Мэри: – Не думаю, что это подходящий эпиграф для книги.

Кэтрин: – Тогда сама ее и пиши. Честно, просто не знаю, зачем я на это согласилась.

Мэри: – Потому что нам нужны деньги.

Кэтрин: – Как обычно.

Мэри Джекилл смотрела в открытую могилу, куда опускали гроб ее матери.

“Я есмь воскресение и жизнь, говорит Господь”.

Снова начался дождь. Вернее, не дождь, а пробирающая до костей слякотная морось, означавшая лондонскую весну.

– Раскройте зонтик, моя милая, иначе промокнете, – сказала миссис Пул.

Мэри послушно раскрыла зонтик, хотя ей было все равно, промокнет она или нет. Вот они все стоят, собравшись вокруг прямоугольной ямы в земле серого кладбища Сент-Мэрилебон. Преподобный Уиттейкер читает молитвы по требнику. Сиделка Адамс выглядит мрачно – а разве когда-либо было иначе? Кухарка вытирает нос платочком. Энид, горничная, всхлипывает, уткнувшись Джозефу в плечо. Той частью разума, которая отвечала за оплату счетов и обсуждение хозяйства с миссис Пул, Мэри подумала, что надо бы поговорить с Энид – не слишком ли вольно та ведет себя с лакеем? Элис, судомойка, держится за руку миссис Пул. Сама экономка стоит с бледным и торжественным лицом – впрочем, опять-таки, это ее обычное выражение.

«Блаженны усопшие во Господе, ибо, говорит Дух, обретут они отдых от трудов своих».

На дне прямоугольной ямы стоял гроб, а в гробу лежала ее мать, одетая в голубое шелковое платье – свадебное, подобранное некогда под цвет ее глаз, теперь навеки закрытых. Одевая покойницу, Мэри и миссис Пул осознали, как она исхудала за последние несколько недель, совсем высохла. Мэри собственноручно расчесала седые волосы матери, все еще пронизанные нитями золота, и прикрыла прядями ее худые плечи.

«Ибо сие рек Ты при сотворении моем, говоря: прах ты, человек, и в прах возвратишься. Все мы возвращаемся во прах; но и во гробе мы будем воспевать – Аллилуйя».

– Аллилуйя, – отозвался нестройный хор, состоявший из миссис Пул, сиделки Адамс, кухарки, Джозефа и Элис. Энид продолжала всхлипывать.

– Аллилуйя, – с секундным опозданием произнесла Мэри, выбившись из общего ритма.

Она протянула зонтик миссис Пул, сняла перчатки и встала на колени у края могилы. Набрала в ладонь горсть земли и бросила ее на крышку гроба. Слышно было, как комочки дерна застучали по дереву – немногим громче, чем капли дождя. Сегодня пополудни могильщик насыплет над гробом аккуратный холм – так могила и останется до того дня, когда привезут надгробный камень с надписью «Эрнестина Джекилл, любимая супруга и мать».

По крайней мере наполовину это правда.

Мэри не торопилась подняться с колен, хотя влага постепенно просачивалась ей сквозь подол платья и глубже, сквозь чулки. Наконец она встала и забрала у экономки свой зонтик.

– Миссис Пул, будьте добры, отведите всех обратно в дом. Мне нужно расплатиться с преподобным Уиттейкером.

– Да, мисс, – отозвалась миссис Пул. – Хотя не хотелось бы оставлять вас одну…

– Пожалуйста. Я уверена, Элис уже проголодалась. Обещаю, что совсем скоро к вам присоединюсь.

Сейчас она пойдет в церковь вслед за преподобным Уиттейкером и внесет пожертвование в реставрационный фонд прихода Сент-Мэрилебон. Но до этого ей хотелось провести несколько мгновений наедине с матерью. С тем, что осталось от Эрнестины Джекилл, запертой в деревянном ящике, о крышку которого стучали капли дождя.

– Вот уж не ожидала снова услышать это имя! – сказала миссис Пул. – Не думаю, что можно забыть мистера Хайда, если довелось хоть разок его увидеть. Вы-то были совсем крошкой, едва от нянек – и на школьную скамью. И такой вы были серьезной девочкой, не то что другие дети, – тихой и спокойной, с этими вашими огромными серыми глазами, с постоянно вопрошающим взглядом. Помните мисс Мюррей, с ее глобусами и французской грамматикой? А когда вы уставали от сложения, вычитания и всего подобного, вы всегда прибегали ко мне – за лучшим кусочком имбирного кекса. Не знаю, видели ли вы сами этого мистера Хайда, хотя он у нас частенько бывал.

– Видела однажды, – ответила Мэри. – Но вы лучше расскажите, каким вы его запомнили. У меня есть важная причина вас расспрашивать.

– Я тогда была старшей горничной и редко видела гостей-джентльменов. Ведь еще был жив мой отец, царствие ему небесное. «Не мое дело – критиковать гостей доктора Джекилла, – вот как он мне говорил. – Однако же от вида этого мистера Хайда мне сразу хочется принять душ, да еще и с мылом!» Хайд много времени проводил у вашего отца в лаборатории, но я лично видела его всего раз или два – как он крадучись поднимался по лестнице, с этим злобным выражением на лице. У меня от одного его вида мурашки высыпали. До сих пор помню!

– Я встречалась с ним единственный раз, – задумчиво сказала Мэри. – Он стоял у дверей спальни моей матери с поднятой рукой, как будто собирался постучать. А потом он обернулся и заметил меня, и тогда опустил руку и взглянул на меня так странно – как будто виновато, но притом со злобной радостью. И усмехнулся. Помню, что я ужасно испугалась и убежала к себе в спальню, а потом рассказала мисс Мюррей, что встретила Румпельштильцхена. – Она перевела взгляд на бумаги, рассыпанные по кушетке. – А что вы помните о том убийстве?

– Это было просто ужасно! – сказала миссис Пул. – До смерти забить тростью пожилого джентльмена, Дэнверса Кэрью! Чудовищное преступление!

– И подозревали мистера Хайда, – продолжила Мэри.

– Вот уж не думаю, что кто-то сомневался в его вине! Ужасное было время. В доме постоянно толклись полицейские, то и дело всех нас допрашивали, как будто это мы – преступники. Уверена, что это ускорило смерть вашего бедного отца. Но сам-то Хайд исчез, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Я бы сказала – скатертью дорожка!

– Не было слышно до сегодняшнего дня. Смотрите, что дал мне мистер Гест, – Мэри протянула миссис Пул расчетную книгу, открыла перед ней страницу с записью транзакций и пересказала то, что узнала от поверенного.

Миссис Пул переводила потрясенный взгляд с книги на Мэри. Она даже заговорить смогла не сразу. Наконец выдавила:

– Даже не знаю, что об этом и думать, мисс.

– Я и сама пока не знаю. Ясно только одно – моя мать знала о местонахождении Хайда и каждый месяц посылала ему деньги. Может быть, он ее шантажировал?

– Но чем, мисс? У вашей матушки не было ни единого секрета!

– Думаю, секреты были у моего отца. Я как раз читала одно из этих писем, – Мэри подняла листок бумаги, хмуря брови. – Тут есть всякие намеки и отсылки, которых я просто не понимаю. Частью они касаются научных работ, но… Все это заставляет меня думать, что мой отец был вовлечен в какую-то очень странную деятельность, миссис Пул.

– Да, ваш отец всегда был очень скрытным джентльменом. Могу я забрать вашу посуду, мисс? Хотелось бы прибраться и все помыть до того, как я погашу на ночь плиту.

– Простите меня, – сказала Мэри. – Я веду себя бесцеремонно. Иногда я просто забываю, что мы теперь остались в доме вдвоем и вся работа легла на ваши плечи. Если бы вы только позволили мне помочь…

Миссис Пул молча собрала посуду на поднос – с видом, который выражал совершенный отказ. Она всегда обладала способностью выразить все, что думает, не говоря при этом ни слова. Очень раздражающая черта характера. Нет, миссис Пул, вам не позволено здесь комментировать.

– Надеюсь, вы не собираетесь слишком засиживаться, – сказала экономка. – И когда стемнеет, не забудьте зажечь газ. Не хочу, чтобы вы испортили себе зрение.

– Я не буду засиживаться, – обещала Мэри. – Просто хочу закончить просмотр этих бумаг. У меня появилась одна идея… Миссис Пул, я верно помню, что за информацию о местонахождении Хайда была назначена награда?

– Да, и немаленькая, – сотня фунтов. Но зачем вы спрашиваете, мисс? Думаете, можно получить сотню фунтов, просто рассказав, где он находится? Но ведь столько времени прошло. Вряд ли теперь они готовы заплатить так много, – миссис Пул не уточнила, кто такие эти «они».

– Не знаю, – покачала головой Мэри. – Но зато я знаю, у кого об этом можно спросить. Это было так давно, но я все еще помню…

Она не закончила фразы. Миссис Пул вышла из гостиной, неся поднос, и прикрыла за собой дверь. Мэри задумалась о секретах, которые ее мать унесла с собой в могилу. В ее голове начал складываться некий план действий. Завтра…

Но пока что было рано об этом думать. Сначала надо разобрать оставшиеся документы. Может быть, они поведают ей больше о том, что же случилось много лет назад. Она взяла журнал своего отца и начала читать с того места, на котором остановилась. Когда она наконец убрала бумаги обратно в портфель, камин уже почти догорел. Мэри поднялась в спальню, которую она занимала после того, как покинула детскую.

Она легла в постель, но никак не могла заснуть. Дом казался таким тихим! Раньше его всегда наполняли какие-то звуки: голос матери, проснувшейся посреди ночи, шаги сиделки Адамс, которая спускалась на кухню подогреть молоко… А сейчас дом вокруг нее был совсем пуст. Миссис Пул спала двумя этажами ниже, в комнате экономки рядом с кухней. Мэри преодолела искушение спуститься к ней и лечь спать в комнатушке Элис, чтобы слышать, как за стенкой похрапывает миссис Пул. Но она, в конце концов, была мисс Мэри Джекилл из дома 11, Парк-Террейс. Леди может испытывать страх, как и все остальные люди, но она не должна его никому показывать – так ее учила гувернантка. Так что Мэри лежала и смотрела в темноту, пока наконец сон не сморил ее, и во сне она видела, как мистер Хайд, криво усмехаясь, крадется по ночным улицам Лондона в неверном свете фонарей, опираясь на свою смертоносную трость.

По мере того, как пролетка катилась на восток, главные улицы становились все оживленнее, переулки и маленькие улочки – все у́же и даже темнее: сушившееся на балконах и окнах белье бросало тени на мостовую. Мэри, привычной к зеленой и широкой Мэрилебон-роуд, уайтчепелская Хай-стрит казалась сплошной мешаниной экипажей и омнибусов. Убожество домов не прикрывал ни единый лоскуток древесной зелени. Кэбмен отказался ехать по узким кривым улочкам Уайтчепела, так что пассажиры были вынуждены выйти и продолжить путь пешком.

Спрашивая дорогу у местных жителей – мужчин, мрачно куривших в дверных проемах, и женщин, торгующих иголками и прочей мелочевкой в грязноватых лавочках, – они шли вперед и вперед, пока Мэри окончательно не утратила чувство направления. Наконец они оказались на унылой площади с парком посредине: несколько деревьев бросало жидкую тень на мощеную гравием площадку, где дети пытались катать обруч. С трех сторон парк окружали многоквартирные дома с разбитыми окнами и перекошенными ставнями. С четвертой стороны стояла серая каменная церковь; на воротах висела дощечка с выцветшими буквами, возвещавшая, что это и есть приход Святой Марии Магдалины. К церквушке примыкала высокая каменная стена, за которой виднелись верхние этажи дома, оплетенного плющом. Над аркой ворот в стене была вырезана надпись: «ОБЩЕСТВО СВ. МАРИИ МАГДАЛИНЫ».

– Но как ему удалось здесь укрыться? – спросила Мэри.

Они с Ватсоном подошли к табличке на воротах:

«Миссия по спасению наших падших сестер во Христе. Часы посещений – между 2 и 4 пополудни, кроме субботы. Посетители мужского пола не допускаются».

– То, что мы и ожидали увидеть, – приют для падших женщин. Вам нельзя посещать подобное заведение, мисс Джекилл, – сообщил Ватсон.

Миссис Пул, я запрещаю вам это комментировать. Мы все и так знаем, что вы думаете.

– Почему? Из соображений благопристойности? Не уверена, однако, что у нас есть выбор, – ответила Мэри. – Вас сюда вообще ни под каким видом не впустят.

Она шагнула к воротам и позвонила в колокольчик.

Через несколько минут к воротам подошла женщина в сером шерстяном платье без украшений, похожем на монашеское облачение; волосы ее были затянуты на затылке в такой тугой пучок, как будто она боялась, что хоть одна прядка выбьется на волю. Высоким и каким-то неестественным голосом она произнесла:

– Я услышала ваш звонок только потому, что шла мимо. Часы посещений указаны на табличке, и вам должно быть известно, что вы явились не ко времени. Я – сестра Маргарет. Вы ищете кого-то конкретного?

– Моя фамилия Джекилл, Мэри Джекилл, – начала девушка, – и я хотела бы…

– Джекилл! – подхватила сестра Маргарет, и голос ее стал еще выше и резче. – Заходите сию же минуту. Миссис Рэймонд захочет немедленно с вами переговорить.

Она открыла ворота, заскрипевшие, как будто их никогда не смазывали, и настойчивыми жестами пригласила Мэри внутрь.

– Кто такая миссис Рэймонд? – спросила Мэри, не спеша войти на огороженную территорию. С чего бы кому-то в этом заведении стремиться с ней повидаться? Может, ее приняли за кого-нибудь другого?

– Миссис Рэймонд – наша директриса, – ответила сестра Маргарет таким тоном, будто ей приходилось объяснять очевидное. Но эта информация не отвечала на вопрос Мэри. С чего бы директрисе подобного учреждения искать встречи с ней? Откуда ей вообще знать, кто такая Мэри? Хотя нет, конечно же, нет, внезапно догадалась она. Не она сама, а ее фамилия так заинтересовала сестру Маргарет.

– Мисс Джекилл, если позволите мне вмешаться… – начал доктор Ватсон.

– Вам нельзя, – оборвала его сестра Маргарет, как будто отгоняла собаку, вывалявшуюся в грязи. – Посетители мужского пола не допускаются. Исключений нет даже для родственников.

– Ну хорошо, – сказала Мэри. – Я готова поговорить с этой… миссис Рэймонд.

Ватсон взял ее за локоть.

– Мисс Джекилл, мне это не нравится, – тихо сказал он, чтобы сестра не услышала.

– Но я должна пойти, – Мэри обернулась к нему и отвечала так же неслышно. – Директриса приюта не может не иметь информации о мистере Хайде. Я должна все выяснить. Мы знаем, что платежи направлялись сюда, и вы сами видите, как сестра-как-ее-там отреагировала на мое имя. Подержите пока мои вещи? – она вручила доктору зонтик и портфель. С портфелем расставаться не хотелось, но она решила, что сохраннее на время оставить его Ватсону, чем вносить в ограду заведения, где может рыскать Хайд.

– Ладно, – согласился Ватсон. – Но я хочу, чтоб вы взяли с собой кое-что.

Принимая у нее зонтик, он незаметно вложил ей что-то в руку. Это был пистолет, который он принес с собой в кармане. Точнее говоря, револьвер.

– Вы умеете им пользоваться?

– Да, – ответила Мэри. Она и вправду умела: лакей Джозеф, который был сыном егеря из Линкольншира, научил ее. У нее даже был свой револьвер – он хранился дома, в ящике стола. Раньше он принадлежал ее отцу, и, едва войдя в возраст, она настояла, чтобы Джозеф научил ее с ним обращаться. Тот пытался протестовать, говорил, что это не дело для леди, что рядом всегда будет какой-нибудь мужчина, чтобы защищать ее. Даже тогда она не была уверена, что таковой защитник всегда будет рядом, а сейчас была глубоко благодарна Джозефу за те несколько уроков.

– Если вы не вернетесь в течение часа, я иду вслед за вами. Не знаю, что все это значит, но знаю одно – Хайд был преступником, и если он жив, то остается опасным. Если он находится в этом здании, я хочу, чтобы вы в случае чего могли себя защитить.

Мэри кивнула.

– Я понимаю.

Ей не хотелось, чтобы он заметил, как ей… тревожно. Тревожно – да, вот самое подходящее слово.

Приют Святой Марии Магдалины располагался неподалеку от уайтчепелской Хай-стрит, но Ватсон повел спутниц совсем в другую сторону – в глубину Ист-Энда. Улицы становились все более унылыми – с разбитой мостовой и грудами мусора. Женщины развешивали стираное белье, мужчины мрачно сидели на ступеньках многоквартирных домов, играя в карты или читая газеты. По улицам носились босые грязные дети – Мэри не понимала, то ли они играют в салки, то ли просто пытаются ударить друг друга на бегу. В воздухе воняло фабричным дымом, дешевой едой и людскими испражнениями. Даже солнечный свет здесь казался бледным, будто ему приходилось пробиваться сквозь толстые слои тумана.

Вот она, темная половина Лондона, где правят бал нищета и преступность, – тень, которую отбрасывает на землю яркий и преуспевающий Вест-Энд. Ну давайте, скажите, что я мелодраматична, попробуйте. Нам всем известно, какие тут условия жизни. И да, я отлично помню, что это не социальный трактат, спасибо большое, Мэри. Не стоит мне об этом напоминать.

По пути Мэри отвечала на многочисленные вопросы Ватсона о том, что произошло с ней в приюте Святой Магдалины. Она старалась поведать доктору в деталях все то, на что до сих пор у них не было времени. Они прошли мимо безногого солдата, просившего милостыню на углу улицы. Завернув за угол, они были облаяны здоровенной цепной собакой, которая не умолкала, пока кто-то не крикнул на нее из окна: «Заткнись, сука чертова!» Собака тут же замолчала и легла на землю, прижимая уши и скуля.

– Мисс Джекилл, я, право, не уверен, что верно поступил, взяв вас с собой, – сказал Ватсон.

– А что, вы до сих пор не знали, как живет другая половина Лондона? – хмыкнула Диана. – Значит, для меня тут прогуляться нормально, а для такой леди, как она, – уже нет? Ясненько!

«Если она скажет еще хоть слово, я ее ударю», – подумала Мэри. Диана то и дело вмешивалась в их с Ватсоном разговор, вставляя подробности о своей жизни в Обществе Магдалины: какой гадостью там кормили, кого из сестер она особенно ненавидела, за какие конкретно реплики ее заставляли мыть рот с мылом… «Будь у меня с собой мыло, я бы собственноручно помыла тебе рот, – думала Мэри, – и попробовала бы ты только кусаться, негодница!»

Выходя из кэба, Мэри уже с трудом могла поверить, что только что вернулась из Уайтчепела… что подобное место вообще существовало. Парк-Террейс была широкой тихой улицей, и единственным звуком, нарушавшим тишину, здесь были редкие удары копыт – лошадь кэбмена нетерпеливо перебирала ногами на месте. Каменные дома георгианской эпохи – Мэри никогда не могла запомнить, эпохи какого именно Георга, – рядами стояли по сторонам улицы, такие красивые и респектабельные. Над крышами и каминными трубами по другой стороне от резиденции Джекиллов виднелись верхушки деревьев Риджентс-парка.

– Шикарный райончик, – одобрила Диана.

А вот и доказательство того, что Мэри действительно провела это утро в городских трущобах – грязная, потрепанная девчонка рядом с ней. Господи, что же ей теперь делать с этой Дианой?

Дверь открылась.

– Заходите скорее, – позвала миссис Пул. – Иначе простудитесь, не стойте так долго на мостовой…

Мэри обернулась поблагодарить Ватсона, который подал им с Дианой руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам кэба.

– Что вы, не стоит благодарности, мисс Джекилл, – отозвался он. Он снова заплатил кэбмену, настаивая, что это деловые расходы, и это волновало Мэри. Он был слишком добр, а Мэри ненавидела чувствовать себя обязанной. Но пока она с этим ничего не могла поделать.

– Кроме того, это большое удовольствие – находиться в вашем обществе, – добавил он. – Присутствие при расследовании Холмса молодой дамы настолько острого ума, как у вас, очень освежает восприятие. Надеюсь снова увидеть вас завтра – кажется, в полдень, верно? Нам с Холмсом следует встретить вас здесь?

– Спасибо, – ответила Мэри, не зная толком, как воспринимать подобный комплимент. Ясно, что он сделал его не намеренно и сперва собирался сказать что-то другое. – Думаю, будет лучше, если мы сами прибудем к вам на Бейкер-стрит. В полдень, как договаривались, доктор Ватсон.

Ей очень не хотелось, чтобы Холмс – и Ватсон, конечно, – заходили к ней в дом и видели эти голые стены, полы без ковров, пустые места, где раньше стояли вазы с цветами или бюсты философов… Да, это гордыня, а гордыня – грех, но все же, все же…

– Пасиб, – буркнула Диана. – До завтра тогда.

Ватсон поклонился, безуспешно попытавшись скрыть улыбку, и ответил:

– И вам «пасиб» за прекрасную компанию, мисс Хайд.

После чего он развернулся и зашагал в сторону Мэрилебон-роуд.

– Пойдем, – сказала Мэри Диане, которая с интересом глазела на дом и на миссис Пул. – Если ты и дальше будешь пялиться, у тебя выпадут глаза.

Диана бросила на Мэри взгляд, который той еще предстояло в ближайшем будущем окрестить «тем самым», – полный раздражения и презрения. Однако все же последовала за Мэри – вверх по ступенькам, в парадный вестибюль.

Мэри: – Да, она постоянно награждает меня подобным взглядом!

Диана: – А ты просто попробуй бесить меня поменьше.

Диана, в свою очередь, уставилась на Мэри и миссис Пул.

– Откуда мне знать хоть что-нибудь про Хайда? В смысле, про моего папашу? Он же умер до моего рождения.

– Но тебе рассказывала о нем мать, – сказала Мэри. – Это ведь она говорила тебе о его связи с моим отцом. А о чем еще она говорила? Попробуй вспомнить, все это может оказаться очень важным.

– Черт побери, – вздохнула Диана, запихивая в рот остатки сандвича и одним глотком допивая чай. Наконец, покончив с едой, она откинулась на спинку дивана и начала: – Мама рассказывала, что он был настоящий джентльмен, что у него даже есть счет в Банке Англии. И хороший дом в Сохо, обставленный по-джентльменски, с картинами по стенам. А еще она его очень боялась, до самого конца. Он всегда рассуждал о жизни и смерти, о том, как возвращать мертвых обратно к жизни. Она думала, что он увлекается этим, как его, спиритуализмом.

– Разве возможно вернуть мертвого обратно к жизни? – спросила Мэри. – Ты говоришь о призраках – или о трупах?

– Я откуда знаю? – Диана посмотрела на тарелку на полу, но та была пуста. – О трупах, наверное. Да, он говорил, что, если правильно применять химикалии, можно вернуть к жизни труп. Если, конечно, покойник помер не очень давно. Он рассказывал, что такое уже проделывали с лягушками.

– С лягушками? – удивилась миссис Пул. – Ужасное, нечестивое занятие!

– Зачем вообще кому-то может понадобиться оживлять дохлую лягушку? – Диана пожала плечами. – А я еще не наелась. Мы закончили с разговорами?

– Ради всего святого, Диана, – взмолилась Мэри. – Это все очень важно. Давай вернемся к самому началу. К началу в прямом смысле слова. Расскажи мне все, что знаешь.

Мэри с Дианой пересекли площадь Линкольнс-Инн-Филдс. Мэри еще не приходилось бывать в этой части города – впрочем, она во многих частях города не бывала, хотя и жила в Лондоне всю жизнь. Она вздохнула, вспоминая, как неделями вообще не выходила из дома, боясь, что с матерью может случиться очередной припадок, – она была благодарна Богу за сиделку Адамс, которая оказалась очень компетентной, хотя ее услуги и стоили ужасно дорого. А сейчас – вот она Мэри, добравшаяся до Линкольн-Инн-Филдс после долгого пути с Треднидл-стрит. Исходя из названия, она полагала, что на Линкольн-Инн-Филдс увидит настоящие поля[2], но это оказался просто большой парк между широких улиц, по сторонам которых стояли красивые дома в георгианском стиле. По другим двум сторонам парк окружали юридическая палата Линкольнс-Инн, оплот барристеров, и Королевская коллегия хирургов. По пути через парк под сенью вековых дубов Мэри невольно вспоминала вчерашний парк в Уайтчепеле, где играли бедные дети в лохмотьях. Даже удивительно, что одним и тем же словом можно назвать столь непохожие места! Дождь на время перестал, но при каждом порыве ветра с ветвей на головы девушкам летели тяжелые капли. Мэри раскрыла зонтик, пытаясь держать его над ними обеими, но Диана то и дело отставала или, наоборот, вырывалась вперед, не заботясь о том, что может промокнуть.

За парком показался величественный фасад Королевской коллегии с серыми колоннами, похожий на огромный мавзолей. По каменным ступеням уже поднималась длинная очередь. Мэри разглядела и почтенных мужчин во фраках и котелках, и матерей семейств, которых тянули за руки дети, желавшие побегать по парку, выходных горничных и мальчишек в грязных штанах, которые явно не собирались платить за вход, но рассчитывали как-нибудь без спроса проникнуть за двери и хоть одним глазком глянуть на Ядовитую девицу – раньше, чем их выкинут наружу швейцары. Мэри проверила, не забыла ли она объявление; оно было на месте – лежало сложенным в сумочке.

– Что, Ядовитую красавицу явились посмотреть? – спросил молодой человек с жалким подобием усов на лице – должно быть, один из швейцаров. Мэри кивнула, и он указал ей на место в конце очереди. Ровно в полдень очередь начала двигаться. На входе люди либо предъявляли объявление, либо отдавали плату, а взамен получали буклет. Мэри быстро просмотрела его. Вверху страницы красовался заголовок: «Ядовитая девица! Чудо современной науки! Открытие профессора Петрониуса, M.D., D. Phil., представителя Антропологического института Великобритании и Ирландии». Но подробно читать у Мэри не было времени – очередь уже вливалась в вестибюль, текла вверх по лестнице мимо библиотеки и дальше – в двери, которые вели в просторный зал. В центре зала высилась деревянная платформа, на ней стоял стол. На столе была расставлена целая коллекция предметов – Мэри не успела их хорошенько рассмотреть, только различила клетку с канарейкой.

– Сколько тут всякой всячины! – восхитилась Диана, глядя наверх. Зала была в два этажа, и на обоих этажах стены были заставлены высокими шкафами со стеклянными дверцами. За стеклом красовались разные анатомические экспонаты: скелеты, разумеется, а еще – прозрачные сосуды, в которых хранились органы, предположительно человеческие. Все это выглядело как кладовая рачительной хозяйки, которая вместо пикулей консервировала людские сердца, печени и селезенки.

– Идем, – она потянула Диану за воротник. Посмотреть на Ядовитую девицу собралась обширная аудитория, и Мэри хотела занять место как можно ближе к платформе. Это явно была сцена, на которую предстояло выйти Беатриче Раппаччини и выступить – с каким номером? Мэри понятия не имела. Или ее просто выставят на обозрение, вроде уродцев, которых показывают в «Королевском аквариуме», – бородатых женщин и мужчин с песьими головами? Мэри сама никогда не видела такого шоу, но слышала о подобном от слуг. Элис, судомойка, однажды сходила на представление с миссис Пул – и потом с неделю не могла говорить ни о чем другом. Мэри протолкалась сквозь толпу и заняла место у одного из углов платформы, втиснувшись между женщиной в лиловом платье и мужчиной с моноклем. Женщина, которую Мэри невольно толкнула, смерила ее неприязненным взглядом, будто редкое и неприятное насекомое. «Ничего, – подумала Мэри, – в расследовании убийства нет места излишней вежливости!»

Когда публика прождала уже слишком долго и начала явно волноваться, швейцар наконец возгласил:

– С дороги, с дороги, господа, пропустите профессора Петрониуса!

Толпа разошлась, и на сцену поднялся человек в опереточном черном плаще, с пышными усами – слишком черными, чтобы быть естественными. Он оглядел аудиторию, прочистил горло и подождал, пока воцарится полная тишина. После чего заговорил зычным голосом, раздававшимся по всему залу:

– Леди и джентльмены, я профессор Петрониус. Приветствую вас в этом августейшем заведении, которое любезно предоставило мне помещение, чтобы ознакомить вас с одним из величайших научных чудес нашего века, диковинкой, словно явившейся из античности, которая изобиловала подобными явлениями – и одно из них призвано поразить нас сейчас, в девятнадцатом столетии! Сегодня я представлю вам юную женщину, прекрасную и невинную, как роза в цвету, чья органическая система впитала так много яда, что и сама она стала ядовитой для всего, к чему прикасается. Вообразите, леди и джентльмены, каково это – когда невозможно прикоснуться к другому человеческому существу, подарить ему поцелуй без опасности причинить ему вред или даже убить! Вообразите, каково быть настолько ядовитой, что другие люди, ваши собратья, избегают вас из чувства самосохранения, едва узнав о вашей способности! Сегодня вы увидите подобное создание, навеки отлученное от общества представителей своего же собственного вида. Она не чудовище, о нет! В отличие от Человека-слона или Женщины-медведицы, о которых вам, без сомнений, случалось слышать, она не родилась со своей особенностью. Яд долгие годы постепенно поступал в ее организм, о чем вы сможете прочитать в статье, которая содержится в буклетах, полученных вами на входе. Оригинал статьи опубликован в «Вестнике Антропологического Института». Беатриче Раппаччини – не чудовище, а чудо современной науки! Внимание!

Он вскинул правую руку и красивым жестом указал на вход. В дверях стояла девушка примерно одних лет с Мэри, одетая в белое. Мэри ахнула хором с прочей публикой. Даже Диана, которую трудно было впечатлить, присвистнула сквозь зубы.

Беатриче была красива. Не будет преувеличением сказать, что она была самой красивой женщиной, какую только публике доводилось видеть. Ее платье в греческом стиле оставляло открытыми шею и руки до самых плеч. Кожа ее, теплого оливкового оттенка, выдавала в ней дочь теплого Юга, на щеках пылал нежный румянец, как будто она только что вошла сюда из залитого южным солнцем сада. Черты ее были точеными, как у античной статуи, а волосы, иссиня-черные, спадали до самого пояса. Несколько секунд она стояла неподвижно, потом поднялась на сцену, двигаясь пластично, как под ветром – тростник, любимый античным богом Паном.

Пока поезд катился по сельской местности, Мэри подробно изложила джентльменам свои утренние приключения. Она рассказала о письмах на латыни, запечатанных красными печатями. Ей было очень неприятно упоминать при Холмсе, что она не смогла их прочесть… Хотя, собственно, чего ей было стыдиться? Большинство женщин не умеет читать на латыни. В этом нет ничего позорного. Рассказ Мэри занял бы меньше времени, если бы ее постоянно не перебивала Диана. «Верно, но для расследования это не представляет значения», – то и дело прерывала Мэри ее описания великана Чарльза Берна или двухголового зародыша в сосуде со спиртом.

Холмс молча слушал, глядя в окно. Только по его неподвижной и напряженной позе Мэри могла заключить, что он внимателен. Когда история дошла до Беатриче, Ватсон воскликнул:

– Бедная девушка!

– Итак, вы видите, – продолжила Мэри, – что мы просто обязаны вызволить Беатриче Раппаччини, не только ради ее блага, но и ради сведений о таинственном обществе, которыми она обладает.

Холмс отвернулся от окна и очень серьезно взглянул на нее.

– Вы готовы принять на себя ответственность за нее, мисс Джекилл? Учитывая, что она опасна, возможно, даже смертельно опасна. Вы готовы предоставить ей кров?

– Я… я не знаю, – отозвалась Мэри. – Я так далеко все не продумывала. Но, конечно же, она нуждается в помощи, а значит, наш прямой долг – ее спасти, верно?

– Разумеется! – с жаром согласился Ватсон. – Но Холмс совершенно прав – мы обязаны также и удостовериться, что она не представляет опасности для общества. Хотя спасти ее мы, конечно же, должны.

– Коль скоро вы оба тверды в намерениях, – сказал Холмс, – предлагаю сохранить втайне от Лестрейда, что мы собираемся выпустить Ядовитую женщину свободно разгуливать по улицам Лондона. Он этого не одобрит, уверяю вас.

– Она не будет свободно разгуливать, мистер Холмс, – заверила Мэри. – Я о ней позабочусь, обещаю.

– Заботься как хочешь, только не вздумай ее подселить в мою комнату, – сказала Диана. – Я что-то не хочу помереть во сне от яда.

Мэри проигнорировала ее и продолжила:

– Вот мое видение тайны, которую мы призваны раскрыть. Смерть Молли Кин – и, возможно, прочих девушек тоже – может быть связана с этим Société des Alchimistes. Печатка в ее руке, печать на письмах и слова мисс Раппаччини составляют логическую цепочку, ведущую от трупа в Уайтчепеле к загадочному Обществу. Мы знаем наверняка, что Общество ставило эксперименты на женщинах – на молодых девушках. Мы знаем имена по крайней мере троих ученых, вовлеченных в него: это мой отец, Раппаччини и их коллега по фамилии Моро.

– Я только что вспомнил, откуда мне знакомо это имя! – воскликнул Ватсон. – Это было, когда я учился в медицинской школе. Моро был профессором, и сообщество, выступавшее против вивисекции, вынудило его покинуть пост, подняв шум вокруг каких-то его экспериментов. Я толком не помню, каких именно, и антививисекционисты мне всегда казались идиотами. Не подумайте, мисс Джекилл, я люблю животных, но ведь научный прогресс чрезвычайно важен. Мы не можем остановить развитие науки.

– Не уверен, однако, что вы бы одобрили эксперименты Моро, Ватсон, – покачал головой Холмс. – Я вспомнил прецедент с доктором сразу же, едва мисс Джекилл упомянула его имя. Именно поэтому я предложил, чтобы она отправилась с нами в эту поездку. Моро трансплантировал животным органы других видов, создавая гибриды с целью вывести новые виды живых существ. Эксперимент, из-за которого он потерял свое место, заключался в хирургическом вмешательстве в мозги свиней с целью придать им способность к человеческой речи.

– К человеческой речи? – ужаснулся Ватсон. – Действительно, ужасно. Я такого предположить не мог.

– После его высылки все его бумаги были сожжены, – продолжал Холмс. – Медицинская школа хотела как можно скорее предать инцидент забвению. Я сам узнал о нем только потому, что примерно в это же время декан пригласил меня помочь в другом деле – о пропаже из школьного хранилища наркотических веществ. Я нашел вора – им был студент по фамилии Монтгомери, который приобрел дурную привычку делать ставки на собачьих боях и торговал веществами, чтобы оплатить свои долги. Он успел бежать из школы раньше, чем мы арестовали его, но его вина была очевидна.

– Монтгомери! – воскликнула Мэри. – Он тоже упоминался в том письме. Вроде бы он собирался представлять доклад доктора Моро на собрании Общества в Вене.

– Ах, мисс Джекилл, как жаль, что вы не сказали об этом раньше, – покачал головой Холмс. – Или что вы не захватили письма с собой – я бы сам его прочел.

Мэри вспыхнула. Конечно, ей следовало взять с собой письмо! Однако ей не хотелось предоставлять сторонним людям доступ к частной переписке ее отца… Пусть даже сторонний человек – это мистер Холмс. Она все еще не поборола подспудного желания защищать отцовскую память. Портфель сейчас лежал в ящике стола ее отца, в маленькой гостиной. Мэри втайне хотела, чтобы там, в темноте, он и оставался.

– С чего бы это Мэри захватывать письмо с собой? – фыркнула Диана. – Откуда ей с утра было знать, что вам станет интересно? Ну и к тому же весь день идет дождь, только последний дурак будет таскать под дождем важные бумажки.

Мистер Холмс улыбнулся.

– Вы совершенно правы, мисс Хайд. Прошу прощения у мисс Джекилл. Может быть, у нас позже будет возможность изучить это письмо?

– Да, конечно, – согласилась Мэри. Она сама не знала, злится она на Диану за грубость – или же благодарна ей за поддержку.

За разговором они сами не заметили, как подошли к станции.

– Нам повезло, – сказал Ватсон. – Через четверть часа будет поезд, так что мы вернемся в Лондон уже через час. К тому времени, как мы закончим ужинать, уже стемнеет, и можно будет отправиться к дому мисс Раппаччини. Вы же помните, что нас ожидает дева в беде? Хотя пока у меня нет идей насчет того, как ее выручить.

– Диана, убери письмо, пока мы не сядем в поезд, – сказала Мэри. – В купе мы сможем как следует его разглядеть. Кстати, ты же знаешь, что воровать дурно?

– Ага, – сказала Диана. – Можешь поблагодарить меня попозже, я не спешу.

Когда все они уселись в купе первого класса, Диана снова вытащила письмо из кармана.

Холмс протянул за ним руку.

– Не думаю, – возразила Диана. – Пусть Мэри откроет. Вы и так слишком много о себе воображаете.

– Диана! – воскликнула Мэри, однако же чувствуя себя польщенной, что может первой вскрыть конверт. В конце концов, эта тайна принадлежала ей в большей степени, чем детективу! Его это все не затрагивало так лично. А ее затрагивало. Это ее родной отец был членом Общества алхимиков, это он совершил… что именно? По крайней мере одно убийство – точно. А может, и хуже того. То убийство не было связано с Обществом. А кто остальные его члены? Каковы его цели и средства? Конверт был адресован Джону Сьюарду, M.D., в перфлитскую лечебницу.

– Письмо директору, – сказала Мэри. – А не доктору Бэлфуру. Должно быть, это одно из писем, которые он сортировал к приезду Сьюарда.

Она вскрыла конверт, почувствовав укол вины, когда взламывала печать. Но разве она не имеет права знать, что за тайну оно скрывает? Если уж у кого-то тут и есть такое право, так это у нее. Она вытащила из конверта листок и вслух зачитала текст, написанный довольно витиеватым почерком.

Наутро все собрались на завтрак в маленькой гостиной, где был достаточно широкий стол, чтобы усадить за ним четверых. В этой комнате мать Мэри занималась счетами, пока не разболелась слишком сильно, чтобы продолжать вести хозяйство. Ее обязанности перешли к Мэри. Каждое утро она садилась за мамин письменный стол и работала над тем, чтобы счета были оплачены, а маме обеспечен должный уход. Так странно было сейчас сидеть в этой комнате за завтраком напротив Дианы. Беатриче перенесла свой стул к окну и подняла стекло. Окно выходило на задний двор.

Диана никак не могла перестать зевать. Нужно научить ее хотя бы прикрывать рот рукой. Беатриче выглядела бледной, но спокойной и собранной. Она уверяла, что прекрасно выспалась на диване в кабинете доктора.

Завтрак Мэри и Дианы состоял из тостов с маслом, яиц, сваренных в мешочек, и крепкого хорошего чая.

– Я сегодня утром сходила за покупками, получив от вас деньги, – объяснила миссис Пул Мэри. – Свежие деревенские яички – смотрите, какие желтки! А еще я заплатила мистеру Байлзу, так что он больше не смотрит на меня косо. К чаю ждите кексов, если эта ужасная плита будет работать как положено. Я не представляла, что предложить на завтрак мисс Раппаччини – еще вечером спросила ее, что бы она предпочла поесть. А она мило так отвечает: «Воды с растворенными в ней органическими веществами, если можно». Я ее спрашиваю: «Что это вообще такое, мисс?» Ну, в общем, я сделала что могла, но я вам скажу – строгая же у нее диета!

Беатриче грела ладони об исходившую паром кружку. Содержимое кружки составляло весь ее завтрак.

– Я не нуждаюсь в еде, – сказала она. – Только в нутриентах как таковых, то есть в питательных веществах и в солнечном свете. Через несколько дней мой организм выведет из себя самые сильные токсины. Листья одуванчика, которые я сегодня собрала во дворике, помогут в процессе детоксикации. А до того времени мы должны быть особенно осторожны. Не прикасайтесь ко мне, а я буду стараться держаться от вас как можно дальше. Когда сильные яды покинут мой организм, я останусь токсичной, но не до такой степени. Мое дыхание будет смертоносным только для совсем маленьких форм жизни: насекомых, птиц, мышей и землероек. Проведя со мной некоторое время в закрытом помещении, вы, возможно, почувствуете головокружение, но в любом случае общение со мной будет не смертельным, если избегать совсем близких контактов. Но мое прикосновение останется обжигающим, как если бы на кожу воздействовал сильный алкалоид.

– Похоже, вы о себе немало знаете, – сказала Мэри.

– Эти знания добыты печальным опытом, – ответила Беатриче. – Если бы я только знала, как исцелить себя! Отец обучил меня многим вещам, но только не этому. Он сам не знал ответа. Я ведь не раз его просила… а однажды даже умоляла вылечить меня. Но он сказал, что, насколько ему известно, мое состояние необратимо. И посоветовал мне гордиться своей природой, сделавшей меня уникальной.

– Может быть, вы нам расскажете о себе подробнее? – предложила Мэри.

Кэтрин: – Да, тебе придется написать эту часть самой. Вы все обещали, что собственноручно напишете собственные истории.

Беатриче: – Но мой английский далек от совершенства. Ты же знаешь историю не хуже меня, Кэт. Почему бы тебе ее не изложить? В конце концов, ты же писательница. И у тебя получилось бы рассказать обо мне с большей живостью. Мне самой так не суметь.

Кэтрин: – А придется. У меня поджимают сроки «Астарты и золотого идола», и ни на что другое я не хочу отвлекаться, пока не закончу. По крайней мере напиши черновик. Все у тебя в порядке с английским, и в любом случае я за тобой вычитаю готовый текст. Ну же, садись за работу, а я попрошу миссис Пул заварить твоего любимого чая из водорослей, того, который особенно воняет.

Беатриче: – Это превосходный напиток, знаешь ли. Очень освежающий.

Диана: – Я как-то его попробовала глоток. И тут же выплюнула все на пол. На вкус эта дрянь как теплая моча.

Кэтрин: – Ты говоришь со знанием дела! Давай, Беатриче, вот тебе ручка. Будь хорошим ядовитым цветочком, садись и принимайся за работу, а я потом за тобой все перечитаю.

Прежде всего нужно было решить, во что им одеться. Мэри уже отдала Диане часть своих старых платьев – слава богу, что она никогда их не выбрасывала, хотя кое-что попроще и перешло в свое время к судомойке Элис. Беатриче была примерно одного роста с Мэри и могла надеть одно из ее нынешних уличных платьев; в конце концов, не ходить же ей было в наряде для представлений, в котором она бежала от профессора Петрониуса. В гардеробе матери Мэри нашла шляпку с вуалью, которую мама носила еще до болезни. Вуали давно вышли из моды у молодых девушек, но женщины постарше все еще их надевали, а значит, вуаль помогла бы скрыть возраст Беатриче. Если профессор Петрониус будет их искать, он может узнать Мэри, но хотя бы лица Беатриче он не увидит.

С легким чувством вины она сняла черное платье. Ее мать умерла совсем недавно, а она уже отказывается от траура! Но женщина в трауре будет неуместно смотреться на представлении Цирка чудес на Южном берегу и привлекать ненужное внимание. Мэри волновалась, что миссис Пул ее осудит, но та только сказала, увидев ее в обычной одежде:

– Очень мудро с вашей стороны, мисс.

Мэри выдохнула с облегчением. По крайней мере одобрения мисс Пул она добилась.

Миссис Пул: – Будто она так уж в нем нуждалась! Мисс Мэри – настоящая леди, и все ее поступки по умолчанию правильны.

Мэри: – Хотела бы я услышать от вас такие слова, когда мы снова что-нибудь нечаянно разобьем!

Диана: – Ага, как на прошлой неделе в гостиной.

Пожалуй, респектабельная гостиная доктора Джекилла еще никогда не представляла собой такого дикого зрелища. По крайней мере с тех пор, когда по дому рыскал неприятный мистер Хайд. В свете газовых ламп Кэтрин и Диана увидели четверых мужчин, склонившихся над телом пятого. Труп лежал на полу, на лицо его был накинут платок. Ковер сдвинули, так что тело лежало прямо на паркете перед камином. Понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть, что двое из четверых мужчин – это Мэри и Беатриче, которые еще не успели снять мужскую одежду. Остальных двоих Кэтрин не знала, но догадалась, что это, должно быть, Холмс и Ватсон. В гостиной царил разгром, мебель валялась вверх ногами, портрет миссис Джекилл на стене покосился.

– Ох, как я рада, что вы пришли! – сказала Мэри. – Мы ужасно волновались. – И тут же, приглядевшись к ним, добавила: – Вы чудовищно перепачкались!

– Мы шли по крышам, – объяснила Кэтрин. – А что с Жюстиной? Где она?

– Наверху, мы положили ее в постель, – ответила Мэри. – Она ужасно расстроена. Мы добрались до дома без приключений, но оказалось, что за домом следят. Когда я открыла входную дверь, этот человек попытался ворваться внутрь. Мы хотели ему помешать – и вы видите результат! Я попробовала ударить его по голове зонтиком, Беатриче старалась отравить его дыханием, но спасла нас Жюстина. Она просто обхватила его руками за шею и… и задушила его, прямо здесь, в гостиной. Он был такой сильный! Выкрутил Беатриче руку – видите следы от его пальцев? Останутся большие темные синяки.

– Я в порядке, – заверила Беатриче. – За углом оказался Чарли – этот мальчик снова и снова доказывает, что он наш ангел-хранитель.

– Уличный бродяжка-хранитель, – скептически поправила Диана.

– Чарли услышал звуки борьбы – это ведь подходящее слово, верно? – и побежал звать на помощь мистера Холмса.

– Я очень рад, что поставил Чарли присмотреть за домом, – вставил Холмс. – Я с утра попросил его предупредить меня, если что-то пойдет не так. – Он повернулся к Кэтрин. – Вы, должно быть, мисс Моро. Этим утром мы слышали о ваших приключениях. Меня зовут Шерлок Холмс, а это мой помощник, доктор Ватсон.

– Вы уверены, что хотите продолжать участвовать в этом расследовании? – спросил Ватсон. – Вы, разумеется, очень отважные молодые дамы, но все же мне кажется, что вы подвергаете себя излишней опасности. Да еще и это… – он указал на труп перед камином. – Просто не знаю, что об этом и думать.

Кэтрин подошла к мертвецу и подняла платок, прикрывавший его лицо. Черты его казались удивительно несоразмерными: маленькие близко посаженные глазки, курносый плоский нос, почти полное отсутствие подбородка с несколькими торчащими жесткими щетинками.

– Я могу вам объяснить, что об этом следует думать, доктор Ватсон. Но сейчас мы с Дианой очень устали и голодны. Если нам дадут куда-нибудь сесть и что-нибудь съесть, думаю, я могла бы вам многое рассказать – хотя это только увеличит число секретов, в которых мы пытаемся разобраться. Но сначала я хочу видеть Жюстину.

– Дайте ей отдохнуть, – сказала миссис Пул. – Она в порядке, все, что ей сейчас нужно, – это тишина и покой. Когда она соберется с силами, она спустится к нам.

Кэтрин нахмурилась. Она вообще не любила, когда ей указывают, что делать, а кроме того, Жюстина была под ее ответственностью. Но ей пришлось согласиться, что миссис Пул, вероятно, права на этот раз. Кэтрин лучше прочих знала, что порой Жюстина просто нуждалась в покое и одиночестве.

– Диана! – тем временем ужаснулась Мэри. – Что у тебя с ногами?!

Все невольно взглянули на босые ноги Дианы. Они были настолько изодраны о камни мостовой, что оставляли на полу кровавые следы.

– Ну и что? – отмахнулась девочка. – Мне просто пришлось выбросить башмаки.

– Покажи ноги мне, – велела Беатриче. Она опустилась на корточки и исследовала кровоточащие стопы, не прикасаясь к ним, а потом настояла, чтобы Диана продемонстрировала ей подошвы. – Глубоких ран нет, только разрывы кожного покрова, но, к сожалению, во многих местах!

– Если вы позволите мне взглянуть, – начал было Ватсон.

– Ну уж нет, только не вы! – огрызнулась Диана. – Я помню, как вы мне пробовали лечить руку. Думала, вы ее подожжете.

– Алкоголь был необходим для дезинфекции раны, – оправдывался Ватсон, потеряв свой уверенный вид. – Уверяю вас, мисс Хайд, у меня и в мыслях не было вам повредить!

– Все в порядке, доктор Ватсон, – заверила его Беатриче. – Я могу позаботиться о ранах Дианы. Мой отец был врачом и прекрасно обучил меня своему искусству. Идем, Диана, я найду на кухне что-нибудь подходящее для припарок.

– Да делать вам всем нечего, – пожала плечами Диана. – Они же даже не болят.

Однако она все же последовала вниз по лестнице за Ходячей Отравой, как уже привыкла называть Беатриче. В конце концов, на кухне она все-таки была поближе к еде.

Мэри: – На мгновение представьте себе проблемы, связанные с размещением внезапно появившихся в вашем доме четырех девушек. Вернее, трех молодых женщин и одной девочки-подростка. В понедельник утром у меня было на банковском счету двенадцать фунтов, пять шиллингов и три пенса, а людей, которых нужно на эти деньги кормить и одевать, – всего двое, я сама и миссис Пул. Когда я перевела деньги со счета Дианы, сумма увеличилась до тридцати пяти фунтов, пяти шиллингов и трех пенсов, а число людей увеличилось до трех. На эту сумму можно питаться и одеваться втроем в течение года! Утром пятницы у нас стало уже сорок два фунта и ровно двенадцать шиллингов. Беатриче попала в дом без гроша и без вещей, кроме одежды, в которой она совершила побег, но Кэтрин и Жюстина принесли свои сбережения, которые хранили завязанными в старом чулке. Я считаю, хранить таким образом деньги ужасно безответственно! Семь фунтов, шесть шиллингов и девять пенсов – это солидная сумма, которую следует поместить в банк.

Кэтрин: – И как, по-твоему, мы могли хранить деньги в банке, если наш цирк постоянно разъезжал по стране? Он так и назывался – странствующий, если ты помнишь.

Мэри: – К тому же цирк еще был должен им обеим выручку за последние две недели. Но мы не были уверены, что ее удастся получить от Лоренцо, – Кэтрин и Жюстина ведь просто исчезли, официально не поставив никого в известность. И теперь на наши совместные накопления нам предстояло питаться вшестером. Вернее, впятером – потому что Беатриче практически ничего не ела. Похоже, она питалась солнечным светом, настоем трав и порой – случайными насекомыми. Но вот Кэтрин, как выяснилось, ела только мясо, а Жюстина, напротив, мяса в рот не брала, а Диана ела все подряд, и притом в огромных количествах. Разместив Диану, я должна была подумать, куда положить Кэтрин и Жюстину. Причем Жюстине требовалась кровать в семь футов длиной, иначе ей пришлось бы спать скрючившись. Диана теперь жила в моей старой детской. Кэтрин я определила в бывшую матушкину комнату, а Жюстину – в спальню, когда-то принадлежавшую моему отцу. Если положить на кровать достаточно подушек, чтобы Жюстина спала полулежа, она практически целиком на ней умещалась. Комната гувернантки, которую раньше занимала сиделка Адамс, все еще пустовала. Но больше свободных спален у меня не было. Если создания Общества Алхимиков продолжили бы сыпаться в мой дом как из рога изобилия, пришлось бы размещать их в комнатах для прислуги на третьем этаже. Миссис Пул занимала свои апартаменты, раньше принадлежавшие дворецкому – ее покойному отцу – и его супруге. Беатриче, конечно, осталась жить в лаборатории моего отца. За день до описанных событий я уже лишилась трех платьев и пары башмаков. А тем утром мне понадобилось найти достаточно одежды для нас всех. Меня не без оснований волновал вопрос, на какие средства мы все будем питаться, и одеваться, и вести домашнее хозяйство. Кэтрин хочет писать только о наших приключениях, опуская все эти бытовые детали. «Это же не энциклопедия по домоводству», – то и дело повторяет она. А интересный был бы проект – написать книгу по домоводству для чудовищ!

Миссис Пул: – И очень полезная, смею заметить, оказалась бы книга по нынешним временам! Каково, например, мне было готовить суп для Жюстины, отказавшейся даже от мясного бульона? Я о таких рецептах слыхом не слыхивала!

Мэри не знала, насколько поездка обратно в Лондон будет похожа на утреннюю. Собирается ли Холмс опять все время обсуждать с миссис Пул домашнее хозяйство? К счастью, на этот раз детектив в основном говорил с Мэри о ходе расследования. Если Ренфилд не убивал женщин, кто же вероятный убийца? Собралось немало свидетельств, что убийца каким-то образом связан с Обществом алхимиков. Но кто это может быть? Письмо Сьюарда подтверждало, что сам доктор об убийствах ничего не знал и что они немало его встревожили. Но также становилось ясно, что в Обществе существуют различные группы. Могут убийства исходить от членов Общества, противостоящих Сьюарду и его товарищам? Кто эти люди? Казалось очевидным, что они каким-то образом вошли в контакт с Ренфилдом в обход Сьюарда.

– Итак, с одной стороны, – сказала Мэри, – у нас есть мой отец, доктор Раппаччини и доктор Моро. Все они знали друг друга, и все они мертвы. С другой стороны, мы видим доктора Сьюарда и его друга профессора Ван Хельсинга, который знаком с мистером Прендиком, который знал доктора Моро! А еще у нас есть Ренфилд и его заявление, указывающее, что он по крайней мере единожды пересекался с Хайдом. Три разных группы людей. Кто они друг другу – друзья? Враги? Союзники? И кто из них причастен к убийству женщин? Беатриче говорила, что это был древний эксперимент, столетней давности, – в процессе его было создано чудовище Франкенштейна. Кому могло бы понадобиться повторить подобный опыт?

– А еще остается открытым вопрос, как все это связано с Обществом Магдалины, – сказал Холмс. – Или то, что четверо из убитых женщин жили там, а потом покинули это место, – простое совпадение? Надеюсь, что мисс Моро сможет получить для нас какую-то новую информацию. Возможно, новости ждут нас по возвращении.

– А как насчет Прендика? – напомнила Мэри. – Разве мы не должны найти его и проследить за ним? Отель Дирборн в Сохо. Думаю, это место нетрудно отыскать.

– Ну уж нет, не так быстро, – возразила миссис Пул. – Никто из вас будто и не замечает, что последний раз вы ели за завтраком. Сперва мы отправимся домой, уже почти настало время пить чай. К тому же вам нужно проверить, нет ли какой весточки от остальных. А потом уже отправляйтесь куда вам заблагорассудится.

Однако по прибытии на Парк-Террейс их ждало кое-что другое, нежели весточка. Едва они вышли из кэба, миссис Пул сразу заметила:

– Дверь открыта!

И действительно, входная дверь оказалась открытой – почти незаметно со стороны, как будто ее просто захлопнул за собой не очень внимательный посетитель.

– Беатриче! Жюстина! – позвала Мэри, едва ступив в прихожую. Голос ее эхом раскатился по пустому дому. Ответа не было. Они стали звать втроем, даже почтенная миссис Пул, которая никогда не повышала голоса, кричала довольно громко.

Миссис Пул: – Конечно, в моей жизни были моменты, когда я повышала голос. В конце концов, я ведь тоже человек.

Диана: – Одно дело – повышать голос, а другое – вопить что есть мочи.

Мэри и Холмс ждали на узкой улочке возле одного из пансионов Сохо – дешевого, низкопробного, со скверной репутацией, с покосившимися ставнями и общим ощущением запущенности. Район вообще был трущобный – над головами сушилось в грязном лондонском воздухе белье на веревках, у домов громоздились кучи мусора. В ближайшем дворе при их приближении начала выть собака – и не умолкала не менее получаса. И притом они были не так далеко от респектабельного Дирборн-отеля, где совсем недавно осведомлялись о мистере Прендике. Они сошлись на том, что порой кратчайший путь – это прямой путь, а лишнего времени сейчас нет, так что Холмс попросту показал владельцу отеля письмо инспектора Лестрейда, уполномочивающее его допрашивать любых частных лиц. Владелец, краснолицый весельчак с пышными усами, подтвердил, что мистер Прендик регулярно здесь ужинает и обычно прибывает к началу ужина без опоздания. Они подождали в кабинете владельца в надежде, что, может быть, мистер Прендик и сегодня решит отужинать в Дирборн-отеле.

Он и впрямь оказался точным как часы: ровно в семь вошел в вестибюль ресторана. Устроившись на диванчике, укрытом от взглядов высокими растениями в горшках, Мэри и Холмс притворялись, что заняты чтением «Панча», и наблюдали, как тот в полном одиночестве ест свой ужин. Узнает ли он их, если увидит лицом к лицу? Сомнительно: он едва взглянул на случайных встречных поутру, когда они столкнулись в лечебнице, и был слишком расстроен, чтобы оставаться внимательным. Но все равно рисковать не стоило. После ужина Прендик оплатил счет и направился к выходу, подхватив со стойки свои зонтик и шляпу. Мэри и Холмс последовали за ним, стараясь отставать хотя бы на полквартала. Наконец он свернул на эту самую скверную улочку и скрылся в пансионе.

Он до сих пор оставался там, в комнате на втором этаже: периодически в освещенном окне появлялся его силуэт. Оказалось, узнать человека по силуэту в окне куда проще, чем думала Мэри.

– Может быть, нам просто пойти и захватить его врасплох? – спросила наконец она. – Мы ждем тут несколько часов, и пока ничего не происходит.

Куда утащили Беатриче и Жюстину, что с ними сейчас? И как справляются со своей задачей Кэтрин и Диана? Почему Ватсон не посылает никакой весточки? Мэри не могла не волноваться обо всем сразу.

– Что-нибудь непременно произойдет, – заверил ее Холмс. – Мисс Франкенштейн и мисс Раппаччини были похищены, и это меняет ситуацию для того, кто виновен в убийствах в Уайтчепеле и в создании зверолюдей. Если в этом замешан Прендик, за ним пришлют. Если нет – нам от него не будет никакой пользы, и придется начинать все с начала. Но я практически уверен, что он тут замешан, несмотря на свои протесты у доктора Сьюарда. Когда мы столкнулись с ним в лечебнице, лицо его было искажено не от гнева, как могло бы быть с невинно обвиненным. Нет, это был страх. Так, стоп – что там такое?

Вверх по улице ковылял странный маленький человечек. Ростом не больше Дианы, но с несоразмерно длинными руками, и шел он, то и дело склоняясь вперед, будто хотел на ходу упереться костяшками рук в землю.

– Зверочеловек, – прошептала Мэри. Они все выглядели по-разному, но было нечто, что их всех объединяло: несоразмерность, нечто животное в повадках. Ну вот, наконец что-то начало происходить!

Зверочеловек остановился у дверей пансиона, выпрямился и позвонил. Дверь открыла женщина – такая же неряшливая, как и весь этот дом, – то ли владелица, то ли кто-то из прислуги. Она пропустила странного посетителя и захлопнула за ним дверь.

Мэри и Холмс еще подождали – что будет сейчас? В окне снова на краткий миг появился силуэт Прендика. Потом свет погас. Через несколько минут на улицу вышли двое – Прендик и зверочеловек – и пошли от дверей направо.

– Быстро, – прошептал Холмс. – Держимся от них как можно дальше, но при этом не теряем их из виду.

Они следовали за Прендиком и за шаркающим зверочеловеком по узким улицам Сохо, и пока им удавалось оставаться незамеченными. На улицах побольше появились газовые фонари, но переулки были темными, освещенными только светом из редких окон. Прендик шел большей частью переулками, выбирая дорогу, где было меньше фонарей, магазинов и случайных прохожих. Мэри это радовало – чем меньше встречных, тем меньше вероятности, что заметят и их с Холмсом. Над крышами домов вставала луна, низко нависая над трубами, как серебряный шиллинг с потемневшими краями.

Она не понимала, куда они идут. Эта часть города была ей совершенно незнакома, а расспрашивать Холмса на ходу было неуместно. Спасибо еще, что она оставила дома зонтик – в этих обстоятельствах он бы только мешал. А если пойдет дождь – ну что же, Мэри просто промокнет. Трижды они чуть не упустили Прендика, но всякий раз удавалось снова его нагнать. Если бы вчера не прошел дождь, они бы точно его потеряли, а так Холмс находил следы преследуемых, ведшие в нужном направлении. Холмс обмолвился сквозь зубы, что следы самого Прендика вовсе не примечательны, так как тот носит башмаки марки, предпочитаемой многими джентльменами. Но Прендик шел не один, а в компании зверочеловека, а его следы были отлично различимы и не похожи ни на какие другие. Очень скоро Мэри сама научилась отличать их среди прочих отпечатков на грязной мостовой.

На длинной пустынной улице им пришлось некоторое время простоять в небольшой арке, чтобы не быть замеченными.

– Думаю, я знаю, куда он идет, – сказал Холмс.

– Куда? – спросила Мэри. – И как вы узнали?

– С помощью логической дедукции. Если он создает зверолюдей, ему нужно место, где никто не заметит его деятельности. Где никого не удивит присутствие диких животных, а прихрамывающих людей со слишком волосатой кожей примут не за чудовищ, а просто за иноземных моряков.

– Доки! – воскликнула Мэри. – Я слышала, что это настоящий очаг порока и преступности. Конечно, согласно миссис Пул, а она может такое сказать и про Мэйфейр. Я не уверена, что ее суждениям о районах Лондона можно полностью доверять.

– На этот раз она ушла недалеко от истины, – сказал Холмс. – Идем, они уже в самом конце улицы. Если я прав, оттуда они свернут к югу.

– А до сих пор мы шли на восток? – спросила Мэри. – Я утратила всякое чувство направления.

– Чувствуете запах Темзы? Мы почти все время двигались параллельно реке.

Да, конечно! Мэри с досадой поняла, что не обращала внимания на гнилостный запах воды – вернее, уловила его, но приняла как должное, не распознав в нем ключ к разгадке. Пусть это послужит ей уроком, который не следует забывать.

– Они завернули за угол. Скорее!

Мэри поспешила за Холмсом. Ноги ее ужасно болели, но это не имело значения. Важно только одно: отыскать Жюстину и Беатриче.

Вслед за Прендиком и зверочеловеком они свернули к реке. По сторонам этой улицы стояли портовые склады. Прендик стукнул в дверь второго здания слева, и звук отдался эхом в глубине склада. Дверь раскрылась, и на миг Мэри разглядела полосу света – но посетители вошли, и улица снова погрузилась во тьму.

Они с Холмсом подошли ближе, держась в тени: фонарей здесь не было, но улица была немного шире остальных, и на нее падал лунный свет. Склад, за дверью которого исчез Прендик, был двухэтажным кирпичным зданием с массивными воротами, достаточно широкими, чтобы туда проехала телега, и узкой боковой дверцей, куда и вошли Прендик и зверочеловек. «ГРУЗОПЕРЕВОЗКИ ОЛДЕРНИ», – гласила надпись белой краской на воротах. На верхнем этаже было несколько окон, на первом – всего одно, маленькое, и светилось только оно.

– Попробуем глянуть, что там происходит? – не дожидаясь ответа Холмса, Мэри подкралась к окошку, закрытому ставнями. Ставни были такими старыми, что сквозь широкие щели можно было ясно рассмотреть помещение – по крайней мере его часть. То, что Мэри увидела внутри, заставило ее подозвать к себе Холмса яростными безмолвными жестами. Тот мгновенно оказался рядом и тоже стал свидетелем ужасной сцены, от которой в жилах Мэри застыла кровь.

Пока Диана и Чарли бежали вверх по лестнице, Холмс, Мэри и остальные приготовились освобождать Жюстину из рук захватчиков. Холмс распахнул дверь и ступил на порог со словами:

– Игра окончена, джентльмены. Поднимите руки над головой и отойдите от мисс Франкенштейн на несколько шагов. Мы вооружены и готовы стрелять.

Свет лампы тускло блеснул на стволе его револьвера.

Прендик и Хайд, пораженные, развернулись к нему. Прендик послушно поднял руки, в одной из которых еще держал губку с эфиром. Потом руки медленно поднял и Хайд. В правой руке у него был скальпель, которым он уже собирался сделать первый надрез. Безумный крик прорезал воздух. В углу комнаты, возле клетки со зверолюдьми, скорчился сумасшедший Ренфилд. Так вот куда он убежал из тюрьмы! От его крика зверолюди заволновались, заметались по клетке – все, кроме одного, который остался лежать в тени у дальней стены. Сколько их там? Мэри стояла за спиной Холмса и едва видела происходящее из-за его широких плеч. Человек-медведь, охранявший операционный стол, заурчал, явно растерявшись от такого поворота событий, а человек-орангутан заметался вокруг хозяина, теперь опираясь и на костяшки рук. Только Адам Франкенштейн остался полностью неподвижным. Он усмехнулся – и усмешка на его трупообразном лице выглядела страшно. Мэри невольно содрогнулась.

– Итак, мистер Холмс, – сказал он, – рад наконец с вами познакомиться. Я ожидал, что однажды нам придется встретиться, хотя и не рассчитывал, что так скоро. И как же вы нас отыскали?

Он говорил на хорошем английском, хотя и с легким акцентом.

Холмс шагнул вперед, пропуская в комнату Мэри, Ватсона и Кэтрин. Мэри подняла свой револьвер. Впервые ей приходилось целиться из него во что-то живое. Хватит ли ей духа выстрелить, когда понадобится? «Конечно, хватит, – сказала она себе. – У меня нет выбора». Комнату наполняло зловоние зверинца, исходившее, без сомнения, от зверолюдей. Мэри пожалела, что нельзя прикрыть нос платком.

– Кэтрин! – пораженно воскликнул Прендик, узнав свою прежнюю сожительницу. – Но как ты смогла…

– Как я смогла спастись с острова, где ты бросил меня умирать? – перебила Кэтрин. – Развяжи Жюстину.

– А если мы откажемся? – спросил Хайд своим пришепетывающим голосом. – Что вы тогда намерены делать, мисс Моро? Ведь это вы, верно? Женщина-пума?

– Тогда мы перестреляем вас и освободим ее сами, – ответил вместо нее Ватсон. – Думаю, для вас будет разумнее собственноручно отвязать ее, не дожидаясь стрельбы.

– Лучше следуйте указаниям мисс Моро, – добавил Холмс. – Ничто не мешает нам открыть огонь по преступникам.

Жюстина на столе застонала. Она повернула голову – в одну сторону, потом в другую, словно стараясь стряхнуть действие эфира. Зверолюди сгрудились у дверей клетки – все, кроме того, что лежал у дальней стены – и с опаской, но и с интересом следили за происходящим. Теперь Мэри могла сосчитать – их было трое. Еще один человек-кабан, вроде того, которого задушила Жюстина, и двое, напоминавшие… собак? Нет, волков. Люди-волки, которые охотились за Кэтрин и Дианой.

– Кэт, я вовсе не собирался… – начал было Прендик.

– Явиться сюда было безумием с вашей стороны, мистер Холмс, – сказал Адам, не обращая внимания на своих сообщников. – Вместе с доктором Ватсоном, вооружившись всего-навсего этими игрушками. Да еще прихватив с собой двух – леди, если их можно так назвать, потому что леди обычно не носят пистолетов и не угрожают мужчинам. Вы нам не соперники. Это вам стоило бы сдаться на нашу милость. Это логично, мистер Холмс, коль скоро вы такой поклонник логики. Долгие годы я следил за вашей деятельностью в изложении доктора Ватсона. В моей родной Швейцарии, в заброшенном альпийском замке, который я называл домом, я регулярно получал ваши приключения по почте. Так что я знаком с вашими методами. Они впечатляют, хотя это всего лишь методы счетной машины – вы взвешиваете, наблюдаете, делаете выводы. Вы – нечто вроде живого автомата. Сомневаюсь, что вам доступны методы действия творческого разума. Истинный преступник всегда сможет перехитрить вас, потому что он способен на нечто недоступное вам – а именно действовать спонтанно!

– Я бы не стал слишком доверять рассказам Ватсона, – ответил Холмс. – Он склонен к преувеличениям.

С этими словами он выстрелил. Пуля ударила в противоположную стену. Мэри, не ожидавшая выстрела, подскочила на месте. Человек-орангутан завизжал и полез прятаться под операционный стол. Зверолюди в клетке подняли вой, хватаясь за решетки. Прендик нервно отвязал одну из рук Жюстины от стола.

– Глупец! Что ты делаешь?! – крикнул Адам. – Один выстрел в стену – и ты готов сдаться? Ты даже трусливее, чем я думал, Прендик! Стой где стоишь, и вы все тоже. Прендик, если ты вздумаешь ее освободить, я вырву тебе сердце голыми руками. Она моя. Она была сотворена для меня, и я не собираюсь снова ее потерять.

– Мистер Прендик, делайте, что я сказал, иначе я пристрелю вас с особенным удовольствием, – сказал Холмс. – Человек, который уродует творения Божьи, превращая их в несчастных чудовищ, недостоин жить.

Даже в темноте Мэри видела, что Элис дрожит и пытается согреться, обхватив себя руками за плечи. Она сняла макинтош и набросила его на девочку.

– Вот, надень его и застегнись. В ночной рубашке сейчас слишком холодно. Но как ты попала в Общество Магдалины? Я была уверена, что ты вернешься к своей семье в… как там называется твоя деревня? Кажется, ты не упоминала мне ее названия.

– Вы очень рассердитесь, мисс, если я признаюсь, что солгала вам и миссис Пул? У меня никогда не было семьи в деревне, я выросла в сиротском приюте. Мама отдала меня туда еще во младенчестве. Наверное, у нее не было средств, чтобы обо мне заботиться. Когда я выросла достаточно, чтобы научиться азбуке, меня отправили в благотворительную школу для бедных детей в Спиталфилдсе. Я никогда в жизни не покидала Лондона.

– Но ты так подробно рассказывала, как доила коров и собирала куриные яйца! – Мэри поверить не могла, что Элис – тихая, кроткая Элис – все это время лгала, и особенно – что она лгала миссис Пул. Мэри не была уверена, что у нее самой хватило бы отваги солгать экономке!

Миссис Пул: – Она знает, что я ее давно простила. Элис – хорошая девочка и больше никогда так не поступит.

Элис: – Спасибо, миссис Пул.

– Как он? – спросила Мэри, поднимаясь с деревянной лавки для посетителей. Этой ночью то и дело приходилось сидеть на твердых скамьях… Но по крайней мере они добрались сюда в целости и сохранности, а капитан Мадж в итоге взял с них всего пять фунтов вместо девяти.

– Потому что это же вы, мистер Холмс, – пояснил он. – Вот погодите, расскажу своей старушке, кого я сегодня подвозил вверх по Темзе! Самого Шерлока Холмса, а с ним – толпу циркачек! Она мне, небось, и не поверит.

– Доктор сказал, что он оправится, но рукой какое-то время пользоваться не сможет, – ответил Холмс на вопрос Мэри. – Я весьма благодарен мисс Раппаччини за разговор с медиками. Мои собственные познания в медицине, боюсь, слишком узко специализированы для подобного обсуждения. И, конечно же, я благодарен мисс Франкенштейн за доставку Ватсона в палату, – он отвесил короткий поклон Жюстине, которая отнесла больного по лестнице на руках. Они трое – Холмс, Беатриче и Жюстина – отсутствовали около часа, пока остальные ожидали их в коридоре внизу. Мэри сидела на лавке, Элис дремала, положив ей голову на плечо, Хайд ожидал стоя, прикованный наручниками к перилам, а Кэтрин нервно расхаживала туда-сюда. Ренфилд, скорчившись, сидел в уголке и бормотал что-то о своих любимых жирных мухах. Был момент, когда Хайд обернулся к Мэри и словно бы хотел с ней заговорить, но она нарочно смотрела под ноги, изучая время на своих наручных часах, а потом нарочито долго их заводила. Ей совершенно не хотелось говорить с Хайдом. Только не сейчас.

– Не стоит благодарности, мистер Холмс, – отозвалась Жюстина. Может быть, отнести взрослого мужчину вверх по лестнице и впрямь было пустяком для женщины, которая душила зверолюдей голыми руками.

– Да, восстановление займет некоторое время, но если регулярно упражнять руку, к ней полностью вернется функциональность, – сказала Беатриче. Она стянула с рук перчатки и сняла хирургическую маску, которую надела перед входом из опасения, что ее дыхание может отравить воздух. – Мистер Холмс, когда вы сказали, что это госпиталь, я ожидала увидеть медицинское учреждение. И совсем не думала, что это… что-то вроде дома престарелых для ветеранов.

– Да, Королевский госпиталь служит приютом для раненых ветеранов наших войн уже более столетия, – подтвердил Холмс. – Здесь пострадавшие на войне могут мирно и спокойно доживать свой век. Я был уверен, что если в Лондоне есть место, где с раной Ватсона могут совладать, – так это здесь. К тому же Ватсон и есть ветеран, он участвовал в Афганской кампании.

– Мистер Холмс! Мистер Холмс! – по коридору к ним спешил человек с нимбом седых волос вокруг головы. – Хотелось вам сказать на прощание, какая радость для нас – принимать вас у себя, и вас, и доктора Ватсона. Хотя, конечно, мы совсем не рады, что он серьезно ранен. Я – секретарь госпиталя, и если есть что-нибудь еще, чем мы могли бы вам служить… – Он поклонился Холмсу, а затем рассмотрел окружавших его женщин разной степени полуодетости, и глаза его удивленно расширились.

– Вы услужите мне тем, что хорошо позаботитесь о Ватсоне, – ответил Холмс, – и за это я вам буду чрезвычайно благодарен. Доктор заверил меня, что он полностью выздоровеет. Кроме этого заверения, мне сейчас мог бы потребоваться разве что кэб, чтобы доставить опасного преступника в Скотланд-Ярд. Или лучше два кэба – второй, чтобы отвезти домой этих молодых дам.

– Мы можем чем-то еще помочь, мистер Холмс? – спросила Мэри. Ей тоже хотелось подняться наверх вместе с Холмсом, Беатриче и Жюстиной – но нельзя было бросить без присмотра Хайда и Ренфилда, так что им с Кэтрин пришлось остаться в вестибюле. Очень тяжело было просто сидеть и ждать, бездействуя. Мэри могла бы пригодиться на большее, чем служить подушкой для спящей Элис.

– Вы можете отвезти к себе мисс Франкенштейн и мисс Раппаччини? – спросил Холмс. – У них была тяжелая ночь. А я должен доставить Хайда и Ренфилда в Скотланд-Ярд. Мисс Моро, если бы вы согласились меня сопроводить, думаю, это бы обеспечило их хорошее поведение по дороге.

Почему он зовет с собой в Скотланд-Ярд Кэтрин, а Мэри должна возвращаться на Парк-Террейс? Это было несправедливо. Она тоже отлично могла бы охранять Хайда и Ренфилда. Конечно, у нее нет острых зубов, как у Кэтрин, но зато есть револьвер…

Она потрясла Элис за плечо, и судомойка сонно заморгала.

– Уже пора готовить завтрак, миссис Пул? – зевая, спросила она, а потом огляделась и охнула, разом припомнив события этой ночи. Мэри поднялась и потерла затекшее плечо.

Холмс взял ее под локоть – она была так поражена этим, что едва не отскочила от него прочь. Наклонившись к ней, детектив тихо сказал:

– Не хочу тревожить остальных, мисс Джекилл. Они верят, что мы уже расправились со всеми врагами, но я в этом не уверен. Мы не знаем, спасся ли Прендик, и если да – куда он бежал. Похоже на то, что сотворенные им зверолюди мертвы, но и в этом мы не уверены. По крайней мере одному удалось скрыться, когда вокруг царил хаос. Мы даже не знаем наверняка, есть ли у преступников еще сообщники. Я спрашивал об этом Хайда, но он отказывается говорить. Так что в Лондоне все еще опасно. Надеюсь, вам удастся обеспечить безопасность мисс Раппаччини, мисс Франкенштейн и… этой девочки, если не ошибаюсь, вашей служанки? – Он с интересом взглянул на Элис. – Мы с мисс Моро вернемся, как только сможем, и присоединимся к вам, чтобы все заново обсудить. Думаю, мисс Франкенштейн известно больше, чем она нам успела рассказать, и нам необходимо в подробностях узнать ее историю.

– Хорошо, мистер Холмс, – согласилась Мэри. – Думаю, оставшихся у меня денег хватит на кэб.

Ей было неприятно, что ее отправляют домой, но Холмс был совершенно прав. Нужно было доставить Беатриче и Жюстину в безопасное место, то есть в дом на Парк-Террейс. Холмс взял ее под локоть, доверительно говорил с ней… Мэри пока не знала, что об этом думать, кроме того, что нечто подобное случилось с ней впервые – и оно ей нравилось.

Когда секретарь лично сообщил им, что два кэба ожидают возле Королевского госпиталя, они вышли все вместе. Поднимаясь в кэб вслед за Холмсом, Хайд неожиданно обернулся и сказал:

– Мэри…

Он впервые обратился к ней напрямую. Мэри взглянула на него – маленького хромого человека со странным лицом, которое казалось бы обаятельным, если бы не порочное, хитрое его выражение. Но сейчас это выражение сменилось на робкое, почти умоляющее.

Мэри отвела глаза. Нет, она не хотела говорить с ним здесь и сейчас. Может быть, потом, когда его уже осудят за убийство сэра Дэнверса Кэрью. Может быть, она навестит его в тюрьме после суда и перед повешением. И спросит его… собственно, о чем? О том, зачем он проводил все эти эксперименты. И где он был все это время. И как он мог поступить так ужасно с ее матерью, и с ней самой, и даже с Дианой.

– Я хотя бы… – продолжил хриплый голос Хайда. – Я хотя бы успел еще раз увидеть Эрнестину до ее смерти.

Эрнестину? Он сказал, что успел еще раз увидеть ее мать? Но когда и как? Мэри развернулась – но Хайд уже скрылся в глубине кэба и сел рядом с Ренфилдом, а следом за ними поднималась Кэтрин.

– Увидимся дома, – бросила она Мэри и захлопнула дверцу. Холмс уже сидел внутри – он вошел с другой стороны. И раньше, чем Мэри успела воскликнуть: «Что?», кэб тронулся с места, и его колеса загремели по мостовой.

Мэри смотрела экипажу вслед. Бледное лицо в окне, лицо, которое привиделось ее матери незадолго до смерти… Неужели это было лицо Хайда?

– Мэри, ты в порядке? – спросила Беатриче. – Ты выглядишь так, будто только что увидела fantasma… то есть привидение.

Оказывается, все остальные ждали ее одну. Беатриче, Жюстина и Элис стояли неподалеку, глядя на нее вопрошающими глазами. Мэри не знала, что им сказать. Если ее мать после долгих лет болезни действительно увидела в окне лицо Хайда, могло это ее убить? Скорее всего, так и было. Нет, ее окно было на втором этаже, и он не смог бы… впрочем, Мэри видела, как Диана лазает по стенам. Без сомнений, Хайд умел карабкаться по отвесным поверхностям не хуже своей дочки. Мэри вспомнила свою мать в последние недели ее жизни – что-то бессвязно бормотавшую, метавшуюся, страдавшую галлюцинациями… А потом – внезапная, неожиданная смерть. Ее волосы, разметавшиеся по подушке… Мэри больше не могла об этом думать. По крайней мере сейчас. На данный момент у нее была другая задача – доставить остальных на Парк-Террейс.

– Пойдемте, – сказала Мэри. – Пора ехать домой.

Кэтрин: – Завидовать мне было совершенно незачем. Даже не знаю занятия более скучного, чем сопровождение этой жалкой крысы в Скотланд-Ярд.

Диана: – Не забывай, что ты говоришь о нашем папаше. Да, я знаю все, что ты о нем думаешь, Мэри Упрямица. Это не меняет факта, что он – наш отец.

Кэтрин: – Я имела в виду Ренфилда. Который не умолкая бормотал о вечной жизни, которую ему обещали, и притом бросал на Хайда многозначительные взгляды, а Хайд его просто игнорировал – как и всех остальных. Холмс пытался расспрашивать его насчет Общества – кто еще в нем состоял? Где находится его штаб-квартира? Каковы его цели? Но Хайд только молчал, отвернувшись к окну. Тогда Холмс попробовал расспросить Ренфилда, но тот только болтал о своих мухах и пауках. Наконец мы добрались до Скотланд-Ярда. Холмс вышел из кэба – и бобби бросились к нему со всех сторон. Кто-то побежал за инспектором Лестрейдом. Холмс переговорил с ним несколько минут, а Хайда и Ренфилда тем временем куда-то увели в наручниках. Потом Холмс опять забрался в кэб, и мы уехали на Парк-Террейс. Он говорил, что нужно как можно скорее переговорить с Жюстиной. Вот, собственно, и все. Утомительное и скучное предприятие, совершенно не похожее на приключение. К тому же тебе удалось позавтракать раньше меня.

Я ничего не помню о своей жизни до того момента, когда я очнулась на операционном столе моего отца. Только отдельные картины, словно вспышки: моя матушка, вдова, для которой я всегда была лишним ртом и обузой, сидит в кресле-качалке у огня, рядом с ней – мой брат и маленькие сестры… Матушка носила выцветшее черное платье с белым кружевным жабо и выглядела куда старше своих лет. Огромное имение Франкенштейнов на берегу Женевского озера, стены из серого камня – на фоне величественных гор, чьи вершины покрыты вечными снегами… По весне мы собирали на склонах дикие цветы и плели венки друг для друга, и для кухонной прислуги, и для горничных, и даже для толстой старой кухарки. Только экономка была слишком важной, чтобы надевать на голову наши немудрящие цветочные украшения… Потом – зал суда, где я была осуждена на смерть, и лица добропорядочных граждан Женевы, такие торжественные под белыми париками, смотревших на меня, как на зловредное насекомое, самое ничтожное из творений Господних…

Я не помню своего детства и юности, прошедшей в доме Франкенштейнов. Но потом отец рассказал мне мою историю: меня отдали в услужение в имение, когда я была не старше Элис. Со мной хорошо обращались, я была словно бы еще одним членом семейства Франкенштейнов. Его матушка любила меня, а его кузина Элизабет, которая тоже росла в этом доме, считала меня чуть ли не младшей сестренкой. Я была нянькой мальчикам семьи Франкенштейн – сперва нянчила малыша Эрнеста, потом – самого младшего из всех, Уильяма. Старший брат, Виктор, мой будущий отец, тогда уже заканчивал школу и собирался поступать в университет. Он рассказал мне, что я была счастливой девушкой со звонким смехом, что у меня были золотые волосы и глаза цвета летнего неба над Лозанной. Так он говорил – но я всего этого не помню.

В один ужасный день Уильяма нашли мертвым, задушенным в чаще леса. Всех нас обыскали и нашли среди моей одежды медальон, который малыш носил на шее, – медальон с портретом его матушки. Меня осудили за убийство – меня, которая заботилась о нем с самого его рождения, которая не тронула бы и волоска на его голове!

Уильяма убил Адам в приступе ярости: малыш повстречал его на прогулке в лесу, осмеял его, обзывал уродом и людоедом. Позже Адам признался в этом моему отцу – признался и в убийстве, и в том, что это он подбросил медальон в карман моего фартука. Он был виновен в смерти Уильяма – и в моей тоже. Но суд ничего не знал о существовании Адама, так что меня приговорили к смерти и казнили через повешение.

Когда Жюстина закончила рассказ, комната ненадолго погрузилась в тишину – за исключением звуков, которые издавала Диана, подъедавшая остаток тоста с тарелки Жюстины. «Черт бы побрал эту девчонку», – подумала Мэри и сама ужаснулась, как портится ее словарный запас в присутствии Дианы. Теперь нужно проследить, чтобы Жюстине подали другой завтрак – и чтобы она обязательно его съела.

Наконец Холмс нарушил молчание:

– И за сотню лет к вам в дом не заходило ни единой живой души? В это очень… сложно поверить. Я слышал истории о таких заброшенных родовых имениях и о трудностях, которые они создают для своих владельцев, особенно когда дело доходит до суда. Но практически всегда в здании живет какой-либо смотритель.

– В моем случае смотрителей не было, – ответила Жюстина. – Только однажды ко мне зашел… молодой человек. Это было лет через… пятьдесят после того, как я там поселилась. Юноша был намерен отыскать великаншу. На побережье жили простые бедные фермеры, им не было дела до того, правду говорит легенда или нет. Им было довольно того, что отцы рассказывали им о великанше, о которой слышали от своих отцов, а те от своих – история передавалась из поколения в поколение. Но сказки сказками, а простых людей заботили не истории, а собственное выживание. Тот юноша был совсем другим. Он хотел сам докопаться до правды. Я называю его юношей, хотя могла бы назвать и молодым мужчиной – ему было уже семнадцать или даже восемнадцать. И разум у него был более зрелым, чем у многих мужчин вдвое его старше.

Холмс с интересом спросил:

– Он имел какое-то отношение к владельцам усадьбы?

– Насколько я знаю, нет. Он сказал мне, что прибыл издалека, приехал на побережье проводить школьные каникулы. Юноши такого типа часто собирают ракушки, раскапывают землю в поисках древних костей и осколков старинных горшков. Он был пытливым и очень интересовался геологией этой местности. Я показала ему библиотеку и разрешила читать все, что он пожелает. Так что он стал навещать меня раз-другой в неделю, помогал мне практиковаться в английском, и мы даже немного говорили на латыни. Мы стали… друзьями. Но потом пришел день, когда он сказал мне, что больше не придет. Хозяйка дома, который он снимал на лето, с подозрением начала относиться к его долгим прогулкам, и он не хотел подвергать меня опасности быть раскрытой. Так что мой друг просто перестал меня навещать и обещал, что никогда никому обо мне не расскажет.

– Он вас когда-нибудь расспрашивал о вашем происхождении? – поинтересовался Холмс. – Хотел знать, кто вы и как были созданы?

В голосе его звучало… подозрение. Глубокий скепсис.

– Не помню, чтобы он первым начинал расспрашивать, но я ему и так много рассказывала, – Жюстина вдруг подалась вперед, будто что-то внезапно осознав. – Я рассказала ему о Société des Alchimistes.

– Он мог сам принадлежать к этому Обществу? – спросил Холмс.

– Я не знаю, но думаю, что нет, – он был слишком молод…

– Франкенштейн тоже был очень молод, когда создал Адама, – сказала Кэтрин. – Но ты же знала того юношу по имени, ты мне о нем говорила, помнишь? Как его, Уильям что-то там…

– Да, Уильям Пенджелли. Я называла его Уиллом, а иногда – когда особенно была им довольна – Гийомом. Мой единственный друг за все это время, кроме, разумеется, кошек…

– Мисс Франкенштейн! – воскликнул пораженный Холмс. – Вы имеете в виду Уильяма Пенджелли, знаменитого геолога? Пенджелли, который произвел раскопки в пещере Кентс и доказал, что Земля не могла быть создана шесть тысяч лет назад, опровергнув теорию епископа Ашшера[7]?

– О, вы знакомы с Уильямом? – приятно удивилась Жюстина. – Я была бы счастлива снова с ним встретиться и поговорить! Это было бы замечательно, – она слабо улыбнулась, вспоминая радости своей давней дружбы.

– Поговорить с ним! Боюсь, что нет. Он скончался несколько лет назад, будучи в преклонном возрасте. Я не знал его лично, но о нем были наслышаны все, кто проявлял интерес к науке и индуктивным методам познания. Он был уважаемым членом Королевского общества и наверняка не имел ничего общего с Société des Alchimistes. Хотя я думаю, что он бы мог заинтересоваться подобным обществом, я не верю, что это совпадение. Что за наказание с этим делом – как только одна его часть начинает проясняться, остальное еще больше запутывается.

– Значит, вы не верите, что он бескорыстно дружил со мной? – спросила Жюстина с таким печальным лицом, какого Мэри у нее еще никогда не видела.

– Конечно, он бескорыстно с тобой дружил, – заверила ее Кэтрин. – Должна заметить, твой вопрос звучит странно. Конечно, ясно, что он не был простым деревенским мальчишкой, но это не значит, что он не мог испытывать к тебе дружеских чувств.

– У моего брата Майкрофта есть связи в Королевском обществе, – сказал Холмс. – Может быть, по своим каналам он сможет узнать больше об этом Пенджелли. Одну тайну мы, очевидно, раскрыли: мы теперь знаем, кто совершал убийства в Уайтчепеле и по какой причине. Теперь осталось разгадать загадку Общества алхимиков. Чем оно занимается? Кто в нем состоит? По-прежнему ли оно ведет противозаконную деятельность, в том числе в Англии? Я обещал Лестрейду вернуться как можно быстрее – я дал ему только самую основную информацию, достаточную для того, чтобы осудить Хайда за убийство Молли Кин. – Он поднялся, взволнованный и нетерпеливый. – Мисс Джекилл, прошу прощения, но я сейчас срочно отбываю на Бейкер-стрит. Попрошу миссис Хадсон быстро подать мне какой-нибудь завтрак, а заодно и новый сюртук, так как старый остался у мисс Моро, а потом поймаю кэб обратно в Скотланд-Ярд. Мне нужно многое рассказать Лестрейду, и не уверен, что он примет все это на веру! Инспектор не из тех, кто готов поверить в столетних великанов или в зверолюдей, рыскающих по Лондону. Скорее всего, он отметет все мои объяснения и подыщет свое, наиболее простое – например, что Адам был сумасшедшим, – а остальное спишет на мое слишком необузданное воображение. Я достаточно долго с ним работаю и знаю, как он мыслит. Закончив с Лестрейдом, я пошлю весточку лорду Эйвсбери о том, что он навеки лишился своего зверинца… хотя кто знает, может быть, орангутан теперь направится домой, коль скоро ему больше некуда идти.

– Конечно, мистер Холмс, – сказала Мэри. – Значит, увидимся…

Собственно, когда?

– Да, увидимся завтра, скорее всего. Я непременно сообщу вам новости о состоянии Ватсона. А сейчас, я уверен, вам всем необходимо отдохнуть. Это была очень тяжелая ночь.

Мэри кивнула. Да, ночь была и впрямь тяжелой. Но притом и восхитительной – этого она тоже не могла отрицать. Хотелось бы ей пережить еще сколько-то подобных ночей, преследуя подозреваемого по улицам Лондона вместе с мистером Холмсом, разгадывая страшные тайны? Пожалуй, не сразу, не прямо сегодня, но… но чуть позже – да, разумеется!

Холмс откланялся и попрощался до завтра. Пара шагов его длинных ног – и он уже вышел за дверь. Элис, которая так и простояла все это время в дверях с подносом в руках, словно бы опомнилась, когда он проходил мимо нее, и засеменила вслед за детективом.

Мэри услышала голос миссис Пул, потом звук закрывающейся входной двери. И тишина.

Неожиданно она осознала, что все собравшиеся смотрят на нее. Жюстина, полулежавшая на подушках, Диана, сидевшая на кровати скрестив ноги, Кэтрин, свернувшаяся у ее ног в очень кошачьей позе. Беатриче, замершая на стуле у окна. Все они ждали, что скажет Мэри.

– Ну? – нарушила молчание Диана. – И что теперь?

А в самом деле, и что теперь? Мэри знала, что ей хочется сказать, но согласятся ли остальные? Единственный способ узнать – это задать вопрос.

– Чего бы хотелось лично мне – это чтобы вы все остались здесь. Я потеряла всю свою семью… – Хайд, разумеется, был не в счет. – Думаю, мы все потеряли свои семьи, верно? У Дианы никого нет. У Беатриче, возможно, остались родственники в Италии… – Беатриче отрицательно покачала головой. – Все, кого знала Жюстина, давно умерли. А Кэт – что же, по крайней мере родственников-людей у нее точно нет. Я хочу, чтобы мы стали друг другу семьей. К тому же у нас еще остались неразгаданные тайны. Как сказал мистер Холмс, мы знаем, кто виновен в убийствах в Уайтчепеле, но ничего толком не знаем об Обществе алхимиков. Что за эксперименты ставили наши отцы, что пытались доказать? Известно, что они имели отношение к биологической трансмутации, но ведь есть еще доклады… Помните, они собирались на какой-то конгресс и представляли там доклады. Говорится ли в этих бумагах о Беатриче, о Кэтрин, о Жюстине, в конце концов? Выпускают ли эти ученые свой журнал, как обычно делают научные сообщества? Мы столького еще не знаем! Уже ясно, что Общество напрямую не несет ответственности за убийства в Уайтчепеле. Моего отца изгнали из Общества, а Прендик, который все еще остается его членом, вел свою деятельность втайне от остальных. Адам сам был плодом эксперимента, а не ученым. И он упоминал, что они – кто бы они ни были – не приняли его к себе. Но Общество в свое время санкционировало создание… скажем так, чудовищ. Чудовищ женского пола. Продолжаются ли эксперименты над девушками? Если так, их нужно остановить. Правда, я пока не представляю, на что мы все собираемся жить, когда наши накопления кончатся, а это случится довольно скоро. Но все равно я думаю, что нам всем следует остаться здесь и вместе найти способ поправить наши дела.

Ну вот, она все сказала. Теперь оставалось только ждать, что ответят на это прочие.

Жюстина согласно кивнула.

– Да, мы обязательно должны попытаться остановить Société, хотя это будет и непросто. Ты права, эту тайну нам следует раскрыть всем вместе. Мы ведь теперь как… как сестры, верно? Я потеряла своих родных сестер еще тогда, когда меня отправили в услужение, а потом снова – когда умерла и воскресла. Мне бы хотелось снова иметь сестер.

– Говори за себя, – буркнула Диана, скривившись от отвращения. – У меня уже есть одна, и этого более чем достаточно. А как насчет Ходячей Отравы? Я видела, что случилось на складе от ее дыхания! Мы тут все не рискуем заснуть и не проснуться?

– В произошедшем не было ее вины, – отрезала Мэри.

– Нет, Диана права, – вздохнула Беатриче. – Я всегда останусь опасной для окружающих. Если я останусь здесь, буду проводить большую часть времени в лаборатории, чтобы мой яд никак вам не повредил. И я согласна, что наш долг – остановить Société des Alchimistes. Но вы уверены, что точно хотите, чтобы я осталась с вами?

– Нет, – быстро сказала Диана, в то время как Мэри и Жюстина воскликнули «Да!» и «Да, конечно же!».

– Кэтрин, а ты? – спросила Мэри, осознав, что та еще не сказала ни слова.

– Я не знаю, – сказала Кэтрин. – Мы непременно будем ссориться, это неизбежно. И я имею в виду не только Диану с ее привычкой кидаться в людей ножами, это как раз не в счет. Мы все слишком упрямы и своевольны. Каждая хочет, чтобы все было так, как нужно ей. Кроме разве что Жюстины, которой приходится быть мягкой, чтобы скомпенсировать свою огромную силу. Наша совместная жизнь не будет мирной, если оценивать нас здраво.

– Я знаю, – согласилась Мэри. – Но в семьях бывают ссоры, верно? Это не так уж страшно. Кроме того, вместе мы сильнее, чем по отдельности.

– Возможно, – нахмурилась Кэтрин. – Дело в том, что я – пума. Хищник-одиночка, замкнутый и неконтактный, как гласит Encyclopaedia Britannica из кабинета твоего отца. Да, мы должны остановить Общество, если оно все еще продолжает создавать… подобных нам. Но я не уверена, что готова быть чьей-либо сестрой.

– Но ты же была настоящей сестрой мне, – мягко заметила Жюстина.

Кэтрин только помотала головой и сказала:

– Мне нужно еще об этом подумать.

– Возможно, подумать следует нам всем, – сказала Мэри. – Давайте отдохнем. Мы все в этом нуждаемся. А после отдыха снова вернемся к этому разговору. Уверена, если мы учтиво попросим миссис Пул, она подаст нам прекрасный крепкий чай. С сандвичами и пирогом. И колбасками, разумеется, – добавила она, оглянувшись на Кэтрин. – И заварит чудесный зеленый отвар, – кивнула она Беатриче.

Диана сунула палец в рот и изобразила, что ее тошнит. Очевидно, это был ее комментарий к рациону Беатриче.

– Знаешь, – бесстрастно сказала Мэри, – может быть, тебе не придется дожидаться действия яда Беатриче. Я сама серьезно подумываю задушить тебя подушкой во сне – просто чтобы немного от тебя отдохнуть.

И тут Жюстина вдруг рассмеялась. Она смущенно прикрыла рот ладонью, стараясь удержать смех, но ей это не удалось. Ее поддержала Беатриче – ее смех был красивым и мелодичным, именно таким, какого от нее можно было ждать. Кэтрин запрокинула голову и безудержно расхохоталась. Мэри изумленно оглядывала их – но наконец не сдержалась и начала смеяться тоже, да так разошлась, что у нее от смеха закололо в боку. Господи, сколько она уже не смеялась… Да случалось ли ей вообще когда-нибудь так хохотать? Смеяться было больно, но это приносило огромное облегчение, как будто в груди у нее провернулся некий ключик и открыл замок, о котором она и не подозревала.

– Ну попробуй, если не боишься! – обиженно сказала Диана. – Ладно, я пошла к себе в комнату. У меня была трудная ночь с вытаскиванием Ходячей Отравы из западни, если кто забыл.

Она нарочно широко зевнула, запихала в рот последний кусочек тоста Жюстины и вышла из комнаты, задрав нос, со следами джема на щеках, гордо, как мокрая босая герцогиня.

– К себе в комнату, подумать только, – воскликнула Мэри. – Когда эта комната успела стать ее?

– Думаю, только что, – сказала Беатриче, смахивая с щек слезы. – Ты же сказала, что хочешь жить вместе со всеми нами. А значит, и с Дианой тоже. И я думаю, что нам всем лучше сейчас разойтись по своим комнатам. Жюстина не сможет отдохнуть, пока мы все сидим у нее.

Перед уходом Мэри проследила, чтобы Жюстина доела овощной суп, и забрала поднос, чтобы по пути занести его в кухню и заодно проверить, достаточно ли у миссис Пул денег на сегодняшние хозяйственные расходы.

Да, пока что денег кое-как хватает, заверила миссис Пул. Она старается экономить на всем, но расходы возрастают с каждым днем, одна Диана может съесть за неделю их годовой доход и вынудить их продать дом и оказаться на улице! Мэри снова пересчитала в уме деньги на банковском счету – сорок один фунт, двенадцать шиллингов. Как долго на это могут прожить семеро – она сама, Диана, Беатриче, Кэтрин, Жюстина, Элис и миссис Пул? Хорошо, шестеро – Беатриче ведь почти ничего не ест… А травы, из которых делается ее зеленый отвар, наверное, стоят дешево. Но Мэри сейчас слишком устала, чтобы всерьез это все обдумывать.

Она медленно поднялась к себе в комнату и по пути заглянула проведать Жюстину – которую застала сладко спавшей и тихонько похрапывавшей под одеялом, едва прикрывавшем ее семифутовое тело. Дверь комнаты Кэтрин была плотно закрыта, и Мэри подумала, что та, конечно же, тоже спит. А вот Диана все еще бодрствовала, валяясь в кровати в бывшей детской комнате Мэри с книжкой в руках.

– Уйди, – бросила она, завидев в дверях сестру, и показала ей язык. Однако Мэри все равно вошла, склонилась над ее кроватью и поцеловала Диану в лоб, как в детстве целовала ее мама. Почему она это сделала – она сама не знала: наверно, сработал какой-то глубинный инстинкт. К удивлению Мэри, Диана не попыталась ее оттолкнуть, просто потерла лоб в месте поцелуя, будто хотела стереть его след.

– Фу, – только и сказала она. – Ну и гадость.

С того вечера, как мы решили жить все вместе на Парк-Террейс, прошло три месяца. Стоял август. Мы сидели в гостиной, открыв все окна, чтобы впустить в дом ветерок, овевавший жаркие и неподвижные улицы Лондона. Еженедельное собрание клуба «Афина» должно быть вот-вот начаться.

Гостиная за эти три месяца полностью изменила свой вид. Жюстина покрасила стены в желтый цвет, а ближе к потолку окружила всю комнату полосой цветочного орнамента. Это была идея Беатриче. Итальянка настояла, чтобы мы изгнали из своего дома темноту и мрачность прежних веков – нам нужно было больше света и красоты. К тому же она любила цветы. Так что теперь стены дома окрасились в желтый, зеленый и голубой цвета, мебель была заново обтянута яркими индийскими тканями, а на каминной полке стоял японский фарфор. Беатриче недорого приобрела этот сервиз на церковной распродаже. Они с Мэри часто спорили о расходах, но так как Беатриче зарабатывала больше, чем любая другая из нас, было только справедливо позволить ей украшать дом на свое усмотрение. Тем более что остальные признавали за ней безупречный вкус. Беатриче не только занималась украшением жилища, но и постоянно агитировала нас поддержать профсоюзы, а также Эстетическое движение и Общество рациональной одежды. Мэри возражала, что мы и так достаточно подозрительно выглядим, не хватало еще нарочно одеваться вызывающе, однако же притом купила себе велосипед. Миссис Пул была шокирована. Да, за эти три месяца в нашем жизненном укладе многое изменилось. Жюстина стала более разговорчивой, хотя в основном ее разговоры были на тему смысла жизни. Мы приобрели привычку переставать слушать, едва она произносила фамилию «Руссо» или «Кант». Как ни странно, больше и лучше всех ее слушала Диана. Иногда она даже пробовала читать книги Жюстины, хотя в результате мы заставали ее дремлющей на диване, подложив под голову том «Критики способности суждения». Мы решили снести стены между комнатами слуг на третьем этаже, и Жюстина обустроила там просторную художественную мастерскую. Весь третий этаж пропах скипидаром. Особенно ей нравилось рисовать цветы, детей и пасторальные сцены. Кэтрин работала над своим первым романом и уже смогла продать два коротких отрывка в литературный журнал «Ежемесячник Липпинкотта». В течение дня из ее комнаты слышался треск пишущей машинки. Беатриче тем временем превратила лабораторию в оранжерею, и ее растения занимали все столы и карабкались по стенам. Все мы, кроме Жюстины, опасались надолго к ней заходить, потому что даже сам воздух там был напитан ядом. Задержавшись там, можно было почувствовать головокружение, упасть в обморок, а потом и умереть. Но Жюстине яд не мог повредить, так что она взяла за правило навещать Беатриче в любое время.

Каждое утро, кроме выходных дней и праздников, Мэри отправлялась на Бейкер-стрит, работать у Шерлока Холмса. К своему огромному удовольствию, она не только разбирала его бумаги, но и участвовала в нескольких расследованиях. Например, в «Деле о пальце инженера», изложенном доктором Дж. Ватсоном, она упоминается – хотя и без имени – как «молодая женщина приятной наружности». Мы тревожились, уж не воспылал ли Ватсон, вскоре полностью оправившийся от ранения, тайной страстью к Беатриче. Ответным или безответным было его чувство – мы не знали.

Мэри не желает меня слушать, но, в конце концов, эту историю пишу я (если не считать, как часто меня перебивают), так что я собираюсь добавить несколько слов о миссис Шелли – которую тоже, кстати, зовут Мэри – и о ее самой знаменитой книге под названием «Франкенштейн, или Современный Прометей». Нам, писателям, нужно стоять друг за друга горой, даже если кто-то из нас давно умер.

(Те читатели, которые интересуются только приключениями нашего сообщества, вольны пропустить эту вставку и приобрести какой-нибудь другой мой роман. Я буду только за.)

Мэри называет книгу миссис Шелли лживой и обвиняет писательницу в том, что она таким образом пыталась защитить Société des Alchimistes. Именно поэтому она ни разу не упоминает Общество в своем романе и настаивает на том, что Франкенштейн был одиночкой, работал без всякого внешнего руководства и без помощи. Мы знаем, что дело обстояло иначе. Большинство читателей в наши дни полагает роман миссис Шелли художественным произведением, как было с доктором Ватсоном; но в этом они ошибаются. Однако ни то, ни другое не является ложью в прямом смысле этого слова. Ранняя история Виктора Франкенштейна изложена в романе довольно точно, как мы знаем со слов Жюстины. Миссис Шелли не упоминает только, что, будучи студентом Ингольштадтского университета, Виктор был принят в Société des Alchimistes, привлеченный в Общество своим профессором химии. Оба их имени – Виктор Франкенштейн и Адольф Вальдман – встречаются в списках Общества, хранящихся в Будапеште. (Чтобы узнать, каким образом мы получили эту информацию, читайте следующий роман этой серии – «Приключения клуба “Афина”»!)

Бобби – жаргонное название лондонского полицейского (Бобби – сокр. от Роберт – от имени Роберта Пиля, реорганизатора лондонской полиции).

Филдс (Fields) – «поля» (англ.).

Société des Alchimistes – Общество алхимиков (фр.).

Rational Dress Society – английское феминистическое общество, возникшее в Лондоне в 1881 году. Проводило в жизнь принципы рационального значения женской одежды в противовес ее социальному значению.

«Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» (фр.)

Простите, сударь, я не понимаю, что вы говорите. Я устала и изголодалась и умоляю вас дать мне немного хлеба (фр.)

Англиканский архиепископ XVII в., автор библейской хронологии Земли.