал над ними, полностью сосредоточив на ней свое внимание, она начала сомневаться в своем плане. Ее будущая карьера была в его руках, и если она поднимет шум из-за пустяков, то может оказаться без работы еще до обеда.

«Ты знаешь, что ты видела. Ты заслуживаешь объяснений. Пациенты тоже заслуживают».

– Конечно, сэр, пойдемте, – ответила она, широко улыбнувшись Мэдж, испытывая при этом далеко не радужные ощущения.

Джоселин смотрела на фарфоровую голову на столе главврача Кроуфорда. Области мозга были выделены и подписаны аккуратным черным шрифтом, границы четко обозначены, отчего мозг был похож на карту со странами.

Она снова посмотрела на врача. Он потер пальцами виски. В его кабинете сегодня было намного чище. Возможно, приходила уборщица.

– Вы хотели со мной поговорить, – сдержанно подсказала Джоселин. У нее мурашки бегали по спине: казалось, что ее вызвали к директору для того, чтобы отругать и пристыдить… Но с чего бы ему ее ругать? Она не сделала ничего плохого.

«Ты знаешь, за что».

Доктор Кроуфорд смотрел немигающим взглядом, подкрепляя убежденность Джоселин в том, что сейчас ее бесцеремонно уволят. Эта мысль должна была еще больше ее встревожить, но разум уверял, что для нее будет лучше убраться подальше от этого места. Если не принимать во внимание, что это было бы эгоистично – что-то здесь было неправильно, и она будет трусихой, если повернется к этому спиной.

– Это может показаться преждевременным, сестра Эш… Джоселин вся сжалась. Вот оно! Ее точно увольняют.

– Но я выбрал вас для специальной программы. Экспериментального проекта.

Она замерла. Либо ей послышалось, либо ее не увольняют, а дают повышение.

– Я… Извините, сэр…

Доктор Кроуфорд рассмеялся теплым смехом, который вызвал в Джоселин воспоминание о детстве, когда к ней относились с ласковой снисходительностью, достал очки и протер их полой белого халата. Вытащив из кармана баночку, он открыл ее большим пальцем и бросил в рот мятный леденец.

– Будете? – спросил он, протянув ей баночку через стол.

Джоселин отрицательно покачала головой, все еще ошеломленная. Так вот откуда этот резкий запах мяты. В его кабинете пахло иначе, чем на этаже, здесь не было больничного запаха чистоты и антисептиков, который ей так нравился.

– Нет, спасибо. Я все еще… Наверное, я все еще пытаюсь понять, что вы имели в виду под специальной программой. Что конкретно это подразумевает? Я пока даже не успела освоить всю рутину.

Доктор Кроуфорд убрал баночку в карман и кивнул. По тихим звукам и движениям щек она понимала, что он гоняет леденец во рту.

– Садитесь, пожалуйста. Я знаю, что слишком быстро все на вас вывалил.

Джоселин села, благодарная за успокаивающее предложение стула.

Он тоже сел, поставив локти на стол. Фарфоровый череп стоял между ними, словно наблюдатель или связующее звено.

– Знаете, как становятся начальниками таких мест, как это?

Джоселин понимала, но в самых общих чертах. Она сама пыталась сделать карьеру, мечтая о том, что выглядело бы в глазах окружающих просто смешным. Главврачу этого знать необязательно. Черт, он уводит ее от темы, которую она изначально хотела обсудить! Но, может статься, заняв новую должность, она будет более значимой в его глазах. Если ей удастся стать ценным сотрудником, возможно, доктор Кроуфорд сможет говорить о странной ситуации в подвале более открыто.

– Да, знаю, – ответила она и рискнула добавить: – Но наши стремления к этому не особо поощряют.

– Вы имеете в виду молодых девушек? Да, я понимаю. Подобный образ мышления на самом деле слишком архаичный. Большинство наших коллег будут настаивать на том, что способность женщин к состраданию делает их идеально подходящими для профессий, связанных с уходом, но мы оба знаем, что эта работа требует определенной холодности и отстраненности, что прямо противоречит этому мнению.

Джоселин не могла не согласиться, вспоминая последние, самые тяжелые дни с бабушкой, когда такая отстраненность была единственным, что помогло ей продержаться. Она кивнула, надеясь, что доктор Кроуфорд не пытается заманить ее в ловушку, чтобы она отвлеклась и сказала что-то необдуманное. Возможно, он хотел узнать, работают ли в его учреждении самонадеянные и непокорные девушки.

Она продолжила:

– Всегда будут пациенты, которым мы не можем помочь, как бы прискорбно это ни звучало.

Его глаза, казалось, сверкнули после этих слов, и он немного наклонил голову, глядя на девушку, как хищник на добычу.

– Вы действительно в это верите? – спросил он.

– Я… – Джоселин верила своей интуиции, поэтому выпрямилась и твердо ответила: – Да, верю. Некоторых нельзя излечить. На самом деле. И настаивать на обратном было бы неправильным использованием ресурсов лечебницы.

– Вы… вы умны. – В глазах доктора Кроуфорда все еще было это странное сияние. – Как я и полагал, вы – правильный выбор для новой программы.

– Что за новая программа? – спросила Джоселин, возможно, несколько настойчиво. – Чем я буду заниматься?

– Это сложно объяснить, сестра Эш. Как я уже говорил, это экспериментальный проект, и он имеет отношение к тем, о ком вы только что так красноречиво высказались, – к людям, которым нельзя помочь. У меня такое же мнение на этот счет, но я шагнул немного дальше. Некоторым пациентам нельзя помочь, но им можно найти применение.

Джоселин замерла. Применение? Очень странный выбор слова.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, поерзав на стуле. Главврач снова протер очки полой халата и убрал их в карман. Затем он встал, уперся кулаками в стол и навис над девушкой.

Его тень, упав на макет черепа, протянулась над папками и бумагами до Джоселин.

– Что вы видели в подвале, сестра Эш? – задал он вопрос. – Или лучше спросить, что вы думаете, что видели?

Из всех сценариев, которые Джоселин перебирала в голове ночью и в то утро, ни один из них не подразумевал, что она снова окажется в подвале, тем более с главврачом Кроуфордом. Ее уволят? Конечно. Отчитают? Определенно. Теоретически это было лучшим вариантом. Так почему тогда у нее кровь стынет в жилах? Путь вниз на этот раз оказался быстрее – наверное, потому, что доктор Кроуфорд знал дорогу и днем лестница хорошо освещалась.

Может, она просто сошла с ума? Теперь все выглядело таким безобидным и нормальным. Возможно, тени и воображение заставили ее вчера видеть все иначе. Вполне вероятно. Джоселин достаточно разбиралась в психологии, чтобы понимать, что подобная обстановка и собственные страхи могли превратить нечто безобидное в угрозу.

Она шла сразу за доктором Кроуфордом, словно опасалась, что может повернуть не туда и не найти пути назад. Как она помнила, на нижнем этаже было очень холодно, а за высокой аркой начинался коридор с множеством дверей. На этот раз никто не кричал. Никто не стучал в двери. По коридору ходили санитары, держа в руках планшеты либо подносы с маленькими стаканчиками с водой и таблетками. Проходя мимо, они рассеянно улыбались ей.

– Я не хотела подсматривать, – неожиданно для себя сказала Джоселин.

Она еще в кабинете извинилась за свое ночное приключение, когда доктор Кроуфорд обвинил ее в том, что она была в подвале. Обвинения были вполне обоснованные. Главврач тогда отмахнулся от ее извинения, так же, как и сейчас. Просто пожал плечами.

– Любопытство – естественное чувство, – небрежно заметил он. – Но ваша реакция…

– Вам ничего об этом не известно.

Джоселин опять позволила себе лишнее, хотя и знала, что не избежит проблем, если не начнет контролировать свой язык.

– Вы пришли на работу сегодня, – заметил доктор Кроуфорд, – и, насколько я знаю, ничего никому не сказали, хотя стали свидетелем чего-то довольно неординарного.

– Я не поняла, почему здесь содержат пациентов, и до сих пор не понимаю. Честно говоря, я собиралась спросить об этом сегодня. У вас в кабинете.

– Что ж, это должно сойти за объяснение, ведь так?

Джоселин смотрела на двери, шокированная их количеством. Дневной свет не лишил подвальный этаж какой-то печальной уродливости и заброшенности. Персонал мог выкрасить стены в желтый цвет и разложить повсюду плюшевых мишек, и все равно это место выглядело бы адом.

Днем здесь было практически так же сыро, и хотя пол был чистый, помещение никак не соответствовало строгим гигиеническим нормам других больниц.

Больничный запах тоже исчез. Джоселин заметила это только сейчас, но в доли секунды это стало до боли очевидным. Из-за закрытых дверей тянуло запахом немытых человеческих тел, словно палаты были печами, нагревающими людей и выпаривающими из них пот.

– Подвалы, эксперименты… Не уверена, что мне это нравится, – сказала Джоселин, засовывая руки в карманы облегающего халата, застегнутого на все пуговицы. – И тут находятся наиболее проблемные пациенты?

– Все верно. – Главврач остановился у двери в конце коридора, открыл окошко в двери и, перед тем как достать из кармана гигантскую связку ключей, заглянул туда. – Они не поддаются известным способам лечения. Я никогда бы так не сказал, пока был молодым, зеленым санитаром, но некоторые из них предпочитают быть сумасшедшими.

– Это невозможно! – возразила Джоселин, нахмурившись. – Они даже не понимают, что находятся здесь как в тюрьме, как же они могут это предпочесть?

– Возможно, все дело в интуиции, которая приходит с возрастом и опытом, – ответил доктор Кроуфорд, открывая дверь. – Сами увидите.

«Сомневаюсь».

Но она держала рот закрытым, понимая, что приближается к ответам, которых жаждет. Зачем прятать этих людей ото всех? Работающие здесь санитары тоже были частью этого странного проекта? И чего главврач ожидает от нее?

Джоселин напомнила себе, что все еще может уйти, ведь она пока не согласилась стать частью новой программы. Заходя в комнату, она заметила, как внимательно наблюдает за ней доктор Кроуфорд, словно изучая на предмет малейшей реакции.

Комната, маленькая, но с высокими потолками, оббитая войлоком от пола до потолка, источала холод. Единственное окно, расположенное практически под потолком, пропускало бледный солнечный свет через загораживающие вид решетки, такие же, как и у нее в комнате. Джоселин шагнула вперед, пытаясь сориентироваться. Скорее всего, это окно выходит на ту же сторону, что и ее. Прошлой ночью она, возможно, спала прямо над этой палатой, только несколькими этажами выше. Взглянув на пациентку, хрупкую маленькую девочку в потрепанной ночной рубашке, Джоселин поняла, что именно она разбудила ее вчера ночью своими криками.

– У вас… есть ее история болезни? – спросила девушка. Она говорила тихо, боясь испугать девочку.

– Посмотрите потом.

– Я бы хотела взглянуть сейчас, – сказала Джоселин, повернувшись к доктору Кроуфорду. – Я не должна находиться в ее палате, не зная истории болезни.

– Я даю вам особое разрешение.

Она услышала раздражение, нетерпеливость в его голосе.

Девочка, которая до этого смотрела в другую сторону, наконец заметила их присутствие и медленно обернулась, держа руки по швам. Босые ноги шлепали по полу, когда она поворачивалась. Длинные волосы, потемневшие от жира и грязи, спадали на спину.

– Такие условия… – начала Джоселин, подавив сильное желание задушить мужчину, стоявшего у нее за спиной. Как он мог позволить человеку жить в таких условиях? Это неправильно! У нее скрутило живот: ее тело протестовало при виде несчастной запущенной девочки.

– Вы хотите ей помочь, – утвердительным тоном произнес доктор Кроуфорд.

– Да. Да, конечно хочу. А вы нет? – Она бросила на него беспомощный взгляд.

Девочка стояла неподвижно, бледная, неживая, как фарфоровая кукла.

– И как вы ей поможете, сестра Эш?

Он уклонился от ответа, но сейчас Джоселин волновали более важные вещи.

– Для начала вымою. Одену в теплую одежду. Устрою в месте, которое подходит для людей. Господи, да я бы здесь и собаку не оставила!

Казалось, доктор Кроуфорд должен был содрогнуться от подобного отзыва, но он только вынул из кармана очки и спокойно водрузил их на нос. Он как будто не замечал девочку, а если его взгляд устремился в ту сторону, то смотрел словно сквозь нее.

– Так помогите ей.

Джоселин знала, что все не может быть так просто, но она никогда не пасовала перед трудностями. Это была брошенная перчатка, и она собиралась ответить на вызов хотя бы для того, чтобы доказать, что нельзя ставить крест на человеке, особенно таком юном.

Собственные глупые слова теперь преследовали ее.

Некоторых нельзя излечить. На самом деле. И настаивать на обратном было бы неправильным использованием ресурсов лечебницы.

Здесь была другая ситуация. Перед ними стоял ребенок. Джоселин набралась смелости, повернулась к девочке и, убрав серьезное выражение лица, начала осторожно приближаться к ней.

В детстве ей казалось, что медсестры в своей белой форме выглядят такими добрыми и невинными, как ангелы-хранители. Но не все ангелы хорошие, Джоселин это знала, она читала Библию. Сегодня она была не ангелом мести – нет, этого маленького птенчика нужно было осторожно поднять и вернуть в гнездо. Она была выпавшим из гнезда воробушком, с которым следовало обращаться нежно и с предельной осторожностью.

Джоселин присела и протянула руку:

– Вот так, маленькая птичка, маленький воробушек. Почему бы тебе не подойти ко мне? Ты, похоже, замерзла. Правда, хорошо было бы принять теплую ванну?

Девочка колебалась, переводя взгляд с пола на ее лицо. Ее глаза напоминали лишенные оттенков черные бусины.

– Как тебя зовут, милая? – спросила Джоселин, опустив руку.

Главврач Кроуфорд не стал дожидаться ответа:

– Люси. Ее зовут Люси.

Темные глаза Люси сфокусировались и скользнули от Джоселин к мужчине позади нее. Произнесенное имя подействовало как заклинание.

Девочка внезапно слепо бросилась вперед. Ее пальцы, согнувшиеся в подобии когтей, оказались неожиданно цепкими. Она хватала все, что попадалось на пути, и сейчас это оказалась Джоселин. Уклоняясь и изворачиваясь, девушке удалось избежать попадания скрюченных пальцев в глаза и при этом обхватить несчастную девочку за талию. Она пыталась с ней справиться, делая все, чтобы удержать ее руки.

Главврач Кроуфорд сделал шаг назад.

Если это было проверкой, то Джоселин не собиралась сдаваться. Она снова попробовала успокоить девочку, прижав ее руки к бокам и пытаясь их удержать. Это не остановило рассвирепевшую Люси. Она извивалась и вырывалась, и Джоселин больше не могла ее сдерживать.

Она отпустила девочку и отскочила к двери. Люси не последовала за ней. Она стала метаться по комнате, кружиться, тянуть себя за волосы и биться головой о стены, пока не начала задыхаться.

Джоселин замерла на пороге палаты, чувствуя свою беспомощность. Удар… Удар… Удар… При каждом броске тела о стену девочка что-то шептала, шипела сквозь зубы.

Джоселин потребовалось время, чтобы разобрать это слово. Она ясно его расслышала как раз тогда, когда главврач вытащил ее из комнаты и закрыл дверь.

***

– Вы все еще хотите ей помочь?

«Странный вопрос!»

Джоселин, сцепив зубы, шла за доктором Кроуфордом по подвалу в сторону лестницы.

– Да, конечно.

– Вы же видели, как она отреагировала на простое предложение помыться, – напомнил он, достав очередной мятный леденец перед тем, как подниматься по ступенькам. Он шел, заложив руки за спину. Джоселин поразила эта неприлично спокойная поза, учитывая, что они только что видели.

«Такова жизнь врача», – напомнила она себе. Если каждая рана, припадок или пятно крови будут выбивать их из колеи, никого невозможно будет вылечить.

– Мне кажется, она так отреагировала на вас или на свое имя, – ответила Джоселин. – Извините, если это звучит обидно.

Главврач Кроуфорд пожал плечами.

– Совсем нет. Люси – особый случай. Ее родители клялись, что она никогда не подвергалась жестокому обращению. Просто в один прекрасный день перестала разговаривать. Они водили ее по специалистам – логопедам, гипнотизерам, везде, куда только можно. А потом начались эти вспышки. Тихие, яростные истерики, похожие на ту, что вы сейчас видели.

– Это было как раз не тихо, – пробормотала Джоселин, обхватив себя за плечи руками.

– Кричать она начала, когда попала сюда. Она молчит между припадками, а потом что-то вызывает у нее истерические приступы. Как правило, мужчины. В основном она довольно послушна, если к ней приходят медсестры. Но купать и переодевать ее остается… трудным заданием.

Джоселин остановилась на лестничной площадке, чувствуя, как ужасная атмосфера подвала соскальзывает с нее, словно шелковая накидка.

– Тогда зачем вы зашли в палату? Вы намеренно хотели ее испугать?

Доктор Кроуфорд равнодушно посмотрел на нее, приподняв одну бровь то ли от изумления, то ли от раздражения.

– Возможно. Возможно, я хотел, чтобы вы увидели, с чем имеете дело.

– И все это часть вашей… программы?

– Люси и другие пациенты, находящиеся в подвале, – это тяжелые случаи. Традиционные методы лечения оказались неэффективными, даже контрпродуктивными. Медицина должна развиваться, сестра Эш. Вы наверняка это понимаете. – Доктор Кроуфорд отвернулся, полагая, что она последует за ним, и продолжил: – Мы в силах успокоить Люси с помощью лекарств, и она проживет длинную бесполезную жизнь, находясь в постоянном ступоре. Или же мы можем сделать то, на что не осмелятся остальные.

У Джоселин мороз пошел по коже.

– Вы хотите ставить над ней эксперименты?!

– Из ваших уст это звучит настолько по-франкенштейновски… – хмыкнул доктор Кроуфорд. Они дошли до уровня вестибюля, и доктор придержал перед ней дверь. Джоселин вздрогнула, боясь даже приблизиться к нему. – Большинство прорывов происходят по чистой случайности. Я же предлагаю нечто более методичное. Гипноз, хирургическое вмешательство, лечение рецептурными препаратами… Эти техники часто используют изолированно друг от друга, но я предвижу будущее, в котором мы сможем контролировать и направлять этих пациентов к продуктивной жизни посредством агрессивного комбинирования всех трех способов.

Он привел Джоселин в свой кабинет, и она снова нырнула в комнату мимо него, заинтересованно слушая.

– Почему этого не пробовали раньше?

– Из-за трусости? – предположил главврач, неспешно подойдя к столу и опустившись в кресло. – Отсутствия в и́дения? Страха провала? Полагаю, можно выбрать любой из вариантов. Мы стоим на пороге открытий, сестра Эш, и, чтобы стать первопроходцами, должны быть смелыми.

– Я… я не знаю.

– А если я попрошу сестру Фуллертон тоже принять участие, это поможет? – мягко спросил он. – Она кажется достаточно способной. Возможно, вы вдвоем сможете меня контролировать. Две головы лучше одной, а три, безусловно, еще прекраснее.

У него была широкая, белозубая улыбка кинозвезды. На мгновение он словно помолодел. Его лицо отказывалось проявлять истинный возраст, словно навсегда зависнув между юношеством и зрелостью. Нестареющий, сказала бы ее мать. Мэдж, вероятно, сказала бы так же.

Что-то грызло Джоселин изнутри, и, откашлявшись, она спросила:

– Что она говорила? Я имею в виду Люси. Слово, которое она повторяла… Что оно значит?

Его улыбка моментально погасла.

– Полагаю, что ничего. У нас есть пациенты, которые придумывают языки, чтобы сбить остальных с толку.

Слово было похоже на испанское. И совсем не звучало как выдуманный язык.

Слабые остатки улыбки исчезали с напряженных губ доктора Кроуфорда. Джоселин быстро взвесила все варианты. Уйти можно всегда, но ей не хотелось оставлять Мэдж одну. А теперь она переживала еще и за Люси. Девочка была таким же человеком, как и все, и заслуживала лучшей жизни, чем была у нее в Бруклине. Если она может это исправить, то должна попробовать. И если главврач станет настаивать на том, чтобы лечить Люси экспериментальными методами, Джоселин будет присутствовать, чтобы убедиться, что от них больше пользы, чем вреда.

Во-первых, не навреди. Во-вторых, убедись, что никто другой тоже не вредит.

– Хорошо, – ответила Джоселин. – Я согласна. – Она сглотнула огромный комок в горле. – Когда начинаем?

– Думаю, можно завтра, – довольно сказал главврач и подмигнул ей. – После того, как вы поделитесь с сестрой Фуллертон хорошими новостями.

– Это не Серенгети, Мэдж. Заканчивай охотиться.

Мэдж стрельнула глазами и пожала плечами, надув губки так же невинно, как делает ребенок, которого застали с рукой в банке с печеньем.

– Я не понимаю, о чем ты, – сказала она, легонько толкнув Джоселин.

Они раскладывали истории болезни в сестринской. Работа была монотонная, но крайне важная для эффективной деятельности.

– Сначала Таннер, а теперь…

Джоселин попыталась вспомнить имя молодого санитара. Она быстро соображала, но обладала не лучшей памятью на имена и лица. Он был красавчиком, это очевидно, и только что ушел из сестринской, одарив Мэдж страстным взглядом.

– Ах, Дэвид… – промурлыкала Мэдж. – Мы просто друзья, честное слово.

Джоселин задумалась. Ее подсознание снова взбунтовалось, нашептывая слово, которое преследовало ее из подвала до работы, а потом до кровати. Она даже начала проговаривать его про себя, чтобы не забыть.

– Слушай, я понимаю, что это маловероятно, но ты, случайно, не поддерживаешь отношения с парнем, с которым встречалась дома? Он же испанец, да? – спросила она.

– Пуэрториканец, – немного резко поправила подруга.

– Вы еще общаетесь?

– Господи, нет конечно! – хихикнула Мэдж. – С чего вдруг ты о нем заговорила? Я не вспоминала об Армандо уже несколько месяцев.

Джоселин пожала плечами, разглядывая свой маникюр.

– Просто подумала, что ты сможешь у него кое-что узнать для меня. Я пытаюсь понять значение одного испанского слова. По крайней мере, мне кажется, что это испанский…

– Ладно, это не проблема. Я немного выучила язык, пока с ним встречалась, – с улыбкой ответила Мэдж. Она постучала стопочкой папок по стойке, чтобы их выровнять. – Такой хороший язык для соблазнения.

Джоселин складывала папки по своей части алфавита, невольно высматривая на них имя Люси. У нее такой папки не оказалось. Возможно, история болезни девочки была в стопке у Мэдж.

– Да ничего подобного! Я просто слышала вчера слово и не могу понять его значение. Звучало как carnee. . . carnayzero? Carnaysarah… Господи, не могу вспомнить!

– Ой, надеюсь, это не относилось к твоему поведению в постели, – поддразнила Мэдж и снова подтолкнула Джоселин бедром. – Carnicero. Это значит «мясник». Ты нормально брала кровь из вены?

Джоселин не ответила. Мясник. Мясник. Люси начала кричать это сразу после того, как доктор Кроуфорд произнес ее имя… Джоселин стало не по себе. Мэдж уже была в его кабинете сегодня утром и без лишних вопросов согласилась участвовать в этой «программе». Во что, черт возьми, Джоселин их втянула? Она знала, что уже поздно уходить, потому что если она так поступит, то будет до конца жизни думать о том, что случилось с Люси. Стало ли ей лучше? Или главврач держал девочку в сырой камере, пока холод и темнота не убили ее?

– Эй, Джоселин, это все из-за тунца на обед? Господи, готова поклясться, что он был испорчен. Мой вонял рыбой. В смысле, не так, как должен пахнуть свежий тунец, а испорченной рыбой. Тебе не нужно в уборную?

Джоселин отрицательно покачала головой. У нее во рту пересохло.

– Нет. Просто… Да, наверное, нужно.

– Я же говорю…Тунец из столовой обернется проблемами. Я разберусь с остальными папками, а ты беги. Я как раз купила новые туфли, и мне не хочется шлепать в них по грязи.

Люси чуть все не испортила, когда они дошли до первого этажа.

На мгновение Джоселин решила, что Таннер их бросил, но затем он вышел из-за угла с креслом-каталкой, которое сияло, как сказочная колесница, и в Джоселин вселился лучик надежды. К сожалению, эта надежда моментально испарилась, когда они проходили мимо кабинета Кроуфорда. Люси узнала имя на двери и схватилась за Джоселин, открыв рот от ужаса.

Джоселин предвидела крик и успела как раз вовремя, чтобы зажать ей рот рукой и силой усадить снова в коляску.

– Нет, нет, нет, – прошептала она, – не к нему. Мы не к нему в кабинет. Таннер, вези!

– Куда везти?

– В вестибюль, к дверям! Вывезем ее на улицу!

– На улицу? – прошептала Мэдж, торопясь за Джоселин и Таннером.

Кресло заскрипело, когда они резко развернули его и помчались по коридору, потом через вестибюль, мимо удивленных медсестер в раздаточной к входным дверям.

– Джосс, нас из-за тебя уволят!

– Расслабься, это всего на пару минут, просто чтобы она вдохнула свежего воздуха и посмотрела на небо, – ответила Джоселин. Ее голос звучал намного спокойнее и увереннее, чем она себя чувствовала.

Люси вела себя тихо. Она сидела, мертвой хваткой вцепившись в ручки кресла-каталки, но рта не открывала. Хорошо. Может, им и удастся выйти на улицу, не всполошив весь Бруклин.

Джоселин обогнула кресло и подбежала к двери, чтобы открыть ее. Она не могла сдержать улыбку, наблюдая за одновременно удивленным и взволнованным выражением лица Люси, когда ее коснулись солнечные лучи.

– Какой в этом смысл? – спросила Мэдж, наблюдая, как Таннер катит девочку по подъездной дорожке к затененной полянке напротив больницы. Они остановились у клумбы с тюльпанами. После нескольких дождливых ночей цветы уже опали, но несколько лепестков еще держались. – За исключением того, что нас уволят…

– Разве программа не направлена на нетрадиционное лечение? – ответила Джоселин, пожав плечами. – Может, Люси просто нужен свежий воздух. Это ей точно не повредит.

– Нет, повредит, – парировала Мэдж. – Что, если она убежит, а мы не сможем ее поймать?

– Есть забор.

– А что, если… Не знаю… Что, если она перевозбудится или что-то в этом духе? А вдруг у нее аллергия на тюльпаны? Или на траву? Что, если она заболеет воспалением легких и умрет?

– Господи, ты всегда такая зануда? – вмешался Таннер. Он улыбался, по всей видимости тоже наслаждаясь побегом. Его голубые глаза за стеклами очков сияли. – Мы постоянно выводим пациентов на терапевтические прогулки. В этом нет ничего необычного, Мэдж.

– Не стоит делать вид, что мы с тобой на короткой ноге, и называть меня занудой! – запротестовала она, надула свои розовые губки и принялась расхаживать взад-вперед. Но потом остановилась и начала наблюдать за Люси, которая спокойно сидела в кресле, болтая худенькими ногами и касаясь ступнями травы. – Должна заметить, она выглядит… лучше.

– А ты не такая и зануда! – засмеялся Таннер.

– Как ты себя чувствуешь, Люси? – спросила Джоселин, пытаясь игнорировать то, как перемигиваются Таннер и Мэдж. Ей было тяжело представить, что кто-то способен рассматривать больницу как место для романтических отношений.

Она не ожидала, что девочка ответит, но все равно спросила, присев возле кресла-каталки и посмотрев ей в лицо.

Большие черные глаза Люси оглядывали неопрятный двор, останавливаясь на заборе, деревьях, клубах тумана, который стелился по земле от живописного городка внизу. Было не понять, о чем она думает, по крайней мере девочка не кричала.

Джоселин медленно протянула руку, ожидая, что Люси вздрогнет или отшатнется. Но девочка никак не реагировала, просто смотрела, как рука медсестры приближается, и только закрыла глаза, когда Джоселин убрала прядь волос ей за ухо.

Это можно было назвать прогрессом.

– Вот так, – сказала Джоселин. – Люси, мне кажется, мы многое можем сделать вместе. Думаю, мы можем помочь друг другу. Можешь ничего не говорить. Никто не ждет, что ты сразу заговоришь.

– Carnicero.

Джоселин вздрогнула. Таннер и Мэдж замолчали.

– Мясник, – тихонько повторила Джоселин, и Люси кивнула. – Ты… ты думаешь, что кто-то в Бруклине на самом деле мясник?

– Sí. Usted sabe el carnicero. El carnicero de Brookline. – У нее был высокий, тонкий голос.

Джоселин посмотрела на подругу, которая громко сглотнула и перевела:

– Да. Ты знаешь мясника. Мясника Бруклина. Вот… вот что она сказала, Джосс.

Джоселин повернулась к Люси, собираясь задать еще вопрос. В этот момент девочка потянулась к ее руке, взяла ее и крепко сжала холодными ладошками. Похоже, даже солнечный свет не мог ее согреть.

– Он хочет разрезать мне голову, – сказала она с легким акцентом. – Он хочет разрезать ее и посмотреть, что внутри.

– Люси, я сомневаюсь, что это правда, – ответила Джоселин. – Но я рада, что ты со мной разговариваешь. Ты очень храбрая, и я тобой горжусь. Тебе лучше на воздухе? Мне точно лучше.

Люси прищурилась, рассматривая Джоселин, словно та была очень глупым существом. Под этим взглядом девушка почувствовала себя маленькой. Казалось, Люси намного старше, невообразимо старше – душа, которая видела такие вещи, которые Джоселин не может даже представить.

Люси отпустила ее руку и снова взялась за ручки кресла-каталки.

– Не позволяй ему разрезать мою голову, – сказала она. – А теперь я хочу вернуться обратно.

Тяжелый молот возмездия так и не упал на них. Но Джоселин все равно продолжала его ожидать. Она ждала несколько дней. Она ложилась спать вся на взводе и вставала, как в тумане, после беспокойного сна. Девушка была настолько рассеянной, что даже охваченная деменцией миссис Смолл заметила и прокомментировала ее состояние. Она слышала, как во время завтрака медсестры шепотом сплетничают об их позорном поведении, держась в стороне, чтобы не ассоциироваться с ними. Но в кабинет главного врача так никого и не вызвали.

Упомянув о случившемся, доктор Кроуфорд назвал его «маленьким инцидентом» и больше к этому не возвращался.

Из-за этого Джоселин еще больше насторожилась, осознав, что действительно сделала все, чтобы их уволили. Это был очевидный саботаж, но его полностью проигнорировали.

Джоселин сидела на кровати перед очередной сменой и заплетала волосы в косу, перед тем как заколоть их в пучок. За окном снова начался весенний дождь, который теперь, несколько недель спустя, стал теплее, ведь было уже начало мая. Мэдж стояла у шкафа, выбирая, какие колготки надеть.

– Бедняжка, – сказала Джоселин, закончив заплетать волосы и взяв с прикроватного столика треснувшую статуэтку Минни Маус. – Я тебе рассказывала? Я сломала ее в первую ночь здесь. Ты даже не проснулась.

Она спрашивала у сестры Крамер, можно ли позаимствовать что-то из поделочных материалов пациентов, чтобы убрать трещину, но получила короткий ответ: «Терапевтические художественные и поделочные материалы не предназначены для свободного использования». Почему-то у Джоселин возникло ощущение, что если бы попросила любая другая медсестра, то просьбу удовлетворили бы.

– Мм… Кажется, ты рассказывала.

– И все? Обычно я долго выслушиваю обиды, если говорю тебе что-то дважды.

Джоселин рассмеялась, но смех сошел на нет, когда она перевела взгляд со статуэтки на подругу. До этого она никогда не обращала внимания на то, как Мэдж выбирает колготки, но теперь присмотрелась и заметила, что Мэдж по очереди берет каждую чистую пару, осматривает и кладет на место. Она повторила тот же странный ритуал еще три раза, когда Джоселин наконец заговорила.

– Может, нам стоит ложиться пораньше, – предложила она, поставила Минни на столик, встала с кровати и разгладила униформу. – Ты ведешь себя как лунатик.

– Правда?

Джоселин нахмурилась, подошла к подруге и вытащила из шкафа пару простых колготок телесного цвета.

– Эти подойдут. Те, что со швом, выглядят немного… неприлично. Оставь их для свидания.

– Ладно, – ответила Мэдж, выхватив у нее колготки. – Пора идти завтракать. Я умираю от голода.

Джоселин кивнула и отступила к двери, пока подруга заканчивала одеваться. Она пыталась не замечать изменений в Мэдж, которая начала относиться к ней практически так же, как остальные медсестры. Выкатив Люси в кресле-коляске на улицу, Джоселин стала изгоем среди персонала, но от Мэдж она такого не ожидала. Изменения были почти незаметными, но она их чувствовала. А как иначе? Мэдж была ее единственным союзником здесь. И казалось, что это не просто изменения в отношении… Мэдж начала больше курить, чаще выходить на перерывы. Она повсюду носила с собой маленький пакетик леденцов и постоянно их сосала, иногда так громко, что Джоселин хотелось лезть на стену. Когда она однажды решила их попробовать, Мэдж покосилась на нее и наотрез отказала.

Хотя бы Таннер все еще с ней разговаривает.

Она поморщилась, вспомнив о письме семье. Три черновика валялись под кроватью, скомканные и порванные, потому что в них была написана правда. Даже описание происходящего принесло ей странное облегчение: странные просьбы, которые они исполняли для главврача Кроуфорда (посидеть с пациентами в такое-то и такое-то время, использовать с ними эти слова, но не использовать другие, давать им именно такую еду), секреты, пробирающий до костей холод подвала, вспышки агрессии и крики…

Но Джоселин не могла отправить такое письмо. Мама будет волноваться, а она этого не хотела.

«По крайней мере, можно написать хоть о чем-то хорошем», – подумала она с улыбкой. За последние несколько недель состояние Люси заметно улучшилось. Несколько раз доктор Кроуфорд даже порекомендовал Джоселин вывезти девочку на улицу, но только под постоянным наблюдением. Прогулки на свежем воздухе, похоже, успокаивали и подбадривали Люси, хотя с той, первой, она не произнесла ни слова.

Джоселин отвлеклась от своих мыслей. Мэдж надела колготки и туфли на каблуках и подошла к прикроватному столику. Держа в руках фигурку Минни Маус, она едва заметно покачивалась вперед-назад.

– Мэдж! Пора идти, как думаешь?

Белокурые локоны Мэдж дрогнули, когда она вздохнула и поставила статуэтку снова на столик.

– Я просто смотрела на нее. Она напомнила мне о поездке в Диснейленд, когда мне было девять.

– Не знала, что ты была в Диснейленде, – с улыбкой сказала Джоселин. – Я всегда хотела туда съездить. Там, должно быть, волшебно!

– Так и было, – ответила Мэдж, улыбнувшись воспоминанию, и прошла за Джоселин в коридор. – Так и было. Я забралась на скамейку, потому что вокруг Микки Мауса собралась толпа. Отец велел мне стоять спокойно, но я не могла. Я залезла на скамейку, чтобы лучше видеть. Помню, как он сказал: «Осторожно, куколка, упадешь! Не падай, а то поранишь свое красивое личико». Но, конечно, я была настолько взволнована, что действительно упала, причем лицом вниз. Микки подошел ко мне, потому что я начала реветь. – Мэдж пожала плечами и фыркнула. – Так что, похоже, я все-таки получила свое.

– Можно будет съездить туда вместе, – мягко предложила Джоселин. – Возможно, следующим летом. Я насобираю денег к тому времени. Было бы хорошо куда-то поехать.

– Я бы хотела еще раз там побывать. И в этот раз я не буду лезть ни на какие скамейки.

Они сидели за своим обычным столом. Мэдж молчала, уплетая яичницу и кашу. Похоже, теперь они дольше завтракали, но Джоселин не возражала. У нее улучшился аппетит, хотя и ненамного. Мэдж ела как не в себя. Она даже немного поправилась, но это сделало ее только красивее. Джоселин была уверена, что ничто не могло лишить Мэдж притягательности.

Санитары, конечно, тоже замечали это. Дэвид и остальные кружили над Мэдж как стервятники, стоило ей оказаться в коридоре одной. Но она смотрела только на Таннера. И это было взаимно, учитывая, что он едва слюни не пускал, когда видел ее.

– Сестра Эш!

Джоселин испугалась и уронила ложку в овсянку, которая брызнула на униформу. Она попыталась вытереться салфеткой, повернулась и увидела главврача Кроуфорда. Он положил руку на стол, возле ее подноса. Мэдж, похоже, была слишком занята поглощением яичницы, чтобы заметить его приближение.

– Наслаждаетесь неторопливым завтраком, как погляжу. – Он убрал руку и начал рыться в кармане в поисках мятного леденца, затем откашлялся и кивнул в сторону выхода. – Я жду вас в кабинете.

– Я подойду буквально через…

– Сейчас же!

Джоселин побледнела. Доктор Кроуфорд никогда не разговаривал таким тоном. Она быстро положила салфетку, поставила напиток на поднос и поспешила к окну выдачи. Когда она обернулась, Мэдж быстро и нервно ей помахала. Джоселин не решилась ответить тем же.

Господи, у нее проблемы? Следуя за главврачом из столовой, девушка перебрала в голове все, что делала вчера. Возможно, она дала кому-то не те лекарства, или неправильную дозу, или забыла отметить все палаты во время обхода. Но это маловероятно! Она была очень внимательна к деталям – даже уставшая, даже находясь под огромным давлением…

– Можете расслабиться, сестра Эш. Все в порядке.

– Просто, как правило, вы меня так не вызываете, сэр… Главврач усмехнулся, кивнул и продолжил сосать леденец.

– Сегодня необычный день. Особенный день.

Особенный? Джоселин совсем не понравилось, что он сделал акцент на этом слове. Они подошли к его кабинету, но задержались там совсем ненадолго.

Она стояла возле двери, наблюдая, как доктор Кроуфорд взял стопку папок со стола и кожаную сумку, в которой носил медицинские инструменты. В отличие от кабинета, инструменты всегда были в идеальном порядке. Джоселин успела это заметить в тех редких случаях, когда он брал их с собой на обход.

Они спустились в подвал, проделав путь, который по-прежнему вызывал у Джоселин легкое чувство тревоги. Неважно, сколько раз она ходила по этим ступенькам, – она никак не могла привыкнуть к влажному холоду, пробирающему до костей.

– Как поживает сестра Фуллертон? – небрежно поинтересовался доктор Кроуфорд.

– Хорошо, как по мне. Тяжело работает, как и остальные, – ответила Джоселин.

– Вы как-то неуверенно ответили.

– Я же не могу читать ее мысли, – парировала она.

– Очень жаль, – сказал Кроуфорд с коротким смешком. – Она выглядела обеспокоенной после вчерашних процедур с мистером Хеймлином. Мне пришлось почти час ее успокаивать.

Джоселин замерла. Мэдж ничего ей об этом не сказала. Это на нее не похоже.

– Впервые об этом слышу.

– Хм… – Доктор Кроуфорд пожал плечами, спускаясь по последнему лестничному пролету к зияющей впереди арке. – Значит, она полностью восстановилась. Забудьте о том, что я сказал.

Джоселин решила, что вряд ли это забудет, но попыталась отвлечься от проблем Мэдж, когда поняла, что они идут к палате Люси. Как правило, доктор Кроуфорд останавливался за пару метров до двери, понимая, что даже малейший взгляд на него может вызвать у девочки приступ паники.

Но в этот раз он решительно подошел к двери, жестом подозвав двух санитаров. Потом повернулся к Джоселин и посмотрел на нее сверху вниз.

– Почему бы вам не подождать нас в седьмой операционной, сестра Эш?

– Но Люси всегда такая спокойная, когда я…

– Ждите в седьмой операционной.

Джоселин замолчала и, повинуясь приказу, отступила в сторону. Ей хватило дерзости помедлить, но Кроуфорд смотрел на нее, пока она не поспешила уйти, и так и не отвел взгляда, пока она не скрылась в коридоре. Она шла, оглядываясь через плечо, и видела, как санитары открыли ржавую скрипучую дверь в палату Люси.

Чтобы открыть дверь в операционную, пришлось оторвать взгляд от коридора. Последним, что она слышала, прежде чем вошла туда, был одинокий пронзительный крик.

Это был настоящий кошмар. Джоселин словно парализовало, она была собой и не собой одновременно, словно ее душа отделилась от тела и парила над землей. Почему она не могла пошевелиться? Она знала, что это из-за страха – страха и полного бессилия.

Люси, помоги ей господи, привязали к операционному столу, а ее крики заглушили ужасным кляпом.

Джоселин впилась ногтями в ладони, ее губы за белой бумажной маской пересохли. Черные, похожие на стеклянные глаза девочки смотрели на лампу, висящую над столом. Ее свет отражался в глазах Люси в виде двух идеальных кругов. Она успокоилась. Это было еще хуже. Когда они втащили ее сюда, она дралась, кричала и вырывалась, но теперь, глядя в ее широко открытые глаза, Джоселин поняла, что Люси сдалась.

Он хочет разрезать мне голову и заглянуть внутрь.

Джоселин, дрожа, шагнула в озеро резкого света над операционным столом. Санитары, которые должны были помогать доктору, одетые в белое и с масками на лице, замерли, держа руки в воздухе, и уставились на нее. Главврач Кроуфорд отвлекся от своего занятия и положил сверкающую костную пилку на место.

– В вашем участии пока нет необходимости, сестра Эш, – мягко сказал он. – Можете отойти.

В операционной было холодно. Слишком холодно. Как он мог оперировать твердой рукой, когда они словно находились в морозилке? Бумажная маска закрывала половину лица доктора Кроуфорда, Джоселин могла видеть лишь его глаза. Только глаза, которые внезапно стали иными. Его взгляд был острым как бритва, он прорезал ее так же легко, как доктор собирался разрезать маленькую Люси.

Маленькую Люси, которая до сих пор не разговаривала, но каждый раз улыбалась, когда видела птиц на улице, и улыбалась еще сильнее, когда Джоселин называла ее «воробушком».

– Это… это действительно необходимо? Она шла на поправку, сэр. Состояние стабильно улучшалось. Вы же видели, я знаю, что видели. Зачем вы…

– Вы можете отойти!

Не позволяйте ему разрезать мне голову.

– Нет, – сказала Джоселин. Ее голос дрожал, но она стояла на своем. Это единственное, что имело сейчас значение. Помочь Люси – единственное, что имело значение. Именно поэтому она стала медсестрой. Именно поэтому осталась в темном и ужасном Бруклине. – Нет, сэр, я не могу позволить вам это сделать. Эта процедура медицински не обоснована. Вы сами знаете, что это неправильно. Мы оба это знаем.

Главврач Кроуфорд навис над ней, внезапно закричав так, что Джоселин отпрянула. Он сорвал бумажную маску, едва не рыча от ярости.

– Ты сомневаешься в моих решениях? Да как ты смеешь? – Его трясло, глаза стали больше, темнее и жестче, чем она видела прежде. Заметив дрожь в руках, он воскликнул: – Глупая девчонка. Из-за тебя сегодня уже ничего не получится. – Он хмыкнул и махнул санитарам. – Уберите здесь. И выведите ее отсюда.

Один из санитаров откашлялся и, переступив с ноги на ногу, решился уточнить:

– Но, сэр, электрошок…

Главврач развернулся и ударил руками по подносу с инструментами, отчего сияющие стальные предметы с оглушительным шумом разлетелись в стороны.

– Меня хоть кто-то слушается в этом чертовом здании?

Джоселин уставилась на него, тяжело дыша. Бумажная маска то поднималась от ее дыхания, то опускалась, как кузнечные меха. Эхо голоса доктора Кроуфорда все звучало в маленькой операционной, и оба санитара застыли в молчании.

– Ты, – наконец произнес он, указав пальцем на девушку, – вон отсюда! А вы двое помогите мне вернуть пациентку в палату.

***

– Ты не рассказывала мне о том, что случилось с Дэннисом Хеймлином.

Джоселин не хотела, чтобы это прозвучало так холодно, но ей нужно было что-нибудь обсудить – хоть что-то! – чтобы отвлечься от того, что она видела в седьмой операционной. Он собирался оперировать. Люси. Он хотел оперировать Люси, и в этом не было ни малейшей необходимости.

Люси права. Почему же он так хочет сделать это?

Мэдж ходила из стороны в сторону возле заднего крыльца Бруклина. Это было одно из немногих мест, где медсестры могли уединиться. И одним из немногих мест, где Мэдж могла покурить, не выслушав лекцию от сестры Крамер. Джоселин очень не нравилось, что подруга стала много курить, но в то же время завидовала тому, что она могла таким образом снять напряжение. Может, ей тоже стоило попробовать.

– Он просто… Он меня укусил.

Мэдж замолчала, глядя на город, виднеющийся вдалеке. Кэмфорд раскинулся до холма, на котором был расположен Бруклин и университет. Джоселин было странно думать, что рядом с ними течет университетская жизнь. Студенты избегали Бруклин, как будто место было заразным. Она начинала понимать почему.

– Он опять рассказывал о Уайт-Маунтинс, – продолжила Мэдж, разглядывая огненно-красный конец сигареты. – А потом что-то вдруг изменилось и он уже не был собой. Дэннис, конечно, странный, но он безобиден. Он никогда мне не угрожал, никогда не говорил ничего пугающего. Не знаю, что произошло… Это случилось за минуту: УайтМаунтинс то, Уайт-Маунтинс это, а потом он набросился на меня. Он схватил меня за горло, Джосс! Это было ужасно. – Она вздрогнула и снова глубоко затянулась: – «Я хочу, чтобы ты мне позировала». Вот что он сказал. Господи, это ужасно! «Хочу, чтобы ты мне позировала, ты была бы такой красивой».

– Почему ты мне не рассказала? – мягко спросила Джоселин, которая сидела на крыльце, спрятавшись от моросящего дождя под небольшим навесом.

– Ты была так занята с Люси… Я не хотела, чтобы ты волновалась.

– Ну, больше тебе не придется об этом беспокоиться. – Джоселин потерла переносицу и вздохнула. Она должна была вмешаться, но кто теперь защитит Люси от главврача? – Я действительно облажалась, Мэдж. Меня наверняка уволят, и я больше не смогу видеть Люси.

Подруга прицелилась и стрельнула сигарету в мокрый ствол дерева. Они сидели на крыльце, Мэдж обнимала Джоселин за плечи.

– Чего бы это ни стоило, мне кажется, ты поступила правильно. Во всяком случае, я слышала, как Крамер шушукалась с одной из медсестер. Кажется, доктор Кроуфорд хочет, чтобы ты работала с новым пациентом. Ты, похоже, не сможешь помочь Люси, но, возможно, с этим будет проще.

Джоселин кивнула, вовремя проглотив циничное замечание.

– Что ж, милая, я пошла, – сказала Мэдж, прижавшись и обняв подругу одной рукой. Она встала и отряхнула слегка намокшую от дождя форму. – Доктор Кроуфорд хочет меня видеть. Опять. Похоже, этот старик положил на меня глаз.

– Зачем он тебя вызвал? – спросила Джоселин. Она не смогла бы объяснить внезапно охвативший ее ужас.

– Что-то насчет Дэнниса. Он говорит, что я должна немедленно увидеть «это», что бы он там ни подразумевал, – грустно пояснила Мэдж. – Сказал, что я должна сама увидеть, насколько с Дэннисом все плохо, что для него нет никакой надежды. А там, где нет надежды, говорит он, остается только выживание. Ну, ты знаешь. – Она остановилась в дверях и, задумавшись, поджала пухлые губы. – Наверное, я и правда выкрашусь в темный. Я тогда буду похожа на Джекки, правда? Может, если добавить немного гламура в жизнь, мое самочувствие улучшится. Посмотрим, что скажет Таннер. У нас сегодня опять свидание. Готова поспорить, что на этот раз мы все-таки пройдем всю программу.

– Эш. Сестра Эш14. Ух, слишком мрачная фамилия для такой очаровательной девушки.

Джоселин взглянула на нового пациента, обратив внимание на его поджарое тело, высокий рост, растрепанные темные волосы и невозможно зеленые глаза. Если бы он был одним из санитаров, то сразу попал бы в короткий список объектов соблазнения Мэдж. Джоселин пришлось со стыдом признать, что она находит его невероятно очаровательным. Очаровательным потому, что было что-то изящное и женственное в его фигуре и руках, в том, как он прилег на свободную белую кровать, сложив руки на груди и скрестив ноги.

– Я буду только рада, если вам удастся с юмором посмотреть на эту ситуацию, – беззаботно сказала Джоселин. – Нам нужно будет получше узнать друг друга, – добавила она, изучая историю болезни. Было полезно узнать хоть что-то об этом человеке, в отличие от туманного прошлого Люси. Или Дэнниса. – Я предпочитаю, чтобы мои пациенты находились в хорошем расположении духа, если это возможно. Или, по крайней мере, шли на контакт.

– Да, да, – пробормотал он и делано отсалютовал, изогнув губы в ухмылке, которая казалась естественным выражением его лица. – А вы заведуете этой психушкой? Тут строгие порядки или так себе?

Он игриво повел бровью, но этого было недостаточно, чтобы смутить Джоселин. Пожилой мистер Голдблатт из шестнадцатой палаты любил откровенно пофлиртовать, используя сексуальную терминологию и фразы, которые даже Мэдж не всегда понимала.

– Знаю, вам должно быть тяжело… – начала Джоселин, снова взглянув в его историю и причину госпитализации.

Тут было что-то новенькое. К счастью, ее единственное задание заключалось в том, чтобы выдавать назначенные врачами лекарства и периодически проверять его состояние. Она не должна была его лечить. И, наверное, это к лучшему, потому что с лечением у нее в последнее время не очень складывалось.

«ДЕСМОНД, КЕРРИК ЭНДРЮ

ПОЛ: мужской

ПРИЧИНА ГОСПИТАЛИЗАЦИИ: неестественные сексуальные предрасположенности»

Что ж, это очень размытое понятие.

Он, должно быть, заметил, как у нее расширились глаза, потому что рассмеялся и пояснил:

– Поймали в постели с соседским мальчиком. Точнее парнем. Я не настолько извращенец.

– Мне вовсе не кажется, что вы извращенец, мистер Десмонд, – без раздумий ответила Джоселин. Она оторвала глаза от папки и встретилась с его вызывающим взглядом. – Мне не нравятся такие определения. Они должны вызывать чувство стыда. А лечение не имеет ничего общего со стыдом.

Он удивленно приподнял густые брови и посмотрел на Джоселин так, будто видел ее насквозь.

– Вы меня шокируете, сестра Эш. Но в самом хорошем смысле.

Джоселин улыбнулась. Она уже привыкла к комплиментам пациентов, которые пытаются понравиться, чтобы получать поблажки.

– Пожалуйста, дайте знать, если вам нужно будет помочь устроиться. Иногда бывает ужасно сложно. Не так-то просто приспособиться к жизни здесь.

«Нельзя так говорить».

– Поверьте, я со всем справлюсь. Я родился в семье тюремщиков.

Джоселин отступила на несколько шагов к двери.

– Боюсь, жизнь была к вам несправедлива.

Его светло-зеленые глаза уставились на нее через прядь темных волос.

– Боюсь, она несправедлива со всеми. Вы, может, и не считаете меня извращенцем, но, к сожалению, не вы тут заведуете. У вас нет ключей от этого места.

– Я скоро опять к вам зайду, – пообещала Джоселин, выходя из палаты прежде, чем ему удалось ее остановить.

Дверь захлопнулась, и почти сразу после этого раздался крик. Джоселин знала, чей это крик. Он когда-то лишил ее сна и с тех пор присутствовал в ночных кошмарах.

Люси.

«Нет! —думала она, мчась по коридору. – Я не позволю ее разрезать!»

Конечно же, она опоздала. Джоселин знала, что так будет, даже когда на всех парах пронеслась по коридору, чуть не сбив с ног сестру Крамер, которая, как часовой, стояла у лестницы, ведущей в подвал.

– Вниз сейчас никому нельзя, – строго сказала она, расставив руки, как защитник в баскетболе, чтобы девушка не смогла проскользнуть мимо нее. – Никому.

– Мне нужно к Люси. Она кричит.

– С ней другие медсестры. – Сестра Крамер поджала губы, ее пухлое лицо задрожало от раздражения. – Ты там не нужна.

– Какие еще медсестры? Я должна быть с ней.

– Сестра Фуллертон, например. Успокойся, Эш, и возвращайся к работе. Я не желаю видеть тебя в этом коридоре до конца дня, ты меня поняла?

Люси снова закричала, на этот раз громче. Ее полный боли и беспомощности крик, казалось, пронзил Джоселин. Нет, нет, нет! Она должна ее защитить. Она должна сделать все для того, чтобы с ребенком не случилось ничего плохого.

– Мне нужно, чтобы ты сказала, что поняла меня, сестра Эш.

Джоселин подняла руки и отступила назад.

– Я понимаю. Понимаю, если такое возможно в этом Богом забытом месте!

Она завернула за угол и скрылась в сестринской. Может, сестре Крамер понадобится отлучиться и она сможет проскочить. Но к тому времени будет поздно. Слишком поздно. И все же… Джоселин наводила порядок на столе, пока уже нечего было складывать. Потом взяла рецепты и выдала лекарства в раздаточной. Она ходила туда-сюда по коридору, стараясь держаться как можно ближе к лестнице, но сестра Крамер не двигалась с места.

К пяти часам крики прекратились, и Джоселин оставалось только гадать, что они сделали с Люси.

«Прости меня, воробушек».

Ее ярость обратилась на главврача Кроуфорда, а потом легко переключилась на Мэдж. Как она могла в этом участвовать? Неужели она не любила Люси? Лоботомия была самым последним средством. Хирургическое вмешательство любого рода было последним средством. И даже если доходило до лоботомии, существовали более простые, современные методы, при которых не было необходимости в использовании костной пилки. Что бы ни происходило в подвале, она должна была положить этому конец.

Но сейчас Джоселин могла только ждать. Она смотрела, как медсестры приходят и уходят с ужина. Мэдж все не появлялась. Разве она не планировала пойти на свидание? Мэдж бы ни за что не пропустила что-то подобное – явно не после того, как совсем недавно рассуждала о великолепных глазах Таннера.

Часы тянулись бесконечной вереницей, и, пропустив обед, ужин и обычные кофе-паузы между ними, Джоселин совсем измоталась. Она была истощена. Ее начало клонить в сон, и приглушенный к вечеру свет галогеновых ламп в вестибюле неожиданно сморил ее. Не было ни сновидений, ни полноценного отдыха, просто резкое погружение в бессознательное состояние.

А потом она услышала смех.

Сначала он был отдаленным, и сонная Джоселин решила, что наконец-то ей начал сниться сон. Но смех не утихал, становясь все громче. Даже не смех, а хихиканье. Хихиканье Мэдж! Джоселин подскочила, стряхнув паутинку слюны с нижней губы. Она задремала, опустив голову на стойку раздаточной, и теперь поспешно протерла глаза.

Снова раздалось хихиканье, женственное и кокетливое. Оно доносилось из глубин Бруклина. Слышались голоса, но с такого расстояния они звучали приглушенно и неразборчиво. Джоселин соскочила с табурета и, сбросив туфли на каблуках, так было легче бежать, помчалась к лестнице. Сестра Крамер, конечно же, давно покинула свой пост, отправившись на ужин, а потом спать. На первом этаже ходили несколько санитаров и медсестер, но, похоже, они не заметили, как Джоселин проскочила к ступенькам.

Она снова погрузилась в холод и снова пыталась бороться с подступающим ужасом, который, казалось, сочился в помещении, пропитывая все вокруг, как липкая смола. Она спускалась практически беззвучно, нащупывая проход в арку, откуда доносилось хихиканье.

Теперь голоса звучали громче, четче, и Джоселин начала различать слова. У темной арки, открывающей путь в коридор, не было санитаров, которые могли бы ее остановить.

– П-подожди… Что ты делаешь? Мэдж? Что ты творишь? Таннер… Она слышала панику в его голосе, он дрожал, и от этого казалось, что голос принадлежит маленькому мальчику.

Джоселин побежала быстрее, пытаясь не поскользнуться в чулках и не упасть. Она тяжело дышала, запыхавшись, и не обращала внимания на то, что коридор становился все темнее, сужался, становясь похожим на тоннель со слабым лучом света в конце.

Джоселин резко остановилась, когда остальные пациенты вдруг начали кричать, словно в знак солидарности с хохотом Мэдж. Это было подобно выражению дикой, ужасной симпатии.

А потом крики сложились в напев. Она не слышала Люси, но слышала Дэнниса и его друзей по несчастью, которые выкрикивали фразу, которую она слышала в первую ночь:

– Помоги ей, помоги ей, ПОМОГИ ЕЙ!

Она обнаружила их в седьмой операционной.

Джоселин замерла в дверях. Это был худший момент для ступора, но она все равно не могла сдвинуться с места. Мэдж была там. Она стояла на операционном столе, к которому до этого привязывали Люси. Таннер метался вокруг него, расставив руки, чтобы схватить ее, если она упадет. Он бросался из стороны в сторону, не отрывая глаз от Мэдж, которая кружилась на передвижном операционном столе.

– Осторожно, куколка! – хихикнула она. В правой руке она держала молоток из нержавеющей стали, такой использовался вместе с орбитокластом при лоботомии. – Упадешь! Не упади и не разбей свое милое личико.

– Давай я сниму тебя оттуда, – предлагал Таннер, нервно облизывая губы и пытаясь приблизиться к ней.

Но Мэдж уворачивалась, и стол начинал трястись, грозя перевернуться вместе с ней. Она махала молотком то в сторону Таннера, то в пространство перед собой.

– Почему бы тебе не спуститься? – умолял он. Его лоб блестел от пота.

Напев в коридоре нарастал, становился оглушительно громким и более быстрым. Джоселин осторожно вошла в комнату, подняв руки в знак капитуляции.

– Я видела его, – говорила Мэдж. Ее голос звучал испуганно, как у маленькой девочки. – Я видела Микки Мауса, но где была Минни? Ее там не было. А она такая красивая. Такая красивая. Теперь она треснула. Теперь она сломана.

Джоселин уже добралась до островка света от включенных операционных ламп, но Мэдж этого не заметила, продолжая шатко покачиваться, подняв руки вверх и размахивая молотком, как маятником.

– Пожалуйста, слезь оттуда, и мы поговорим, – уговаривал ее Таннер, готовый поймать Мэдж, если она упадет, что казалось все более вероятным.

Джоселин задумалась, как бы забраться на стол и успокоить Мэдж. Как оказалось, это сложно сделать так, чтобы они не упали или чтобы Мэдж не разбила подруге голову молотком.

– Но он сказал, что я увижу! – закричала Мэдж.

От ее крика вой за дверью стал еще сильнее, громче, и слова начали отдаваться эхом у Джоселин в голове:

– Помоги ей, помоги ей!

– Осторожно, куколка! – выдохнула Мэдж, продолжая смеяться. Смех переходил в истерический хохот. – Осторожно, куколка! Осторожно! Ты упадешь! Не упади и не разбей свое милое личико!

На этот раз молоток, сверкнув сталью в свете ламп, взмыл в конкретном направлении. Джоселин и Таннер бросились к столу, но опоздали. Мэдж в очередной раз крутнулась и ударила себя молотком по губам. Ее зубы, крошечные белые кусочки, посыпались на них, как песчаный дождь. Джоселин прикрыла лицо руками и закричала, глядя сквозь пальцы, как молоток снова опустился на лицо Мэдж, на этот раз в центр лба.

Она продолжала хихикать, хихикать, хихикать… Удар. Таннер схватил ее за ноги и по возможности мягко стащил на пол, уклоняясь от ударов молотка, которым Мэдж беспорядочно размахивала. Джоселин пыталась выхватить молоток, но Мэдж сопротивлялась. Ее хихиканье превратилось в пассаж из пронзительных криков. Она уклонялась, вырывалась и ударяла себя молотком снова и снова, пока Джоселин наконец не вырвала его у нее из рук.

Посередине лба Мэдж разрасталась, словно паутина, темная гематома. Пока Джоселин с Таннером пытались ее успокоить, у нее по лицу потекла кровь, а смех начал постепенно стихать – вместе со светом, уходившим из ее глаз.

– М-Мэдж, Мэдж, ты можешь дышать? Господи, ты можешь дышать? Оставайся со мной, я сейчас кого-нибудь приведу… Я приведу кого-нибудь на помощь. – Джоселин оторвала полоску ткани от своей формы и попыталась остановить кровотечение.

Но кровь продолжала литься по лицу Мэдж, стекая по носу в рот, капая на Джоселин и на пол. Она была такого насыщенного цвета, что казалась черной.

– Я упала и разбила свое милое личико, – пробормотала Мэдж. Слова звучали неразборчиво из-за сломанных зубов. – Полагаю, он добился своего.

– Держись, Мэдж! Я знаю, что тебе плохо… Пожалуйста, держись!

– Почему? – прошептал Таннер. Он повторял это снова и снова. – Почему? Почему?

Над ними, поглотив скудный желтый свет операционных ламп, нависла чья-то тень. Мэдж обмякла у них на руках, и крики пациентов наконец затихли. Джоселин почувствовала, как тяжелая рука легла ей на плечо. Это был главврач.

Она вздрогнула и попыталась сбросить его руку.

– Вы сами все видите, сестра Эш, – сказал он. – Иногда надежды действительно нет. Что вы могли сделать? Что мог сделать каждый из нас? Если бы мы не успокоили разумЛюси – если бы мы не дали ей покой, которого она не могла найти сама! – она могла бы сделать с собой такие же ужасные вещи. А Дэннис… Дэннис может покинуть нас в любой день.

– Я не… Мэдж не сделала бы этого по своей воле.

У Джоселин не было сил взглянуть вниз. Она не могла смотреть на разбитое лицо подруги. Ее кожа была такой холодной, они обе были такими холодными, что кровь и внезапно хлынувшие слезы казались еще горячее, обжигающе горячими.

– Она бы этого не сделала. С ней все было в порядке. Я знаю, что с ней все было в порядке!

Она услышала шаги и повернула голову. В операционную зашли два санитара.

– Проводите мистера Фрая в его комнату, пожалуйста, – сказал главврач Кроуфорд, неодобрительно взглянув на Таннера, и сжал плечо Джоселин так сильно, что ей казалось, будто у нее трещат кости.

– Я хочу, чтобы он остался, – прошептала Джоселин. – Мэдж… Он был ей небезразличен.

– Ему лучше уйти.

Мнения Таннера никто не спрашивал, санитары просто оттащили его от Мэдж. Его очки сползли набок, рот был приоткрыт, словно он собирался звать на помощь.

Дверь закрылась, и Джоселин осталась одна с доктором Кроуфордом. Безжизненное тело Мэдж лежало в ее объятиях.

– Она хотела выкрасить волосы, как Джекки Кеннеди, – пробормотала Джоселин, убирая испачканную кровью прядь светлых волос со щеки Мэдж. – Она хотела выглядеть гламурно.

– Это мило.

– Вам все равно! – воскликнула она. – Вам наплевать на Люси. Наплевать на меня или Мэдж. Вас ничего не волнует.

– А вот это неправда, – тепло ответил доктор Кроуфорд, наклонился и заглянул ей в лицо. Она напряглась, когда он взял ее за подбородок, заставив встретиться с его холодным, неподвижным взглядом. – Меня волнует будущее. Я хочу сделать так, чтобы подобные вещи не повторялись, это бессмысленно и бесполезно.

Джоселин не могла с этим спорить, но и смотреть на него тоже не могла.

«Я не смогла ей помочь…»

Это было единственной ее мыслью.

«Я не смогла ей помочь…»

Она не помогла Люси, не помогла Мэдж. Какая же она тогда медсестра? Что же она за человек?

– Тише, – сказал доктор Кроуфорд.

Джоселин даже не поняла, что плачет. Он улыбнулся доброй, отеческой улыбкой, и на какое-то короткое и ужасное мгновение его присутствие перестало ее напрягать.

– Некоторым пациентам нельзя помочь, – продолжил он, осторожно забирая Мэдж из ее рук, – но им можно найти применение. Мы об этом узнаем, сестра Эш. Поверьте, со временем вы все узнаете.

2016 год