Более полувека назад американский философ Т. Кун ввел в обращение термины «научная парадигма» и «научная революция». Кун доказывал, что накопление знаний не является необходимым признаком науки. Одна теория сменяет другую не потому, что лучше отражает реальность, а потому что ученое сообщество считает ее удобнее. Описав механизм смены парадигм, Кун само развитие научного знания низвел до этого механизма. Он пытался показать, что смена парадигм в ходе научных революций приводила к такой трансформации картины мира, которая делала диалог между сторонниками прежних и новых взглядов неплодотворным. Все парадигмы в равной мере верны, пока научное сообщество их принимает, и все ошибочны, оказавшись отвергнуты.

Революции, о которых писал Кун, происходили в точных науках в XVIII—XIX веках. В то время наши представления о мире основывались на столь отрывочных фактах, что обретение нового знания действительно нередко вело к полному пересмотру взглядов. Последний по времени переворот подобного рода, вероятно, произошел в геологии после открытия дрейфа литосферных плит. Однако по мере развития науки революции все меньше определяют ее развитие. Точнее сказать, наука вступила в эпоху «перманентной революции», когда новая информация если не ежедневно, то ежегодно заставляет вносить изменения в сложившуюся картину мира. За несколько десятилетий эта картина способна кардинально преобразиться, но сам процесс постепенен. Признание того, что любые конкретные факты будут, возможно, интерпретированы не так, как сейчас, не отменяет нашей убежденности в накопительном и объективном характере научного знания в целом. «Лучшее доказательство истинности в испытании», — писал Фирдоуси задолго до Маркса. В гуманитарных науках эксперимент невозможен, но есть и другие способы отделить обоснованные гипотезы от необоснованных.

Изменения в представлениях о характере исторического процесса, которые имели место в последние десятилетия, также осуществились постепенно и почти незаметно. В этой постепенности был и свой минус: раз открытия не носят сенсационного характера и не меняют немедленно взгляда на мир, общество их не замечает и теряет к науке интерес. Для значительной части наших современников, в том числе получивших высшее образование, образ мира и образ истории остались в общем и целом такими же, какими они были полвека назад, хотя изменения, произошедшие за это время, огромны.

Накопление фактов естественным образом привело к отказу от стадиализма, т.е. от восприятия прошлого как лестницы с определенным числом ступеней. Подобное восприятие является единственно возможным, если число известных нам точек мало по сравнению с тем пространством, в котором они рассеяны. Раз невозможно определить связи между точками, мы, наблюдая рост их числа, проводим условные границы между зонами с разной плотностью. Однако по мере увеличения числа точек они начинают складываться в линии или фигуры, которые могут располагаться внутри выделенных зон, но могут и пересекать их. Именно такой переход от проведения условных границ между стадиями к выделению реальных исторических сообществ и прослеживанию путей их развития произошел в последние десятилетия в области изучения древней истории.

Отказу от стадиализма в изучении дописьменных обществ способствовало немало открытий. Одним из важнейших является вывод, что люди современного типа, чье биологическое выживание невозможно без обучения культурным навыкам и стереотипам [Geertz 1973: 43—51], не развились параллельно и самостоятельно на разных континентах, а являются потомками одной единственной популяции, которая относительно недавно вышла из Африки [Бурлак 2011: 152—153; Barham, Mitchell 2008: 292; Derenko et al. 2007; Eriksson et al. 2012: 16089—16090; Mellars 2006; Metspalu 2005; Rootsi 2004; Vishnyatsky 2005; Xing Gao, Norton 2002; Zilhra 2006]. В какой мере представители этой популяции смешивались по мере своего расселения по ойкумене с теми потомками антропоидов, которые покинули Африку значительно раньше и тоже обладали определенными культурными стереотипами, пока не ясно. Изучение региональных каменных индустрий скорее свидетельствует об их преемственности в период между 80 и 30 тыс. л.н., нежели о резкой смене, обусловленной приходом нового населения [Деревянко 2009; 2010; 2011; Козинцев 2003; 2004]. Однако подавляющее большинство генетиков не сомневается в том, что даже если смешение происходило, роль выходцев из Африки была доминирующей. При изучении митохондриальной ДНК, которая передается только по женской линии и не участвует в обмене генетическим материалом при оплодотворении, оказалось, что у современных людей представлено 14 основных митохондриальных линий. Все они обнаружены в Африке и только одна — у остальных популяций от англичан до австралийских аборигенов и от арабов до эскимосов. Позже сходные результаты были получены при исследовании Y-хромосомы, передающейся только по мужской линии — генетическое разнообразие африканцев гораздо выше, чем населения других континентов.

За десятилетия, истекшие со времени открытия «выхода из Африки», эта гипотеза лишь находила новые подтверждения. Вместе с тем картина ранних миграций сапиенсов за пределы африканского континента все усложняется, причем некоторые уточнения крайне важны для тематики нашей книги. Наиболее существенная поправка — вывод о двух волнах миграции [Pugachetal 2013; Rasmussen et al. 2011]. Первая, древностью 75—62 тыс. л.н., достигла Юго-Восточной Азии и Австралии, точнее древних массивов суши — Сахула и Сунды. Гены пришедших туда людей сохранились у австралийцев и горных папуасов, а также у меланезийцев острова Бугенвиль, вероятно, у филиппинских аэта и, может быть, у некоторых южноазиатских групп.

У представителей этой первой волны заметна значительная (6,3 %) примесь так называемых денисовских генов. Имеется в виду генетический материал, полученный из костных останков, найденных в Денисовой пещере на Алтае. «Денисовцы» отличались как от современных людей, так и от неандертальцев, хотя к последним были несколько ближе. Скорее всего именно они обитали в Центральной и Восточной Азии синхронно европейским неандертальцам. Вторая волна африканских мигрантов распространилась значительно позже первой, 38—24 тыс. л.н., и проникла как в Азию, так и в Европу. На юге и юго-востоке Азии, в Меланезии и Австралии представители первой и второй волн смешивались, поэтому современные австралийцы и папуасы демонстрируют определенное генетическое сходство с азиатскими популяциями. Сапиенсы, расселявшиеся в северном направлении и продвинувшиеся из региона Передней Азии в приледниковую зону Евразии, первоначально заняли примерно ту территорию, на которой до них жили неандертальцы [Вишняцкий 2008; 2010: 214]. Монголоиды и европеоиды континентальной Евразии разделились сравнительно поздно, хотя и до ледникового максимума.

Данной реконструкции, основанной на выводах генетиков, распределение фольклорно-мифологических мотивов вполне соответствует. Если принимать во внимание лишь космологические и этиологические мотивы, то оказывается, что мифологии индотихоокеанского региона содержат больше африканских параллелей, нежели континентально-евразийские мифологии. Это вполне естественно, поскольку как первоначальное расселение в приледниковой зоне, так и приспособление к условиям последнего ледникового максимума должны были потребовать несравненно более глубокой перестройки культуры, нежели освоение тропиков Южной и ЮгоВосточной Азии. Само движение раннего потока мигрантов из Африки в восточном, а не в северном направлении явно объясняется отсутствием на юге Азии и в Австралии существенных природноклиматических барьеров, которые бы препятствовали расселению [Eriksson et al. 2012: 16089].

При этом в австралийских мифологиях параллелей с Африкой намного меньше, чем в мифологиях индо-тихоокеанского фронта Азии. В Австралии вообще мало широко представленных на других континентах мотивов, хотя большая близость австралийских мифологий к индо-тихоокеанским, нежели к континентально-евразийским, сомнений не вызывает. Подобная ситуация опять-таки ожидаема, раз австралийские популяции рано отделились от остальных. Очень похоже, что на момент этого отделения устойчивые элементы устных повествований еще только формировались, а к моменту второй миграции (38-24 тыс. л.н.) их стало больше. Речь при этом идет о развитии именно фольклора и мифологии, а не языка, необходимого для их передачи. Язык почти наверняка возник раньше, поскольку уже у самых ранних сапиенсов имелись такие анатомические особенности, которые иначе, как существованием членораздельной речи, объяснить невозможно [Бурлак 2011: 313].

Другая коррекция гипотезы об африканском происхождении сапиенсов касается возможного раннего проникновения сапиенсов в пределы Аравии и даже Южной Азии [Petraglia 2010]. Речь идет о группах, чьи останки давно известны по находкам в Израиле в гротах Схул и Кафзех. Оставили или нет эти люди свой след в генах и тем более в культуре более позднего населения Евразии, пока не ясно.

Ареальная приуроченность двух основных комплексов мотивов мировой мифологии — континентально-евразийского, или бореального, и индо-тихоокеанского, или аустрального [Васильев и др. 2009: 68—71] — может навести на мысль об их ландшафтноклиматической обусловленности. Первый комплекс в основном характерен для северных областей ойкумены, второй — для южных. Однако зависимость содержания фольклорно-мифологических текстов от природной среды не кажется вероятной. Подавляющее большинство мотивов к климату и ландшафту не имеет отношения. Трудно понять, каким образом наличие выраженного холодного сезона могло привести к появлению историй о герое, спасшем птенцов могучей птицы, а отсутствие такового — к представлению об ответственности Месяца за смертную природу людей. Кроме того, процент аустральных и бореальных мотивов не обязательно меняется в зависимости от широты. Например, доля аустральных мотивов в мифологиях индонезийских тораджа и канадских эскимосов примерно одинакова, хотя одни живут близ экватора, а другие — за полярным кругом.

Вывод относительно корреляции мирового распределения фольклорно-мифологических мотивов с маршрутами миграций ранних сапиенсов был сделан не под влиянием открытий генетиков. Материалы стали складываться в соответствующую картину без всякого предварительного намерения со стороны автора этой книги. Однако к тому времени, когда я стал собирать данные по фольклору и мифологии Африки, т.е. к 2006 г., уже было ясно, что мифология и фольклор содержат информацию о весьма отдаленном прошлом. Эта информация заключена не в содержании мифологических текстов, а в конфигурации ареалов, в пределах которых зафиксированы встречающиеся в текстах фабульные, образные и структурные элементы — мотивы. Удалось в частности установить, что большинство мотивов, обычных для индейцев Южной и Центральной Америки, есть также в Восточной и Юго-Восточной Азии, а среди мотивов, характерных для североамериканских индейцев, имеется много сибирских. Азиатско-американские параллели позволили реконструировать наборы фольклорно-мифологических мотивов, которые должны были быть известны в притихоокеанских областях Азии 15—17 тыс. л.н. и на юге Сибири 12—15 тыс. л.н. или около того. После того как в базу данных были включены материалы по фольклору и мифологии всех регионов мира, открылась возможность пролить свет на еще более древние миграции и реконструировать еще более раннее состояние фольклора и мифологии.

Непосредственная работа над этой книгой началась три года назад. В то время именно «выход из Африки» и его отражение в мифологии (т.е. в территориальной приуроченности определенных мотивов) были определены в качестве главной темы исследования. Однако по мере работы все более важной становилась другая тема — формирование сюжетно-мотивного фонда фольклорно-мифологических традиций южнее Сахары под влиянием контактов с Евразией, т.е. «обратное» движение мотивов из Евразии в Африку. В итоге эта тема вышла на первый план, именно ей почти целиком посвящены последние две главы и заключительный раздел. Считать ее исчерпанной, конечно, нельзя — скорее речь идет о первой попытке разобраться в колоссальном по объему материале.

Определить время и причины распространения тех фольклорно-мифологических мотивов, которые встречаются равномерно по всему миру, нет никакой возможности. Исторические сценарии удается создать только в тех случаях, когда мотивы представлены в одних регионах и отсутствуют в других. Понятно, что и здесь заключения носят вероятностный характер. Как будет видно из дальнейшего изложения, далеко не всегда удается определить эпоху формирования тех или иных трансконтинентальных цепочек мотивов. Прошу прощения у читателей, если я недостаточно последовательно избегал категоричных выводов, обращаясь к датировке распространения мотивов. Любые аналитические процедуры чреваты ошибками. Тем не менее уже сам ввод в научный оборот материала, который ранее обобщению не подвергался и в своей совокупности вряд ли кому-то известен, оправдывает, я надеюсь, публикацию этой книги.

Прежде чем обратиться к материалу, хочу еще раз объяснить, что имеется в виду под фольклорно-мифологическими мотивами и почему мотивы могут сохраняться на протяжении тысячелетий.

Устные повествования несут на себе печать языковой и культурной среды, в которой распространены. Речь идет о стилистике текстов и о встречающихся в них природных, социальных и бытовых реалиях. Сюжеты же фольклорных текстов не специфичны для людей, говорящих на том или ином языке и обладающих определенной культурой. Сходные повествования представлены в фольклоре разных этнических групп.

Фольклорные тексты не придумывают — их пересказывают. Всякий текст восходит к более раннему тексту, а тот — к еще более раннему, и цепочка эта, как и любая эволюционная цепочка, тянется в неопределенно далекое прошлое. Однако эволюция текстов осуществляется не по кладистской, а по ризотной модели [Moore 1994]. Это значит, что новые варианты возникают не только путем постепенной модификации сюжетов во времени, их разделения на варианты, но и путем межсюжетного обмена текстовыми элементами. Именно поэтому сюжеты [tale-types] невозможно принять за дискретные единицы при статистической обработке массового материала, а попытка так называемой финской школы в фольклористике выявить прототипы отдельных сюжетов кончилась неудачей [Jason 1970]. Для анализа нужны другие, более устойчивые единицы, которые я называю «мотивами». В принципе таковыми могут являться любые фабульные, образные и структурные элементы и их сочетания, если они присутствуют более чем в одном тексте. Практически, однако, речь идет не о любых текстах, а лишь о таких, которые принадлежат разным традициям, а не записаны со слов людей, находящихся друг с другом в контакте. Чтобы определить, какие совпадения между текстами вызваны распространением в этих традициях устойчивого мотива, а какие случайны, желательно иметь по возможности большее число вариантов. Мы использовали мотивы, встречающиеся в пяти и более традициях (чаще всего — в нескольких десятках) и лишь в редчайших случаях, когда мотив особенно своеобразен и надежно опознаваем, — в трехчетырех традициях.

Вот примеры мотивов: «затмения светил вызывает жаба или лягушка»; «в силуэте лунных пятен различим заяц или кролик»; «ныне безрогое животное теряет рога или лишается возможности их получить»; «добыв средство, обеспечивающее бессмертие, персонаж засыпает, в это время средство похищает другой персонаж»; «мужчина прячет одежду женщины, явившейся из иного мира (дева-лебедь, -рыба, -звезда и т.п.), заставляя женщину выйти за него замуж или помочь ему»; «мужчина женится на женщине, связанной с верхним миром (она птица, небесная дева, звезда и т.п.)»; «поймав человека, людоед несет свою добычу домой, однако пойманный убегает по дороге»; «тыква оказывается чудовищем-поглотителем или вырастает из останков чудовища».

Таких мотивов в нашем электронном каталоге сейчас около 1700, и распространение каждого прослежено по всем континентам. Предполагается, что тексты, содержащие определенный мотив, включают все его особенности, заявленные в описании, а не просто что-то похожее. Если я иногда пишу о «вариантах» какого-то мотива, то имею в виду просто группу из нескольких мотивов, содержащих общие элементы и связанных одной темой. Дело в том, что мотивы нередко образуют кластеры, так что определения двух или нескольких мотивов перекрывают друг друга. В приведенных выше примерах мотивы спрятанной одежды и женитьбы на небесной деве сочетаются часто, но не всегда. Бывают повествования, в которых герой прячет одежду девы-рыбы, а вовсе не лебедицы, или ловит небесную деву иным способом, не пряча ее одежды. Существенны или нет такого рода подробности и стоит ли их отмечать, это целиком зависит от материала. Если определенная деталь повествования встречается в пределах особого ареала, ее следует выделять. Если же какая-то подробность распределена бессистемно, то сосредоточиваться на ней нет нужды.

Поэтому мы не рассматриваем мотивы, распространенные повсеместно или беспорядочно, но лишь такие, которые присутствуют на одних территориях и отсутствуют на других. Так, мотив добывания огня похищением известен практически по всему миру, поэтому невозможно судить ни о времени его появления на тех или иных территориях, ни о вероятности его распространения из одного или многих независимых центров. При трансконтинентальном обзоре не представляют для нас интереса и мотивы сугубо локальные. Наш каталог создан не для того, чтобы учитывать типы повествований и их элементы (для этого есть общеизвестные фольклорные указатели), а для решения исторических задач — прослеживания древних миграций и контактов между культурами.

Мотивы не осознаются рассказчиками как особые единицы. Носители традиции рассказывают «истории» определенных жанров на определенные сюжеты. Сюжеты вариативны и, как только что было сказано, не всегда ясно разграничены между собой. Тем не менее они опознаваемы: как мы, так и рассказчики текстов отличают одну «историю» от другой. Если сюжеты варьируют, представлены множеством вариантов, то чем тогда определяется их относительная самотождественность? Она обусловлена тем, что сюжеты включают такие мотивы, которые удобно называть сюжетообразующими. Эти мотивы достаточно сложные, чтобы структурировать повествование, и достаточно яркие и запоминающиеся, чтобы их можно было легко опознать. Именно на них сосредоточено наше внимание.

Вместе с тем в любом тексте содержатся и другие мотивы. Являясь случайными и побочными для одного сюжета, они могут стать центральными для другого. Подобная смена акцентов (постепенное превращение второстепенных мотивов в сюжетообразующие, а тех — во второстепенные) показана в многотомной публикации фольклора южноамериканских индейцев под редакцией Дж. Уилберта [Wilbert, Simoneau 1970—1992] и в публикации текстов конголезских бемба [Verbeek 2006]. Поскольку опубликованы все зафиксированные варианты текстов определенных этнических групп, видно, что деление материала по сюжетам возможно главным образом там, где материал записан от одного информанта или по крайней мере в одном селении. При соединении записей, полученных от всех информантов, сюжеты сплошь и рядом образуют континуум, «перетекают» друг в друга. Даже в западно-евразийских сказочных традициях с их устоявшимся набором сюжетов нередки случаи не просто сюжетной контаминации, но и включения в повествования разного рода обрывков полноценных сюжетов. Среди сюжетных контаминаций есть как часто встречающиеся, так и редкие, единичные. Иначе говоря, сюжет, как и мотив, есть термин, созданный исследователями для систематизации материала, но сам этот материал бывает довольно аморфным и полностью по выделенным ячейкам никогда не раскладывается.

Мотивы как элементы повествований способны переходить из одного рассказа в другой. Меняется язык, истории заимствуются и рассказываются на других языках, но содержащиеся в этих историях мотивы остаются стабильными. Время первичного возникновения мотива определить невозможно. Однако, выявляя ареалы мотивов и сравнивая их с ареалами культур, языков, генетических линий, которые, по данным археологии, лингвистики и популяционной генетики, реконструированы для определенных эпох, мы можем оценить время распространения мотивов.

Подобно генам, мотивы подвержены самокопированию, или репликации. Делают они это с помощью рассказчиков, а тексты являются той средой, в которой мотивы «живут». Если текст плохо запоминается и не считается важным, его перестают пересказывать и он «умирает». Вместе с ним исчезают и все встроенные в него мотивы, процесс их репликации прекращается. Выживают те, которые использованы в интересных и важных рассказах. На протяжении тысячелетий должен был происходить отбор мотивов, с помощью которых создавались легко запоминавшиеся повествования. Также сохранялись повествования (и, значит, встроенные в них мотивы), которые признавались особо ценными и запоминались намеренно. Определить заранее, какой рассказ станет специально заучиваться, невозможно. Однако мотивы, описывающие появление мира и его элементов, скорее всего имели наиболее высокую вероятность попасть в тексты, которым носители традиции придавали особо важное значение. Подобные мотивы принято называть космогоническими (рассказывающими о становлении мироздания), космологическими (описывающими его устройство) и этиологическими (объясняющими, откуда взялись те или иные особенности людей, животных, растений, небесных светил, минералов и т.п.).

При этом из двух текстов любого рода при прочих равных условиях большие шансы сохраниться имел, надо полагать, тот, который лучше запоминался. Независимо от содержания текстов, их воспроизведение всегда имело и «развлекательную» функцию. Об этом писал в свое время П. Радин [Radin 1944: 31], с которым в данном случае трудно не согласиться.

Логично предположить, что отбор образов и сюжетных ходов на запоминаемость шел тем интенсивнее и быстрее, чем больше людей пересказывали тексты друг другу. В Евразии от Атлантики до Индии и Китая на протяжении последних двух тысяч лет жили десятки, а затем и сотни миллионов рассказчиков и слушателей сказок. В Австралии же до появления там европейцев число знатоков похождений тотемных предков измерялось немногими тысячами. При этом в Евразии торговцы, паломники, пираты, пленники, воины разносили запомнившиеся повествования на тысячи километров. Напротив, каждая группа австралийских аборигенов общалась лишь со своими непосредственными соседями. Отсюда легко понять, почему фольклор основной территории Евразии включает множество относительно сложных, но структурно логичных сюжетообразующих мотивов: каждый из них прошел многократный отбор на запоминание. В австралийском же фольклоре такие мотивы редки, повествования относительно бесструктурны, сюжетные ходы слабо мотивированы и редко предсказуемы.

Если взять наудачу две точки в пределах обитаемой суши и сравнить мифологию и фольклор соответствующих территорий, то какие-то общие мотивы наверняка найдутся. Даже у индейцев Амазонии и берберов Марокко, чьи повествования максимально далеки друг от друга географически и сюжетно, похожие образы и эпизоды встречаются. Доказать, что такие единичные параллели отражают исторические связи, невозможно. Другое дело, если речь идет о распространении серии общих мотивов на данных и только на данных территориях. Тогда предположение об их едином источнике выглядит оправданным. В некоторых случаях достаточно одного, но очень специфического, сложного сюжета, содержащего кластер характерных ярких мотивов. Вероятность независимого параллельного возникновения даже и сложных конструкций никогда не равна нулю, но практически она все же мала. В подобных случаях легче предположить, что сходство обусловлено древними миграциями и контактами, если возможность подобных контактов не противоречит выводам других исторических дисциплин.

По мере сбора и анализа данных автор книги многократно демонстрировал полученные результаты на конференциях разного уровня — от местных до международных. Реакция была одинаковой. Отдельные скептики выражали сомнение, что в ареальном распределении мотивов отражены процессы, происходившие в древности. По их мнению, культурные связи, имевшие место столетия или даже десятилетия назад, а также сюжетно-мотивный состав фольклора и мифологии всецело определяются природными условиями и особенностями социально-экономических отношений (либо форма и содержание текстов обусловлены спецификой фольклора как особой системы). Остальные присутствующие бывали поражены новыми перспективами исследования, о которых они раньше не подозревали. И лишь крайне редко раздавалась конкретная критика: такой-то текст не учтен или неправильно истолкован. Именно этим коллегам я особенно благодарен. Любое направление в науке более всего нуждается в обмене мнениями между специалистами, разделяющими сходные методические и теоретические установки, но имеющими разное мнение по конкретным вопросам.

История Африки эпохи до европейских контактов стала известна с достаточной степенью разрешения лишь за последние десятилетия. Во многих районах нога археолога и сейчас еще не ступала. Однако степень изученности (хорошая или недостаточная) есть понятие относительное. Территории, отличающиеся разнообразием природных условий и культур, описать труднее, чем те, где условия монотонны. По сравнению с другими континентами, кроме Австралии, африканский континент однообразен. Здесь представлены лишь три основные природные зоны — тропические леса, саванны и пустыни, которые в процессе климатических изменений лишь меняли свои границы. Территории с климатом средиземноморского типа в Магрибе, Киренаике и на юге континента невелики по размеру и существенного влияния на ситуацию не оказывали. Северное побережье Африки нередко было в большей мере связано со средиземноморским регионом, нежели с внутренними областями континента.

На протяжении продолжительного периода от 60—55 до 14 тыс. л.н. и особенно в период ледникового максимума 24—14 тыс. л.н. (при использовании некалиброванных радиоуглеродных дат — 20—12 тыс. л.н.) в Африке севернее 5 — 10^о с.ш. господствовали аридные условия, а окончательный переход к плювиалу произошел лишь ок. 10 тыс. л.н. [Barham, Mitchell 2008: 264—265, 310; Le Quellec 2009: 173—174; Nicholson, Flohn 1980: 314—321]. В эпоху аридизации высохло не только оз. Чад, но, возможно, и оз. Виктория, Нигер терялся в пустыне, не достигая моря, сток Нила был минимальным [Gifford-Gonzalez 2005: 190]. Для всего периода между 60 и 10 тыс. л.н. следов человека в Сахаре не обнаружено. В период между 14 и 10 тыс. л.н. некоторые районы уже стали достаточно обводнены, но их колонизация, по-видимому, потребовала времени. Возможно, какие-то материалы, относящиеся и этому периоду и даже более ранние, будут когда-нибудь найдены, но это вряд ли приведет к переоценке общей картины: вместе с пустынными областями Юго-Западной Азии Сахара служила барьером между Евразией и тропической Африкой, которая на протяжении всей второй половины позднего плейстоцена была почти совершенно изолирована от остального мира. Поскольку в раннем голоцене антропологические различия между Северной Африкой и более южными областями на западе континента и в бассейне Нила уже вполне обозначились [Philippson 2005: 181—182], можно предполагать, что возникли они именно в эпоху изоляции юга.

Контакты северо-восточной Африки с остальным миром могли осуществляться через Синай и через Баб-эль-Мандебский пролив. Именно через Синай сапиентные обитатели континента впервые вышли за его пределы, временно заселив Переднюю Азию. Затем, 60—70 тыс. л.н., другая группа сапиенсов преодолела Баб-эль-Мандебский пролив и продолжила миграцию вдоль берега Индийского океана вплоть до Австралии [Barham, Mitchell. 2008: 291— 294]. Если оценки генетиков не поменяются, то миграция через пролив произошла незадолго до или синхронно началу кислородноизотопной стадии 3, для которой характерен относительно теплый по сравнению с максимумами похолоданий, но исключительно нестабильный климат [Вишняцкий 2008: 8—12]. Именно в данный период, как и в эпоху последующего резкого похолодания (кислородно-изотопная стадия 2) Сахара оставалась безлюдной. Обратные миграции в Африку в эпоху позднего плейстоцена, шедшие через Синай, влияли только на ситуацию в Северной Африке. Миграции этого времени в Африку с юга Аравии ни генетиками, ни археологами не фиксируются. На ход культурной эволюции южнее Сахары они в любом случае вряд ли могли повлиять, поскольку сама Аравия оставалась далекой периферией Передней Азии.

Существенные технологические инновации стали проникать в Африку из Передней Азии лишь начиная с VI—V тыс. до н.э., но территорий южнее Сахеля и особенно южнее экватора они достигали с большой задержкой. Лишь при организации систематических торговых экспедиций через Сахару, сначала (с середины I тыс. до н.э.?) с использованием лошади, но в основном лишь после рубежа нашей эры с появлением верблюдов-дромадеров, связи основной части Африки с евразийским миром сделались интенсивными и систематическими [Connor 2004: 35—38, 46, 101—111].

Как бы ни было ограничено влияние переднеазиатских культур на Африку, без него хозяйственно-культурные изменения на континенте происходили бы еще медленнее. Природные условия большей части Африки эффективно блокировали возможность самостоятельного становления здесь производящего хозяйства и сложных обществ.

Создавая в 1920—1930-х годах теорию происхождения культурных растений, Н.И. Вавилов предположил, что на Эфиопском нагорье находился один из первичных земледельческих очагов [Вавилов 1987а: 133—149; 1987б: 217; Грумм-Грижимайло 1986: 58—69]. Вывод Вавилова соответствовал собранным им ботаническим материалам, но археологи его не подтвердили. Земледелие в Эфиопии появляется не раньше III тыс. до н.э., причем речь идет о злаках ближневосточного происхождения [Connor 2004: 45]. Даже если родственная бананам энсета (Ensete ventricosum) была окультурена в раннем голоцене (а это не более чем предположение), речь идет о виде с ограниченным ареалом распространения [Hildebrand 2009]. В Египте земледелие, ставшее известным лишь в начале V тыс. до н.э., было заимствовано из Передней Азии, козы и овцы попали в Африку тысячелетием раньше [Hassan 2003: 130—131]. В Африке было окультурено достаточно много видов растений, в том числе сорго (Sorghum bicolor), африканское просо (Pennisetum glaucum), африканский рис (Oryza globerrima), а в лесной зоне ямс (Dioscorea spp.) и масличная пальма (Elais guineensis), однако произошло это самое раннее в IV тыс. до н.э., сказавшись на облике местных культур еще позже. Ни одно из растений не было окультурено в Центральной и Южной Африке. Окультуренные севернее африканские виды затем оказались в значительной мере вытеснены видами американского и индонезийского происхождения [Barham, Mitchell 2008: 395—396], что свидетельствует об относительно низкой эффективности собственно африканского земледелия.

Главным препятствием для становления новых типов хозяйства и более сложных форм социальной организации в Африке явилась неустойчивость погодных условий в большинстве областей континента. Количество осадков и время их выпадения, а также динамика речных паводков существенно меняются от года к году. В подобной ситуации оптимальной могла быть широкая адаптация и мобильность, но никак не специализированное собирательство, трансформирующееся в земледелие. После того как производящее хозяйство все же получило распространение, главную роль чаще всего стало играть не земледелие, а скотоводство [Garcea 2004: 138]. Впрочем, в тропической Африке и для него имелся мощный барьер — муха це-це, переносящая смертельную для скота инфекцию. Барьер имелся и на пути распространения ячменя, пшеницы и других окультуренных на Ближнем Востоке растений, поскольку они были приспособлены к средиземноморскому климату с выпадением осадков зимой.

Огромное влияние на историю Африки оказали климатические колебания конца плейстоцена и голоцена. Примерно 14 тыс. л.н., как уже говорилось, аридные условия в Северной Африке сменились плювиальными. После 600-летнего периода похолодания и аридизации (поздний дриас) в XI тыс. до н.э. начался голоцен, Сахара стала получать достаточно осадков, а разлившийся Нил затопил заселенную полосу нильской долины. В результате население из бассейна Нила стало распространяться на запад [Gifford-Gonzalez 2005: 190]. Создатели этой культуры рубежа плейстоцена и голоцена занимались рыбной ловлей на озерах и реках, и ее маркирующим признаком являются костяные гарпуны. В Магриб она не проникла, там представлена капсийская культура, восходящая к местным более ранним палеолитическим комплексам. В тот же период, т.е. в IX, если не в X тыс. до н.э., по всей Сахаре распространяется керамика — самая ранняя в мире за пределами Восточной Азии [Haour 2003: 207—208; Huysecom et al. 2009; Le Quellec 2009: 174—175; Smith 1992].

Предполагается, что лишь дважды в африканской истории, причем оба раза на севере, был самостоятельно преодолен порог, отделяющий производящее хозяйство от присваивающего. Первый раз это случилось в восточной Сахаре, где в VII тыс. до н.э. мог быть одомашнен крупный рогатый скот. Поскольку, однако, несомненных находок костей домашнего быка ранее середины V тыс. до н.э. в Северной Африке нет, остается вероятность того, что генетическое своеобразие африканского скота вызвано скрещиванием передневосточного скота с местным диким быком. В литературе по этой проблеме есть очень разные мнения [Barker 2002; Connor, Graham 2004: 40—43; Garcea 2004: 116—117, 141; Honegger 2009: 4—5; Le Quellec 2009: 178—180; Robbins 2006: 82]. Более надежен факт окультуривания африканского проса, сорго и некоторых других видов в Сахеле не позже конца III тыс. до н.э. [Connor, Graham 2004: 43-44].

К югу от Сахары и к западу от бассейна Нила производящая экономика распространилась в III-II тыс. до н.э., а в Кении — в IV—III тыс. до н.э. [Gignoux 2011; Hassan 2003: 130; Lane et al. 2007: 78; Robbins 2006: 82; Smith 1992: 131; Stahl 1994: 71—72]. При этом скотоводы и охотники северо-западной Кении, которые во второй половине III тыс. до н.э. воздвигали сооружения из каменных плит, что косвенно свидетельствует об усложнении общественной организации, выращиванием растений не занимались [Hildebrand et al. 2011]. Даже если допустить, что какие-то носители нило-сахарских и афразийских языков были вовлечены в процесс становления производящей экономики еще в раннем голоцене, районов южнее Сахары и особенно южнее Сахеля эти новшества не коснулись. Земледелие распространилось в экваториальной Африке не ранее середины II тыс. до н.э., а южнее экватора — тысячелетием позже, причем охота и собирательство повсеместно сохраняли большое значение.

Для сравнения отметим, что процесс окультурирования растений в Южной Америке, включая районы, где, как и в Африке, расположены тропические леса и саванны, начался, если опираться на калиброванные радиоуглеродные даты, в IX и даже в X тыс. до н.э. [Clement et al. 2010: 92; Dillehay et al. 2011: 95—105, 179—185, 276—281; 2012: 68; Erickson et al. 2005; Pearsall 2008: 110; Piperno 2011: 276; Piperno, Pearsall 1998: 314; Rossen 2011: 95—106]. Когда человек впервые проник в Новый Свет, вопрос спорный, но древнейшие археологические свидетельства в Южной Америке почти повсеместно относятся к X—XI тыс. до н.э. Это значит, что сразу же после первичного освоения территории и достижения демографической емкости, обусловленной возможностями природной среды, предки индейцев начали эту среду изменять.

Формы хозяйства как таковые не определяют содержание фольклорно-мифологических текстов. Атапаски Аляски земледелием тоже не занимались и карибу не разводили, но их мифология — одна из богатейших в мире. Позднее и медленное становление производящего хозяйства в Африке для нас важно в качестве показателя общей консервативности культуры, а эта консервативность, как было сказано, стала следствием прежде всего неблагоприятных природных условий. Помимо климата, здесь можно отметить монотонность ландшафтов. В Африке, кроме Эфиопии, нет значительных горных областей, затрудняющих контакты между отдельными ареалами, а береговая линия сглажена. С одной стороны, Сахара на протяжении тысячелетий надежно отделяла большую часть континента от Евразии. С другой стороны, территории южнее Сахары были легко проницаемы для распространения элементов культуры, а состав флоры и фауны был однороден. Все это препятствовало формированию существенно различающихся вариантов культурной эволюции, которые в дальнейшем могли бы взаимодействовать, вырабатывая все более сложные формы.

Рис. 1. Языковые макро-семьи Африки. 1. Афразийская. 2. Нило-сахарская. 3. Нигер-конго [без банту]. 4. Банту. 5. Койсанская. 6. Австронезийская [мальгаши Мадагаскара]. A. Западные языки банту, ближе всех родственные «бантоидным». B. Языки, демонстрирующие сочетание западных и восточных элементов. C. Восточные языки банту. По [Phillipson 2005: fig. 132].

Систематическое описание африканского фольклора в нашу задачу не входит. Любое описание вообще имеет смысл постольку, поскольку результатом становится более или менее формализованная база данных. Подобная база уже существует, это каталог фольклорно-мифологических мотивов, в котором африканские и другие данные интегрированы в рамках единой системы.

Создание базы данных есть необходимый, но предварительный этап работы, на основе которого можно приступать к аналитической части — поиску ответов на поставленные вопросы. В нашем случае главных вопросов два. Первый — какие фольклорно-мифологические мотивы могут быть с разумной долей вероятности отнесены к древнейшим, возникшим в Африке десятки тысяч лет назад и принесенным оттуда в другие регионы мира. Я уже предлагал ответ на подобный вопрос в ряде статей [Березкин 2009а; 2009б; 2010; Berezkin 2009a; 2009b; 2010b; 2010c; 2011], и теперь речь идет о повторном критическом рассмотрении материалов. Второй вопрос или несколько связанных друг с другом вопросов — каково происхождение основного (за вычетом предполагаемого древнейшего ядра) сюжетно-мотивного фонда африканского фольклора. Развился ли он преимущественно на месте или возник в результате заимствований из Евразии? Если заимствования происходили, то к какому времени они относятся и каков их источник? Под таким углом зрения африканский фольклор еще не рассматривался.

Подчеркну еще раз, что ответить на подобные вопросы фольклористика сама по себе не в состоянии, поскольку фольклористы сами не могут датировать время появления тех или иных мотивов и сюжетов. В свою очередь, материалы археологии и популяционной генетики молчат о том, какие истории рассказывали люди в прошлом. Различные дисциплины встречаются лишь в одном общем для них пространстве — пространстве географической карты. Конфигурация фольклорных ареалов может быть понята только исходя из данных других дисциплин относительно времени появления и ареальной конфигурации определенных культурных общностей, степени их изолированности и т.п. По мере изложения мы будем обращаться к тем конкретным заключениям специалистов, занимающихся исследованием прошлого, которые позволяют датировать фольклорно-мифологические мотивы и наметить вероятные пути их распространения.

Такого рода исследования не обязательно касаются Африки: ключ к проблемам древней истории континента нередко следует искать на противоположной стороне земного шара — в Сибири и Америке. Характер поставленных вопросов вообще предполагает, что исследование не может ограничиваться африканскими материалами, африканский фольклор рассматривается на фоне фольклора других регионов. Подобная работа стала возможной постольку, поскольку внеафриканские материалы уже были систематизированы в период между 1990 и 2010 гг.

Что касается самой Африки, то основные сведения по фольклору и мифологии этого континента имеются для народов, говорящих на языках нигер-конго. Речь идет о той части континента, которая на протяжении десятков тысячелетий оставалась изолированной от остального мира и где производящее хозяйство распространилось либо в III—I тыс. до н.э. (тропический пояс от Сенегала до Кении), либо после рубежа нашей эры, либо до самых недавних пор вообще отсутствовало. Материалов по афразийцам (не считая чадских народов) и нило-сахарцам меньше. Для Северной Африки мы располагаем ранними египетскими источниками. Как и любые древние традиции, египетская нашла лишь фрагментарное отражение в письменных текстах, да и сохранившаяся выборка этих текстов наверняка представляет собой лишь часть того, что было когда-то записано. Относительно много данных есть по фольклору Магриба, но в основном это волшебная сказка. Наиболее остро ощущается недостаток данных по фольклору групп, говорящих на сахарских и кушитских языках, причем для значительной части территории Нигера, Чада, западного Судана (Дарфур) и Эритреи материалов у меня почти нет. Можно лишь надеяться, что эту лакуну еще удастся заполнить.

Фольклор и мифология койсанов, т.е. бушменов и хойхой (готтентотов), довольно полно отражены в публикациях. К сожалению, многие тексты известны мне по вторичным источникам, так что их связь с носителями конкретных языков не всегда понятна. Следует еще раз заметить, что койсанские языки обладают общими признаками (щелкающие звуки для передачи фонем), но совершенно необязательно имеют единое происхождение. Разграничительные линии между койсанскими языковыми семьями не совпадают с делением койсанских групп юга Африки на охотников-собирателей (бушменов) и скотоводов (хойхой, «готтентотов»). В то же время существенных различий между наборами мотивов у отдельных групп южноафриканских койсанов не заметно, так что для наших целей низкая степень разрешения в классификации этого материала не критична. Что касается койсанов Восточной Африки, а также различных групп пигмеев, то сведений по фольклору и мифологии этих народов для обобщений недостаточно. Тем не менее наличие у пигмеев, сандаве и хадза некоторых специфических мотивов существенно.

Систематически собирать сведения о повествовательных текстах и космологических представлениях народов Африки я начал, как уже было сказано, лишь в 2006 г., и уже через год основные особенности, характерные для африканских мифологий и фольклора, стали ясны. С тех пор намеченные тенденции лишь подтверждались. Я сразу же назову их, хотя к обобщениям мы, разумеется, еще вернемся.

По сравнению с другими региональными мифологиями африканские содержат мало космологических и этиологических повествований. Среди имеющихся львиную долю составляют рассказы, объясняющие появление смерти. Объяснения физических особенностей животных и особенно растений очень редки, причем рассказы о происхождении культурных растений, а не земледельческой технологии, практически отсутствуют. Не развиты и представления о ночном небе и астральная мифология. Большинство записанных в Африке повествований — это трикстерские истории с зооморфными протагонистами, в которых рассказывается, как один персонаж обманывает другого. Достаточно многочисленны и приключенческие сюжеты с антропоморфными протагонистами, причем значительная часть соответствующих сюжетов совпадает с характерными для Евразии.

Африканистам эти особенности, конечно, знакомы, однако они не являлись предметом исследования. Это случилось потому, что в изучении африканского фольклора господствовали и господствуют те направления, которые не рассматривают данный материал в качестве исторического источника. Исключением был Джеймс Фрэзер, благодаря которому такие мотивы африканской мифологии, как «смена кожи как условие бессмертия», «запретный плод», «Вавилонская башня», стали известны тем антропологам, которые сами в Африке не работали. Однако Фрэзер являлся стадиалистом. Замеченные им параллели между фольклором и мифологией Африки и других регионов (Передней Азии, Меланезии, Южной Америки) Фрэзер воспринимал в качестве пережитков раннего состояния мифологии вообще, а не как возможные свидетельства конкретных древних миграций или контактов. С середины XX в. господствующее положение в фольклористике заняли школы, представители которых интерпретировали тексты как порождение народного духа (М. Гриоль), как конструкции, свойственные нашему интеллекту (структуралисты), а чаще всего как материал для изучения этнической идентичности в функциональном ключе. Последнее направление никаких возражений не вызывает, просто его сторонников интересуют иные проблемы, нежели автора этой книги. Что же касается исторической проблематики, то после Фрэзера Африка осталась в стороне от нее. Отдельные работы, посвященные сравнению вариантов текстов и прослеживанию путей их распространения, время от времени появляются [например, d’Huy 2012; Sicard 1965], однако они остаются в незначительном меньшинстве.

Если предметом нашего исследования является распределение фольклорных мотивов, то целью — реконструкция исторических процессов, которые на подобное распределение повлияли. Для этого, как уже было сказано, Африку необходимо рассматривать на фоне других континентов. Соответственно возникает необходимость привлечь почти все публикации, использованные в нашем электронном каталоге. Таковых почти пять с половиной тысяч, и объем монографии процитировать их все просто не позволяет. Поэтому в ней оставлены только ссылки на наиболее существенные для аргументации или редкие тексты, а большинство ссылок на источники, равно как и русские резюме текстов, читатель найдет на сайте http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin.

Поиск легче всего вести по номерам мотивов, под которыми они фигурируют в базе данных, поэтому эти номера приведены по ходу изложения. Они обозначены латинскими буквами от A до M, после которых следует цифра и иногда снова буквы и цифры (E5aa, F9A, H4, M16A и т.п.). В первом приближении разделы от А до I включают мотивы космологические и этиологические, а от J до M — приключенческие и трикстерские. Эта классификация не всегда последовательна, но улучшать ее нет особой необходимости, поскольку обозначение мотивов и их размещение по разделам при компьютерном поиске не имеют значения. Перед номерами сюжетов по международной классификации (Uther 2004) поставлено сокращение ATU (Aarne—Thompson—Uther). Для восточнославянской сказки используется сокращение СУС (см. список литературы). Карты мирового распространения большинства рассматриваемых мотивов включены в книгу, а в ином формате доступны на сайте http://starling.rinet.ru/kozmin/tales/index.php?index=berezkin

Всякий раз я старался по возможности пользоваться оригинальными публикациями или хотя бы достаточно полными пересказами, но иногда без материалов указателей обойтись было невозможно. Указатель ATU неплохо отражает содержание европейского фольклора, но грешит ошибками в отношении сюжетной классификации и этнической атрибуции среднеазиатских и сибирских текстов, которые к тому же представлены в нем крайне неполно. Указатель для Южной Азии [Thompson, Roberts 1960] хотя и содержит информацию о районах записи и отчасти этнической принадлежности текстов, однако существенно устарел. Из двух указателей фольклора Китая один [Ting 1978] практически бесполезен, поскольку он такой информации не содержит. Другой [Eberhard 1937] также не дает сведений об этнической принадлежности записей, но хотя бы указывает, в каких провинциях они сделаны. В указателе арабского фольклора [El-Shami 2004] дается лишь перечень стран, в которых встречаются те или иные сюжеты ATU; пересказов содержания текстов, пусть самых кратких, в нем нет. Среди использованных указателей наиболее подробную информацию о вариантах сюжетов и местах записи содержат описывающие фольклор Болгарии и Японии [Даскалова-Перковска и др. 1994; Ikeda 1971].

Мотивы, имеющие отношение к представлениям о смертной природе людей, являются важнейшим свидетельством в пользу зарождения первичной мифологии в Африке и ее дальнейшего проникновения оттуда на другие континенты. В основном эти мотивы связывают Африку с индо-тихоокеанским миром, но есть и параллели в континентальной Евразии. Датировка части мотивов эпохой ранних сапиенсов крайне вероятна, о времени и обстоятельствах распространения некоторых других пока можно сделать лишь самые общие предположения.

Только что было сказано о необычайно высокой доле в африканском фольклоре рассказов о появлении смерти. Однако число таких текстов тоже измеряется скорее многими десятками, нежели немногими сотнями, и записаны они главным образом в конце XIX — начале XX в. Большинство соответствующих африканских материалов было учтено Х. Абрахамсоном [Abrahamsson 1951], и лишь единичные записи были сделаны после выхода его монографии.

Ограниченность данных обусловлена ограниченностью полевых исследований. Из как минимум двух тысяч этнических групп континента фольклорными материалами обеспечена едва ли десятая часть, причем лишь несколько десятков традиций отражены полно. То же, хотя и в меньшей степени, касается Меланезии и Австралии. Это значит, что когда для тропической Африки или для Новой Гвинеи мы располагаем лишь несколькими точками на картах распространения мотивов, соответствующие мотивы в действительности могли быть не столь редки. Там же, где точек много, можно предполагать, что мотив был распространен более или менее повсеместно. Полнота изученности традиций Нового Света, особенно локализованных в Гвиане, Чако, северо-западной Амазонии, на юге Мексики или на западе США и Канады, на порядок выше. Использовать африканские (равно как и австралийские и меланезийские) данные для обобщений позволительно лишь потому, что фольклор этих регионов гораздо однообразней и однородней, нежели фольклор американских или сибирских аборигенов. В Африке никаких четко и резко обозначенных фольклорных границ, кроме тех, которые отделяют ее северные районы от районов южнее Сахары, не просматривается. Этот факт отражает уже упомянутое общее культурное однообразие континента, объяснимое отсутствием в Африке южнее Сахары значимых ландшафтно-климатических рубежей.

Другая вероятная причина того, почему этиологические сюжеты встречаются в публикациях по фольклору и мифологии Африки сравнительно редко, — это влияние ислама и христианства. Вместе с тем далеко не все группы на континенте подверглись столь сильному воздействию мировых религий, чтобы считать деятельность проповедников решающим фактором обеднения мифологии. Африка не единственный континент, где работали миссионеры. В Южной Америке обращение местных жителей в христианство началось еще в XVI в., но это лишь в редких случаях приводило к катастрофическому обеднению фольклорной традиции. Создается впечатление, что в африканском фольклоре повествования с использованием «смертных» мотивов уже давно занимали особое и вряд ли центральное место. В отличие от Южной Америки, где эти мотивы довольно часто используются в длинных текстах со сложным сюжетом, в Африке они, как правило, коротки и сюжетно изолированы.

При этом в Африке представлены все основные «смертные» мотивы, которые встречаются и на других континентах. Эти мотивы особенно характерны для территории от Либерии и верховьев Нигера до юга Судана и для народов банту. К западу от Либерии и Буркина-Фасо, т.е. у большинства носителей языков атлантической семьи и семьи манде, а также у койсанских народов обилие и разнообразие объяснений происхождения смерти не столь велико.

За пределами континента совпадения с африканскими «смертными» мотивами можно чаще всего обнаружить в Индии (у дравидов, мунда и тибето-бирманцев, но не у индо-ариев), в Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании, вдоль тихоокеанского фронта Азии и в Новом Свете. Однако ни в одном из этих регионов, в том числе и в Южной Америке к востоку от Анд, где тема смертности человека тоже исключительно популярна, подобные мотивы не занимают в космологии того доминирующего положения, которое они занимают в Африке.

Обзор мотивов, связанных с темой смертности человека и представленных в Африке, мы начнем с одного из самых распространенных и, главное, легко и надежно выделяемых — мотива смены кожи как условия бессмертия (H4). Суть его в том, что, поменяв кожу, живое существо каждый раз снова становится молодым (рис. 2). Почти всегда речь идет о том, что люди утратили способность омолаживаться или упустили возможность ее получить.

Обратимся теперь к наиболее популярному в Африке «смертному» мотиву — «ложной вести». На него приходится около трети зафиксированных южнее Сахары и в бассейне Нила текстов, объясняющих, почему достичь бессмертия невозможно (рис. 12). Определение, охватывающее все варианты (мотив H36), таково: персонаж послан передать указания или некоторые предметы. Посланник искажает сообщение, приносит не то, что надо, теряет несомое.

Рис. 12. «Ложная весть», мотив H36. Персонаж послан передать указания или некоторые предметы. Посланник искажает сообщение, приносит не то, что надо, теряет несомое, медлит, и это имеет важные последствия для него самого и для людей. 1. Происхождение смерти, мотив H36A. 2. Причина смерти конкретного персонажа, а не смертной природы человека вообще. 3. Другие этиологии.

Представления о солнце и луне, а также о радуге составляют вторую после объяснений смертной природы человека группу этиологических мотивов, общих для Африки и для индо-тихоокеанского региона, прежде всего для Южной и Юго-Восточной Азии. Поскольку речь идет о заметных и значимых явлениях окружающего мира, нет ничего удивительного в том, если именно эти образы могли оказаться использованы в повествовательных текстах ранних сапиенсов.

Один из соответствующих мотивов, «человек и светила», имеющий отношение и к теме смертности человека, уже упоминался. Мотив этот не обнаруживает, однако, аналогий за пределами Африки и представлен практически лишь у банту. Зато ареальное распределение другого мотива или, точнее, кластера связанных друг с другом мотивов (A41: «Солнце съедает своих детей», M104: «якобы убитые родственники», M105: «якобы убитая мать», M105A: «якобы убитые дети»), является одним из важнейших свидетельств древнейших связей мифологий Южной и Юго-Восточной Азии и Австралии с африканскими.

Начнем обзор с азиатской стороны.

Более полувека назад работавший на Филиппинах немецкий католический миссионер и антрополог Рудольф Раман обратил внимание на сходство одного местного текста с записанными у неарийских народов Индии и у народов Малаккского полуострова. В филиппинском варианте рассказывается о том, как Луна уговаривала Солнце уничтожить его детей, поскольку они излучали сильный жар, а Луна опасалась за жизнь собственных детей-звезд. Оба светила договорились избавиться от детей, но своих Луна спрятала за облаками, а Солнце собственных детей действительно истребило.

С тех пор Солнце преследует Луну, но нанесенные им раны залечиваются, а Луна соответственно то старится, то растет. О том, что Солнце находится далеко от Луны и ей нет необходимости прятаться, Луну предупреждает ее старшая дочь — Утренняя и Вечерняя звезда [Rahmann 1955]. Мифы народов Индии и Малаккского полуострова, которые Раман привлек для сравнения, в основном аналогичны филиппинскому.

Никаких исторических выводов Раман из своих наблюдений не сделал, да и не мог сделать, учитывая как степень его осведомленности в области фольклора и мифологии, так и уровень тогдашних знаний о прошлом региона.

Филиппинский миф, поразивший Рамана параллелями с Индией и Малаккой, был опубликован в популярном издании без указания на происхождение текста. Имена персонажей (Arao — Солнце и Buan — Луна) не оставляют сомнений в том, что язык оригинала — филиппинский, но какой именно, сказать трудно. Есть еще один текст аналогичного содержания, переведенный с тагальского, но также заимствованный из популярного издания [Рыбкин 1975, № 109: 261]. Оба текста похожи во всех главных деталях и, скорее всего, восходят к одному оригиналу. Видимо, этот оригинал был записан именно у тагалов, хотя исключать возможность перевода с какого-то другого языка сначала на тагальский, а уже потом — на русский или английский, тоже нельзя.

Если бы территориально ближайшими к филиппинскому варианту были записи, сделанные на Малаккском полуострове, возможность ошибки или мистификации нельзя было бы сбрасывать со счетов: на самих Филиппинах миф о съеденных детях Солнца более ни разу не был отмечен. Однако существуют надежно зафиксированные версии с Сулавеси, которые обнаруживают явные параллели у Рыбкина и Рамана. Раз сюжет был знаком австронезийцам Сулавеси, оснований сомневаться в аутентичности филиппинского варианта нет. На Сулавеси миф о съеденных детях Солнца отмечен у разных групп тораджа.

У западных тораджа есть еще два текста, объясняющих отсутствие у Солнца детей. В первом рассказывается, что Солнце — муж, а Луна — жена, у них много детей-звезд. Дети ходят по небу с матерью, а пойди они с отцом, жар стал бы невыносим. Согласно другому тексту, Солнце и Месяц — мужчины, у каждого свои дети. Один человек истребил детей Солнца (не указано, как именно), поскольку на земле от них было слишком жарко. Солнце из зависти пытается убить и детей Месяца (т.е. звезды), но тот велит им выходить, лишь когда Солнца на небе не видно.

С другими подробностями миф о детях Солнца и Луны представлен у австронезийских народов западной Индонезии — батаков Суматры и обитателей острова Ментавай.

А. Кюн упоминает, подробно не пересказывая, еще один текст, записанный в XIX в. А. Бастианом на Яве [Kuhn 1936: 74].

На полуострове Малакка варианты рассматриваемого сюжета были известны всем обитателям внутренних районов — малайцам-аборигенам, сеноям и семангам.

В Индии много текстов зафиксировано среди как южных, так и северных мунда (бондо, сора, хо, бирхор, санталы, тури), а также у бхуйя и байга, сейчас перешедших на языки индоарийской и частично дравидской семьи, но в прошлом, вероятно, мундаязычных. Текст байга существенно отличается от прочих, но мотив съеденных небесным светилом младших родственников в нем тоже присутствует.

Из резюме ясно, что пол светил (мужской или женский) и их взаимный статус (супруги или сиблинги) легко меняется от текста к тексту, так что для межрегиональных сопоставлений эти мотивы несущественны. Есть, однако, более специфические мотивы, которые в индийских повествованиях идентичны представленным в малаккских и индонезийских вариантах. Речь идет, во-первых, о растительной краске, с помощью которой Луне удается убедить Солнце, что ее рот в крови; во-вторых, о Венере как о последней из «дневных звезд» — детей Солнца; в-третьих, о том, что Луна прячет звезды в своей прическе. Тексты на данный сюжет встречаются и у дравидов центральной Индии — ораонов, муриа, кондов, бинджваров, бхаттра. Большинство вариантов совпадает с характерными для мунда.

Рассказ о съеденных детях Солнца должен был быть известен предкам мунда, поскольку хорошо представлен у представителей как южной (сора и бондо), так и северной ветвей этой языковой семьи, хотя территориально эти ветви разобщены. У дравидов Средней Индии данный сюжет распространен не менее широко. В то же время его нет ни у южных дравидов, ни у большинства австроазиатов. Помимо мунда, миф о гибели детей Солнца зафиксирован у аслийцев (семангов и сеноев), но не у носителей других ветвей монкхмерских языков, к которым аслийские относятся. Различные материалы, в том числе данные топонимики, указывают на то, что до австронезийцев на Суматре и, возможно, других островах западной Индонезии, включая Калимантан, были распространены языки австроазиатской семьи, близкие аслийским [Donohue, Denham 2010: 233; Urban 2010: 575]. Однако в пользу проникновения этих языков на Сулавеси и тем более на Филиппины нет никаких свидетельств.

Таким образом, отдельные очаги распространения в Азии мифа о съеденных детях Солнца с ареалами известных языковых семей не совпадают. Зато они локализованы в точности вдоль маршрута миграции в регион ранних сапиенсов, который реконструируется по данным генетики (рис. 17).

Рис. 17. Древние миграции в Юго-Восточной Азии. Сплошной линией показан генетический след заселявших регион ранних сапиенсов, пунктиром — распространение австронезийских языков [Donohue, Denham 2012, fig. 1].

Продолжим обзор африканских представлений о небесных светилах и аналогий этим представлениям на других континентах. Сразу же предупредим, что историческая связь между африканскими и неафриканскими образами и повествованиями, которые рассматриваются в этом разделе, менее вероятна, чем в случае с историей о погубленных детях Солнца. Соответственно для реконструкции древних миграций и контактов эти материалы менее существенны, нежели рассмотренные выше.

В Африке, в неарийской Индии и далее в Океании и Северной Америке (но не в Австралии) зафиксирован мотив поимки дневного светила в петлю или капкан (A38, Luomala 1940; 1965). Многочисленные океанийские и американские тексты очень похожи и явно восходят к одному первоисточнику [Березкин 2010б: 18-21]. Солнце в них всегда представлено антропоморфно, в виде мужчины. Обычно этот эпизод объясняет, почему солнце движется по небосводу с привычной для нас скоростью. В океанийских мифах до попадания в капкан солнце двигалось слишком быстро, а в американских — скорее нерегулярно или вообще не сходило с небосвода. Как в Океании, так и в Северной Америке мотив встречается не только в повествовательном фольклоре, но и в магической практике, когда нацеленная на солнце веревочная петля призвана замедлить его движение. Правда, в Океании этот связанный с магией вариант популярен, тогда как в Америке зафиксирован только на окраине своего ареала, у канадских эскимосов-иглулик.

Рис. 22. «Солнце в капкане», мотив A38. Солнце попадает в силок, капкан, оказывается привязанным за веревку.

Обратимся к астральной мифологии. Бедность африканских представлений о звездах отмечали все этнографы и миссионеры, которые интересовались подобной темой. Звезды в целом как класс объектов и в Африке, и за ее пределами часто считаются некими существами (души умерших, народ Луны/Месяца и т.п.; мотив I72), но эти представления слишком неспецифичны, чтобы строить на их основе предположения о древних культурных связях. Более своеобразен встречающийся в Африке образ звезд как отверстий в небосводе (мотив I55). На весь континент удалось обнаружить лишь шесть случаев (фьоти, комо, чвана, коса, джо, сомалийцы), между тем во многих регионах мира ничего подобного нет вообще. Однако проецировать этот образ в глубокую древность тоже рискованно, его ареальное распределение достаточно бессистемно. Кроме Африки, представление о звездах-отверстиях характерно для Малайзии — Индонезии (малайцы, ментавай, клемантан, каян и, может быть, тетум) и особенно для севера Восточной Европы, Сибири и эскимосов [Berezkin 2010e]. Изредка мотив встречается у американских индейцев.

Известное в индо-тихоокеанском мире и иногда также в Европе представление о метеорах как об экскрементах звезд (мотив I69) для Африки не характерно.

Млечный Путь во всей тропической Африке считается разделителем сезонов года (мотив I116). Этот мотив зафиксирован у многих народов банту (луба-шаба, луба-касаи, мпонгве, вили, дума, ндуму, нгала, Банги), у ланго северной Уганды, у кукуруку Нигерии и у мандеязычных групп Либерии. Он находит соответствия в Меланезии (букавак) и на северо-востоке Индии (мири, абор, ао нага, шан нага, лушеи), но параллели есть также в Северной Евразии и в Америке — «разделитель мира живых и мира мертвых» у большеземельских ненцев или «разделитель ветров» у эскимосов иглулик. Мотив плохо изучен, и по большинству этнических групп необходимые сведения отсутствуют. В данном случае следует обратить внимание не на внеафриканские параллели, а на практическую, календарную интерпретацию Млечного Пути, которая типична для территорий южнее Сахары. Различные мифопоэтические образы Млечного Пути, такие как река или космический змей (они наиболее характерны для индо-тихоокеанского мира), в Африке зафиксированы лишь единично. Образ небесной реки (мотив I62) есть только в Кении и Танзании (нанди, ираку, ньямвези, гого) и, видимо, был известен в Древнем Египте. Образ змея (мотив I43B) отмечен единожды у малави. Предполагать на этом основании древнейшее африканское происхождение данных космонимов трудно.

Весьма вероятно, что у ранних сапиенсов вообще не существовало представлений об объектах ночного неба, не считая луны. Во многих африканских традициях таких представлений нет и сейчас, а там, где они зафиксированы, речь идет лишь о Плеядах и Поясе Ориона. Попробуем разобраться, возникли образы созвездий в Африке независимо или же идеи подобного рода проникли туда из Евразии.

Мифопоэтическое истолкование небесных объектов и практическое знание звездного неба (с целью отсчета времени или для навигации) друг с другом напрямую не связаны. Так, микронезийцы и полинезийцы обладали исчерпывающими знаниями о местоположении и движении звезд, но их звездная мифология неразвита. И наоборот, для североамериканских индейцев и народов Сибири наблюдение за звездами не имело большого практического значения, но астральные объекты упоминаются во множестве мифологических текстов.

Плеяды известны большинству населения Африки. Уже говорилось, что порой они воспринимаются не как созвездие или часть созвездия в нашем понимании, а как особый объект, сопоставимый, скорее, с луною и солнцем. Это вполне естественно, поскольку при отсутствии электрического освещения, которое затмевает объекты ночного неба, Плеяды невозможно не заметить. Наличие же в этом шаровом скоплении отдельных звезд не очевидно: все зависит от внимательности наблюдателя и от остроты зрения.

В большинстве случаев Плеяды, как и Млечный Путь, связаны в Африке с отсчетом времени в пределах годичного цикла. В прошлом гелиактический заход или восход Плеяд не только в Африке, но едва ли не по всему миру служил календарным маркером. Другого столь же легко заметного, не требующего профессиональных наблюдений и пригодного в пределах всей ойкумены астрономического маркера для годичного цикла просто не существует. Соответственно невозможно сказать, существовала ли практика отсчета годичного цикла, основанная на наблюдении Плеяд, еще в эпоху выхода с африканской прародины или многократно возникала самостоятельно. Что же касается мифопоэтической интерпретации Плеяд, то в Африке она менее распространена, нежели в большинстве других регионов мира.

Рис. 27. Обозначение Плеяд как «курицы с цыплятами», мотив I98A.

Обратимся к мифопоэтическим истолкованиям атмосферных явлений, а именно радуги и грозы.

Представления о радуге делят ойкумену на две части. В континентальной Евразии и в основном также в Северной Америке радуга имеет, в общем и целом, положительные ассоциации, в тропических областях — преимущественно отрицательные. Оценить интенсивность связанных с радугой эмоций трудно, но определить ареальное распространение определенных фольклорных образов можно. В этом смысле Африка южнее Сахары, безусловно, связана с индо-тихоокеанским миром, поскольку повсюду в соответствующих регионах ассоциируется со змеей (рис. 31).

Рис. 31. «Радужный змей», мотив I41. Радуга есть рептилия (обычно змея), реже рыба или змееобразный (как правило, опасный) объект (змеиный язык, хвост скорпиона).

В большинстве африканских космогоний творение земли не описывается. Мотив первичности вод (B3A), который почти повсеместно распространен в Восточной Европе, Северной, Восточной и Южной Азии, в Полинезии и Северной Америке, здесь тоже редок (пигмеи Габона, куба, йоруба, игбо, эве, нзема, фали, Древний Египет, египетские арабы). Почти все упоминания о первичности вод происходят из Западной Африки, где встречаются, кроме того, два космогонических мотива, характерных только для этого региона.

Один из них — «первичное болото» (B3), известный бая, западным дан, коно, гбанди, бауле, ашанти, йоруба, игбо, сорко (рис. 36. 1). Вне Африки такой вариант космогонии удалось обнаружить еще лишь у джуанг в Южной Азии и у фаталуку острова Тимор. Возможно, подобный мотив есть и еще где-то, но только как исключение, характерное для определенной локальной традиции. В Западной же Африке мотив первичного болота общераспространен.

Рис. 36. 1. «Первичное болото», мотив B3. Сначала земля представляет собой болото, вода и суша не разделены. 2. «Похороненный в голове», мотив B2F. Пока земли еще нет или она не затвердела, зооморфный персонаж хоронит умерших в своем теле, носит на себе умершего или его гроб.

Остановимся теперь на повествованиях, объясняющих появление людей.

Не считая мало детализированного и известного по всей планете мотива создания людей божеством, основным антропогоническим мотивом как в Африке южнее Сахары, так и в индо-тихоокеанском мире является выход первопредков из-под земли или из небольшого вместилища на ее поверхности — камня, ствола дерева, тростинки и т.п. Речь идет не просто о появлении пары первопредков (мотив E5B), а о единовременном выходе множества людей разного пола и возраста или же о выходе предков людей вместе с предками разных животных (мотив E5A). Такого рода повествования типичны не только для Западной и бантуязычной Африки, но и для койсанских народов (бушменов, хойхой и сандаве). В северной Евразии и у значительной части североамериканских индейцев данный мотив отсутствует. Там изредка встречаются неразработанные варианты типа «люди выросли, как трава» (мотив E5aa), которые, причем столь же редко, известны и в индо-тихоокеанском мире. Мотив выхода людей из нижнего мира является поэтому едва ли не самым заметным маркером, отделяющим африканские и индо-тихоокеанские мифологии от континентально-евразийских (рис. 41). Вот несколько африканских примеров.

Рис. 41. 1. «Люди из нижнего мира», мотив E5A. Первые люди не созданы демиургом, а выходят из-под земли или из небольшого объекта на ее поверхности (дерева, тростинки, камня, тыквы и пр.). Выходящих людей много, либо люди выходят на землю вместе с животными, мотив E5A. 2. Люди выросли, как трава, мотив E5aa. Первые люди выросли или выползли из земли, как трава, грибы, черви и т. п.

Особенностью африканских мифологий является если не полное отсутствие, то по крайней мере редкость мотивов, описывающих отклонения в человеческой анатомии, происхождение нормальной анатомии, а также «странные браки» между людьми и животными. Для индо-тихоокеанского мира все эти темы как раз в высшей степени характерны.

Знаменательно, что в Африке практически нет мотива зубастого лона (F9A), который вместе с его вариантами (змея в лоне, пиранья в лоне и пр., F9B—F9E) столь типичен для неарийской Индии, Филиппин, Тайваня, Дальнего Востока и Америки (рис. 43). Лишь в одном эпизоде эпоса «Сундьята» у манден Западной Африки упоминается женщина, чьи лобковые волосы делались иглами дикобраза, а в одном тексте камерунских яка говорится о людоедке, рубящей ствол дерева своими гениталиями.

Рис. 43. «Зубастое лоно» и близкие мотивы, связанные с образом опасной для совокупления женщины (F9—F9E). 1. В повествовательных текстах с установкой на достоверность. 2. На древних изображениях.

В отличие от Австралии и в значительной мере от Америки и северо-восточной Азии, где мифологические первопредки часто (а в мифах творения — преимущественно) имеют антропозооморфную природу, в Африке повествования с участием людей и с участием животных, как правило, разделены. Сюжеты сказок о животных и героических приключенческих повествований редко совпадают. Лишь в фольклоре и мифологии бушменов и хойхой персонажи порой напоминают австралийских или америндейских первопредков-животных. Подобная ситуация находит свое объяснение, если предположить, что приключенческие сюжеты с антропоморфными протагонистами в большинстве своем не развились в Африке на местной основе, а относительно недавно проникли туда из Евразии в более или менее готовом виде. Как, когда и почему произошло жанровое разделение повествований с участием людей и с участием животных в самой Евразии — вопрос особый. Маловероятно, однако, что перед нами универсальная общемировая тенденция. По крайней мере в Америке подобное жанровое разделение если и имело место, то далеко не везде и не вполне последовательно.

Герои односюжетных повествований, зафиксированных, с одной стороны, в Центральной Азии — Южной Сибири, а с другой — на Великих Равнинах, антропоморфны. Соответственно можно полагать, что они были таковыми еще до того, как завершилось заселение Нового Света. Напротив, протагонисты героических повествований на западе США и Канады чаще всего ассоциируются с животными, но в Восточной Сибири в тех же в точности эпизодах представлены люди. Это значит, что антропоморфизация фольклорных героев в Восточной Сибири произошла, скорее всего, уже после того, как завершилось заселение Нового Света.

Большинство мотивов, лежащих в основе африканских приключенческих повествований, встречается и в Евразии, специфически африканских мало. Большая часть трансконтинентально распространенных мотивов связывает Африку с континентальной Евразией и, вероятно, проникла туда через Ближний Восток. Некоторые явно попали в Африку через ее восточное побережье, но их евразийские аналоги также распространены лишь в континентальных областях — в Средней Азии, на Кавказе, Поволжье и т.п. Однако есть и такие, которые за пределами Африки характерны только для Юго-Восточной Азии и Океании. С них и начнем.

Человек теряет предмет, принадлежащий другому. Обычно это копье, гарпун или рыболовный крючок, который уносит раненое животное или схватившая крючок рыба, но в ряде повествований — сосуд или другой бытовой предмет, и тогда героиней рассказа является женщина (см. ниже пересказ текста бобо в связи с мотивом K56, «достойная награждена, недостойная наказана»). Владелец требует вернуть потерянное. Человек отправляется в иной мир, находит и приносит предмет, а также нередко наказывает владельца. Подобные истории (мотив L106) распространены по всему экваториальному поясу Африки у народов разных языковых семей, но их нет на юге Африки — ни у койсанов, ни у самых южных групп банту (рис. 47).

Рис. 47. «Требование вернуть гарпун», мотив L106. Человек берет у другого принадлежащий тому предмет и теряет его. Владелец требует возвратить утраченное. Герой отправляется в иной мир, находит и приносит предмет. 1. Предмет — охотничье оружие, герой — мужчина. 2. Предмет — бытовой, героиня — молодая женщина, девушка. 3. Предмет — бытовой, герой — мальчик.

Обратимся к приключенческим мотивам, общим для Африки и основной части Евразии, которые, вероятно, распространялись не в ходе морских контактов, а путем диффузии по долине Нила или через Сахару. Таких мотив несравненно больше, чем рассмотренных в предыдущем разделе, что естественно. С начала голоцена Африка стала открыта переднеазиатским влияниям, и хотя в III—II тыс. до н.э. пустыни вновь отделили ее от остального мира, с началом интенсивной транссахарской торговли влияния с севера усилились.

Чтобы оценить специфику африканского фольклора, достаточно посмотреть на ареалы тех мотивов, которые порой кажутся общераспространенными и многократно возникающими независимо. Самый показательный — «магическое бегство» (L72 в нашем каталоге, D672 и D673 по классификации С. Томпсона [Thompson 1955-1958]).

Этот мотив действительно известен почти во всех регионах мира, кроме Австралии и Меланезии (рис. 51). Правда южно- и центрально-американские версии тоже редки, причем часть из них, хотя и записана от индейцев, почти наверняка попала в местный фольклор из испанского. Отсутствие мотива в Австралии и Меланезии позволяет предположить, что мотив «магического бегства» возник позже расселения сапиенсов из Африки. В то же время сибирско-североамериканские параллели позволяют датировать его появление на севере Евразии по крайней мере финальным палеолитом.

Рис. 51. «Магическое бегство», мотив L72. 1. Спасаясь бегством, персонаж бросает позади себя небольшие предметы, превращающиеся в мощные препятствия на пути преследователя, либо (редко) преследователь создает такие препятствия на пути беглецов. Среди брошенных предметов есть гребень, который становится чащей (мотив L72A), и оселок, который делается горой (мотив L72B). 2. То же, но брошены либо оселок, либо гребень. 3. Среди брошенных предметов есть гребень, но он превращается не в чащу, а в другое препятствие. 4. Среди брошенных предметов ни гребень, ни оселок не упомянуты. 5. Варианты (2) или (3) в тех текстах американских индейцев, в которых мотив магического бегства, скорее всего, заимствован от европейцев.

Среди сюжетообразующих приключенческих мотивов мировой мифологии и фольклора по широте встречаемости и числу записей ведущие позиции занимают два — «подмененная женщина» (K32) и «волшебная жена». Последний из них представлен столь разнообразными версиями, что рассматривать их все в совокупности непродуктивно. Мы ограничимся теми, в которых волшебная жена связана с верхним миром. Впрочем, если добавить другие версии, в которых супруга героя связана с водой, лесом и пр., характер ареального распределения текстов по континентам существенно не изменится.

В Евразии мотивы небесной жены и подмененной женщины примерно одинаково популярны и близки по теме (преодоление препятствий, мешающих осуществить брак с красавицей), но их распределение в Африке и Америке не совпадает, что требует объяснений.

В повествованиях, содержащих мотив небесной жены (K25), рассказывается о том, как человек ловит, хватает, встречает женщину, связанную с верхним миром, которая становится его женой или (очень редко) приемной дочерью (рис. 57). Приведем три примера.

Рис. 57. «Небесная жена», мотив K25. 1. Лебедь, гусыня, утка, журавлиха. 2. Прочие варианты (горлинка, попугай, стервятник, звезда, дочь небесного божества и др.).

Вернемся теперь к мотиву «подмененной женщины», точнее к мотиву «подмененная пасет скот» (02D), который с ним связан (рис. 64.1). Разница лишь в том, что в большинстве африканских и в некоторых европейских версиях речь идет о подмене не жены или невесты, а девочки или девушки, которая отправляется к своим кровным родственникам, а не к жениху или мужу. Африканские варианты записаны на территории между Южной Африкой, Кенией и Чадом (зулу, овамбо, гереро, ндау, исанзу, ньянджа, мунданг). Сопровождающая девушку обманщица выдает себя за героиню, а саму девушку — за служанку. В результате героиню посылают пасти скот или гонять птиц на поле. Все открывается — обычно после того, как люди слышат, как героиня жалуется на свою судьбу. У ньянджа в аналогичном повествовании действуют не девушка и служанка, а мальчик и его слуга. Сходство европейских и африканских вариантов очевидно из следующих примеров.

В Северной Африке мотив «подмененная пасет скот» зафиксирован у марокканцев, а в Европе — у русских, литовцев, карел, сету, шведов, мордвы, башкир (перечень вряд ли полон). За пределами Европы и Африки мотив известен только тибетцам Цинхая. Кроме того, у лепча Сиккима (см. выше мотив «живая утопленница») пасти скот послана сестра героини и в целом набор эпизодов другой, чем в обычных текстах с мотивом K32D. Во всех случаях речь идет о скоте и посевах, этот момент существенен для организации повествования, так что у охотников-собирателей историй подобного рода просто не могло быть. Европейский и африканский ареалы распространения мотива K32D не соприкасаются, но вполне возможно, что ближневосточные версии еще обнаружатся: фольклор этого региона не проработан мной в достаточной мере. Вполне вероятно, что тексты, основанные на мотиве «подмененная пасет скот», раньше всего появились как раз в Передней Азии или на Балканах и уже оттуда проникли как в Африку, так и в более северные области Европы.

Рис. 64. Два «женских» мотива, связывающих Африку и Европу. 1. «Подмененная пасет скот», мотив K32D. Девушка или девочка отправляется к родственникам или (реже) к жениху. Обманщица сопровождает ее, принята за родственницу или невесту, девушка — за служанку, ее посылают пасти скот, гонять птиц на поле и т.п. Все открывается, обычно после того, как люди слышат песню, в которой героиня рассказывает о подмене. Обманщицу казнят. У ньянджа вместо девушки и служанки — мальчик и слуга. 2. «Подруги бросают красавицу», мотив K33B. Девушки оставляют подругу в лесу, сталкивают в воду и т.п. (редко: устраивают так, что она сама вынуждена вернуться в лес). Брошенная спасается и/или становится женой сверхъестественного существа, царя, рождает богатыря и т. п.

Ближневосточный ареал формирования вероятен для мотива «жена Потифара» (F70). Женщина ложно обвиняет мужчину в сексуальных домогательствах (рис. 66). Этот мотив почти всегда сцеплен с мотивом F70B — «месть отвергнутой». Изредка о намерении женщины соблазнить героя не говорится, но эти случаи распределены бессистемно, а мотив соблазнения в них тоже подразумевается и мог присутствовать в незафиксированных вариантах.

Рис. 66. 1. «Жена Потифара», мотив F70. Женщина ложно обвиняет мужчину в посягательстве на нее. 2. Только мотив «месть отвергнутой» (F70B). Женщина мстит мужчине, отвергнувшему ее любовь.

Особое положение среди повествований, рассматриваемых в данной главе, занимают тексты, в которых протагонистами бывают как люди, так и животные, что для рассмотренных выше сюжетов не характерно. Одни варианты могут быть отнесены к «сказкам о животных», а другие — к «собственно сказкам», но никакой существенной разницы между ними нет. При этом речь идет о героических приключениях, но в силу характера персонажей повествования иногда выглядят пародийно.

Тексты, содержащие мотив «волк и козлята» (L108, ATU 123), в Африке южнее Сахары встречаются достаточно часто и близки европейским (рис. 72).

Рис. 72. «Волк и козлята», мотив L108. Каждый раз, когда ушедший персонаж возвращается, он или она подает сигнал своему родственнику или другу, тот впускает к себе или выходит навстречу. Антагонист выдает себя за ушедшего, подражая его голосу, показывая якобы его руку и т.п. 1. Чтобы жертва не узнала его, антагонист делает свой голос тоньше с помощью механических средств — смазывает горло (язык) жиром, прижигает его, подвергает укусам муравьев, обращается к кузнецу и т.п. (мотив L108B). 2. Прочие варианты мотива L108. 3. Варианты, известные мне только по указателю ATU (протагонистами в них должны быть, согласно определению, волк и коза с козлятами, но наличие других подробностей требует проверки).

Прежде чем обратиться к трикстерским мотивам в фольклоре Африки, повторю еще раз, что я имею в виду, говоря о персонажах-трикстерах [Березкин 2004: 98—99; Berezkin 2010: 124—125].

Тип персонажа есть категория описательная. Это не архетип, порождающий конкретные образы, а абстракция, используемая для систематизации материала. Возможность подобной систематизации связана с простотой психологической характеристики действующих лиц в фольклорных повествованиях. Определяющее значение имеют две оппозиции: свой — чужой и обладающий — не обладающий способностью одерживать верх. Простейшая система персонажей представляет собой треугольник, в углах которого находятся герой (свой, сильный), противник (чужой, сильный) и неудачник (свой, слабый). Четвертое сочетание (чужой, слабый) не имеет для развития действия большого значения (рис. 74).

Рис. 74. Типы фольклорных персонажей в пространстве оппозиций «сильный — слабый» и «свой — чужой».

Уже говорилось, что для Африки южнее Сахары и для Северной Америки характерны некоторые мотивы, которые на других территориях либо отсутствуют вовсе, либо встречаются реже. В тех случаях, когда мотив хорошо представлен в Северной Евразии, объяснить африкано-американские параллели относительно просто: речь, вероятно, идет о диффузии мотива из Евразии в двух направлениях — в Африку и в Северную Америку. Однако выше упоминались и такие мотивы («расступившиеся воды», «жена Потифара»), которые в Северной и Центральной Евразии не зафиксированы. В этих случаях мы не предлагали сценариев, объясняющих сходство американских и африкано-переднеазиатских вариантов их общим генезисом.

Однако к теме далеких трансконтинентальных аналогий стоит вернуться, обратившись к мотивам трикстерского характера.

Самым ярким примером служит «неумелое подражание» (мотив M38). Персонаж видит, как другие действуют с помощью магии или приемов, отвечающих их природе. Он подражает их действиям, но терпит фиаско. Действия не имеют характера испытаний или соревнований и не связаны с совершением подвигов — это добывание или приготовление пищи или иные формы повседневного поведения (рис. 79). Мотив в основном соответствует мотиву The Bungling Host, J2425 С. Томпсона, но не предполагает обязательного ответного посещения трикстера тем персонажем, у которого сам трикстер до этого побывал. Впрочем, как для Африки, так и для Северной Америки наиболее характерен именно вариант с хождением в гости, когда трикстер, вернувшись домой, неудачно подражает трюкам, которые видел.

Рис. 79. «Неумелое подражание», мотив M38. Персонаж видит, как другие действуют с помощью магии или приемов, отвечающих их природе. Он подражает их действиям, но терпит фиаско. 1. Персонаж подражает зятьям (у шошони — мужьям сестер либо братьям жены), мотив M38A. 2. Отвергнутая жена или одна из невесток готовит еду или осуществляет иные действия с помощью волшебства. Другие женщины пытаются подражать ей, но гибнут или опозорены, мотив M38B. 3. Прочие варианты.

Не все мотивы, используемые в анекдотической и животной сказке, представлены от Африки до Америки. Есть такие, которые характерны прежде всего для Африки и Европы, хотя отдельные версии в отдаленных районах Азии и даже в Северной Америке тоже встречаются. Среди мотивов, рассмотренных в начале книги (в гл. 1), похожее ареальное распределение демонстрирует образ персонажа — воплощения смерти (мотив H7). В Европе этот мотив тоже используется главным образом в анекдотических повествованиях, причем не только в поздних фольклорных, но и в древнегреческом мифе о Сизифе.

Мотив «нянька-людоед» (M120) за пределами Африки и Европы либо отсутствует, либо изредка встречается в форме, весьма отличной от африканских и европейских версий. К сожалению, собрать европейские варианты пока не удалось, а указатель ATU такой информации не предоставляет. В нем под номером 37 объединены мотивы «нянька-людоед», «плакальщица съедает покойницу», «мнимый пастух съедает животных стада» и «лиса и птица решают вместе воспитывать своих детей». По крайней мере третий из этих мотивов имеет отличное от других ареальное распределение, и смешивать его с остальными нельзя. Тем не менее ясно, что истории о кошке-няньке, которую мышка взяла следить за мышатами, в Европе обычны, а в Азии — нет.

Однако некоторые истории о съеденных детенышах и о мнимом пастухе действительно содержат одинаковый эпизод, который выделен нами в отдельный мотив — «показанный многократно» (рис. 86). В африканских сказках трикстер (чаще всего это заяц или паук) берется нянчить детенышей более сильного хищника — леопарда, крокодила и т.п. Убивая и съедая детенышей, трикстер каждый раз выносит родителям того последнего, который еще остался, а родители верят, что целы все. Подобные тексты зафиксированы в бантуязычной и центральной Африке (лингала, монго, конго, куба, ньянджа, ндау, ньоро, зулу, суто-чвана, тсвана, занде, нзакара), а также у чадцев (хауса, мофу-гудур), но не далее на запад. У сомалийцев шакал-пастух аналогичным образом показывает гиене одну и ту же овцу, а в памирской сказке, записанной у сарыкольцев, это делает лиса (она пасет скот крестьянина, каждый день съедает овцу, а через щель в изгороди последовательно показывает нос, уши, шею и т.д. последней оставшейся овцы). Памирский и сомалийский тексты не могут быть связаны напрямую: схожие варианты должны быть и в ближневосточном фольклоре.

Рис. 86. «Показанный многократно», мотив M119. Персонаж берется ухаживать за детенышами другого, съедает их или они гибнут из-за его небрежности, либо (сомали, сарыкольцы) нанимается пастухом и съедает скот другого. При проверке показывает родителю или владельцу стада одного и того же несъеденного детеныша или одну и ту же овцу, тот верит, что все детеныши или животные целы. 1. Съеденные детеныши. 2. Съеденные овцы.

Последняя группа текстов, протагонистами которых являются животные, а фабула основана на обманах и трюках, связывает Африку с Дальним Востоком.

Мотив «посчитать обитателей вод» (M3A) распространен вдоль тихоокеанского фронта Азии (рис. 91). Персонаж предлагает водным обитателям пересчитать их и для этого просит образовать цепь, по которой переходит на другой берег или выбирается из воды на сушу. Самая ранняя версия содержится в «Кодзики»: заяц просит морских чудовищ вани образовать цепь от острова до мыса. Среди современных фольклорных записей вариант «Кодзики» ближе всего китайским. В континентальном варианте (точное место записи не установлено) заяц перебегает на другой берег реки по спинам черепах, а в тайваньском (но записанном на западе острова, а не у тайваньских аборигенов) заяц перебегает на остров по цепочке из рыб (Inimicus didactylus, морской пучеглазый гоблин).

Рис. 91. «Посчитать обитателей вод», мотив M3A. Персонаж предлагает водным обитателям пересчитать их, для этого образовать цепь, переходит по ней на другой берег или выбирается из воды на сушу.