Чтобы поправить свои финансовые дела, моряк-любитель решает ограбить магазин мужа своей любовницы («Вальпараисо»). Героям известного автора детективов предстоят жестокие испытания, прежде чем справедливость восторжествует. 

 — Капитан!

Лучшего слова, чтобы голос разнесся над водой, и не подобрать. Три коротких слога, подобно выстрелам, преследуемым собственным эхом, вспороли недвижный воздух над поркерольской гаванью.

С пристани, где стоял Кристоф, в мешковатом синем джемпере, брезентовых штанах и войлочных домашних туфлях, открывался вид точно на запад — на Тулон. Тут всего три километра от громады заросшей соснами скалы, что образует presqu’île[1] — почти остров Жьен, отдаленный спокойными водами Птит-Пасс. Но, затянутый туманом, Жьен отдалился, как бы отступив под защиту крутых склонов Верхнего Тулона, расположенного двадцатью километрами дальше. Все побережье Франции приобрело эфемерный, призрачный вид, и лишь маленькая тихая гавань казалась настоящей.

И все-таки приезжему, что стоит на высоких скалах Жьена, спиной к плоскому узенькому перешейку до Йера, раскинувшийся перед глазами Поркероль видится золотой мечтой и краем надежд. Он выглядит романтически. Пусть это всего-навсего еще одна неправильной формы каменная глыба, утыканная, подобно прочим, сосновыми стволами, но, как-никак, это Золотой остров и самый южный край французской земли, да и название дано не просто так: рыжеватая скала состоит из слюдяного сланца, весьма древнего и отливающего золотом.

Ну а Золотой остров… Коли приезжий читал последнюю книгу Джозефа Конрада «Скиталец» и знает, что тут, на Жьене, часто стоял меткий стрелок Пейроль, прослеживая путь фрегата «Амелия» по Птит-Пасс, — ему, пожалуй, простительно считать Поркероль романтическим местом.

Хотя на самом деле ничего романтического в нем нет.

— Капитан! — снова крикнул Кристоф. Что придавало его голосу легкий иронический оттенок? Ведь даже на маленькой яхте, точнее, переоборудованном рыболовном катере длиной не более одиннадцати метров непременно есть капитан.

Возможно, все дело в игре слов. Владелец «Оливии», как и его судно, родом с севера. Его зовут Капитан, Раймонд Капитан, и обращается ли к нему француз официально — как к шкиперу «Оливии» — или по фамилии, выходит одно и то же.

Гавань, крохотная подковка пару сотен ярдов в поперечнике, со стороны моря защищена каменным молом, а вдоль берега идет бетонный причал. За ним видны крыши поселка, чуть поодаль, на склоне среди сосен, то там, то тут стоят виллы — из числа тех невероятно нелепых, в восточном стиле конструкций, с минаретом. Жизнь гавани сосредоточена на причале и вдоль пристани.

По сути дела, пристань показывает все четко упорядоченное поркерольское бытие. У деревянных причалов — «Ястреб» и «Красный коралл» — эти большие палубные баркасы доставляют грузы и пассажиров из Жьена. Рядом баркасы поменьше — для частного найма. Затем штук двадцать простых и незамысловатых рыболовных катеров длиной семь-восемь метров. На каждом установлен мотор, так что и один человек способен совладать с сетями и управлением. Это не серьезный рыбный промысел — так, чтобы сводить концы с концами.

Они прелестны, эти катерки с высоким наклонным носом, сужающиеся к ахтерштевню, и хорошо приспособлены к шаловливым прибрежным волнам.

Есть тут еще и некое десантное плавучее средство, собственность военно-морского флота — уродливая штуковина вроде прямоугольной железной коробки. И оставлено место для судов-гостей: они швартуются в конце пристани, у маленькой металлической башенки, выкрашенной в красный цвет, где по ночам вспыхивает яркий огонь.

Позднее в это время года — пока был только апрель — всю гавань заполнят поставленные на якорь яхты и даже за ее пределами, в проливе, столпятся суда покрупнее. Дорогие яхты, с кристкрафтовскими тендерами, сияющие медью на солнце. Сейчас на всю гавань была одна «Оливия», поставленная на прикол подальше от входа, в сотне ярдов от пристани, и выглядела она, как водится у северян, весьма чопорно.

Не то чтобы «Оливия» казалась тут неуместной — она чувствовала бы себя как дома везде, где только есть морская вода, — но слишком уж не походила на рыболовные катера. Моряк тотчас бы смекнул, что на самом деле ей место у берегов Атлантики, среди длинных колышущихся бурунов и двадцатифутовых приливных волн у мыса Финистерре, а в Средиземном море, где нет приливов и отливов, но плещут короткие изменчивые волны, эта яхта всегда останется чужестранкой. Массивная и приземистая, с идеально прямым носом и широкой, прямоугольной кормой с транцем, «Оливия», в облачении поблекшей черной краски, казалась бабушкой. Правда, побледнее и не такой морщинистой, потолще и менее деятельной, чем провансальские старухи, зато истинным матриархом, непоколебимо твердой и основательной хозяйкой, что пребывает здесь и ежедневно варит суп с незапамятных времен.

Когда Кристоф окликнул капитана во второй раз, тот взбежал на первые две ступеньки трапа и прищурил глаза. Над ютом был прилажен тент из зеленой холстины. Раймонд стоял в тени, но солнце на воде, даже апрельское солнце в восемь часов утра, слепило изрядно. Впрочем, силуэт Кристофа с заломленной на затылок парусиновой панамой распознавался безошибочно.

— Хо!

— Хо!

Оба слегка хлопнули ладонью о ладонь, выполнив ритуал утреннего рукопожатия через воду.

— Какая муха тебя укусила?

— Никакая. Rienco, — прорвалось хохотом неуемное веселье Кристофа. — Просто, если ты хочешь вытащить яхту сегодня утром, я тебе подсоблю.

— Вдвоем мы не управимся. Ты не представляешь, какая она тяжелая.

— Гиппокампо поможет. И Генри тоже.

— Хорошо. Через полчасика? Ты будешь в «Эскале»?

— Pardi[2]].

— Понятно.

Раймонд вернулся в рубку и аккуратно обмакнул полотенце в воду. Пресная вода на судне — на вес золота, но капитан терпеть не мог умываться круто просоленной водой Средиземноморья и позволял себе роскошь тратить деньги на нечто более приемлемое. Даже на Поркероле лишь солнце ничего не стоит.

Он обдумывал сложную техническую проблему — как вытащить «Оливию» из воды. Она была обманчивым судном. Оттуда, где Кристоф неторопливо шагал вдоль пристани, останавливаясь поболтать с моряками, яхта казалась совсем небольшой: длина — тридцать три фута, высота борта над водой — три. И никому бы в голову не пришло, что внизу есть еще шесть футов, а потому рослый Раймонд может стоять в каюте выпрямившись. Это редкость для судна таких размеров — «Оливия» была не только хорошим кораблем, но и удобным жилищем. Ее построили для глубоких атлантических вод на переломе веков и сделали все чрезвычайно основательным и прочным. Весила «Оливия» восемь тонн — пойди-ка вытащи такую ручным краном для рыболовных катеров! «Нам придется по стапелю поднимать ее на роульсах», — подумал Раймонд.

Он был готов к этому, оставалось лишь позаботиться о нескольких незакрепленных предметах. Они вытащат «Оливию», поставят килем на спусковые салазки, подперев несколькими бревнами, и займутся ежегодным ремонтом корпуса — почистят как следует и покроют ниже ватерлинии двойным слоем защитной, предохраняющей от обрастания краской. За такую работу на верфи брали дорого, а с помощью Кристофа капитан сделает все сам, и, главное, это обойдется ему лишь в стоимость краски и выпивки.

Раймонд завел мотор вручную, чтобы не расходовать попусту аккумуляторы, снялся с причала — двойного якоря на цепи, конец которой был привязан к канату со старой канистрой в виде буя, — и, непринужденно, поставив ногу на румпель, перевел дроссель в нижнее положение, а рычаг двигателя вперед. Дизель умиротворенно застучал, «Оливия» скользнула к берегу, а капитан помахал рукой Мариусу, уводившему «Ястреб» к Жьену за утренней почтой и туристами.

На последних пятидесяти ярдах он снова заглушил мотор: медлительное, массивное и надежное судно двигалось к крошечному причалу; полдюжины холостых оборотов винта в обратном направлении — и оно вновь застыло. Раймонд свесил кранец между бортом и пристанью, набросил узел легкого троса на железное кольцо и двинулся к «Эскалю», кафе на углу поселка, дабы пропустить по стаканчику с Кристофом — этот веселый и словоохотливый малый наверняка поджидает его там.

У стены кафе, обращенной к порту, под лохматой акацией, в пыли недвижимо сидел старый калека в лохмотьях и драных домашних шлепанцах. Темный, как у индейца, цвет лица разительно контрастировал с белой кожей на костлявых ребрах, проглядывающих сквозь рваную рубаху.

— Доброе утро, капитан! — крикнул старик и, по обыкновению, саркастически ухмыльнулся. Впрочем, возможно, его терзала боль в сломанной ноге.

— Доброе утро, — довольно холодно бросил Раймонд. Ему никогда особенно не нравилась эта ухмылка.

Свернув на улицу, где располагался вход в кафе, а также и единственную на Поркероле, он заметил капитана Жозе — как всегда, при белой фуражке, внушительном брюхе и с безмятежно-непроницаемой миной на массивном лице. Раймонд решил, что на сей раз поздоровается первым.

— Доброе утро, капитан.

Жозе повернул голову.

— А, капитан, добрый день, — радостно откликнулся он.

Черт бы побрал всю эту братию!

И почему все эти поркерольцы разговаривают с ним одинаково? Всегда радостно, предельно вежливо, но с неизменным оттенком иронического удивления.

Кристофу Раймонд еще мог это простить. Тот на все смотрел с иронией и удивлением. А потом, Кристоф, как-никак, важная шишка на острове, человек хитрый и смекалистый, при деньгах и собственности. Недаром он синдик и вот уже более двадцати лет представляет интересы рыбаков.

Но Гиппокампо, двадцатипятилетний юнец? Или Тити, который боится моря и сам это признает? Или лысый косоглазый зеленщик Жоржио? Или почтальон Шарло? Черт побери, все они тоже себе это позволяют!

Раймонд немного постоял, оглядывая площадь от лавок и ресторанчиков внизу до церкви и почты наверху. Она была голой и пыльной, лишь разбросанные там и сям платаны давали вожделенную тень. Никто пока не играл в шары, так что капитан увидел только Жоржио с фруктовым лотком, несколько лениво почесывающихся собак, двух старушек, сплетничающих на скамейке, и старого папашу, что торговал под тентом соломенными шляпами и сандалиями на веревочной подошве. Да еще вразвалочку ковылял туда-сюда дряхлый дедушка Морэн, в мешковатых брюках, потертом сером свитере, баскском берете и, разумеется, домашних шлепанцах. Выцветшее старческое лицо, самый что ни на есть жалкий оборванец с виду и вместе с тем, вероятно, самый богатый человек на острове. Стояла жара, глаза слепило от солнца, и пыльное марево плыло над площадью, покачиваясь над квадратиками цемента.

Зато в кафе царили приятная прохлада и тишина. Кристоф склонился над стойкой в глубине зала — линялая парусиновая панама заломлена на затылок, черные кудряшки спадают на лоб. Блеклые, скорее зеленые, нежели карие, глаза, исподлобья уставились на Раймонда.

— Alors. Raconte. — Излюбленные словечки Кристофа — давай, значит, рассказывай. Сам-то он знал толк в этом деле, никто на острове не умел так лихо работать языком.

— Да что тут говорить… «Оливия» привязана у берега.

Как и всегда, прежде чем Кристоф возьмется за дело, будут бесконечные хождения и разговоры, дабы собраться с духом, крепеж кусков каната, собирание древесины для роульсов, состоится оживленный спор насчет того, как проделать все наилучшим образом, а затем они поплюют на руки, пообещают друг другу хорошенько выпить, как только судно вытащат из воды, и примутся тянуть. Эта живая сценка с шумными советами, критикой и изрядной долей ругани привлекала зевак, каковых тоже, на полудобровольных началах, приобщили к работе. Гиппокампо, молодой и немногословный, в рубахе из клетчатой шотландки, вязаной шапке и высоких морских сапогах, не обделенный ни умом, ни силой — и то и другое пришлось весьма кстати, — помогал больше всех. Наконец мокрую «Оливию», с облепленными густой сетью водорослей винтом и рамой руля, водрузили на спусковые салазки. Изрядно взмокшие труженики удалились в «Эскаль» пропустить стаканчик, а то и два. Обратно с Раймондом вернулся один Кристоф, обещавший помочь ему красить. На солнцепеке деревянный корпус, год пробывший под водой, высыхал частями. С того борта, что оставался в тени, на цемент натекли небольшие лужицы. Раймонд подлез под выпуклый бок и, открыв складной нож, принялся скоблить осклизлое, покрытое водорослями дерево.

— Прошлогодняя краска, похоже, до сих пор неплохо держится, и все-таки мы вовремя вытащили красавицу.

Кулак Кристофа бесцеремонно постучал по ближайшей доске.

— Старое доброе судно — тот, кто его строил, свое дело знал. И сколько ж твоей «Оливии» годков?

— Построена в 1899-м. Вот и считай.

— И дерево до сих пор держится?

— Конечно. Посмотри на толщину. А видел бы ты шпангоуты изнутри! Настоящие яблоневые стволы, точь-в-точь такие, какими росли.

Кристоф стал пристально вглядываться, наклонившись вперед, потом присел на корточки и ловко изогнулся, стараясь подобраться поближе к доскам над килем.

— А что за балласт?

— Железобетон. А раньше был свинцовый. Я думаю, это хитроумный ублюдок в Португалии им поживился. Прикинь, сколько стоит такая уйма свинца!

— А воды тебе много приходится откачивать?

— Ну, вода в нее, конечно, просачивается, да не слишком много. С этими старыми судами всегда так. Я избавляюсь от нее примерно раз в десять дней.

— Гм.

Кристоф неспешно открыл нож, выбрал точку над самой головой и легонько ткнул лезвием в дерево. Оно вошло с легкостью и внезапностью, поразившими Раймонда. Большая коричневая рука, мягкая и сморщенная, как старая кожаная перчатка, легонько похлопала по доске, ковырнула ногтем большого пальца, точно лопатой, и осторожно вытащила нож. Тонкая струйка воды полилась, как кровь из раны.

Раймонд в панике забрался под балку, покрытую облупленной краской, и попробовал ее собственным ножом в разных местах. Он наносил удары снова и снова, как будто мстил коварным изогнутым доскам, таким прочным на вид и такой изящной формы. Но его нож всякий раз натыкался на сопротивление плотной, старой, просоленной древесины — острие едва проникало внутрь.

— О Матерь Божья…

Кристоф сделал множество аккуратных надрезов, словно белошвейка, прикалывающая материал к бумажному узору. Вода по-прежнему тихо сочилась, капая с киля на высушенный солнцем бетон.

— Гм, — снова хмыкнул Кристоф. — Похоже, в длину будет около метра.

— А в ширину сколько? — Раймонду страшно захотелось выпить.

— Пожалуй, сантиметров сорок. Для куска сыра явно великовато.

— Настолько гнилое?

— Чистый камамбер.

— Давай-ка попробуем с другого борта.

Во всех остальных местах дерево было прочным.

Кристоф со вздохом поднялся и сунул нож в карман, после того как тщательно вытер лезвие о штаны. На ткани осталось немного зеленой слизи от водорослей. Новое пятно воды уже высыхало.

— Вот тебе и шестьдесят с гаком, — сочувственно пробормотал Кристоф.

— Но… такое дерево и сотню лет будет целехонько, если до него не доберется древесный червь.

— Pardi.

— Тогда каким образом?..

— А кто его знает? Ее когда-нибудь латали?

Раймонд вдруг осознал, что в его памяти есть дыра, и она разверзлась перед ним так стремительно, что голова пошла кругом.

— Да, однажды. В первый год, как я ее приобрел. Я налетел на песчаную отмель и покорежил несколько досок, не так чтоб сильно, но вытащил «Оливию» на берег. Доски были целы, но на верфи мне сказали, что, поскольку судно старое, надо бы для верности залить туда немного цемента. Но ведь от этого дерево не гниет — черт возьми, да так сплошь и рядом делают.

Кристоф тяжело вздохнул и уставился в море, сдвинув назад шляпу и задумчиво почесываясь.

— Как знать? — наконец сказал он. — Но мне и раньше доводилось видеть такое. Может быть, когда заливали бетон, его не уложили достаточно плотно и оставили замазанный пузырь воды, а от него пошли сырость да плесень, вот весь этот участок и сгнил изнутри… Ты ведь знаешь Артишока — хозяина большого судна из Сен-Рафаэля? Так у него все днище такое. А парень еще и влез в долги, когда ставил новый мотор. Ну, я и посоветовал ему всегда вести за кормой шлюпку и держать наготове нож, чтобы в случае чего перерезать носовой фалинь, потому как… — Большая ладонь внезапно рубанула воздух, описав зловещую и выразительную дугу. — Пойдем-ка выпьем по аперитиву.

— Ты и мне дашь такой совет?

Молчание, гробовое.

 — Приветствую, мадам Симона. Какой у вас дивный цвет лица — не иначе как добрые вести из банка.

— Доброе утро, работяги. — Коренастая женщина, с копной седеющих светлых волос, чуть сдвинув набок тяжелую челюсть, старательно добавляла в бокал капельку сиропа.

— Два замечательных пастиса[3], какие вы одна умеете делать!

— Да, я знаю, мадам, — поспешно добавил Раймонд, когда она подняла глаза, выразительно выпятив нижнюю губу. — Я должен вам двадцать пять франков, но вынужден просить вас отложить расчеты до конца недели.

— Да ничего страшного, я знаю, что на вас можно положиться.

Мадам Симона уже была на другом конце стойки, и Кристоф предостерегающе пнул приятеля. Что правда, то правда: он никогда не позволял себе влезать в долги. Впрочем, с этой дамой такие номера и не проходят.

К тому же Кристоф и не стал бы вести здесь серьезные разговоры. Еще не хватало! Время аперитива, и кафе заполонили завсегдатаи: Мариус, старик Леон, почтальон Шарло. Два пастиса. Еще три… Позвякивание кусочков льда и сплетни гармонично дополняли друг друга.

Держи нож наготове, чтобы перерезать носовой фалинь… Или это просто очередная драма Кристофа? Каким же он, Раймонд, был идиотом! Не потому, что стукнул «Оливию», — такое могло случиться с кем угодно. Да, тогда он в полной мере оценил ее невероятную прочность: их терло там не меньше полутора часов при крепком юго-западном ветре, прежде чем прилив вынес наконец судно в море. Нет, глупо было отсиживаться в кафе — вот как сейчас, — вместо того чтобы проследить, выполняют ли на верфи работу как следует. Подумаешь, покореженная доска! Просмолить раскаленным варом, а потом залить сверху хорошим цементом. Он сам во всем виноват. Сидел себе, попивая пастис.

Раймонда охватило нелепое желание встать и броситься к своему судну, удержать то единственное, что действительно имеет значение.

Чушь! На глазах доброй половины Поркероля следовало сохранять спокойствие и разговаривать как ни в чем не бывало.

— Ты уже нашел покупателя на эту свою старую развалину, Кристоф?

— «La Pupuce»[4]? Ну уж нет, это судно моего сына, я не могу его продать.

— Ну а если, допустим, какой-нибудь маньяк предложит тебе полмиллиона?

— Что ж, тогда дело другое. Это было бы удачной сделкой для моего сына.

Из кухни сочился восхитительный запах. Официантка раскладывала на столиках террасы ярко-красные, цвета вареного омара, скатерти и салфетки. Сегодня здесь подадут жареную ногу барашка с чесноком и розмарином. А Раймонд подогреет себе вчерашнюю тушеную рыбу. Рыба-то неплоха, но у нее будет скверный привкус из-за каких-то паршивых двадцати пяти франков мадам Симоны…

А еще надо было таскать густую, тяжелую защитную краску: утомительная работа.

— Я мог бы подыскать для тебя хороший лес. Десятилетний. Спиленный осенью, — вдруг безучастно обронил Кристоф.

— Да, это можно было бы сделать. Выковырять проклятый бетон. Сделать новое днище… или почти новое… и работать очень осторожно, встраивая его в старую древесину. А потом залить новый бетон. Знаешь, во сколько это обойдется?

— Тебя это беспокоит?

— Бог мой, Кристоф, ты ведь знаешь, у меня ни сантима.

— Ну что ж, тогда после окраски просто спусти «Оливию» на воду. В гавани с ней Ничего не случится, и до Тулона дойдет без проблем — если только не поднимется мистраль. Чего волноваться-то? Вон чертов Артишок каждый день выходит в море на своем, а у него дно раз в десять хуже твоего.

— Отправиться в Тулон — не то же самое, что в Южную Америку.

«Вальпараисо, — подумал Раймонд. — Если это сорвется, то и все остальное ни к чему».

 Возвращение на «Оливию» его немного приободрило. Так бывало всегда. Раймонд устал, но честно выполнил свою работу. Ну, не вполне — они наводили глянец поверх гангрены. Зато Кристоф раздобыл несколько листов жести — наверняка каким-то таинственным образом умыкнул у флотских. Они закрасили дерево, как следует растянули жесть и прибили медными гвоздями, а потом еще раз покрасили, поверх нее заплаты. И все-таки гниль осталась внутри.

Раймонд утомленно лег на койку у левой стены каюты и похлопал ладонью по коже. Она была здесь более шестидесяти лет — поцарапанная, вытертая, лоснящаяся, вся в трещинах, рубцах и пятнах. Да, сама история «Оливии» была начертана на этой коже.

Построили «Оливию» в Англии как рыболовный баркас и как-то невнятно назвали — «Лу люгер». Открытое полупалубное судно с простейшей оснасткой, на корме — ничего, кроме кучи мусора, оставшегося от рыбаков. И почему только рыбаки — самые страшные грязнули и неряхи из всех мореплавателей? Но строить они умеют.

Вероятно, у судна даже имени не было, только номер, а его хозяева зарабатывали на пропитание в Атлантике, отлавливая сардину или еще какую рыбешку. Потом, наверное между 1910-м и 1914 годами, когда мореплавание стало для богатых людей сначала престижным занятием, а потом страстью, судно выкупили и переделали в яхту. Это был героический период. Капитан Мак-Маллен, чьи суденышки носили пышные романтические названия — «Персей», «Орион», — написал «Через Ла-Манш» — первое классическое произведение любителя, плавающего в одиночку ради удовольствия. А еще был Чайлдерз с его «Загадкой песков». И на горизонте уже маячил доктор Клод Уорт, Моисей яхтсменов.

Кто-то из подобных людей купил судно и переделал в гафельный катер с оснасткой для парусов там, где теперь стоит двигатель, — между каютой и кокпитом. Эта оснастка и простой, тяжелый такелаж катера идеально подходили «Оливии». Она выглядела до нелепого старомодной теперь, рядом со стройными и элегантными быстроходными яхтами под бермудскими парусами, но Раймонда это никогда не волновало. Он знал, что его судно — самое лучшее и только с ним можно управляться в одиночку. Пусть скорость у «Оливии» невелика, но все исправно, экономично, надежно и на удивление мощно.

Единственная короткая и толстая мачта и гик наподобие телеграфного столба. Никакой стеньги. «Незарифленный» парус был просто гротом, стакселем со шкотом на леере и большим кливером на низко подвешенном бушприте. Никаких сложных устройств; минимум канатов и блоков. Будь у «Оливии» спинакеры или прямые паруса, Раймонд не знал бы, что с ними делать.

Конечно, на мелководье и при легком ветре плавание шло очень медленно, «Оливия» с ее необычной осадкой, пробираясь в порты Ла-Манша или Северного моря, выглядела бы неуклюжей коровой. Да и порты эти хороши — все в песчаных отмелях и с чудовищными приливами. Моторами тогда никто не пользовался. Раймонд мог нарисовать в воображении ее первого владельца — господина с бакенбардами и в клетчатых бриджах, а рядом, видимо, саму Оливию, чопорную, но спортивную даму, в дорогой маленькой шляпке, верпующую от этих песчаных отмелей.

Но к началу тридцатых годов женщины уже носили брюки, и их больше не прельщали спартанские забавы вроде верпования. А выглядело это так. Завязнув в грязи, следовало отплыть от судна в весельной шлюпке и бросить якорь на длинном верповальном тросе, а летом, вытягивая этот якорь, снять яхту с отмели. Как правило, якорь поддается, но в любом случае тот, кто с ним возится, в финале бывает залеплен грязью с головы до ног. Владелец «Оливии» установил мотор, и именно этот мотор, с гордостью объявлял Раймонд, сделал ее лучшим судном такого размера. Этот плоский двухцилиндровый дизель было не так просто завести, но он отличался абсолютной надежностью и мог день и ночь тащить массивный корпус «Оливии» со скоростью пять узлов в стоячей воде. Он выдерживал любое количество соленой воды, никогда не требовал к себе внимания и всегда запускался с первого раза. Полное отсутствие стервозности у маленького судового двигателя — величайшая редкость, а этот сберег Раймонду жизнь, равно как огромное количество сил, здоровья и крови, избавив от многих кошмаров.

Он был оснащен динамомашиной, двумя подзаряжающимися двенадцативольтными аккумуляторами и снабжал все судно электрическим освещением. Кроме того, мог бы давать питание для радиопередатчика, но Раймонд был не из тех моряков, кто жалует подобные приспособления. Он и лампы-то предпочитал масляные, за исключением экстренных ситуаций и навигационных огней во время ночного плавания.

Все произошло по чистой случайности. Раймонд мог бы легко найти французское судно красивее, изящнее и быстроходнее. Но не такое удобное, просторное, надежное. Он влюбился в «Оливию» с первого взгляда и никогда не пожалел об этом.

Внутри она тоже была превосходно оборудована, наподобие русского пассажирского вагона, построенного до 1914 года. Все было отделано тиком, за исключением литой железной духовки в стиле рококо и медных перил вокруг нее, не дававших кастрюлям вываливаться во время плавания. Печь идеально подходила для того, чтобы держать там продукты. На раскладном столе из цельного куска тика не оставалось царапин, а переборки выдержали бы и слона.

Обитые кожей койки в каюте — на двоих. Впереди раньше была еще спальная каюта, но Раймонд от нее отказался; теперь там у одного борта хранились все паруса, а у другого — зимняя одежда, штормовки, сапоги. Гальюн располагался в носовой части, примыкая к палубному клюзу. В машинном отделении капитан держал краску, проволоку, инструменты и шурупы. Дизельное масло заливалось в цистерну за кокпитом. Последний являл собой просто длинную щель в палубе — с румпелем, простейшей системой управления двигателем, а также фок- и грот-шкотами, намотанными на кнехты по обе стороны. Перед румпелем находился нактоуз компаса. В кокпите стояли рундуки для приборов, но таковых было не много. Раймонд отказался от радио, прожектора, глубиномера или звукового эхолокатора, сочтя необходимыми лишь пелькомпас, два больших фонаря, несколько сигнальных ракет, аптечку, лотлинь и патентованный буксируемый механический лаг, а из инструментов — запасной нож, клещи, несколько мотков каната и проволоки. Все это — больших размеров и простое в обращении. Подвижную шкалу компаса покрывали пятна ржавчины, но, несмотря на то что она была медной, капитан никогда не полировал ее и не собирался начинать.

Все по-настоящему необходимое Раймонд собрал в кают-компании. Здесь у него были секстант и два бинокля (один — для ночной работы), хронометр, благоговейно заводимый ежеутренне перед кофе, барометр и контрольный компас. Морские карты лежали в двух огромных плоских сундуках под койками, как и другие подручные материалы — карта звездного неба, таблица приливов и отливов, морской календарь, справочник с описанием всего европейского побережья, труд доктора Уорта о технической стороне плавания на яхте и справочник по двигателям. Кают-компания была величайшей гордостью капитана. Он всегда наводил здесь чистоту и порядок, а дерево протирал льняным маслом, пусть приходилось обрабатывать сундуки над и под койками и книжные полки на всех переборках. По одну сторону от ведущего на палубу трапа — маленькой лесенки с подъемной крышей — за крохотными раздвижными дверями скрывались умывальник, сушилка и зубная щетка Раймонда, а по другую — оцинкованный шкафчик для провизии. За ним — канистры для пресной воды, хотя в раковине был кран для соленой воды, снабженный насосом. Духовка располагалась спереди, у переборки хранилища парусов; Раймонд, убрав старинную каминную решетку, установил цилиндр Бьюта. Помимо двухконфорочной плиты здесь имелась и одноконфорочная, с газовым баллоном в кокпите — чтобы разогревать обед во время плавания. Каюту освещали три старомодные медные парафиновые лампы на кардановых подвесах, а каждый способный сдвинуться с места предмет был надежно закреплен. Газовые плиты тоже крепились на кардановых подвесах, а книжные полки спереди оберегали поперечные перекладины.

Большинство книг Раймонда принадлежали к морской классике — капитан Восс и Джошуа Слокум соседствовали с Уортом и Мак-Малленом, Аленом Жарбо и путевыми заметками первооткрывателей. Остальные были его собственными открытиями — разрозненные тома Конрада рядом с такими вещами, как «История Сан-Мишеля» и «Великий Белый Юг». Никакой художественной литературы, не считая Конрада. Почти все было куплено по случаю на дешевых развалах и читано-перечитано, в основном за едой или кофе, судя по пятнам и промасленным страницам, но были здесь и книги, забрызганные морской водой, выпадавшие из потрепанных переплетов. Типичная библиотека отшельника: Дюма уживался с Бугенвилем, а Дюмон-Дюрвиль, немало тем удивленный, — с занятными рассказиками, снабженными весьма недурными порнографическими иллюстрациями.

Раймонд был хорошим моряком. Он не болтал на профессиональном жаргоне, спокойно называя правый и левый борт «право» и «лево». Он совершенно не разбирался в вычурном церемониале использования вымпелов и флажков, презирал лакировку и начищенную до блеска медь, равно как бермудские паруса. Зато прекрасно умел ориентироваться по звездам — а это нелегко с палубы маленького суденышка — и знал каждый маяк и береговой ориентир от Юшана до Корсики. Раймонд умел ходить под парусом и отлично управляться со своим кораблем где угодно в любую погоду, стоило только выйти на морские просторы. Будучи не слишком ловок от природы, он мучительно постигал повадки ветров и волн.

Раймонд считал себя достаточно опытным мореходом, чтобы пересечь Атлантику. Да и судно его для этого вполне подходило.

Здесь, в Средиземноморье, все выглядело просто. Ни приливов, ни течений. Никаких сырости, моросящего дождика или тумана, каковые чуть севернее обрекают на бесконечную работу с наждачной бумагой и металлической мочалкой, краской и вазелином. В хорошем порту вроде этого есть только один враг — жара: солнце, способное вскрывать палубные швы и крышу каюты, как морковь высушить проволочные ванты и разогреть шкалу компаса до такой степени, что медь начинала пузыриться. Капитан прибил над палубой брезент и закрепил тент над каютой и кокпитом. Вдобавок «Оливия», с ее низкой осадкой и толстыми деревянными перекрытиями, была прохладным кораблем. Не то что нынешние стальные кечи[5] или моторные катера из стекловолокна — владельцам таких штуковин приходится весь день торчать на берегу.

Если внутри и оставалась еще вода, то краска ее остановила. Они с Кристофером оставили «Оливию» на импровизированном стапеле, для верности подперев досками с обеих сторон. Ей, сплошь усеянной пятнами краски цвета ржавчины, предстояло сохнуть на берегу, на пыльном бетоне, до завтра, когда люди примутся красить по второму разу. Кристоф трудился не покладая рук — причем исключительно ради дружбы. Или, скорее, товарищества. Не из жалости. Не таким был Кристоф человеком. Жители Юга вообще не сентиментальны. Ни один из них, ни в коем случае. Мерехлюндии они оставляют северянам, таким, как Раймонд.

Не этим ли они ему нравились? Ни тебе притворства, ни туманного идеализма, и если южане и лукавят, то не с самими собой. Они смотрят на жизнь не жалуясь и не прося прощения. Гм, хотел бы Раймонд сказать то же и о себе.

Ну не жалкое ли зрелище — судно в таком вот виде, вытащенное из воды и подпертое сомнительной грязной доской и ржавым баком из-под масла? Оставленное на милость любого пьянчуги, которому вздумается на него помочиться. Капитан чувствовал себя таким же неловким и беспомощным — ведь даже попасть на палубу он мог, лишь по-идиотски карабкаясь по приставной лестнице и терзаясь страхом, поднимут ли его на смех деревенские ребятишки.

Туристы, проходя мимо, к шестичасовому кораблю, отправляющемуся обратно на материк, тупо глазели, как представлялось Раймонду, тупо пялили на него злобные маленькие крестьянские глазки, полные зависти и злобы. Ведь он — судовладелец, а значит, вне всякого сомнения, гнусный капиталист.

Капитана приводило в бешенство, что у любого из этих шумливых фабричных рабочих — с женой, арендованной квартирой и тремя сопливыми мальцами — наверняка в три раза больше денег, чем у него.

«У «Оливии» сгнил корпус», — говорил он себе. Повторять это, безо всякого толку, доставляло ему такое же извращенное удовольствие, как нажимать на десну больного зуба. Нам всегда кажется, что новой болью мы сумеем унять изначальную. А что ему еще оставалось? Только держаться, зажмурив глаза, пока не утихнет. Раймонд не сопротивлялся — какой от этого прок, если тебе ни за что не победить? Он принимал это смиренно, пассивно, с покорностью судьбе, как и многие другие поражения. Видимо, научился сносить удары, вот и все. Капитан пожал плечами.

Он посмотрел на кухонный шкаф; жизнь шла своим чередом, и по-прежнему хотелось есть. В конце недели Раймонд прикупит мяса, но на сегодня опять только вчерашняя рыба, а на завтра будет сегодняшняя, как он надеялся. Надо было сходить на шлюпке в Нотр-Дам и забросить сеть. Если, конечно, кто другой не выберет то место у форта, где, как сказал Кристоф, лучше всего ловить в такую погоду.

После обеда — супа из рыбьих голов с кой-какими овощами, круто заправленного рисом, чесноком и шафраном, — Раймонд, стараясь растянуть удовольствие, выкурил сигарету. Табак был роскошью — он позволял себе десяток в день, и обычно ему удавалось соблюдать этот предел. Да, он подавлен, вот и все. К тому же предстояло провести ночь на суше. Это ему-то, всегда спавшему на воде, где всегда можно ускользнуть и не надо слушать чей-либо храп. А еще он устал: красить судно — дьявольски тяжелая работа. Раймонду-то уже не двадцать, и он, увы, не обладает выносливостью закаленного морем Кристофа, хоть и достаточно крепок.

Стояла чудесная ночь; лягушки как безумные квакали на холме над гаванью, у флотских казарм. Сейчас Раймонд выкурит сигарету, а потом выйдет в море и забросит сеть на несколько ночных часов там, где, по его расчетам, должна быть рыба. Суп получился на славу. О, Раймонд умел быть терпеливым и экономным. Он даже научился при необходимости заменять табаком пищу на долгие, долгие часы. Нельзя же сквозь шторма проделать путь по Атлантике в одиночку, до самого ледяного Юга, вокруг мыса Горн к Вальпараисо, не умея переносить лишения! А что до корпуса «Оливии», то это еще вопрос… Раймонд налегал на весла, ведя шлюпку вдоль побережья, к мысу Нотр-Дам. И возможно, ответ сумеет отыскать корсиканец? 

 Раймонд родился, вырос и до двадцати лет никогда не покидал одного из тех городов, что, не будучи столицей, всегда остаются безнадежно провинциальными, даже если это административный центр района и в местных масштабах огромная величина. В последнее время они превратили самые внушительные из своих зданий в бюрократические ульи, понатыкали в окрестностях бетонных кварталов, устроили сверхсовременные торговые центры вокруг некогда прелестных площадей и потом успокоились, очень довольные собой и своей муниципальной предприимчивостью. Бордо или Гаага, Штутгарт или Антверпен… В таких городах зачастую немало прекрасных зданий семнадцатого и восемнадцатого столетий, где в свое время процветала торговля, и обычно есть дворец, воздвигнутый каким-нибудь герцогом или младшим отпрыском королевской фамилии. Как правило, есть ратуша и Дворец правосудия, оба довольно помпезные. Конечно, попадаются массивные и порой мрачноватые здания девятнадцатого столетия. И непременно наличествует фешенебельный район банков, страховых компаний и контор, где заседают местные промышленные тираны с толстыми задницами.

Там приблизительно миллион жителей, три-четыре больших отеля и десятки магазинов одной фирмы, похожие на огромных фосфоресцирующих слизняков. Все они выглядят совершенно одинаково, и, называются ли «Кауфхоф» или «Инновация», «Лафайет» или «С. и А.», товары там полностью идентичны. Определить, в какой стране вы находитесь, можно только по тексту на табличках «Курить запрещено».

Города эти все больше походят друг на друга. Бизнесмен из Японии или Нигерии, поглядев из окна отеля на улицу, на трамваи и суету людского муравейника, обнаруживает, что ему все труднее определить, в какую страну он приехал на сей раз. Интеллектуальная нищета этих провинциальных городов все больше вылезает наружу, по мере того как они становятся все более и более муниципализированными, гигиеничными, прогрессивными и буржуазными.

Самый роскошный из всех отелей, напротив маленького парка, и самые дорогие, престижные, фешенебельные магазины по обе его стороны с детских лет зачаровывали Раймонда, став символом жизненного успеха. Гостиница называлась «Отель дез Энд» — «Отель двух Индий», вероятно в память о тех стародавних, всеми забытых временах, когда город был пионером в торговле с Индией. Тротуар здесь был широким, фонари освещали литых львов, что держали у ворот щит с гербом города, и ряды витиевато украшенных урн. Нищих с этого величественного тротуара изгоняли ретивые полицейские в высоких сапогах, а трамваям разрешалось ездить, звеня и сыпля искрами, лишь в трех других концах города.

Напротив отеля вереницей стояли такси — «у решетки», как люди продолжали это называть, хотя изящная новая ограда, некогда окружавшая липы, была в патриотическом порыве пожертвована на изготовление танков во времена Адольфа. Гигантский швейцар в фуражке с желтым верхом стоял на верхней ступеньке у входа в отель и, дуя в маленький серебряный свисток, подзывал такси. В памятном Раймонду 1948 году он делал то же самое, но опираясь на искусственную ногу, что лишь добавляло традиционному представлению блеска.

Кроме того, теперь на всех окнах «Отель дез Энд» повесили новые шторы, опасно проржавевшие балкончики починили, и, хотя в голодную зиму деревья спилили по всему городу, липы в парке по-прежнему шелестели листвой. На фасаде, заново выкрашенном все той же охрой, теперь почти не проступало шрамов, оставленных тремя ручными гранатами рьяного участника Сопротивления, поскольку во времена Адольфа отель реквизировала оберкоммандо.

Теперь там появился новый американский бар, кухни модернизировали, и местная газета с гордостью объявила, что в отеле наличествует не менее семидесяти трех отдельных ванных комнат, где промышленные тузы наконец-то смогут делать омовения без широкой огласки.

Раймонд не знал, почему его так завораживал этот уголок города. Он никогда не заходил ни в один из магазинов и ни разу не останавливался в отеле — по сути дела, для его семьи единственным светским мероприятием был выезд отца на ежегодный обед Общества служителей закона в отеле «Терминус», более обшарпанном и безликом, но куда менее величественном. Располагался он в многолюдном деловом квартале, рядом с вокзалом, где во всех витринах оптовых торговцев промышленными товарами были выставлены шарикоподшипники.

Когда Раймонду исполнилось восемнадцать, он, уже заканчивая лицей, в своем первом взрослом костюме ежедневно, как ритуал, совершал прогулку по этому священному участку тротуара. Окна тогда заколотили досками, и приходилось полагаться на нелепую ностальгию детских воспоминаний. Но как только вновь возникла светская жизнь, он твердо решил включиться в нее и с прежней страстью стал изучать женщин в мехах, входящих в парикмахерскую, биржевых маклеров, идущих на ленч в университетский клуб, и худосочных мелких служащих, в дождливые дни семенящих под зонтом.

Официально Раймонд по-прежнему числился студентом-гуманитарием третьего курса, но месяцами не ходил на лекции. Друзьям и преисполненной сомнений, но готовой восхищаться матери он хвастался, что стал актером. Вставал в одиннадцать и старался как можно дольше не стричься, презирал все церкви и часто цитировал Сартра. Конечно же Раймонд исходил театр вдоль и поперек и знал там всех и вся. Он был полезным, толковым статистом, помогал рисовать декорации, удовольствовался обещанием роли со словами в следующем спектакле с большим актерским составом, а время от времени, при хорошей выручке, его называли ассистентом режиссера и хорошо платили. Раймонд был накоротке с продюсером Арнольдом, сценографом, художником и бутафором Карлом и швейцаром стариком Томасом. Он научился целовать руки актрисам, настоящим и будущим.

Отец после года сражений решил не то чтобы совсем сдаться, но смотреть на чудачества сына сквозь пальцы. Дома Раймонд демонстрировал глубокие познания относительно желтых рамп, левой части авансцены и Барро, ну а если с оплатой и возникали заминки — что же, не в них дело, но в обретении опыта.

Его отец был греффье — что-то вроде старшего клерка — во Дворце правосудия. Знаток законов, обладатель мантии, похожей на судейскую, и отдельного столика на судебных разбирательствах, из-за коего вперял в присутствующих совиный взгляд. Имя господина секретаря было знакомо всему городу, ибо неизменно стояло в местной газете под грозными статьями на юридические темы, начинающимися со слов «в то время как…».

В предвоенные годы Почтительности и Старого Порядка эта должность была и, что еще лучше, выглядела важной и доходной. В те дни портфель под мышкой, звучный титул, уютно обставленная квартира и на старости лет пенсия за верную службу на благо общества кое-что да значили. В детстве Раймонд всегда чувствовал себя отпрыском довольно знатного семейства. Прогуливаться по воскресеньям в матросском костюмчике, видеть, как отец снимает шляпу перед государственным обвинителем, а Тот снимает Свою, — да, это впечатляло.

Но в лицее, во время войны, наступило разочарование — там на Раймонда поглядывали свысока сыновья забойщиков свиней и обладателей контрактов на поставку армейских сапог, ведь он тогда без стипендии вообще не мог бы заниматься в лицее. И все-таки Раймонд, к великой гордости отца, занял второе место, ех aequo [6] , на вступительных экзаменах в Жьенский университет и удостоился денежного пособия, без которого, как ему объяснили, никак не сумел бы получить надлежащее образование.

Времена после сорок пятого года наступили тяжелые, деньги стали не совсем настоящими, а судебные чиновники — и вовсе не тем, чем были прежде. Ореол служителя искусства впервые обеспечил Раймонду толику почтения у сверстников. Большинство из них уже впряглись в папин бизнес, каковой, благодаря плану Маршалла, двигался семимильными шагами, и ненавидели это рабство. Как-то раз Раймонд даже стал героем, рискнув с трепетом постучать в дверь гримерной молодой актрисы, обожаемой современниками новой звезды, и робко попросить английскую булавку. Обнаженная до пояса дива на миг застыла перед зеркалом, блестяще разыгрывая смущение, хоть сквозь него и проглядывало распутство, а потом дала храбрецу булавку, даже не отрывая взгляда от собственной щеки, которую тщательно подкрашивала.

Этот подвиг настолько придал Раймонду уверенности в себе, что он осмелился войти в «Отель дез Энд» и был удивлен, обнаружив, как это просто. Никто толком и не взглянул на него. Потихоньку Раймонд сдружился с барменом, которого все называли Джимом. Выпивка стоила дорого, и молодой человек заказывал пильзнерское пиво, самое дешевое из того, что там подавали.

Правда, однажды он получил-таки щелчок по носу. Одетый, как и подобает артисту, в свитер с воротником-стойкой, Раймонд восседал на табурете в уютном полумраке и чувствовал себя весьма вольготно, когда помощник управляющего, подобно бледному архангелу проносясь мимо, взглянул на него, нахмурился и о чем-то зашептался с барменом. После этого Джим подошел к приятелю, тщательно протирая бокал, и перегнулся через стойку:

— Послушай, парень, я только что схлопотал нагоняй от шефа и не стану тебя обслуживать, пока не оденешься как положено.

Раймонд возмутился.

— Да говорил я, что ты актер, но он ни в какую. Воротничок и галстук, или не получишь ни капли. — Джим незаметно исчез.

Дома, после соответствующей кампании, ему выделили деньги на костюм. В театре, объяснил Раймонд, готовили постановку американской комедии, где он получал роль со словами, но Арнольд ни за что не выпустит на сцену актера в таком старье. Меж тем это все, что у него есть, а такой шанс упускать просто нельзя. Доводы подействовали.

Высокий и стройный, Раймонд в тщательно отутюженном костюме выглядел превосходно, а потому отныне мог восседать у стойки совершенно спокойно.

 В тот вечер бар почти пустовал. Конечно, время было слишком раннее, но Раймонду предстояло идти в театр: он играл в «Сирано» молодого гасконского дворянина — с усами, в так называемых веллингтоновских сапогах и с новехонькой рапирой, но зато без парика, поскольку в таковом явно не нуждался. Какой-то маклер строча что-то в блокнот, тихо сидел в уголке, с мундштуком для сигар под яшму и непременным виски, да за стойкой вертела в руках бокал хереса незнакомая девушка.

— Привет, Джим. Как обычно, пожалуйста. Но я тороплюсь — через двадцать минут надо быть в театре.

Хм, хорошенькая девушка… Длинные светлые волосы, расчесанные на косой пробор, ниспадают на плечи свободными волнами. И платье модное. Ей лет двадцать, не больше.

Незнакомка достала сигарету из маленького серебряного портсигара и, отложив его в сторону, принялась рассматривать в зеркальце изящно выгнутую бровь — есть там пятнышко или нет? Сумочка — наверное, первая в жизни — соскользнула с коленей и упала на пол. Раймонд, сама галантность, мигом бросился помогать.

— Позвольте, мадемуазель.

— О, большое вам спасибо.

— Вы, конечно, не одна? — с надеждой спросил он.

— О нет, я жду маму, благодарю вас.

Раймонд, не зная, что сказать, неловко улыбнулся и решил искать спасение в оживленной болтовне с барменом.

— Ну, дружище Джим, на этой неделе неплохие сборы. «Сирано» хорошо принимают, как ни странно. Хотя, конечно, Арнольд неподражаем — один нос чего стоит! «Nous sommes les cadets de Gascogne»[7], — произнес он нараспев, взмахнув рукой. Ага, девушка явно заинтересовалась.

— О, так вы заняты в спектакле?

— Да, мадемуазель, я помощник режиссера, но в эту неделю решил выходить на сцену, любопытно попробовать, знаете ли.

— А я как раз сегодня иду на спектакль, мне говорили, это занятно. А вот и моя мама! — Тучная женщина в мехах возвращалась из дамской туалетной комнаты, явно затратив титанические усилия, дабы навести красоту.

— Ах вот ты где, Полин! Что ты тут делаешь?

— Пью херес.

— Так почему же ты не села в гостиной, неразумное дитя, и не заказала его официанту? Моя дочь в баре — подумать только! Ну а теперь идем, у нас мало времени, я распоряжусь, чтобы на стол подали сию секунду.

Девушка стала рыться в сумочке, собираясь заплатить.

— Нет-нет, мадемуазель, прошу вас, доставьте мне удовольствие!

Отказать было неудобно, да и мама уже стояла у двери, нетерпеливо хмурясь.

— Благодарю вас, — смущенно пробормотала Полин.

— Увидимся в театре, — важно сказал Раймонд.

И она действительно была там, во втором ряду, — уж такие-то волосы нельзя не заметить. Раймонда осенила замечательная, романтическая мысль. В конце четвертого действия, после сражения, когда молодые гасконцы выходили кланяться под аплодисменты взволнованных зрителей, он вытащил из волос бутафорскую розу и, старательно прицелясь, бросил. Цветок попал девушке в шею. Она хлопала что было сил, а мать, водрузив на нос очки в роговой оправе, рылась в коробке шоколадных конфет и ничего не заметила. Полин радостно помахала розой. Это был единственный романтический жест Раймонда за всю его жизнь.

— Кто это? — спросил он Джима.

— Я знаю только, что ее мать и отец часто здесь бывают. Одно из старинных семейств. Куча денег, большой дом в предгорьях, лошади… и бог знает что еще. Когда отец приходит сюда, я подаю ему по четверть бутыли шампанского и бренди.

Это произвело на Раймонда такое сильное впечатление, что он стал расспрашивать отца.

— О да! Живут здесь с французских времен…

Местные всегда говорили об истории таким образом. Когда-то толковали про «испанские времена». «Французские» же означали нашествие Наполеона. Ну а теперь, конечно, противное слово «оккупация» заменялось на «немецкие времена».

— Глава семьи — крупный землевладелец, держит виноградники, да еще внушительный пакет акций сталелитейного завода к северу от реки… Очень богат и, похоже, ничего не потерял. Интересно, кому все потом отойдет? Был у него сын, но погиб, когда служил в авиации…

Надо отдать справедливость Раймонду — он влюбился скорее в «старинное семейство», чем в деньги. «Отель дез Энд» и неустанные хождения по Тротуару наконец принесли плоды.

Раймонд на автобусе поехал туда, где лесистые холмы уступали место горам, таким же массивным и пологим, как Вогезы, это обиталище старинной знати. Он увидел большие железные ворота, каменные столбы, увенчанные украшениями, и увитую зеленью высокую стену, но внутри не разглядел ничего, кроме кусочка лужайки и ветки кедра. Стояла дождливая осень, и предгорья сплошь затянул туман.

Раймонд путешествовал туда четыре раза в свободные воскресенья и уже отчаялся когда-либо вновь увидеть девушку, как вдруг, затаив дыхание и пытаясь унять бешеный стук сердца, оцепенел при виде скачущей навстречу всадницы.

Полин, в бриджах для верховой езды, ехала на изящной гнедой красавице, с удобством расположилась верхом на ней и, судя по всему, превосходно чувствовала себя в седле. На сей раз длинные волосы девушки были перехвачены сзади лентой. Раймонд и не догадывался, что она сохранила розу и носит с собой в кармане шотландского твидового жакета для верховой езды. О чем-то подобном Полин грезила еще воспитанницей католического монастыря.

У Раймонда, пожалуй, так и не хватило бы смелости что-нибудь сказать, но девушка сама окликнула его:

— О, здравствуйте! Что вы делаете в этой глуши?

— Я… я подумал, это подходящее место, чтобы спокойно разучивать роль. А… а вы, видно, живете где-то поблизости?

— Да, вот здесь. — Полин небрежно махнула рукой в сторону стены. — Тоска невероятная!

Эта легко брошенная фраза потрясла Раймонда.

— Но вы ездите в город?

— Конечно, каждый день. Не то чтобы там жизнь била ключом, но хоть что-то есть, помимо деревьев.

Раймонд набрался смелости:

— Тогда почему бы нам как-нибудь утром не выпить кофе, скажем в «Золотом фазане»?

— Да, мне там нравится, люблю рассматривать все эти картины.

«Золотой фазан» был не только кафе, но и небольшой картинной галереей, что приманивало представителей местной интеллигенции побогаче.

— Завтра, если угодно. Я ничем особенно не занята.

 Полин достигла самого подходящего возраста для Сирано и Роксаны, для шепотков и вздохов под балконом. Неуклюжесть и снобизм Раймонда нисколько ее не беспокоили. Девушка с удовольствием велела бы ему найти садовую лестницу и взобраться к ней в окно ночью, но такая мысль не приходила ей в голову. Она не была Матильдой. В противном случае Полин сочла бы Раймонда величайшим трусом — он не походил на Жюльена. Зато у девушки были чудесные волосы и звучное имя — Полин Режи де Божанси. Какой-то младший отпрыск этого благородного семейства состоял при дворе одного из братьев Наполеона — Луи или Жерома. Полин стало фамильным именем, позаимствованным у прекрасной принцессы Бонапарт (ходили слухи, что у кого-то из де Божанси был с ней роман).

Раймонд навсегда запомнил одно страшное унижение. Они сидели в «Золотом фазане» и ели торт с кремом. Потом Полин захотелось мороженого, и при этом она выбрала одно из самых затейливых, с фруктами и взбитыми сливками. Раймонд, зная, что у него всего несколько монет в кармане, не без трепета попросил счет. И, господи… какая высокомерная, презрительная мина была у официанта.

— Вот растяпа, я, по-моему, забыл дома бумажник. У тебя нет какой-нибудь мелочи, Полин?

— Боюсь, что ни су, — совершенно беззаботно бросила она.

— О бог мой… Я сбегаю на улицу и наверняка найду какого-нибудь приятеля на Тротуаре. Вот незадача… Послушайте, официант… так неловко получилось. Я сейчас вернусь. Молодая дама останется здесь как поручитель… Я вернусь через пару минут.

Как отвратительно все это прозвучало! Полин просто сидела, усмехаясь. Но чего стоили эти вскинутые брови официанта! На улице Раймонд охнул: господи, где же раздобыть пару монет? Он представил себе брезгливо поджатые губы брата матери, хозяина табачной лавки, и ему стало дурно. Как угорелый Раймонд помчался в «Отель дез Энд», расположенный в пятидесяти метрах от кафе, пытаясь не разрыдаться. Если Джим откажет или его не будет на месте…

— Джим, старина, будь другом, одолжи мне пять шиллингов! У меня свидание с той блондинкой — ну, ты знаешь, — такая плутовочка… А я малость поиздержался. Но полкроны вполне хватит. — Раймонд изо всех сил старался, чтобы его голос не звучал умоляюще.

Бармен побренчал серебром в кармане — похоже, у него там скопилось пять фунтов.

— Ну конечно, приятель. Вот, тут добрых десять шиллингов. Хватит?

— Господи, Джим, ты мне жизнь спас. Спасибо, друг…

— О, ты до сих пор здесь? Экий я растяпа. Я видел, как Андреас, ну, знаешь, такой высокий актер, играет де Гиша, и он — мой друг. Так что никаких проблем. Официант…

Впоследствии Полин всегда расплачивалась фунтовыми банкнотами. «У меня куча денег», — беззаботно говорила она. Девушку не волновало, что Раймонд беден, что его отец всего лишь греффье в суде, что они живут в унылой, старомодной квартире довольно мрачного дома прошлого столетия, поблизости от тюрьмы. Она любила его.

Но у Полин хватало смелости пригласить Раймонда к себе, а он… Что бы он мог сделать в доме, где мама наверняка суетилась бы с чаем и бисквитами?

Господи, как бы увидеться с Полин подальше от чужих глаз? Единственное, что им оставалось, — это прогулки… Иногда они забредали в опустевший ботанический сад и тогда страстно целовались за пальмами, не беспокоясь об орлином взоре совершенно равнодушного служащего в синей униформе — все его внимание поглощала чистка исполинских листьев водяной лилии Victoria Regia.

В конце концов, дойдя почти до исступления, они придумали грандиозный план. Раймонд снимет номер на ночь в отеле «Терминус», где их никто не знает. Полин отпросится якобы в гости к подруге по монастырской школе, живущей в соседнем городе, за сорок километров, а потом позвонит и скажет, что останется там ночевать. Раймонд сошлется на раскраску декораций, репетицию с новым освещением — да мало ли предлогов, связанных с театром, чтобы отсутствовать всю ночь? С генеральной репетиции он никогда не возвращался домой раньше четырех, а иногда и в понедельник утром.

Номер был выкрашен в гнусный бежевый цвет, а внезапные стоны, скрипы и топот в коридоре пугали. На стене висели расписание работы ресторана и гостиничные правила, из коих следовало, что, оставшись в номере пополудни, придется оплачивать еще один день, а покидая отель, следует оставить ключ в конторе. Из-за темной от грязи сетчатой занавески несло капустой, кот с шумом обследовал мусорные баки, и громкий звон трамваев разносился по пустынной улице. Раздевание Полин на громоздкой кровати едва не обескуражило Раймонда — никто из них не мог похвастать опытом.

Однако это приключение придало им смелости, и неделю спустя, во время верховой прогулки по рощице на одном из предгорий, когда наконец-то выдался сухой денек, Раймонд нетерпеливо расстегнул бриджи Полин. Сосновые иголки оставили тисненый узор на ее ягодицах, а лошадь все это время стояла рядом, презрительно фыркая.

Раймонд добрался до Полин всего четыре раза, и ни один из них не увенчался особым успехом. В последний раз у нее на платье осталось зеленое пятно от лавровой ветки и поехал чулок. А еще Полин забеременела. Раймонд обливался холодным потом. Она казалась совершенно невозмутимой:

— Мы просто поженимся, вот и все. У нас это выйдет, раз другие могут. Папа подбросит денег, ведь мы не сумеем прожить на то, что ты сейчас зарабатываешь в театре. А когда ты станешь знаменитым, никто не подумает об этом ничего дурного. Только ничего не говори и не предпринимай, пока не получишь от меня известий.

Полин решила, что сама расскажет отцу и таким образом все устроится.

 — Тебе письмо, — сказал старик Томас. Длинный конверт хрустел, как новый банкнот, а вместо адреса — отпечатанные на машинке два слова: «Артистический вход». Не очень-то это походило на Полин, и Раймонд затрепетал.

Записка внутри тоже была явно не в ее стиле.

 На острове Поркероль есть ресторан и маленький отель под названием «Ноев ковчег». Там всегда приятно, но особенно — жарким утром, в десять тридцать, потому что приезжий, чьи глаза еще не ослепила искрящаяся вода, а слух раздражен двигателем парома и болтовней в гавани, с горячей пыльной площади ступает в тишину. Вокруг — никого, и обстановка удивительно спокойная.

Когда глаза приезжего привыкают к иному освещению, сначала он видит пол, выложенный плиткой по обычаям старого Прованса и только что помытый пресной водой, и темную, типично провансальскую мебель: натертые до блеска стойки, табуреты и столы. Здесь не темнота и даже не полумрак — скорее подводный свет. Древнеримские амфоры покрыты узором серых и коричневых пятен, почти патиной. Они столетия провели на дне морском. Так же как — в это легко поверить — темно-синий сифон для сельтерской и покрытый глазурью глиняный кувшин на стойке. Даже большие букеты из ветвей мирты и карликовых деревьев, расставленные в амфорах, кажется, подводного происхождения — трудно представить, что они росли на солнце.

Приезжей в то утро оказалась женщина по имени Натали Серва. Она чувствовала себя усталой, издерганной и подавленной, а «Ковчег», судя по первым впечатлениям, обещал забытье. Она оперлась о стойку и внимательно рассмотрела картину за ней, над рядами бокалов и бутылок с аперитивом.

Это была несуразная, потешная картина, и комичная и умиротворяющая одновременно, а это весьма удачное сочетание. Она была очень большой и, чем-то смутно напоминая фламандские полотна, являла взору одну из тех невероятных ферм, где водится всевозможная домашняя живность. Господи, что делает фламандская ферма за стойкой бара в Поркероле?

Индюки, гуси, ослы, павлины, бентамские и обычные петухи соседствовали там с собаками, овцами и грудами фантастических овощей, выписанных с любовной скрупулезностью. Все животные глядели на мир одинаково — с театральным самодовольством бременских уличных музыкантов.

Натали очень понравилась эта картина. Она опустилась на табурет и несколько раз стукнула по стойке солнечными очками.

— Есть тут кто-нибудь? — Она говорила очень ясно и отчетливо, с интонациями и дикцией актрисы — возможно, не первоклассной, но знающей свое ремесло.

И тотчас из подводных глубин вынырнула женщина. На самом-то деле она все это время сидела за стойкой, занимаясь подсчетами, но на ум невольно приходила мысль о каком-то существе, недвижно покоящемся на дне морском, деликатно пощипывая водоросли. Натали посмотрела на нее с легким удивлением, хотя это была вполне обычная женщина, в свободной юбке и шерстяном свитере.

Приятно после долгих недель полного отсутствия восприятия внезапно с такой остротой увидеть и ощутить образ тишины и покоя. Натали остро нуждалась в лечении и решила ехать с категоричностью, поразившей ее саму — давно уже вроде бы такого не случалось.

— У вас есть свободный номер?

— Конечно, мадам. Вы к нам надолго? — Голос парил, подобно щебету довольной пташки.

— Возможно. Пока не знаю. На месяц, а то и дольше.

— Я буду рада, хоть в следующем месяце тут, наверное, будет тесновато… Сезон, мадам понимает…

— Там видно будет, — нетерпеливо отмахнулась Натали. — Меня зовут Серва. Я велю прислать мои вещи. Можно от вас позвонить?

— Ну конечно.

— И будьте любезны, дайте мне чего-нибудь выпить.

— Немного виски?

— Нет. — Натали задумалась. — Бокал белого вина.

Это было «Кот де Прованс»; бутылка запотела, а подпись на этикетке гласила: «Domaine de l’Aumerade Pierrefeu (Var)»[8]. Молодое, чуть терпкое вино. Осушив бокал, Натали почувствовала, что без всяких усилий плывет по воздуху, кочуя с листа на листок, словно пух одуванчика.

— Ваш парижский номер ответил, мадам. Мне соединить вас в кабинке?

— Нет, я поговорю здесь… Это ты, Фелиси? Я на Средиземном море, на острове. Поркероль, ясно? Собери мне, пожалуйста, пару чемоданов — нет, без всяких там претензий, никаких городских нарядов. Пляжные вещи и самое необходимое примерно на месяц. Багаж отправь в отель «Ноев ковчег»… Фелиси, скажи об этом месье, ладно?.. Да-да, только что я отдыхаю, и все. Я в полном порядке. Передай ему привет и добавь, что я позвоню, напишу или еще что-нибудь, — в общем, пусть не беспокоится. Ты поняла?.. Хорошо, ну да, конечно, я знаю, что могу на тебя положиться. Нет-нет, я прекрасно себя чувствую. Всего доброго!

— Я пошлю кого-нибудь показать мадам номер.

— Мои вещи прибудут завтра.

— Мы позаботимся, чтобы их доставили в полной сохранности.

— Пойду-ка я погуляю… Вернусь не позже часу.

— Когда вам будет угодно. Желаю приятной прогулки.

— Благодарю вас, — кивнула Натали.

Ей пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы вновь выйти на раскаленное солнце, — ноги слушались плохо. И Натали, ничуть не думая о том, что на ней строгий полотняный костюм, купила большую дешевую соломенную шляпу. Исследовать незнакомые тропы она еще была не в силах, а потому медленно двинулась обратно в гавань.

Марсельское кредитное общество, «Табак», кафе «Эскаль». Церковь и дома напоминали сцепляющиеся между собой пластиковые блоки вроде тех, что продают в магазинах игрушек под названием «лего».

В дорогие солнечные очки, из тех, что не просто затемняют свет, а превращают яркое сияние в четкий коричневатый рисунок, нанесенный острым пером на бледно-серую бумагу, Натали разглядела моряка, в сапогах и линялой хлопчатобумажной робе, тоже идущего к гавани. Залихватские усы над детски капризным ртом придавали ему еще более уязвимый вид. Роба подсела или моряк подрос, но его руки и сапоги казались несоразмерно большими.

А вот и Мишель, капитан «Бамби», седовласый и безупречно подтянутый, в голубых рубашке и брюках и свободном синем кителе. Этот на редкость красивый франт совершенно не отвечал ее представлениям о моряке.

Потом Натали разглядела старика Мариуса — тот, как обычно, переругивался с каким-то типом в клетчатой твидовой кепке, шерстяном свитере, нескольких шарфах и войлочных домашних шлепанцах. При этом чудак отлично чувствовал себя под пылающим солнцем!

Взгляд Натали коснулся Леона — на нем была бежевая шляпа, под рубашкой — шерстяная кофта, застегнутая до подбородка, да еще свитер канареечно-желтого цвета. А вот его брезентовая куртка сильно вылиняла. В отличие от других Леон надел армейские ботинки.

Все увиденное доставляло огромное удовольствие. Здесь она снова обретет вкус к жизни. Натали застыла, оглядывая набережную.

Кристоф с Раймондом к тому времени уже закончили покраску «Оливии» и, придерживая краном, осторожно спускали на воду. «Еще одна необычная картина», — подумала Натали. Бывает ли на свете более резкий контраст, чем между этими двоими? Кристоф являл собой прямо-таки опереточный тип моряка — этакого капитана Хаддока. А другой… Англичанин? Швед? Типичный аистоподобный северянин с как будто обесцвеченными волосами и в линялых штанах цвета хаки, изрядно подсевших. И оба комичны: француз — театральной жизнерадостностью, а северянин — характерным для этого племени озабоченным и напряженным видом. Оба были слишком заняты, чтобы обратить на нее хоть какое-то внимание; а если бы и обратили, Натали нисколько бы не смутилась. Она пришла сюда из мира, где люди привыкли смотреть друг на друга оценивающе — как барышник на лошадь.

Раймонд легко спрыгнул с причала на палубу. Сейчас он чувствовал себя лучше. Гордость и тепло вновь переполняли его, стоявшего на своей собственной палубе, ибо Раймонд опять ощущал под босыми ногами живую и податливую «Оливию».

— Я отведу ее к причалу и через десять минут вернусь. Аперитив в «Ковчеге»? Хорошо, на этот раз плачу я!

Взгляд Раймонда приковала к себе фигура праздно стоящей на берегу женщины. Восхитительные ноги! Жаль, что нельзя заглянуть под шляпу, а главное — увидеть, что скрыто за огромными дурацкими очками! Повинуясь порыву внезапного веселья — очевидно, вызванному тем, что он снова стал капитаном своего корабля и самим собой, — Капитан развязно помахал ей рукой.

Натали, не зная, да и не задумываясь — зачем, а просто наслаждаясь моментом, помахала в ответ с той же легкостью, что пришлась по вкусу как Раймонду, так и Кристофу — он даже повернулся, чтобы ничего не пропустить. Ого! И это — ваш всегда серьезный Капитан? Натали вышагивала вдоль узкой полоски пляжа, а Кристоф с интересом приглядывался к ее изящной, чуть манерной походке. Кто она такая, черт возьми?

 — Она остановилась здесь?

— И вроде бы внезапно решила — пришлось звонить в Париж.

— Так, значит, Серва — настоящее имя?

— Я мигом ее узнал. Примерно с год назад Серва красовалась на обложке «Матч».

— Я тоже видел ее, только на экране. Ну, не звезда, конечно…

— Может, и не звезда, но актриса хорошая. Получше, чем многие звезды.

— Не звезда, а что-то вроде того… как это называется? Тебе без льда, верно? А вам, месье Леон? Два пастиса и томатный?

— Актриса на вторые роли.

— Вот-вот, именно это я и подбирал. Не томатный?

— Характерная актриса. Вроде Синьоре.

— Так ты видел ее, Шарло?

— О да! Мне нравится, только волос я не разглядел.

— Черные. Короткие.

— То, что надо!

— И потом, они носят парики.

— Какие еще парики?

— Ну, в нескольких фильмах я видел Серва с длинными волосами.

— А, доброе утро, Капитан!

— Доброе утро и вам всем, — радостно отозвался Раймонд. — Бьюсь об заклад, я знаю, о чем вы тут болтаете.

— А мы слышали от Кристофа, что вы уже друзья… Тс-с… вон она идет.

— Мадам, пожалуйста, мандариновый, с капелькой лимона. — Натали спокойно переносила осторожные взгляды поркерольцев. В них, по крайней мере, не было зависти. Актриса чувствовала, что здесь ее примут, если она будет играть по-честному. На моряков не произведешь впечатления жеманством. Натали сняла шляпу и очки; все глаза тотчас обратились к ее волосам. Актриса через стойку улыбнулась мадам, а та воздела бутылку, словно маршальский жезл. — Доброе утро всем. Благодарю вас, мадам, чуть-чуть карпино. Я чудесно прогулялась и понаблюдала за жизнью в гавани.

— Ага, — хозяйка наполнила бокал Раймонда, — как месье Капитан вновь спускает свой корабль на воду под руководством адмирала Кристофа.

Кристоф уже открыл рот, собираясь изречь что-нибудь остроумное, но его опередил Раймонд:

— Мы с вами уже встречались, правда разделенные пятьюдесятью ярдами воды.

Все вокруг были слегка удивлены, и Натали сочла это забавным.

— Зато теперь сократили дистанцию.

— До ширины этого стола?

— Если вам угодно.

Натали села, и Раймонд принес выпивку.

— За «Ноев ковчег»!

— Ну и за другие корабли тоже.

Мадам, заслушавшись, дала ему апельсиновый вместо мандаринового. Капитан совсем развеселился. «Ну вот, теперь им не придется всю жизнь прожить с мыслью, что я не более чем портовый бродяга?»

Раймонд действовал скорее из тщеславия, чем по каким-либо другим причинам. До чего приятно в кои-то веки удивить поркерольцев! Однако Натали была достаточно проницательна, и ее позабавил этот маневр.

— Как некрасиво с вашей стороны, — сказала она по-английски.

Раймонд пришел в восторг: он очень гордился своим английским, и потом, несмотря на укор Натали, это придало заговорщический оттенок его дерзкой реплике.

— А что, только им можно веселиться? Я решил хоть разок натянуть им нос. Думаю, они знают, кто вы, а вот я, увы, нет. Понял только, что знаменитость, — прошу вас, скажите мне, а не то весь Поркероль будет хохотать над моим невежеством. Я тут на днях сел в лужу: приплывает на яхте какой-то вполне заурядный с виду парень, мне и невдомек, что это принц. Видите ли, я не слишком дружу с иллюстрированными журналами. Но уж вы-то наверняка принцесса.

Натали рассмеялась, довольная и легким комплиментом, и шуткой. Ей-богу, у него совсем неплохо вышло. Не такой уж и провинциал этот парень!

— Не помню, сколько воды утекло с тех пор, как мою фотографию поместили на обложке «Матча». И все-таки приятно, когда тебя узнают. Я киноактриса. По отзывам, знаю свое дело и пользуюсь умеренным спросом.

— Ну вот, я все-таки сел в лужу.

— Ни в коей мере. Когда тебе машут рукой, это мило и лестно, — после общения с теми, кто делают вид, будто задумались, а потом цедят: «Ну конечно, ваше лицо мне знакомо»…

— Выходит, лестно и когда вас узнают, и когда — нет?

— Конечно.

— Ага, наконец-то я их во всем обскакал!

Это замечание снова ей понравилось.

— А теперь объясните и вы мне кое-что. Ей-богу, я в первый раз на этом побережье — не считая Канн или Антиба. Удивляюсь, как так вышло, что я прежде не замечала… Но все-таки почему истинный национальный костюм в этих краях — толстый свитер и войлочные домашние шлепанцы?

Теперь настала его очередь удивляться.

— По вечерам и ранним утром сильно холодает — особенно на воде. Но шлепанцы… По правде сказать, меня они тоже озадачивают. Возможно, чтобы рыба не слышала шагов?

— Ага, похоже, здесь мне всему надо учиться заново, но я буду делать это с большим удовольствием.

— Не хотите ли еще выпить?

— Нет, благодарю вас. Мне нужно пойти умыться. Но я задолжала вам комплимент. Я здесь одна, так что вы должны рассказать мне побольше об этом острове. Почему бы вам не прийти пообедать со мной — скажем, завтра вечером?

Это стало для Раймонда и сюрпризом, и неожиданной наградой. Приглашение застигло его врасплох, но очень польстило.

— С превеликим удовольствием.

— Итак, решено. — Натали протянула руку. — Тогда — до аперитива, месье…

— Капитан. Раймонд Капитан.

Актриса ушла, а Раймонд в приподнятом настроении заплатил за выпивку. Черт возьми, его уже давным-давно никто не приглашал на обед!

 Вытирая руки гостиничным полотенцем, Натали посмеивалась над собой. Ну и ну… «Я сняла номер, не имея с собой даже пижамы… — Она оставила машину в Тулоне. — И первое, что я тут делаю, — это приглашаю на обед совершенно незнакомого человека. Да, в этом вся Натали! Ну и что, в конце-то концов? Для того и приезжают на острова, чтобы совершать подобные поступки, а иначе какой в них смысл?»

 Раймонд у себя, на «Оливии», жарил рыбу. Он был страшно голоден, но ему посчастливилось поймать утром неплохую рыбину — дораду весом более килограмма. «Хорошо, — подумал он, — что я просто обожаю рыбу, потому как помимо нее мне мало что перепадает». Раймонд приготовил ее по местному рецепту — навалил поверх тушки кучку сушеных трав и поджег таким образом, чтобы ароматный пепел смешался с соком. Надо пригласить эту женщину сюда, на корабль, решил он, ее слова звучали многообещающе.

«Завтра… Гм… возможно, завтра сюда заглянет корсиканец. Хлопотный тебя ждет денек, приятель!» Стояла на редкость тихая, ясная погода. Раймонд прикинул, что выведет «Оливию» в открытое море под парусом и сегодня же раскинет сеть на южной оконечности острова, в своем излюбленном месте, бухте, которую провансальцы называют «Дом Господень», поскольку это единственное место на всей южной оконечности острова, где можно как-то укрыться, когда подует мистраль.

А еще там хорошее место для ночлега. Время от времени Раймонду надоедали гавани, и тогда вместо всегдашнего вида на Птит-Пасс, замкнутого с обеих сторон, или скучных огней Йера в темноте, вокруг раскидывалось Средиземное море да вращающийся двойной луч поркерольского маяка, каждые пять секунд отбрасывающего яркие вспышки на маслянистую воду. 

 Наутро в сети не было ничего достойного упоминания, пока, совсем было отчаявшись, Раймонд наконец не поймал внушительных размеров лангуста. Завидная добыча! Лангуст стоит немало, и его наверняка удастся продать. Бедность страшно удручает. Возможно, корсиканец чуть-чуть подсобит. А эта женщина… у нее точно водятся деньги, это видно не только по внешним признакам, но и по той уверенности, каковая проистекает из внутреннего убеждения, что не надо отказывать себе ни в чем, если и вправду очень хочется. Как-никак, киноактриса. Удастся ли ее соблазнить?

Сероватый туман дымкой завис над материком, придавая побережью некоторое сходство с ирландским. Ирландия… Раймонд водил «Оливию» к ее западным берегам на первом этапе своего великого плана. Поразительная там дешевизна! Раймонда прельщали превосходная якорная стоянка, огромные пустынные фьорды и море, кишащее рыбой и омаром. Но вечные холод и сырость нагоняли тоску, а люди казались бесплотными призраками на пустынной земле, вечно судачащими о том о сем, но не способными ни поймать, ни, тем более, приготовить изумительную рыбу, что плавает у самого их порога.

Возможно, им просто не хватило солнца? Тут-то — Раймонд точно знал — к полудню жар съест туман, сколь бы промозглым и серым он сейчас ни выглядел.

Капитана радовала мысль, что он увидит корсиканца, друга истинного, а не до первой беды, и волновала предстоящая встреча с Натали, и все-таки в его сердце притаилась какая-то гнильца наподобие той, что скрывалась до сих пор под палубой «Оливии». Что толку в его жизни здесь, без денег? Что толку в плане? Несмотря на бедность, Раймонд всегда слепо верил, что выполнит его. Но теперь на починку прогнившего корпуса требовались деньги. Много денег.

Уже не один год все дни Раймонда посвящались задуманному путешествию вокруг мыса Горн к Вальпараисо — через южную Атлантику до западного берега Южной Америки. Постепенно, кроха за крохой, подготовка близилась к завершению, и вот теперь дело вдруг стало безнадежным. Что он мог сделать? Ох, были бы у него деньги…

Раймонд жил на средства, полученные от бездетного дяди-табачника, которого едва знал, от того самого дяди, у кого он боялся одолжить десять шиллингов в тот день, с Полин. Отвратительно, что из-за дяди он никак не мог забыть Полин, освободиться от этого воспоминания.

Раймонд помнил его довольно хорошо: очень широкий в кости и плотный, с по-детски открытым лицом и бледно-серыми вострыми глазками, с неизменно зажатым в зубах янтарным мундштуком. В лавке не было никаких лакомств для детей, но всякий раз, когда Раймонд туда заходил, его угощали какой-нибудь из бесчисленных разновидностей лакричных конфет — маленькими остроконечными ромбами, плоскими дисками с названием, отпечатанным в кружке, маленькими черными кошечками… Мальчику особенно нравились табачно-коричневого цвета медведи, более твердые и блестящие, чем другие.

Отец не оставил ни гроша: сбережения съела инфляция, а пенсия приказала долго жить вместе с ним. Но дядя, с его бесконечными ящиками сигар, лотерейными билетиками, полками, где лежали трубки и так приятно пахнувшие кисеты, дядя, на которого отец Раймонда глядел свысока, как на мелкого лавочника, — всегда жил один, очень экономно и, скопив поразительное количество денег, оставил их троим своим племянникам в равных долях, как абсолютно надежные инвестиции с низкими дивидендами. Из тех, чей биржевой курс способен меняться лишь на ничтожную долю процента, что никогда не приносят бонусов, не переходят в другие руки и не сопряжены ни с каким риском, но всегда остаются при вас, настолько вечные и заслуживающие доверия, насколько это возможно в нашем мире.

К трети, причитавшейся Раймонду, приложили руку адвокаты и налоговые инспектора, потом и бесчисленные ростовщики успели набить карман, прежде чем остатки дошли до банка, куда наследник даже ни разу не заходил, но в конце концов деньги попали к нему в виде мизерного ежеквартального чека. Этого хватало, чтобы не умереть с голоду, не зарабатывая на жизнь, хватало на десять сигарет и один аперитив в день, а иногда — на банку краски, моток каната или рулон брезента, правда, последние оплачивались мучительно, в три-четыре этапа, с разными ухищрениями и обязательной рыбной диетой.

Но денег, безусловно, не хватало на припасы, и это было очевидной, лежащей на поверхности причиной тому, что Раймонд до сих пор не отправился в Вальпараисо. Ведь для того, чтобы продержаться двести дней в море, нужны продукты: сушеные фрукты и овощи, копченый жирный бекон, соленая треска — он знал, что нельзя целиком полагаться на рыболовную леску, — всего несколько банок, тщательно промасленных и завернутых, надо было собрать для экстренных случаев и, наконец, иметь запас свежих лимонов, как основу будущего благополучия на Азорских островах.

Почему Раймонд не работал? Почему не откладывал деньги, когда что-нибудь зарабатывал? Все они ушли на красивую жизнь в ресторанах, казино и стильных барах, где можно встретить таких женщин, как Натали… или Полин.

Мысли потекли в слишком хорошо знакомом и неприятном направлении; но Раймонд не мог их остановить.

Отец после разговора с месье де Божанси не оказывал сыну никакой помощи. Раймонд иного и не ожидал. Беда такого типа людей, почтенных судейских чиновников, в том, что они всю жизнь трясутся от страха, как бы дети не скомпрометировали их своим поведением. Когда человек живет в провинциальном городе — пусть даже с миллионным населением, — ему ни за что не избавиться от истинного бича захолустья: все друг друга знают. И появление месье де Б. парализовало добропорядочного гражданина Капитана ужасом.

— Ей-богу, тебе надо положить деньги в банк. Мы добавим то, что удастся сэкономить, а этого хватит на твой пансион и на учебу. В Лиссабоне — прославленный университет…

Раймонд пришел в ярость. Выкручивать ему руки, пуская в ход какие-то жалкие гроши… Ну нет, эта тысяча фунтов принадлежит ему, и он распорядится деньгами по своему усмотрению! Так сказал месье де Б.

Мысли о Лиссабоне волновали Раймонда. Это был веселый и красивый город. А плюс к тому — столица: с провинциализмом покончено. Капитан проведет там, то уезжая, то возвращаясь, четыре с половиной года.

Визитная карточка месье де Б. сработала безотказно. Телефонные звонки из большого, хорошо проветриваемого офиса с чудесной старинной английской мебелью обеспечили Раймонду разрешение полиции на проживание и работу, удобное и дешевое жилье, приличную должность в туристическом агентстве.

Это сработало и во второй раз — до некоторой степени. Работа в книжном магазине — ценой долгого неловкого молчания, воцарившегося по другую сторону превосходного чиппендейловского письменного стола в личном кабинете главы фирмы.

В третий раз его и на порог не пустили. В конце концов Раймонд без посторонней помощи нашел место швейцара в отеле. Во время поисков обнаружилось, что ссылка на имя высокого покровителя не заменяет рекомендации.

Но Раймонд не был совсем уж безрассуден. Он жил на то, что зарабатывал, и дареная тысяча фунтов не разошлась на всякую ерунду. Иногда Капитан запускал в нее руку, но слегка, а потом откладывал деньги, пока не возмещал истраченное. Эта сумма была в некотором роде священна. Раймонд хорошо зарабатывал, по местным стандартам жизнь была дешевой, и он всегда укладывался в бюджет. Высокий, представительный и смышленый, молодой северянин, говоривший на французском, английском и немецком, учивший испанский и португальский, в то время всегда мог удержаться на плаву. Раймонд путешествовал, отнюдь не бездействуя, и просто замечательно, что у него была тысяча фунтов, когда в один прекрасный день он встретил «Оливию».

Мысль купить корабль созрела у Раймонда после ряда злоключений с жильем. Сперва это была всего лишь смутная идея о корабле-доме, где можно поселиться. Домоправительницы ели его поедом, сживали со свету: устраивали шум из-за девушек, ключей и еды, лишали личной жизни, независимости, равно как и денег. «Приобрести какое-нибудь судно — это выход, — подумал он. — С судном не надо платить за аренду жилья, а портовые сборы очень малы. Погода — не проблема, и ремонт потребуется совсем небольшой».

Раймонд хотел купить не совсем обычное рыболовное судно, но что-то в этом роде, с каютой. Постепенно у него вошло в привычку останавливаться, разглядывать суда и бродить среди портового люда, что кормился от них. Яхты часто приходили сюда из Англии, Бельгии и даже из такой дали, как Швеция. То, что человек может, и, видимо, без особых трудностей, провести маленькое суденышко вокруг Юшана к французскому побережью, да еще получая от этого удовольствие, невольно подстегивало.

Но Раймонд не находил ничего соответствующего идеалу. В судах того типа, что он себе представлял, были каюты наподобие спичечных коробков, где надо ютиться в сырости и тесноте. Это никуда не годилось. Он стал подумывать о чем-нибудь покрупнее.

Знакомый яхтсмен-любитель, ходивший под парусом на ялике из тех, что держатся с наветренной стороны, как-то раз дал ему ворох бумаг:

— Я нашел это в британском консульстве и подумал: вдруг тебе пригодится?

«Малые суда, распродаваемые Адмиралтейством», — гласил заголовок.

На Раймонда обрушилась масса волнующих сведений: все, по-видимому, продавалось, причем по бросовым ценам. Большинство судов, конечно, стояли в Англии, многие ждали покупателя и не в столь отдаленных краях. Буксиры, портовые тендеры (один — на Гибралтаре), девяностофутовое немецкое судно второго класса с настоящими мейбаховскими дизелями — в Ла-Рошели. Увы, это слишком велико и чрезмерно дорого. Но отыскались и два шестидесятифутовых катера, бывшие тендеры для спасательных работ на море с привлечением авиации. Оба — без моторов, но очень дешевые и стояли в Виго, совсем недалеко. Раймонд решил отправиться туда на уик-энд.

Это оказалось очень непростым делом — похоже, никто не знал, в чьем ведении эти суда. Но в конце концов Раймонд нашел судоверфь или, скорее, свалку. Наступило время сиесты, и все вокруг обезлюдело, тем не менее он отыскал какого-то типа в замасленном комбинезоне. Тот разговаривал по-португальски с портсмутским акцентом и представился «инженером».

— Меня интересуют вот эти катера.

— На них в море не выйдешь — нет двигателей. Ах, под жилье? Я могу вам про это рассказать — сам живу на одном из них. Это ад кромешный! Потеешь там нещадно — стальной корпус, сами понимаете, так что летом просто поджариваешься. Вы хотите купить судно — верно? Так я вам свое продам, если хотите.

Раймонд проделал такой долгий путь, что имело смысл взглянуть заодно и на это.

— Вон там катера, так? Те, что стоят на приколе у швартовных бочек в фарватере. А черное судно, борт о борт с ними, видите? Это мое!

Корабль казался совсем крошечным.

— Да вы погодите, взглянули бы, как все устроено внутри. Хорошее судно! Моя жена не хочет его продавать, но мне нужны деньги. Сплаваем туда на лодке, посмотрим?

Этим судном была «Оливия». Не прошло и десяти минут после того, как Раймонд ступил на потертую, надежную палубу, и он обрел любовь всей своей жизни. А час спустя принял решение. Он просмотрел документы на судно и результаты последнего техосмотра. «Оливия» была зарегистрирована у Ллойда и стоила семьсот фунтов. Раймонд пообещал владельцу, что даст о себе знать.

Даже если бы «Оливия» не стоила таких денег, он бы ее купил. Но выяснилось, что цена относительно невысока. Судно на ходу, со всей оснасткой и такелажем. Бывший хозяин ничего с нее не забрал, так что Раймонду достались шлюпки, якоря, разбросанные в страшном беспорядке проволока, канаты и полупустые банки с краской. «Инженер» дал Раймонду барометр, а Капитан принес на корабль все, что у него было. И полностью изменил свою жизнь: оставил работу, бросил все. Отныне «Оливия» стала его домом и его жизнью.

В первое время учение давалось мучительно. Раймонду не раз случалось с неудовольствием пробуждаться от сна в куче мусора, прежде чем он привык делать уборку сразу, не откладывая. По неопытности он иногда шел на нелепый риск: высаживался на сушу по ночам, в незнакомых гаванях, подходил слишком близко к скалистому подветренному берегу. Морское дело пришлось постигать с азов: какие бы опасности и страхи ни таило в себе открытое море, они всегда меньше, чем те, коими чреваты мелководье и приливная волна у мыса. Но Раймонду фантастически везло — несколько раз.

Зато когда он научился ориентироваться по звездам, после того как суша исчезла из виду, это было восхитительно. Довериться хорошему судну, быть в море, настоящем море, на глубине в добрую милю под килем, и прокладывать курс против ветра в шторм — это стирало воспоминания о Полин. Раймонд никогда больше о ней не слышал.

Раньше он всегда работал по одной и той же схеме. Получить работу, постепенно осваивать ее было увлекательно, но спустя три месяца, вникнув в тонкости, Раймонд терял интерес и тогда в большинстве случаев уходил. Иногда его увольняли за дерзость и — по меньшей мере однажды — за неэкономное расходование средств. В какой-то степени Капитан научился репортерскому делу и неплохо преуспел в первый год туристического бума в Испании. Потом с головой ушел в торговлю марокканскими изделиями из кожи на Балеарских островах, а через некоторое время опять занялся организацией туристических поездок по винодельческим районам Бордо — с дегустацией.

Иногда накатывали приступы отчаяния, и худший из них — когда Раймонд попытался вступить в Иностранный легион, а его забраковали из-за плоскостопия.

Даже в Танжере он ни разу не сделал ничего по-настоящему бесчестного, хотя сделал бы, дай ему кто-нибудь шанс заняться контрабандной перевозкой евреев, оружия или золота. Правда, Раймонд впутался в кое-какие сомнительные делишки, и его судно четырежды разыскивали французские, английские и испанские власти. Но Капитан хорошо изучил Атлантическое побережье и западную часть Средиземноморья.

Обычно он хорошо зарабатывал, если работал. Благодаря учтивым манерам, респектабельной внешности, знанию языков и аккуратности в обращении с бумагами Раймонд всегда мог получить место в отеле, когда дела шли неважно. Он пообвык разбираться в полицейских и консульских чиновниках, таможенниках и работодателях. Обзавелся он и опытом иного рода благодаря множеству мелких приключений с туристками.

Пару раз Капитану по-настоящему улыбалась удача — он отправлялся в Париж и гулял так, что, под конец оставшись без гроша, вынужден был автостопом добираться туда, где, ожидая хозяина, на приколе стояла «Оливия».

То письмо Раймонд получил совершенно случайно, заглянув к вице-консулу в Опорто. Господину Капитану предлагалось сообщить свое местонахождение нотариальной конторе в полузабытом городе его юности, и, сделав это, он получил наследство. Вот уж воистину подфартило — ведь могли пройти годы, прежде чем Раймонд снова появился бы в Опорто.

Не отец сделал его наследником — уж папа бы точно ничего не оставил. Старый добрый дядя Густав из табачной лавки.

Только ли в том дело, что Раймонд приходился старику племянником, а собственных детей у него не было? Или он испытывал какую-то неодолимую симпатию к этому морскому бродяге, напрочь лишенному добродетелей лавочника? Ведь Густав мог бы с легкостью выразить неодобрение, благополучно забыв про него!

Не улавливал ли порой и дядюшка дуновение пассата в кедровой коробке из-под кубинских сигар?

К тому времени, когда из сухих адвокатских писем Раймонд узнал, что стал обладателем доходов от честной торговли, каковой в течение сорока лет занимался другой человек, у него уже созрел план. Почему именно Вальпараисо? Да, Капитан считал, что только средиземноморский климат более-менее пригоден для жизни, а это единственное место во всей Южной Америке, где он властвует. Но это было второстепенным соображением.

Скорее все шло от чтения, от одной книги — Раймонд забыл автора, название и даже о чем она, но одна фраза осталась, проникнув в плоть и кровь:

«Достойные Инсбрука фуникулеры и полоненные бабочками улицы Сантьяго».

Эта фраза продолжала преследовать Раймонда даже после того, как он избороздил большую часть Средиземного моря и высадился в самой южной точке Франции, на берегах островов, носивших прозаическое название Йерские.

Случалось, он месяцами вообще не думал о Вальпараисо. Просто готовил «Оливию» к океанскому плаванию, изучал географию и метеорологию в библиотеках Йера и даже Тулона, подсчитывая, сколько запасов ему потребуется, и прокладывая маршрут, размышляя об экстренных ситуациях и теплой одежде, в которой не нуждался последние десять лет.

 Что еще он мог делать?

На горизонте, в пяти минутах плавания от Жьена, виднелся «Ястреб». До Поркероля он дойдет через десять. Раймонд аккуратно завернул своего лангуста и спустился в шлюпку. Дня три-четыре назад он получил исписанную небрежным почерком открытку от корсиканца. А это был друг, насколько Раймонд мог причислить кого-то к такой категории. Ну, наверное, Кристоф тоже друг, и, если подумать, не менее близкий, чем корсиканец. А еще ближе никто никогда не подходил.

— Hola[9], Жо.

— Hola, Рамон.

— Заходи, промочим горло. Но прежде мне надо провернуть одно дельце.

И впрямь он очень кстати поймал этого лангуста. Выручка пойдет на вино и дополнительную пачку сигарет, не только сейчас, но и вечером, с Натали. Лангуст делал Раймонда свободным, а не жалким нищим. С корсиканцем это важно — не выглядеть бедолагой без гроша.

Как всегда, Жо демонстрировал свой в высшей степени индивидуальный стиль. Глядя на него, окружающие всегда задавались вопросом — не скрестил ли кто по какой-то менделианской причуде два совершенно разных растения. Листва была странной, цветы — яркими, плоды — сладкие и терпкие одновременно, со специфическим привкусом. Кто знает — возможно, ядовитые? Среди агав и мастиковых деревьев Лазурного Берега так много странных фруктов, экзотических цветов, удивительных листьев с шипами.

Каков истинный характер корсиканца? На что он в действительности способен? Да, верный друг и надежный помощник в драке. Даже более того. Но как случилось, что этот малолетний гангстер, настоящий сорвиголова, стал его другом? Раймонду было бы сложно ответить на этот вопрос. Он почувствовал бы себя крайне неловко, попавшись на глаза Натали в компании Жо. И даже не слишком обрадовался бы, присоединись к ним Кристоф. Капитан превратил дружбу с корсиканцем в небольшую тайну, как будто чувствовал себя чуточку виноватым.

Тот был почти мальчишкой. Наверное, лет двадцати четырех — двадцати пяти. Маленький и худой, однако крепкий, как корабельный лес, и шустрый, как форель. Ясные пронзительно-голубые глаза под сросшимися черными бровями. Верхняя часть лица вполне подошла бы простому рыбаку. Но рот и подбородок были слишком чувственными. В лице сквозил ум, но преобладающим впечатлением всегда оставалось то, что гибрид — с небольшим изъяном, то есть скрещивание не вполне удалось.

Одежда опять-таки выдавала смешение противоположностей. Корсиканец всегда носил синие парусиновые штаны в обтяжку, заляпанные и линялые, как у любого портового бродяги, но его рубашки и свитеры всегда были необычны — причудливые фантазии из дорогих магазинов. Длинные волосы Жо пребывали в полном беспорядке, но он был неизменно выбрит и безукоризненно чист, источая густой аромат хорошего одеколона. Все корсиканцы, начиная с Наполеона, сходны между собой, и все они питают пристрастие к одеколону.

Рядом с корсиканцем Раймонд чувствовал себя поблекшим и старым (он и впрямь был на десять лет старше), медлительным и сонным, неуклюжим и усталым. Этот парень, Жо, ничего не боялся и ни перед чем не останавливался в достижении цели.

Когда он вернулся, корсиканец сидел на террасе, перед целой батареей отборных и дорогих напитков.

— А ты при деньгах!

— Конечно, я при деньгах! Мы выпьем, пообедаем, а потом отправимся на корабль. У меня есть планы, насчет которых я хочу с тобой посоветоваться. Только без любопытных ушей. Ладно, сначала поговорим здесь и плотно поедим. У меня куча денег, это не важно.

— Для меня — да, в настоящее время я на мели.

— Не понимаю, почему ты хочешь так жить? На каком-то захудалом островке, где ровно ничего не происходит. Никакой жизни, никакой компании. В Сен-Тропе или в Каннах ты мог бы в два счета сколотить состояние.

— Нет. Мне нужно уединение, поэтому я и предпочитаю оставаться здесь. Я могу думать, ловить рыбу и наслаждаться покоем.

— Я не мог бы спать без женщины в постели. Но ты странный человек. Не такой, как другие.

— Так где ты живешь? По-прежнему в Сен-Тропе? У старой мамаши Трипегю?

— Плевать я хотел на мамашу Трипегю. У меня есть собственная каюта на яхте, которая стоит в каннской гавани. Вот это — для джентльмена! Понимаешь, еще я снимаю номер в порту, из-за женщин. На яхте невозможно…

Он щелкнул пальцами с настороженным видом, как маленькая пташка, готовая вот-вот вспорхнуть.

Для джентльмена? Раймонду стало смешно. И это Жо, который в жизни не ел ничего, кроме поленты[10]и какого-то чудовищного варева, пока Раймонд не показал ему, как держать нож и вилку, научил не ставить локти на стол и не разговаривать с набитым ртом. А сейчас — фу-ты ну-ты — на яхте в каннской гавани? Что же это за яхта такая?

— У меня есть фотографии, у меня все есть. — Корсиканец небрежно похлопал по пляжной сумке, своей неизменной спутнице. — Я покажу тебе потом. Мы поедим, отправимся на яхту и выпьем там кофе. Идет?

 — Ну, ставь воду, только не морскую, как в прошлый раз.

— То было в прошлый раз, — отмахнулся юнец. — Теперь я знаю, как жить на яхте.

— А как ты сюда добрался из Канн?

— Ага, это мой большой, мой огромный сюрприз! Я приехал нарочно, чтобы о нем объявить. У меня теперь есть тачка. И не какая-то гнусная старая жестяная банка, а настоящее английское спортивное авто. Кабриолет «Триумф-1200», жутко шикарный, красный с серым. На свесе — томагавк. Этак почти поверишь в «порше» и в Джульетту…

— И откуда оно взялось?

— Мой американец. Хозяин яхты. Мой любовник, ха. Подарок. Бескорыстный дар. — Корсиканец расплылся в юношески невинной и порочной улыбке.

Раймонд прозрел:

— А-а-а, педик!

— Само собой. У американцев на женщин пороху не хватит, вдобавок те их держат под каблуком. Все педики, все! Знаешь, этот — просто замечательный, воспитанный и образованный. — Это были слова Раймонда, и в устах Жо они звучали невероятно смешно. — Любит хорошую жизнь, конечно, любит Францию, ясное дело, имеет огромные, просто немыслимые деньжищи. Я покажу тебе фотографии!

Из сумки вынырнула пачка блестящих снимков. На первом — девятнадцатифутовая белая моторная яхта. Не морское судно, но очень симпатичное.

— «Кристина» для бедняков, — фыркнул Раймонд.

— Поверь, внутри она — высший класс. Но смотри дальше.

На палубе — группы людей, парочки, вечеринка. И повсюду — хозяин яхты: в шортах — тощий, с морщинистым, как пересохшая глина, телом, в белых вечерних и гавайских костюмах — элегантный седовласый господин с маленькой остроконечной бородкой, неизменной сигарой и массивными дорогими кольцами. На одной из фотографий он стоял рядом с двумя женщинами — одинаково тоненькими, плоскими и черными от загара. Обеим было лет по сорок; одна тоже курила сигару, с улыбкой на костлявом лице. И та и другая женщины — в больших шляпах, увешаны затейливыми драгоценностями и одеты лишь в трусики и бикини.

На одной из фотографий, сделанных на вечеринке, Раймонд увидел разодетого в пух и прах Жо. Корсиканец, держа в руке высокий бокал с шотландским виски и кубиками льда, танцевал с хозяином яхты.

— Ха!

— Ну как я? Правда, высший класс? — надулся от гордости корсиканец.

— Ни одной девушки не видать.

— Нет. Но у нас бывают чудные гостьи. Вчера на обеде — всем известная лесбиянка, лучшая танцовщица вроде бы лондонской оперы.

— Как его зовут?

— Винсент. Он круглый дурак. Кормится обещаниями и питает надежды, ну а я все откладываю на потом, можешь не сомневаться. Он нежно меня любит. А я тем временем — новую девушку. Прекрасная английская девушка. Ландыш.

«Ты и ландыша-то никогда не видел, разве что на цветочной выставке в последний день апреля», — с раздражением подумал Раймонд, но тут же, оценив пикантность ситуации, едва не расхохотался в голос. Корсиканец, обласканный пожилым богатым американским педерастом, за столом, накрытым белой скатертью, пьет дорогое вино и ест изысканных птичек с шампуров. На моторной яхте в каннской гавани сидит в салоне с кондиционером.

Поразительно. Но забавно. Раймонду доставляла удовольствие мысль о том, что благодаря его терпеливым наставлениям корсиканец обретает защитную окраску в садах богачей. Дитя джунглей, бесшумное и гибкое, крадется по мягкой земле клумб, взбирается по ползучим растениям к окну спальни.

А Раймонду ничего другого и не нужно. Пусть корсиканец вонзит зубы в их глотки, и чем больше перегрызет, тем лучше, а заодно осуществит свое заветное желание — нагрести огромную кучу денег.

— Ну вот, теперь у тебя есть Ландыш, новое авто и каюта на яхте. Так прав я был или нет, когда советовал тебе держаться в стороне от всякой шушеры?

Ей-богу, невероятно смешно… Этот парень до знакомства с Раймондом и не представлял лучшей жизни, чем сидеть за пластиковым столом у бильярдного автомата, попивая кампари с содовой и поедая тушеную требуху. Что же будет дальше?

— У меня теперь нет с ними ничего общего.

— А дружки в Сен-Тропе? Возлюбленные? Карина Доминик?

— Вздыхает. Плачет. Я отметаю прошлое. Нет-нет, ты сам знаешь, я верен своим друзьям, даже Доминик… Карине. Но весь этот сброд, сборище никчемных людишек, мне теперь без надобности. Я купил им всем выпивку, и глаза этих паразитов следили за мной, прямо-таки поедали, изливая желчь зависти. Меня такой ерундой не проймешь. Но все-таки я благодарен милой Доминик. И отдам ее тебе, если хочешь. Она домашняя девочка, будет стирать.

Откуда глупый юнец мог знать, что Раймонду не нужна никакая женщина на судне? Даже Доминик, красивая девушка с изумительной кожей и пышными формами, дивными каштановыми волосами и по-настоящему прекрасными голубыми глазами! Пьяный англичанин, только-только выучивший горстку итальянских слов, назвал Доминик «la bella iocchi» [11] , с тех пор это имя так и осталось за ней на побережье.

— Налей мне еще чашку, — лениво протянул Раймонд. — А как зовут новую?

— Патриция. Вот увидишь — это высший класс. Маленькая, хрупкая… — Корсиканец задохнулся от восторга.

«Фантастика, — подумал Раймонд. — Когда я познакомился с парнем, его словарный запас составляли около пяти сотен слов на каком-то богом забытом генуэзском диалекте — не итальянский, не французский, даже не провансальский язык, и лишь с большим трудом удавалось понять это грубое, неловкое молодое животное. И тем не менее даже тогда корсиканца распирало от самоуверенности и неистовой жажды знаний. В первый раз попав на судно и увидев книги, он проникся ко мне таким почтением, будто я колдун».

Корсиканец порылся в пляжной сумке и достал свитер на пуговицах и с воротником из тонкой шерсти, мягкого коричневато-золотистого цвета осенних листьев.

— Это тебе. Вин купил его для меня, но мне не идет такой цвет; а на тебе он будет смотреться отлично. Я тоже становлюсь художником! А теперь послушай, Рамон, я приехал поговорить о делах. Нам нужно придумать план действий. На яхте бывают очень интересные люди. Я многое вижу, многое слышу. У меня есть кое-какие замыслы. Если что-то выгорит… Ты очень многому меня научил… и я этого не забуду. Ведь я корсиканец. Но ты упрямый и, как скала, торчишь здесь. Ты беден, а тут не разбогатеешь. Почему бы тебе не поехать со мной? Мы можем составить план — для этого мне нужна твоя голова, твой опыт.

— План чего? Ты опять затеял финт, из-за которого нас обоих могут упечь за решетку?

— Нет-нет. Но у судьбы ничего не урвешь без некоторого риска. Скажем, многие из этих придурков накачиваются наркотиками. А я знаю, кто продает их танцовщице. Каталонец, с которым я познакомился в Монте-Карло. Помнишь историю с камерой? А почему бы нам не снабжать этих людей? Судно у нас есть, остается всего-навсего плавать в Тунис каждые три месяца. Конечно, для начала надо иметь немного денег, но я продумал…

— Делай все, что угодно, — перебил его Раймонд ледяным, отчужденным тоном.

— Но, Рамон, им никогда не придет в голову искать на твоем судне! Это идеальное прикрытие.

— Я не стану использовать судно для контрабанды. У меня своя жизнь, а это мне неинтересно.

Корсиканец растерялся:

— Ну да, тебе… Но мне-то нужно двигаться вперед! Мне надо расти.

— Возможно. У всякого — своя голова на плечах. У меня есть мое судно, я — сам себе хозяин и поступаю так, как хочу. Стану я рисковать этим из-за какой-то мелкой контрабанды? Ты что, никогда не видел суда береговой охраны? Забыл о пулемете на палубе? А как насчет вертолета-корректировщика? Охрана конфискует судно. А кто даст мне новое? Ты?

— Но, Рамон, откуда они узнают?

— Получат наводку. Всегда кто-то что-нибудь видит или слышит. Он рассказывает девушке, а та — всему порту. Это доходит до Массабьеля. А ему даже не надо напрягаться — достаточно звякнуть по телефону закадычному другу, комиссару в Тулоне.

Корсиканец разозлился:

— Ладно. Я знаю, что ты прав и что ты умный. Но мне не светит оставаться таким, как эти оборванцы, я хочу сколотить состояние, хочу стать уважаемым человеком, а не заканчивать жизнь с плоскостопием и без гроша в кармане, работая барменом, тьфу!

— Та-та-та, я ведь объяснил тебе, что это глупая затея, что полицейские возьмут тебя с поличным, как дурака, даже не вставая с постели, да? И ты согласился. А теперь я говорю тебе: оставь крупные дела воротилам типа Массабьеля — у них есть организация, капитал, адвокаты, друзья в администрации. Эти люди ведут самый респектабельный образ жизни: большой дом, большой автомобиль, семья. Все тихо и осторожно. Кто и когда мог обвинить Массабьеля в том, что он торгует наркотиками, — хоть это общеизвестный факт, — раз он никогда их не видит и, тем более, не прикасается к ним? Если кто и попадается, так это твой драгоценный каталонец. Ты хочешь быть таким же идиотом?

— Но с чего начинал Массабьель?

— С трехлетнего срока и с того, что подружился со всеми, кого там встретил, — равнодушно бросил Капитан. — Это все, что я знаю, да и наплевать. По-моему, куда умнее грабить кого-нибудь законным путем. Дать людям то, чего они, как им кажется, хотят. Коли готовы платить — это их право. Если ты аптекарь, продавай средство для загара, если портной — майки с рисунками, а если ты никто, придумай что-нибудь новое. Ракушки, отростки виноградной лозы — обыватели достаточно глупы, чтобы купить любую дрянь.

Раймонд понимал, что лишь напрасно сотрясает воздух, но ему было все равно. Его вообще подобная возня не интересовала.

— Для начала у тебя неплохо получается. В том, чтобы продавать иллюзии, нет ничего противозаконного.

Раймонду этот разговор надоел, и, чтобы отвлечь Жо, он сменил тему:

— На днях я уведу судно. Канны слишком далеко, так что, возможно, в Сен-Тропе. Давай встретимся там и немного выпьем. Захвати Доминик — мне с ней весело.

— Конечно. Звони мне в любое время — в портовом кафе примут сообщение. А если у тебя появятся какие-нибудь интересные мысли, ты мне скажешь?

— Да, — кивнул Раймонд.

После того как Жо ушел, он принялся наводить порядок и натирать линолеум, чтобы все вновь стало безукоризненно чистым, без единого пятнышка. Нет, Раймонд и не думал состязаться с «Кристиной», но, не будь у него «Оливии», что бы тогда осталось? Капитан опустился бы ниже корсиканца, ведь у того есть деньги и спортивный автомобиль. Раймонд стал бы слоняться по берегу в модном свитере, как тот бродяга в Сен-Тропе, который считал его большим ловкачом, раз сумел обзавестись собственным судном и не работать. 

 Вещи Натали прибыли на том же утреннем корабле, что и корсиканец. Она надела шорты и отправилась на прогулку к скалам в южной оконечности острова. На одной из скал нежилась под лучами солнца крупная ящерица. Натали решила проверить, как близко сумеет к ней подобраться, и была совсем рядом, когда рептилия, вдруг уловив крадущиеся шаги, исчезла, плеснув о камень мощным хвостом. Это позабавило актрису.

Натали была счастлива, что оказалась тут одна. Фред, ее муж, возможно, решит приехать на уик-энд, узнав, где она, и все же эти места предназначены для уединения, для тихого созерцания сосен и миртов, для того, чтобы ощутить тепло на коже и под ногами, позволить ласковому соленому морю подхватить ее безо всяких усилий и дать в кои-то веки почувствовать, что вовсе не надо грести, хрипя и задыхаясь, — вода сама удержит тебя. Этот остров пришелся Натали по вкусу, — ей было весело и приятно. Актриса не жалела, что пригласила Раймонда обедать: на островах всегда есть любопытные типажи — и романтические, и комичные, — одни живут на судах, другие болтаются на берегу. А Натали все-таки актриса, и типажи ее интересуют. Порой она думала, что на самом деле обладает куда большим талантом, чем принято считать. Да много ли от этого проку? Кинозвезды теперь никому не нужны. Они вышли из моды. Фильмы ныне создают неврастеничные молодые гении, равнодушные к актерской игре. Этих господ заботит одно: насколько их драгоценные сценарии отражают их собственное жалкое эго. Придурки! И почему ей не посчастливилось попасть в кино до того, как начались эти ничтожные новые веяния, во времена Жуве или Рене Клэр…

«Возможно, тогда мне не пришлось бы вступать в столь странные отношения с людьми, — говорила себе Натали. — А так можно подумать, будто я все время занималась постановкой маленьких сценок на свой страх и риск. Очень смешно. Ну да ладно…

Независимо от того, оборачиваются мои капризы во благо или во вред мне самой, я не буду такой дурой, чтобы жалеть о них. Нет, я ни в чем не намерена каяться, никогда. Моя жизнь — родник, из которого я черпаю неиссякающие ценности. Все, что я когда-либо делала, прожито, выдержано, принято. До последнего. Я часто бывала очень счастлива, и благодарю за это Бога. Очень глупо, правда? Не то чтобы я действительно верила в Бога, и тем не менее благодарю его за все это.

Принесет ли мне этот остров новые приключения? Я уверена, что да: острова — идеальное место для романтических встреч. Этот человек… чем он для меня обернется? Так или этак, но не разочарованием — уж об этом я позабочусь.

Когда я превращусь в старую развалину, начну жить воспоминаниями. Я буду вновь переживать горькие измены, страшную боль, но уже со смехом, чувствуя себя счастливой. Нет, моя жизнь никогда не станет ни убогой, ни мелочной.

Даже будь мне суждено умереть на этом острове, я бы пожила от души. Этот человек, этот Капитан, как островитяне называют его с удивительно ласковой иронией, — полюбит ли он меня? Полюблю ли его я? Чем вызвана эта их легкая ирония? Есть ли что-то еще новое и необычное, что мне предстоит узнать, пережить?»

Натали не взяла с собой купальника. А она бы с удовольствием искупалась. Не станет ведь она раздеваться, как глупая девчонка, даже если здесь никого нет? Хотя почему бы и нет? Она — на острове, и пора начинать делать то, что позволяют себе только на островах. Полотенца тоже не было. Ну и ладно, солнце высушит.

Натали разделась и вошла в воду. Сначала было холодно, тело жгло и сковывало оцепенением, но она лежала на волнах, позволяя чистому, бледно-изумрудному в то утро морю себя убаюкивать. «Нужно доверять воде, — подумала она, — как жизни, солнцу или сухой рубашке».

На обратном пути в поселок Натали заметила, что вода, или солнце, или и то и другое вместе стократ увеличили удовольствие и остроту восприятия. Все вокруг виделось очень ясно и отчетливо, как бывает на побережье после сильного мистраля. Растрепанный, как все его собратья, эвкалипт был удивительно красив. Натали остановилась, чтобы рассмотреть его повнимательнее: зеленые и серебристо-серые крапинки на розовато-пурпурном стволе, листья в форме бананов, длинные полоски облетевшей коры вокруг. Но еще красивее был вид на окраину поселка с маленького холма Сент-Агат. «Это не провансальский поселок, — восхитилась Натали, — а декорации Бакста. Только начисто лишенные искусственности». Деревянные ставни белого дома выкрашены в небесно-голубой цвет; другой дом — голубовато-белый, а ставни у него цвета морской волны. Были еще рыжеватый с переливчато-синим, кремовый с оранжевым, темно-кремовый с зеленым, цвета листвы. Красота и художественное чутье просто потрясали. «Как такое возможно? — спрашивала себя Натали. — Снимал ли кто-нибудь здесь фильм? Я непременно сниму».

Она приняла душ, отметив название фирмы-изготовителя: «Кэрой. Париж», завернулась в полотенце и легла на кровать, с наслаждением затягиваясь сигаретой. Вечером ей предстоит обедать, возможно, с новым возлюбленным. Что она наденет? Насчет косметики все ясно — Натали никогда ею не пользовалась, разве что на работе: возни много, толку — чуть. Платье? Нет. Костюм? Вот этот элегантный чесучовый… Нет — Капитан просто подумает, что она поддела пояс. Ага, серые брюки! Они всегда смешили Натали — нет ничего забавнее, чем когда каждый дюйм твоего тела прикрыт отлично скроенными, плотно обтягивающими брюками. И потом, в отличие от большинства женщин, она не боялась в них садиться.

Натали и не догадывалась, что на обед ей не без лукавства продали лангуста, пойманного Раймондом.

Актрису порадовало, что он не почел за труд приодеться. Она не испытывала особых симпатий к мужчинам, которые вечно ходят нараспашку и нечесаными только потому, что они на юге Франции. Как-никак, она — парижанка, а портовые бродяги хороши в гавани, но не за обедом. Раймонду было предложено испытание, и он прошел его с блеском. Он вообще не любил выглядеть оборванцем, всегда покупал хорошую одежду, следил за ней и при всей своей бедности никого бы не опозорил. Капитан надел пепельно-серый полотняный костюм, не первой молодости, но превосходно сшитый, и дорогую, выглаженную на берегу рубашку. И от него исходил запах чистоты и свежести, пусть не такой роскошный, как от корсиканца.

Натали мысленно все это одобрила и немало позабавилась, наблюдая, какие удивленные взгляды бросают на Раймонда островитяне. Только мадам, крепкая широкобедрая блондинка с умными глазами и поистине выдающимся подбородком, животом и характером, зыркнула так пронзительно, что Капитан смутился. Но хозяйка «Ковчега» уже наливала кому-то виски, выпятив губы от избытка сосредоточенности.

— Что вы пьете? — промурлыкала Натали. — Два, пожалуйста, мадам.

Бокалы тихонько соприкоснулись. Очень живые и выразительные черные глаза актрисы спокойно встретили оценивающий взгляд дымчато-серых глаз Раймонда. По телевизору, стоявшему за стойкой, шумно комментировали матч по регби. Мадам приглушила звук. Чуть поодаль четверо мужчин в домашних шлепанцах играли в белот[12].

— Чем я могу отблагодарить вас? — осведомился Капитан. — Вам нравятся морские прогулки? О, я имею в виду очень спокойные прогулки, не требующие никаких усилий. Мы тихоходны, зато преисполнены достоинства и тем сильны.

— Ну что ж, звучит заманчиво. Но спешить некуда. Сегодня у нас есть другое важное дело — отведать лангуста. Мне сказали, что этот — очень хорош и попался в сети утром.

— Гм… — Раймонд невольно отдал должное мадам, как ни в чем не бывало протиравшей бокал. — Чудесно. Лангуста удается поймать не каждый день — нам повезло.

— Вы хорошо знаете этот остров?

— Я провел здесь… да, целый год.

— Безвылазно?

Черные глаза смотрели на него с любопытством, но без назойливости. Раймонд ценил в женщинах прямоту. А всякие увертки и околичности его утомляли.

— Совершенно верно.

— Вам тут так нравится?

— Этот остров славится тем, что люди приезжают сюда на недельку, а остаются на шесть месяцев.

— Да, я бы нисколько не удивилась, случись такое со мной. Вы должны проконсультировать меня насчет симптомов этой болезни. Утром я поднялась к маяку — чудесно! Я имею в виду не только пейзаж. Сверху, сквозь все эти скучные сосны, видно каждую косточку острова…

Раймонд посмотрел на нее с интересом.

— Глядите-ка, нас зовут! Должно быть, лангуст готов.

— Я вот думаю… — Натали ненадолго отвлеклась от нежного мяса. — Не находите ли вы, что я бесцеремонно вторгаюсь в вашу личную жизнь, задавая подобные вопросы? Наверно, это все оттого, что я слишком давно общаюсь с киношниками. Дикари. Ни капли такта — вечно норовят спросить о чем-то сокровенном или отпустить замечание по вашему адресу. Это нечто вроде игры: кто первый покраснеет.

— Меня это не тяготит.

— Но вы живете совсем по-другому и, возможно, куда чувствительнее к подобным расспросам.

— Возможно, — повторил Раймонд. «Ну и ну, — подумал он, — неужели я так долго просидел в глухомани, где и взглянуть-то не на что, кроме провинциальных девиц, что совсем забыл, как разговаривать с парижанкой? — Давайте договоримся так: я не стану отвечать ни на какие вопросы здесь, а вот на судне — другое дело.

Она вытерла сок приправленного эстрагоном лангуста кусочком довольно черствого хлеба — в тот день поркерольский булочник отдыхал.

— Если вы еще не раскаялись, что пригласили меня, я приму ваше предложение поплавать.

— В своей стихии легче отвечать на вопросы.

— Если только мне не придется смотреть, как вы ловите рыбу, — это всегда навевает на меня ужасную скуку.

— Я закидываю сеть только по ночам.

— Хорошо. Это вино сильно ударяет в голову — или я ошибаюсь?

Им подали невероятно крепкое «Кото де Бо».

— Меня так и клонит в сон.

— Вините во всем лангуста — он не обидится.

— И маяк. Как насчет завтра?

— Я буду ждать вас в гавани, со шлюпкой.

— Я не стану испытывать ваше терпение, — пообещала Натали.

 — Знаете, — начал Раймонд, помогая гостье забраться в тщательно отдраенную шлюпку. — У меня есть кое-какая еда, но не бог весть что… По правде говоря, я довольно беден.

Натали взяла с собой большую пляжную сумку, и Капитану стало интересно, что там, внутри. Глаза актрисы лукаво поблескивали.

— Ох уж эта чопорность северян! Ну а я вот довольно богата и, зная, что вы бедны, — это не такой уж большой секрет, а? — подумала, что меня встретят куда радушнее, если я прихвачу в плавание поесть… и выпить. Все остальное содержимое сумки, на которую вы так опасливо поглядываете, всего лишь одежда, на случай, если мне станет жарко, или холодно, или я обгорю на солнце, или произойдет нечто непредвиденное.

Раймонд выдержал эти шутливые нападки.

— Почему-то я не могу представить, чтобы с вами произошло нечто непредвиденное.

Было немного ветрено, и по водам Птит-Пасс пробегала рябь. «Оливия», чуть наклонив прямой парус, обогнула мол, длинным галсом вышла в открытое море и взяла курс на Левант.

— Как называется тот остров?

— Пор-Кро. Смотреть там особенно не на что, если только вы не страстная поклонница диких зарослей. Сплошные ланды, очень каменистые и поросшие колючим кустарником. Вас это привлекает?

— Увы, нет.

— Я думаю. Мы отправимся к дальней оконечности острова. С этой стороны — одни скалы, а вот по другую сторону есть бухта, и достаточно укрытая, чтобы судно стояло спокойно: мы сможем поесть не обливаясь супом.

Натали сидела рядом с ним в коротких парусиновых брюках и свитере цвета морской волны. Она быстро освоилась на судне, не путалась под ногами, не вскрикивала и не выказывала ни малейшей предрасположенности к морской болезни.

— Те актрисы, которых мне доводилось знать, — задумчиво проговорил Раймонд, — судя по всему, большую часть жизни проводили выстаивая в очередях у агентских контор.

Она улыбнулась:

— Похоже, я немного перегнула со своей ложной скромностью. И мне приятно сознавать, что я не принадлежу к числу тех, кому приходится обивать пороги. Мне до сих пор звонят, иногда предлагают роль. Беда в том, что мне уже за тридцать. А публика помешана на совсем молоденьких актрисах. Я начала сниматься слишком поздно. Иначе вы бы, возможно, слышали обо мне.

— Зато я, по крайней мере, не из тех зрителей, кому нравятся только очень юные звезды. Вы хорошая актриса?

— Довольно приличная, но в наши дни актрисы вообще никому не нужны — ни хорошие, ни плохие. Актер в современных фильмах — частица более или менее декоративного, но полностью лишенного драматизма узора. Вы можете участвовать в тщательно разработанной мизансцене — с цветком, или пистолетом, или старым паровозом, но любой из этих предметов важнее, чем вы. Лично меня от этого с души воротит. Кино стало безнадежно претенциозным, и режиссер приобретает куда большее значение, чем актеры. Сейчас не обсуждают фильмы, а говорят: «Ах да, вы были главным действующим лицом в предпредпоследней картине Такого-то, правда?»

— Вы чувствуете себя как дома на судне, по-моему, из вас получился бы хороший моряк.

— Признаюсь, я бы струсила, как и любой другой, если бы вдруг налетела буря. А мы ведь просто скользим безо всяких усилий, верно? Ну а приведись нам бороться со стихией, я бы оцепенела.

— Все поначалу цепенеют. Мне порой снится гигантская волна, какие бывают в южных морях после землетрясений. В спокойной воде и с довольно большого расстояния я вижу, как она неотвратимо накатывает на меня. Тогда я встаю попить воды.

— А здесь бывает что-нибудь пугающее?

— Да. Высоких волн нет, но иногда внезапно налетают опасные штормы, гораздо худшие, чем в Атлантике.

— Неужели? Почему?

— Никто толком не понимает, в чем дело, когда я это говорю. Если волны огромные, но длинные, то есть ровные, хорошее судно поднимается вместе с ними так же легко, как морская чайка.

Натали с почтительным уважением посмотрела на Капитана:

— Вы плавали по Атлантике, иначе не говорили бы с таким знанием дела и заслуженной гордостью.

— Да, плавал: судно для того и построено. А горжусь я своим кораблем — не собой.

Она собиралась что-то возразить, но передумала.

— Это мистраль? Он кажется совсем безобидным.

— Да, тот, что метеобюро характеризует как «легкий». В самый раз, чтобы вести судно под парусом и не снимать свитера. Сейчас мы обогнем остров и найдем покойную бухту.

И в самом деле, «Оливия» с достоинством остановилась в десяти метрах от берега, окруженная деревьями и кустами, подходившими к самой кромке воды. Даже шлюпка едва-едва покачивалась на провисшем носовом фалине. Все вокруг как будто погрузилось в дремоту. Одинокая чайка медленно парила над волнами. Вокруг — ни души.

Они сели перекусить в каюте, и Натали с удивлением оглядывалась по сторонам, зачарованная, как и любой, кто впервые приобщается к жизни на парусном судне, предназначенном для плавания в глубоких водах. Все устроено так, чтобы оставаться на месте и продолжать работать, даже если судно встанет на корму. Актрису пленили «кардановы подвесы» — круглые медные шарниры, благодаря гибкому соединению поддерживающие лампу вертикально, что бы ни случилось. Ее восхищало, что отделка каюты может быть настолько красивой — без всяких излишеств, претенциозности и фальши. Хорошее парусное судно настолько близко к идеалу истины и красоты, насколько таковой досягаем для человека. В этом можно убедиться даже сейчас, взглянув на «Катти Сарк», поставленную в сухой док Гринвича. Кают-компания там едва ли больше, чем у Раймонда.

Натали сама по себе удивлялась, вникая в подобные тонкости, — как истинная парижанка, она привыкла смотреть на все отстраненно. Под маской вечных насмешниц таятся порой источники великодушия, но их можно пробудить только чем-то абсолютно неподдельным. Они мгновенно распознают нечто подлинное и способны его оценить. Натали думала, что отдает должное Раймонду, а на самом деле ее покорила «Оливия».

— У вас очень внушительное судно.

— Еще бы! — Раймонд с аппетитом поедал принесенную ею ветчину для пикников. — Даже очень. И работы тут навалом.

— Вот только почему-то кажется, что оно здесь немного неуместно. Использовать такой корабль для рыбалки — все равно что бить из пушки по воробьям.

Натали вовсе не хотела уязвить Раймонда, но эти слова обрушились на него каменными стрелами.

— А кто вам сказал, что я хотел бить воробьев?

— Чем же еще тут можно заниматься?

Капитан, не ответив, погрузился в задумчивость. Натали, недоумевая, что она сказала не так, взяла сигарету и принялась изучать книги на полке.

Раймонд тоже закурил и, сделав над собой видимое усилие, стал объяснять:

— На таком судне можно отправиться в очень долгое плавание. На маленьком, учитывая особенности волн, это еще легче, чем на большом. Скажем, через Атлантику, а то и дальше. Вряд ли вы об этом слышали, но тридцать лет назад один француз по имени Жербо совершил кругосветное плавание на судне ничуть не больше моего и далеко не столь надежном. Жербо написал об этом несколько книг, и вы как раз на них смотрите.

Натали с легким испугом уставилась на Капитана:

— В одиночку?

— Естественно! Разве не в этом вся суть? Побыть наедине с собой — вот что нужно человеку. Но к такому плаванию необходимо всесторонне и тщательно подготовиться. А на это уходят годы. Жербо тренировался здесь, в Средиземноморье.

Французские актеры относятся с немалым презрением к «актерским штудиям» и прочим трудоемким способам входить в образ. Им не нужно три дня разгуливать по берегу, чтобы «проникнуться штормовым духом». Натали тотчас нарисовала в воображении сцену: Раймонд, с бородой и красными от соли и бессонницы глазами, привязанный канатом к столу в маленьком кубрике, где она сидит, элегантно скрестив ноги. Нет, наверно… Натали сосредоточилась на вещах — самых обыденных, хорошо знакомых предметах: тарелках, стаканах, ножах. Все это поднимается — раз! Это будет как на скоростном лифте? Ухает вниз. Ощущение, будто желудок прилип к потолку… Как высоко вверх? Насколько глубоко вниз? На тридцать футов? Натали понятия не имела. Она попыталась представить Атлантику и застряла на разноцветных пляжных тентах в Сабль д’Олон.

Актриса пришла к выводу, что созданная ею картина а-ля Тарзан достойна гримера съемочной группы. Но она не могла вообразить ничего, кроме мелодрамы: человек ползет по полу с раскроенным черепом, кровь сочится сквозь слипшиеся волосы. Морская вода перекатывается по палубе, обрушиваясь в открытый люк над головой. Нелепо и жутко? Несомненно. Настоящая киноэпопея на библейские темы в синема, а в главной роли Мистер Вселенная прошлого года — с огромными мускулами и рудиментарным пенисом. Грандиозные пылающие закаты. Синевато-серые, серовато-синие бледные рассветы. Крошечное суденышко без конца покачивается на безбрежной маслянистой массе бесконечно вздымающейся воды. Воображение Натали не могло воссоздать ничего реального. Но, просто выкинув атрибуты масштабной постановки, ей, быть может, удастся нарисовать идеал. Ведь идеалы такого рода отчасти в духе Виктора Гюго, не правда ли?

— Именно это вы и собираетесь сделать? — Натали с удовлетворением отметила, что произнесла это совершенно естественным тоном.

— Да… Вам знакомы английские деньги? Такие здоровенные тяжелые медяки?

— Да. Пенни.

— А вы не замечали, что иногда они бывают очень старыми — почерневшими, стертыми, обкатанными, как будто долго пролежали под водой, но грязными. Изображение почти изгладилось, стало размытым, не голова, а скорее тень. Отвратительно! Иногда я чувствую себя таким же. Но в Южной Америке все проступает отчетливо. Ничто не стирается и не затаптывается, пока не обратится в призрак.

Нет, это не совсем в стиле Виктора Гюго.

Теперь, когда Раймонда вызвали на откровенность, слова давались ему легче.

— Вы, наверное, скажете: а почему бы просто не сесть на самолет?

— Нет, по-моему, я понимаю. Мы, европейцы, слишком засиделись на месте. И не видеть никого и ничего, кроме моря, неделями, а то и месяцами — это как раз то, что нужно.

— Я много думаю о первых испанских мореплавателях. Они огибали мыс Горн, чтобы достигнуть Тихого океана, даже не зная, что там, по другую сторону. Подумайте, они подплывали к самому Калифорнийскому заливу, а это ужасное место. Море Кортеса.

— Испанцы верили в Бога, и святых, и отцов иезуитов.

— Ну что ж, — без всякого выражения заметил Раймонд, — мне понятен ход их мыслей. Там, на юге, у мыса Горн, очень холодно. Там лед и всегда туман. Все вокруг окутано этим туманом. Голоса. Привидения.

К Натали вернулся привычный парижский скептицизм.

— Ну да, голоса. Наверное, морских птиц.

Он вдруг рассердился, и эта злость напугала ее.

— Да не будьте же такой глупой, черт возьми! Когда вы в тепле, сытно пообедали и лежите в уютной постели, конечно, никаких привидений нет. Но когда вы одна, сильный ветер дует десять дней без остановки и не понять, куда вас занесло, потому что небо затянуто тучами и невозможно сориентироваться, — совсем другое дело. Вы поспали три раза по полчаса за двое суток, одежда вымокла, а ваша основная пища — холодная солонина из консервной банки. Потом вы входите в туман… Я пытаюсь объяснить, что некоторые вещи перемалывают вам кости и выжимают все соки.

Он вдруг умолк.

— Продолжайте, — попросила Натали.

— Понимаете, сначала неделями дует пассат. Теплый, приятный и спокойный. Одиночество — в удовольствие, а не в тягость. Вы ловите рыбу, штопаете носки и распеваете песни. Совсем как в книге для мальчишек: «До чего же здорово, здорово быть пиратским королем!» Потом, постепенно, вы уходите из полосы ветра. Наступают тишина и штиль, и вы замечаете иней на палубе по утрам. И вот однажды появляется снег — очень мелкий, твердый, рассыпчатый снег. Ну а дальше вы начинаете жалеть, что появились на свет. Вам хочется, чтобы рядом неотлучно находилось несколько святых.

Натали слушала открыв рот.

— Итак, вы уже готовы пуститься в это… предприятие, — выдохнула она. — И, глядя на залитые солнечным светом зеленые деревья, думаете о туманах и льде, о штормах и голосах, об истощении и страхе, о том, как непросто начать. Этого не нужно стыдиться. Вы боитесь.

— Да.

Натали замерла, а потом протяжно вздохнула, как будто разговор ее очень утомил, а потому лучше всего лечь спать, позабыв о мире, полном привидений.

— И все-таки вы отправитесь.

— На судах действует одно несносное правило. — Тон Раймонда снова был вежлив и шутлив. — Посуду надо мыть сразу.

Он полоскал тарелки под краном с морской водой, а маленький чайник по-домашнему дымился на плите Бьюта.

— Вы посидите тут, чтобы скрасить мне работу, или хотите подняться на солнышко? — Он был непривычно говорлив, испытывая неловкость за недавние слова. Привидения… Смех, да и только.

Она встала и нервно прошлась по каюте. В маленькие иллюминаторы под крышей каюты можно было увидеть кусочек моря, россыпь солнечных блесток на деревьях и воде, но и этот вид загораживали крепкие палубные поручни «Оливии».

— В данный момент я предпочитаю остаться здесь, — глухим, бесцветным голосом сказала Натали.

Она взяла полотенце и стала вытирать тарелки медленными круговыми движениями, как будто хотела убить время, пока Раймонд выливал пластиковый таз и возился с крошечной раковиной. Наконец он вытер руки и ухмыльнулся:

— Кончена работа — теперь мы можем чувствовать себя вольными птицами. Куда я дел сигареты?

— Вольными…

Натали без тени улыбки повернулась к нему. Черные глаза обжигали. Она показала на кожаный диванчик:

— Вы там спите?

— Да, — немного удивленно кивнул Раймон.

Она снова принялась расхаживать. И что вдруг нашло на эту женщину?

— Мне нужно кое-что вам сказать, — вдруг решилась Натали. — Но есть лучший способ это выразить. — Она резко повернулась. — Разденьте меня и положите туда.

У большинства людей одновременно работают два полушария мозга, у парижанки Натали включались сразу три, и все они рождали собственные мысли и образы.

Первое: «Два жалких старых идеалиста». Второе: «Ни разу еще не занималась любовью на воде — это восхитительно. Да еще — кто бы мог подумать? — умелый и терпеливый любовник, который знает, что делает». И третье: «Ура! Мой единственный стоящий поступок за год!»

Раймонд заметил, что, когда Натали занимается любовью, у нее совсем другие глаза. Но, закурив, она вновь обрела «парижский» взгляд. Реализм пришел на смену идеализму. Она оценивала тело, мускулы, пропорции. И Раймонду стоило немалых усилий не дрогнуть и не сконфузиться. Он сознавал, что, как и любой мужчина после недавних подвигов в постели, выглядит чуточку нелепо, но ничто не может быть провинциальнее ложного стыда. И он не отвел взгляда. В конце концов, у женщины больше оснований чувствовать себя неловко, когда она раздевается: дурацкие полоски от бюстгальтера на спине и еще более глупый ободок от резинки трусиков.

— Вот теперь я могу вдохнуть полной грудью, — улыбнулась Натали, — и стать, как ты выразился, вольной птицей.

Ему стало удивительно хорошо.

— Будь какой хочешь. Я так или этак приду в восторг.

— Просто я заметила, что твое судно — очень неподходящее место для женщины. Я имею в виду, что оно, конечно, в любое время не предназначено для дам, но сейчас особенно. Женщины погибают без ванной. Это отчаянно мешало любви в восемнадцатом веке. Можно не беспокоиться насчет Жерара Филиппа, но меня всегда одолевали некоторые сомнения по поводу Вальмона, а что до Мертёя… Полагаю, здесь надо просто нырнуть за борт? Как ты думаешь, там, на берегу, кто-нибудь есть?

Раймонд перегнулся через спинку диванчика и взял бинокль.

— Посмотрим… — Он поднялся на две ступеньки по трапу. — Никого не видно. Но в любом случае никто особенно не всполошится — народ здесь привык к солнцепоклонникам.

Натали, стоявшая сзади, радостно чмокнула его в спину.

«Мне надо быть очень осторожным, — подумал он, — чтобы не влюбиться в эту женщину или не впасть из-за нее в сентиментальность. У таких игр есть парижские правила и провинциальные. Нужно сохранять полную отстраненность. Иначе я могу запросто влюбиться».

Раймонд легко взбежал на палубу.

— Посмотрим, какая тут глубина.

Он сел на поручень, повис на руках и солдатиком спрыгнул в воду, потом вынырнул, смахивая морскую воду с глаз и носа.

— Метра полтора, можешь нырять.

Вода была такой прозрачной, что казалось, будто киль «Оливии» упирается в дно.

Натали встала на поручень, балансируя в сосредоточенной позе ныряльщицы. Она не слишком загорела, и кожа была естественного золотистого оттенка, без уродливых белых полосок. Выглядела она изумительно. Раймонд, плывя обратно, испытывал такую гордость, как будто Натали была ему женой, а не бог знает кем.

Она нырнула, быстро поплыла к нему и, вынырнув рядом, внезапно одарила влажным поцелуем. Раймонд невольно обнял ее и поцеловал в ответ. Натали уверенно поплыла, рассекая прозрачную воду.

— Холодно. Но приятно.

— Это из-за мистраля. Скоро потеплеет.

— А ведь я не подумала о том, как вернуться на судно. Это очень сложно?

«Оливия», раскачавшаяся от прыжка Натали, чопорно отвернулась и сама по себе заскользила по волнам. Ее массивный черный борт поднимался высоко над водой, и перспектива взбираться на него актрису не вдохновляла.

— Я полезу первым, для меня это дело привычное. Так, теперь хватайся за мои руки, а ногами упирайся в дерево.

Обнимать прохладное упругое тело, усыпанное каплями воды, было удивительно здорово. Раймонд любовался Натали, пока она искала в пляжной сумке полотенце.

— До чего спокойно — прелесть!

— В бухте совсем нет ветра. Я могу завести мотор, чтобы вытащить судно отсюда, а могу отбуксировать на шлюпке к мысу, где нас подхватит ветер.

— Лучше воспользоваться шлюпкой. Вряд ли я выдержу мотор.

— Держи румпель прямо, хорошо?

— Послушай, — серьезно проговорила Натали, когда им оставалось не больше сотни метров до маленького красного маяка на поркерольской пристани. — Не стоит давать повод для смешков всему поселку. Есть на берегу какое-нибудь укромное место, где на нас не будут глазеть?

Раймонд, немного подумав, вспомнил один из рассказов Кристофа.

— На мысе есть вилла с прекрасным садом, где живут только летом.

Он объяснил, как туда добраться, выжидая удобного момента, чтобы опустить грот. Швартовать парусное судно нельзя кое-как!

— Звучит неплохо. Завтра утром?

Раймонд перегнулся через борт с отпорным крюком:

— Передвинь румпель чуть вправо.

Крюк лязгнул в петле заменявшей буй канистры.

— Готово!

— До завтра. — Натали, подмигнув, необыкновенно женственно скользнула в шлюпку.

 Натали на шаг опережала Раймонда, и он никак не поспевал ее догнать. События разворачивались совершенно непредсказуемо. В узоре появилась какая-то хитрая завитушка — пойди разбери, где начало, где конец и что к чему. Натали вела себя так, как будто это не мелкая прихоть или небольшое приключение…

Раймонда мучило искушение навести бинокль на балкончик над деревьями спускавшегося к воде сада. Натали, должно быть, примет душ и переоденется, а потом как ни в чем не бывало сойдет вниз выпить аперитив. Морской прогулки, купания и любовных игр на воде вполне достаточно, чтобы разыгрался аппетит.  

 В самом начале, когда Раймонд появился на Поркероле, он часто ходил ловить рыбу с Кристофом. Последний не слишком серьезно относился к лову, но Раймонд почерпнул от него массу полезных сведений. Не только о погоде, рыбе, почве, местных трудностях и особенностях, но и о самой стране, побережье, острове. А еще были дивные истории Кристофа, пересыпанные забавными оборотами и солеными шутками на изумительно живописном французском. Для Раймонда они придавали Поркеролю третье измерение — фантастическое, превращая его в сказочный мир. Для северянина остров становился миром, где удивительное уже случалось раньше и будет твориться впредь. Возможно, даже с ним. Почти как Натали, Раймонд не мог избавиться от ощущения нереальности всего, что происходит на этом острове. В любой момент он мог очутиться в сказке. Ей-богу, это Кристоф виноват, что Раймонд влюбился в Натали.

— Был у меня один знакомец, — начал как-то Кристоф, удобно примостившийся на люке моторного отделения неопрятного рыболовного катера, — который, как и ты, выходил со мной в море забросить сеть. Так вот, этот малый интересовался историей — собственно, для него все превращалось в историю. Он показывал на форты вдоль побережья и рассказывал мне про них. «Гляди, Кристоф: вот этот — времен Вобана, а тот — Крымской войны. Там, где теперь маяк, был форт, возведенный императором. А тот… ну да, сарацинский дворец. Представляешь, Кристоф, сарацинский дворец!»

— Каких сарацин? Алжирцев? Пиратов?

Раймонд управлял штурвалом, бесцеремонно задрав ногу повыше. «Драм-там-там», — тарахтел дряхлый, ржавый бензиновый мотор. Они подплыли к скалам мыса Кап-де-Мед. Кристоф бросил за борт пробковый поплавок с воткнутой сверху растрепанной пальмовой ветвью в качестве ориентира и по длинной зигзагообразной кривой стал травить сеть.

— Почем я знаю, откуда они пришли? Сарацины сотни лет назад заполонили Прованс. Построили дворцы в Море, в Эстреле — в общем, грабили весь этот край. Oh canaille de sort[13], да тут здоровенная дырища.

Вилла на мысе, вне всякого сомнения, была построена на развалинах какого-то форта или крепости. Сад террасами спускался среди древних крепостных бастионов, поросших мхом и миртами, а внутри стоял дом.

Вероятно, он появился тут в наполеоновские времена — не тут ли, в Птит-Пасс, фрегат «Амелия» месяцами скрывался «от ока лорда Нельсона»? — но для Раймонда это был сарацинский дворец, увековеченный в рассказе Кристофа.

— Там когда-то жил майор. Вот это был мужчина! Здоровенный, как три гренадера и квартирмейстер. Рост два метра, вес — сто пятнадцать кило. Я тогда был босоногим мальчишкой, лет эдак восьми. И как-то раз майор велел мне прийти к нему в дом. Я должен был поворачивать ручку граммофона — знаешь, такой древний ящик с большой изогнутой трубой. «Ты стой здесь, — говорит он, — и заводи граммофон, потом получишь денег, большой кусок пирога и стакан портвейна. Но только оставайся за занавеской и носа не высовывай».

Наступила драматическая пауза из тех, что так удавались Кристофу.

— А ты выглянул?

— Еще бы нет!

— Ну и?..

— Он танцевал. Сам с собой, на террасе, при свете луны, под граммофонную музыку. Абсолютно голый, с большим бокалом шампанского в руке. Дивное это было зрелище, доложу я тебе, великолепное зрелище! Да, он был мужик что надо, этот майор. — Кристоф издал утробный ласковый смешок. — Как он умел пить — о… как он умел пить!

Эта уродливая вилла среди заросших зеленью странных террас с тех пор стала для Раймонда прямо-таки заколдованным местом: сарацинским дворцом, где гигантская пьяная тень торжественно и одиноко вальсирует при луне под ржавый граммофон, а острые глазки маленького француза следят за ней из-за пыльной шторы.

 Наутро над Птит-Пасс по-прежнему дул мистраль, слабый, но весьма настойчивый. Раймонд пораньше отплыл в шлюпке, вытаскивать свою сеть, но там не было ничего такого, что стоило бы оставить. Он оставил шлюпку на крохотном пляже в устье бухты, под скалами. Никто не увидит ее здесь. Раймонд стал подниматься по истертым ступенькам из крошащегося выветренного камня к крепостным валам, вспугнув трех черных дроздов и ужа. Ни один человек не пойдет в эту сторону. Кристоф, присматривавший за виллой, как-то раз обмолвился, что уж где-где, а тут спокойствие гарантировано. Среди миртовых кустов порхала зеленовато-желтая бабочка, с крыльями, окрашенными снизу в два разных оттенка мягкого и нежного цвета листвы. В запущенном саду росли агавы, алоэ и что-то вроде дикого розового алтея. Кое-где попадались уголки в английском стиле: полуразрушенные открытые беседки, оплетенные вьющимися розами.

Раймонд прихватил с яхты старый коврик и линялые, покрытые пятнами морской воды, подушки, собираясь положить на поросшие травой камни там, где солнце освещало этот оазис тишины. Стрекозы проносились над смешанным провансальским мелколесьем за пределами сада, и зеленые ящерки сидели под кустами, наслаждаясь проникавшими туда лучиками.

Натали, в хлопковом пляжном платье, сидела на другой оконечности скалистого мыса, глядя на море, где крейсер и три эсминца сопровождения из Тулона отрабатывали не то разминирование, не то еще какой-то бессмысленный флотский маневр. Она надела большую соломенную шляпу, но большие парижские солнцезащитные очки оставила в номере.

Они провели там поистине золотой день. Плавали около мыса, правда осторожно (из-за подводных камней), пили белое вино, для охлаждения закопанное в песок у кромки воды, а подкрепившись, заснули, устроив сиесту в зыбкой крапчатой тени разлапистого фигового дерева. Раймонд совершенно забыл про Вальпараисо, корсиканца и заплату на корпусе «Оливии». Пилот самолета армейского реактивного тренажера, на малой высоте преодолевавшего последний этап пути к йерскому аэропорту, заметил парочку и при виде обнаженной Натали, лежавшей ничком со шляпой на шее, сделал круг, вернулся и приветственно помахал крыльями, но она не проснулась. После сиесты они занимались любовью и ели шоколад. Листва вокруг легонько шелестела, но ни майор, ни сарацины не потревожили их уединения.

 Около шести часов вечера, когда Натали лежала в шезлонге среди кустиков гостиничного сада у самой воды, утопая в косых лучах заката, какая-то легкая тень омрачала ее покой. Мистраль совсем утих, и гладкий золотой ковер простерся через Птит-Пасс к расположенному на западе Жьену. «Ястреб» с вечерней почтой, грузом и горсткой экскурсантов исчез из виду, но слабый рокот его двигателей, лениво перемалывающих воду, до сих пор отдавался в ушах. Когда он наконец смолк, Натали задумалась, вышел ли корабль за пределы слышимости или уже Стоит на приколе в Жьене. Последние капли дневного тепла просачивались под кожу, даря наслаждение. Натали провела день в праздности, по-детски беззаботно отдаваясь веселью, а сейчас на ней была чистая одежда. «Так ребенок, — подумала она, — приходит домой из гостей чумазый и счастливый. Ему умывают личико, и мама велит поиграть часок на улице перед ужином. Вот и со мной так». У Натали были все основания чувствовать себя довольной и умиротворенной, но ничего подобного она не испытывала, как, впрочем, и раскаяния. Она была безжалостна со своими любовниками. Не щадила, не медлила с расставанием. Нет, Натали щедро отдавала все до капли, а потом рубила сплеча.

Она даже не сомневалась, рассматривая свои побуждения отстраненно, что это был не просто эгоистичный порыв чувственности, хотя чувственность, конечно, тоже сыграла определенную роль. И вряд ли ее обуяло сентиментальное стремление утешать одиноких и несчастных молодых людей — даже мысль об этом казалась смешной, но, быть может, ею двигало желание немного приободрить Раймонда. Когда он уйдет в плавание, оставленные ею воспоминания, возможно, хоть капельку помогут бороться с призраками в тумане, зловещим рассыпчатым снегом, падающим в мертвой тишине, и внезапными шквалами. Натали пыталась все это осознать.

— И насколько там силен ветер? — спросила она.

Раймонд указал на ванты — туго натянутые проволочные тросы, которые держат мачту.

— Видишь, их закрепляет особый канат, тросовый талреп, чтобы придать дополнительную упругость, если вдруг возникает слишком сильное напряжение. Внизу они сидят на специальных длинных шурупах. Так вот, шквал способен вырвать их из дерева.

Да, чтобы выдержать такое, ему необходима дополнительная порция стойкости. Возможно, Натали ее предоставила. Во всяком случае, попыталась. Раймонд делал то, в чем мало кто усматривал пользу. А это довольно редко вознаграждается почестями. Совершит ли он задуманное?

Раймонд сам придумал это, а стало быть, да, если захочет. Хотеть, хочет — что за дурацкое слово! Нет, если возжаждет, если твердо решит, если не постоит за ценой! «Не постоит за ценой — удачное выражение, — подумала она. — Прекрасная формула».

Одно из внутренних «я» Натали в приятной истоме созерцало гавань. Другая часть ее натуры решилась любить, отдавать и была счастлива этим. Третья же спокойно анализировала вопрос, насколько велика возможность розыгрыша.

За десять лет работы в кино она не раз натыкалась на потенциальных кровососов. Чудо-изобретения, на которые надобен всего-навсего капиталец, предлагают поддержать повсеместно. Однако на обочине киномира топчется множество ярких талантов, отринутых завистливыми режиссерами, громоздятся кипы превосходных, пусть ненаписанных сценариев, неотснятых кадров и ракурсов, способных ошеломить мир, если дать им тот маленький шанс, что обойдется всего в десять тысяч франков. А неизменно встречающиеся прекрасно воспитанные и гладко отутюженные молодые люди, которые представятся вам рекламными агентами и якобы знают всех фотографов!

Не слишком ли хороши манеры Раймонда? Натали Серва достаточно известна, богата, а кроме того, как она подозревала, обладает репутацией особы, способной, поддавшись внезапному порыву, потерять голову.

Натали, стараясь отогнать неприятные воспоминания, встала и через кухню прошла в бар. Она опять была в темных очках и выказывала повышенный интерес к барабульке, каковую ей предстояло отведать на обед.

Да, уж чего-чего, а рыбы здесь было навалом. Море кишело ею. Породы, о каких вы и слыхом не слыхивали, здесь считались вполне заурядными. Ну кто в Париже слышал о белой скорпене? Кстати сказать, большинство из них были далеко не красавицы. Руководствуясь эстетическими соображениями, вы ни за что не стали бы есть здесь рыбу. И упустили бы лучшее, что есть на побережье. Досадно, правда?

 Натали выпила местного, поркерольского вина и заела шпинат яблоком. Потом она отправится погулять по пристани — это уже вошло в привычку после обеда. Свежий вечерний морской воздух — именно то, что нужно после шпината, которого она от жадности переела.

С пристани остров казался темной бесформенной массой, озаряемой лишь вспышками маяка. Лягушки расквакались как безумные. Их голоса перекрывали ропот спокойного моря. А еще какой-то вялый, запыхавшийся мотор катера кашлял, как при последнем издыхании, но упорно держался. Гудел пассажирский самолет, лениво двигаясь в сторону Марселя. Натали разглядела сначала зеленый, потом красный опознавательный огонек и, наконец, мигающие световые сигналы, когда пилот с беззаботной уверенностью сбросил высоту и скорость, точно зная, где находится и что делает.

Натали медленно двинулась обратно по пристани, вдоль рядов стоявших на приколе судов, и звуки, издаваемые ими в ночи, глубоко ее поразили. Мягкий плеск о воду, легкое поскрипывание снастей и чуть слышное постукивание дерева о камень причала — самый сладостный звук для любого, кто когда-либо выходил в море на маленьком суденышке.

Внезапно из темноты раздался голос, и это напугало Натали до полусмерти.

Раймонд сидел на комингсе кокпита, тоже вслушиваясь в звуки средиземноморской ночи. Привычные к темноте глаза разглядели Натали, идущую вдоль пристани в глубокой задумчивости, и ему показалось невыносимым не заговорить с нею, не прикоснуться, не показать хоть как-нибудь, что он любит ее. А Раймонд любил Натали. И у него даже в мыслях не было извлечь из этого выгоду. Любовь очистила его от подобных помыслов. Раймонд не хотел ничего, кроме как быть рядом с ней, дышать тем же воздухом. Уже то, что он делил с ней остров Поркероль, приносило безграничное счастье. Поддавшись внезапному порыву, Раймонд подтянул фалинь шлюпки, тихо забрался в нее и отдал швартовы.

— Ты меня напугал, — вздохнула Натали.

— Пойдем на яхту, — повторил он.

Она довольно долго колебалась, глядя назад, на такие домашние огни Йера, потом шагнула в темноту. На мгновение почти ослепнув, она едва различала очертания шлюпки. Раймонд легонько оттолкнулся веслом и направил шлюпку к стоящей на приколе яхте. Журчание и плеск воды опьяняли Натали. Перешептывания судов с морем были мягкими и успокаивающими. Раймонду хватило одного взгляда через плечо, чтобы вывести шлюпку к своему якорному огню.

На воде было холодно. Маленькая каюта обогревалась масляной лампой, но Натали в тонком платье дрожала как осиновый лист.

— Ты замерзла. Я накрою тебя одеялом.

— Как в вигваме краснокожих. У тебя руки холодные… давай-ка залезай ко мне.

— Ты очень меня хочешь, правда?

— Да.

— Понятно. Ты вся дрожишь. Расслабься немного.

— Когда пойдет снег, моего тела здесь не будет, чтобы тебя согреть.

Раймонда покоробило. Сейчас все его помыслы как нельзя более удалились от морских путешествий.

— Нет, конечно нет, но у меня много прочной и теплой одежды. Я все тщательно продумал. И потом, я с севера, как тебе известно. Мы там знаем, что такое холод. — Он говорил беспечно, не вдаваясь в подробности, как будто хотел сменить тему разговора, но она упрямо гнула свое:

— И ты проделал весь путь оттуда на судне?

— Нет. Но я избороздил воды Франции и Испании, побывал в Ирландии и Англии. Заходя в порты, по большей части ночевал в гавани. Это не то что Атлантика. Но в своем роде намного труднее. Узкие и опасные забитые судами проливы. Пароходные маршруты. Приливы. Везде огни — трудно ориентироваться. На этих западных побережьях, в страшной тесноте шторм не менее силен, чем посреди Атлантического океана, и гораздо опаснее. С точки зрения опасности я совершал и куда более рискованные плавания.

«Это смахивает на оправдание, — подумала Натали. — Расстояние — вот что впечатляет…»

— Но путь туда очень долог, — прошептала она.

— Да.

Ее голос вдруг обрел силу:

— А что ты станешь делать, когда попадешь в Южную Америку? — Тон не был враждебным, но Раймонд уловил в нем вызов. Это разозлило его. Женщины… Да что они понимают? Путешествие — его дело! Да кто она такая, чтобы задавать подобные вопросы? Женщины… У Раймонда не было готового ответа — по правде говоря, он сам не знал, просто никогда всерьез не задумывался над этим вопросом. Он порой размышлял о всякого рода делах, за которые брался, и смутно представлял нечто схожее, но большого размаха. Унижения сотрутся. Уйма людей захочет — нет, будет гореть желанием! — предоставить ему любое интересное занятие. Ведь Раймонд в одиночку проведет маленькое суденышко из Европы, да еще вокруг мыса Горн, а не через Ла-Манш. И запросто мог расстаться там с жизнью. Но он не думал о таких мелочах. Прежде всего следовало туда добраться.

— В свое время я чем только не занимался, — с легким раздражением пробормотал он. — Меня голыми руками не возьмешь.

Неопределенный ответ порадовал Натали. «Будь Раймонд жуликом, — подумала она, — он бы заранее подготовил достаточно правдоподобную историю, придумал кучу проектов для широкой публики и растрезвонил о них по берегам двух океанов». Но Капитан, насколько Натали могла судить по его невнятному бормотанию, вообще об этом не думал. Как будто плавание через Атлантику не представляло никакой важности ни для кого, кроме него самого. А это, безусловно, свидетельствовало в его пользу.

Разве тщеславие Раймонда — обычная сосредоточенность на собственной персоне вкупе с наивной, трогательной верой в могущество рекламы — хуже, чем у тех, кто мечтает преуспеть в кино?

Натали, зная истинную цену рекламе, все-таки считала ее небесполезной. С легкой грустью она думала о том, какое равнодушие может выказать публика, склонная ценить автора в зависимости от того, насколько крупным шрифтом его имя написано в титрах последнего фильма.

Но Южная Америка — континент, где подводный кабель — да что там, даже радиотрансляционный спутник! — не избавляет от чувства, что Европа слишком далеко и не имеет особого значения… Будет ли там кому-нибудь дело до Раймонда и его свершений?

А впрочем, какая разница? Главное — сделать это. Исполнить задуманное важно для Раймонда, а на остальных — плевать.

Капитан все еще пребывал в растерянности, слегка ошарашенный натиском Натали. Он подумает обо всем этом в свое время, а пока хватало других проблем. Женщины полагают, что достаточно просто выбрать название на карте. Желательно поэкзотичнее. А потом собрать чемодан и отправиться в путь.

Ох уж эта Натали! Она оглядела его каюту, так же, как и в прошлый раз, оценивая и взвешивая. Да что она знает о его долгих вечерах? Ночных бдениях? О навигационных картах, купленных с таким трудом. Об утомительных днях, проведенных в библиотеках, книгах, выписанных аж из Экса, блокнотах со скучными данными о ветрах, приливах, атмосферных осадках, температуре, морских течениях, побережьях, рыбе. О недавно открытых звездах в южном небе. О неделях мучительных размышлений о маршруте, возможных остановках, вероятных отклонениях. На все это ушел целый год, но Раймонд еще не был готов. Натали и в голову не приходит, что тысячи мелочей понадобится изучить и проверить, пока он не почувствует, что вооружился настолько хорошо, насколько это возможно против неведомого. Остальное — вопрос мужества, характера, стойкости.

Все, о чем Натали думает, — что он станет делать, когда окажется на месте. Но для начала нужно туда попасть.

Раймонд хотел нарушить долгое, гнетущее молчание, но что толку говорить Натали, что они сидят в разных лодках? Он благодарен ей, ценит ее… Черт возьми, он ее любит, и она видит и понимает это. Но она хочет понять еще больше, а он не желает быть понятым. Он жаждет быть любимым. Ох уж эти женщины! Ну почему они не могут не лезть в душу?

То, что творилось сейчас с Раймондом, понял бы только другой моряк. Причем из тех, кто ходит под парусом. Раймонд — моряк. Он с мукой постигал все, что должен знать и понимать мореход, и считал себя хорошим штурманом. Работа с книгами, течения и звезды, технические знания… Рассудительность, самообладание и способность к предвидению. Всего этого у него не отнимешь. Тут Раймонд был спокоен, уверен в себе. Но хороший ли он моряк?

Сумеет ли Раймонд выдержать (а он знал, что придется!) снежную бурю, бешеный напор ветра, нулевую видимость? Если да, то сможет ли пойти дальше — работать с парусом, когда примерзнут мелкие крючки-крепления. Допустим. Но что он станет делать, если — это был снова и снова повторяющийся кошмар — блок заклинит на верхушке мачты, когда парус поднят? Раймонд словно воочию видел перед собой коренной блок гарделя. Лезть на мачту было для него кошмаром даже в спокойную погоду…

Раймонд позаботился обо всем, что только могло прийти ему в голову: мачта была прочной, такелаж в порядке, блоки — большие, мощные, с достаточно гладким ходом. Скручивающее напряжение гафеля на мачте, которое погубило так много судов, на «Оливии» сведено к минимуму. Но кто знает, что приберегла для него Южная Атлантика?

Раймонд вдруг повернулся к Натали и сцепил руки у нее за спиной.

— Ты не знаешь тех проблем, что меня беспокоят, — смущенно пробормотал он. — Мачта, паруса… Ты не представляешь, на что способен ветер… Только не презирай меня.

— Нет, конечно, я не презираю тебя. Я здесь, чтобы помочь. Ты справишься. Про Эйфелеву башню тоже говорили, что она рухнет, — и ничего, стоит себе до сих пор.

Натали услышала, как он вздохнул, когда она повернулась, желая обнять и успокоить его. Был ли это вздох человека, принявшего наконец весь риск, любую опасность и смирившегося с мыслью, что нет иного пути, кроме как двигаться вперед, поскольку идти на попятную слишком поздно? Или этот вздох означал капитуляцию, обращенную к женщине мольбу о забытьи, облегчении, покое? Этого Натали не знала.

Но должна была выяснить так или иначе. Она поставила на эту карту. Что именно? Не свою добродетель — о господи, ее добродетель… И не репутацию. Что же тогда? Нечто такое, что Натали приберегала для камер. Возможно, веру? Что такое любовь, как не вера? Ей нужно было во что-то верить, а Вальпараисо — ничуть не хуже любого другого места. Натали страстно жаждала узнать ответ. Она понимала, что надо держать язык за зубами, особенно сейчас, когда и так наговорила слишком много. Но для нее было необычайно важно, чтобы Раймонд отправился в плавание. Он и представить не мог, насколько… Нет, Натали просто необходимо задать еще один вопрос. Только один, последний. Раймонд придет в ярость, поняв, какая она идиотка.

— А когда… самое подходящее время… отправляться?

Раймонд вырвался из ее объятий и вскочил. Прошелся туда-сюда. Повозился с фитилем лампы. Взял сигарету и снова сунул в пачку. Оба знали, что, несмотря на внутреннее сопротивление, Раймонду придется дать ответ — правдивый ответ.

— Сейчас, — сказал он.  

 Даже это не было правдой. Ему следовало отплыть много недель назад. Чтобы подстроиться под график ветров и течений, ему надо было бы сейчас стоять у Канаров, полностью оснащенным, с запасом провизии и готовым к большому прыжку. В июне у мыса Горн пакостно, но во все прочие месяцы — гораздо хуже.

Но Раймонд все-таки мог бы успеть, отправься он в плавание сегодня. Еще неделя — и опять придется все отложить на следующий год. А он не мог управиться за неделю. Корабельные плотники не успеют оснастить «Оливию» почти новым корпусом так скоро, даже начни они работать сию минуту и будь у Раймонда деньги. Вдобавок с флюгером до сих пор нелады, не все припасы сделаны и такелаж по-прежнему внушал некоторые сомнения — Раймонду не слишком нравился балансир…

Тем не менее он должен был ответить — правда выхлестнулась сама собой. Если бы Раймонд не любил Натали, у него не возникло бы потребности признаться.

Упиваясь радостями любви, он уже хотел предупредить Жо, что не поплывет в Сен-Тропе, но теперь увидел в этом посланный самим Небом предлог, чтобы сбежать на какое-то время. Не то чтобы Раймонд испугался, но его не особенно вдохновляла перспектива видеться с Натали в ближайшие пару дней. О, конечно, он еще не совсем смирился с мыслью, что, упустив эту неделю, придется ждать еще год. Натали не знала об этом. Нет, дело в другом… О, черт, он поедет в Сен-Тропе! Надо сменить обстановку и компанию. Это подбросит ему новые идеи. При таком курсе будет легкий ветер на траверзе… Гм, Сен-Тропе расположен в восьмидесяти с чем-то километрах от Йера. Стало быть, более пятидесяти морских миль в обход мыса Камара и огромного горного массива Море. Это пятнадцать — восемнадцать часов плавания, и, если выйти из гавани сейчас, Раймонд будет на месте рано утром и успеет хорошенько выспаться до встречи с корсиканцем.

Раймонд взглянул на берег, залитый по-утреннему ласковым солнцем. Натали, наверное, еще в постели, так что нет ни малейшего риска ее встретить. Он купит хлеба и для разнообразия немного мяса, поскольку не ставил сеть этой ночью, а потом приготовит рагу, потушив на медленном огне парафиновой плиты. С картофелем и кучей других овощей еды хватит на три дня. Вернувшись, он поставит грот — прекрасный, удобный парус. Раймонд с нетерпением ждал этого момента.

Далеко в море Капитан взял бинокль и, вглядываясь в чистое пространство вокруг, стал намечать ориентиры. Отсюда он мог идти к Кап-Бена, обогнув выступ Пор-Кро. Раймонд посмотрел на компас. Ого, он уже почти на одной линии с Ле-Лаванду! Кто бы мог подумать?

«Оливия» скользила по воде ничуть не хуже прежнего. Ветер — постоянный, но очень легкий. И разумеется, теперь, когда днище выскребли и заново покрасили, судно прибавило ходу.

Но это вновь напомнило Раймонду о ране, огромной гнойной ране, обратившей в прах все его существование, отравляя и въедаясь в плоть. Нет, не надо об этом. Сегодня чудесный день, самый что ни на есть замечательный для плавания.

Раймонд, как это с ним порой случалось, стал раздумывать о прямом парусе. Но рей — это сущая чума. Он собирался идти фордевинд с двумя стакселями, укрепив их оттяжками с обеих сторон. Таким образом, «Оливия» станет устойчивой, как поезд. Да, вот это судно так судно! Капитан вспомнил, как они выдержали сильный трехдневный шторм у Бель-Иля, — это было предметом его величайшей гордости. Он вывел «Оливию» с огромным морским якорем и штормовым кливером в открытое море и после этого забот не знал — только кофе очень хотелось.

Ну вот, а теперь он никогда не посмеет идти на такой риск, как оказаться в глубине в шторм.

Если бы удалось встроить в корпус немного хорошей старой древесины, Капитан бы мог поручиться, что руль и грот-мачта удержат «Оливию» на воде. Он бы и сейчас всем показал, на что способен. На что она способна. Независимо от его действий или бездействия, судно всегда справлялось со своим делом, шло заданным курсом. А женщины, в конце концов, всего лишь женщины.

По возвращении на Поркероль Раймонд все расскажет Натали. Иного выхода нет. Он признается, что не может идти в Атлантику, поскольку корпус прогнил, а платить за ремонт нечем. Да и почему бы ей не сказать? Он молчал исключительно из тщеславия. Если уж на то пошло, лучше выложить все начистоту!

Но в глубине души Раймонд знал, почему не сделал это сразу. Он боялся, что Натали посмотрит на него в упор и спросит: «Тогда почему ты не зарабатываешь на это?» Она была достаточно прямой.

Но ведь Натали любит его, она сама говорила. Ее не смущает, что он беден. Конечно, Натали поймет. И у нее куча денег — кометой пронеслось в голове, — она даст ему деньги. Раймонд был уверен в этом, и, чем больше раздумывал, тем крепче становилась уверенность. Натали, узнав о его беде, даст нужную сумму для ремонта, для последних испытаний. И тогда на будущий год он и вправду сумеет пуститься в плавание. Летом — последние испытания парусов: весь сезон уйдет на то, чтобы довести до ума флюгер. Потом пробное плавание, допустим вокруг Корсики, а оттуда — до Липари, чтобы устроить новому корпусу дотошную и длительную проверку и заодно отточить собственное навигаторское искусство, ведь Раймонд уже год как не ориентировался по звездам. Далее, пополнить запасы. Пожалуй, в марте все будет готово. Тогда он избавится от этой жалкой страны, паршивого банка, налогов, гнетущей нищеты, вечных насмешливых и циничных взглядов — прощайте навеки.

А пока, возможно, — кто знает? — будут недели, если не месяцы с этой потрясающей женщиной. Она любит его, и этого достаточно.

 Натали посмотрела на гавань, внезапно хватившись «Оливии» — маленького темного силуэта кораблика, чьи округлые очертания стали милыми и знакомыми всего за два дня. Странно. Одиннадцать утра, а он еще не вернулся с рыбалки? Нет, это невозможно. Подумав, Натали вспомнила, как Раймонд говорил ночью, что не забросил сеть.

А что, если он отправился в плавание? Она задала мучительный вопрос, а он дал горький ответ: «Сейчас!»

Не сделал ли Раймонд из этого небольшую драму и не покинул ли французские берега? Господи, а вдруг, почувствовав, что его приперли к стенке, он помчался к Вальпараисо в безумном порыве: теперь или никогда?

Ну тогда это станет еще одной пикантной историей в ее коллекции, подумала Натали с сарказмом. Сорокавосьмичасовой роман — боже, ни дать ни взять курс лечения от запоя! Впору стоять на берегу, со слезой в голосе распевая «Мой легионер». Она приехала на этот остров из прихоти, осталась, рассчитывая провести пару недель в спокойствии и тишине, чтобы прийти в себя после от трехмесячной нервотрепки — на съемках гнусного фильма, проходивших с невероятным скрипом из-за неудачного места действия — в наводящих тоску окрестностях бельгийской границы. Беспрестанно шел проливной дождь, все то и дело цапались, избалованная, истеричная двадцатитрехлетняя мелкая звезда дважды сбегала обратно в Париж, предварительно закатывая скандалы, режиссер схватил сильнейший насморк вдобавок к тому, что лечился от бензедриновой зависимости, а Натали люто невзлюбила своего экранного мужа, каковой играл злобного и недалекого водителя-дальнобойщика с предельным реализмом.

Натали приехала сюда в поисках перемен, по возможности — крупных, и угодила прямиком в сказку. В чем секрет этого острова, где сказки растут, как капуста в Аррасе?

На пристани был Кристоф. Вот кто понимает здешнюю жизнь! Кристоф — король сказок, он рассказывает их всем, но слишком умен, чтобы вляпываться в истории самому. Натали не сердилась на него за это. Не сочинить ли и ей сказку, которую он будет рассказывать приезжим, как про сарацин и майора? Кинозвезда и моряк. Это была бы короткая история, зато очень смешная.

Но Кристоф пока не знает ее и не узнает, пока Натали ему не расскажет. А почему бы и нет? В конце концов, они говорят на одном языке, а черные и зеленые глаза понимают друг друга с полувзгляда.

Кристоф одарил актрису лучезарной улыбкой, в которой презабавно смешивались веселость и лукавство.

— Много наловили?

— Полтора кило. Ничего стоящего. Так, на похлебку — одна мелочь.

— И что собираетесь делать дальше?

— Пойду на пляж взглянуть, как там моя хибарка, где летом я продаю туристам выпивку. Вы ее видели? Нет? Тогда не хотите ли развлечься и сходить со мной? Все женщины взбеленятся и станут говорить: «Этот Кристоф возомнил себя вторым Рэмю. Не иначе как считает себя красавцем, раз любезничает с мадам Серва!»

— Из нас выйдет очаровательная пара. Да, я пойду с вами, меня это и вправду развлечет.

— У меня в хибарке полно восхитительных сокровищ — картофельные чипсы, виски. Есть даже старый матрас. Малость заплесневелый, правда.

— Я просто сгораю от нетерпения!

Они вместе прошли через весь поселок, и Кристоф важно махал рукой всем встречным, словно президент республики.

— Ну как, мадам, вам нравится Поркероль?

— Его нетрудно полюбить.

— Ну, кое-кому порой приедается. Заняться-то нечем, кроме как ловить рыбу или ходить под парусом. Ну и пить, само собой. Людям нужны развлечения. — Лукавые зеленые глаза взирали на спутницу простодушно и невинно.

— Мужчины ловят рыбу, — сказала Натали, — и, не будучи профессионалами, не могут ничего путного. Но продолжают тешиться иллюзиями. С женщинами дело обстоит почти так же.

— Им нравится охота. Увы, на Поркероле не осталось дичи. Разве что несколько фазанов.

— Меня это вполне устраивает. Я лишена охотничьего азарт та стрелять кроликов просто потому, что нет тигров.

— В таком случае остаются морские прогулки.

— Да. Я с удовольствием поплавала позавчера. Правда, я гожусь в моряки только в хорошую погоду.

— Многие люди приезжают сюда, — начал Кристоф тоном опытного рассказчика, — чтобы порыбачить, походить под парусом или просто ничего не делать — отдохнуть пару недель, знаете ли, как положено, — но внезапно открывают для себя новую жизнь, не такую беспокойную. И это им настолько нравится, что они не хотят уезжать. Это особенно подходит людям с положением — тут они могут махнуть рукой на все условности, что иногда очень полезно.

— Что ж, путешествие расширит их кругозор.

— Но путешествовать порой бывает опасно. Мне доводилось видеть поразительные вещи. Люди вдруг начинают творить такое, чего никогда не стали бы делать дома.

— Сегодня я не видела в гавани месье Капитана.

— Я тоже заметил, что его нет. Видно, ушел под парусом, хоть ветер и не очень сильный — так, легкий бриз.

— По-моему, он очень мил и держится прекрасно.

Кристоф усмехнулся:

— Да, кое-кто из шкиперов любит приглашать женщин поплавать, а потом приставать к ним с грязными предложениями. Наш месье Капитан ни в жизнь не позволит себе ничего такого.

Натали улыбнулась в ответ:

— В любом случае мне было с ним интересно.

— Да, Капитан — занятный малый. Немного чокнутый, а это всегда забавляет, правда? Он просто помешан на своей яхте. Нас, рыбаков, заботит только, чтобы судно не потонуло, пока мы вытягиваем сети, но яхта — это болезнь. Таракан, засевший у вас в голове. Те, кто заводит яхты, никак не могут с ними наиграться.

— У месье Капитана хороший корабль. Я в этом ничего не понимаю, но мне показалось, что там все замечательно обустроено. С таким кораблем человеку море по колено.

— Да. Омару нужна только его скорлупа, а вот мужчине — очень много всяких разностей.

— Ну, омар не испытывает такой тяги к перемене мест. Пересечь Атлантику, например.

— Ах вот оно как, вы знаете про это?

— Вы хотите сказать, что он и вам рассказывал?

— Черт, вот никогда бы не подумал…

— Это мои большие темные глаза располагают к откровенности.

— Чего только мужчины не рассказывают женщинам, — с серьезным видом покачал головой Кристоф. — Он, наверное, в вас влюбился.

— Возможно. Какая прелесть! Не беспокойтесь, я не буду с месье Капитаном жестока.

— Вы сами в это верите?

— Как ни странно, пожалуй, да. А вы?

— Точно сказать не берусь, — совсем посерьезнел рыбак. — Но если честно, скорее — нет.

— Увидим, кто из нас прав.

— Ну, вот мы и пришли. Не хотите немного виски?

— Да, а потом я пойду прогуляюсь, скажем к мысу.

— Вы думаете, он уплыл? Я имею в виду — насовсем?

— Могу только гадать.

Кристоф раскатисто захохотал:

— Не волнуйтесь, к обеду вернется. Приятного вам аппетита.

«Ну вот, — подумала Натали, отойдя на добрых полкилометра от хижины, — я забыла спросить, почему Кристоф всегда носит домашние шлепанцы. Наверное, потому, что они ему нравятся. Что ж, ответ не хуже любого другого».

Во время утренней прогулки Натали вновь спорила сама с собой. Она была вполне согласна с Кристофом, считавшим Раймонда милым чудаком, который проводит жизнь болтаясь на яхте и сочиняя всякие истории, чтобы придать своей жизни большую значимость. Но с равным основанием она могла признать в нем идеалиста, еще не пережившего крушения иллюзий, а потому способного на обращенный ко всему миру жест, в котором чувствуется не только вызов, но и нечто истинно героическое.

А третье «я» Натали позволяло ей совершенно спокойно доказывать самой себе, что она еще может влюбиться… Какая-то смутная надежда не покидала ее весь день, но к утру, когда об «Оливии» по-прежнему не было ни слуху ни духу, Натали охватило чувство близкое к гордости. Никто не имел ни малейшего понятия, куда исчез Раймонд, а судя по тому, что болтали в баре, он едва ли хоть раз отсутствовал более двадцати четырех часов, с тех пор как приплыл на остров.

«Что за нелепые, детские переживания! — корила себя Натали. — Совсем как у пятнадцатилетней девчонки, которая влюбилась в мотогонщика и бормочет маловразумительные, исступленные молитвы: «Господи, пожалуйста, дай ему выиграть!» Снимется ли Раймонд с места, отправится ли в плавание, достигнет ли Вальпараисо — все это имело огромное значение не только для ее веры в идеал, но для любви. Натали ценила роман лишь в том случае, когда губила его собственной рукой, отказывалась от него, пока еще страстно хотелось продлить мгновение, пока неугасшее чувство оставалось средоточием ее жизни. За последние годы она выработала свой собственный, мистический подход к любви. Для нее это было прелюбодеяние, то есть грех, и не могло не быть таковым; в противном случае связь с другим мужчиной становилась бессмысленным времяпрепровождением.

Перефразируя лорда Честерфилда «Положение унизительно, а расходы чрезмерны»: утраты неизбежны, ведь наслаждение мимолетно. Соответственно, для Натали любовь без ощущения греховности была довольно сомнительным удовольствием. Искупить же грех она могла, лишь наказывая себя. Любовникам следовало отрубать головы, пока они были ей дороги. Эту теорию она разработала еще воспитательницей католического монастыря. Натали до сих пор, как наяву, слышала низкий, мелодичный голос высокой, красивой и грозной матери Мари-Агаты: «Когда речь идет о смертном грехе, дети мои, вопрос заключается не только в степени его тяжести и полном осознании содеянного. Согласие на грех — вот что важно. Принимать смертный грех и совершать его с удовольствием — вот что страшно». Это «согласие на грех» засело в памяти Натали как ничто другое. Она получила бессистемное образование и была напичкана совершенно бесполезными сведениями: о конфликте вокруг «Эрнани», о так называемом янсенизме Расина, о том, что Паскаль и Вольтер на самом деле были весьма посредственными писателями, а французская проза от Монтеня до Леона Блуа сплошь и рядом создавалась подрывными элементами. Месье Комб, возможно, слишком глуп для антихриста, но Жюль Ферри явился большей катастрофой для Франции, чем двадцать Базенов. Что же до христианской доктрины, то здесь дело обстояло еще хуже, и Натали чувствовала, что имеет весьма смутное представление о христианском смирении, Успении Богоматери и энцикликах папы Льва. И это было вполне простительно. Но про «согласие на грех» она усвоила прочно.

Натали никогда не делала ничего такого, что осознавалось или ощущалось как грех, без благоговейного ужаса перед его приятием. Пассивная уступка не представляла никакой ценности — это не было ни грехом, ни чем-либо подобным, но лишь проявлением бесхарактерности. Нет, надлежало добровольно прыгнуть навстречу греху, ухватиться за него и обвить руками. И вот, услышав о плавании, совершаемом, чтобы уйти от цивилизованного мира, подальше от грехов и женщин, Натали поняла, что сделает — обязана сделать, если можно так выразиться, — тот шаг, который совершила тогда, на Пор-Кро. Шаг навстречу греху, предпринятый ради удовольствия, как она порой подозревала, сделать потом другой — прочь. В той же степени преднамеренный и почти столь же сладостный, хотя Натали думала так, лишь пребывая в особенно сардоническом расположении духа. Принятие ничего не стоит без отказа — такова была ее личная мораль.

На сей раз и то и другое практически слились воедино. Некая ирония заключалась в том, что судно, которое свело их с Раймондом, тотчас стало орудием необходимого, неизбежного расставания.

В подобные моменты Натали особенно ценила — нет, любила и ценила! — своего мужа. После самозабвенной лихорадки великого самоотречения кающаяся грешница возвращалась на землю, испытывая полный упадок сил. И тогда Фред служил ей опорой. Поэтому, когда он позвонил сказать, что приехал в Сен-Тропе по делам, и спросил, обрадуется ли Натали, если он проведет уик-энд на Поркероле, актриса пришла в восторг.

Когда зазвонил телефон, Натали сидела в баре, и, чтобы взять трубку, ей оставалось лишь пройти через зал.

— J’écoute…[14] Это ты, Фред?.. Вот здорово! Где ты?

Натали испытывала облегчение — на долю секунды она испугалась, что звонит Раймонд.

— Я сорвал куш, — объявил жизнерадостный голос Фреда. — Потом расскажу, если захочешь. Вот что я подумал: а не заехать ли мне в твои края на пару дней? Или ты совершенно недоступна?

— О нет! Пребываю в монашеском уединении средь вод морских, но ты ведь сильный пловец. Отправляйся в Йер, потом — к мысу под названием Жьен, а там найдешь судно. Что за хитроумный трюк ты там проворачиваешь?

— Так, ничего особенного, просто двое моих средиземноморских художников попали в струю, стало быть, у меня сразу два счастливых лотерейных билета.

— Вот здорово. Прихвати пляжную майку.

— Ладно, поищу. Ту жуткую, с журналом «Bonjour les copains» на груди?

— Ну все, copain[15], до скорого!

Натали повеселела. Представив Фреда, такого могучего и очень «парижского», облаченным в ковбойскую рубашку, какие носят лихие ребята, она прыснула от смеха. Потом вернулась к своему аперитиву. Кристоф околачивался у стойки, и Натали помахала ему рукой:

— Несите это сюда! Raconte.

— Ах вот как, выкладывать? — с веселым удивлением бросил рыбак. — Я обошел свои владения — все в порядке. Развернул сеть — там полно дыр. Лучше сами расскажите историю — вы наверняка знаете что-нибудь интересное.

— Сегодня у меня не случилось ничего захватывающего. На уик-энд приезжает мой муж, чем доставит большое удовольствие; на обед сегодня рыба. И похоже, открылся сезон путешествий в Атлантику.

— О!

— А что вы скажете по поводу его исчезновения?

— Ну, это чересчур громко сказано. Парень уплыл на денек в Канны или еще куда-нибудь повидать девиц.

— Возможно. Но давайте, просто ради забавы, заключим пари? Кто платит за аперитив, если он не вернется, допустим… к понедельнику.

— По рукам, — довольно ухмыльнулся Кристоф.

Натали пообедала в радостном предвкушении встречи с Фредом. Она не сомневалась, что Раймонд уплыл. А Фред всегда был особенно нежен после того, как она делала очередную глупость. Как это назвать — фантазии? эскапады? Знал ли он всякий раз наверняка или только догадывался? Фред был хорошим бизнесменом и проницательным человеком, впрочем, Натали не смогла бы сказать — насколько. Знал он или нет об изменах, отношение к ней от этого не менялось. Фред тактично исключал, что его жена способна хотя бы помыслить о близости с другим мужчиной. Ни тени ревности или злобы не проскальзывало в его словах или поступках. Муж, вне всяких сомнений, мог быть невероятно занудливым, но Натали испытывала к нему глубокую привязанность. Она никогда не наносила ему серьезных обид и не становилась их причиной. Многие ее любовники, вздумав относиться к Фреду свысока, совершенно неожиданно получали от ворот поворот.  

При легком, переменчивом ветре «Оливия» двигалась медленно, и на плавание к Сен-Тропе Раймонд потратил около пятнадцати часов. Фред, ехавший в противоположную сторону на элегантном малиновом двухместном «ДС», добрался до Йера всего за час — как и у корсиканца, у него был автомобиль с изображением томагавка.

Маленькая гавань, еще не отравленная шумом и толчеей, царившими там в разгар туристического сезона, выглядела прелестно. Большинство стоянок для яхт, еще даже не спущенных на воду, пустовали. Раймонд выбрал место получше и неторопливо привел палубу в порядок. Наконец, натянув тент и убрав паруса, он сошел на берег перекусить и прогуляться. Полагая, что нашел выход из катастрофического положения, Капитан вновь обрел хладнокровие. С прогулки он вернулся очень довольный и сразу решил как следует выспаться к вечеру.

— Эгей, Рамон! — Узкая ладонь постучала по корпусу «Оливии». — Дрыхнешь, бездельник?

Легкие мускулистые ноги пробежали по палубе, и пара дорогих сандалий возникла на ступеньках трапа, потом появились хорошо знакомые линялые штаны в обтяжку и, наконец, голова корсиканца. Раймонд лениво потянулся. Неизменная пляжная сумка плюхнулась на стол у изголовья, и загорелая рука взъерошила волосы северянина.

— Привет, адмирал.

К удовольствию Раймонда, глазам его предстала еще одна пара ног — коричневых от загара, гладких и соблазнительных. Белые шорты из акульей кожи, голый живот, забавная коротенькая вишнево-красная кофточка — из какого-то бархатистого материала, едва прикрывавшая высокую грудь. Взметнулась густая грива бронзовых волос, и огромные голубые глаза поглядели на Раймонда. Прекрасная Доминик. La bella iocchi.

— Ну, видишь? — самодовольно бросил корсиканец. — Я всегда держу слово. Вот Карина — для тебя, вот я сам, с морем виски и полными карманами денег Вина. Он совершенно обалдел от любви.

— Как это прекрасно для вас обоих!

— Да, не правда ли? — хихикнул корсиканец, в восторге от такой проницательности. Последней, довольно робко, в каюту скользнула маленькая хрупкая девушка, очень светлая блондинка с карими глазами, одетая в голубую рубашку и джинсы, — этакий улучшенный вариант корсиканца в миниатюре. Прелестная крошка.

— Знакомься, это моя Патриция, мой английский Ландыш… А это, как видишь, Рамон — отличный друг и товарищ. И еще, как ты опять-таки видишь, человек основательный, капитан корабля.

Корсиканец испытывал врожденное почтение к судовладельцам. Ему никогда и в голову не приходило ставить под сомнение достоинства и способности Раймонда.

Капитан переоделся — чудесная рубашка вынырнула из пляжной сумки вместе с двумя бутылками «Хайленд крим», а потом они отправились на берег — покрасоваться перед восхищенными бездельниками Сен-Тропе, небрежно вытянув ноги, выпить аперитив на террасе и, наконец, в шикарном спортивном автомобиле рвануть на другую сторону залива, в Сент-Максим, известный превосходной кухней.

Раймонд наслаждался жизнью. Пороскошествовать на побережье было для него очень приятной переменой. Есть дорогие блюда в тихом, уютном ресторане, много пить, обмениваться многозначительными улыбками с умопомрачительной Доминик. Смеяться над колоритными рассказами корсиканца о приключениях в Каннах, любоваться чистым, трогательным и очень откровенным обожанием на лице Ландыша. Слышать голоса и музыку, шутки и сплетни. Обмениваться воспоминаниями. Благодушно сетовать на яркое освещение и шум. Чувствовать свою принадлежность к определенному кругу, где его не только принимают, но испытывают к нему величайшее почтение.

Раймонд впал в чуть хмельное, бесшабашное веселье. Его не унижало, что корсиканец платит за все и сидит за рулем собственного автомобиля. Не он ли частенько снабжал Жо выпивкой и едой, когда тот бедствовал? И все-таки Капитан ощущал смутную потребность заявить о себе, блеснуть умом, показать девушкам, что он вовсе не какой-нибудь нищий бродяга с побережья.

 Капитан с легкостью держал себя в руках, пока они не вернулись на корабль и не начали пить виски. На собственном судне, где ему совершенно не требовалось хвастать, чтобы потешить тщеславие, Раймонд вдруг стал трепать языком. Это было очень глупо, и уже тогда он сам это понимал. Все и так восхищались тем, как Раймонд обустроил свою жизнь. Она казалась комфортной и даже роскошной людям, которые родились и выросли в грязных, убогих комнатенках. А судно — не просто дом, оно ходит под парусом и может отправиться куда угодно. Удобство управления «Оливией» и общая мобильность приводили девушек в наивный восторг. Корсиканец снисходительно улыбался: он-то ведь теперь знал про суда все — и сам, черт возьми, жил в одном из них. Но девушки, конечно, никогда не поднимались на борт яхты — им туда путь заказан.

— Ясное дело, — сказал Раймонд глупо улыбающейся Доминик. — Корабль может отправиться куда угодно, хоть в Атлантику, если я того пожелаю. А что, мысль! Мне всегда хотелось взглянуть на Южную Америку. — «Ты дурак, полный идиот!» — думал Раймонд, слыша, как его собственный, по-дурацки самодовольный голос продолжает вещать доверительно-хитроватым тоном: — Но только не сейчас. У меня тут неплохое дельце наклевывается. Я на днях подцепил очень перспективную дамочку-киноактрису, — небрежно уточнил Раймонд. «Ну и ну, — мысленно ахнул он, — до чего ты докатился!» Но сожалеть было поздно.

— Кого-кого? — Bella iocchi, большая охотница до иллюстрированных журналов, просто сгорала от любопытства.

— Ты знаешь Татьяну Ласло?

— О да! Немного старовата, но хороша. Потрясная актриса. Не может быть! О…

— Она приехала отдыхать на Поркероль, и мы прекрасно поладили. Прогулялись под парусом на Пор-Кро. Позагорали немного. — Его самого мутило от этого развязного, многозначительного тона.

— Ты сделал какие-нибудь снимки? — полюбопытствовал корсиканец, потрясенный не меньше девушек. Фото актрисы, желательно с задранной до шеи юбкой, стоит кучу денег. И потом, это безумно весело. Крошка Патриция, широко раскрыв глаза, оглядывала каюту. Подумать только, здесь раздевалась настоящая кинозвезда!

— Фу, какие у тебя гадкие мысли, — благородно возмутился Раймонд. Поступить так с Натали было немыслимо, но он продолжал болтать: — Ты ведь знаешь, я такой грубой работой не занимаюсь. Действовать надо мягче, без резких движений — в долговременной перспективе это сулит более высокие дивиденды.

— Да это ведь золотая жила! Почему бы не передать ее мне?

— Ты пока не в той весовой категории, мой милый, занимайся лучше с американцами, — с безмерным превосходством изрек Капитан.

— Только посмей мне спать с кинозвездами, — яростно прошипела Патриция.

— Такая женщина требует умелого обхождения. Но если я придумаю, каким образом ты можешь из этого что-нибудь извлечь, тотчас сообщу. Я еще не успел изучить все варианты.

— А муж у нее есть?

— Да, некий Серва, парижанин. Торгует произведениями искусства. Я его в глаза не видел. Мадам приехала одна, так что я скрашиваю ее досуг.

— Серва? Торговец произведениями искусства? Да я же знаю этого типа.

— Быть того не может, — сердито буркнул Раймонд.

— Правда-правда! То есть я знаю про него. Серва занимается бизнесом здесь, в Сен-Тропе, — продает картины и все такое. Наверняка это тот самый! Его магазином у Аннонсиады управляет какая-то женщина, а сам хозяин примерно раз в месяц приезжает на несколько дней из Парижа.

— А ты откуда все это знаешь? — недоверчиво осведомился Раймонд.

— Ха, помнишь маленького Сезара, что живет в палатке у Пампелонне? Этот чокнутый строит из себя художника. Так вот, он продал несколько своих картин этому парню, и за очень приличные бабки, учитывая, какая это мазня. Сезар сам мне рассказывал. Серва покупает у свихнутых мазил картинки и перепродает их туристам. Прибыльное дело. По мне, так дай ему бог удачи. Жаль только, я сам до этого не додумался — хороший заработок.

Раймонд бросил на него злобный взгляд. Как смеет какой-то корсиканский мужлан знать хоть о чем-то, связанном с Натали?

— Я могу выведать побольше: Вин знаком с этим Серва и заходил в его магазин купить кое-какие картины — он тоже на них сдвинут. Конечно, не на мазне крошки Сезара, а на каком-то там Сегонзаке, кажется. И платит не скупясь. Все это добро развешано на яхте.

— Гм. В любом случае к моей актрисе это не имеет никакого отношения. Она сама зарабатывает кучу денег.

— Еще бы, — с завистью вздохнула Доминик.

На свежем воздухе, провожая корсиканца и его Ландыш — они возвращались в Канны, — Раймонд почувствовал, что виски крепко ударило в голову, и решил взять себя в ежовые рукавицы — и так все это время вел себя как безмозглый дурак. Ландыш тоже много выпила, но казалась почти трезвой, что удивительно для этакой-то крохи. Впрочем, чтобы держать в узде корсиканца, надобна немалая сила.

Раймонд машинально проверил причал и якорный огонь, потом подвесил грузило к носовому фалиню шлюпки, чтобы она при высокой волне не билась о надводный борт «Оливии». Капитан с симпатией смотрел на огни и кипучую жизнь в многочисленных кафе вдоль набережной — в свое время они с Жо не раз там выпивали.

Внизу bella iocchi уже скинула всю одежду и с ленивой улыбкой на хорошеньком глупом личике возлегла на диванчик, наверное воображая себя кинозвездой. Соблазнительные формы поблескивали при свете лампы. В дыхании девушки ощущался запах виски, но ее кожа обладала юношеской упругостью, столь же волнующей, как более мягкое и утонченное тело Натали. Но Раймонд, наверное, чересчур много выпил — во второй раз лишь воспоминания о Пор-Кро спасли его от позорного фиаско.  

  Пробуждение было кошмарным. В каюте смердело, так же как во рту у капитана. Прекрасная Доминик, нагая и пресыщенная, как Мессалина, лежала среди смятых простыней. Мухи жужжали над забытым куском рыбы, и вдобавок солнце слепило глаза. От гостьи Раймонд избавился без хлопот: Доминик надо было переодеться и вымыться перед работой — она служила горничной в большом отеле. Девушка побежала вдоль набережной, часто оборачиваясь, чтобы весело помахать рукой. Ни выпитые накануне полбутылки виски, ни то, что смутно припоминалось Капитану как страстное спаривание, явно не нанесли ей никакого урона. На море он надел темные очки. Был полный штиль, и, чтобы отвести «Оливию» домой, пришлось запустить мотор, Капитан отлично провел время, но теперь спешил обратно на Поркероль, к Натали. Тряска и стук мотора неприятно отдавались в голове. Капитан заглотал четыре таблетки аспирина и натянул тент, даже радуясь, что отсутствие ветра не позволяет идти под парусом.

Раймонд приплыл на Поркероль около семи вечера, чувствуя себя гораздо лучше. Большую часть пути он с удовольствием читал Дюма и плотно пообедал обильными остатками принесенной корсиканцем снеди — хлебом, колбасой и салатом. Пришвартовавшись, капитан выбрался на берег. Ему хотелось выпить аперитив, но больше всего — выяснить, насколько трехдневная разлука обострила чувство к нему Натали.

Да, она, конечно, сидела в баре с бокалом американо и непривычно нарядная. Рядом восседал красивый, мощного сложения господин, выглядевший по-парижски непринужденно в летнем полотняном костюме цвета кофе с молоком и легких мокасинах. Господин пил виски с лимонным соком и курил «Житан» с фильтром. Натали и бровью не повела в сторону Раймонда, как будто его просто-напросто не существовало. Он почувствовал себя грязным, небритым оборванцем и поспешил укрыться за спинами игроков в белот, выкрикивая ритуальные приветствия нарочито громким, задиристым голосом.

— Привет, Кристоф!

— Ба, да вы только посмотрите, кого к нам ветром принесло! Ты где был — на Эльбе? Ходил в пробное плавание? — коварно усмехнулся рыбак.

— Нет-нет, просто сплавал по делам в Сен-Тропе. Мне понадобилось кое-что для судна. Заодно провел вечерок с друзьями. Очень недурно, но вернуться еще приятнее. Ветра маловато для серьезного плавания. — Раймонд решил, что довольно ловко выходит из положения. — Ходи с дамы, дурень, не зевай!

— Да, кстати, о дурнях. Когда все танцуют, ты явно ступаешь не в такт. — Кристоф бросил на стол даму. — Раз ты о ней упомянул, я вынужден избавиться от этой карты. А Леон только того и ждет, как ты и сам сообразил бы, если бы умел играть в эту игру.

Раймонд, получив щелчок по носу, нахохлившись, опустился на стул.

— Я тоже так и не освоил эту проклятую игру, — проговорил спутник Натали. — От всего, что мало-мальски сложнее игральных костей, у меня ум за разум заходит. — Голос звучал благодушно и лениво. — Господи, я, кажется, поглотил достаточно солнца, чтобы освещать Версаль!

— Ты еще спасибо за это скажешь — в Париже тебя, как пить дать, встретит проливной дождь, — заметила Натали. — Ладно, посиди, а я принесу нам еще по коктейлю.

Ах вот оно что! Это, должно быть, муж, о котором корсиканец толковал в Сен-Тропе. Теперь капитан понял, почему Натали так старательно соблюдает дистанцию, — ей волей-неволей надо вести себя тактично. Актриса непринужденно облокотилась и, заказав для мужа выпивку, повернулась к игрокам в белот:

— Вам пастис, Кристоф? Я должна вам один, как только что вспомнила.

— Pardi, мадам, и, пожалуйста, побольше — эти карты прямо-таки смеются надо мной, особенно пиковый валет, с его лживыми, бегающими глазками, — ай-ай, он воображает, что умнее меня!

Натали передала Кристофу бокал и только тогда «заметила» Раймонда:

— А-а-а, месье Капитан… Так вы ходили до самого Сен-Тропе? Да, путь неблизкий, можно сказать, настоящее плавание. — Ее тон был спокойным и безразличным.

Раймонд счел это предупреждением — «осторожно, муж» — и собрался было ляпнуть глупость, но ему помешал Фред:

— Вы только что вернулись из Сен-Тропе морем? На моторном катере?

— Нет, на парусном, но я смухлевал и воспользовался двигателем. Ни намека на ветер.

— И сколько времени это заняло?

— Около двенадцати часов — я отчалил примерно в половине седьмого утра.

— Боже мой! Я добирался на машине час с четвертью и проклинал каждую секунду. Хорошо, хоть паром уже стоял наготове у мыса.

— Жаль. Знай я заранее, мог бы прихватить вас с собой.

— Послушайте, почему бы вам не сесть с нами? Что вы пьете? Я вижу, с моей женой вы знакомы, так что нет надобности представлять вас друг другу. Я — Фред Серва. Неужели вам нравится Сен-Тропе? Я часто бываю там по делам и нахожу, что это гнусное место.

— Ну, не совсем так. — К Раймонду возвращалась самоуверенность — всегда забавно выпивать с мужем, после того как наставил ему рога. — Мне надо было встретиться там по делу с несколькими людьми.

— Так вы — яхтсмен? Только не переходите на свой жаргон, ладно? Я не знаю, где левый борт, а где правый.

— Я пощажу вас, — рассмеялся Раймонд. — Так, значит, это вы — владелец художественного салона за Аннонсиадой?

— Совершенно верно. Мой тайный позор. В Париже об этом никто не знает. Понимаете, туристы ездят в Аннонсиаду посмотреть на коллекцию Граммон, от которой у них слюнки текут. Ну а моя цель — подловить их на обратном пути. Конечно, это совсем крохотный магазинчик, не бог весть что. Если у меня есть на продажу Ван Донген, я, разумеется, занимаюсь этим в Париже. Но и в Сен-Тропе бываю почти каждый месяц — меня интересуют несколько тамошних художников. Ну а в витринах, конечно, выставлена всякая всячина, бросающаяся в глаза. Вплоть до живописных копий яхт Дюфи. — Серва, видимо, был немного навеселе, а может быть, это поркерольская атмосфера непринужденности и дружелюбия развязала ему язык.

— Понимаю. Кстати, один мой знакомый как раз упоминал о местном художнике, парне по имени Сезар. Вам это что-нибудь говорит?

— О да, несомненно. Знаете, очень многие из местных возятся с краской впустую, но время от времени та или иная картина приходится мне по вкусу, и я покупаю — в надежде, что она привлечет и других. В большинстве случав это не очень выгодное вложение капитала, но время от времени я все-таки срываю куш, поскольку абстракционисты уже не в моде. Ненавижу абстракционистов и от всей души согласен с Джорджем Вилденштейном. А у этого малого, Сезара, большущий талант. Я неплохо на нем заработал.

— Мне кажется, совсем недавно я видел кое-что из купленных у вас вещей в Каннах… на яхте. Или я ошибаюсь?

— Уж не у старины ли Винсента? Это ваш друг? — с напускным безразличием спросил Фред.

— Нет, — расхохотался Раймонд, — такого рода парусный спорт не для меня, а потом, я один из тех странных мужчин, что любят девушек.

— В самую точку! — радостно воскликнул Серва. — Заметьте, Винсент очарователен и настоящий ценитель изящных искусств. Я продал ему целую галерею работ одного из своих самых многообещающих молодых художников. Синька и вода в основном, но — с подкупающей свежестью. А вам нравится живопись?

— А кому же она не нравится?

— Бог мой, вот бы все и впрямь полюбили искусство! Впрочем, мне грех жаловаться. Знаете, на прошлой неделе я выставлял произведения одного скульптора; чудовищный риск, но очень уж он мне приглянулся. И случилось чудо: я продал уйму работ, и по очень неплохой цене. Скульптор тоже счастлив, потому как заранее я не уплатил ничего достаточно существенного, чтобы написать об этом домой. Слишком велик риск остаться с кучей работ и потом расхлебывать всю эту кашу, понимаете? Но я договорился о его выставке в Амстердаме. Если парень будет там пользоваться успехом, я получу первоочередной опцион на него в Париже — тут, как и во всем, свои хитрости.

Натали находила ситуацию досадной и в то же время почти анекдотической. «Милый Фред, — думала она, — он так открыто и доверительно себя ведет, что кто угодно сочтет торговлю картинами детской игрой. Поэтому его иногда принимают за дурака, и совершенно напрасно. Ну надо же — выкладывать все это Раймонду, который не понимает ни слова!»

Капитан, однако, внимательно слушал. Ну чем не афера? А узнавать о чьих-то сомнительных делишках всегда любопытно.

— Так вы покупаете работы сразу, вместо того чтобы просто брать комиссионные с продажи?

— Это обычная практика. Тут срабатывают два фактора. Первый — то, что местные жители предпочитают звонкую монету в руках шестимесячному ожиданию, каковое, вполне вероятно, закончится ничем. Второй — я надежнее страхуюсь от риска. По сути дела, я играю с ними в азартную игру. Купив картину за пять фунтов, я, возможно, продам ее за пятьдесят — кстати, несколько дней назад так и получилось. Но много раз я не выручал и десяти шиллингов. И можете не сомневаться, добившись хоть какого-то успеха, художники устраивают куда более жесткий торг. — Фред хмыкнул. — Прошу прощения, до обеда мне необходимо позвонить в Париж.

Натали задумчиво вертела в руках бокал, жуя кожуру апельсина.

— Мы сможем увидеться? — шепнул Раймонд. — Мне надо многое тебе сказать.

Актриса вскинула темные глаза и довольно долго смотрела на него, молча размышляя.

— Да, — наконец сказала она. — Я могу это устроить. Примерно в половине одиннадцатого, но точно сказать не могу. У сарацинского дворца. — Натали насмешливо подчеркнула последние слова.

Фред уже возвращался, попыхивая сигаретой и фальшиво напевая мотивчик, звучавший по телевизору.

— Договорились, — объяснил он жене. — Я приду к ней в понедельник и принесу деньги. Занудная старая карга. Как будто нельзя датировать чек задним числом, как это всегда делается. Так нет — явитесь собственной персоной и принесите наличные! Спрашивается…

— Удивительно, почему люди не доверяют торговцам картинами? — Натали улыбалась, поддразнивая мужа.

— Нет, удивительно, что истинными сокровищами так часто владеют эти полоумные старухи, — довольно сердито проворчал Фред. — Простите, месье Капитан, вам, должно быть, наскучили разговоры о бизнесе. Черт возьми, я ведь на отдыхе, и надо забыть о делах хотя бы на два дня!

— Мне вовсе не скучно. Наоборот, я бы с удовольствием послушал, если это не конфиденциальные сведения или профессиональная тайна.

— Нет, черт возьми, ничего подобного, просто яркий пример того, до какого сумасшествия все может дойти. Если вам действительно интересно… — Фред замялся.

— И даже очень.

— Так вот, я хочу кое-что приобрести у этой старухи из Сен-Клу, — если угодно, скажу по секрету, что именно, — очень дорогой, но подлинный четырнадцатый век. И на него уже есть покупатель. Так вот, на прошлой неделе я поехал к ней. Старуха согласилась продать картину, но, как вы уже слышали, настаивала, чтобы ей заплатили наличными. Каковых у меня не было — ведь сумма-то весьма значительная. Чем одалживать, я решил собрать все, что есть под рукой, — к счастью, на этой неделе у меня неплохо шли дела в Сен-Тропе. Теперь надо ехать в Париж, забрав всю выручку, и расплачиваться со старухой. Понимаете, женщина, которая ведет мои дела в Сен-Тропе, обычно переводит деньги через местный банк, и бумажная возня отняла бы целую неделю. Сплошная морока. — Он рассмеялся. — Ладно, пора обедать.

— Надеюсь, мы еще увидимся до вашего отъезда, — вежливо сказал Раймонд. — Но, по-моему, эта женщина с тем же успехом могла бы взять чек.

— В этом-то все и дело, — усмехнулся Фред. — Иметь деньги абстрактно — это одно. А немедленно получить их наличными — совсем другое. Мы от такого просто отвыкли. Представьте, что кто-нибудь тут, в баре, вздумал платить золотым песком или неограненными алмазами, — у вас бы глаза на лоб полезли. И все-таки я сделал это, пусть с меня семь потов сошло. До свидания, месье Капитан, приятно было познакомиться. Идем, Натали, я умираю с голоду.

— Все это очень сложно, — без тени волнения проговорила Натали. Она прекрасно знала, что на самом деле Фред нисколько не сердится. Эти безрассудные сделки доставляли ему огромное удовольствие, и он не отказался бы от них ни за что на свете. Для Фреда вся прелесть заключалась в азартной игре. Система, при которой, судя по банковским счетам, месье Серва был почти разорен, а на самом деле твердо стоял на ногах и был вполне платежеспособен, от души забавляла его. Казалось, его благосостояние всегда зависит от того, появится ли в ближайшие шесть месяцев покупатель. Но такой вызов, как этот, Фред принял бы, даже не будь у него заказчика на картину. Мучить себя, пользоваться самыми неблаговидными предлогами, чтобы раздобыть наличность… Похоже, он бойко торгует там, в Сен-Тропе. Совершенно выбившись из сил, он приезжает, вот как сейчас, чтобы на три дня завалиться в шезлонг и спать, а потом укатить ради какого-то нового головокружительного проекта. Натали тоже получала от этого немалое удовольствие: она прекрасно чувствовала привлекательность такой жизни. Бизнес — слишком скучное дело. Фред добывал бы картины пиратством, будь такое возможно.

Но каким же он бывает занудой, думала Натали за супом. Фред становился скучным через два дня и невыносимым — через три. Этот неуемно азартный игрок так же липуч и зациклен, как профессиональный игрок на скачках. Те тоже пускались в разглагольствования с совершенно незнакомыми людьми в барах о какой-нибудь новой лошади. Картины давали Фреду возможность вести азартную игру. Да, он обладал огромными техническими познаниями, понимал и любил искусство. Но и на скачках истинный профессионал накапливает столь же глубокие знания о лошадях и, сплошь и рядом, безумно их любит.

Натали знала известного режиссера, который каждую свободную минуту проводил в Лоншане или Шантильи. Нередко самые крупные ставки он делал просто потому, что лошадь ему приглянулась, как домохозяйка ставит на счастливое имя. Режиссер поступал так потому, что сразу влюблялся именно в эту лошадь. «Он не победит, — говорил он, — но мне все равно. Это такое красивое животное. Я должен на него поставить, просто обязан». С Фредом происходило то же самое.

Он питал к картинам именно такую любовь. Поскольку они иногда приносили чистое наслаждение, Фред в свойственной ему расчетливой манере смирялся с тем, что теряет деньги. Однако он компенсировал эти крупные проигрыши, заключая двойные пари. Гарантированно получал прибыль от маленьких ставок, действуя холодно и почти жестоко. Чем бы Фред ни занимался, он постоянно говорил об этом. Он не мог провести ни одного вечера думая об опере Моцарта или хорошем обеде, занимаясь любовью или плавая в море на маленьком суденышке. Фред был слишком занят накопительством и вечно говорил об этом с невыносимым самодовольством. Натали ненавидела лавку для туристов, приводившую ее супруга в такую эйфорию; она знала: для Фреда это не что иное, как серия безжалостно расчетливых и осторожных маленьких ставок на второстепенных беговых дорожках, чтобы собрать деньги для крупных ставок на фаворитов.

— Пожалуй, я уеду завтра вечером, — вдруг сказал он, с удовольствием наблюдая, как официант разделывает огромную рыбу. Проведу ночь за рулем и рано утром доберусь до Парижа. Я вспомнил, что в Друо проводят аукцион, и мне не хотелось бы его пропустить.

— В таком случае тебе надо пораньше лечь спать.

— Я так и собирался сделать, тем более что уже почти сплю. А ты чем займешься?

— Пойду прогуляться перед сном. Я всегда так делаю, не беспокойся за меня.

— Я просто не в состоянии, — сказал Фред и широко зевнул.

 Когда Раймонд завел шлюпку в крошечную бухту и взобрался на каменистую тропу, Натали уже стояла там с сигаретой в зубах и смотрела на воду, сунув руки в карманы брюк. Услышав шаги, она повернулась, но не вытащила ни руку, ни сигарету и выглядела совершенно неприступной. Раймонд не понимал, в чем дело, но рассудил, что все женщины — со странностями и расспрашивать их бесполезно. Он тоже закурил и, подойдя к Натали, молча встал рядом.

— А знаешь, — наконец обронила она, — это очень грустно. Человек приезжает на остров, поверив слухам, что это красивейшее место. Он идет гулять по берегу, ожидая, что волны выбросили нечто диковинное и прекрасное, а вместо этого обнаруживает, что каждый квадратный метр усыпан ржавыми банками из-под сардин и гнилой апельсиновой кожурой.

— Ты, наверное, гуляла неподалеку от казарм. Эти военные моряки — сборище недисциплинированных свиней.

— К счастью, человек готов к этому и знает: было бы ошибкой думать, что если нечто ласкает слух, то и на поверку окажется прекрасным.

«Она слишком много выпила, — подумал Раймонд. — И теперь чувствует себя подавленной. Пустяки».

— С этим ничего не поделаешь, — спокойно заметил он.

— Да. — Натали размахнулась и швырнула окурок на камни. — Соленая вода, — продолжала она тем же бесцветным голосом, — прекрасно дезинфицирует, как я слышала. Веская причина предпочитать море суше. Итак, ты хотел поговорить. Я пришла сюда не для того, чтобы заниматься любовью, но готова тебя послушать.

— Я уплыл, — бросил Раймонд, — потому что кое о чем умолчал и не знал, как об этом сказать. Я не мог признаться в своих затруднениях, опасаясь, как бы ты не подумала, что я попрошайничаю. Когда я сказал, что готов отправиться в плавание, это было не совсем правдой. И я исчез на пару дней, чтобы собраться с духом.

— Так-так, продолжай. Я подозревала что-то в этом роде.

— Понимаешь, несколько дней назад — в день твоего приезда, кажется… нет, накануне — мы с Кристофом, вытащив судно на берег, чтобы почистить и заново покрасить, обнаружили в обшивке огромный участок гнили. Так-то ничего не заметно, но в любое время — как только на море поднимется небольшой ветер и в борт начнут хлестать волны — может образоваться пробоина. Судно наполнится водой и потонет — глазом не успеешь моргнуть. Поэтому я не могу пока идти в плавание.

Натали молчала. «Так-то ничего не заметно, — мысленно повторила она, — но внутри — гниль».

— Я не хотел рассказывать тебе об этом, но потом понял, что, когда ты спросила меня насчет самого благоприятного времени для путешествия, а я ответил «сейчас», надо было действовать. Ты ожидала этого и удивилась бы, почему я продолжаю торчать в гавани. Понимаешь? Я не могу идти в Атлантику, пока судно в таком состоянии; это было бы самоубийством.

Натали по-прежнему хранила гробовое молчание; Раймонд нервно переминался с ноги на ногу.

— Я знал, что ты поймешь. Поразмыслив обо всем, пока ходил в Сен-Тропе, я понял, что сглупил, не сказав правду, ведь ты, конечно, не можешь не понять. Это был просто несчастный случай, и я сам до сих пор ни о чем не догадывался. Для меня это стало ужасным потрясением, поверь.

— А отремонтировать корабль можно?

— О да! Но я не могу сделать это сам — тут не обойтись без судоверфи. Надо вырезать целую секцию корпуса и поставить на ее место хорошую древесину. Это выполнимо. А потом, для герметичности швов, внутрь заливается слой бетона. Идеальным судно уже не будет — для этого пришлось бы заменить корпус, но плавать и на таком можно. Вот только ремонт стоит кучу денег, и в этом-то вся моя беда — у меня их нет.

«Ну еще бы, — подумала Натали. — Теперь мне полагается спросить, сколько это — «куча денег», и выслушать классический ответ, что мне это, конечно, не покажется огромной суммой. Интересно, сколько он надеется получить? История неплоха и, уж во всяком случае, оригинальна — чувствуется незаурядное воображение. Рассказана складно и тщательно подготовлена. Вероятно, он долго практиковался, шлифуя каждую мелочь.

Ну а я, разумеется, идеальный объект для надувательства. Мало того что киноактриса, то есть особа весьма обеспеченная, так еще и разделась сразу. Лучше не придумаешь! Скинув одежду, я с той же легкостью открою чековую книжку. При хорошем исполнении достаточно проделывать этот фокус всего один-два раза в год. Парень, надо полагать, неплохо зарабатывает.

Чертовски унизительно, однако есть и забавная сторона, не так ли?»

— Моего мужа это бы очень заинтересовало, — жизнерадостно объявила она. — Фред, как ты знаешь, продает картины, и считается, что у него это здорово выходит.

Раймонд вытаращил глаза:

— Что? Я не понимаю…

— Фред продает картины, а ты — морские путешествия, — ей-богу, разница невелика.

Это прозвучало совершенно недвусмысленно, но какая-то бестолковость мешала Раймонду уловить смысл. Ее мягкий, поставленный голос звучал ровно и спокойно. Никакое презрение к себе, никакое самоуничижение не могло поколебать умение Натали владеть собой. Она повернулась и зашагала к тропинке, но Раймонд не отставал. «Придется подобрать хлесткую фразу, — решила она. — Нечто такое, чтобы разом его отшить. Иначе, сообразив, что рыба не заглотала наживку, парень запросто может прибегнуть к шантажу».

— Конечно, ничто не мешает тебе, — заметила Натали тем же бодрым тоном, — рассказать моему мужу, что я побывала с тобой в постели. Но ты не встретишь у него сочувствия. Что до меня, то я вполне готова поведать эту историю всему свету. Жителям острова, например. Я заметила, что они считают тебя безвредным чудаком, но, услышав о твоих попытках вытянуть у меня деньги, могут решить, что ты еще и ублюдок в придачу. И я нисколько не сомневаюсь, что, куда бы ты ни уплыл, везде будет точь-в-точь то же самое. Почему бы тебе не провалиться на двадцать метров под землю и не сидеть там?

Натали пошла дальше, и на сей раз Раймонд не последовал за ней. «Слова, — думала она, — самое действенное оружие». Быстро шагая к поселку, актриса изо всех сил старалась сохранять хладнокровие, но перед сном выпила таблетку снотворного, чего почти никогда не делала. В какой-то степени это было признанием поражения.  

 Раймонд довольно долго стоял, ничего не видя и не слыша. Наконец он залез в шлюпку и стал машинально грести к «Оливии». Он испытал потрясение, но не самое сильное в своей жизни, и, более того, смутно ощущал, что все это уже случалось с ним когда-то. Добравшись до каюты, Капитан сразу лег в постель, Он устал: накануне допоздна оставался на ногах, потом провел более двенадцати часов в море и немало выпил. Сон залечит душевную рану. Но прошло немало времени, пока целебный покой не унял болезненное жжение.

Конечно, то, что Натали выбрала эту именно метафору, было чистым совпадением. Она не могла знать или помнить, если когда-то знала, что те же самые слова употребил некий капитан — тот самый, что вел заседания следственной комиссии, а впоследствии по никому не известной причине утопился, и капитана этого звали лорд Джим.

Наутро Раймонд чувствовал себя медлительным, неповоротливым, подавленным и усталым. Хотелось ему одного — снова зарыться под одеяла. Его разбудили церковные колокола. Ночью Капитан не забрасывал сеть, а на судне не осталось даже хлеба. Раймонд снова откинул голову на подушку и задремал. Все утро он провел в том состоянии, когда человек толком не знает, спит он или грезит наяву. И то и другое одинаково неприятно… Наконец он кое-как встал и воззрился на Поркероль с глубоким отвращением — остров по-воскресному принарядился, и с судов текли толпы марсельцев с женами и детьми. Нет, уж где-где, а здесь ему меньше всего хотелось оставаться.

На море все еще стоял мертвый штиль, а значит, чтобы выйти из гавани, придется завести мотор. Но запасы горючего иссякли, и за ними надо плыть в Жьен. Увы, было воскресенье — звон церковных колоколов разносился над водами Пасс, назойливо напоминая, что сегодня никаких запасов не сделать. Не зная, чем бы заняться, Раймонд за неимением лучшего отправился в Жьен, а оттуда, на автобусе, в Йер. Пока он тупо смотрел через площадь в окно маленького кафе с бильярдным автоматом, горькие и мстительные замыслы, роившиеся в голове, постепенно оформились в решение позвонить корсиканцу.

На Поркероле никому нельзя позвонить без огласки. Даже если твой разговор не слышит половина острова, там нет автоматического коммутатора и звонки запоминают, регистрируют, может быть, даже прослушивают. Здесь такая опасность исключена.

— Это ты, Доминик? Да, у меня все отлично. Да-да, лучше некуда. Послушай, это серьезно. У меня есть к тебе дело, очень срочное и важное. Я хочу, чтобы ты позвонила Жо. Набирай номер, пока не дозвонишься. Передай, что есть кое-что стоящее. Да, он поймет. Еще скажи, чтобы заехал за мной на машине… так, давай-ка прикинем, я сейчас в Йере… ага, я буду ждать его в Ле-Лаванду, в «Кафе дю Фар». Если не сумеешь поймать Жо или возникнет какая-нибудь заминка, позвони мне в Ле-Лаванду часа через два. Поняла? Возможно, вечером увидимся. Ты все поняла? Не оставляй никаких сообщений и не называйся, пока к телефону не подойдет Жо и ты не убедишься, что никто не слушает. Не упоминай моего имени, Жо и так сообразит. Договорились, девочка моя? Чао!

Замечательно. Вот теперь корсиканец увидит, что он способен не только разработать план, но и осуществить его. Раймонд покажет ему! И покажет этой киношной сучке. В большом автобусе, подпрыгивая на поворотах проселочных дорог под вскрики и протяжные меланхолические вздохи пневматических тормозов, Раймонд еще раз все взвесил, обдумывая детали.

В кафе Капитан заказал мятный чай — спиртного не хотелось. Он знал, что может рассчитывать на корсиканца. Жо — единственный, кому он мог доверять безоглядно. Это было хорошее, теплое чувство. У корсиканца много недостатков, но верность… Разве одно это не окупает всего остального?

На Жо был однотонный красный свитер. Никто не смотрел на них. Таких лиц сколько угодно на побережье.

— Где ты оставил машину?

— Не здесь. На другом конце поселка.

— Отлично. По-моему, дело выгодное, но нам придется поспешить. Если уж браться, то нужно все провернуть сегодня вечером. Никаких следов оставлять нельзя. Для разъездов одолжим у Доминик мотороллер.

— Ага, так ты нацелился на магазин? Я всю неделю над этим думал и тут же скумекал, о чем речь, когда она позвонила. Но как ты узнал?

— Серва сам рассказал мне. Проще некуда.

— Но это тебя выдаст.

— С чего бы это? Серва был пьян и трепал языком по всему бару. Он — из тех, кому неймется всем рассказать, какие они умные. Бьюсь об заклад, в Сен-Тропе человек пятьдесят слышали его треп. Нам только нужно обставить дело так, будто салон обчистил кто-то из местных.

Это как нельзя лучше подходило корсиканцу. Он не стал говорить об этом Раймонду, но именно сейчас испытывал острую нужду в деньгах. «Месье Венсан», как местные ребята насмешливо именовали американца, становился прижимист и довольно нетерпелив. Поэтому Жо решил исчезнуть с тем, что сумеет прихватить. А вот будь у него хоть небольшой капиталец, можно было бы уехать вместе с прекрасной Патрицией. Например, в Торино, к родне. Деньги позволили бы им провести медовый месяц в Портофино.

— А с чего ты взял, будто там есть чем поживиться?

— В кассе полно денег. Выручку за неделю, против обыкновения, еще не сдали в банк.

— Да, верю. Я видел, как старуха таскается в банк по вечерам. Я положил было глаз на эти бабки, но подумал, что игра не стоит свеч, — велика ли выручка за день?

— Так вот, на этой неделе она в банк не ходила. Серва хотел собрать все наличные, какие сумеет, для крупной сделки в Париже. Он собирается ехать туда в понедельник утром, а потому действовать нам надо сегодня ночью.

— Я подумывал о том, чтобы потрясти старушенцию, но она чертовски осторожна.

— Даже если половина суммы в чеках, нам кое-что перепадет. Деньги, наверное, в каком-нибудь ящике стола — плевое дело, если нам удастся попасть внутрь.

— Двоим залезть туда легко, — уверил его Жо. Это было по его части. — Я ведь говорил тебе, что изучил это место. Внизу — полная безнадега, там стальная решетка и чертовы мудреные засовы на всех дверях. Но если взобраться наверх, то оттуда ничто не помешает попасть в магазин. На двери чердака — только пружинный замок, и, думаю, мы могли бы влезть наверх без проблем. Сзади, у стены дома, есть пристройка. Я прикинул, что запросто вскарабкаюсь, если ты меня подержишь.

— А что наверху? Давай-ка набросай схему на бумаге.

— Достаточно не поднимать особого шума. Надо действовать тихо, — самоуверенно начал корсиканец. — В доме будет только старуха. С ней легко будет сладить. В комнате наверху живет мужчина, но он по ночам работает на железной дороге.

— А как мы выманим старуху? Нельзя ли устроить ей какой-нибудь ложный телефонный звонок?

— Никаких звонков. Я ее оприходую. Говорю тебе, я все путем разузнал, просто не думал, что там есть что-нибудь ценное. Я облазил десяток магазинов вроде этого, но почти все они по большей части одному не по зубам…

— Постой-ка, — перебил Раймонд. — Все это хорошо, но надо тщательно продумать детали, чтобы ничем себя не выдать. Время у нас есть. Во-первых, кто-нибудь знает, где ты?

— Доминик.

— С ней проблем не будет, пока мы не рассказали о своих планах. Пусть думает, что ты разбил машину и мотороллер нужен для возвращения в Канны.

— Запиши, что нам нужно, Рамон.

— Темная одежда и теннисные туфли — это просто. Какая-нибудь маска на всякий случай… Но покупать ничего нельзя. Придумал! Помнишь развал на набережной? У них там есть карнавальные маски. Выбери какого-нибудь мальчонку лет семи-восьми и пошли его купить пару.

— Нам придется связать старуху.

— А по-другому никак нельзя?

— Она проснется, если поднимется шум.

— Ну, значит — в случае необходимости. Так ты уверен — железно уверен, — что в доме больше никого нет?

— Ни жука! Что еще? Пиши!

— Моток веревки. Зубило.

— Это найдется у меня в машине. И фонарик тоже.

— Ножовка, чтобы резать металл, если вдруг там стоит засов. И масленка. Перчатки — такие резиновые, для домохозяек.

 Вечером туристы уплыли, и остров снова погрузился в тишину. Натали с Фредом долго гуляли по южной оконечности острова, но прогулка не доставила актрисе особого удовольствия. Фред ворчал, что у него болят ноги и кончились сигареты. Порой он вел себя как большой ребенок. Натали приняла душ, переоделась и почувствовала себя бодрее. Муж лег подремать, сказав, что спустится к обеду. Она была рада этой передышке.

Натали бездумно направилась к гавани, как поступали все поркерольцы, и тут же увидела, что «Оливии» нет. Ага, уж на этот раз она не поверит, что Раймонд уплыл. Должно быть, где-нибудь скрежещет зубами с досады. Или стыдно попадаться ей на глаза. Может быть, просто ловит рыбу. А то и решил поискать другое место, куда приезжают богатые туристки, и там снова забросить крючок. Теперь Натали смотрела на это отстраненно. Что же, дела идут на лад.

Да, это надувательство, но худшее ли, чем у Фреда? Да и надувательство ли это на самом деле? Разве нет хотя бы гипотетической вероятности, что Капитан не лгал?

Натали уже начинала бить легкая дрожь. Она резко повернулась и пошла обратно.

— Я откладываю эту проклятую минуту до последнего, — ворчал Фред, покряхтывая — он надевал туфлю, вторая лежала под кроватью, почти вне пределов досягаемости. — И все-таки, я думаю, мне лучше отправиться сегодня.

— Но ты ведь собирался ехать завтра?

— Ну да, сначала мыкаться с переправой, потом добираться до Йера, а оттуда — до Сен-Тропе — все это безумная трата времени; бог знает, когда я попаду в Париж, и в любом случае не поспею в Сен-Клу до темноты. А так, если вести машину всю ночь, у меня будет весь день. Но все это сплошная морока, а здесь так мило…

«А уж с тобой какая морока, — подумала Натали. — Сначала — утомительный шум из-за чертовой картины, а теперь эта глупая болтовня. Ох уж эти бизнесмены… они просто несносны».

Фред и в самом деле донельзя ее утомил: до бесконечности возился с обедом, потом выпил много коньяку и залил его еще большим количеством кофе, чтобы не уснуть, затем надо было собирать его вещи. После этого они никак не могли найти лодочника, готового плыть на материк в воскресную ночь, и пришлось торговаться. Фред был слегка навеселе, но до отвращения бодр, Натали измучена и немногословна. Лодочник долго ворчал, и они только в двенадцатом часу наконец оттолкнулись от берега. Из чувства долга Натали томилась в гавани, провожая Фреда, добродушного болтливого здоровяка с забавно торчащими из пухлой сумки пляжными шортами и петлей гибкого шнура от бритвы. Натали взяла сумку и стала аккуратно перекладывать вещи, пока Фред угоманивал лодочника, суля хорошие чаевые.

— Да не возись ты с этим; черт возьми, я все побросаю в машину. Да-да, у меня полно горючего. И потом, на дороге есть круглосуточная заправка. До свидания, дорогая, увидимся, когда ты вернешься в Париж.

— Думаю, на той неделе, мне нужно взять сценарий. — В первый день у Натали возникло искушение вернуться вместе с мужем, но она отказалась от этой мысли. С какой стати бросаться в бегство?

Лодка, затарахтев, суетливо умчалась в темноту вместе с Фредом, жалующимся, что на воде холодно. Натали вяло помахала рукой и пошла в отель спать. Она смертельно устала, но радовалась, что опять свободна. Но стоило ей остаться одной — и мысли закружились, словно туча комаров.

Натали сравнивала Раймонда с Фредом. Фред, скажем так, честен процентов на пятьдесят. Ну, может, на шестьдесят. Если иметь в виду не честность перед законом, а только нравственность. С точки зрения закона Фред не совершает никаких неблаговидных деяний. Нет ничего противозаконного в том, чтобы продавать никчемные картины, по большей части фальшивые во всем, кроме имени автора, раз в тысячу дороже, чем заплатил сам.

И все-таки Натали была привязана к Фреду. Он стал ей хорошим мужем — добрым и верным. Иногда мог раздражать и нагонять скуку, но не вызывал отвращения. Время от времени Натали даже ложилась с ним в постель. Но разве Раймонд хуже? Было ли ей, положа руку на сердце, от чего приходить в такое негодование? Натали захлестнул праведный гнев краснобайского морализаторства. Исключительно от гордости, уязвленной тем, что она позволила себе прельститься дикой идеалистической мечтой.

Так или этак, Раймонд сам все придумал. И если поразмыслить, во многих отношениях он был предпочтительнее Фреда. Он не говорил все время о деньгах. И, коли на то пошло, не так уж многого хотел. Более того, предпочитал оставаться бедным, не зависеть ни от чего, кроме собственной смекалки. Не зарывался носом в кучи банкнотов, не держал руки по локоть в грязи весь день напролет.

Мог ли в голове у Фреда когда-либо зародиться подобный план? Наверняка нет. Такие вещи никогда не приходили ему на ум.

Кому какое дело, доберется ли Раймонд когда-нибудь до Вальпараисо и всерьез ли он вознамерился это сделать? Разве мало того, что у него возникла такая мысль? Не достаточно ли ясно одно это показывает, что он продвинулся дальше, чем девяносто девять процентов людей?

У Натали возник соблазн выписать чек на сумму, которую он пытался у нее выудить, и отдать, заметив с беззлобной усмешкой: «Вот. Я тебя насквозь вижу, как ты понимаешь, и все-таки немного восхищаюсь тобой. На, бери, думаю, ты этого заслуживаешь». А те два счастливых дня? Неужто они совсем ничего не стоят? А ведь их тоже дал ей Раймонд.

Интересно, возьмет ли он чек? Сделает ли это без зазрения совести, спокойно? Или побагровеет, гневно откажется от подачки и осыплет ее оскорблениями, как это сделала она? Раймонд должен расквитаться каким-то образом.

 — И все-таки жаль, что у нас нет времени продумать все как следует, — задумчиво сказал Раймонд.

Bella iocchi пригнала им свой мотороллер и послушно уехала обратно на автобусе. Они дадут ей за это денег, если дело выгорит. Ничто не обязывало Доминик помогать неверному корсиканцу, стоившему ей немало горьких слез.

Но девушка с радостью сделала бы в два раза поболее для Раймонда. Вот настоящий человек! Никогда она не дарила себя с большим восторгом и упоением, чем в ту ночь на корабле в гавани Сен-Тропе. Доминик была начисто лишена фантазии, но ее всегда завораживали суда, особенно яхты, — то, как они покачиваются над собственным зыбким отражением и чуть наклоняются от слабых всплесков воды проходящей мимо шлюпки. Какими легкими и гармоничными они казались на мерцающей, подобно переливчатому шелку, воде!

А ночью не видно ни грязной апельсиновой кожуры и плавающих по всей гавани обломков, ни использованных контрацептивов и размякших коробок из-под сигарет, ни разбитой бутылки из-под кока-колы, пустого ржавого флакона с аэрозолем для загара и дешевых темных очков, сиротливо лежащих на дне. Вода была чистой, как и люди на ней…

— Рамон, говорю тебе: ни малейшего риска. Одна старуха. Это досадно, но в конце концов мы свяжем ее, и все дела. На улочке за домом нет ни одного кафе: в полночь там — никого. Взобраться наверх — пара пустяков… Надеюсь, добыча того стоит.

— Я хочу быть уверен, вот и все. Дела срываются из-за того, что люди полагают, будто мелочи не важны. А сцапать могут как за две десятифранковые бумажки, так и за миллион.  

 Натали встала рано и выпила кофе на кухне, не собираясь ждать, пока его принесут. «Если и есть хоть малейшая вероятность, что Раймонд не лгал насчет корабля, — думала она, — то наверняка это знает только один человек — Кристоф». И Натали отправилась в гавань. «Оливии» до сих пор не было — и куда Капитана могло унести? Но, увидев, что Кристоф как раз вернулся, вытянув сеть, Натали облегченно перевела дух. Он сидел на судне, выпутывая рыбу из потрепанных ячеек. Актриса прошла вдоль пристани, потянула за верповальный трос и прыгнула, когда нос судна приподнялся и начал снова медленно уходить вниз. Рыбак поднял глаза, усмехнулся и бросил ей тряпку, чтобы вытереть руки.

— Доброе утро, мадам.

— Alors, raconte.

— Я вот раздумываю, где месье Капитан провел весь вчерашний день.

— Кажется, он обиделся на меня. — Натали присела на корточки над люком двигателя, наблюдая за уверенными движениями больших рук, как ловко они вытянули извивающуюся rascasse[16], не порезавшись о спинной плавник. — Кристоф, вы не знаете, с его кораблем что-то не так?

— То есть хорошее ли это судно? Уж не собираетесь ли вы его купить? Не думаю, чтобы Капитан на это пошел.

— Да. Верно. Этот корабль слишком много для него значит. Но я и не думала о покупке. Просто мне стало известно, что с корпусом не все в порядке, вот и хочу знать, правда ли это.

— А вы думаете, это может быть неправдой? — Зеленые глаза смотрели на нее с веселым удивлением.

— Признаюсь, мне действительно пришло в голову, что это может быть уловкой, способом выудить деньги у глупой богатой туристки.

— Ха, отличная мысль! — Кристоф от души рассмеялся. Но его лицо тут же вновь посерьезнело. — Вряд ли наш друг додумался бы до такого.

— Так это правда?

— Да, совершеннейшая, я точно знаю, потому как сам обнаружил это всего неделю назад, — pardi[17], в тот самый день, когда вы приехали. Вы стояли там, в гавани, а мы возились с покраской. Ну, и я попробовал дерево ножом. Оказалось, здоровенный кусок подгнил.

— Это опасно? Я имею в виду — в плавании.

— О, гнилое дерево — вроде как сочная, мягкая груша. Ага, я начинаю понимать! Капитан вам много чего порассказал. Как видно, вы произвели на него очень сильное впечатление. Но это не мое дело. Дерево — штука нежная, как вы понимаете. От удара гнилой борт не промнется, зато может легко развалиться на части. Как ведро с проржавевшим дном.

— Ясно. И такой удар…

— О, да что угодно! Я имею в виду не скалы или плавающее бревно, потому как они могут потопить любое судно. Но возможно, при неудачном стечении обстоятельств ее утопит и обычная волна. Тут трудно что-либо предсказывать. «Оливия» может исправно прослужить еще десять лет, а может не выдержать завтра. Как гнилая груша — хлюп!

— Он знал? — спросила Натали. — Я хочу сказать — до того, как вы увидели?

— Ни сном ни духом. Капитан был просто потрясен — аж слезы в глазах стояли. И мне было его жалко, ведь это судно означает для него все. Да оно и вправду хорошее. — Рыбак продолжал задумчиво перебирать сеть. Внезапно он вскинул глаза: — Капитан попросил у вас денег, а вы не дали, подумав, что это уловка?

— Да, — сдержанно кивнула Натали. — Я совершила ошибку.

— Ну… — Кристоф, пожимая плечами, закурил. — Это не трагедия. Парень, конечно, уплыл в расстроенных чувствах, но он, как вы видели, всегда возвращается. — Рыбак скривился. — Капитан воспринимает это как трагедию, для него чертова гниль в борту — дело очень серьезное. Pardi, самое худшее, что могло произойти. — Кристоф резко сменил тему разговора. — Барометр резко упал, и, судя по небу, нас ожидает сильный мистраль. Где бы Капитан ни был, ему лучше сейчас оставаться там.

— А где он, по-вашему, может быть?

— Мог отправиться в Жьен за дизельным топливом. Сейчас мы это выясним. Видите вон то судно? Оно ходило в Жьен. Эй, Агостино, не видал в Жьене «Оливию»? — крикнул Кристоф молодому рыбаку, бредущему по пристани.

— А, Кристоф. Bonjour[18], мадам, — вежливо поздоровался парень. — Нет, но Капитан был там вчера. Смотался сегодня, не дожидаясь топлива. Отчалил он рано — видать, глянул на барометр. Идет мистраль. — И рыбак побрел дальше.

— Наверное, Капитан болтается у Лангустье, если забрасывал сеть прошлой ночью.

— Кристоф, — промурлыкала Натали, — а нельзя ли нам туда сплавать и посмотреть?

— С удовольствием, но только быстро. Когда задует сильный мистраль, вам лучше в него не попадать. И Капитану — тоже, — задумчиво пробормотал он. — Но, думаю, пройдет час-другой, прежде чем начнутся неприятности.

— Мне бы очень хотелось… Понимаете, мне бы хотелось…

— Ладно! Если вы не против подержать руль, я закончу это дело с сетью.

Кристоф оттолкнулся веслом и завел мотор. «Драм-драм», — зарокотал двигатель, и судно на редкость шустро двинулось в путь. Рыбак молча сидел на люке, — все его внимание поглощала сеть. Море по-прежнему оставалось совершенно спокойным. Войдя в бухту, Натали стала с интересом разглядывать сарацинский дворец — она еще не видела его со стороны моря.

 Раймонд смотрел на небо. Похоже, будет мистраль. Он все забывал взглянуть на барометр, с тех пор как очутился здесь. Гм, за ночь показания резко упали…

Капитан с рассвета затаился в неприметной бухте за маленьким каменистым островком Лангустье, полагая, что это хорошее алиби. Он очень тихо, не включая мотора, ускользнул из гавани Жьена, прежде чем кто-нибудь встал. И ни один человек не смог бы утверждать, что он не уплыл накануне ночью. Раймонд очень устал. Надо было срочно возвращаться в гавань — пока не налетел ветер и море не начало бушевать. Не следовало так долго отсыпаться. Гм, вряд ли он снова увидит Натали. Наверняка она уже уехала…

Это было просто — удивительно просто. Не без мелких трудностей, но в целом… просто. Они пошли на некоторый риск, и он — нужно признать — сделал одну дикую глупость. И все-таки улов получился весьма неплохой. Корсиканец, как пить дать, уже преспокойно вернулся в Канны. А он, Раймонд, здесь. Ничто — решительно ничто — не выдавало, что кто-то из них побывал в окрестностях Сен-Тропе прошлой ночью.

 — Я встану у стены, а ты заберешься мне на плечи.

— Готово.

— Тут всего четыре метра. Брось мне конец своего ремня… Ну вот, теперь есть на что опереться… — Корсиканец лежал на крыше флигеля; Раймонд, тяжело дыша, перебирал ногами — ремень Жо врезался ему в пальцы.

— Тише! — Когда настало время решительных действий, корсиканец взял руководство на себя. Он был энергичен и атлетически сложен. Раймонд вновь почувствовал себя медлительным и неуклюжим — он сильно ободрал руки от кисти до локтя о край стены. Тем не менее влезли наверх и устроились на крыше флигеля, уже невидимые с улицы, но очень заметные из дома, если бы какая-нибудь старуха вдруг вздумала выглянуть в окно. За стеной было что-то вроде крошечного дворика, откуда было проще простого добраться до окон мансарды по стене, водосточной трубе и черепице. Точнее, это было просто для корсиканца, для Раймонда же — совсем наоборот, но он представил, будто взбирается на мачту, твердо решил, что сумеет это сделать, и сделал.

Деревянные ставни окна были закрыты, но только на крючок, и корсиканец, лежа на животе, открыл их, просунув в щель лезвие ножа. С окном пришлось повозиться. Оно было старомодным и запиралось посредине на вертикальный шпингалет, входящий в массивную скобу. Надежная как скала система. Пять мучительных минут они бились над стеклом со скотчем и стеклорезом. Наконец Жо, просунув внутрь руку, повернул шпингалет. Все это сопровождалось шумом, но не сильным — разве что для самих незваных гостей. А так — всего-навсего легкий скребущий звук, как будто в мансарду забрались крысы.

Внутри царили пыль, плесень и затхлость, как и в любом надолго запертом помещении. От всего этого у Раймонда отчаянно щекотало в носу. Казалось, он задохнется, если немедленно не чихнет, но чихать было нельзя. И Раймонд все-таки чихнул, содрогнувшись всем телом. Это ослабило внутреннее напряжение, зато малодушный страх и физическая боль грозили его захлестнуть. Одышка, першение в горле, судороги от усилий сдержаться, острое наслаждение от мгновенной разрядки, страх, волнение и алчность — все выплеснулось вместе со слюной, большей частью на древнюю ручную тележку. Корсиканец бросил на спутника бешеный взгляд, но Раймонда разбирал смех. Ему значительно полегчало.

— Теперь старуха наверняка выйдет.

— Оно и к лучшему. Я все равно не хотел идти в ее комнату.

Они возились с накладными носами. Как объяснить, что он не мог — ну, разве только для спасения собственной жизни — прокрасться в душную, заставленную мебелью комнатенку, с запахом мышей и сухой лаванды, скверного мыла и бисквитов, где старуха лежала, похрапывая и, вероятно, положив вставные зубы в надтреснутый стакан, а ночной горшок выдвинув на середину. Именно мысль об этом делало мелкое преступление таким трудным для Раймонда. Корсиканец же был лишен подобной щепетильности.

Дверь противно заскрипела, на другой стороне лестничной площадки, со стороны фасада, располагалась мансарда побольше, где обитал железнодорожник. Коричневый линолеум поистерся за те тридцать лет, что по нему ходили, но, как ни странно, он был надраен и блестел. Мелочи такого рода всегда поражали Капитана, педантично натиравшего свой собственный линолеум из чистого уважения к себе. Тотчас скрипнула еще одна дверь — на лестничной площадке этажом ниже.

— Это вы, месье Манни? — вопросил невероятно ворчливый и хриплый со сна голос. — Откуда ж вы взялись в такой-то час?

Когда ответа не последовало, старуха, пыхтя, стала взбираться по крутым ступенькам.

— Что стряслось? Вам плохо?.. Да ответьте же! Почему вы не включили свет? — Немного света просачивалось с порога ее комнаты, расположенной внизу. На лестнице никакого освещения не было — наверное, старуха вывинтила лампочку из экономии. Для таких, как она, счетчик всегда нащелкивает слишком много. Старуха громко кашляла и сопела. — Эй, да что тут происходит? Пьяны вы, что ли? — Вместо халата на ней было какое-то несусветное одеяние. Насколько Раймонд мог судить, когда-то, году эдак в тридцать шестом, это было каракулевое манто, идиотски прямое и длинное. — Что за игры, черт возьми, Манни? — От грубых слов Раймонду полегчало, но ему все равно не хватало храбрости ее схватить. Эта часть предприятия по-настоящему его страшила.

А вот корсиканец не колебался ни секунды. Старухи были для него законной добычей. За исключением его бабушки, каковая являла собой классическое воплощение Судьбы Моисея и Бога Отца. Бабушка всегда была и пребудет вечно. Но другие — все другие — старухи воспринимались как естественные враги, еще с тех пор, как пятилетний Жо воровал фрукты, дешевые конфеты и пустые бутылки (последние он сдавал за деньги) из темных, поразительно запакощенных лавочек мегер вроде этой. Одна, неожиданно прытко скакавшая на своих древних ногах, погналась за Жо и отвесила ему чудовищный подзатыльник выбивалкой для ковров. И сейчас он рассчитывал слегка поквитаться за это. Корсиканец вылетел из открытой комнаты железнодорожника, будто одна из тех больших ящериц, что принимают солнечные ванны на скалах Поркероля и способны передвигаться с фантастической скоростью.

— А-ап, — вякнула старуха, послышался глухой удар, и корсиканец замотал ей голову бывшим манто.

— Веревку, веревку! Скорее, Рамон, — прошипел Жо. Он выглядел точь-в-точь как мальчуган, волокущий на рынок здоровенного гуся.

— А-ап, — послышалось секунду спустя, прежде чем корсиканец налепил огромный кусок пластыря на довольно щетинистые старушечьи щеки. Раймонд при свете фонарика разглядел четыре пластиковых бигуди: голубой, желтый и два ядовито-зеленых.

— Она сможет дышать?

— Конечно. Еще не настало время для последнего глотка белого вина, правда, моя старушка? Тут чудненько, уютненько. А теперь полежи спокойно и сладко поспи, я накрою тебя ковриком.

Казалось, им надо преодолеть бесчисленное множество ступенек, чтобы спуститься вниз. У Раймонда мелькнула нелепая мысль: стоило ради этого забираться так высоко по наружной стене! Выключив свет в старухиной комнате, они осторожно затворили дверь. Грохот дешевого старого будильника разносился по всему дому. Корсиканец попробовал хорошенько пнуть нахального кота, но тот ловко увернулся и дунул вверх по лестнице.

Узкий коридор, последний раз побеленный не иначе как во времена Клемансо, вел к входу. Двери на улицу и в магазин располагались визави — видимо, в соответствии с правилами противопожарной безопасности. На двери в магазин, помимо двух засовов, стоял еще и пружинный замок. Все это пришлось распиливать, что заняло очень много времени и было дьявольски трудным делом. Раймонд первым закончил пилить, радуясь, что справился с засовом быстрее корсиканца. Дверь на улицу была всего в полуметре от них — довольно прочная, но со странной щелью сбоку, откуда тянуло сквозняком и пробивался тонкий вертикальный лучик света. Работать в поте лица, согнувшись в три погибели и подставив спину пронизывающее-холодному потоку воздуха, было удовольствием ниже среднего. Вдобавок Раймонда не оставляло неприятное чувство, что сквозь эту щель их запросто увидит любой случайный прохожий. А один раз, когда мимо шли, катя велосипеды, двое полицейских, взломщикам пришлось замереть в полной неподвижности.

— В общем, абрикосов было на сто тысяч тонн больше обычного, — проговорил мягкий и низкий голос в метре от двери. — И все-таки власти должны заплатить обговоренную минимальную цену, чтобы защитить производителей.

— Как же, как же, — отозвался голос погрубее, — непременно, как только нам пенсию повысят!

Скрип тяжелых башмаков затих вдали, и вспотевший, как в турецкой бане, Раймонд капнул на засов побольше масла. До чего противная штука эти резиновые перчатки! Карнавальная маска, аккуратно положенная на пол рядом, глупо ухмыляясь, глядела в потолок, Капитан не мог решить, что хуже — тянуться к верхнему засову или нагибаться к нижнему.

Корсиканец вставил зубило в щель, и пружинный замок отскочил, вырвавшись из дерева с протяжным скрипом. Они достигли цели.

Магазин был довольно заурядным: маленький художественный салон, загроможденный, как и все ему подобные, картинами и рамами. Витрину закрывали алюминиевые жалюзи. Приятно пахло деревом, парусиной, льняным семенем, ацетоном и лаком, а еще — совсем чуть-чуть — какой-то парфюмерией. Возможно, впрочем, так благоухал аэрозоль от мух. Под ногами — толстое каучуковое покрытие, в углу — ваза с цветами, которые не мешало бы сменить. Раймонд потянул носом воздух: нет, все-таки это средство от мух — поистине ужасная синтетическая фрезия.

В глубине зала две узкие, обрамленные изящными коваными перилами лестницы, изгибаясь, уходили вверх — к обоим углам плоского балкончика. Настоящий бизнес делался там, наверху. «Итак, второй этаж Серва тоже забрал, оставив старухе ее комнату, крошечную кухню и лестничную площадку», — подумал Раймонд.

— Наверху!

Там была крошечная галерея с картиной на мольберте и двумя красными бархатными креслами для солидных клиентов. За ней располагался миниатюрный кабинет, где помощница Фреда Серва могла повесить пальто и помыть руки, привести в порядок бумаги и сварить кофе в электрической кофеварке. Там стояли маленькая стальная конторка и узкий картотечный шкаф. Оба они были с легкостью взломаны зубилом, но никаких денег внутри не оказалось.

Корреспонденция, книги прихода и расхода, каталоги, банковская расчетная книжка в пластиковой обложке, банка кофе в вакуумной упаковке, пара белых перчаток, каковые не мешало бы постирать, лиможская пудреница и коробка талька — взломщики с удовольствием натерли им руки: гнусные резиновые перчатки липли к коже. Кроме того, в ящиках хранились блокноты для черновых записей, полные таинственных пометок, телефонные книги, полупустая бутылка коньяку — эта находка их очень обрадовала, — упаковка «тампакса», три шариковые ручки, а также обычная и копировальная бумага для портативной пишущей машинки. Но нигде не было ни сантима — деньгами тут и не пахло.

Корсиканец злобно швырнул бокал в портрет обнаженной женщины с не слишком соблазнительной фигурой.

— Тихо! — одернул его Раймонд. Теперь, когда они оказались внутри, он снова был за старшего. Как ни странно, власть переходила из рук в руки без единого возражения. — Занавески проверил? — Фонарь разбрасывал отсветы повсюду, и Капитан, включив вместо него настольную лампу, сел изучать банковскую расчетную книжку. Нет, совершенно определенно, в последние одиннадцать дней не делалось никаких выплат.

— А не мог Серва их уже забрать?

— Он не собирался ехать сюда до понедельника и даже сказал, что пробудет на Поркероле как можно дольше.

— Значит, деньги где-то здесь. Стену проверил? Может быть, за какой-нибудь картиной есть сейф? Тогда наше дело дрянь.

— Вряд ли. Помощница Серва сдавала выручку в банк каждый вечер. Я думаю, она выбрала какое-то укромное местечко с истинно женской хитростью. Нам надо терпеливо его поискать. — Раймонд перевернул китайскую вазу, потряс и, отступив, с грохотом сбил мольберт. Друзья застыли, оцепенев от страха, и несколько минут безумно таращились на карандашное изображение Эстрельских гор. Но в доме по-прежнему стояла мертвая тишина, и мало-помалу они вновь обрели хладнокровие.

— Попытаем удачи внизу.

Здесь это было труднее. Грабители не осмеливались включать фонарик из-за жалюзи, сквозь которые просачивался слабый свет, и в полутьме шарили среди всяческих принадлежностей живописца: кистей, подрамников и тюбиков с краской. Ничего!

Это Раймонд нашел деньги. У самой двери на улицу — массивного сооружения из хромированной стали и двойного пуленепробиваемого стекла. Здесь было светлее, и эта часть салона хорошо просматривалась с улицы. Капитан чувствовал себя ужасно уязвимым, но все-таки огляделся по сторонам. За тростниковой занавеской он обнаружил высокий, узкий, плоский фанерный шкаф. Электрические счетчики, вне всякого сомнения. Раймонд убедился в справедливости такого предположения после того, как сломал лезвие ножа, вскрывая шкаф. А поверх счетчиков лежало то, что они с Жо искали: кожаный саквояж из тех, что используют в банках. Вдобавок соблазнительно пухлый, пузатый, как Будда из мыльного камня. Рядом был еще и конверт из манильской бумаги — очевидно, деньги для кассы, по большей части мелочь. «Ну и ладно, — фыркнул Раймонд, — это возместит наши расходы, мы люди не гордые».

Они снова поднялись наверх, в кабинет, и включили настольную лампу, чтобы полюбоваться добычей. Маленький саквояж был заперт, но с некоторыми усилиями им удалось проткнуть плотную кожу, при этом слегка надорвав содержимое. Ничего страшного, банкноты часто бывают рваными. А что до чеков, то и вовсе не о чем волноваться — от них ведь все равно никакой пользы. Им попалось несколько чеков и стопка этих проклятых карточек «Америкэн экспресс», но также изрядное количество нормальных денег — с портретом Наполеона, годных для свободного обращения. Превосходно!

Добыча вполне окупала их усилия. Тщательнейшим образом поделив их поровну, каждый получил по семь тысяч сто три франка.

Дележку они запросто могли бы устроить потом, однако законы чести требовали сделать это на месте, не откладывая. Подсчеты заняли много времени. И вдруг в полной тишине снизу донеслось слабое позвякивание. Что-то — связка ключей? — легонько стукнуло о стеклянную дверь…

Фред, разумеется, знал, где Дельфин оставляет деньги в тех редких случаях, когда сразу не относит их в банк. Включить свет он не удосужился — к тому же он представлял, где искать деньги, но не выключатели. Да и света уличного хватало. Фред уже добрую минуту шарил в поисках нужного ключика, когда обнаружил, что шкаф открыт. Дельфин, должно быть, потеряла свой. Это совершенно не имело значения.

Сначала Серва не заметил, что шкаф взломан, но и потом не забеспокоился. Человек теряет ключи, а электрик приходит снять показания счетчика, и тогда приходится лезвием ножа вскрывать замок: все равно цена ему — шесть сантимов. Но коль скоро замок сломан, Дельфин — женская логика! — заключила, что шкаф теперь — недостаточно надежный тайник. Гм, она, несомненно, оставила банковский саквояж в кабинете, зная, что хозяин придет за деньгами. Фред нашел в связке медный ключик от саквояжа и, неловко ступая в темноте, двинулся к лестнице.

 Два героя стояли у конторки, разинув рот. Они не рассчитывали на такой поворот событий. Старуха, чье появление предусмотрено и сделана соответствующая подготовка, — это одно, а сильный, по всей видимости настороженный и, не исключено, прихвативший пистолет мужчина — совсем другое. И все-таки корсиканец был не из тех, кто останется стоять, как зачарованный удавом кролик. Чутье мгновенно подсказало ему, что пришел всего один человек, вдобавок беспечный, ни о чем не подозревающий и полусонный. Жо явственно услышал, как Фред внизу гремит ключами и разговаривает сам с собой, и успокоился. Он тихонько скользнул за штору, отгораживавшую кабинет от галереи, — самая удобная позиция, чтобы, напав сзади, стянуть пиджак на руки. Длинный нос маски смешно торчал из-за шторы.

А вот Раймонд был напуган, и здорово. Он знал, что это Серва, но не предполагал, что тот может приехать сегодня, и не учел этого в своих планах, а потому заледенел от ужаса. Фред включил свет на балконе.

Раймонд уставился на корсиканца, словно взывая о помощи. Огромный нос, выглядывающий из-за красной бархатной занавески… ни дать ни взять Сирано де Бержерак… Какие воспоминания пробудило это в душе Раймонда? Напомнило ли о Полин или о том дне, когда он тоже стоял с разинутым ртом, слушая, как его спокойно разносит вдребезги другой нежданно появившийся богатый и уверенный в себе господин? Нет, Раймонд, безусловно, напал не на Фреда. Разве не стоял у него перед глазами любитель выписывать чеки — месье Артюр де Божанси?

Вместо того чтобы тихо стоять и ждать, пока корсиканец аккуратно все сделает, Раймонд вдруг бросился через всю комнату, даже не осознавая, что схватил зубило. Фреда в тот момент не волновало решительно ничто, кроме долгой, утомительной поездки в Париж. Он рассеянно думал о сандвиче и сравнивал достоинства большой чашки дымящегося ароматного кофе и запотевшей бутылки пильзнерского пива — холодного, изумительно терпкого и освежающего прокуренный рот. При виде несущегося на него человека в нелепой маске Серва так и остолбенел, протягивая руку к выключателю и задаваясь нелепым вопросом: неужто в Сен-Тропе сейчас карнавал? В апреле тут устраивались кое-какие празднества, когда местные обитатели радостно палили из пушек и поднимали великий тарарам. Фред как раз прикидывал, что это за праздник, но тут зубило врезалось в голову над ухом, и все мысли разом померкли.

— Готов, — выдохнул Раймонд.

— И все-таки ты дурак, — спокойно сказал корсиканец, — он мог завопить или стукнуть тебя первым.

— Давай сматываться отсюда.

— Зачем тебе понадобилось его лупить? Веревки ведь осталась уйма. А эта стальная штуковина… Почему ты просто не врезал ему под дых? Еще на какой-нибудь сантиметр поглубже, и ты бы его прикончил, дурья башка.

— Мы получили то, что хотели. Пойдем!

— Чтобы первый же фараон, увидев открытую дверь, его нашел? Возьми ключи и запри дверь, олух ты эдакий. Мы ничего тут особенно не попортили, не считая головы Серва. Если запереть магазин, еще неизвестно, кто первым его найдет — железнодорожник или та женщина. Ни тот ни другая не появятся тут раньше восьми.

— Я погляжу, в порядке ли он.

— А я тогда запру двери. — У корсиканца значительно поубавилось восхищения умом Раймонда. Но нельзя бросать друзей в трудную минуту. Это непростительное преступление. Спокойно дожидаясь у двери в коридор, Жо размышлял о том, что, в конце концов, именно Раймонд все спланировал и нашел деньги. Корсиканец и сам мог бить людей по башке, но в одиночку он не сумел бы влезть на стену. Это Раймонд подумал о стеклорезе и скотче, пластыре и электрическом счетчике. А главное, Капитан выяснил, что здесь хранятся приличные деньги.

Семь тысяч франков восстановили пошатнувшийся авторитет Раймонда.

Капитан подложил красную бархатную подушку под голову Фреда. Он ничего не имел против этого человека и надеялся, что тот ранен не тяжело. Не так уж сильно он ударил, да и удар получился скользящий. Это не то что… ну, допустим, пистолет. И все-таки теперь их с корсиканцем затея превратилась в грабеж с применением насилия. Так что лучше не попадаться. Серва дышал ровно и спокойно. Раймонд пощупал пульс. По крайней мере, таковой был. Слава богу, Серва не мертв.

Четверть часа спустя они ехали на мотороллере обратно в Ле-Лаванду, еще через полчаса намереваясь добраться до машины. Все было обдумано и обговорено заранее. Первым долгом следовало избавиться от веревки, масок, пластыря, вспоротого банковского саквояжа, чеков. Оказавшись в Жьене, Раймонд должен был немедленно увести судно. Корсиканец собирался ехать прямиком в Канны через Фрежюс. Там он, как и предполагалось, заберет Ландыш, и они переберутся в Италию. Жо до сих пор ничего не сказал об этом Раймонду. На семь тысяч можно неплохо гульнуть, и это, безусловно, сулит им медовый месяц в Портофино. Маленький английский двухместный автомобиль полетит обратно через Море как томагавк.  

 По пути в гавань Раймонд встретил идущую от мыса лодку Кристофа с Натали на борту и в первое мгновение испугался. Оба судна покачивались в такт друг другу и волнам, уже довольно высоким, хотя ветра пока почти не было. Два мотора нервно постукивали на холостом ходу всего в трех-четырех метрах друг от друга.

— Привет, Кристоф.

— Добрый день, Капитан.

— Надвигается большой мистраль. Я всю ночь провел у Лангустье.

— Поймал что-нибудь?

— Ничего достойного упоминания.

До сих пор Натали молча, видимо из соображений такта, разглядывала мыс и «дворец», но сейчас вдруг повернулась к Капитану:

— Можно мне подняться к вам на борт?

Раймонд был изрядно смущен. Но что он мог сказать при Кристофе, который ухмылялся, паршивец эдакий, откровенно забавляясь растерянностью приятеля.

— Если хотите — конечно.

Кристоф осторожно подвел лодку к самому борту «Оливии», внимательно наблюдая за Капитаном.

— Вам придется, прыгнуть, мадам. У вас получится, не бойтесь.

— Я нисколько не боюсь.

Она точно рассчитала прыжок. Кристоф, описав дугу, повернул лодку, немного удалился от них и набрал скорость. Рыболовный катер, более легкий, маленький и верткий, чем «Оливия», был быстроходнее. «Ну-ну, — весело думал Кристоф, — и жили они долго и счастливо до глубокой старости. Комедия с этими женщинами, да и только».

Натали, конечно, тоже испытывала смущение. Она знала, что должна сказать, но не особенно радовалась предстоящему разговору, а потому медлила, ограничиваясь пустыми банальностями.

— Я слышала, идет мистраль.

— Да, и, судя по всему, нешуточный. Нам надо возвращаться в гавань. — Капитан, поставив мотор на полный ход, двигался в кильватере Кристофа. — Море разойдется не на шутку — скоро и внезапно.

— Так вы сегодня ничего толком не поймали?

— Я выбросил эту мелюзгу обратно — ее и на похлебку бы не хватило. Вы не были у Лангустье?

— Кажется, нет…

Наступило молчание. Раймонд замедлил ход, чтобы выбрать место для причала, и без особой нужды, лишь бы чем-то себя занять, принялся завязывать узел на верповальном тросе.

— Я вела себя довольно невежливо при нашей последней встрече, — вдруг решилась Натали, — и хотела извиниться. — Она не пыталась объяснить, что делала на судне Кристофа. — Я подумала… сама не знаю, что я подумала. Я действовала импульсивно, как это часто со мной бывает. А потом пожалела об этом. Не исключено, что и об этом я пожалею.

Раймонд не знал, что сказать.

— Я думала, вы все сочиняете о своем бедственном положении. — Голос Натали звучал глухо и бесцветно. — Я ужасно злилась на вас и еще больше — на себя. Было оскорбительно думать, что вы опробовали на мне дешевый трюк, просто чтобы узнать: не открою ли я бумажник с той же легкостью, как сняла брюки. Я очень самолюбива.

У Раймонда язык прилип к небу, но ему нужно было что-то сказать.

— Спускайтесь в каюту. А то уже начинается мистраль. — Судно и впрямь стало легонько покачивать. — Выпить не хотите? — У него еще оставалось полбутылки виски, оставленного корсиканцем. «Черт возьми, для Жо всегда все просто. Так почему же для меня так чертовски сложно?» — думал он.

— Да. — Натали смотрела, как Раймонд наливает виски и, взяв бокал, быстро отпивает половину. — Я пришла к выводу, что вела себя мелочно и злобно. Вы, конечно, ничего не сможете сделать, пока не почините корабль. И вам, бесспорно, нужны деньги.

— Да, нужны были, то есть нужны… — Раймонд чуть не подавился виски. У него было семь тысяч франков, спрятанных в надежном месте. Более надежном, чем шкаф для счетчика. Доплыв до Лангустье, Капитан провел остаток ночи в размышлениях.

Банкноты не поддавались идентификации: никто не сумеет доказать, что это не его деньги. Такой суммы с лихвой хватит на то, чтобы трижды починить корпус «Оливии» или, вкупе с еженедельными выплатами, на год роскошной жизни. Но не на Поркероле. Это удивило бы Кристофа. Да и всех прочих. Раймонд подумывал вернуться в Португалию. Там ему могли отремонтировать судно, хорошо и дешево. А теперь и Натали предлагает ему деньги. Те же самые деньги.

Все вдруг изменилось. Капитан чувствовал себя униженным. Впрочем, разве он не всегда чувствовал себя униженным, чем бы ни занимался? Но вряд ли он когда-либо ощущал унижение настолько сильно, как в эти минуты.

— Во сколько это обойдется? — внезапно спросила Натали. — В тысячу? Две?

— Думаю, двух наверняка хватит, — запинаясь пробормотал Раймонд.

— У меня отдельный счет и собственные деньги. Они не имеют никакого отношения к моему мужу, если вас это беспокоит.

Натали посмотрела ему в глаза. У Раймонда был такой вид, будто он получил пощечину. Вероятно, ей следовало держать язык за зубами. Лучше бы она выписала чек, вложила ему в руку и немедленно ушла. А теперь безнадежно увязла в этой сцене. В очень скверной сцене. Напрасно Натали попыталась ее сыграть.

— Вы не сердитесь, что Кристоф рассказал мне насчет судна? Я сама спросила об этом. Но он ничего не знает. Я имею в виду, не знает о деньгах.

— Да, то есть нет… Я хотел сказать, что понимаю.

Налетел сильный порыв ветра, и фал захлопал о мачту.

— Если вечером вы будете на берегу, я дам вам чек. На пять тысяч. Для ремонта. Ну а коли что-то останется — пусть это будет возмещением за то, что я так стервозно себя вела. На припасы или еще что-нибудь нужное. Вам понадобятся деньги, если вы сделаете остановку, высадитесь набрать воды или еще зачем-нибудь, верно?

«Господи, — взывала она про себя, — какую чушь я несу!

И как только меня угораздило устроить эту сцену?»

«Все это выглядит как-то… как-то… совершенно неестественно, — подумал Раймонд. — Слишком смахивает на скверную шутку. Впору вообразить, будто Натали знает, что ее мужа ограбили. И знает, что это сделал я».

— Можно подумать, — сказала Натали, — будто я ударила вас по голове. В чем дело? Я знаю, что вела себя очень глупо, но это не важно. Деньги — всего лишь деньги. Они обрели значение, и все только из-за моей глупости.

«Чересчур хорошо, чтобы быть правдой», — думал Раймонд. Он досадовал, что не в силах дать достойный ответ. «А ведь обычно я за словом в карман не лезу, — размышлял он. — Но именно в те моменты, когда мне особенно хочется найти подходящие слова, я стою пень пнем». Ему снова вспомнился «конференц-зал» «Отель дез Энд» и месье де Б., в отлично сшитых брюках для верховой езды и дымчато-зеленом твидовом пиджаке. Прекрасный цвет, Раймонд хорошо его запомнил. Вот и у Натали были полотняные слаксы того же оттенка. Его еще называют серовато-зеленым.

— Окажите любезность, высадите меня на берег, — попросила Натали. — Я наговорила бог знает чего. И потом, весь поселок решит, что мы тут занимаемся любовью. Правда, я не особенно об этом переживаю — мне не долго осталось здесь отдыхать. Я только хочу, чтобы вы сделали одну вещь. Отправляйтесь в плавание! Почините судно — и в путь. Вы это сделаете?

— Да. — «Сколько же еще это будет продолжаться? Нет, надо выбраться отсюда, независимо от мистраля».

Оба едва не подскочили от громкого стука. Чей-то крепкий кулак барабанил по корпусу снаружи, потом послышался зычный голос Кристофа:

— Эй, там, на борту!

Капитан, радуясь, что тягостный разговор прервали, взбежал по трапу.

— Ты что?

— Мадам Серва еще здесь? Могу я подняться на борт?

«Ох уж этот Кристоф, — усмехнулась про себя Натали, наконец вновь обретя чувство юмора и способность к отстраненному восприятию. — Всегда тактичен. Неужели он действительно думает, что мы занимались любовью?»

— Конечно поднимайся!

Кристоф небрежно обмотал носовой фалинь шлюпки вокруг крепительной планки и, ловко запрыгнув на палубу «Оливии», спустился в каюту.

— Ах, мадам!.. Я был в отеле и уже собирался отнести домой рыбу, когда хозяйка получила для вас сообщение по телефону. Я сказал, что знаю, где вы сейчас, и она попросила меня все вам передать.

«Наверняка у Фреда очередная драма, — подумала Натали. — По всем расчетам, ему уже полагалось быть в Париже. Поскорее выслушать и забыть». Мысли о Фреде нагоняли скуку. Лучше бы он наслаждался жизнью в аукционных залах и не докучал ей несколько дней.

И все-таки Кристоф пришел очень вовремя. Сцена развивалась в каком-то непонятном направлении и приводила Натали в замешательство. Она сойдет на берег с Кристофом и таким образом избавится от неловкости.

Раймонд знал, что грядет. И надо же, чтобы это случилось здесь, на «Оливии», в средоточии его жизни. Капитан не мог этого предотвратить, как бы сильно ему ни хотелось унести ноги.

— Я не хочу вас пугать, но дело в том, что с вашим мужем произошел какой-то несчастный случай. Только не волнуйтесь, он не погиб — ничего такого.

На какое-то время в каюте повисла тревожная тишина. Натали изо всех сил пыталась сохранить самообладание.

— Наверное, слишком быстро гнал машину, — спокойно заметила она. — Он тяжело ранен? — «Прости меня, Фред!» — мелькнуло в голове.

— Сказали, что довольно тяжело, но не опасно. За господином Серва ухаживают в лучшей больнице Сен-Тропе.

— Я должна немедленно ехать туда. Думаю, Мишель меня перевезет.

Теперь, когда Натали забыла о самом его существовании, Раймонд снова обрел дар речи:

— Я могу доставить вас в Жьен. Конечно, яхта идет медленнее, но за то время, пока вы сойдете на берег и разыщете Мишеля, я уже успею вас отвезти.

— Да, конечно. И вы это сделаете, Раймонд? Я не слишком вас обременю?

«В первый раз она обратилась ко мне по имени, — подумал он. — И заговорила с нежностью, потому что теперь наконец может выбросить из головы все мысли обо мне».

— Мне все равно нужно плыть в Жьен за горючим. Мистраль еще не настолько силен, чтобы меня остановить.

— Моя машина осталась в Тулоне, — рассеянно проговорила она, даже не слушая. — Ничего, просто возьму такси.

— Так, я могу передать, что вы уже выехали? — спросил Кристоф, спускаясь в шлюпку. — Вам ничего не надо прихватить?

— Нет. Но, Кристоф… — Она протянула рыбаку пятидесятифранковый банкнот. — Будьте любезны, отдайте это горничной и попросите, чтобы она, собрав мои вещи, отправила их на судно. Я позвоню из Сен-Тропе и договорюсь насчет доставки.

— Ну конечно, мадам.

Раймонд уже заводил мотор.

— Отдай за меня швартовы, Кристоф, ладно?

 Кристоф, отвязав верповальный трос, забросил его на борт. Волны тотчас подхватили шлюпку. Рыбак махнул на прощанье рукой и заработал веслами. Раймонд помахал в ответ. «Оливия» уже набирала ход, прокладывала путь среди вздымающихся волн, раскачиваясь и ныряя. На то, чтобы пересечь Птит-Пасс, у них ушло почти полчаса. Теперь ветер, путаясь в снастях, издавал тонкий, плачущий звук.

— Три дня назад я любила тебя, а два дня — считала низким, мелким жуликом, — обронила Натали.

— Лучше бы ты оставалась при своем мнении.

— А теперь вот я пришлю тебе чек, как оплачивают счет от дантиста. Никогда бы не поверила, что такое возможно…

Поркероль у них за спиной сливался в сплошной массив покрытых деревьями скал. Но пристань еще была видна, так же как и красный огонек на башне. На самой высокой точке острова, над деревьями, торчал одиноким зубом «семафор», как до сих пор называли метеорологическую станцию с ее радиолокационным маяком. «Словно крошечный белый замок из сказки, — подумала Натали. — На островах верить в сказки — обычное дело, но я слишком глубоко впуталась в одну из них. Очень хорошо, что мне надо возвращаться на материк, в мир реальности, банковских чеков, автомобильных катастроф и такси. Самое время.

Этого морехода я нашла в сказке. И все испортила, пытаясь включиться в нее. Мне просто необходимо немедленно вернуться в реальный мир. Но он должен остаться». Натали снова повернулась, наблюдая, как материк подходит все ближе.

«Я должен ей рассказать, — думал Раймонд. — Ничего не поделаешь: надо. Я предложил подбросить ее, потому что знал: это моя последняя возможность признаться…»

— Не забывай о своем обещании, — сказала она. — Помни, это очень важно — и для меня, и для тебя.

— Слишком поздно! — вдруг крикнул Раймонд.

— О чем ты? Почему поздно?

— Потому что ты заявишь в полицию. — Они оба покачивались, чтобы сохранить равновесие при килевой качке. — Твой муж не попал в автокатастрофу. Я ударил его.

— Но почему ты это сделал? — негромко и рассудительно вопросила Натали. — Бессмыслица какая-то. Фред не сделал тебе ничего плохого.

— Он помешал мне грабить магазин! — Раймонд почти орал. — Неожиданно вошел, а было темно. Я испугался: оттуда, где я стоял, нельзя было ни убежать, ни сделать что-нибудь еще. И я ударил. Без особой необходимости. — Последние слова он сказал уже обычным тоном.

Ну вот, наконец-то он сделал нечто такое, чего не нужно стыдиться. Дело не в признании. Важнее, что в кои-то веки он высказался. Не проглотил язык, не хранил смущенное молчание.

— Ах… бедняжка…

Этот тон вновь вызвал у Раймонда привычное ощущение, как будто из него выпустили весь воздух. Натали, похоже, просто его жалела.

— Ты ограбил магазин… Понимаю. Ты слышал, как Фред говорил, что оставил там деньги… Ясно… На самом деле — скорее из-за того, что я оскорбила тебя, а не потому, что отказалась дать денег… Но и в них ты сильно нуждался. Вот и взял… А сейчас я провернула нож в ране, ведя себя как полная идиотка и предлагая деньги после всего, что произошло. Еще одно оскорбление… Ты хоть раздобыл что-нибудь существенное? Или даже это пошло наперекосяк?

— Нет, — глухо пробормотал Капитан. — Я взял деньги.

— Сколько?

Таким тоном спрашивают о цене пары чулок. Это привело Раймонда в недоумение. Она что — не поняла?

— Но ведь я сказал тебе, что это я ударил твоего мужа! И если он в больнице, то это моя вина. Я проломил ему голову зубилом.

Из сказки — в реальность. Есть такая ирландская пьеса о молодом человеке, который самодовольно вещает о подобном деянии. «Я завалил отца ударом лопаты», — хвастается он. И Натали сейчас хотелось спросить: «Какой лопаты?»

— Не кричи. Я с первого раза все расслышала. Но я спросила — сколько?

Раймонд почувствовал себя беспомощным, — он совершенно увяз в ее нежелании осознать правду и ничего не мог с этим поделать.

— Семь тысяч. Правда, это лишь половина.

— Половина? А, понимаю, у тебя был помощник. А может, это он ударил Фреда? — С тем же успехом она могла бы говорить о погоде.

Капитан сделал последнюю попытку пробить стену:

— Ты должна пойти в полицию. Я все объясню.

— А при чем тут полиция?

— Но я ведь совершил преступление!

Снова молчание. Им оставалось не более пяти минут ходу до маленькой пристани на полуострове Жьен.

— Ясно, — сказала Натали. — Ты хочешь пойти в полицию и все рассказать. И от этого, несомненно, чувствуешь себя почти героем. Вот будет замечательно, когда полиция узнает о нашей интрижке. И Фреди безумно обрадуется, выяснив, что это из-за моих прихотей он угодил в больницу с проломленным черепом. Без сомнения, он посмеется от души, когда я скажу: «Это мой любовник стукнул и ограбил тебя, дорогой, но не волнуйся, вот деньги — их вернули». — Голос Натали звучал жестко и холодно. — Так вот, страховое агентство все возместит. А теперь заткнись. Я больше не желаю ничего об этом знать. Впредь держи рот на замке — и с полицией, и с другими. Умнее было бы вообще помалкивать — тогда ты получил бы двенадцать тысяч. А так считай украденные деньги подарком от меня или отступными — как заблагорассудится. И не трусь. Ты не дешевый враль, как думала. Ты просто ничтожество. Это все, разговор окончен.

Судно замедлило ход; Раймонд запустил винт в обратную сторону и повернул руль. Натали стояла у борта, держась за поручни. На какое-то мгновение эта поза напомнила ему о дне, проведенном в бухте Пор-Кро.

Судно слегка коснулось деревянного причала. Натали спрыгнула на берег и с вежливо-официальным видом обратилась к Капитану:

— Огромное спасибо, что помогли мне добраться. Это было очень любезно. — Она тотчас повернулась к нему спиной, оглядывая вереницу машин. — Такси! В Тулон, пожалуйста, и гоните как можно быстрее.

Раймонд дал задний ход. Ему нужно было обогнуть мыс и заглянуть в рыбацкую гавань за дизельным топливом.  

 Корсиканец Жо с типичной для него самоуверенностью стал строить планы, не дожидаясь результатов предприятия. После звонка Доминик он сообразил, что у Раймонда на уме, уложил в чемодан все вещи и перевез их с яхты в Канны. В случае успеха не следовало терять время и рисковать, возвращаясь на яхту. Высадив Раймонда в Жьене, корсиканец поехал обратно в отличном расположении духа.

Семь тысяч франков — неплохой заработок за одну ночь. Возможно, Раймонд оказался не вполне надежным в деле, но он все отлично рассчитал. Корсиканца не особенно радовала мысль о Серва, лежащем с пробитой головой, но, восстанавливая в памяти ход событий, он приходил к выводу, что ни одна мелочь их не выдаст. Даже теннисные туфли выброшены. Значит, можно без опасений оставить Канны. В тот же день оттуда уехало множество других людей, и не слыхавших о каком-то ограблении в Сен-Тропе.

Но если нет ровно никакой опасности, почему он ни слова не сказал Раймонду? Побаивался, что Раймонд не одобрит его или найдет какой-нибудь убедительный довод против? Почему он чувствовал себя немного виноватым, сохранив свои намерения в тайне?

Ну и пропади все пропадом! Это абсолютно безопасно и в любом случае совершенно не касается Раймонда. От Вина больше не получить ничего ценного, так что, с какой стороны ни взгляни, самое время открывать иные горизонты, искать новые пастбища.

В Каннах Жо подобрал свой Ландыш. Англичанка любила его безмерно, и это вполне понятно. Для нее он был солдатом удачи. Знай об этом корсиканец, это произвело бы на него огромное впечатление. У английских аристократов довольно необычный кодекс чести — сродни корсиканскому. Жо его прекрасно понял бы.

Мистер Винсент Проктор пребывал в расстройстве. Ведь Жо не раз было говорено, что эти шатания по барам с потаскушками из трущоб недопустимы. Для него, Винсента, это означает серьезную потерю лица — во всяком случае, недостойное, даже омерзительное поведение. Шведский инженер мистера Проктора, подражавший хозяину по мере возможности, был большим охотником до баров. При виде английского Ландыша он был глубоко потрясен и счел своим долгом оповестить мистера Проктора; швед, безусловно, находил Патрицию в высшей степени омерзительной.

Это злоупотребление доверием, подумал мистер Проктор, настоящее вероломство. Если Жо столь бессовестно пренебрегает его совершенно ясными желаниями и нормами поведения, то лишь от внутренней порочности. Его часто страшила червоточина в этом парне. Правда, это бесспорно добавляло ему и привлекательности. И все-таки теперь дело зашло чересчур далеко. И Винсент просто вынужден, как бы это ни претило его натуре, высказаться не слишком деликатно. Да и более подходящего момента не представится.

Мистеру Проктору пришло в голову, что Жо, по всей видимости, не вернется до вечера, а это, пожалуй, отличная возможность дотошно осмотреть каюту парня. На неосторожно оставленных уликах можно выстроить обвинение, как говорят французы.

Мистер Проктор, попыхивая сигаретой, поставил бокал на столик и с легкостью выбрался из шезлонга — он по-прежнему молод и строен, благодаря йоге! — и, мягко ступая, двинулся к юту.

— Вы не видели Жо, Морис? — Это так — на всякий случай.

— Видел, сэр. Примерно час назад парень был здесь. Но снова сошел — с чемоданом. А разве вечером он не пойдет с вами в казино?

— Это еще точно не решено. — Вот так-то, мистер Жо.

Винсент спустился по трапу и обнаружил, что ему не нужен хозяйский дубликат ключа. Жо оставил свой в замке.

Гм-гм… в виске неприятно запульсировало, суля крайне неприятные минуты всем обитателям яхты. Целую неделю Винсент не будет пить ничего, кроме «Эвиана» — от давления. Каюта была совершенно пуста. Исчезла вся одежда, подаренная Жо, — не то чтобы она когда-либо придавала парню цивилизованный вид, но Винсенту нравилась эта живописная, варварская внешность… Галстуки, туфли, пара очень хороших запонок… Кристаллическая зажигалка… Американец быстро прикинул в уме, и его слегка ошарашило, в какую сумму вылилось несколько милых подарков. Мистер Проктор вдруг не на шутку разозлился. Жо удрал.

А машина? Она не была подарком — ну уж нет, определенно нет. Винсент отчетливо помнил собственные слова: «Вот ключ от маленького автомобиля, мой дорогой. Считай его своим, пока ты с нами. Уверен, с машиной тебе будет веселее».

— Морис, я схожу на берег. Если не вернусь к шести тридцати, подавайте аперитив на юте. Я обязательно успею к обеду.

— Слушаюсь, сэр.

Двадцать минут спустя подтянутый и моложавый мистер Проктор, в дорогих черных с белым замшевых туфлях, пружинистым шагом зашел в полицейское бюро Канна.

— Я хотел бы видеть комиссара: вот моя визитная карточка. Будьте любезны, передайте ему, что я жду. Мне следовало позвонить заранее, но я очень торопился. Вы можете сказать комиссару, что дело — срочное и может повлечь за собой уголовное обвинение.

Комиссар, покусывая дужки очков, без особого воодушевления рассматривал визитную карточку.

— Это, случаем, не тот старый педераст с большого белого катера?

— Он самый, патрон.

— Ну ладно, я с ним увижусь.

 — Это вопиющее злоупотребление, — говорил пять минут спустя мистер Проктор, не слишком обнадеженный реакцией комиссара. — Я намерен официально подать жалобу и просить консула Соединенных Штатов обратиться в Париж к префекту, если меры не будут предприняты безотлагательно.

Комиссар отложил очки и закурил сигарету.

— Должен заметить, мистер Проктор, вы пока не предъявили мне никаких доказательств, что этот парень вас обокрал. Все это были подарки — м-м? — и автомобиль тоже, по сути дела, можно расценивать как подношение.

— Ни в коем случае! Машину я одолжил ему временно.

— На чье имя оформлены документы?

— На мое, разумеется.

— Хорошо. Но временное пользование вполне допускает поездку в Париж. Автомобиль ведь не стоит на месте, а? Он снимается со стоянки и едет. На каком этапе можно установить, что этот парень хочет присвоить вашу собственность? Через какой промежуток времени? Возможно, он вернется сегодня вечером.

— Корсиканец забрал свои пожитки, а это совершенно недвусмысленно показывает, что он не намерен возвращаться.

— Прекрасно, — кивнул комиссар, любивший иногда быть въедливым и занудным. — У нас по-прежнему нет четкой юридической основы, чтобы предъявить обвинение в краже. Вы сами отдали ключи от машины. Вы сказали при этом, что молодой человек в какой-то степени может считать автомобиль своим, — устное заявление, к тому же весьма расплывчатое. Я не усматриваю тут оснований для ареста. Единственное ограничение, какое я рискнул бы предложить, — географического характера, то есть попытку пересечь французскую границу позволительно, хоть и с натяжкой, расценить как не совсем законную и втолковать этому корсиканцу, что он положился на вашу… дружбу больше чем следовало.

— Собрать вещи и уехать, не сказав ни единого слова, — указывает ли это на неприкрытое вероломство?

— Возможно. Но позвольте мне сделать одно замечание. Если вы и впредь собираетесь делать парням дорогие подарки, то непременно еще не раз попадете в такого рода истории. Я достаточно ясно выразился? Хорошо, месье Проктор, мы сделаем то, что в наших силах. Коли парень всего-навсего отправился покататься за город… Помимо того, я установлю наблюдение на границе. А теперь извините — у меня дела.

 — Свобода, свобода — замечательная это штука! — воскликнул корсиканец, проносясь вверх-вниз по горной дороге. Они миновали Ниццу и подъезжали к Эзу. — Через час мы будем в Ментоне и там, пожалуй, выпьем, да? А там рукой подать до границы. Ах, прекрасная Италия, с каким удовольствием я тебе ее покажу! И никаких больше напастей. Никакого носатого Винсента, сопящего от страсти! Каждый раз, когда я возвращался, весь обед шел дурацкий допрос — где я был да чем занимался. Нет, это не по мне. Никакие яхты и коктельные бутербродики не заменят свободы. Я не взял ничего, кроме того, что дадено мне по доброй воле, так что до свидания, Соединенные Штаты, страна героев! Осточертели мне эти идиотские сказочки о героизме, пусть глупые павлины бренчат своими медалями без меня. Можешь не сомневаться, я заработал все, что у меня есть. Вот погоди, я отвезу тебя в Портофино. Какая все-таки радость — жить на этом свете!

Патриция, тоже вне себя от счастья, поцеловала тыльную сторону ладони, лежавшей на баранке.

 А полицейские Сен-Тропе ломали голову в поисках улик.

— Сработано на редкость чисто. По-любительски, конечно, — какой профессионал станет создавать себе столько хлопот из-за такого мизера? Денег было больше обычного, и они наверняка это знали. Ага, вот это и послужит ключом к разгадке, вне всякого сомнения. Ладно, пусть всех берут на заметку. Все перемещения в округе, границы, конечно, любого, у кого внезапно завелось больше денег, чем ему положено. Проверить все необычные покупки или расходы. Деньги всегда жгут им руки — тотчас подавай новый костюм. Будем надеяться, что у грабителей возникнет искушение обналичить чеки. А теперь — за дело, — распоряжался комиссар.

— Жена потерпевшего здесь, патрон.

— Проводите ее ко мне… Позвольте выразить вам глубокое сочувствие, мадам. Мне приятно сообщить вам, что, по словам врача, у вашего супруга нет никаких увечий или серьезных повреждений. Ему нужны всего несколько недель отдыха… Но вы, конечно, уже и сами побывали в больнице… Мы делаем все возможное, у нас очень неплохие шансы быстро раскрыть это дело. Грабители — дилетанты, мадам. — Он презрительно скривился. — А теперь, просто для порядка… у вас есть что нам сообщить? Я исхожу из того, что грабители каким-то образом проведали о необычно крупной сумме. Иначе это было бы слишком невероятным совпадением. Есть ли у вас хоть какие-то догадки, мадам, как это стало известно? Возможно, вы сумеете вспомнить брошенное ненароком слово, клочок бумаги или телефонный звонок? Короче говоря, маленькую неосторожность, не более чем легкое ослабление бдительности, каковое в другой ситуации не повлекло бы за собой никаких последствий?

— Боюсь, я не заметила ничего такого, — спокойно сказала Натали, — хотя нисколько не сомневаюсь, что вы правы.

— Почему?

— Что — почему?

— Вы не сомневаетесь в моей правоте. Вам приходила в голову та же мысль?

— Вероятно, иначе сформулированная, но мой муж часто бывает неосмотрителен — увлекшись, он забывает обо всем на свете. Впрочем, он ни с кем не говорил об этом в моем присутствии, насколько я помню.

— Однако вы, разумеется, были в курсе?

— Конечно. Мы вместе провели уик-энд на Поркероле.

— Ах да. Посмотрим, что ваш супруг сможет вспомнить, когда очнется.

 Увы, Фред очень мало что вспомнил. Упомянул только, как подумал, что в городе очередной карнавал, а это никому особенно не пригодилось. Голова отчаянно болела, но, как только общительный хирург заверил, что Фред не умрет, тот снова начал проявлять интерес к жизни. Ограбление станет хорошей рекламой — дела в магазине пойдут как никогда бойко. Плюс к тому будет хоть какая-то отдача от непомерных страховых взносов. Серва глубоко возмутило предположение, что он мог проявить неосмотрительность. О деньгах не могла знать ни одна живая душа, кроме, конечно, Дельфин и Натали. Он рвался к телефону, чтобы позвонить старухе из Сен-Клу, но врач на все походы наложил вето. И миссия была поручена жене. Фред весьма приободрился, услышав, что старая курица проявила сочувствие, даже сговорчивость. Картина все равно достанется ему, хотя, безусловно, жаль пропускать аукцион. Натали заказала номер в отеле, позвонила на Поркероль распорядиться об отправке своих вещей, а потом — в Париж, чтобы горничная прислала кое-какие, чуть менее легкомысленные туалеты и пижаму для Фреда. Дел у нее в этом круговороте медсестер и полицейских с лихвой хватало. Предвидя, что, когда головная боль утихнет, Фред начнет занудствовать, Натали купила три-четыре детектива в мягкой обложке, чтобы его нейтрализовать.

 Баки для топлива и воды были полны, и Раймонд стал подниматься по склону холма, рассчитывая купить немного провизии. Большие запасы ни к чему. Ровно столько, сколько потребуется на первом этапе плавания. Хватит с него и Лазурного Берега, и людей — на очень-очень долгое время.

Но куда плыть? На Канары? В любом случае подальше от Средиземноморья, прочь из Франции. А почему бы и не на Канары? Вполне подходящее место для осмотра и ремонта судна. А если ему будет все так же невыносим вид суши, Канары станут первым этапом пути к Вальпараисо.

«А почему бы и нет, в конце концов». Ничто его не останавливало — или, во всяком случае, меньше, чем когда бы то ни было.

Конечно, дул мистраль, который, если он не уляжется, не сулил ничего хорошего. Раймонд не боялся этого. Он предпочитал мистраль встречам с людьми, которые, казалось, смотрели на него с одинаково спокойным, невозмутимым выражением, давали тысячу фунтов так, будто это были три полупенсовика, а в обмен просили оказать любезность — отправиться куда-нибудь подальше.

Ладно, так Раймонд и поступит. Он не страшился ветра. Немного подумав о подгнившем корпусе «Оливии» с металлической заплатой, капитан пожал плечами. Либо она поплывет, либо нет. Но никаких оснований отчаиваться нет. Мистраль — всего лишь ветер. Он поднимает короткие, хлесткие, сердитые волны, но это не тот шторм, что налетает в Атлантике с северо-востока, сметая все на своем пути. «Оливия» способна нести парус на таком ветру и скользить по крутым коротким бурунам. Двигаясь, как решил Раймонд, на запад, она удалится на порядочное расстояние от суши. А именно об этом он мечтал прежде всего. У «Оливии» неплохие шансы дойти при попутном ветре до самой Минорки. Там он отдохнет, обдумает, чем рискует и каким курсом идти дальше. А главное, будет достаточно далеко от Франции.

У Раймонда было два якоря, удерживающих за ним место стоянки на Поркероле. Он не собирался плыть туда за ними. Зачем ему сейчас якорь на Поркероле? Капитану не хотелось медленно и методично вытягивать корни. Он жаждал все отрубить разом, сплеча, сию секунду. Подчистую.

 На границе, у Вентмилье, корсиканец небрежно протянул свои документы. Пограничник, взглянув на паспорт, а потом на Жо, направился к таможеннику, махавшему рукой водителю автомобиля, стоявшего впереди. Таможенник взглянул на водительскую и таможенную лицензии корсиканца.

— Формуляр, пожалуйста. — Он окинул взглядом машину. — Вы владелец этого автомобиля?

— Ну да.

— Но в документах стоит другое имя. Проктор — это кто?

— Он был владельцем раньше, но мы не стали заново возиться с регистрацией.

— И вы утверждаете, что это ваша машина?

— Я ничего не утверждаю. Это действительно моя машина.

— Тогда как вы объясните, что мистер Проктор подал жалобу, обвиняя вас в краже его автомобиля?

Корсиканец изумленно вытаращил глаза, но тут же ухмыльнулся:

— Все ясно. Старый ублюдок взъелся за то, что я уехал, вот и пытается окунуть в дерьмо.

— Это не мое дело. Я вижу одно: автомобиль зарегистрирован на имя Проктора, он заявил о краже, а вы пытаетесь перегнать машину через границу.

— Но он подарил ее мне!

— Подарил или одолжил на время?

— Насовсем, черт возьми.

— А у вас есть какие-то бумаги или другие подтверждения тому, что это подарок?

— Вообще-то нет, но…

— Выходите из машины.

Корсиканец вскипел:

— Черт подери, да я…

— Выходите! И следуйте вон в то здание.

Толстый бригадир, что-то писавший, сидя за столом, неприязненно посмотрел на парня тусклыми глазами.

— Автомобиль из Каннов, бриг. Тот самый, американский.

— А-а-а. — Толстяк бросил ручку и с напускной суровостью окинул кипящего от ненависти корсиканца взглядом маленьких хитрых глазок. — И чем вы собираетесь заниматься в Италии?

— Еду представить невесту семье перед свадьбой, — добродетельно ответствовал Жо.

— Ну надо же… Какая внезапная перемена, а?

— А вам-то что до этого?

— Вы ведь жили на яхте в Каннах, не так ли?

— Я порвал со всем этим.

— Но похоже, сохранили привязанность к дорогим вещицам, которые этому сопутствовали.

У корсиканца хватило ума понять, что его подначивают, и, совладав с бешенством, он терпеливо объяснил:

— Послушайте, неужели вы не видите? Я не отрицаю, что жил на яхте, но я, слава богу, нормальный человек. Проктор взъелся на меня, потому что я хочу жениться на девушке, вот со злости и старается досадить.

— Да-да, но все это меня не интересует. Я действую на основании жалобы, поданной в полицейский комиссариат Каннов. Вы дадите все объяснения там.

— Да послушайте же…

— Я занят. Проведите их внутрь, — сказал он, указывая направление ручкой. — Автомобиль отгоните с дороги и составьте опись имущества. Вдруг этот тип, Проктор, еще чего-нибудь недосчитался?

Полицейская машина доставила корсиканца и Ландыш обратно в Канны, вместе с пожитками. Маленький спортивный автомобиль оставили в Вентмилье — пусть этот Проктор сам с ним возится. В ожидании полиции таможенники скрупулезно его обыскали, просто чтобы позлить наглого корсиканца, и составили опись. Потом путешественниками занялся молодой инспектор. Он знал мистера Проктора и симпатизировал ему не больше, чем шеф. Все это яйца выеденного не стоило. И все-таки он должен был допросить корсиканца по всем правилам, просто для порядка. Тем более, что один из пунктов описи внушал некоторые сомнения.

— Итак, вы ехали в Италию. Как долго вы собирались там пробыть?

— Откуда я знаю? Возможно, несколько недель. У меня там родственники, друзья.

— Вообще-то отдых в Италии — удовольствие. Особенно с мадемуазель.

— Вовсе нет.

— Я вижу, в ваших документах записано, что по профессии вы бармен. Тем не менее вы едете отдыхать перед самым началом сезона?

— Я легко могу найти работу и в Италии, — угрюмо буркнул Жо.

— Но в последнее время вы не работали?

— А вам-то что до этого?

— Просто я пытаюсь понять, на какие средства вы существуете. Не трудитесь отрицать, до недавних пор вы жили на деньги этого американца… Но как вы предполагали оплачивать свой отдых? Возможно, подумывали продать машину?

— Нет.

— Тогда поделитесь со мной, о чем вы думали.

— Я знал, что сумею как-нибудь выкрутиться.

Инспектор и бровью не повел. «Любопытно, — размышлял он. — Почему парень скрывает, что у него есть крупная сумма?»

— Сколько у вас денег? Будь у вас достаточно денег, чтобы провести несколько недель в Италии, мы, возможно, не заподозрили бы намерения продать машину. Машину мистера Проктора, — с нажимом уточнил полицейский. — О чем вам прекрасно известно, как бы вы ни упирались.

— Вы заглядывали в мой бумажник, — проворчал корсиканец.

— Меня интересует отнюдь не то, а все остальное.

— О чем вы?

— Таможенники уведомили меня, что нашли в запасном колесе пачку банкнотов на сумму пять тысяч франков. По-моему, для вас это довольно большие деньги. Они ваши?

— Конечно мои.

— А почему вы их так старательно запрятали?

— Мне нравится хранить деньги в надежном месте.

— Итак, вы признаете, что положили их туда?

— Ничего я не признаю. Тут и признаваться не в чем.

— Так положили или нет?

— Разбирайтесь сами.

— Но на конверте есть отпечатки пальцев, — сладенько ввернул инспектор. Он не знал, есть там отпечатки или нет, но это классический прием.

— Мне вам нечего сказать.

— Хм… — Полицейский встал и вышел из комнаты. — Послушайте, патрон, это автомобиль старого педика. Машину мы задержали, как и парня с девушкой. Что делать дальше? Малость помариновать его? У нас на него ничего нет, так? Только почти недоказуемая попытка кражи. Да и с чего бы нам из кожи вон лезть, стараясь удовлетворить жажду мести этого Проктора?

Старший инспектор пожал плечами — его это совершенно не интересовало.

— Можно немного встряхнуть мальчишку и отпустить. Автомобиль мы вернули. Теперь Проктор не будет настаивать на возбуждении дела о краже — слишком унизительная огласка. Девушка может идти на все четыре стороны, а насчет парня лучше спросить патрона, нужен он или нет.

Старший инспектор даже не удосужился оторвать взгляд от бумаг и только прищурил один глаз, чтобы в него не попал дым сигареты.

— Тут вот еще что. У парня было с собой пять тысяч банкнотами, припрятанные в машине. Он не упоминал о них и старается всячески уклониться от каких-либо объяснений по этому поводу. Думаю, денег многовато и происхождения они явно сомнительного. Парень точно не стянул их у Проктора?

— Пять тысяч франков? — задумчиво протянул старший инспектор, положил сигарету в пепельницу и откинулся на спинку стула. — Спрятанные в автомобиле? Кто обыскивал машину?

— Таможенники в Вентмилье. Деньги были в запасном колесе.

— Надо туда позвонить. Пусть машину обыщут снова как следует и убедятся, что больше там ничего нет. — Старший инспектор выглядел озадаченным.

— А почему денег должно быть больше? У парня было еще около двух тысяч в бумажнике.

— Вы это видели? — Старший инспектор протянул подчиненному полоску бумаги. — Кража со взломом в Сен-Тропе прошлой ночью. Сообщение передали по телексу.

— Я еще не добрался до этого, но понимаю, что вы имеете в виду.

Из всего этого существовал замечательный выход: они добродетельно позвонят мистеру Проктору, в самых медоточивых выражениях уведомят, что его машина найдена на границе, и предложат ее забрать. Проблему с корсиканцем умнее всего разрешить, переправив его в Сен-Тропе. Пусть там ломают головы на этот счет. Даже если парень ни при чем, такому наглецу не повредит посидеть за решеткой несколько часов. Таким образом они избавятся от лишних хлопот.

В Сен-Тропе находкой заинтересовались. Да, они будут очень рады потолковать с этим корсиканцем. И приблизительно в то время, когда Раймонд покидал Жьен, Натали ехала из Тулона, а Фред все еще в беспамятстве лежал на больничной койке, полицейская машина отправилась в Вентмилье, чтобы доставить Жо и его верный — хотя и преисполненный глубокого недоумения — Ландыш в Сен-Тропе. Они прибыли туда одновременно с сообщением, что денег в автомобиле больше не обнаружено, вскоре после того, как Натали, поговорив с комиссаром, уехала в отель.  

 Полицейские рьяно взялись за дело: зацепка выглядела довольно многообещающе. Парень с сомнительными связями, неясными источниками существования и, следовательно, маргинал в глазах полиции, вдобавок завсегдатай многих кафе Сен-Тропе, задержан наутро после ночной кражи со взломом в не принадлежащей ему машине с пятью тысячами франков, происхождение которых не мог и не хотел объяснить, при попытке уехать в Италию, где, очевидно, рассчитывал тихо отсидеться вдали от любопытных глаз. В общем, блюстители закона потирали руки, готовясь его расколоть.

— Давайте-ка послушаем, где вы провели вчерашний день.

— В Каннах.

— А где еще?

— Больше нигде.

— Один?

— Один.

— И чем занимались?

— Спал, потому что хотел выехать с утра пораньше.

— Значит, вы утверждаете, что вас и близко отсюда не было?

— Мне тут нечего было делать.

— У вас есть друзья?

— А у кого их нет?

Корсиканец, предельно осторожный и собранный, не собирался много болтать, а полицейским не на что было опереться, кроме гипотез. Старуха, явно нисколько не пострадавшая из-за ночи, проведенной на лестничной площадке, была крайне словоохотлива, но мало чем помогла, а Фред, которого допросили, как только он пришел в себя, ничего не смог вспомнить, кроме высокого парня в карнавальной маске. Увы, ни один человек не назвал бы корсиканца высоким.

— У вас ничего на меня нет — ни в Каннах, ни где-либо еще, — но вы пытаетесь шить мне первое, что приходит в ваши тупые головы, поскольку я бывал тут пару раз.

— Заткнись. Давай перейдем к этим деньгам.

— Часть мне дал Проктор. Часть я выиграл.

— Пять тысяч?

— Не все сразу, конечно. За шесть месяцев. Старик часто давал мне деньги, да еще пару раз крупно подфартило в казино и на скачках.

— Не рассчитываете же вы всерьез, будто мы в это поверим?

— Послушайте, Проктор подарил мне автомобиль, что теперь со злости отрицает, и много всего другого, от чего ему не отпереться.

— Что ж, мы спросим, давал ли он вам когда-нибудь деньги.

— Старик, само собой, скажет «нет», — презрительно фыркнул Жо. — Думаете, он признает себя еще большим дураком, чем уже выглядит? Проктор взъелся на меня, потому что я укатил с девушкой. Его дружки видели меня с ней еще в Каннах. Я не могу доказать, что он подарил мне автомобиль, но и он не докажет, что никогда не давал мне денег.

— Меня все-таки не удовлетворяет ваша история, и вам придется подождать, пока мы еще кое-что проверим. Ничего с вами не случится, если вы немного здесь побудете.

Это было истинной правдой: инспектор не был удовлетворен. Чтобы тысячу франков нежно сунули в руку, как пару десяток… Нет, эти богатые педики расчетливее тратят деньги. Сорвать хороший куш в казино… А потом трястись над ним и складывать в чулок — нет. Не в его это характере. История звучала насквозь фальшиво. Он не верил ни единому слову. Инспектор велел привести Ландыш, одну.

— Поймите, мисс, мы ни в чем вас не обвиняем, но думаем, что вы утаиваете важные сведения. А тут дело темное, с душком. — Полицейский театрально зажал нос.

Маленькая Патриция была вовсе не такой хрупкой, как выглядела, что очень верно подметил Раймонд. Мозги у нее, может, и куриные, но характер стальной. Поехать в Италию, увезти своего Жо от всего этого давно стало ее мечтой. И девушка не собиралась так легко его отдать.

— Да какие там сведения, — решительно отмахнулась она.

— Как вас угораздило связаться с таким парнем, при его-то сомнительном образе жизни? Вы ведь порядочная девушка!

— Чепуха. Жо, глупенький, просто дурачился на той яхте; я все об этом знаю. Но он бросил такую жизнь. Мы поедем в Италию, поженимся, и Жо остепенится. Он не дурак. Просто здесь слишком много народу болтается без дела. Подобное место развратит кого угодно.

— Да-да-да, — нетерпеливо бросил полицейский. — Но это не оправдание, чтобы делать деньги, охмуряя на яхтах пожилых мужчин, которым нравятся мальчики.

— Жо не делал ничего противозаконного.

— Послушайте, мисс, я здесь не для того, чтобы обсуждать с вами вопросы нравственности: мое дело — факты. Я хочу знать, когда вы оба были тут в последний раз. И подумайте как следует!

Патриция решила, что, если есть какие-то сомнения, лучше говорить правду. Ее никому не поставят в вину.

— Я не понимаю, при чем тут это.

— Об этом судить мне.

— По-моему, мы были здесь примерно неделю назад, а потом поехали в Сент-Максим.

— А теперь, пожалуйста, расскажите мне подробно, что вы делали и с кем вы встречались.

— Да просто на вечерок приехали из Каннов встретиться с другом, который живет на Поркероле. Понимаете, Сен-Тропе мы выбрали только потому, что он приблизительно на полпути между Каннами и Йером. Это представлялось самым удачным решением.

Ландыш понятия не имела о последней встрече Жо с Раймондом. В курсе этого была только Доминик.

— А кто этот друг? Чем он занимается?

— Я не знаю. Парень живет на судне и привел его сюда. Мы там немного выпили. Вот и все.

— Втроем?

— Ну, с нами была одна девушка. Я с ней только тогда и виделась. Работает в каком-то отеле. Мы с Жо сразу вернулись в Канны. В этом ведь нет ничего дурного, правда?

— А как зовут этого друга?

— Рамон, а больше ничего я не знаю. Не то датчанин, не то немец, не то еще кто-то. Живет на Поркероле.

— А девушка?

— Мне известно только ее имя — Доминик. Спросите Жо, если все это вас так интересует.

— Пока у меня больше нет к вам вопросов.

Инспектор собирался еще раз допросить корсиканца, без особой надежды, что это к чему-либо приведет, как вдруг его поразило совпадение. Поркероль! Жена потерпевшего — как бишь ее, актриса, очень привлекательная женщина, — она как раз остановилась там. Раненый упомянул об этом, когда инспектор к нему приходил: «Позвоните моей жене — она на Поркероле». Возможна ли тут какая-то связь?

Он сходил к начальнику. Тот выслушал, рисуя левой рукой самолеты, потом пожал плечами и потянулся к телефону:

— Отель «Суфрен»? Комиссариат полиции. Позовите, пожалуйста, мадам Серва… Да, возможно, здесь что-то кроется. Очень сомнительно, и все-таки…

— Поэтому я и решил, что следует вам рассказать, комиссар.

— Алло? Мадам Серва? Прошу прощения за беспокойство, мадам. Просто нам бы помогло, если бы вы смогли уточнить для нас кое-какие детали. Будучи на Поркероле, вы или ваш муж обращали внимание или разговаривали с человеком, который, насколько нам известно, живет на судне? Мы знаем только, что его зовут Рамон или что-то в этом роде.

«Если — вопреки моим стараниям — они все-таки сообразят, что к чему… — подумала Натали, — это будет катастрофой. Я окажусь чуть ли не сообщницей».

— Да, там есть такой человек. Я слышала, как островитяне называли его Раймондом, и даже выходила в море ловить рыбу на его яхте. Приятный человек. Наверное, это его вы имеете в виду?

— Не исключено, мадам, но это не имеет особого значения, нам просто требовалось кое-что подтвердить. Еще раз прошу прощения, что побеспокоил.

— Ничего страшного. — Полицейский положил трубку, немного посидел, не убирая от нее руки, и вновь снял: — Соедините меня с бюро на Поркероле… Это Коголен из Сен-Тропе. В ваших краях должен быть один парень — живет на судне, не француз; зовут Рамон или Раймонд… Ах, значит, есть? Что вы о нем знаете?

— Все знаем, — донесся до Коголена негромкий голос поркерольского стража порядка. — Да, Раймонд Капитан живет на судне, симпатичном таком маленьком суденышке, ходит под парусом, немного рыбачит — по-любительски. Не работает — в некотором роде «джентльмен», ну, вы понимаете. Приветлив, со всеми дружит и не доставляет нам никаких хлопот.

— А на что он существует, вы не в курсе?

С Поркероля донесся смешок.

— У нас тут не так много секретов — все выплывает наружу. Капитан получает чек из кого-то заграничного банка каждые два месяца. Возможно, плюс к этому он еще подрабатывает, катая туристов и, наверное, пичкая их всякими историями — у нас тут это своего рода профессия. Ха-ха! Безобидный. Очень тихий, деньгами не сорит.

— Хорошо. Возможно, это не представляет никакого интереса, но просто на всякий случай… Попытайтесь прощупать этого парня, ладно? Задайте ему пару безобидных вопросов, а потом позвоните мне сюда. Во-первых, я хочу знать, где он был вчера вечером и прошлой ночью, во-вторых, не наведывался ли на денек в Сен-Тропе примерно неделю назад. Если да, мне нужны имена тех, с кем он встречался, и короткое описание того, как они провели вечер. Если парень задергается, будьте милы и дружелюбны, успокойте его, скажите, что просто перепроверяете подробности истории, рассказанной другим человеком, что беспокоиться нечего, и так далее. Уловили мою мысль? Хорошо.

— Он, наверное, в гавани: я схожу туда сейчас.

— Вот-вот, сходите.

Комиссар принялся закрашивать самолет аккуратными параллельными штрихами.

«А теперь займемся этим корсиканцем… Надо опробовать на нем эту историю…»

— Садитесь. Хотите сигарету? А теперь, — полицейский улыбнулся, — давайте-ка узнаем чуть побольше о вас и вашем окружении. Начнем с друзей. Расскажите нам о них. Для начала — об этом своем друге с Поркероля, месье Раймонде.

— Мы не так уж хорошо знакомы. Чего вы еще хотите? — Корсиканец пожал плечами, и в его ярко-синих глазах появилось дремотное выражение.

— Ну, у меня появилась одна небольшая догадка. Месье Раймонд относится к числу тех, с кем вы поддерживаете отношения в надежде раздобыть немного карманных денег?

— Повторяю, мы едва знакомы. Почему бы вам не спросить его?

— А что — это мысль. Просто первым я спрашиваю вас.

— Мне вам нечего сказать.

— Вы много и охотно рассказываете, например, о мистере Прокторе. Могу я истолковать эту внезапную сдержанность как свидетельство того, что в данном случае речь идет о вашем близком друге? Более истинном друге?

— Я не знаю, что вы называете истинным другом. Мои друзья — не ваши, это уж наверняка.

— А как бы вы определили дружбу? — все так же весело и приветливо осведомился комиссар. — Возможность кому-то доверять, не так ли?

— Если хотите. Я не говорил, что он мне друг. Случайный знакомый.

— Да бросьте, вы знаете месье Раймонда очень неплохо. Он был здесь на своем судне несколько дней назад. Вы обедали вместе, с двумя девушками. Выпивка и все такое.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Вы бы назвали этого человека надежным? То есть — скажу для вас простыми словами — считаете ли его парнем, который не выдаст?

— Кому не выдаст? И что?

— Ладно, оставим.

— Так я свободен и могу идти?

— О, penses-tu[20], — рассмеялся полицейский. — Думаю, вам предстоит довольно близко с нами познакомиться.

— Я не совсем уловил, патрон, — заметил секретарь, любуясь рисунком в блокноте комиссара. На сей раз это был истребитель, пикирующий на другой самолет. — Вы думаете, здесь что-то кроется?

— Сам не знаю, — безразлично обронил Коголен, детски наивной пунктирной линией обозначая пули. Он со смешком отодвинул блокнот. — Я просто размышляю над повадками таких ребят, особенно корсиканцев. Из них ничего не вытянешь. Преданность дружкам превыше всего. Так вот, если бы этот парень с яхтой не представлял никакого интереса или был случайным знакомым, которого можно раскрутить на несколько франков, мы бы не услышали таких уклончивых ответов, верно? Судя по моему опыту, задержанные довольно охотно болтают обо всем, что, как им кажется, способно направить нас по ложному следу. У меня сложилось впечатление, что этот Раймонд много для него значит. И то, что корсиканец так крепко прикусил язык, добавляет этим отношениям важности. Понимаете, что я имею в виду?

— Вы думаете, он мог быть источником информации?

— А почему бы и нет? Мы ведь теоретизируем, играем построенными на песке гипотезами, а? Так используем то немногое, что нам известно: этот парень, безусловно, был здесь несколько дней назад, ел и пил вместе с корсиканцем на судне. Никто этого не отрицает. Так вот, корсиканец не мог ничего знать о деньгах в художественном салоне, но его приятель, как нам сказали, общался на Поркероле по меньшей мере с женой потерпевшего.

— Думаете, он получил наводку и передал ее корсиканцу? Но зачем? Какая ему с этого корысть?

— Ну, если этот Раймонд небогат и живет отчасти за счет туристов, он, возможно, уяснил, что время от времени удается продать и вроде бы на первый взгляд ничего не стоящие сведения: всякие мелочи — не то чтобы для шантажа, но… и это согласуется с известными нам фактами, нет?

Зазвонил телефон. Секретарь, сняв трубку, передал ее патрону.

— Это Поркероль, — промямлил оправдывающийся голос на другом конце провода. — Пока мы не так уж много для вас нарыли, комиссар. Раймонд уплыл в Жьен за горючим, но, говорят, уже ушел оттуда. Рыбаки видели, как судно направляется в открытое море. Походить под парусом, насколько я понимаю.

Коголен немного подумал, глядя в окно. Мистраль значительно усилился за последние полчаса; пальмы раскачивались и трепетали. Сен-Тропе — скверное место во время мистраля.

— А какая у вас погода? — спросил комиссар.

— Пока тихо, но, похоже, надвигается что-то серьезное.

— По-моему, довольно странно выбрать такой день для прогулки под парусом.

— Я и сам так думаю. В Пасс начинается волнение. Все, кто сегодня выходил в море, уже вернулись домой.

— Гм, ну ладно, если вы что-нибудь увидите или услышите, держите нас в курсе. Кстати, как выглядит это судно? Оно большое?

— Нет, черт возьми. Что-то вроде переоборудованного рыболовецкого катера, метров двенадцать от носа до кормы.

— А какие-нибудь особые приметы? Дайте мне краткое описание, чтобы я мог позвонить и выяснить, нет ли его у побережья.

— Запросто! — Поркерольский страж закона родился на острове, и глаз на суда у него был наметанный; вдобавок он говорил с Раймондом об «Оливии». — Старомодного вида яхта, явно иностранная — с севера. Квадратная корма, прямой нос, низкая осадка. Оснастка — как у катера.

— А цвет?

— Корпус черный, паруса коричневые. Палуба выкрашена в белый цвет. Как я уже говорил, форма борта отличается от принятой у нас — вид совсем нездешний. В общем, выделяется на общем фоне.

— Что ж, этого достаточно, во всяком случае, должно быть. Кстати, вы, полагаю, видели мадам Серва — актрису, что останавливалась у вас?

— Конечно. Она спешно уехала сегодня утром — не то автомобильная катастрофа, не то еще что-то с мужем. Он проводил здесь выходные. Малый, о котором мы говорили, как раз и переправил ее на материк — он все равно плыл в Жьен за топливом, как я слышал.

— Ах вот оно как? Так, значит, они были знакомы?

— Ну да, кажется, мадам Серва пару раз плавала с ним.

— Ясно. Ну что ж, спасибо.

— Похоже, что-то начинает вырисовываться? — полюбопытствовал секретарь.

— Слишком смутно — так, кучка не связанных между собой догадок. А это, пожалуй, еще один мелкий штришок, в добавление. Но коли мы зашли так далеко, надо продолжать. — Он взмахнул телефонной трубкой. — Здесь это судно должно бросаться в глаза, как шляпа-котелок… Мадемуазель, соедините меня со штаб-квартирой береговой охраны в Тулоне… Алло! Дайте мне месье Мартэна. Это комиссариат полиции Сен-Тропе.

В открытом море Раймонд сосредоточился на управлении судном, и это пошло ему на пользу. Капитан не мог допустить, чтобы «Оливия» так раскачивалась. Взяв рифы, он подтянул грот и возился с парусами до тех пор, пока судно не пошло ровнее. Наконец настоящее плавание! «Оливия», никогда не чувствующая себя в своей стихии на коротких, высоких и крутых волнах, по-прежнему спотыкалась и перетаптывалась, как бегун по вересковой пустоши. И все-таки она шла как никогда быстро.

Раймонд уже не видел суши — вот оно, путешествие! Он чувствовал приятное возбуждение, как будто бесконечно долго на ощупь, спотыкаясь, пробирался по темным тоннелям и на рассвете вышел на открытое пространство, обдуваемое ветром. Раймонд кричал, делясь радостью с ветром, ощущая крепость собственных мышц и костей, каждый рывок румпеля под рукой. Нет, он не все растерял, он по-прежнему способен управляться с судном.

Капитан сошел в каюту и отхлебнул немного виски, чтобы согреться, гордясь собой и судном — «Оливия» теперь шла много легче, не зарываясь носом. А Раймонд стоял, оглядывая горизонт в бинокль. Вокруг — ничего, лишь вдалеке грузовое судно идет в Марсель. Никаких малых судов — мистраль напугал их, заставив укрыться в гавани. Раймонд был один в море. И он испытывал гордость за это одиночество, за то, что ходит по морям и способен управлять судном.

 — Алло, комиссар? Это Мартэн из Тулона. Как ни странно, это ваше судно и впрямь существует. Сегодня заправилось горючим в Жьене и вроде как должно было плыть обратно, на острова, но его нигде не видать. Похоже, малый ушел в открытое море. Для вас это важно?

— Ну, не так чтоб очень. Просто забавляюсь одним, весьма туманным предположением. Корабль, вероятно, пристанет к берегу, в Каркейранне или еще где-нибудь.

— Море становится все неспокойней — он не сможет войти ни в один из ближайших портов. Я это к тому, что, если вы и вправду хотите объявить розыск, сообщение можно передать по телексу, но такое суденышко тут не разглядеть, пока дует мистраль.

— Я дам вам знать.

Полицейский размышлял. От Фреда, от старухи, от служащей магазина, от железнодорожника больше ничего не добьешься. Он сам тщательно осмотрел здание. Гм… смелая и довольно искусная кража со взломом. И все-таки взобраться на стену можно было, только работая вдвоем. А корсиканец тут личность известная, и у него полно самых разных друзей.

Комиссар придерживался о них не слишком высокого мнения. Да, малоприятный народ, но слишком уж мелкотравчатый: бездельники, бесхребетные и по большей части нищие обитатели палаток. Нет, ограбление явно задумал кто-то, у кого мозгов побольше, чем у этого сброда.

Корсиканец достаточно дерзок и лишен щепетильности, чтобы лазить по стенам и бить людей по голове. Но из него сейчас больше ничего не выжать.

Комиссару требовалась какая-то зацепка. Он подумал о Натали, но ему не слишком импонировала мысль ее допрашивать. Известная актриса… Вдруг у нее есть знакомые, способные разворошить целое осиное гнездо, если он слегка пережмет? И все-таки попытаться стоит, решил Коголен, взвесив все за и против. Ему совсем не повредит быстро раскрыть это дело. Комиссар надел шляпу и пешком отправился в отель.

Здесь его ждал приятный сюрприз. Портье, как было известно Коголену, занимался поставкой девочек по вызову. Хитрый, жадный ублюдок, но пуганый.

— Позвоните от моего имени мадам Серва и спросите, не могла бы она уделить мне четверть часа… Кстати, утром я разговаривал с доктором Потино, и он сообщил мне последние данные насчет венерических заболеваний. — «Трусливый доносчик!» — Пожалуй, на днях я приглашу вас в бюро побеседовать.

— Всегда рад сотрудничать, комиссар, — с напускной веселостью осклабился портье. Полицейский бесцеремонно облокотился о его стол и поглядел вокруг. Взгляд его упал на Доминик, одетую в платье горничной и передававшую портье пару потерянных и вновь найденных домашних шлепанцев.

— Одна из ваших девиц, насколько я понимаю. А?

— Мадам Серва просит прощения — она задержится на минутку.

— Хорошо, я подожду. — Комиссар еще раз огляделся, выискивая, чем бы себя занять. Почему бы не убить сразу двух зайцев, раз он все равно здесь. — Велите вон той девушке подойти сюда, я хочу переговорить с нею.

Администрации не понравится, что он допрашивает одну из служащих в вестибюле. Ну что же, это станет полезным намеком — пускай впредь ведут себя чуть-чуть поосторожнее. В прошлый сезон здесь случилась пара сомнительных происшествий.

— Я хочу потолковать с вами, девочка моя.

Доминик состроила глуповато-нахальную мину, однако, отнюдь не будучи семи пядей во лбу, она могла, сложив два и два, получить четыре. Доминик кое-что слышала насчет Фреда — об этом с утра судачила вся гостиница. А когда в отеле появилась Натали, Доминик поняла, что стояло за вчерашним звонком Раймонда. Знай она, что корсиканец сидит сейчас в замызганной комнате полицейского бюро, оцепенела бы от ужаса. Но, несмотря на испуг, девушка опять сложила два и два, когда ее подозвал комиссар. На этот раз, увы, получилось пять. Что-то стало известно, и ее, видно, считают соучастницей…

— Вы в последнее время спите со слишком многими мужчинами, девочка моя, — начал комиссар резким, противным голосом. — Вы принимаете телефонные звонки, таскаетесь по пирушкам на виллах и яхтах, а потому в один прекрасный день запросто можете угодить в тюрьму за проксенетизм. Ясно?

La bella iocchi понятия не имела, что такое проксенетизм. А комиссар, конечно, именно на это и рассчитывал — ничто не нагоняет такого страху, как непонятные, звучные слова.

О боже, полицейский знает, что она провела ночь с Раймондом и что Раймонд звонил ей! Неужели ему известно все? У Доминик появилось ощущение, будто перст Иеговы, вдруг возникнув из облака, пригвоздил ее, распростертую ниц, к каменистой, бесплодной земле.

Да и комиссар ждет, собираясь говорить с этой женщиной, Серва… О господи, что же теперь ей делать?

Коголен наслаждался произведенным эффектом. Ага, уже одного этого хватит, чтобы прихлопнуть гнуснеца портье! Достаточно посмотреть в дивно прекрасные и глупые глаза горничной, широко распахнутые от неизбывного ужаса. Он прикидывал, как развить этот неожиданно легкий успех, когда бочком подобрался портье, мерзкая жаба.

— Мадам Серва в баре, месье.

— Передайте ей мой поклон и скажите, что я буду через минуту. Я тут узнаю очень интересные вещи, — многозначительно заметил он.

Портье не мог не понять, что эта фраза предназначена ему. А Доминик решила, что угроза адресована ей.

— Месье, я не знала, поверьте, не знала! Они мне не рассказывали, в чем там было дело.

Совсем ни к чему оповещать девчонку, что он, комиссар, тоже понятия не имеет, в чем там было дело, и глаза Коголена буравили ее, вселяя ужас.

— Продолжайте.

— Он только сказал, что познакомился с мадам Серва и это было интересно, а еще просил меня срочно позвонить в Канны. Правда! Клянусь, больше я ничего не знаю.

У полицейского возникло странное ощущение, будто в затылке совершенно неожиданно включилось сразу несколько оглушительных пожарных сирен.

— Оставайтесь там, где стоите!

Он подошел к конторке. Ключа к разгадке пока нет, но он, Коголен, отыщет его, о да!

— Позовите ближайшего полицейского в форме!

Портье, позеленев, бросился выполнять распоряжение.

Вошедший патрульный отдал честь:

— К вашим услугам, месье комиссар.

— Я хочу, чтобы вы доставили вот эту девушку в бюро и передали инспектору Барту приказ полностью изолировать ее до моего прихода. Ясно?

— Месье… ну что ж, мадемуазель, идемте. Думаю, вам не стоит беспокоиться насчет пальто.

Длинные красивые ноги bella iocchi прошли через вращающуюся дверь. Комиссар долго стоял, пытаясь собраться с мыслями, но, как ни грозно хмурил чело, совершенно забыл о поставщике девушек по вызову. Наконец Коголен медленно двинулся к бару.

— Пожалуйста, простите меня, мадам, за эту невольную задержку — мне надо было поговорить с тем, кто может оказаться важнейшим свидетелем. Могу я что-нибудь для вас заказать? Гарсон, два виски со льдом… За ваше здоровье, скорейшее выздоровление вашего супруга и, да будет мне позволено добавить, за то, чтобы я поскорее распутал это позорное дело.

— Не сомневаюсь, что так и будет, — вежливо сказала Натали.

— Я хотел спросить вас вот о чем, мадам, — видите ли, план ограбления, несомненно, был построен на информации, каковая оказалась неполной. Кто-то знал, что ваш муж располагает довольно крупной суммой, однако не догадывался о его приезде в Сен-Тропе по пути в Париж воскресной ночью. Так вот, все ли на Поркероле — это ведь маленькое местечко! — были осведомлены о планах вашего мужа?

«Аккуратнее! — сказала себе Натали. — Мой ответ легко проверить».

— Нет, не думаю, что многие знали. Муж предполагал уехать в понедельник, но потом вдруг решил отправиться раньше и выиграть время. Но что это меняет?

— Мы просто выявляем источник сведений, каковыми, несомненно, располагали взломщики. Думаю, нам придется побеседовать с несколькими поркерольцами. Ваши личные дела, естественно, никого не касаются — но что бы вы сказали, например, о том типе, что живет на судне?.. Кажется, это он доставил вас сегодня утром на материк?

— О да, это так! Я хотела половить рыбу и оказалась на его судне, когда пришло известие. Месье Капитан очень любезно предложил переправить меня. Я отказывалась, но ему, кажется, все равно надо было плыть в Жьен — не то за горючим, не то еще зачем-то.

— Понятно. Меня слегка озадачивает, что этот человек, действительно заправив судно горючим, так и не вернулся на Поркероль. Можно сказать, исчез. Нас это до какой-то степени интересует, поскольку у него есть друзья, каковые, по нашим прикидкам, могут быть замешаны в ограблении. Месье Раймонд, случайно, не упоминал, что собирается куда-то плыть?

— Нет, но, насколько я могу судить, у него нет на то никаких причин. Это совпадение. Я была на судне, узнала от одного рыбака переданную впопыхах, возможно с искажениями, новость, и все мои мысли с той минуты занимало одно: как побыстрее попасть на материк. Понимаете, я очень волновалась — думала, что произошла автомобильная авария и мой муж сильно пострадал.

— Да, мне понятна ваша реакция. И последний вопрос, мадам, заранее прошу меня простить. Он лишь косвенно касается вас. Скажите, за время отдыха у вас ни разу не возникало впечатления, что этот человек испытывает какой-то интерес к вам или к деятельности вашего мужа?

Натали рассмеялась и сделала глоток виски.

— Обычное островное знакомство. Вы ведь знаете, как это бывает. Человеку не хватает общества, и его тянет к разным колоритным типам. Месье Капитан, похоже, получил определенное образование и много странствовал по свету. Я, безусловно, находила его человеком приятным и с удовольствием слушала островные байки. Мне не надо описывать их вам. Весьма живописные рассказы, но с преувеличениями. Островные сплетни — основный ингредиент поркерольской похлебки.

Комиссар хмыкнул:

— Да-да, на редкость точно сказано. Ну да ладно, это не особенно важно.

— Я думаю, месье Раймонд мог просто отправиться на морскую прогулку. Насколько я помню, он уплывал на пару дней, пока я была на острове.

— А не слишком ли это внезапно — да еще в мистраль?

— Мужчины склонны к неожиданным решениям — посмотрите на моего мужа.

— Да-да, ну что же, большое спасибо, мадам, я уверен, что мне больше не придется отнимать у вас время.

— Не беспокойтесь на этот счет. Всегда к вашим услугам.

«Надеюсь, — подумала она, — я была достаточно находчивой». 

 Комиссар вернулся к себе в кабинет и прежде всего устроил небольшую передышку, чтобы обдумать неожиданную удачу.

— Барту, вы допрашивали ту маленькую англичанку, что попала к нам вместе с корсиканцем. Что она там говорила? Они провели вечер на судне тут, в Сен-Тропе, в этом участвовала еще какая-то девушка — последняя осталась на судне, после того как они с корсиканцем уехали, — примерно так, в общих чертах?

— Совершенно верно. Какая-то молодая особа по имени Доминик.

— Ха! По-моему, — признаюсь, совершенно случайно, — я нашел ту самую девушку.

— Уж не ее ли вы прислали?..

— Вот именно. Ведите сюда… Вас, кажется, зовут Доминик… Хорошо. Просто замечательно. Садитесь, милочка, и можете курить. А теперь — не будете ли вы так любезны…

Доминик, усвоившая воззрения корсиканца, хотела солгать полиции. Но, выведенная из равновесия, она не могла собраться с мыслями. Как много им известно? Едва Доминик твердо решила ничего не говорить, ей вдруг устроили очную ставку с Патрицией. А появление тут Ландыш могло означать только одно: фараоны сцапали Жо.

Если выложить всю правду, рассудила девушка, полицейские охотнее поверят, что она понятия не имела о планах мужчин.

Комиссар, доброжелательно слушая сбивчивый лепет про мотороллеры, телефонные звонки и «Кафе дю Фар», чувствовал, что Доминик не лжет. Он был очень доволен, тем более что с помощью ловкого маневра сумел вдобавок достаточно много узнать о негодяе портье и теперь мог заарканить его по обвинению в проксенетизме. Через двадцать минут Коголен уже воссоздал ход событий, равно как перемещений между Жьеном и Каннами в воскресный вечер. Он вызвал инспектора.

— Думаю, мы отпустим этих двух козочек. Английская вообще ничего не знает, а другую, глазастую, я мог бы привлечь к ответственности за сокрытие сведений криминального характера, но она помогла мне вывести на чистую воду босса девочек по вызову. Можете брать этого портье. Добрались мы и до корсиканца — та еще птица.

Секретарь ждал, пока его патрон разберется с девушками, но у него тоже были новости.

— Звонили из Тулона. Их вертолет-корректировщик засек судно. По сообщению пилота, оно находится на несколько километров южнее Ла-Сьота и направляется примерно на юго-запад, дальше в открытое море. Месье Мартэн подумал, что вас это может заинтересовать.

— Да еще как! Соедините меня с ним.

Комиссар закурил сигару, что делал только в хорошем настроении. Он проявил немалую смекалку, но не отрицал, что ему вдобавок очень повезло. И особенно был благодарен bella iocchi.

— Тулон на проводе!

— Здравствуйте, месье Мартэн. Это Коголен. Огромное вам спасибо. Скажите, двадцать с чем-то километров от Ла-Сьота — сейчас, вероятно, уже больше — это, часом, не международные воды? Ах, все еще ваша территория?.. Да, знаю, но при наличии вещественных доказательств… Совершена, как-никак, кража, отягченная вооруженным нападением, мой милый, я думаю, этого вполне достаточно, а вы?.. Скажите, а этот ваш вертолет годится для ареста?

— А как же, — ответствовал месье Мартэн из Тулона. — И нередко это делает. Только, пожалуй, не при таких обстоятельствах. Мистраль разыгрался вовсю, и на море сильное волнение. Вероятно, пилот не сумеет сесть на воду… Вооруженное нападение, говорите? У этого малого может быть оружие?.. Ну ладно, у меня есть патрульный катер около Санари — могу направить его туда… Que, поймать его? Наши суда способны делать по сорок узлов. Парень будет дожидаться вас в Тулоне сегодня вечером.

— Замечательно, дружок. Я вам поставлю аперитив, когда в следующий раз буду в Тулоне. И кланяйтесь от меня жене.

Комиссар, в заботах о том о сем, был приятно удивлен, довольно скоро обнаружив, что настало время подумать о вечерней выпивке. День выдался удачный, и Коголен отправится домой в приподнятом настроении, так что, возможно, сводит жену посмотреть на Бельмондо в новой картине про гангстеров. Комиссар надел шляпу и вышел. Он уже собирался перейти на другую сторону улицы, к своей машине, как вдруг яростный порыв мистраля сдул ее, и пришлось пуститься вдогонку под аплодисменты трех уличных сорванцов.

— Hoi, hoi, hola, да это ведь комиссар! Hola, полковник! — Они подражали звуку полицейских сирен, свистков и пулеметов с величайшим натурализмом.

Коголен беззлобно занес ногу, притворяясь, будто хочет пнуть пониже спины ближайшего мальчишку, бодро залез в машину и поехал домой — к пастису и овощному супу.

 Раймонд предполагал плыть дальше на юг, но сейчас, когда мистраль разыгрался в полную силу, высокие крутые волны стали слишком тяжелым испытанием для квадратного, плоского транца «Оливии». Приходилось все больше поворачивать на запад, занимаясь труднейшим для рулевого делом: вести маленькую парусную яхту по морю, которое слишком для нее велико.

«Оливия» была хорошим морским судном, но, рассчитанная на длинные, сплошные волны Атлантики, она порой спотыкалась и шла напролом там, где следовало бы плавно скользить. Плотная масса зеленой воды слишком часто и настойчиво перехлестывала через нос. Раймонда нисколько не беспокоили обдававшие лицо брызги, но упорствовать было опасно, и в конце концов ему пришлось сдаться. Капитан повернул «Оливию» против ветра, закрепил румпель, чтобы не дать ей отклониться от курса, и спустил грот. Судно тут же спокойно легло на курс, движения его по-прежнему были порывистыми и напряженными, но опасность миновала. Теперь не было риска, что корабль зальет. Раймонд выкачал изрядное количество воды из трюма, не без тревоги спрашивая себя, вся ли она попала туда через верх и не просочилась ли какая-то часть через залатанный корпус.

Тем не менее Капитан был счастлив. Давно он не получал неизъяснимого удовольствия пускаться в трудное плавание при сильном попутном ветре. Он не боялся мистраля. Это вам не порывы атлантического норд-веста, что срывают с мачты паруса, гнут ее с непреодолимой силой к ватервейсу, загоняя под воду планшир, а могут и напрочь снести мачты, посылая беспомощно дрейфующее судно на смерть — возможно, медленную. Сейчас дул всего-навсего мистраль, а Раймонд знавал и худшие, коли на то пошло.

Как ни удивительно, Капитана не снедал и страх за корпус. Волны, накатывавшие, нанося сокрушительные удары, были достаточно сильны, чтобы разорвать подгнившие доски, как мокрую газету. У него не было даже той иллюзии безопасности, какую дает шлюпка, ибо она до сих пор стояла у причала в поркерольской гавани, пританцовывая на ветру и кивая брошенным якорем. Не то чтобы она могла существенно ему помочь. Шлюпку не потащишь за собой в фарватере: это здоровенный плавучий якорь и, что еще хуже, болтается в разные стороны. Ее надо держать перевернутой на крыше каюты. А если «Оливия» потонет, это произойдет так быстро, что ни на какие маневры не останется времени. Впрочем, пусть даже останется — Раймонду долго не протянуть на шлюпке в этом море, не имея ничего, кроме пары весел. Нет, он не жалел о шлюпке.

Капитан не испытывал страха. Ему теперь было все равно. Свобода пришла сама, нежданно-негаданно. Пусть по случайности, невольно, не готовый к плаванию, Раймонд отправился в путь, каковой в конечном счете выведет его через Южную Атлантику, вокруг ужасного мыса, вдоль ледяного, богатого железом побережья Чили в напоенный сладостным ароматом мимозы край, к дивным холмам и заливу Вальпараисо. Раймонд отряхнул с ног прах Европы, а вместе с ней перечеркнул двадцать лет унижений. Начал ли он путешествие неторопливо и спокойно или в легком раздражении — не имело никакого значения. Он плыл.

Капитан спустился вниз, перекусил и убедился, что все аккуратно уложено и прикреплено, потом проверил насос. Воды было не больше, чем положено. «Оливия» благополучно шла против ветра, дрейфуя со скоростью пару миль в час. Раймонд мог бы снизить эту скорость, но предпочел не делать этого. Главное, он удалялся от берега.

Когда Капитан вернулся на палубу, море выглядело не таким грозным, и дикие завывания ветра в снастях даже бодрили. Он взял бинокль. Теперь смотреть было не на что: в любом направлении — открытое, неоскверненное море. Раймонд сориентируется по звездам, когда стемнеет, но он и так знал, что до сих пор болтается где-то у Кап-Сисы, еще даже не добравшись до Марселя. Избрав курс на запад, Капитан шел через залив, и, в случае шторма, его ждали крупные неприятности, так что следовало продвинуться дальше на юг. Но, благодаря такому курсу, Раймонд делал двадцать пять с лишним миль и еще через сто двадцать должен был миновать испанскую границу у Перпиньяна, а эти места он знал.

Капитан не чувствовал усталости, тоски или боли. Ни голод, ни жажда не мучили его. Он практически достиг полного счастья.

Раймонд не думал ни о Натали, ни о полиции. Он снялся с места внезапно, но ничто в его действиях не могло вызвать подозрений или даже вопросов. Капитан имел право рассечь путы, которые стесняли его свободу и калечили, удерживая беспомощным на уютных, располагающих к праздности островах.

Раймонд вдруг почувствовал, что всецело сосредоточен на плавании. Он так долго мечтал об этом! И чтобы достичь цели, очень дорого заплатил. Да будет так. Теперь ничто его не остановит. Ничто!

Кофе остыл. Капитан плеснул туда немного виски и вылил остальное во фляжку. Этим он подкрепится потом — во время долгой ночной вахты. Подумав об этом, он рассмеялся. От радости, от ощущения, что выскользнул из липкого, смазанного клеем силка, в котором слишком долго бессильно трепетал.

И тут Раймонд услышал вертолет. Он знал эту уродливую стрекочущую вертушку — она рыскала над побережьем, что-то вынюхивая, но вроде бы никогда не залетала так далеко в открытое море. Видно, ловят подозреваемых в перевозке контрабанды — сезон лесных пожаров еще не наступил. Ну, у Раймонда нет при себе никаких товаров. Вертолет пролетел над самой головой, и он помахал ему, легкомысленно и дерзко, как однажды махнул с этой же палубы Натали. Вертолет сделал круг и завис над судном, издавая ужасный шум. Капитана раздражало, что эта громадная стрекоза торчит над головой, — и что она только в нем нашла? Раймонда и его судно хорошо знают по всему побережью. Он испытал немалое облегчение, когда вертолет улетел. Когда мистраль наконец поглотил шум мотора, Капитан подумал, что, как бы то ни было, это последняя примета жизни, оставленной позади.

И все-таки смутная тревога не давала ему покоя. Раймонд еще недостаточно далеко отплыл от суши, не совсем обособился — несколько клейких ниточек еще удерживали его.

Капитан посмотрел на часы. Около пяти. Он удивился, осознав, что провел в море почти семь часов. Надо попытаться пройти еще несколько миль, — в темноте он сто раз успеет повернуть, если ветер усилится. Мистраль как будто малость поутих. Возможно, это всего-навсего однодневный шторм? Как правило, после этого вереницей налетали трехдневные. Нет, обязательно надо отойти еще немного.

Раймонд пробежал к носу, чтобы поставить кливер. «Оливия» дергалась, и сильная килевая качка усиливала нетерпение уйти подальше от мира снисходительных и любопытных глаз. Он отпустил канат, удерживавший парус, снова перебрался в кокпит и повернул судно фордевинд. «Оливия» тотчас устремилась вперед — устойчивая, прочная, без всяких изъянов или слабины. Она отлично шла даже только под передними парусами. Раймонда качало не более, чем верхом на лошади. Он крепко обхватил дергающийся, взбрыкивающий румпель и увернулся, счастливый, когда первый каскад брызг плеснул в зажмуренные глаза.

«Может быть, ветер и ослаб самую малость, но волны теперь стали даже выше», — подумал он. Капитан слегка подстегивал «Оливию», напрягая ее сверх необходимости, требуя слишком много. Но разве он не требовал того от самого себя? Капитан не мог остановиться. Ему было мало быстро увеличивающегося расстояния между кораблем и сушей, где все были враждебны, прятали саркастические улыбки, желая доброго утра, никогда его не понимали. Теперь Раймонд будет удовлетворен, только оказавшись посреди Атлантики, на старом судоходном маршруте, вдали от этих обескровленных, изношенных людей, покрытых грязью и жиром, набитых деньгами и лицемерием, от алчных женщин и мужчин вроде Фреда, способных думать только о прибылях, ибо мозг им заменяли убогие счетные машинки. Ну что ж, Раймонд ему врезал. Он даже не испытывал из-за этого раскаяния. Пока еще нет.

 Командир патрульного судна, в пять вечера на малых оборотах следовавшего от Санари к Тулону, и дома хранил профессиональную сдержанность. Он скрывал все личные переживания под маской суровой безучастности. Это был в высшей степени опытный офицер. Правда, немного староват для такой работы, но выполнял ее с блеском. Задерживая подозрительные суда на море, командир делал недвусмысленное предупреждение и быстро подходил, не давая нарушителям времени что-либо выбросить за борт или посмотреть на него в прорезь прицела, не говоря уж о том, чтобы улизнуть. Командир всегда действовал безукоризненно, с уверенностью профессионала, и сам держал их на мушке. В него много раз стреляли, а однажды бросили на палубу ручную гранату.

Командира готовили в период расцвета контрабанды из Танжера и Испанского Марокко — в послевоенные годы, когда во Франции за что угодно можно было получить хорошую цену. Потом наступили годы контрабандных поставок оружия алжирским мятежникам. Борьба закалила его и в значительной степени лишила иллюзий.

То, что этот ветеран до сих пор оставался командиром бронированного катера береговой охраны, сделало его несколько мрачноватым и резким. И с юмором было плоховато. Зато никто не умел лучше его расслышать слабое постукивание далекого мотора в ночи, выбрать правильный угол приближения, встать борт о борт с другим судном на скорости, при которой из-за отклонения на долю градуса оба корпуса может раздавить, как скорлупку. Управляя судном, ведя наблюдение в бинокль, определяя местонахождение на карте или оценивая скорость незнакомого судна, командир действовал стремительно, уверенно и неумолимо. Вот только взаимопонимания с кем бы то ни было — от алжирцев до собственного рулевого — никогда не возникало. Он недавно развелся с женой, из-за того что позволил себе пофлиртовать с девушкой в Ла-Сане. Это не улучшило его характера и не смягчило язык.

Патрульный катер был быстроходным девятнадцатифутовым судном, возможно, поуже и с более глубокой осадкой, чем торпедоносец, стремительно скользящий по водам. Но катер едва ли уступал торпедоносцу в быстроходности, а в маневренности и превосходил. Для военного судна на нем было мало оружия и аппаратуры, однако по меркам береговой охраны — вполне достаточно: очень мощные прожекторы и большой пулемет, радар, обычные пеленгаторы, а также радиотелефон для переговоров с судами, берегом или вертолетом. Скорость и ударная мощь, коварство и склад ума командира, всегда действующего с опережением, делали этот катер грозой любого контрабандиста в пределах пятидесяти миль от Тулона.

Отыскать Раймонда не составило особых усилий. Мистраль и море создавали помехи на радаре, но к тому времени еще не стемнело, видимость была превосходной, и вертолет мигом определил приблизительное местоположение. К семи часам рыжевато-коричневые паруса «Оливии» явились патрульному катеру, как бокал виски алкоголику.

Раймонд не заметил этой посудины, приближавшейся к нему плавно, безо всяких усилий, на среднем ходу. Он полностью сосредоточился на море: то увещевая стихию, то разговаривая с собой, то весело напевая, когда туча брызг обжигала его правое ухо, то сжимая челюсти и выпячивая губу, когда он шел бейдевинд перед крутой волной, а «Оливия», задрав нос, перемахивала через нее, как лошадь на скачках с препятствиями. Он отыскал свой стиль инстинктом рулевого, зная точно, с какой силой надо нажать на румпель, чтобы судно сохраняло быстрый ход. И когда рядом внезапно заорал громкоговоритель, Раймонд отреагировал на это, как Октавиан Август на варваров: «Кто этот тип, горластый и грубый, с вульгарными шутками и отвратительной фамильярностью?»

Все это время Капитан не думал о полиции, а в эти последние несколько часов он забыл и про Фреда, и про Натали. Возможно, это были его самые счастливые часы со времен раннего детства. Даже в первую ночь, проведенную на борту «Оливии», Раймонд не вполне избавился от чувства, что окружающий мир давит на него. Бывали и другие случаи, когда во время плавания он испытывал ту же поглощенность самим собой. Но тогда мешали холод, голод и вечный страх. Страх перед тем, что он не сумеет подойти к берегу. Перед тем, что море и ветер могут сделать с мачтой или рулем. Перед темнотой или скалистым берегом с подветренной стороны. Всегда были какие-то зловещие напоминания о бренности жизни.

А сейчас страх покинул его. Впервые бояться было абсолютно нечего.

И теперь какой-то горластый идиот отвлекает его, мешает сосредоточиться! Задрипанный таможенник, которому, видно, просто нечем больше заняться. За кого они себя принимают? Раймонд, не глядя на них, а наблюдая за морем, вскинул руку и с раздражением отмахнулся.

— Отстаньте, — пробормотал он, на какую-то секунду повернул голову, когда «Оливия» поднялась на гребне волны, и крикнул во все горло: — Отстаньте!

На катере, конечно, не слышали — голос унес ветер, но Раймонда это и не интересовало.

— Чтоб вам потонуть!

Дьявол разрази этого парня, Капитан знал его! Они с полдюжины раз выпивали в одном кафе на Поркероле.

— Чертов сын тоже прекрасно меня знает; неужто ему не хватает ума разуть глаза и отцепиться? — гневно буркнул он.

— Поверните судно! — крикнул старшина-рулевой в громкоговоритель натренированно зычным голосом. Он опустил громкоговоритель и с легким изумлением уставился на фигуру в кокпите маленькой яхты. Парень даже глаз не поднял — такое на его памяти случалось впервые. — Не реагирует на приказ, месье, — без всякой нужды сказал рулевой: офицер стоял рядом и видел все ничуть не хуже.

Конечно, командир катера знал Раймонда и разговаривал с ним на Поркероле. Считал худосочным бедолагой. Размазней. И таможенника возмутило, что этот человек, очевидно совершивший какое-то преступление, имеет наглость игнорировать ясный приказ.

Когда французское патрульное судно требует остановиться, нужно останавливаться. Это вовсе не шутка.

— Думает, мы дурака валяем, — равнодушно сказал офицер. Патрульное судно плелось впереди на самом малом ходу. Без привычной огромной мощи — двести пятьдесят лошадиных сил! — позволявшей катеру легко вспарывать волны, он зарывался носом, что изрядно раздражало.

— Или не понимает по-французски, — предположил старшина-рулевой. — Эти иностранцы…

— Все он понимает! Но раз притворяется недоумком, мы заговорим на языке, который до кого угодно дойдет. Вперед, средний ход! Влепи-ка ему предупредительную по носу с двухсот метров!

Когда катер резко вырвался вперед, Раймонд, увидев это краем глаза, подумал лишь, что его, хоть и с опозданием, узнали. Уснули они там, что ли?

— Внимание! — заговорил вдруг пулемет.

Часто в поезде, когда вы сидите, глазея в окно, убаюканный скоростью и покачиванием вагона, мимо, как будто у самого вашего носа, со скрежетом проносится другой поезд. Пулеметные пули, выпущенные совсем рядом, производят примерно такой же звук и эффект. Даже на море, когда вас одолевают волны, а мистраль гудит у вас в ушах и в оснастке судна, вы невольно вздрагиваете от неожиданности. Но не пугаетесь. Вот и Раймонд не испугался. Вместо этого он пришел в ярость. Настолько, что, будь у него пистолет, стал бы отстреливаться.

— Вот ублюдки — лишь бы курок спустить! Кричат тебе «стоять», как паршивому псу, а если ты не подчиняешься, поливают из пулемета. Это все, что они умеют! Все, на что годятся. Деревенщина! — Капитану пришлось срочно идти бейдевинд перед большой волной, переключив все внимание на море. Он не стал бы поворачивать даже из-за авианосца, а уж тем более из-за какого-то катера с его манией величия.

 Таможенники пришли в замешательство, когда Раймонд не обратил на стрельбу никакого внимания. Оружие пустили в ход, чтобы заставить его подчиниться, а он и не подумал это сделать. Парню полагалось очень сильно испугаться. Но вы ведь не боитесь проносящегося мимо поезда? У него другой путь следования. Поезд не врежется в вас. А если бы врезался, то без этого противного, слегка нервирующего звука. Говорят, вы не слышите свиста пули, ударившей вас.

Будь волны чуть поменьше, командир, возможно, рискнул бы поставить катер борт о борт с «Оливией». Но в фарватере, даже если он очень спокоен, суда могут подходить друг к другу лишь с величайшей аккуратностью. Легчайшее, едва ощутимое прикосновение разрушит корпус, хотя сухопутные жители, даже после «Титаника» и «Андреа Дориа», этого не понимают.

Командир патрульного катера знал, что судно размеров «Оливии» может раздавить его корабль, как электрическую лампочку. Здесь, в открытом море, когда оба судна подбрасывали вверх-вниз бурные волны, «Оливии» следовало бы повернуть против ветра и покорно оставаться на месте, в то время как он потихоньку приближался бы, а двое матросов стояли спереди на палубе с причальными брусами. Раймонд не подчинился. Даже пулемет не заставил его это сделать. Но ведь и командир патрульного катера — это вам не переходящая улицу старушка, которой боязно и вперед идти, и назад повернуть. Он развернул свой катер, описав дугу, пронесся мимо «Оливии» всего в пятидесяти метрах и на ходу всадил в ее корпус очередь из пулемета. Это, как считал командир, научит наглеца стоять на месте, когда приказывают, и тогда процедура ареста пойдет по плану.

Но случилось вовсе не то, на что он рассчитывал. Две горстки пуль — все, чем выстрелил пулемет, — ударили поднимающуюся на волну «Оливию» по открытой ватерлинии и прошили насквозь — с такого расстояния они пробили бы и доски в два раза толще. Яхта зарылась носом в подошву следующей волны, и та тяжело ударила в борт рядом с пулевыми отверстиями, чуть ближе к корме.

Гнилое дерево и пробитая пулями заплата проломились, так что среднюю секцию судна с обоих бортов просто вырвало. Четырнадцатидюймовый снаряд не мог бы причинить большего урона.

«Оливия», нырнув в следующую волну, исчезла. Не осталось даже плавающих на воде обломков. Раймонд отправился на дно вместе со своим судном. В конце концов, его могила не могла оказаться так уж далеко от места вечного упокоения меткого стрелка Пейроля.

 Натали помалкивала, и полиция больше ей не докучала. Фред купил вожделенную картину у старушки из Сен-Клу и страховку. Что до корсиканца, то он вышел сухим из воды. Жо провел в тюрьме почти шесть недель, но полицейским так и не удалось ничего доказать, а он, почитая память покойного друга, никогда не пытался свалить на него вину. Доминик, полагая, что ее признания привели к гибели Раймонда, решила стать медсестрой, и действительно стала, причем неплохой.

Шесть месяцев с лишним спустя Натали впервые читала «Лорда Джима». Она давно забыла свои собственные слова и не узнала их, увидев в книге, но ее поразило известное замечание Стайн: «Человек должен погрузиться в разрушительную стихию». Но еще большее впечатление на актрису произвела меткая фраза сурового и мрачного помощника капитана, мистера Джонса, так поразившая Марлоу: «Ни вы, ни я, сэр, никогда так много не размышляли о собственной персоне».

Ну что ж, Раймонд погрузился в стихию, не так ли? Полностью, навсегда. Пожалуй, если взглянуть на дело с такой точки зрения, в конечном счете он все-таки попал в Вальпараисо.  

THE KING OF THE RAINY COUNTRY

 Обстоятельный и дотошный инспектор амстердамской полиции Ван дер Вальк расследует исчезновение владельца крупной торговой фирмы («Сфера влияния»). Героям известного автора детективов предстоят жестокие испытания, прежде чем справедливость восторжествует.

Ван дер Вальк проснулся. Мысли его были крайне сумбурными, а к губам словно прилип отвратительный привкус дешевого испанского бренди. Неужели он напился до чертиков и заснул? А в комнате что-то жарковато, словно все окна наглухо закрыты. Похоже, что так и есть. А еще, кажется, ему снились какие-то кошмары. Что это на нем навалено? Он резко дернулся, от рывка ему стало очень больно. Да, не слишком приятные и совершенно неожиданные ощущения; он дрыгнул ногой и с удивлением обнаружил, что ничего не произошло. Может, он еще спит — да нет, вроде уже не спит. Кажется, что-то с ногой. Что-то случилось: он послал своей ноге приказ дернуться, но она его не выполнила. Такое впечатление, что его родная, всегда послушная нога крепко спала, вся — от бедра до пятки. А тут еще этот мерзкий привкус бренди — где ему удалось так нализаться? Должно быть, он все-таки еще спит, потому что в памяти всплывают обрывки сновидений — что-то связанное с Биаррицем. Ха, отпуск в Биаррице или что-то вроде того. Прекрасная идея, поскольку ни он, ни Арлетт никогда еще не были на побережье Атлантики.

Это была совсем не прекрасная идея.

Да еще эта ветчина… у него был хлеб с непрожаренной ветчиной. Нет, не Биарриц, а что-то еще на «б»… Байон, не Байон… Он почувствовал себя триумфатором, потому что начал вспоминать — его сон был как-то связан с войной. Испанская граница — река Бидассоа. Сульт^{1} пересек Бидассоа, направляясь на север. Сульт не был особенно преуспевающим полководцем, но он не был и неудачником вроде Веллингтона^{2}, у которого пять лет ушло на то, чтобы с победой завершить военную кампанию, в которой все было на его стороне. Сульт был чрезвычайно энергичным человеком, но никудышным бойцом. Ему, Ван дер Вальку, следовало бы показать Сульту, как надо драться.

Так, хватит спать, пора просыпаться. Отлично, пошевелим рукой. Он шевельнул рукой — она прикоснулась к чему-то… Забавно. Какая-то довольно грубая трава. И камень. Он почувствовал камень и под своей головой. Так. Значит, он вовсе и не в кровати. Он напился и заснул на холме под жарким солнышком. Он уловил запахи иссушенной солнцем травы и чабреца. И вдруг вспомнил очень-очень важную вещь. В него стреляли.

Он был солдатом армии Сульта, и подлец Сульт оставил его подыхать на склоне этого чертова холма. Он догадался, что лежит именно на холме, потому что его голова покоилась чуть ниже, чем ноги. Его бедные ноги, его бедная голова. Его подстрелили, а когда кого-нибудь из солдат Сульта ранят, его бросают, и он умирает, потому что поблизости нигде нет госпиталя. Ван дер Вальк преисполнился жалости к собственной персоне и выругался. «Ну вот, — слезы с готовностью наполнили его глаза, — я умираю на склоне какого-то богом забытого холма. Я даже не знаю, где он находится — во Франции или в Испании. Когда-нибудь на мои бедные кости наткнутся португальские скульпторы, нелегально перебирающиеся в республику, но их они не заинтересуют. Собираюсь умирать, а поблизости нет хоть какого-нибудь завалящего врага, чтобы его подстрелить напоследок. Именно таким идиотским образом романтик Робер Жордан мог бы сказать «прощай» своей девушке, а потом застрочить из пулемета по наваррской кавалерии. Так случается в книгах, но это же не книга, а реальность». Завершив этот внутренний монолог, он снова почувствовал, что ужасно хочет спать. Все-таки дрянной бренди был слишком крепким… Все вокруг кружилось, кружилось, кружилось…

Когда он опять проснулся, увидел над собой лицо, которое было явно не из сна. Круглое, молодое, очень французское, со стрижкой под ежик и в очках без оправы. Он перевел взгляд — белые закатанные рукава и смуглые руки. Тонкие осторожные пальцы нажали на поршень шприца, игла выпустила в воздух струйку какой-то жидкости, а потом нацелилась прямо на него.

— Кто вы?

— Будьте хорошим мальчиком и забудьте о маршале Сульте, ладно?

— А где он?

— Уже сто двадцать лет как умер, но мы помним и чтим его. А теперь я собираюсь сделать так, чтобы вы снова заснули.

Ван дер Вальк с трудом отвел глаза от руки и попытался осмотреться. Да, действительно, он был на холме. А неподалеку стоял серый «ситроен» и фургончик «Скорой помощи» «Пежо-404» с нарисованным на боковой стороне крестом. Да, действительно, маршал Сульт понятия не имел об универсалах марки «Пежо». А что он-то делает, лежа на земле в этой компании? Внезапно перед ним снова возникло круглое молодое лицо.

— Я прямо как король страны дождя, — заявил Ван дер Вальк. — Богатый и бессильный. Молодой и очень старый^{3}.

— В самом деле? По-моему, дорогой мой, вы слишком долго пролежали на солнце. Мы благополучно спасли вас от призрака маршала Сульта, а первое, что вы сделали, — выдали нам цитату из Бодлера. Ну вот, с этими двоими мы разобрались. Спокойного сна.

В январе 1968 года в числе новостей о землетрясениях, пожарах, снежных обвалах и пропавших субмаринах появилась информация о том, что вьетнамская народная армия окружила и подвергла осаде укрепленный лагерь с пятью тысячами морских пехотинцев Соединенных Штатов Америки. В воскресенье 28 января пресса сообщила, что количество защитников лагеря было спешно увеличено до десяти тысяч человек или даже больше, что в лагерь с огромными трудностями был переброшен вертолет и что ожидается высадка крупного десанта. Сообщение заканчивалось фразой: «Слово Дьенбьенфу остается значимым понятием для Вьетнама».

Вьетнамское командование, как предполагалось, возглавлял лично генерал Джиап. В далеком 1953 году в прессе слово «генерал», как правило, заключалось в кавычки.

Превосходство американских военно-воздушных сил и артиллерии, конечно, настолько несомненно, что все мы охотно верим американским властям, заявившим, по слухам: «Повторение Дьенбьенфу полностью исключено». Нелегко нам было усомниться во всеведении и всемогуществе генерала Наварра в январе 1954 года.

Поскольку все, кроме этого имени, давно уже забыто, уместно было бы слегка освежить память. Дьенбьенфу — это широкая неглубокая долина с размещенной в ней взлетно-посадочной полосой, которая давала возможность для маневров и представляла в то время важную стратегическую ценность. Долина эта находится на высокогорном плато в северо-западной части Вьетнама, вблизи границы с Лаосом.

Французские войска располагались в долине, предоставив вьетнамской армии свободу занять все окрестные холмы, что не создавало никаких неудобств, поскольку в распоряжении французов были артиллерия и авиация. Скорее наоборот: главная идея заключалась в том, чтобы привлечь как можно большее количество вьетнамских солдат туда, где их можно было уничтожить превосходящими силами огня.

Через долину прошло примерно четырнадцать тысяч солдат французских соединений. Армия Вьетнама насчитывала около тридцати тысяч.

Французские войска, подвергавшиеся бомбардировке, были неподготовленными и в основном незащищенными перед шквалом артиллерийского огня. Мало кто из солдат сохранил боевой дух для ответной атаки, и оборону лагеря, которая длилась с 13 марта до 8 мая 1954 года, держали примерно 2500 отборных солдат, главным образом десантников. Бытует мнение, что это были в основном германские легионеры. На самом же деле состав был смешанный: в большинстве вьетнамцы, под началом французских офицеров, частично легионеры, марокканцы и алжирцы из регулярной колониальной армии. Командовали этими разрозненными частями те, кого называли «парашютной мафией».

Эта группа довольно молодых офицеров во главе с подполковником Ланглэ и его заместителем, командиром Бижаром, с предельной твердостью руководила обороной, прорвали которую только тогда, когда у них кончились боеприпасы.

Основным источником для всех тех, кого интересует эта тема, по-прежнему может служить книга Жюля Роя «Битва при Дьенбьенфу». Другая книга с очень удачным названием «Ад в одной небольшой точке», написанная Бернардом Фоллом, содержит статистические данные и множество полезных деталей. Полковник Ланглэ, доктор Пол Гровэн и капитан Жан Пожэ описаны в ней с положительной стороны; генералу Наварру, командующему войсками при Сайгоне, генералу Коньи, командиру театра военных действий в Ханое, и многим другим лицам предъявлены длинные списки обвинений.

Даже кратчайший отчет об этой битве был бы слишком пространен и неуместен здесь, но приведенные ниже цитаты показывают, как энергичная уверенность французской стороны сменилась чувством полнейшей безысходности. Эти цитаты, приведенные в хронологической последовательности, взяты из сообщений прессы и свидетельств очевидцев.

 Ван дер Вальк был недоволен. Неужели обязательно обнаруживать преступления во время обеда? И другим людям тоже пришлось бросить свой обед, а у кого-то, о ком он только что услышал, оборвалась жизнь, не только обед прервался… «Старый занудливый бедолага, занудливый старый бедолага», — повторял он про себя.

Прощайте баклажаны с хрустящей сырной корочкой, запеченные в духовке. Положив трубку, он все еще продолжал держать в руке вилку. Его жена, не сдержавшись, фыркнула. Ван дер Вальк раздраженно швырнул вилку, не усмотрев ничего смешного в своем поведении, и вышел на улицу, на ходу застегивая плащ. Был промозглый серый день с ледяным ветром и непрекращающимся ливнем — на самом деле ничего удивительного, потому что стояла поздняя осень. Но поскольку это была Голландия и поскольку он находился в отвратительном настроении из-за покинутых баклажан, он громко и сердито произнес: «Типичный август». Его никто не услышал, потому что вокруг никого не было.

Ван дер Вальк с минуту постоял на пороге своего дома, стараясь настроиться на работу. Кто-то умер — кто-то, кто так и не пообедал. Патологоанатом тоже, должно быть, с большим сожалением отложил в сторону свою вилку («Хотя, бьюсь об заклад, он не ел баклажаны»). А патрульная полиция?

Ван дер Вальк, полицейский комиссар, руководивший оперативно-разыскной группой, взглянул на свои часы — без двух минут час. Куда запропастилась эта машина? Без всякой видимой причины люди вдруг исчезают, напыщенно подумал он, снял шляпу и снова надел ее, но поглубже, чтобы ее не сорвало порывом ветра. Размокшая картонная коробка с яркой рекламой лакричных конфет неслась по тротуару, едва касаясь поверхности, и замерла в шаге от него. Микроавтобус «пежо» с мигающим маячком на крыше сделал то же самое, и едва Ван дер Вальк успел сесть, как снова полил дождь.

— Куда едем?

Ему сказали по телефону, но это не отложилось в его голове. Он становится глупым стариканом, не только брюзгливым.

— Ван-Леннепвег.

Ну конечно. Пыльный, широкий, скучный проспект на окраине города. Новый квартал, бесконечные ряды муниципальных домов — обиталищ людей. Муниципальное убийство.

Бесполезно расспрашивать шофера о каких-то деталях. Он тоже из числа тех, кому пришлось отложить вилку и нож и с набитым ртом отвечать на телефонный звонок. «Пежо» повернул на Ван-Леннепвег: отвратительно безжизненный, обветшавший, унылый… Продуваемые автобусные остановки на слишком широких, а потому загроможденных небрежно припаркованными машинами, металлическими стойками для велосипедов и рекламными щитами тротуарах. Надписи: «Лимонад «Хироу», «Сигареты «Кабальеро», «Газонокосилки «Вольф», «Штамповка — за час» мелькали перед его глазами, пока машина замедляла ход.

— Здесь.

Он увидел машину «Скорой помощи». Полицейские в форме едва сдерживали человек пятьдесят охотников до отвратительных зрелищ всех полов и возрастов. Увидев Ван дер Валька, зеваки стали перешептываться и подталкивать друг друга локтями. Он с отвращением взглянул на них. Когда, был помоложе, он приходил в такое возмущение, что часто разгонял ротозеев. Но это было довольно бессмысленным занятием, поскольку они тут же, как вода, просачивались обратно. Эти люди получали настоящее плотское удовольствие. Не от чужих страданий, надо отдать им справедливость, и даже не от того, как ловко они затрудняли профессионалам работу. А просто от того, что им случилось оказаться достаточно близко, чтобы не пропустить ни слова и наблюдать за происходящим не хуже, чем по телевизору. Он видел, как они стояли и следили за неподвижным, истекавшим кровью человеком. Он почти ничего не мог сделать. Все они умирали так легко…

Это приводило в неистовство Арлетт, его жену. Он вспомнил, как однажды она налетела на одного из их сынишек, которому не было и десяти, и трясла его так, что у того чуть не оторвалась голова. Она побелела от ярости и негодования и приговаривала шепотом: «Еще раз увижу, что ты глазеешь на попавших в беду людей, и я убью тебя, слышишь?» Ребенок смотрел на пожар…

Ван дер Вальк протиснулся сквозь толпу, люди отступили на шаг.

— Четвертый этаж, — произнес полицейский.

Лифта не было. Это был один из малоэтажных домов, и четвертый этаж был последним. На лестничных площадках и в дверях квартир толпилось еще больше народу, а из-за их спин доносились громкие звуки забытых телевизоров. Некоторые из людей все еще продолжали жевать. Нога Ван дер Валька разболелась, как всегда, когда он поднимался по лестнице. Его преследовал запах растопленного маргарина и баночного горошка. Голландский улей. Здесь не найдешь ни пылинки: каждая хозяйка содержит свою часть лестницы в чистоте, а всякий вероотступник будет иметь дело с Ассоциацией Дружных Соседей.

На четвертом этаже все двери были закрыты. Скучные маленькие двери из клееной фанеры, выкрашенные светло-серой краской. На площадке стоял полицейский.

— Сюда.

Спецгруппа уже находилась здесь. Их было трое или четверо, с мотками веревки, мелом и пластиковыми мешками. Фотографы деловито переместились на другие позиции. Обычная муниципальная квартира: крохотный коридор, ведущий к кухне и туалету; сносного размера жилая комната в голландском духе: наполовину гостиная, наполовину столовая. Еще один коридор, в ту часть квартиры, где, по-видимому, находились две или три спальни и ванная. Здесь было много света, поскольку всю стену занимало большое окно. Стеклянная дверь из кухни на крохотный балкон, на котором висело на веревке выстиранное белье, покрытый циновкой пол… Все разглядывали разбросанные вокруг блестящие металлические гильзы. Сержант выпрямился, увидев его.

— Никаких следов на полу… этот парень тщательно вытер ноги, прежде чем войти сюда. Похоже, вел себя хладнокровно. Но сделал семь выстрелов. Семь! Что вы думаете об этом, шеф?

Ван дер Вальк понял его. Даже один ружейный выстрел — редкость в Голландии. Семь — это уже перебор.

— Кто убит?

— Домашняя хозяйка.

— Где ее муж?

— Не знаю, сэр. Еще не успел узнать. Она здесь, за креслом.

Молодая женщина лежала в неловкой позе, изо рта у нее вытекала кровь. Хорошенькой ли была эта молодая женщина, никто уже не мог сказать; мертвые лица говорят так мало. В комнате сильно пахло гарью.

— Отчего произошел пожар?

— Картошка сгорела, — сказал сержант, чуть ли не извиняясь.

Ван дер Вальк притронулся к съежившемуся лицу:

— Это случилось примерно час назад… почему такое промедление? Неужели никто ничего не слышал? Семь выстрелов!

— Телевизоры включены. В этом доме очень шумно в обеденное время. Люди приходят домой, двери постоянно открываются и закрываются… Тут был ребенок… соседка присматривает за этой девочкой. Соседка и подняла тревогу.

— Отправьте гильзы на баллистическую экспертизу в Амстердам. Семь выстрелов… Должно быть, какое-то автоматическое оружие. Чистейшая истерия, а этот парень спокойно выходит на улицу, так? И никто ничего не видел?

— Нет, насколько нам известно, сэр, — флегматично произнес полицейский. У него и без того хватало забот — сдерживать толпу!

Пришел медицинский эксперт, бросил беглый взгляд на труп.

— Бог мой, — сказал он и перевернул тело. — Господи помоги. Ее буквально разнесло на куски. Умерла в считанные секунды. Можно подумать, что ее расстреляли из автомата.

— Возможно, так оно и было.

— Сделано профессионально. Это единственное, что я могу сказать.

— Профессионал… — тяжело вздохнул Ван дер Вальк. Он взял себя в руки. — Сняли?

— Все полностью, шеф. С головы до пят. В таком месте, как это, не много времени надо.

— Мне нужны ключи и все документы, удостоверяющие личность, посмотрите в ее сумке. А я пойду к этой соседке. — Он бросил взгляд через всю комнату на своего сержанта. — Полчаса. Кто видел незнакомого человека в этом доме?

— Вы не видели человека с автоматом? — пробормотал сержант из спецгруппы.

— Вы не видели отпечатков пальцев на сливной струе унитаза? — в свою очередь язвительно поинтересовался сержант.

— Кто позвонил в полицию? — спросил Ван дер Вальк.

— Консьержка.  

 На пластиковых плитках пола в коридоре теперь не было живого места от множества грязных следов. Мимо комиссара прошли два хмурых санитара, которым предстояло нести по лестнице труп с четвертого этажа. Он постучал в дверь напротив, которую в ту же секунду распахнул взволнованный мужчина с лицом здравомыслящего мастерового. Ван дер Вальк предъявил свой жетон и прижал палец к губам.

— Девочка здесь? — тихо спросил он. — Она еще не знает?

Мужчина сначала кивнул, потом покачал головой. Он знаком пригласил Ван дер Валька войти, явно обрадовавшись тому, что теперь кто-то сможет сказать ему, что делать.

За столом сидели женщина и трое детей. Двое ребятишек были светлоголовыми, а одна девочка, лет десяти, — темненькой. Перед ней стояла тарелка с едой, но она ни к чему не притронулась. Атмосфера была напряженной.

— Извините, что помешал. — Комиссар выдвинул стул и сел.

В дверях появился его шофер:

— Я позвонил, чтобы прислали еще людей.

Ван дер Вальк кивнул и повернулся к мужчине:

— Если вы уже закончили обедать, будьте так любезны и сообщите ему все, что он захочет узнать, — имя, где работаете и тому подобное. — Он повернулся обратно и встретился с пристальным взглядом девочки.

— Значит, ты обедаешь сегодня с соседями, потому что твоя мама заболела. Мы увезли ее в больницу. И теперь должны позаботиться о тебе, не так ли? Я полицейский и должен проследить тут за всем. Ты, наверное, только что вернулась домой из школы?

— Мама умерла? — прямо спросила девочка тихим твердым голосом.

— Доктор сейчас занимается ею, и я не могу беспокоить его. Она тяжело пострадала. У тебя есть братишки и сестренки?

Женщина открыла было рот, но он предостерегающе поднял палец:

— Минутку, госпожа.

— Нет. Я пришла из школы, а госпожа Паап сказала мне, что мамы нет дома. Но я поняла, что что-то случилось.

— Мы пока еще не знаем точно, что случилось. Мы это выясним — это моя обязанность. А ты пообедай, чтобы не показаться невежливой, пока я поговорю с госпожой Паап, хорошо?

— Не балуйтесь за едой, — строго сказала женщина своим детям. — Доедайте, а потом покажите Рут свои игрушки. Я дам вам пудинг, когда освобожусь.

Комиссар прошел за женщиной в спальню. Она в испуге повернулась к нему.

— Это было всегда так подозрительно… — начала она задыхаясь.

— Секундочку. Будет проще, если я стану задавать вопросы, а вы — отвечать на них. Вам известно, кто нашел ее?

— Я нашла. Я услышала ужасный грохот и подумала… не знаю… что кто-то упал со стремянки или что-то в этом роде. Вообще-то… я едва знаю ее… знала ее… — Она запнулась и замолчала.

— Так. Вы увидели ее?

— На лестнице никого не было, но у меня никак не выходило это из головы… я сама однажды падала со стремянки… и с лестницы с подносом посуды… Так что я подумала, что позвоню в ее дверь, вдруг она расшиблась.

— Кто открыл дверь?

— Вот это-то и странно. Дверь открылась, но там никого не было. Никто не вышел, и я позвала: «Госпожа Макс», а потом еще раз, громче. Ответа не было, и чувствовался такой странный запах, какой бывает при фейерверках… Я вошла в гостиную и увидела, что она лежит там, и я так страшно перепугалась, что прибежала сюда и заперлась. Я так разволновалась…

— Вы никого не видели?

— Ни души.

— Во сколько это было?

— Примерно в четверть первого. И я подумала, что сейчас вернется ее девочка из школы, и мои дети тоже, и что я не должна позволить девочке увидеть это. Я должна была перехватить ее, и тут, к счастью, вернулся мой муж. Он работает на соседней улице. Я сказала ему, что случилось что-то ужасное. Он побежал и попросил консьержку немедленно сообщить в полицию, и они приехали довольно быстро. Они сразу вошли туда.

— Значит, вы оставили ту дверь открытой?

— Да, но свою захлопнула из-за детей… Она ничего не видела, слава богу.

— Вы сказали, что были едва знакомы с мадам Макс. А ее мужа вы знаете?

— Ну… я постараюсь объяснить… понимаете, она не мадам Макс… во всяком случае, я так думаю. Его фамилия Зомерлюст… он — военный. В основном он отсутствует, но на уикэнды обычно возвращается. Но я помню, что однажды спросила девочку, как ее зовут, когда ей было… ну, когда они приехали сюда, и она ответила: «Рут Макс», поэтому я, понимаете ли, здоровалась: «Доброе утро, госпожа Макс», но она никогда ничего не говорила, ни с кем не разговаривала. Как я уже сказала, я едва знала ее, просто здоровалась по утрам.

— А она была с кем-нибудь дружна… не знаете?

— Я не думаю, что она была хоть с кем-то дружна. Очень замкнутая. Я имею в виду, что она всегда улыбнется, ответит, если спросить, нельзя сказать, что невежливая, но больше от нее ничего не добьешься. Комиссар, что же мне делать с этой девочкой? То есть я могу присмотреть за ней, конечно, но… ее одежда и все остальное… я хочу сказать…

Ван дер Вальк быстро подытожил все в голове. Этого военного не составит труда найти, а вот ребенок, похоже, был либо от предыдущего брака, либо незаконнорожденный. Возможно, это зацепка. Женщину убили из автоматического оружия. Оружия военного?

Можно было бы обратиться к социальному работнику. Это были добрые, живые, опытные женщины. Но общественные институты, какими бы добрыми они ни были, всегда приводят к одному несомненному результату: ребенок замкнется и откажется разговаривать. Девочке десять лет. Что может она знать и что смогла бы рассказать? Внезапно комиссар принял решение:

— Я забираю девочку. — Он чуть не улыбнулся. Облегчение разлилось по лицу этой доброй души, как молоко по чистому кухонному полу.

— Не подумайте, что я не знаю, каков мой христианский долг, комиссар.

— Нет, что вы. Я забираю ее. Прямо сейчас — чем раньше, тем лучше… Госпожа, я приду к вам снова, возможно сегодня вечером. Должен предупредить вас кое о чем. Срочно. Серьезно. Ничего не говорите. Никому, никаким соседям, а особенно прессе. Скажите, что это я так распорядился. — Вообще говоря, он не имел никакого права говорить ей подобные вещи, но это была правильная тактика. «Мне так сказал комиссар» — это придало бы ей значительность и создало иллюзию, что она владеет важными секретами.

Рут, державшая куклу, отнеслась ко всему без всякого интереса, но с мудрой готовностью сделать то, что от нее требовалось. Комиссар разучился разговаривать с маленькими детьми. Дети больше любят строгое обращение, чем когда с ними сюсюкают. Детям нравится знать свое место.

— Надень пальто, Рут. И возьми свои школьные вещи, ты пойдешь со мной.

— Мы поедем к маме?

— Не сейчас. Доктор еще не дал нам разрешения. Я знаю такое место, где заботятся о детях, чьи мамы находятся в больнице, но я хочу отвести тебя к себе домой. Госпожа Паап очень любезна, но у нее много своих дел.

— А как же мои вещи, моя одежда?

— Мы заберем их потом, не беспокойся. Пошли, Рут.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Госпожа Паап сказала мне, иначе мне пришлось бы обратиться к тебе так: «Госпожа Макс? Я мистер Ван дер Вальк. Как дела, мадемуазель? Очень рад с вами познакомиться».

Девочка сдержанно засмеялась.

— У нас есть кот, у которого на спинке лампа. Если захочешь, сможешь ее зажечь.

Она не поняла, о чем он говорит — он привык общаться с мальчиками.

 В офисе царило оживление, все суетились. Вероятно, как подумал комиссар, по той же причине, какая была и у него: все чувствовали, что дело пахнет широкой оглаской. И в этом нельзя было винить прессу, поднявшую шум. Разве мог кто-то ожидать, что в одном из кварталов муниципальных домов в голландской провинции найдут женщину, в которую всадили семь пуль (неужели это действительно был автомат?)? Ничего столь выдающегося не происходило с ним долгие годы. Был, правда, один случай, с той девушкой в белом «мерседесе», но та просто ударила своего любовника перочинным ножом, хотя, безусловно, воспользовалась бы автоматом, окажись он у нее под рукой. Он усмехнулся. Милая Люсьена, в которую он и сам был глупо влюблен. Интересно, она все еще замужем за своим бывшим боксером? Батареи центрального отопления были, как всегда, раскалены. Комиссар снял пиджак.

«Вперед, в бой!» Эта фраза понравилась ему. Мы будем вести наступление на эту Макс мелкими отрядами. И заметьте, она вовсе не Макс, а Маркс. Телефонный звонок в городскую мэрию, стремительный поиск в их бесценных архивах, и он услышал, что Эстер Маркс вышла замуж за Джозефа Эгберта Зомерлюста во Франции (во Франции!), а вскоре после этого у вышеупомянутой Эстер родился (во Франции!) ребенок женского пола, зарегистрированный под именем Рут Сабина Маркс. Вышеназванную Эстер Маркс не рассматривали как иностранку, вышедшую замуж за гражданина Голландии. Она значилась домашней хозяйкой, не имевшей никакой профессии. Зомерлюст был сержантом, профессиональным военным, с местом службы в Джулиана-Сазерне в черте города.

Ван дер Вальк позвонил в спецгруппу и подозвал сержанта, который на самом деле был вахмистром.

— Что-нибудь прояснилось?

— Нет. Мы стараемся как можно быстрее разобраться с отпечатками, хотя у нас довольно слабый микроскоп. Никаких чужих пальцев. Она находилась в кухне, предположительно, открыла дверь на звонок, убийца, вероятно угрожая автоматом, заставил женщину отступить назад. Он особенно не задерживался и ни до чего не дотрагивался. Разумеется, мы делаем для вас план в масштабе.

— Держите меня в курсе… Дженет, соедините меня с отделом баллистики в Амстердаме… Алло, Сэм? Получил мое послание?

— Получил. Оно пришло по телексу. Но доказательств пока нет. Сразу же посмотрю, когда получу.

Ван дер Вальк был слегка возмущен. Прошло уже немало времени, хотя нет, меньше часа с тех пор, как уехал курьер, а тому надо было проехать на мотоцикле пятьдесят километров.

— Позвони мне сразу же. Случай из ряда вон выходящий, как я подозреваю.

— Хорошо, мистер. — Сэм называл всех мистерами. Он собирался в прошлом году в Израиль, но его остановили некоторые трудности. Он сказал, что ему осточертело иметь дело с пулями, выпущенными из пневматического оружия.

Ван дер Вальк оставил своего дежурного инспектора и двух детективов в штатском поработать в доме на Ван-Леннепвег, но они ему еще не звонили. Это означало, что им пока нечего ему сказать.

На его рабочем столе лежала сумочка Эстер. Ее нашли на кофейном столике. После того как сняли отпечатки пальцев и сфотографировали сумочку, комиссар велел своему шоферу забрать ее. Дамская сумочка могла… должна была… многое поведать о своей владелице.

Сумочка как сумочка. Нельзя сказать, что аккуратная, но и не неаккуратная. Искусственная кожа, но хорошего качества. Довольно дорогая, наклейка крупного универмага, сравнительно новая, а вот модная она или нет, он не знал. Одежда убитой тоже ни о чем ему не сказала. Эстер находилась на кухне, и на ней был нейлоновый фартук.

Обычное содержимое женской сумочки. Возможно, многовато теней для век, но он как-то не обратил внимания на ее глаза. Может, должен был? Кошелек со средней суммой денег на покупки — гульденов сорок. Список того, что необходимо купить. В конце списка: «Свекла, кофе, молоко, Р. носки». Рут нужны носки. Надо будет сказать Арлетт. Никаких документов, удостоверяющих личность, никаких бумаг или писем, даже ни единого конверта. Неужели у нее не было родственников? Кредитная карточка из обувного магазина — «Мадам Зомерлюст». Обычная ерунда: талоны на мыло, чеки, пуговицы и подвязки для чулок. Никаких шпилек — она коротко стригла волосы. Зазвонил телефон. Ван-Леннепвег.

— Ничего, шеф. Несколько туманных заявлений о незнакомце, но все описывают его по-разному. Одна женщина думает, что видела мужа жертвы — но со спины. Светлые волосы, крепкого телосложения, желтовато-коричневый плащ — и что это нам дает? Она не очень уверена. Они жили в этом доме полтора года. Никто о них не может сказать ничего особенного. Женщина держалась замкнуто. Безобидная, спокойная. Никаких близких друзей не замечали. Но она часто уходила одна. Ее муж нередко отсутствовал. Вам известно, что он военный?

— Да. Продолжайте в том же духе — соседи, магазины и так далее.

Странная смерть. Убийство прошло так гладко — слишком гладко. Когда соседка, услышав выстрелы, позвонила, убийца открыл дверь, спрятался рядом, в туалете, подождал, пока эта добрая душа прошла в гостиную, и спокойно выскользнул на лестницу. Все просто? Да, но только для человека, который привык бесшумно передвигаться и быстро соображать в таких ситуациях. Не похоже на эмоциональное убийство. К тому же муж — военный… Довольно уныло Ван дер Вальк попросил телефонистку соединить его с комендантом военного лагеря.

— Подполковник Бэккер, — неожиданно раздался в трубке низкий строгий голос.

— Полиция города, комиссар Ван дер Вальк, криминальный отдел.

— Чем могу быть полезен?

— У вас есть один военнослужащий — не новобранец, сержант, по фамилии Зомерлюст. Возможно, он вам известен.

— Так точно. Инструктор по оружию. — «Инструктор по оружию — нарочно не придумаешь».

— Он на месте сейчас?

— Я должен проверить… но лучше скажите мне.

— Его жена умерла, при трагических обстоятельствах. Я хотел бы первым сообщить ему эту новость. Такого рода вести распространяются быстро. Я бы хотел, чтобы вы выяснили, где он в данный момент находится, и задержали его там на часок.

— Это можно. Я вам позвоню.

Гм… ему бы следовало быть немного осмотрительней. Военное начальство не любит выносить сор из избы и не всегда с энтузиазмом относится к тому, что городская полиция дает о себе знать и сообщает новости из разряда тех, которые появляются в вечерних газетах. Но ответный звонок последовал менее чем через пять минут.

— Комиссар? Он здесь. Я попросил его зайти ко мне через полчаса. Если хотите, вы могли бы подъехать минут через двадцать. Я бы хотел, чтобы вы сначала поговорили со мной. Устраивает?

— Я приеду. Пусть часовые не спрашивают у меня пароль.

— Хорошо, — коротко ответил низкий голос. Трубку повесили.

Ван дер Вальк набрал номер своей внутренней связи:

— Машину с шофером немедленно. Я уеду на час-полтора. Все рапорты и сообщения кладите мне на стол.

Типичные проволочные заграждения и кирпичные строения не в меру бережливой военной администрации. Ряды грузовиков и полугусеничных машин строго выстроились вдоль линии, нанесенной на асфальт белой краской. Внутри — старушечья суета, отполированный красный линолеум, в коридорах — сплошная предупредительность, невыносимо блестят сапоги и значки. Типичный тыловой старшина с усами и медалями. «Тук-тук». Весь этот бред, слава богу, закончился в ослепительной чистоты кабинете с неожиданно приветливым офицером лет пятидесяти, поджарым благодаря усердным физическим тренировкам. Не теряя времени, тот приступил к делу:

— Комиссар! Добрый день. Какая печальная миссия.

Ван дер Вальку, который не очень уверенно отличал подполковника от полковника, ничего не оставалось, как сказать:

— Добрый день, полковник. Боюсь, что так.

— Наш человек придет через десять минут. Так вы говорите, трагические обстоятельства?

— Ее застрелили из автоматического оружия, сегодня в обеденное время.

— Ужасно. Но вы же не думаете…

— Нет. Но я должен быть уверен. Я бы с облегчением вздохнул, если бы все его перемещения сегодня можно было тщательно отследить.

— Так вздохните. Он был здесь весь день, и десяток людей могут подтвердить это. Сразу могу вам сказать — он хороший человек. Личная жизнь — это его личное дело, несомненно, но человек он хороший… Надеюсь, что могу утверждать это с гордостью. Как там говорится? «Предположения о преступных намерениях, поскольку его нахождение здесь не доказывает или не может доказать ничего ни с той ни с другой стороны, встречают… или могут натолкнуться на довольно прочный барьер скептицизма». — Он помолчал, решил, что недостаточно хорошо выразил свою мысль, улыбнулся, показав белые ровные зубы, и добавил: — Я пытаюсь сказать вам, комиссар, хотя и довольно неуклюже, что, если вы выскажете свои подозрения насчет этого человека, то они должны быть очень основательными, потому что моя обязанность, безусловно, защищать и отстаивать его интересы. Надеюсь, вы простите меня за то, что я так плохо излагаю свои мысли.

— Это было откровенно. Я рад, что вы предупредили. Не возражаете, если я тоже скажу напрямик? Хорошо. И речи нет о презумпции виновности вашего человека… о том, что он совершил это. Мне нужно допросить его, что я с удовольствием сделаю в вашем присутствии.

Решив как следует расслабиться, комиссар принял небрежную позу и развалился на армейском деревянном стуле. Он скрестил ноги и играл с сигаретой. Курить ему не хотелось, а сигарета была того сорта, который он не любил, но он хотел выглядеть обаятельным.

— Это соответствует традициям, полковник, что армия заботится о своих людях, соприкоснувшихся каким-то образом с гражданским законодательством. Кто-то убил жену этого человека. Почему ее убили автоматическим оружием, которое могло быть армейского происхождения? У меня пока нет заключения баллистической экспертизы.

— Я, разумеется, не стану возражать против того, чтобы вы допросили его. Я не припомню, — полковник выговорил это с некоторой болью, — чтобы у гражданских властей когда-либо были основания думать, что мы не хотим сотрудничать… когда это требуется.

— Я бы хотел взглянуть на его личное дело. Полагаю, что это не будет угрожать безопасности НАТО?

Полковник нахмурился, словно подумал, что будет.

— Как вы знаете, всякий офицер полиции дает присягу и должен хранить профессиональные тайны, точно так же, как всякий врач.

— Но когда вы допросите его и убедитесь в том, что он не мог иметь отношения к этому ужасному преступлению…

— Судебный чиновник, видите ли, затребовал бы все документы, прежде чем встретиться с человеком. Я же предпочитаю сначала встретиться с человеком, вот и все.

Полковник снял трубку:

— Досье сержанта Зомерлюста, пожалуйста. — Видимо, ему ответили: «Он сейчас здесь, сэр», потому что он добавил с наигранной бодростью: — Пусть войдет.

Ван дер Вальк встал. Он не хотел сидеть с таинственным и важным видом, словно агент ФБР.

Вошел человек и встал по стойке «смирно» с профессионально отработанным выражением вежливого уважения на лице. Взглянув на него, Ван дер Вальк почувствовал твердую уверенность в том, что вошедшему ничего не известно о смерти жены. Как ни крути, момент ужасный. Такое честное лицо. Ни один мускул на нем не дрогнул. Круглое, полнощекое, типично голландское лицо, с лоснящимся носом и высоким выпуклым лбом под кудрявыми светлыми волосами. Особенного интеллекта в чертах этого человека заметно не было, но он мог хорошо знать свое дело и быть хорошим товарищем. Полковник откашлялся.

— Зомерлюст, это офицер гражданской полиции, который пришел со срочным сообщением. Я должен добавить, что его новость не из числа тех, которые мне было бы приятно сообщить. — Мужчина устремил твердый взгляд на своего офицера.

Повисла тяжелая пауза.

— Моя жена? — наконец спросил он. Его тон был таким же ровным и невозмутимым, как выражение его лица, но Ван дер Вальк, которому несколько раз приходилось сообщать людям новости такого рода, подумал, что даже в этих двух словах чувствовалась скорее покорность, нежели неверие или даже тревога. Было похоже, что этот человек все время ждал, что рано или поздно… Но не будем читать сейчас чужие мысли.

— Произошел трагический случай, — сказал полковник с неприятной обыденностью.

— Она умерла? — Он произнес это почти без тени сомнения.

— Я говорю с солдатом — да, умерла.

Мужчина медленно перевел взгляд на Ван дер Валька. Он словно старался запомнить лицо комиссара. На его щеках заиграли желваки.

— Что произошло?

— Ее застрелили.

— Да… понятно. — Лицо Зомерлюста немного дрогнуло, и он постарался взять себя в руки. — Понятно, — повторил он, словно хотел проверить, не дрожит ли его голос.

— Нам надо поговорить, — сказал Ван дер Вальк. — Совершенно неофициально, без всяких начальников военной полиции, без всего.

Полковнику не понравилось, что его подчиненный не выказал ни малейшего удивления. Обеспокоенный, он поспешно поднялся.

— Я ничего не имею против вашего присутствия, полковник.

— Понимаю. Но мне кажется, что будет лучше, если я ненадолго оставлю вас наедине. Можете воспользоваться этим кабинетом. — Но тут в нем снова заговорило чувство солидарности. Он протянул руку: — Мои самые глубокие симпатии и сочувствие, Зомерлюст. И я убежден, что вы ни в коей мере не причастны к этому трагическому событию. Не волнуйтесь. Мы позаботимся обо всем. — Он перевел взгляд на Ван дер Валька. В этом взгляде не было ни симпатии, ни враждебности. — Я буду рядом. — Это прозвучало приветливо. Это было почти капитуляцией. «Собирается снова проверить этого человека», — подумал Ван дер Вальк.

— Сержант Зомерлюст, ваша жена убита. Ее застрелили в вашем доме. Она была убита мгновенно, и я бы сказал, совершенно неожиданно. Она не мучилась нисколько. Не было ни борьбы, ни конфликта, насколько мы можем судить. Это убийство. Вы можете мне очень помочь, и я собираюсь сразу расставить все точки над i. Можете мне точно сообщить, где вы были… в течение всего дня?

— Конечно. Здесь. Работал.

— Вы все время были на виду? Я не говорю о пятиминутных перекурах.

— На виду у всего моего подразделения.

— Значит, вы сможете доказать, и вы в этом уверены… где вы были весь этот день?

— Да, — ответил он очень спокойно, и Ван дер Вальк вздохнул с непривычным облегчением.

— Никому в вашем подразделении не должны приходить в голову мысли о лжесвидетельстве, — сухо сказал он. — Вы не находитесь под подозрением. Но мне очень важно, чтобы вы были чисты. У меня к вам много вопросов, как вы понимаете, отвечать на некоторые из них не доставит вам удовольствия.

— Это ваша работа, в конце концов, — проговорил Зомерлюст с грустной покорностью.

Однако что-то настораживало Ван дер Валька. Он знал, что именно.

— Вам будет легче, когда вы узнаете, что с вашей девочкой все в порядке. В данный момент я сам забочусь о ней. Она у меня дома, с моей женой.

Мужчина покраснел. Голландские лица легко краснеют.

— Вы не упомянули о том, что с ней что-то случилось. Я не подумал, что она могла находиться там.

— Все произошло во время обеденного перерыва — но я не говорил вам об этом.

Зомерлюст не стал возражать, что не знал этого.

— Она мне очень дорога, — смущенно сказал он. — Она мне вроде падчерицы.

— Это ни для кого не секрет, я думаю. Она носит фамилию вашей жены.

Не слишком ли легкомысленно он это сказал? Лицо мужчины стало обиженным и подозрительным.

— А я и не делал никогда секрета из этого. Зачем? Я никогда… я предлагал дать ей мою фамилию. Я — ее опекун.

— Ваша жена состояла раньше в браке?

— Не знаю. Не думаю. Это звучит глупо, понимаю. Но я никогда не спрашивал ее. Это был своего рода уговор… я никогда не спрашивал. Господи, какой кошмар, — проговорил он с отчаянием.

— Рут сейчас в порядке, там, где она временно находится. Ей сказали, что ее мама в больнице. Вы согласны с тем, чтобы пока она так думала… пока мы не узнаем больше?

— Наверное. Что тут еще скажешь?

— Я должен спросить о ваших пожеланиях. Ее не станут ни допрашивать, ни волновать — можете положиться на меня.

Теперь Зомерлюст забеспокоился и занервничал.

— Я не знаю… Мне надо подумать.

— У вас есть какие-то родственники, которые могли бы присмотреть за ней?

— Есть… но они не захотят, — нехотя произнес он наконец.

— Понимаю. Ну что ж, пусть все остается так, как есть, столько времени, сколько вы захотите.

— Я не знаю, кто ее отец, — снова проговорил Зомерлюст. — Я не хочу… я не захотел знать. Мы… моя жена и я понимали друг друга. Никаких вопросов не задавали. Так было лучше.

— Вы были с ней счастливы?

— Да. Она была хорошей женой.

— А она была счастлива?

Ответ прозвучал без запинки или агрессивности:

— Да.

— Мне приходится спрашивать о таких вещах.

— Вы думаете, что я мог застрелить ее. Что я не сделал этого, потому что не мог, но мог как-то организовать это? Вы ведь так думаете, правда?

— Это одна из весьма незначительных возможностей, но я думаю не о ней.

— А о какой? — В нем снова вспыхнуло подозрение.

— У вашей жены было много друзей, подруг здесь, в военном лагере?

— У нее вообще не было здесь никаких знакомых. Она терпеть не могла всех этих армейских жен. А почему вы спрашиваете?

— Вероятно, ее застрелил кто-то, кто знал ее и кого знала она, поскольку она впустила этого человека в квартиру. Ее застрелили из специфического оружия — несколько выстрелов, а гильзы военного калибра. Мы еще не знаем — но это был, возможно, какой-то автомат.

Зомерлюст выглядел пораженным.

— Вы думаете, что у нас здесь есть такое оружие?

— Не знаю. Мне говорили, что вы — инструктор по оружию, — осторожно произнес он.

Но Зомерлюст казался ошеломленным. Возможно, он и был ошеломлен. Шок имеет порой странные проявления. Ван дер Вальк попытался снова:

— Сначала мы проверяем самые невероятные версии. Всякие идиотские предположения… даже вовсе не криминального характера. Ревность, скажем. Но у кого в Голландии имеется подобное оружие или возможность его получить?

— Вы не думаете, что у военных? — Зомерлюст был настроен скептически, как будто речь шла о какой-то садистской сказке.

— Обе версии выглядят одинаково глупо, не правда ли? Что вы убили свою жену непредумышленно в порыве страсти, не заботясь о том, что вид оружия может изобличить вас, или что кто-то убил ее хладнокровно, выбрав оружие, которое могло указать на вас.

Его голос, тихий, безучастный, опустил Ван дер Валька на землю.

— Автоматы, естественно, у нас здесь есть — но вы никогда не сможете вынести их из расположения части. Они находятся под постоянным контролем — их пересчитывают, проверяют, расписываются за них.

— Правильно. Продолжайте и исключите любые глупые идеи.

— Никто тут не был даже знаком с моей женой, — резко сказал Зомерлюст. — Она никогда не приходила сюда… не имела никакого отношения… ей здесь не нравилось.

— Ей не нравилось то, что вы служите в регулярных войсках?

Зомерлюст мотнул головой, как человек, отгоняющий назойливую муху.

— Она ничего не имела против, но не хотела иметь ничего общего с солдатскими лагерями… с моей жизнью здесь. Мы жили своей… частной жизнью.

Это прозвучало неубедительно, с некоторым отчаянием.

— Что ж, на этом все, — произнес Ван дер Вальк. — Я еще увижусь с вами, конечно. Буду держать вас в курсе. А Рут пока побудет у меня, хорошо? Пока вы не определитесь.

— Да, — вяло ответил он, все еще не осознавая происшедшего до конца.

Ван дер Вальк открыл дверь. Командир подразделения сидел по-мальчишески на краешке письменного стола, на котором лежала коричневато-желтая папка.

— Извините, что лишил вас вашего стола, полковник.

— Это было не очень долго. — Командир произнес это таким приветливым тоном, словно либо позвонил в военное ведомство, где ему велели быть повежливей с этой гражданской полицией, либо его кабинет прослушивался — кто знает, до чего еще додумается служба безопасности НАТО? — либо (что было наименее вероятно) теперь он был убежден в невиновности своего подчиненного так же твердо, как Ван дер Вальк. — Хорошо, Зомерлюст. Задержитесь на минуту, ладно? Вы будете мне нужны… Итак, комиссар?

— Очень славный человек. Никого он не убивал.

— Да, приятный парень. Не очень много пользы приносит как сержант, но свое дело знает хорошо.

— У него безупречное алиби. Мне надо будет послать своего человека, взять короткие показания у тех, кто работает с ним, чтобы очистить его от подозрений официально. Я буду признателен, если вы сможете организовать мне помощь в этом. Я полагаю, вы дадите ему увольнение по семейным обстоятельствам?

— Он служит в армии. Мы будем поддерживать его.

— Я хотел бы изучить его досье, если это возможно. У меня нет подозрений, но это может помочь мне понять, что он собой представляет.

— Да… вообще-то это армейское достояние… но вы ведь отнесетесь к этому как к конфиденциальной информации?

— Могу дать расписку, если хотите. — Он вспомнил, что военные расписываются за оружие.

— Нет-нет, но… это только для вашего личного сведения.

— Я позвоню вам, полковник. Очень скоро. И вероятнее всего, завтра же верну вам все с посыльным.

— Если сможете. Вы знаете, куда идти? Сержант!.. 

 Стол Ван дер Валька был завален написанными от руки сообщениями. Он ненавидел магнитофонные записи.

«Пит Хартзюйкер ничего не может сообщить о «злоумышленнике» в доме на Ван-Леннеп».

«Рилк и Герард характеризуют отношения Зомерлюст-Маркс с соседями. Отрицательные при необычных обстоятельствах или в отношении индивидуальной дружбы».

«Лабо проявляет особый интерес к оружию, которое было определено как «узи». Что за черт?»

Действительно, что за черт?

— Дайте мне Амстердам, техническую службу… Лаборатория? Баллистики там?.. Сэм? Сэм! Ну и что это оказался за зверь? Японский мотоцикл?

В трубке послышался смешок.

— Вы недалеки от истины, мистер.

— То есть?

— Израильское, очень симпатичное, потрясающе простое, замечательное маленькое оружие.

— Сэмми, сынок, только не вдавайся в технические детали. Это утомляет меня. Эту штуку можно незаметно спрятать под плащом?

— При желании можно даже в брюках, мистер.

Поскольку единственным ответом на это могла бы стать непристойная брань, комиссар поблагодарил, положил трубку и задался вопросом, кто мог незаконно прогуливаться по Голландии с израильским автоматом. Все это было похоже на простое, аккуратное, сугубо профессиональное убийство, но такая мелодраматическая завитушка в стиле рококо раздражала и интриговала. Никакой голландец не стал бы так ребячиться. Профессионалы где бы то ни было пользовались обычным оружием среднего калибра национального производства, которое было легко добыть, содержать в исправности, обменять или устранить. Которое было трудно заметить, выследить или идентифицировать. Эффектным оружие было только у шпионов в музыкальных комедиях. Чтобы успокоиться, он достал досье сержанта Зомерлюста. Тот, по крайней мере, был здоровым голландским парнем, который никогда не выкидывал никаких фокусов. Но к своему удивлению, Ван дер Вальк немало ошибался.

Сорок лет. Родом из Брабанта. Римский католик. Профессия отца — металлург. Родители живы. Профессиональный военный, сверхсрочник. Хорошо разбирается в технике, первоклассный ружейный мастер. Сравнительно низкое звание объясняется распространенным явлением: повышение в звании, как правило, требует письменного экзамена, а он был в этом не силен. Образование ограничивалось средней школой. Отвратительный почерк. Всегда был лучшим в практике и худшим в теории. Тугодум. Следующая страница. Медицинская карта. Здоровье прекрасное. Зрение в норме, слух… Ага! Был ранен. Так-так, служил в Корее. И первый проблеск: этого человека наградили медалью. Он получил осколочное ранение в голову и руку, упомянут в списках отличившихся, направлен в сильно поредевшую пехоту. Снова ранение (в живот), долгое пребывание в тыловых госпиталях (Филиппины). Гм-гм-гм. Следующая страница. Служба в голландских частях в Новой Гвинее. Возвращение в Европу. Назначен в учебный лагерь НАТО в Ла-Корте, во Франции. Ранен в ногу осколком гранаты во время инцидента, виновником которого стал какой-то неуравновешенный новобранец, — объявлена благодарность в приказе, как сказано, за спасение жизни этого слабоумного. Шесть недель во французском военном госпитале. Ван дер Вальк листал взад и вперед страницы досье, стараясь получить полную картину жизни этого человека. Еще один проблеск неординарности. Встретил (в госпитале?) женщину с туманным прошлым и женился на ней.

Но тут было не так много об Эстер Маркс. Югославского происхождения, подданная Франции. Родилась в Па-де-Кале. Отец — шахтер. Профессия — медсестра.

Женщина, которая отказывалась говорить о своем прошлом. И брак, который не был одобрен командиром части, где служил Зомерлюст. Похоже, там было что-то, какой-то эпизод, который тяжело отразился на сержанте Зомерлюсте. Он понес наказание за это. Он не был осужден военным судом или еще как-то — незапятнанная репутация, ранения, медаль помогли ему. Но в звании его повышали медленно, и на протяжении всего досье встречались закодированные и написанные на военном жаргоне упоминания о различных непонятных наказаниях. Не очень типичных для тренировочного лагеря по тактическому ядерному оружию. Принятых в английских войсках, но не во французских или германских.

Может быть, это обычная натовская бредятина? Там было полно еще всякой всячины — участие в маневрах со скандинавскими частями, работа, связанная с танками, запоздалое присвоение нынешнего звания, направление в нынешнее подразделение — базовый склад механизированной пехоты. Внимание Ван дер Валька притупилось. Все было слишком неопределенно. Что означает «Не рекомендовано использовать для участия в наступательных операциях на театре военных действий Центральной Европы»? То, что проходило красной нитью через все досье, звучало почти как политическая неблагонадежность. Не было ли это как-то связано с его женитьбой на сомнительной югославке?

Ван дер Вальк подумал, что во всяких досье есть что-то нереальное. Читать между строк было опасно. Половина написанного могла появиться в них по милости глуповатых писарей.

Теперь на его столе лежал технический отчет с большим количеством глянцевых фотографий. Обескураживающе. Ни отпечатков обуви, ни отпечатков пальцев таинственного незнакомца. Эстер Маркс мирно готовила обед, когда ее занятию помешали и устроили настоящую бойню. И это все, что можно было извлечь из исчерпывающего анализа. Отвратительная бойня.

Пришло время прекратить работу и встретиться с прессой. Сенсационность привлекла внимание целой толпы, бурлящей в приемной. Двое или трое фоторепортеров с надеждой запечатлели на пленке появление комиссара.

— Заявление, заявление!

— Вам всем известны правила. Судебные чиновники не позволяют делать никаких комментариев, способных помешать следствию, которое, к моему прискорбию, едва успело начаться и может оказаться очень продолжительным. Мы располагаем несколькими ценными данными.

— А этот сержант…

— Он убедил меня, что не мог там быть.

— Она не голландка.

— Она югославского происхождения. А разве это имеет значение? Мне так не кажется.

— А что известно насчет оружия?

— Автоматическое.

— Армейское?

— Возможно. Но не натовского происхождения.

— Русское? Чешское?

Как бы он хотел столкнуть этих людей их глупыми лбами.  

 Ни одного из его детей не было сейчас дома. Наглая обыденность, с которой учащиеся отправлялись в Тунис или в Турцию, сначала пугала комиссара, а потом стала забавлять. С того момента, как дети разъехались по своим университетам и исчезли из поля его зрения, они устремлялись все дальше и дальше, и самый старший сын, который должен был изучать технические науки в Безансоне, небрежно говорил о Ленинграде и Монреале, словно до них было рукой подать. Их полнейшая искушенность и развязная самоуверенность были очаровательно наивными. К своему отцу, который никогда не бывал в Америке, по этой самой причине они относились как к самому отсталому из всех провинциалов.

Арлетт была растеряна. Ей нечем было заняться. Ее прирожденная активность, которую муж характеризовал как готовность «взять такси и ездить туда-сюда», была теперь направлена на деятельность вне дома. Два дня в неделю она работала в местном детском доме и три вечера — в госпитале. Отсутствие каких бы то ни было дипломов злило ее: из-за этого другим предоставляли возможность делать то, с чем она бы справилась гораздо лучше!

— Ну так получи несколько дипломов, — посоветовал ей Ван дер Вальк, у которого были десятки самых идиотских свидетельств. — Это не так уж трудно.

— Я отказываюсь. Я слишком стара, чтобы сдавать экзамены или менять свою религию.

— Ну, тогда принимай это как должное и не ропщи. Отнесись к этому как к бесценному уроку смирения.

— Я пытаюсь, — покорно сказала Арлетт. — Но довольно часто теряю терпение.

Сегодняшний вечер был у нее свободным от работы в госпитале. Вот и хорошо. Это сулило Ван дер Вальку вкусный свежеприготовленный ужин вместо разогретых остатков. Он вспомнил, что она все равно не смогла бы никуда уйти из-за ребенка. Эта девочка… Говорил ли Зомерлюст правду, утверждая, что не знает, кто был ее отцом? Похоже на правду. Но почему он женился на Эстер Маркс в таком нехарактерном для него порыве донкихотского романтизма? Она была медсестрой — армейской медсестрой. Не был ли отец ребенка ее боевым товарищем, например, в Корее? Который, возможно, был убит или что-то с ним случилось? Подойдя к дому, он решил, что сочиняет сказку, достойную какого-нибудь дамского журнала, открыл парадную дверь и тут же почуял соблазнительный запах. Арлетт, которой помогала Рут, готовила ужин.

Сегодняшний день выдался утомительным для комиссара. К тому, что Арлетт говорила дома по-французски, он привык. Она всегда это делала, чтобы мальчики разговаривали на двух языках. Расшнуровывая ботинки, он услышал, что девочка отвечала Арлетт — не только понимала ее. Он вскочил как ужаленный. И кинулся в кухню.

— Вы видели маму? — немедленно спросила девочка, но Ван дер Вальк был готов к этому.

— Мы вместе пойдем к ней завтра утром. Хотя она, возможно, еще не будет настолько хорошо себя чувствовать, чтобы разговаривать с нами.

Рут, раскрасневшаяся и возбужденная, похоже, хорошо ладила с Арлетт.

— Я устал, хочу пить и хочу вина.

— Можно я налью вам?

— Конечно, только из холодильника. И возьми кухонный стакан.

— Мадам говорит по-французски.

— Мадам — француженка. И ты, оказывается, говоришь по-французски. Я слышал.

— Ой, и вы говорите! Я тоже француженка.

— В самом деле?

— А это ничего?

— Налей мне тоже, — попросила Арлетт. — И ты можешь выпить капельку, если хочешь.

— Хочу.

Девочка не умеет вести себя за столом и слишком возбуждена. После ужина Ван дер Вальк, яростно жестикулируя, показал, что ребенку пора идти спать. Арлетт посмотрела на него с таким выражением, которое означало что-то вроде «можешь учить свою бабушку», и надолго запропастилась куда-то. Из ванной доносился сильный шум. Наконец Арлетт появилась. Она была совершенно измочалена и попросила бокал портвейна.

— Она пережила ужасное время. Ей нужно уделять много тепла, много внимания, проявлять много спонтанного энтузиазма. Ее слишком надолго оставляли одну. Она привыкла сдерживать свои чувства, а теперь ее надо научить выплескивать их наружу. Такое невозможно сделать за три дня. Ты что-нибудь знаешь обо всем этом?

— Очень мало. Женщина была убита неизвестным. Оружие оказалось пистолетом-пулеметом израильского производства. Женщину звали Эстер Маркс. Она родилась во Франции, в семье югославов, по-видимому.

— Израиль… Эстер… Рут. Евреи, как ты думаешь?

— Не знаю, — вяло ответил он. — Разве это важно? Евреи ее, что ли, убили?

— Скорее арабы… они так быстро убегают, — легкомысленно заметила Арлетт. — Мне кажется, что девочка догадывается, что ее мама умерла. Дети так остро это чувствуют. Ты видел мужа убитой?

— Приятный человек. Утверждает, что Эстер никогда не говорила о своем прошлом, а он решил никогда ни о чем ее не спрашивать. Теперь, думая об этом, я верю, что это правда, и даже больше того — что это было очень разумно с его стороны.

— Значит, никаких сомнений? Это было что-то или кто-то из прошлого?

— Возможно… хотя бы потому, что, как ни странно, очень мало известно о ее настоящем. Чем она занималась весь тот день? Узнаем от Рут… со временем.

— У тебя есть какие-то планы на сегодня?

— Хочу съездить взглянуть на ту квартиру. Технический отчет ничего мне не дал. Но я ненадолго.

— Что мы будем делать с этим ребенком?

— Пока оставим у себя. Ты не возражаешь?

— Мне даже, кажется, понравилась эта идея. Не исключено, что, когда ты вернешься, я уже усну… Девочка требует много внимания.

— Родственники мужа убитой настроены враждебно. Он не знает, что ему делать с ребенком.

— Как нам повезло, что она говорит по-французски. Неужели эту маленькую бедняжку запихнут в сиротский приют? Я могла бы помочь там, но мои возможности так ограничены. Интересно, сможет ли кто-нибудь ее удочерить? — добавила она неопределенно и взглянула на мужа в ожидании ответа.

— Не знаю… а мы хотим?.. Мне кажется, что мы бы смогли. Правда, этот Зомерлюст — ее законный опекун.

— Подумай об этом.

— Подумаю утром. 

 Снова дождь… этот противный мелкий голландский дождь, который порывы ветра приносили с Северного моря. Он пробирает до костей, холодные тонкие струйки бьют в уши и глаза. Ван дер Вальк почувствовал себя старым и расстроился, что обращает на это внимание. Как давно уже он не оказывался ночью под открытым небом, не страдал от холода и сырости, скуки и усталости, защищенный своей работой? Но теперь он был сыт этим по горло и считал годы, оставшиеся до ухода на пенсию. Десять лет? Если, конечно, врачи не отправят его раньше. От сырости разнылась больная нога, и он захромал. Было мучением забираться в машину Арлетт («две лошадиные силы») и еще большим мучением выбраться из нее на Ван-Леннепвег. Да, работа не дает стариться.

Ему не приходилось бегать по улицам по ночам. Он был комиссаром, канцелярским работником, руководителем, кабинетным стратегом, а для беготни в его распоряжении находились энергичные, здоровые, молодые парни. Но он не мог полагаться только на них.

В половине десятого дождливого осеннего вечера Ван-Леннепвег был так же пустынен, как какая-нибудь андалузская деревушка в середине июльского дня. Длинноногие уличные фонари разливали грязно-оранжевый свет в полнейшей тишине, повисшей в завесе дождя. Ветер свистел над высокими бетонными зданиями квартала, но не трогал тишину, такую же неподвижную и тяжелую, как в лесу. Он впервые увидел лес с год назад. Арлетт смеялась над ним… человеку перевалило за сорок, а он никогда не видел леса. Так в Голландии же нет лесов. Но после того как с ним произошло несчастье, он привык гулять в том лесном краю, куда привезла его Арлетт. Буковые, еловые, сосновые леса — они вошли теперь в его плоть и кровь. Можно шагать долгие мили в тишине, пока не набредешь на какие-то странные холмики на поляне, отодвинешь мох и найдешь город инков, никем не замеченный и не тронутый в течение семи сотен лет.

На Ван-Леннепвег даже кошек не видно. За голым окном кафе с чахлыми цветами на подоконнике — лишь трое понурых мужчин, уныло потягивающих пиво. И молодежь предпочитает не слоняться по этому скучному бульвару, а отправиться в душные городские закусочные: соблазнительный запах картошки, не какой-то там примитивно поджаренной в масле, а тушенной в майонезе — настоящая панацея от юношеских страданий.

Три сотни квартир с двумя спальнями страшно перегреты и безупречно чисты. Запах горячей пыли от накаленных электронных ламп телевизоров, тошнотворный запах ванили от поглощаемого в огромных количествах печенья. Комиссар поднимался по лестнице, держа трость под мышкой. Человек, которого он поставил наблюдать за домом, неожиданно вырос за его спиной:

— Привет, шеф.

— Давно здесь?

— Заступил вместо Герарда час назад. Ни мыши. Ни мужа, ни любовника, никого.

— Слышал, что говорят соседи?

— Хо, конечно. Кучу всего, но все сбивает с толку. Никто не был знаком с этой женщиной. Милая маленькая девушка, как они говорят, но фамилия другая, иностранка, так что, когда твой муж долго отсутствует, даже если никто ничего не может точно сказать, ты, скорее всего, ведешь свободную аморальную жизнь, ну?

Похоже, что эти соседи не слишком оригинальны. Ван дер Вальк пожал плечами:

— Я хочу часок побыть здесь, осмотреться.

Спустя час он не получил никаких положительных результатов. Несколько негативных моментов. Например, никакого фотоальбома. У всех есть фотоальбомы, разве не так? А тут даже нет фотографии Рут, словно, словно… Нет, никаких выводов. Эстер Маркс не была ни чистюлей, ни неряхой. Одежда дорогая, но ее было немного. Она часто носила брюки, но у нее было очень милое платье из китайского шелка и сравнительно новые коктейльные платья из джерси с фирменной этикеткой модельера, а также две или три пары изящных босоножек на высоком каблуке. Гм… стоило бы развесить ее фотографии в отелях и барах, но он инстинктивно чувствовал, что это неподходящая идея.

Мебель неинтересная, стандартная. Маркс следила за модой, но вкусом не отличалась. Похоже, что она радовала себя с помощью виски — нашлись одна пустая бутылка и одна полная на треть. Она любила арахис и ела много фруктов. Она готовила много индонезийских блюд с рисом, как делало пол-Голландии. У нее не было никаких ювелирных украшений. По-видимому, она не получала никаких личных писем, и не было заметно никаких свидетельств того, что у нее были хоть какие-то родственники или друзья. В карманах одежды и еще одной дамской сумочке обнаружились обрывки билетов в кино, но все это были билеты на одного человека. Нет, не было ничего подозрительного или необычного в образе жизни женщины, которая много времени жила одна. Довольно старенький телевизор, много книг и журналов — «Пари матч», «Экспресс» — обычные журналы во французском вкусе.

Ее личные документы лежали в картонной коробке из-под обуви. Банковский счет на имя Рут, выписка из брачного свидетельства (у французских чиновников были проблемы с голландским языком), свидетельство о рождении Рут, датированное тремя месяцами позже, с откровенной припиской «Отец неизвестен». Ни паспорта, ни документа, удостоверяющего личность Эстер, не было. Страховые свидетельства, квитанции арендной платы, всякая всячина, которая ни о чем не говорила.

Одежда Рут была, как и у матери, простой, качественной и не очень многочисленной. Он нашел чемодан и собрал в него вещи девочки, положив сверху то, что мялось. Если он что-то и забыл, это будет легко забрать позже. Чертова Эстер Маркс, почему ее квартира сказала ему так мало? Зачем приходил убийца — что-то найти, забрать? Такая скучная история. Эстер Маркс, француженка югославского происхождения, голландская гражданка после замужества. Зарабатывала на жизнь работая медсестрой в военном госпитале, вышла замуж за голландского военнослужащего и жила безмятежно, без всяких страстей и драм, в течение десяти лет, а потом ее застрелили. Почему ей суждено было быть убитой через десять лет? И застрелена из пулемета! Безжалостно, профессионально, нахально. Как, черт возьми, случилось, что никто не обратил внимания на выстрелы? Госпожа Паап говорила о страшном шуме, но никто, кроме нее, ничего подобного не слышал!

Выйдя на улицу, комиссар подозвал к себе своего полицейского:

— Не вижу причин для того, чтобы ты торчал здесь. Я подвезу тебя в участок.

— Спасибо, шеф.

— Как могло случиться, что в таком звукоулавливателе, как этот дом, никто не слышал выстрелов? Даже если предположить, что все семь выстрелов прозвучали одновременно… женщина, живущая через площадку, подумала, что кто-то свалился со стремянки. Что ты хихикаешь?

— Вы никогда не смотрите телевизор, шеф?

— Что я пропустил на сей раз?

— Вы наверняка еще не читали рапорта Герарда. Женщину прикончили в обеденное время — очень разумно, как раз во время гангстерского сериала.

— О нет! — Кажется, немного проясняется.

— Там всегда страшный грохот — сталкиваются машины, разбиваются стекла, гремят выстрелы. Настоящая пародия. «Опасные приключения Паулины». 1970 год. Пятнадцатиминутные серии.

— Идут раз в неделю или ежедневно?

— Каждый день. Да вы наверняка слышали музыку из этого фильма — ну, этого барабанщика. Как вы отстали! Это же Рики Старр.

— Правда? — безропотно спросил он.

— Вчера они загружали полицейскую машину динамитом, и он взорвался, когда заработал двигатель. Господи, бедный старина Рик, ему накладывали гипс почти три четверти часа, а девицы бились в истерике из-за его бровей, стригли пряди своих собственных волос и присылали в студию.

— В качестве жертвоприношения или вместо его волос? — поинтересовался Ван дер Вальк.

— Не ко мне вопрос, шеф, у меня нет дочерей, слава богу.

— Профессионал, который приурочивает свое дело к телевизионной программе. Ну и ну. Не оригинально, но эффективно.

Арлетт спала. Завинчивая крышку на тюбике пасты, что она всегда забывала сделать, он поймал себя на том, что мурлычет себе под нос какую-то песенку, немного напряг память и вспомнил, что это была песня героя того самого телевизионного сериала — песня, которую распевали все французские мальчишки…

 На следующее утро он снова почти превратился в полковника Стока. Было еще холоднее, чем обычно. Ветер усилился и в ритме автоматного огня швырял на сосны потяжелевшие струи дождя. Ван дер Вальк надел свое кожаное пальто и шляпу с широкими полями, но забыл захватить сигары. Ему предстояло везти Рут в госпиталь, и все его мысли были заняты только этим.

— Эти туфельки слишком легкие… надень-ка резиновые сапоги. — К счастью, он захватил их вчера вечером. Он увидел, как Арлетт откусывает нитку: она пришивала пуговицу к плащу Рут. — В ее свидетельстве о рождении написано: «Отец неизвестен». Наш сержант предложил ей взять его фамилию. Она родилась через три месяца после того, как они поженились. — Арлетт, похоже, не слушала его. Она извлекла из кармана плаща Рут красный беретик и рассматривала его, рассеянно вертя в руках. — Арлетт!

— Что? Извини.

— Если Зомерлюст не слишком беспокоится об этом ребенке, я бы не стал его осуждать.

— Привези ее опять ко мне, — последовало с неожиданной горячностью.

— Значит, ты благожелательно отнеслась бы… Ты хочешь, чтобы я спросил, не возражает ли он? — Разговор был прерван появлением Рут.

— Ну вот, так лучше, — сказала Арлетт, застегивая на ней плащ. — Дождь до тебя не доберется. — Она надела берет девочке на голову, потом неожиданно, засмеявшись, надвинула берет ей на лоб и чуть набекрень. — Теперь ты похожа на парашютиста-десантника.

К ее ужасу, Рут разрыдалась.

— Это было глупо с моей стороны, — сказала Арлетт, прижимая ее к себе.

Ван дер Вальк видел, как девочка старается быть послушной и разумной, держать себя в руках и не ныть. Храбрилась перед незнакомыми людьми.

— Я знаю, — ответила Рут, всхлипывая. — Вы пошутили.

— Это была дурацкая шутка.

— Мама тоже так делала.

Ван дер Вальк взял девочку за руку. На ее берете была металлическая кокарда, военная эмблема, явно принадлежавшая Зомерлюсту.

— Пошли, мы поедем в госпиталь и посмотрим, что скажут нам врачи.

Его ждала машина.

 Ван дер Вальк, который что-то обдумывал довольно продолжительное время, но так ни до чего особенно не додумался, быстро и небрежно писал на листочке бумаги. Это был черновик телеграммы.

«Департамент». Или Тарн, или Лозер, один из них.

«Военный госпиталь. Прошу сообщить все известные сведения Маркс, Эстер, рождения первого шестого тридцать четвертого». Нет. «Прошу срочно сообщить все известное. Жертва убита точка. Начато официальное следствие точка».

Наконец получилось вот что: «Маркс, Эстер, рождения первого шестого тридцать четвертого, жертва убийства, нападавший неизвестен. Официальное расследование начато. Прошу срочно представить все данные о жизни и службе». Он позвонил своему секретарю.

— Изложите это канцелярским стилем. Выясните, к какому департаменту относятся этот лагерь и округ. Разошлите копии в полицейский суд, военный госпиталь и туда, куда сочтете целесообразным.

Ван дер Вальк взял еще один листок бумаги и набросал дополнительно: «Комиссару полиции. Лично. Параллельный официальный запрос получен, — ему пришлось написать несколько туманно, чтобы не возбудить интереса там, где не нужно, — хотел бы узнать ваше неофициальное мнение точка интересует ли вас бутылка шампанского точка если интересует позвоните по домашнему номеру после восьми точка привет угнетенным коллегам».

Он знал, что подобное ребячество до сих пор имело успех. Официальные вежливые послания отправлялись своими путями, по анестезированным пищеварительным системам официальной бюрократии, и требовали столь же вежливых и безликих ответов.

Было обеденное время. По пути домой он заехал на почту.

— Я не понимаю, что тут написано, — сказал обеспокоенный почтовый служащий.

— А где говорится, что вы должны понимать? Просто посчитайте количество слов, и сэкономите интеллектуальные усилия.

 — Это «bouillabaisse»^{14}, — сказала Рут, широко открыв глаза. Она только что выучила это слово и упивалась тем, как оно звучит.

— Замечательно… все утро сегодня я сталкиваюсь с антифранцузскими настроениями.

— Я очень довольна. — Арлетт широко улыбалась.

— Я знаю, как это готовить. Арлетт научила меня.

— Очень хорошо. Будем учить друг друга. Слова, оканчивающиеся на «ou», образуют множественное число при помощи буквы «s», кроме bijou, caillou, chou…

— Genou, hibou, joujou, pou. Можно я вам скажу, что для этого нужно? Одну большую луковицу, три помидорины, шесть картошек и шесть зубчиков чеснока.

— И камень, покрытый морскими водорослями, — добавила Арлетт с серьезным видом. Неделю назад она наткнулась на этот рецепт в одной английской воскресной газете и хохотала до слез.

— Где твоя школа, Рут?

— На углу Ван-Леннепвег и Оостеркаде.

— А ты не хотела бы перейти в другую? Есть одна школа, в которой учатся ребята из разных стран, и они там учат другие языки.

— Конечно хотела бы, но сейчас середина семестра.

— А мы скажем, что ты только что прибыла с Мадагаскара.

— Но тогда я бы все время мерзла и не говорила по-голландски.

— Но ты бы… только представь… как много ты бы узнала!

— Значит, я больше не вернусь на Ван-Леннепвег?

— Если тебя это устраивает, то нет. Будешь жить здесь, с Арлетт.

— И каждый день у нас будет «bouillabaisse», — сказала Арлетт.

— Кроме воскресенья, когда будем делать «cassoulet»^{15} из-за регбистов.

— Это из официальных источников?

— Нет, но из очень надежных.

— Каких еще источников? — вмешалась Рут, встревоженная упоминанием о каких-то регбистах, напугавшим ее.

— Обедать, дети, — сказала Арлетт. — Рут, снимай фартук и мой руки.

 Ван дер Вальку показалось, что он все понял. Эстер Маркс служила в Индонезии и общалась с французскими военными. Ее убили из пистолета-пулемета, и в ее прошлом было нечто, известное французским властям. Достаточно легко было предположить, что это нечто имело отношение к секретной армии, но каким образом Эстер, которая в течение десяти лет мирно состояла в браке с голландским кадровым военным, могла представлять интерес для секретной армии? В то же время он понимал, что карьере сержанта Зомерлюста препятствовали те же самые причины, что и его собственной.

Что же ему делать? Напрямик спросить политическую полицию, известно ли ей что-то об Эстер Маркс? Его положение не слишком позволяло обращаться с вопросами в политическую полицию. Предложить, чтобы его делами занялся кто-то другой, сославшись на плохое здоровье? Это бы выглядело тактично. Голландцам бы понравилось. Нет. Никакого такта. Если и существовала какая-то проблема, то ради Арлетт он встретит ее во всеоружии, и черт с ними, со всякими последствиями. Но существовала ли и в самом деле какая-то проблема? Действительно ли этот французский полицейский действовал с тайным умыслом? Он, разумеется, ничего не знал об Арлетт. Возможно, он просто имел в виду, что Ван дер Вальку следует с большой осторожностью задавать свои вопросы, которые могут вовлечь его в политику.

Эстер Маркс была… могла иметь отношение к движению, к которому многие французские функционеры проявляли (и таили) симпатии. Это означало, что, раз Эстер Маркс умерла насильственной смертью, было лучше не раздражать определенную часть чиновников в маленьком городке на юго-западе Франции. Возможно, еще недавно они сами относились к числу «неблагонадежных». И их служебная карьера тоже могла быть заблокирована. Существовали судьи (возможно, даже префекты), которым были открыты дороги в Версаль и которые необъяснимым образом все еще продолжали сидеть в Родезе или Менде.

«Похоже, — уныло подумал Ван дер Вальк, — что я наступил на осиное гнездо.

Отступать поздно. Я получил сегодня утром телеграмму о том, что какой-то «представитель» заедет ко мне завтра утром, и подписана была эта телеграмма ДСТ».

А Арлетт предложила удочерить дочку Эстер. Насколько он знал жену, теперь она будет в своем решении упорствовать.

— Арлетт!

— Да?

— Я кое-что понял.

— В таком случае, — сказала она с кривой улыбкой, — я могу отправляться спать.

— Но мне кажется, что нам лучше пересмотреть свое решение. Как еще отнесется к этому Зомерлюст?

— Ни в коем случае, — сказала Арлетт и встала. Ну вот, он так и знал! — Если Зомерлюст согласен, а я понимаю, что это так, я оставлю Рут. Пусть это будет моя скромная помощь армии.

— Мы не знаем, кто ее отец. — Он увидел, как жена вспыхнула и открыла рот, собираясь сказать: «Да хоть генерал Салан», но она лишь мягко произнесла:

— Совершенно верно, мы не знаем.

— Ну что ж, прекрасно, так и решили.

— Да, между прочим, эта кокарда ни о чем тебе не говорит?

— Кокарда?

— На берете Рут.

Он бросил на жену взгляд и пошел за беретом, чтобы повнимательнее взглянуть на эмблему. Синий крест Лоррена на гранате.

— Разве это не Иностранный легион?

— Да. Больше того, это кокарда 313-й бригады — того подразделения, которое было в Алжире.

— Да что ты!

— Откуда тебе знать, ты же вырос не в Тулоне. Ты уже ложишься?

— Пока еще нет.

— А меня простишь, если я пойду спать?

— Конечно. Спокойной ночи и не беспокойся.

Он услышал, как Арлетт поднимается по лестнице. Так что же значат «bee», «dee» — нет, «dee», «bee», «рее»? Похоже на «пришел — увидел — победил».

Ди Би Пи. Что-то вьетнамское. Может, это имя… или место… в Индокитае? Но тот человек сказал, что это по-английски.

Внезапно Ван дер Вальк понял. Все оказалось до смешного просто, настолько, что он чуть не стукнул себя по лбу. Ну конечно, английский алфавит. Начинается с «эй», «би», «си». Перевести на французский — и получится «Дэй, Бэй, Пэй» — Дьенбьенфу.

Он встал и заглянул в буфет, где стояла бутылка виски. Браво, Арлетт, — во второй раз. Он налил большой бокал и подошел к книжным полкам. Из растрепанной книги «Битва при Дьенбьенфу» торчали листки дешевой коричневатой бумаги с пространными комментариями, написанными рукой Арлетт. В книгу были вложены многочисленные газетные вырезки и фотографии. На форзаце значилась девичья фамилия Арлетт. Он понял — не женщина, которая была давно замужем за офицером голландской полиции, читала эту книгу и написала на ней свою фамилию. Это была девочка из Тулона.

Грустное повествование эта история политической перестраховки, трусливых решений и компромиссов. Военного тщеславия и упорства. Кто говорил от имени мира? Не Эйзенхауэр или конгресс. Не Черчилль. Последнее слово было за коммунистическим командующим, Джиапом. Ничего нового под солнцем.

При этом в ней было и свое величие. Жертвенность, и красота, и трагический финал. Страдания на холмах, носящих названия «Гюгет» и «Эльян», компенсировались страданиями на холмах, куда Народная армия вручную втаскивала свою артиллерию.

Ван дер Вальк смог дочитать лишь до половины. Не помогало даже виски. Он взглянул на фотографии. Такой яркий контраст — Джиап и Наварр — главные действующие лица. И полковники — изысканно-вежливый Кастри и те двое, грубые и сквернословящие крестьянские аристократы — Ланглэ и Бижар.

Арлетт спала с включенным светом, на что способны только женщины. Никакой мужчина не может уснуть при включенном электричестве. К своему неудовольствию, он увидел, что его лампа тоже была включена. Ну и пусть, все равно он не спит. Он надел куртку и берет. Он хромал от усталости. Прихватив с собой трость, Ван дер Вальк, прихрамывая, вышел в два часа ночи на спящие улицы провинциального городка. Сто тысяч жителей, район, за который отвечал бы какой-нибудь лейтенант парашютно-десантных войск с сотней солдат.

Дождь прекратился, но ветер все еще неистовствовал на улицах под чернильно-черными рваными тучами, которые изредка расступались, показывая три четверти диска мертвенно-бледной луны. Здесь была Голландия, не джунгли. И он был не лейтенантом парашютно-десантных войск, а полковником, должностным лицом. Он хромал и ходил с тростью, как Кастри. Комиссия, которая вела расследование поражения, была потрясена, когда узнала, что Ланглэ, простой подполковник без всякой полевой подготовки, был единственным полевым командиром французского гарнизона и что Бижар, скромный майор, командовавший парашютным батальоном, был его помощником.

— А чем же тогда занимался полковник де Кастри? — спросил изумленный генерал.

— Отправлял наши послания в Ханой, — просто ответил Ланглэ.

Ван дер Вальку лучше было соблюдать осторожность. Он попал в осиное гнездо, вляпался в дерьмо, и ему следовало опасаться за свою карьеру не меньше, чем за свою шкуру! Избегай бойни, парень. Возможно, он напоминал Жиля, генерала парашютно-десантных войск, который был первым командующим при Дьенбьенфу, папашу Жиля, с никудышным сердцем и стеклянным глазом, который совершил свой первый прыжок в сорок лет и который, увидев, что его ждет, проворчал, мудрый старик, обращаясь к Коньи: «Вытащи меня отсюда — я достаточно долго жил, как крыса». Уж лучше было быть похожим на Жиля, чем на Кастри, хвастливого кавалериста, любителя устраивать скачки, тащить в постель девиц и атаковать в конном строю врагов, который пренебрег своей карьерой и стал отправителем посланий в Ханой.

Значит, Эстер была причастна к этой легендарной трагедии, к этой катастрофе, оказавшей колдовское влияние на ход событий в Алжире, равно как и во Вьетнаме, раскаты эха которой не переставая грохотали по всему миру. «Будь осторожен, — говорил Жиль. — Потеряешь хоть дюйм земли — и ты пропал». И они потеряли. «Беатрис», «Габриэль», «Анн-Мари» и «Доминик» они потеряли почти без борьбы, и было уже поздно проявлять такие чудеса храбрости, как на «Гюгете» и «Эльяне». Ван дер Вальк уверенно шел по хмурым улицам. Как и все другие великие катастрофы, эта быстро обросла живучими, несмотря на всю их абсурдность, мифами, которые теперь никто не мог опровергнуть. Взять, например, миф о том, что остроконечные скалы в Дьенбьенфу носили имена любовниц де Кастри. Да, действительно, места первых высадок десантников носили женские имена еще задолго до того, как Кастри заступил в должность. Бижар и Жиль высадились на «Наташу». Он сам… он приземлился на «Эстер»! Голландский крестьянин, сын амстердамского плотника. Что ж, Ланглэ был бретонским крестьянином, Бижар — сыном тулонского железнодорожника. А дворянином был Христиан Мари Фердинанд де ла Круа де Кастри, из рода герцогов, важных персон, французских маршалов. Нет. Его, Ван дер Валька, забросили в тыл, и он выстоит и будет сражаться, а если за это придется поплатиться карьерой, его ждет один маленький домик во французском лесу.

Не был ли отец Рут в Дьенбьенфу? Кого там только не было — еще одна легенда (усердно поддерживаемая голландцами) гласила, что все защитники были легионерами из бывших германских эсэсовцев. Конечно же там были легионеры. Они заняли «Беатрис» и «Изабель». Теперь он вспомнил, что на «Беатрис» была 313-я часть, та самая, значок которой носила на берете Рут. Может быть, это не случайность? Там были немцы, конечно слишком молодые, чтобы быть эсэсовцами… и испанцы… и югославы! И французские офицеры, и русские, и бог знает кто еще…

Одну часть кроссворда он разгадал. Эстер была связана с войсками, которые сражались при Дьенбьенфу, теми войсками, в которых существовала круговая порука. Что бы ни случилось, даже сейчас, спустя годы, солдаты, которые выжили в этом вьетнамском аду, общались, узнавали и поддерживали друг друга. И он был склонен думать, что телефонный звонок из Франции имел меньше отношения к Секретной армии, чем к этой удивительной связи, личной солидарности мужчин, которые ползали в пыли «Эльяна» и смотрели вверх на холмы Джиапа.

Разумеется, не стоило так уж доверять кокарде. Эстер была медсестрой. Через ее руки прошло множество солдат.

Арлетт все это видела.

Ван дер Вальк остановился как вкопанный. А вдруг и сама Эстер была при Дьенбьенфу? В его голове эхом прозвучали слова Зомерлюста: «Их называли «Ипса» или что-то в этом роде». Медсестра воздушно-десантных войск. Тренировалась в прыжках с парашютом.

Медсестры пользовались славой в тех местах. Женевьева де Галард-Терраубе, например, — Ангел Дьенбьенфу, которая не сумела уйти, когда полевой аэродром попал под прямой обстрел артиллерии Джиапа. Она оставалась там на стороне Гровэна на протяжении всей осады. Какие еще женщины были там? Бриджит Фриан, самая известная из военных корреспондентов, которая была под огнем несчетное количество раз. Больше, чем количество выпитых им чашек горячего чая. Но она уехала перед осадой, и ей было запрещено спускаться в лагерь на парашюте, когда осада началась. Пола Бургад, секретарша Кастри, на второй же день осады прилетела обратно в Ханой по срочному распоряжению Кастри.

Конечно, были и другие девушки, но и легенды о них, и, что неудивительно, официальные отчеты были весьма туманными. Безусловно, там не было других постоянных медсестер, кроме Женевьевы де Галард-Терраубе, но медсестры прилетали и улетали, пока это оставалось возможным.

Почему тот факт, что Эстер Маркс имела отношение к Дьенбьенфу, вызывал некоторое смущение во Франции? И что еще важнее, те люди, которые намереваются заехать к нему завтра, будут говорить ему правду или ложь? Все связанное с Дьенбьенфу окружала ложь, и множество вопросов так и оставалось до сих пор без ответа. Почему это, почему то — все это напоминало странное стечение роковых обстоятельств, приведшее к поражению при Ватерлоо.

Вернувшись домой, комиссар поставил в угол трость, втайне испытывая симпатию к полковнику де Кастри, в котором что-то сломалось в тот первый день, когда пала «Беатрис» и первая из его «возлюбленных» сменила своего «любовника».

А ты, Эстер, ты тоже сменила своего любовника? Почему тебя убили, так внезапно и так умело?

Перед сном Ван дер Вальку вспомнилось небольшое четверостишие о матадоре. Непостоянная публика на трибунах, столь же готовая освистать неудачника, сколь шумно приветствовать героя. «Есть лишь один, кто знает всё, лишь он сражается с быком». 

 Он проснулся с затуманенной головой — результат его по-юношески ранней прогулки. Надо преодолеть раздражительность. Обычно Арлетт воспринимала ее спокойно, как и все неизбежные жизненные трудности, но только не в это утро. Надо будет пойти и принять горячий душ. Под душем он вспомнил, что Арлетт могла обнаружить ту книжку, которую он, пролистав, бросил, и понять, что он нашел разгадку.

Было приятно, что Рут так быстро освоилась в их доме. У нее уже было свое постоянное место за столом рядом со старым серебряным кольцом Арлетт для салфетки. Она усвоила, что халат и непричесанные волосы за завтраком вызывают неодобрение, что за едой не разрешается читать газету и что посуду сразу моют, а не оставляют грязной.

— К сожалению, у меня много дел сегодня утром, — сказал Ван дер Вальк. — Может быть, ты сможешь узнать насчет школы для Рут? Она не должна пропустить больше того, с чем потом сможет справиться. — Он взглянул на девочку, которая ела гренки с присущим ей мудрым видом. Слишком тихая. Слишком примерная. Она без звука приняла полный разрыв с Ван-Леннепвегом, послушно вписавшись в новую жизнь — словно приняла решение забыть Эстер. Не сделала ли и Эстер чего-то подобного? Почему она вышла замуж за Зомерлюста и решила прожить десять небогатых событиями лет в муниципальной квартирке в провинциальной Голландии? — Ты что любишь больше, кофе или какао?

— Кофе.

Она называла Арлетт «Арлетт», а его «месье».

— Тебе нельзя пить кофе каждый день, но, разумеется, можно по воскресеньям, в дни рождений, именин и в день 14 июля.

— Ты уже почистила зубы? Тогда надевай пальто. Я хотела бы повидаться с директором до начала занятий.

— Еще можно? — с надеждой спросил Ван дер Вальк, протягивая свою кофейную чашку.

— Да, папашка, но тебе придется налить самому. Мы с Рут все уберем, когда вернемся.

— Папашка, — смеясь, повторила девочка.

— Есть такое слово, — кивнула Арлетт.

— Я его одобряю, — сказал он из-за газеты. — Я предпочел бы, чтобы меня в моем почтенном возрасте называли папой. А слово «месье», Рут, прибереги для своей новой школы. Увижу вас обеих в обед.

— Да, мой господин, — ответила его жена.

Хлопнула входная дверь, потом дверца «шевроле», потом послышался хриплый голос стартера, всегда недовольного ранним утром. Он выпил чашку остывшего кофе, сказал: «Гоп-ля!», чтобы подбодрить самого себя, и нехотя облачился в пальто. Не стоило волновать Рут, взяв девочку с собой на похороны ее матери. Все утро моросил дождь, и стекла машины были покрыты тонким слоем грязи.

На похоронах присутствовали лишь он да Зомерлюст. Комиссар заметил одного фоторепортера и выставил его. Но было много больших и красивых венков: от соседей по Ван-Леннепвег, от армии, от друзей сержанта, от него самого. Он приложил карточку со словом «Рут». Зомерлюст принес большой непритязательный букет бронзовых хризантем.

— Она любила их, — сказал он.

«Ты хороший человек», — опять подумал Ван дер Вальк. Похороны были быстрыми и простыми.

— Пойдемте выпьем.

Зомерлюст засомневался. Положено ли это после похорон?

— Я в форме.

— Я не могу разговаривать под дождем. У меня больная нога.

Сославшись на больную ногу, комиссар добавил, что выпил бы чашечку кофе.

— Мы немного продвинулись, — сказал Ван дер Вальк, протягивая ногу в промокшей брючине к батарее.

Зомерлюст пожал плечами:

— Что это даст? Вы делаете свою работу, как я понимаю. Но я хочу лишь одного — она всегда хотела лишь одного, — чтобы ее оставили в покое.

— Теперь для нее наступил покой. Я продолжу. Скажите, она никогда ничего не говорила об Индокитае?

— Вы имеете в виду Вьетнам? Все французское сборище было там. Я подозреваю, что и она тоже. Я не замечал ничего особенного. Я уже сказал вам — мы не слишком часто видели французские войска. Они были заняты своим Алжиром. Нас это не касалось. Да я и не особенно вникал в это. Я хочу сказать, что это вроде как продолжается до сих пор. Я имею в виду, что теперь там американцы. Но это все политика, ведь так? Помню, я как-то сказал об этом. — Его голос сорвался при воспоминании о живой Эстер.

— О Вьетнаме?

— Она довольно резко мне ответила, что я ничего не знаю об этом. Это действительно так. Я думаю, что она могла там находиться.

— Вам совершенно неинтересно, кто убил ее?

Зомерлюст посмотрел на него так, словно он сказал что-то невероятно глупое:

— Она уже в земле. У нее была трудная жизнь и очень мало драгоценных минут. А вы теперь ворошите эту землю с ее костями.

— Может быть, у нее и была трудная жизнь, — мягко проговорил комиссар, — но это не значит, что она была готова умереть. Кто-то решил, что она готова. Мне хотелось бы узнать, кто именно.

В офисе царила атмосфера любопытства.

— К вам кто-то пришел, шеф. Говорит, что вы его ждали.

— Он прав. Мне нужно двадцать минут, чтобы прочитать рапорты. Извинитесь перед ним и скажите, что я буду к его услугам, как только смогу, и что я сожалею, что приходится заставлять его ждать.

Сотрудники недоуменно подняли брови. Было не в привычке комиссара заставлять людей ждать. Что касается самого Ван дер Валька, его разбирало дьявольское любопытство, поэтому-то он и гасил его в течение четверти часа бумажной работой.

— Сожалею, что так задержался. Мне пришлось поехать утром на похороны.

Ван дер Вальк не имел ни малейшего понятия о том, кто его ждет. Он не увидел перед собой человека в грязном плаще: скорее это был визитер из посольства — стройный молодой человек, на вид не более тридцати, в ладно сидящем темно-синем костюме и неброском шелковом галстуке. От голландской погоды его защищал кожаный плащ, это правда, но не такой, какие обычно носят полицейские, а спортивный, из мягкой кожи и с ремнем. Портфель гостя был черным и дорогим, как и плащ, и изящным, как сам владелец. У комиссара не сложилось впечатления, что в этом портфеле лежал револьвер, но, без сомнения, учтивей было не выяснять этого. Светлые волосы, короткая стрижка, зеленоватые глаза, приученные не слишком бегать, искренний вид, который — кто знает? — мог быть и настоящим. Он выглядел до некоторой степени таким, каким, без сомнения, и был: блестящим молодым французским государственным чиновником со степенью в области политических наук. Он бегло говорил на голландском, хотя и с легким акцентом.

— Прошу прощения за беспокойство.

— Надеюсь, что мне не придется сказать вам того же самого.

Мягкая улыбка, американская сигарета, легкий щелчок золотой зажигалки, рука интеллигента, но лицо человека, не боящегося свежего воздуха. Вероятно, опасный противник в дзюдо, насколько мог угадать Ван дер Вальк.

— Я приехал из посольства, комиссар, с надеждой, что мы могли бы быть полезными друг другу. Не стану скрывать — нас Действительно интересует эта женщина. Ее смерти сопутствовали необычные обстоятельства.

— Вы же не собираетесь говорить мне, что она была связана с какими-нибудь секретными службами! — сказал Ван дер Вальк, всплеснув руками.

Смех.

— Я бы очень удивился. Мы пристально следим за нашими секретными службами, которые отличаются респектабельностью и благоразумием. Им приходится быть такими, как вы понимаете, в противном случае голландское правительство было бы недовольно. Они не бегают с автоматами.

— Что вам известно об этом?

— То, что я прочитал в прессе, — последовал веселый ответ.

— Хотя там не упоминалось об автоматах — ну да ладно, вы в курсе дела, мы все основательно проникли в тылы друг к другу, и я не имею никаких претензий по этому поводу.

— Я знаю, — невозмутимо продолжил гость, — что вы запрашивали французские власти обо всем, что им известно, поскольку она жила во Франции. Этот запрос был передан нам. По причине того, что мы располагаемся в более удобном месте, чтобы общаться с вами в случае необходимости.

Гм, он не собирался рассказывать о том, как ему намекнули, что любой факт может быть беззастенчиво скрыт этими доблестными французскими властями. Вместо этого он рассмеялся.

— Вы располагаете какими-то фактами, которые не известны этим властям?

— Мне нет смысла быть неискренним. Когда она приехала сюда, она действительно вызвала у нас некоторое любопытство, но мы убедились в течение продолжительного времени, что она не связана ни с какой нелегальной организацией. Ее смерть явилась для нас не меньшим сюрпризом, чем для вас. Я не могу сказать «для нее», поскольку не знаю, ведь так?

— И я тоже.

Они дружно засмеялись, довольные тем, что понимали друг друга.

— Вы несколько воинственно настроены, как и я сам, но я тоже буду откровенен, — сказал Ван дер Вальк. — Мы можем предположить, я думаю, что она знала своего убийцу. Все другие версии противоречат здравому смыслу. Вы предлагаете, как я понимаю, передавать мне все, что вы знаете или узнаете, а я в свою очередь должен буду делать то же самое. Договорились. Мне нужна любая помощь. Она была убита профессионалом. Из пистолета-пулемета той модели, что находится на вооружении израильской армии, и, как мне сказали, это была очень чистая работа. Очень чистая работа. Никто не видел, чтобы кто-то входил или выходил. Не было никакого беспорядка, следов борьбы, ссоры или изнасилования, а шум происходящего был перекрыт гангстерским сериалом, который шел в это время по телевизору. Незамысловатый прием, но говорящий о точно выверенном времени. Ее муж ничего не знает. Мы выяснили, что она была армейской медсестрой, похоже, воздушно-десантного подразделения. Вышла замуж за голландского военнослужащего в тренировочном лагере во Франции (он тоже профессиональный военный) и несколько лет назад переехала жить в Голландию. Вместе с ребенком, отцом которого ее муж не является. Можно предположить, каков ее характер. Ее муж говорит, что она хотела покоя, и очень похоже, что это правда. Кажется, это все, что я о ней знаю, кроме того, что она, вероятно, была в Дьенбьенфу. — Он добавил это, чтобы посмотреть, не произведут ли его слова эффекта разорвавшейся бомбы, но парень был прекрасно вымуштрован: он не шевельнулся.

— Вы так думаете… вы знаете это? А вы гораздо проницательней многих.

— Не совсем так… моя жена — француженка.

— Я знаю. — Парень неожиданно приятно улыбнулся. — Я имел вчера удовольствие встретиться с ней.

Одна бомба за другой!

— Так-так, а вы гораздо сообразительнее многих.

Они дружно рассмеялись.

— Позвольте мне помочь вам, комиссар. Мне известно, как я думаю, то, что сможет пригодиться здешней полицейской префектуре и что сэкономит вам много времени. Действительно, Эстер Маркс служила в Индокитае и весной пятьдесят четвертого находилась в Ханое. И она любила солдат, любила жизнь. Видимо, это была женщина, которой в далеком прошлом случалось переживать несчастливые периоды. Женщина, имевшая все основания с неприязнью относиться к людям. Женщина, которой пришлись по сердцу наивные идеалы солдат старой колониальной армии. Имеет все это значение или нет — я не знаю. Ничего нельзя утверждать, кроме того, что у нее были любовные романы и что в каком-то порыве она вышла замуж за вашего голландского парня, который, очевидно, обладал чертами для нее привлекательными. — Он взмахнул белой рукой. — Вернемся к делу. Возможно, комиссар, вы думаете, что у вас есть основания опасаться политической подоплеки, и мы бы хотели успокоить вас. Проще говоря, вы можете задаться вопросом, не идет ли некое расследование параллельно вашему собственному.

— Такая мысль приходила мне в голову. Я, конечно, не слишком интересуюсь политикой. Вероятно, я единственный человек в Голландии, который одновременно любит и лыжи, и регби. — Парень на этот раз откровенно захохотал, а Ван дер Вальк потянулся за пепельницей. — Но поскольку вы встречались с моей женой — мне бы не хотелось идти по такому пути, который может заставить ее кусать ногти. Профранцузские настроения не имеют для меня значения. Ни здесь, ни там. Она находится за пределами своей собственной страны, и это гораздо важнее. Мне лично глубоко наплевать, ведет ли французская секретная служба — или голландская — расследование обстоятельств этой смерти. Это интересует меня только как начальника криминальной полиции данной провинции.

Молодой человек отказался от своей официальной манеры. Похоже, ему было важно поддерживать дружеский тон.

— Я играю в открытую, мистер Ван дер Вальк. Никакое расследование не ведется и даже не предвидится. Эстер Маркс не состояла ни в одной нелегальной организации и ни с одной не поддерживала никаких контактов. Вы просили проверить ее прошлую жизнь во Франции: рутинный запрос, копию которого мы получили, как обычно получаем информацию о любом подобном действии, предпринимающемся за пределами Франции. Женщина была убита способом, который можно классифицировать как расправу. Вы упомянули об Индокитае и ее службе там, и я делаю вывод, что что-то натолкнуло вас на мысль о существовании связи между этими обстоятельствами. И потом автомат — необычное оружие, поскольку в нем не было необходимости.

— Да. Хорошо. Вы, безусловно, правы, и это убийство имело привкус политического. Вы сказали, что такое предположение лишено здравого смысла, и я очень рад слышать это. Вы пошли дальше, допустив, что это хладнокровное, замысловатое убийство является расправой, умышленно подчеркнув это. Это может положить начало ряду гипотез, что, как бы заманчиво ни выглядело, привело бы к пустой трате времени, поскольку мы не располагаем никакими фактами. Моя мысль работает в том же направлении. Какие имеются факты и какое основание они дают мне, чтобы начать расследование? Что всю свою взрослую жизнь она провела среди солдат. Я направил стандартный запрос французским властям. На самом деле я совершенно не рассчитываю что-то получить. Почему я должен рассчитывать на это? Но я должен искать именно во Франции, как мне кажется, поскольку только одно странное обстоятельство связано с этой женщиной — ее брак с очень обычным голландским парнем и такое обыденное и заурядное переселение в Голландию, что оно кажется преднамеренным. Что же касается Индокитая — эта женщина служила в военном госпитале и коллекционировала подаренные ей солдатами кокарды. Она сохранила несколько из них — и в том числе значки того подразделения, в котором служила в Дьенбьенфу. Все даты совпадают. Я не проводил никакого расследования — это моя жена, которая делает из этой битвы что-то вроде культа, обратила внимание на этот факт. Возможно, и Эстер делала культ… по тем же причинам. Может быть, там были ее родственники? Она югославка по происхождению… Там было много югославов в рядах Иностранного легиона. Может быть, это слабая ниточка для расследования, но должен вам сказать, что это почти все, чем я располагаю. У нас нет ни описания, ни зацепки, позволяющих узнать, кто убил ее.

Молодой человек чуть вздохнул, возможно из сочувствия. А возможно, и сам почувствовал грусть.

— Какое совпадение, что ваша жена имела отношение к Индокитаю. Не смотрите на меня так, — рассмеялся он. — Фамилия вашей жены не значится ни в одном из наших черных списков.

— Зато значится в некоторых голландских, — угрюмо сказал Ван дер Вальк.

— Да, я знаю.

— Я так и думал, — сухо прокомментировал комиссар. — Одно время это несколько омрачало жизнь здесь.

— Вашу? Профессиональную? Ох уж эти голландцы… Значит, вас немного обременяет дело этой Маркс?

— Да. И тем решительнее я хочу довести его до конца. Ради Эстер… и моей жены.

— Может быть, вы даже подумываете о том, чтобы поехать во Францию? — Это было сказано так учтиво, что Ван дер Вальк сразу понял, что что-то затевается.

— Если мое благожелательное начальство любезно позволит мне, я бы, пожалуй, поехал. Знаете старую поговорку: «Доброму слову — добрый ответ»? Делаешь запрос по официальным каналам, и тебя обманывают. Разговариваешь с людьми, глядя им в глаза — как мы сейчас, — и можешь чего-то добиться.

— По-моему, вы очень мудрый человек, — последовал неожиданный вывод. — Возможно, я говорю неосторожно, но вы очень искренни со мной, и я ценю это. Я готов помочь вам всем, чем смогу. Только не подумайте, что я смогу открыть любую дверь — я не знаю, в какую из них вы постучите, и не слишком уверен, что смогу найти нужную замочную скважину. Мы не слишком популярны в некоторых службах. На самом деле, — мягко добавил он, — как вы, конечно, знаете, мелкая ревность между различными подразделениями одной и той же администрации бывает просто поразительной. Да я и не такой уж влиятельный человек даже в своей собственной организации. Тем не менее я хочу уверить вас, что, если вы постучитесь в двери наших друзей, из замочной скважины подует не таким уж холодом. Если вы позволите, я бы вас немного предостерег.

Ван дер Вальк улыбнулся. Он подумал, что догадывается о том, что за этим последует.

— Те дни в Индокитае… и последовавшие за этим дни в Алжире… нанесли большую травму, с чем приходится сталкиваться иногда в самых неожиданных местах. Не только среди солдат. Осмелюсь сказать, что, если вы натолкнетесь на некоторую скрытность… а иногда даже и на откровенную ложь — не стоит удивляться.

Ван дер Вальк снова улыбнулся:

— Я уже имел подобный опыт… со своей женой. 

 До конца дня его занимали мысли об этом. Арлетт — ключ к Эстер. Возможно, не очень подходящий, но, как он сказал тому человеку, это единственное, что у него было. Обе женщины вышли замуж за голландцев и сознательно отреклись от большой части своего прошлого. Это должно было быть болезненным. Важное значение имело различие между ними. Арлетт была наивной девушкой с романтичным отношением к солдатам. Эстер была совсем иной — женщиной, которую ожесточила и озлобила жизнь и которая сама была солдатом.

Он знал о «травме» по собственному опыту. Он сделал попытку понять (не такая сложная задача в Голландии, где довольно продолжительное время подобные умонастроения господствовали среди побывавших в Индонезии). Было что-то такое в Востоке, что приковывало вас. Сам он никогда не бывал там и жалел об этом. Дьенбьенфу — это особый случай, но существовало множество литературы на эту тему, и не требовалось больших усилий, чтобы понять «некоторую скрытность», о которой с такой деликатностью упомянул человек из ДСТ.

Побывавшие там солдаты провели долгие месяцы во вьетнамских лагерях для военнопленных — те, кто пережил отправку туда. Это связало их прочными узами, которые крепли с каждым новым испытанием. Они были разгромлены, но не покорены. Они были изолированными, но не потерянными. Преданные, как они считали, Парижу, они оставались ему верны. Страдающие дизентерией, с трудом державшиеся на ногах, они помогали, спотыкаясь, друг другу, даже несли на руках раненых и умирающих товарищей по бесконечным многокилометровым дорогам в лагерь для военнопленных. Многие умирали. Росла мистическая вера в безумные идеалы жертвенности и смерти. Они вернулись во Францию, где обнаружили, что никому не было особенного дела до того, что случилось с ними, и горькое чувство изолированности еще усилилось. Многие посчитали себя свободными от обязательств перед правительством, которое посылало их на смерть в диких местах, а потом стали торговать всем тем, что раньше удерживали ценой своей жизни. Тут за них и схватилась секретная служба.

Конечно, было бы ошибочным думать, что секретная служба полностью сформирована из тех, кто уцелел после Дьенбьенфу. Часть этих людей свернула на путь, приведший к судебным разбирательствам и осуждению или к бегству и изгнанию. Но из всего этого можно было сделать два умозаключения. Все, кто был близок к секретной службе или симпатизировал ей, чувствовали себя вполне уверенно. А все те, у кого из-за несоблюдения законов возникли проблемы с гражданскими, военными или полицейскими властями, могли рассчитывать на снисходительное отношение к себе или даже на то, что на их дела вообще закроют глаза. Обчистил ли кто-то банк или просто надул службу социальной защиты, он мог спокойно жить, не боясь, что нагрянет с вопросами жандармерия. Эти люди редко оправдывали или смотрели сквозь пальцы на преступления, но они не стали бы осуждать их или помогать их раскрытию. Чрезвычайно тонкий и запутанный двойной стандарт. Ван дер Вальк погрыз большими, слегка лошадиными зубами кончик карандаша, отложил карандаш в сторону и обратился к более земным проблемам, вроде кражи в магазине.

Незадолго до обеда он решил взять быка за… есть ли у этого быка рога? Нет, разве только его жена была очень неправильно понятой женщиной, но главный комиссар полиции провинции Северная Голландия мог не согласиться с таким поворотом дел. Ван дер Вальк решил позвонить первым. Вышеназванному джентльмену.

— А, Ван дер Вальк. А я все думал, когда же услышу вас. Что там за ерунда с автоматом — Бонни и Клайд, что ли, нагрянули в город, а?

Ван дер Вальк искренне рассмеялся шутке, обрадовавшись, что этот старый кисляй пребывал в благодушном расположении духа.

— Тут есть одна сложность. Это, безусловно, кое-что из ее прошлого, а ее прошлое — это кое-что.

— Почему вы так уверены в этом?

— Когда она выходила замуж — за того сержанта, Зомерлюста; он хороший человек и против него ничего нет, — она поставила условие: никогда не говорить о ее прошлом. У нее был ребенок, это так. Она была французской военной медсестрой. Служила в Индокитае. В группе, которая могла иметь отношение к секретной службе. Соответственно, ко мне только что приходил человек из ДСТ, который уверял меня, что это не так. Но поскольку они вообще объявились, что-то есть. Что именно, увидим. Мы не делаем успехов. Мне пришло в голову, что лучше всего было бы поехать во Францию, выяснить, что представляет собой ее знаменитое прошлое, и тщательно проанализировать. Мне также кажется, что вы можете не слишком одобрительно отнестись к моей затее.

— О чем это вы, черт возьми? — прозвучал голос уже не так благодушно.

— Да были времена, когда наш бесценный голландский эквивалент ДСТ по своей тупости носился с сумасбродной идеей, что моя жена состоит в секретной службе.

В трубке раздалось рычание, которое вскоре вылилось в слова «Вздор, вздор».

— Я бы предпочел остаться на службе.

— Да-да. — Голос звучал раздраженно. — Но я не сказал, что вы можете ехать во Францию. Мне вообще не нравится эта идея. Но вы, Ван дер Вальк, прекрасно знаете, что дело тут не в моем отношении к вам. Вы знаете меня — лоялен со всех сторон.

— Я был в этом уверен, — очень вежливо ответил он.

— Так вот… я должен подумать об этом. Я должен посоветоваться с Гаагой, прежде чем смогу санкционировать ваш отъезд из страны. Я вам сообщу.

— Да, сэр.

Только Ван дер Вальк собрался пойти домой обедать, как раздался телефонный звонок. Телефон звонил как ненормальный.

— О… комиссар Ван дер Вальк? — произнес чистый, звонкий девичий голос.

— Да, у телефона.

— О… я хотела вам сказать… вам звонят из секретариата министерства юстиции. Министр хотел бы встретиться с вами. Он очень занят и был бы признателен, если бы вы смогли прийти сюда, в его офис, ровно в половине второго.

— О господи.

— Простите?

— Я сказал: да, спасибо.

— Значит, я могу сообщить его секретарю?

— Если вас не затруднит.

— И мы можем положиться на вас? Министр очень занят, на два часа у него назначена встреча.

— Да, мисс.

— Спасибо. — Сухо и профессионально.

Он нажал рукой на рычаг, сказал:

— Да заткнись ты, — потом убрал руку, услышал щелчок своего коммутатора и мрачно попросил: — Соедините меня с женой, хорошо? Арлетт? Что у нас на обед?

— Мясное ассорти с бобами.

— О господи. Там и гусь есть?

— Конечно нет. Уж не воображаешь ли ты, что находишься в Тулузе?

— Ну почему в Голландии нет гусей… только не говори мне, что это не гуманно. Мы же ели их раньше.

— Понятия не имею. Я бедная неграмотная босая провинциальная крестьянка. Я…

— Как сказать… Слушай, я не приду обедать. Мне придется ехать в Гаагу. Обойдусь сандвичем в закусочной.

— Я оставлю тебе на вечер. А я договорилась насчет школы.

— Отлично. Ну ладно, увидимся вечером… надеюсь.

— Черт тебя побери, — сказала Арлетт по-немецки — несколько более вежливый способ пожелать человеку счастливого пути, чем классическое «скатертью дорога».

Тем не менее он был приятно удивлен, когда ровно в половине второго уже сидел на стуле, произнося свою короткую речь, а напротив него, за столом в стиле ампир, в очень недурной просторной комнате в том же стиле ампир сидел джентльмен, погрузившийся в размышления.

— Не вижу причин, по которым эта французская секретная служба…

— Вот именно, ваше превосходительство. В этом-то и загадка — они дают мне неофициальную информацию и смотрят, достаточно ли я смел, чтобы воспользоваться ею. Они не станут с нами сотрудничать, естественно, потому, что они — воплощение тактичности и не собираются по-дилетантски вмешиваться в наши дела. Миссия кажется мне очевидной. Не секретная служба, но что-то за этим кроется. Возможно, они не знают. Может быть, не уверены, а может быть, речь идет о чем-то, чего они предпочитают не касаться. Возможно, они используют меня в качестве ширмы. Но мне представляется совершеннейшей глупостью не обратить внимания на это.

Кончики пальцев джентльмена были нацелены друг на друга, как шахматные фигурки, двумя чистыми блестящими рядами. Письменный прибор из зеленого оникса занимал нейтральную позицию между собеседниками.

— Чего бы это ни стоило, нам следует избегать всякой политики, — произнес спокойный голос. — Если вы поедете, газеты потеряют всякий интерес. Я позабочусь о том, чтобы после вашего отъезда был выпущен тщательно выверенный пресс-релиз. Честно скажу вам, что, если я соглашусь, это будет, возможно, наименьшее из зол. Французы… очаровательны, умны, приятны и жестоки… и отнюдь не всегда и именно в таком порядке…

— Мне конфиденциально намекнули, что смогут облегчить мою задачу.

— По крайней мере, вы хорошо подготовлены. Вам знаком язык, люди. Если я не ошибаюсь, ваша жена — француженка?

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— Я говорил с генеральным прокурором насчет вас. Однажды вас уже вызывали во Францию, чтобы провести расследование в интересах одной семьи. Похоже, вы хорошо справились с этим. Но в вас стреляли. Мы не хотим, чтобы такое повторилось. — Он протянул руку за стаканом молока, который стоял на углу его стола, и наполовину осушил его. — Простите… я не обедал.

— Сочувствую, ваше превосходительство… я тоже.

Нерешительная холодная улыбка.

— Очень хорошо, комиссар. Ваш опыт в подобных делах, вероятно, драгоценен. Вы не рассердитесь на меня, если я еще раз повторю, что ни при каких обстоятельствах нельзя допустить никаких конфликтов и скандалов с этими официальными и неофициальными французскими сторожевыми псами? — Столь фамильярная манера не показалась комиссару фальшивой. «Он просто приятный человек», — подумал Ван дер Вальк, которому очень понравилось это «не рассердитесь на меня?».

— Я не наделаю глупостей, — пообещал он.

— Ну-ну, — со вздохом. — Я поговорю с главным комиссаром. А вам нужно будет пойти к начальнику контрольно-финансового управления и выяснить все насчет валюты и прочего. Я прослежу, чтобы ему все объяснили.

В темном офисе комиссар нашел помощника начальника, который долго и нудно рассуждал о расходах:

— Не вздумайте являться с квитанциями расходов на такси. Контрольно-финансовое управление посмотрит на это весьма неодобрительно.

— Представляю себе.

— Франция — очень дорогая страна, как вы знаете.

— Понятия не имел. Постараюсь обуздать свои желания.

— Лучше это сделаете вы, чем я, — сказал язвительно этот бабуин с собачьим носом.

— А что, есть такая альтернатива?

Воцарилось тягостное молчание, во время которого было перетасовано и подписано множество бумаг. Когда с этим было покончено, Ван дер Вальк схватил целую кипу этих бумаг, благочестиво воздев глаза к небу, спросил: «И откуда они их только берут?» — поклонился и тихо закрыл за собой дверь.

Оказавшись по прошествии получаса в своем собственном офисе, он попросил кофе, вызвал своего старшего инспектора и одарил его хитрой улыбкой, как Талейран, собравшийся уйти на фондовую биржу и предоставить министерству иностранных дел самому справляться со всеми своими делами.

— Как я говорил вам, возможно, я буду отсутствовать несколько дней. Может быть, недели две, может быть, меньше. Все достаточно просто. Вы будете делать каждый день короткое резюме на основе рапортов и присылать с посыльным.

— Что вы собираетесь сказать прессе?

— Собираюсь слопать прессу с замечательным молодым горошком.

— Как, в такое время года?

— Нет, я не пьян… я пил молоко с министром юстиции.

 — Короткое заявление. — Ван дер Вальк оглядел собравшихся представителей прессы. — Давайте избавимся от нескольких ложных представлений. Этот автомат — можете забавляться по поводу него, но не будем забывать об истине, о детях, как бы скучно это ни было. Я резюмирую. Эстер Маркс не является еврейкой, равно как и арабкой. Прошу прощения — не являлась. Она не была, повторяю, не была эмигранткой, ни политической, ни какой-либо другой. Вышла замуж самым обыкновенным образом за голландского гражданина, обычным был и ее статус. Не было и не могло быть вскрыто никакого политического мотива ее убийства. И хватит об этом, — с привычной монотонностью заключил он. — Не обнаружено никаких особых дружеских связей или подозрительных контактов. Она отошла от всяких дел, ее личная жизнь была спокойной, без намека на какой-либо скандал. Поскольку здесь нет никаких гангстеров, соответственно, нет и никаких банд. Точка. Абзац. Убийца — мы его не знаем, у нас нет его портрета. Он, безусловно, человек с помутившимся рассудком, что, однако, не означает, что он опасный или невменяемый преступник. Никакой угрозы населению не существует, и вы можете опубликовать это. Этот человек бесследно исчез. Не могут и не будут, повторяю, не могут и не будут даны какие-либо детали о ведущихся или планируемых действиях по его розыску. И последнее: не следует ожидать никаких эффектных действий в ближайшем будущем. Идут долгие и утомительные проверки нескольких линий расследования. Так, теперь вопросы.

— Этим расследованием руководите вы лично?

— Да.

— Уедете из страны?

— Если понадобится.

— Эта женщина симпатизировала нацистам?

— Вы что, не слышали, что я сказал?

— Что известно о ее прошлом?

— Оно изучается, естественно… Это обычная практика.

— Она встретила своего мужа во Франции. Не продиктует ли вам этот факт направление ваших будущих передвижений, комиссар?

— Совсем не обязательно.

— Как обстоят дела с той девочкой, о которой заботится ваша жена?

— Никаких упоминаний о ребенке. Это противоречит всякой этике и совершенно неуместно — уясните это.

— Предложил ли ее муж какие-то конструктивные идеи?

— Он не имеет никакого понятия о том, зачем вообще понадобилось убивать его жену.

— Комиссар, вы исключили выгоду, садизм, политику, страсть. Каким мотивом, по вашему мнению, следует руководствоваться при проведении этого расследования?

— Никаким.

— Бессмысленное убийство?

— Я сказал, что это, безусловно, человек с помутившимся рассудком, если не невменяемый.

— А вы уверены, что это мужчина?

— Нет. Оружие позволяет это предположить, вот и все.

— Ваша предыдущая версия — о том, что это профессиональный убийца, — не меняется ли она в свете того, что вы сейчас узнали?

— Я стараюсь набраться терпения. Это выглядело и выглядит так, словно мы имеем дело с человеком хладнокровным, умелым и сообразительным, который, возможно, привык обращаться с огнестрельным оружием. Все остальное выяснится позже.

— Комиссар. — Последняя попытка совершить рывок. — Помогают ли вам в вашем расследовании военные власти?

— Если я увижу, что нуждаюсь в этом, я обращусь к ним. Но не в настоящее время. А теперь, с вашего позволения, я отправлюсь домой — ужинать.

Он уже вышел в коридор, когда его окликнули:

— Вас к телефону, шеф. Сказать, что вы уже ушли?

— А кто там?

— Он говорит, что из французского посольства.

— Слушаю… Ван дер Вальк… Спасибо.

— Я надеялся застать вас, — немного торопливо произнесли по-французски. — Я сам только что услышал. Она была в Ханое в то время. Воздушная конвойная команда. Она, безусловно, наведывалась на высокогорное плато. Но во время осады ее, конечно, там не было. За достоверность не ручаюсь.

— Благодарю вас.

 На следующее утро, в одиннадцать часов, комиссар, не забыв копченого угря, был в Схипхоле. Официальный документ удостоверял, что Ван дер Вальк, Питер Саймон Джозеф, вылетает по делам государства Нидерланды (туристским классом). Скучающая девушка в билетной кассе выдала ему неразборчиво, через копирку заполненный билет, в котором значилось, что пассажир совершает полет Амстердам-Схипхол до Марселя-Мариньяна через Париж-Орли, и мелкими буквами пространно разъяснялся смысл Варшавской конвенции. Шовинизм пробивал себе дорогу. Утренняя газета была полна рассуждений о том, какие гадкие эти французы и как они придираются к голландцам по поводу маргарина.

— Не хотела бы я оказаться на вашем месте, — пропищала девушка, невольно повторив слова министра юстиции.

Ван дер Вальк, с его лояльностью к Арлетт, лояльностью к Эстер, лояльностью к Франции, разозлился:

— Занимались бы вы лучше своим делом, милочка. Держите при себе свои мысли.

Арлетт ждала у стойки регистрации пассажиров с сумкой, набитой, как он знал, недорогой в аэропортах косметикой для Клаудин. Ей, как жене полицейского, разрешили пройти за барьер, а поэтому она смогла купить не облагающиеся таможенной пошлиной вещи, которые он обычно брал с собой в поездки.

— Там еще беспошлинное виски, чтобы ты ехал не с пустыми руками.

— Какой там. — Он взял сумку. — Господи, как будто там свинец.

— Я положила твои плащ и костюм, и обувь на толстой подошве, и приличную рубашку, на случай, если ты куда-то пойдешь…

— Ох уж вы, женщины… Все, что мне нужно, — это пара чистого белья. — Женщины… Они никогда не знают меры, черт побери, укладывая вещи!

— Это ты так думаешь. Ты не знаешь, что такое Марсель… Собачий холод и проливные дожди… вот увидишь.

— Большое спасибо.

— Я не могу задерживаться… Рут должна прийти из школы обедать.

— А что у вас на обед? — спросил он с тихой завистью. В этом дурацком Орли его ждет типичная аэропортовская еда, столь же отвратительная, сколь дорогая.

— Эскалопы, поскольку речь идет только о нас, девочках, со сметаной… и жареные бананы.

— О!.. с ромом…

— Не переживай… Клаудин великолепно готовит. Береги себя, любовь моя… и не беспокойся. Я на твоей стороне. Неужели ты думал, что я против?

— Какое-то время.

— Передай от меня привет моей семье.

— А ты передай привет Рут.

Она счастливо улыбнулась при этих словах. Она была на высоченных каблуках и могла целоваться, не вставая на цыпочки.

— Адью, бай-бай. — Он нашел точную фразу.

 «ДС» Жан-Мишеля высадил Ван дер Валька среди пальм и полицейских на вокзале Тулона как раз вовремя, чтобы успеть на пригородный поезд в Марсель. Ливень не прекращался ни на минуту, так что ландшафт Прованса был представлен только грязными выбоинами и лужами, а лес выглядел так же нелепо, как Уинстон Черчилль на роликах. Марсель показался ему похожим на Ноттингем, и он вспомнил, как один его знакомый пилот, увидев древний исторический Харлем, пропитанный духом Франса Халса и Уильяма Молчаливого, задумчиво произнес: «Ну прямо как Стейнс в воскресный день». Такси доставило его на набережную. «Ле Клоун Верт» оказался бетонным блокгаузом, оформленным в мавританском стиле. Один из сотни ему подобных, разместившихся вдоль волнореза между пляжами Вьюпорт и Прадо. У черного входа ресторана выгружали из фургона картошку. Окна на фасаде были закрыты ставнями, но дверь, окруженная табличками с эмблемами туристических клубов, неохотно поддалась. Ван дер Вальк ступил на покрытый кафелем пол, который уборщица мыла шваброй.

— Закрыто, — объявила она, — и поосторожней с моим полом.

— Я знаю, — сказал он почтительно, — но я пришел к месье Мари.

— Он сзади… и осторожно с моим полом.

— Я же не умею летать. — Комиссару хотелось добавить: «И у меня нет крыльев», но она могла стукнуть его своей шваброй.

«Сзади» лежали ковры, было чисто, тихо и спокойно. Сквозь открытое в сторону моря окно вливался стойкий запах аниса и виски. На стойке бара громоздились горы грязных бокалов и ящик, набитый бутылками из-под шампанского. За венецианским окном виднелась безжизненная бетонная веранда, а за ней — темное разгневанное море, множество скал и островков, маяк Планье, замок Иф. Обшарпанный пароходик тащился в сторону Жольетт. По эту сторону окна, спокойно попивая кофе, сидел пожилой человек, читал «Монд» и не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг. Все должно было быть по порядку — сначала рогалик, который был так аккуратно съеден, что не осталось никаких крошек. Когда неслышными шагами подошел Ван дер Вальк, старик переключил на него все свое внимание. Газета была отложена, и широкое умное лицо, все в буграх и рытвинах, выбеленное как череп, с большими черными глазами и массивным лбом, обратилось к нему. Месье Мари не произнес ни слова, но он ждал его.

— Десять часов, — сказал Ван дер Вальк.

— Ну, тогда садитесь, месье зять.

— Я помешал вашему завтраку.

— Нет. — Полупустая чашка кофе была отодвинута в сторону, а за ней последовала и газета. Старик вынул из нагрудного кармана трикотажной шерстяной рубашки апаш, поверх которой была надета темно-коричневая вельветовая куртка, длинную сигарету с фильтром и бережно сжал ее крепкими желтоватыми зубами.

— Я не представился как положено. Ван дер Вальк, комиссар полиции.

В усталых понимающих глазах не появилось ни малейшего признака любопытства. Старик чиркнул спичкой и аккуратно зажег сигарету.

— Я в полном неведении, месье Фанфан. Чем могу быть вам полезен?

— Я хотел бы кое-что узнать о прошлом одной бывшей военной медсестры по имени Эстер Маркс, которая служила в Ханое во время Дьенбьенфу. — Ему показалось, что старик покачнулся! Вопрос шлепнулся на тарелку, как соскальзывает поджаренный омлет со сковородки. Имело ли это значение? Этот человек либо может отвечать на его вопрос, либо не может. А если может, либо станет, либо нет.

— А, Дьенбьенфу. Место фантомов и химер и необозначенных могил. Гнездо, из которого были выкрадены яйца до того, как вылупились птенцы. — Короткий, резкий, тихий смешок. — Почему вы пришли ко мне?

— Она была убита — в Голландии. Есть основания предполагать, что, перебравшись в Голландию, она хотела убежать от своего прошлого и что тень этого самого прошлого настигла ее. Понимаете, она не хотела ничего, кроме того, чтобы ее оставили в покое.

— Вы, значит, приехали в Марсель. Долгий путь вы проделали.

— О, понимаете, я думаю… насколько я могу судить… все официальные источники информации роднит то, что у всех них одна задача — не информировать никого.

Месье Мари выжидал. Какое-то время он вглядывался в море, а потом заметил: «Никому больше это не нужно» — и принялся изучать очертания замка Иф, словно раздумывая, какую предложить за него цену. Ван дер Вальк решил, что ему лучше не торопить события. В конце концов взгляд старика снова остановился на комиссаре, и месье Мари с усилием заговорил:

— В дальнем конце проспекта стоит один монумент, который наверняка не имеет никакой художественной ценности. Это Марианна в шлеме, солдаты, пушки, венки из колосьев и лавровых листьев. Посвящение — всем, кто служил в колониальных войсках. Тем, кто сложил свои головы за империю. Сколько из них оставляли Марсель, не надеясь на то, что когда-нибудь снова увидят эти скалы, этот прибой, который мы слышим и запах которого чувствуем, сидя здесь? Много крови, море крови.

«Семь тысяч кубометров», — подумал Ван дер Вальк.

— Невыразительный монумент в печальном запыленном углу. Теперь это не имеет значения, сколько людей полегло. Стало одним больше — на сей раз в Голландии.

— Похоже, это продолжает настолько волновать людей, что они предпочли бы, чтобы я не ворошил память… так же, как кого-то волнует настолько, чтобы пойти на убийство.

— Кого-то на второстепенных позициях, — сухо предположил старик. — Могу дать вам один здравый совет — всегда ищите наверху.

— Как вы.

— Да, как я.

— Вы были знакомы с Эстер Маркс? — Слова комиссара снова были встречены резким тихим смешком, похожим на кашель.

— Прекрасно ее помню. Нельзя сказать, чтобы хорошенькая, но очень пылкая.

— Что это была за девушка? Я видел ее только мертвой.

— Не считалась ни с чьим мнением, ни с какой ценой — такие и нужны империи. Хорошая девушка. — В устах старика эта банальная фраза неожиданно обрела вес.

— А что с ней случилось?

— Откуда я знаю? Наша индокитайская авантюра вскоре после этого закончилась.

— Вы так больше никогда ее и не видели?

Старик пожал плечами.

— У меня появились другие интересы. Я занялся политикой. Я снова занялся политикой, — поправился он, чтобы все было ясно.

— А вы знали, кто был любовником Эстер?

Ответ был настолько прямым и простым, что Ван дер Вальк задумался, уж не решил ли месье Мари усыпить его бдительность.

— Лейтенант Лафорэ. Симпатичный парень. Он вас интересует? Не думаю, что о нем можно сказать что-то интересное. Приятное лицо, франтоватый, лихой… немного шумноват. Похож на многих других красивых, ярких молодых людей, которые потом обычно исчезают из поля зрения.

— Он находился в Дьенбьенфу? И был убит?

— Его взяли в плен, если я не ошибаюсь. Кажется, он писал стихи. Это был романтичный молодой человек.

Месье Мари позволил себе хмыкнуть. Романтичность, с его точки зрения, явно не была положительным качеством.

— Он выжил в плену?

— По-моему, он умер, — сказал старик без особого интереса. — Вы должны понять, что мое место было совсем в другом мире, где с меня больше спрашивалось. У меня не было времени рассиживаться в барах и наблюдать за разными выкрутасами молодых офицеров, — добавил он пренебрежительно.

— Некоторые из этих молодых офицеров позднее проявили интерес к политике.

Старик, казалось, изумился:

— Не к политике, месье Фанфан, не к политике.

— Романтика, если хотите. Но вы думаете, что Лафорэ умер. По вашему мнению, он не служил в Алжире?

— Боюсь, мне нечего больше вам сказать. Эти люди пропали… из моего поля зрения. — Он встал, аккуратный и подтянутый в своей видавшей виды куртке. — Я сожалею, что мое время иногда напоминает о себе.

— Благодарю вас, — произнес Ван дер Вальк с той же официальной вежливостью.

Старик пошел нетвердыми шагами, словно почувствовал слабость в ногах, но его плечи под грубой курткой были широкими и крепкими. Шаркая, он пересек комнату. На ногах у него были мягкие шлепанцы. Он снял с вешалки теплое на вид бежевое пальто, белое шелковое кашне и черную мягкую фетровую шляпу. Когда он повернулся, чтобы попрощаться, Ван дер Вальк увидел, что у его пальто — норковая подкладка. Неожиданно месье Мари предстал перед ним совершенно в ином свете.

— Всего вам хорошего. Я надеюсь, что вы поймаете вашего убийцу, — сказал он очень учтиво.

Ван дер Вальк распахнул перед ним дверь. На улице на тротуаре стоял казенного вида «ДС», черный и блестящий. Его украшало не так много разных безделушек, как машину Жан-Мишеля, но выглядел он еще роскошнее, потому что рядом с лимузином, распахнув дверцу, стоял шофер в униформе. Машина ракетой понеслась по проспекту, в считанные секунды развив невиданную скорость. Ван дер Вальк захлопал глазами. Когда он перестал хлопать, автомобиль уже исчез из виду. Возможно, никакого месье Мари вообще не существовало, и встреча была всего-навсего плодом его воображения.

Уборщица ушла. Комиссар вернулся к бару, который встретил его тяжелой тишиной. Ван дер Вальк почувствовал, что хочет чего-то выпить, кофе, чего угодно, но вокруг никого не было. Он толкнул дверь, ведущую на кухню. На столе стояла корзина с мидиями, приятный запах шел от кастрюли с супом на плите, но ни одной живой души не было. Он прошел через кухню в буфетную, заставленную ящиками с овощами, вышел во двор, где были сложены пустые бутылки, прошел мимо мусорных контейнеров туда, где, как он видел, разгружали фургон с картошкой, но и тут тоже никого не оказалось. В этом было что-то сверхъестественное. И месье Мари был сверхъестественным тоже. Ван дер Вальк вернулся через парадный вход. Все было так же, как раньше. Ни одна призрачная рука не убрала кофейную чашку. Он огляделся. Драпировки, закрывающие бар, были наполовину раздвинуты: небольшая танцплощадка и возвышение для музыкантов в дальнем конце. За этими драпировками, несомненно, прятались корсиканские бандиты, которых звали Фернан и Деде. Большими пальцами в пятнах от никотина они пробовали лезвия своих ножей. Войди в эти туалеты, и ты никогда не выйдешь из них живым, сынок. Но всякое живое существо должно время от времени туда заходить по естественной надобности. Комиссар сдвинул шляпу набок, поднял воротник плаща, чтобы защититься от ветра, и решил отправиться в Марсель пешком. Он найдет другой отвратительный маленький бар, пусть даже битком набитый корсиканскими бандитами.

В кафе, в котором вполне реальные существа уныло стояли вокруг стола для китайского бильярда, он выпил чашку отвратительного кофе-эспрессо, вдыхая запахи пиццы и сдобного теста, и стал думать о том, что же ему делать дальше…

Ни к чему было беспокоиться и заказывать по телефону такси; он лучше пройдется. Его нога, несмотря на отвратительную погоду, нисколько его не беспокоила — может, это было каким-то знаком? Комично, что такой предположительно разумный, логически мыслящий человек, как полицейский — а он был голландским полицейским, твердо стоявшим на земле, — вдруг стал суеверным. Но как комиссар Мегрэ, который постоянно пил один и тот же напиток на протяжении всей книги, Ван дер Вальк иногда чувствовал себя заложником судьбы. Увы, приходилось принимать предопределенные судьбой маленькие испытания и дискомфорт, принимать терпеливо, покорно, стойко. Дождь заливал Марсель — ну и пусть. И дул неистовый ветер, а не мистраль, который разгонял облака и паутину и заставлял лодки танцевать в солнечных лучах на сверкающих бриллиантами волнах. Отвратительный голландский ветер, набрасывающийся из-за угла, срывающий шляпу и швыряющий ее в гавань с разорительностью разгулявшегося пьяницы, не ведающего, что он творит. Очень хорошо. Пусть себе дует. А ему как-то надо преодолеть все эти милые крутые холмы, и он ни черта не понимает. Ладно, ладно. Он медленно, но упорно шел назад, мимо высоких жилых домов с пожелтевшими облупившимися фасадами, мимо небольшого, стиснутого со всех сторон этими домами парка, в глубине которого, в огромном мрачном здании медицинского факультета, готовили подающих надежды дантистов, наверняка поглядывавших на открытое всем ветрам море — приятный способ забыть про зубы. Мимо опустевших казарм иностранного легиона с зевающим во весь рот часовым, мимо старого форта и нового туннеля, мимо потрепанных рыбачьих лодок, выстроившихся вдоль берега до самого углового причала. И вдруг его ноги отказались нести его дальше, пока он не подкрепится. Он плюхнулся на стул в каком-то полутемном баре, который после полудня будет забит проститутками, а сейчас приятно пуст, задрал ноги кверху и взял себе горячего рома с лимоном.

Узнал ли он что-то? Сказали ли ему что-то такое, что могло бы ему помочь? Как могло случиться, что месье Мари, который «знал всех», мог вспомнить так ясно и с такой точностью какую-то заурядную девчонку в толпе других таких же девчонок, молодого офицера среди тысяч таких же? И другие девушки были веселыми и хорошенькими, и другие молодые люди были симпатичными, храбрыми, франтоватыми — и другие были теперь мертвы. Уж не ловчил ли он? Да нет, какая ерунда. Ведь это Жан-Мишель вспомнил про старика, который просто был «шишкой» местного масштаба — бывшего офицера разведки со способностями к муниципальной деятельности. Этого старика с хорошей памятью на лица, который был достаточно умен, чтобы расстаться с армией до алжирских событий. Возможно, он, по чистому совпадению, имел какое-то отношение к ДСТ. Подумав об этом, Ван дер Вальк пожал плечами и разразился смехом, после чего бармен, протиравший бокалы, спросил его, не хочет ли он выпить еще. Да, весело согласился он. Он хочет. Плевать ему на этот ДСТ и эту маленькую, но запутанную интригу, поскольку, насколько он знал, Эстер Маркс и сама могла быть из ДСТ. Ему это безразлично. Он собирался действовать дальше и выяснить, кто убил ее, даже если у него уйдет на это полгода.

И все-таки ему, пожалуй, хотелось бы, чтобы кто-то неожиданно сказал: «Не возражаете, если я сяду за ваш столик?» — и оставил после себя на столе кусочек сахара с надписью «Комната 405». А в комнате 405 он бы обнаружил изысканное восхитительное существо с взъерошенными шелковыми волосами и ласковой улыбкой. Он был бы очень доволен. Черт возьми, его бокал был пуст, и он сидел здесь, предаваясь фантазиям. Он попросил еще рома и телефонный справочник.

Он старался представить себе этого лейтенанта Лафорэ, которого месье Мари считал убитым. Как бы это узнать? Да очень просто, позвонив в военный округ или в префектуру. Если существовала договоренность хранить джентльменское молчание об Эстер Маркс в старых добрых официальных источниках, распространялось ли это на ее бывшего дружка, который пописывал стишки и был немного не от мира сего? В Алжире некоторые из таких романтиков додумывались до своеобразных идей.

Можно было пойти и сесть в поезд и купить бутылку шампанского для дружески расположенного полицейского, этого честного человека, который не хотел, чтобы его оставили в дураках. А можно было вернуться в Тулон и снова отведать потрясающих блюд Клаудин.

Ван дер Вальк встал и слегка покачнулся. С утра пораньше он выпил подряд три большие порции рома на голодный желудок. Он решил, что немного пьян. Вспомнился афоризм месье Мари: «Всегда идите наверх». Бармен дал ему телефонный жетончик.

— Мне нужен коммутатор Тулона… начальник службы. Полиция!

— Подождите, пожалуйста. Какой ваш номер?

Ждать почти не пришлось: чудеса, да и только.

— Доброе утро. Полицейское управление! — Должно быть, это три порции рома давали о себе знать. — Мне нужно военное ведомство, седьмая армейская группа. Я не знаю ни номера, ни адреса, ничего больше. Мне нужно, чтобы вы соединили меня персонально с генералом. Без всяких секретарей. Я говорю по приватному номеру в Марселе. Не будете ли вы любезны дать мне прямую линию? Я подожду.

В трубке были слышны чиновничьи препирательства с военной администрацией, протесты, слова: «Полицейское управление Марселя» — он уже и сам почти поверил в это. Бормотание прекратилось, наступила мертвая тишина. Он уже подумал, что связь прервалась, как вдруг очень близко и ясно услышал холодный и резкий голос:

— Полковник Кассаньяк.

— Мой полковник, сожалею, что меня по ошибке соединили с вами. Мне нужен был лично генерал.

Дикое ворчание, серия лязгов. Слабый сухой голос, очень четкий, очень высокомерный.

— Капитан Лемерсье. — Проклятый адъютант…

— Мой капитан, я уже сказал и имею честь повторить — это персональный звонок.

— Изложите свое дело, пожалуйста.

— Генерал на месте или нет?

— На месте, но я, к сожалению, вынужден проявить настойчивость… ваша фамилия и звание, пожалуйста.

— Ван дер Вальк, дивизионный комиссар, криминальная полиция, город Амстердам.

— Мне сказали — Марсель.

— Я звоню из Марселя — ошибка не велика.

Он мог с таким же успехом сказать «Марсель», как и «Амстердам»! Но это было место, о котором они слышали. Он так сжимал телефонную трубку, что у него заболела рука. Он глубоко вдохнул, немного разжал пальцы и подумал: погибать так погибать.

Голос в трубке назвал имя, тихо, но различимо даже по телефону.

— Мой генерал, — произнес Ван дер Вальк и проглотил подступивший к горлу ком.

— Да? — Было давно известно, что этот человек не терпел кретинов, но настолько владел собой, что не показывал раздражения, даже разговаривая по телефону со слабоумными.

— Вам известны мои полномочия. — Он вдруг забыл, что хотел сказать. Будь неладен этот ром.

— Полагаю, что это вопрос жизни и смерти. — Он произнес это так, словно с разными истеричными людишками из Амстердама ему приходилось сталкиваться ежедневно.

— Только смерти.

— Я слушаю.

— Я не сомневаюсь в том, что вы знаете всех офицеров, которые находятся или находились под вашим командованием.

— Я тоже не сомневаюсь. Кто вас интересует?

— Лейтенант Лафорэ, северо-западное оперативное соединение, Ханой, март 1954 года.

На мгновение воцарилось ледяное молчание.

— Лафорэ вы, кажется, сказали.

— Да.

Пауза длилась не более двух секунд, которые показались бы лыжнику, мчащемуся с горы, чертовски долгими.

— Сожалею, но ничем не могу вам помочь.

Ван дер Вальк снова стиснул трубку:

— Да нет, мой генерал, можете.

— Что дает вам право усомниться в моих словах?

— Женщина по имени Эстер Маркс, которую нашли убитой три дня назад и чью смерть расследует мой отдел.

— Пришлите письменный запрос. Я рассмотрю его лично.

— Нет, мой генерал. Письменные запросы никогда не рассматриваются, особенно такие, как этот.

— А вы пробовали? — Унылый вопрос.

— Пробовал. — Унылый ответ.

— Послушайте, — произнес голос, очень медленно и очень холодно. — Я не могу разговаривать с вами… вы понимаете это?

— Да, понимаю.

На этот раз молчание длилось полных пятнадцать секунд, на протяжении которых пятнадцать литров пота медленно сползло по спине Ван дер Валька с лопаток к брючному ремню.

— Откуда вы звоните?

— Из Марселя.

— Очень хорошо. Слушайте внимательно. Направляйтесь в юридический отдел. Спросите полковника Вуазена. Вам дадут заполнить анкету. Вы напишете свою фамилию и должность, что будет проверено. А потом вы напишете, что я с вами разговаривал. Это все. Не приходите сюда. Я не приму вас.

В трубке все стихло. Ван дер Вальк остался стоять дрожа.

— Вы закончили разговор, Марсель? — спросил безразличный голос.

— Да, спасибо, — сказал он и нетвердой походкой пошел к выходу.

— Вы звонили по междугородной связи? — спросил бармен. — Вам придется подождать немного, пока мы узнаем стоимость разговора. Вам повторить?

— Сами пейте, — сказал Ван дер Вальк, отирая бледный влажный лоб, — но дайте мне еще пару жетонов. У меня местный звонок.

Военный округ Марселя был забит призывниками-остготами.

— Юридический отдел? Какой юридический отдел?

— Тот самый, который скоро будет готовить ваш трибунал.

— А, вы имеете в виду юридический отдел? Он в Клермон-Ферране.

— Спасибо. Только скажите, как мне связаться с Иностранным легионом.

— О, вы можете сделать это в Клермон-Ферране. Или здесь, разумеется, — с готовностью прозвучало в ответ.

— Это полиция, — взревел Ван дер Вальк. — Шутить будете с девочками, когда вернетесь в свою деревню.

— Нет-нет, это правда в Клермон-Ферране. Там находится все юго-западное командование.

Теперь он никак не мог вспомнить номер телефона Жан-Мишеля, хотя знал его наизусть.

— Алло.

— Слушаю.

— Все закрутилось быстро. Слишком быстро. Я усталый пожилой человек.

— Этот старый несносный Мари помог тебе хоть в чем-то?

— Невероятно. Я нырнул за шестипенсовиком, а натолкнулся на римскую галеру… или какую-то еще затонувшую чертову штуковину, тем не менее она метров восемьдесят длиной и полна трупов.

— Похоже, что ты слегка пьян.

— Больше, чем слегка…

— Мило, — произнес сочувственно Жан-Мишель. — И что собираешься делать?

— Еду в Клермон-Ферран.

— Боги, да ты в себе ли?

— Нет, я совершенно серьезно. По здравом размышлении, как ты думаешь, я смог бы там переночевать?

— Думаю, да. Тебе нужен твой чемодан? Ничего сложного, я могу прислать его туда. Оставлю для тебя в камере хранения.

— Но ты должен извиниться от моего имени перед Клаудин.

— Нет-нет, она будет довольна, услышав о затонувшей галере. Но позволь спросить тебя напрямик — ты направишься в джунгли вечером, а что ты делаешь сейчас?

— Собираюсь съесть чертовски большой обед. После чего, вероятно, пойду в кино. Дождь льет и льет, проклятый. Потом добреду до одного из тех отелей, которые снимают на полчаса, и завалюсь спать.

— А потом последует чертовски большой ужин. Послушай, мы с Клаудин приедем и поужинаем все вместе, а ты расскажешь о галере, если это, конечно, не государственная тайна. Мне любопытно узнать о старине Мари; он коварен, как рысь… и мы отвезем тебя к поезду и отправим. И твой чемодан — тоже.

— Ради бога, только напомните мне, чтобы я не забыл купить копченого гуся.

— Встретимся в семь на Сэркоф… вели хозяину борделя разбудить тебя.

— Понял.

Теперь чертовски большой обед.

— Можно найти здесь где-нибудь местечко, чтобы поспать пару часов, или проститутки все оккупировали?

— Благодарю вас. — Бармен убрал в карман щедрые чаевые. — Я все улажу с проститутками. Вы американец? Знаю, вы журналист.  

 Он плотно пообедал. Съел барабульку, печень которой подали отдельно на кусочке жареного хлеба, потом деликатес, поджаренный на гриле, — все это были рыбные блюда, но ведь он же находился в Марселе. Пришлось выложить за это немалую сумму и отнести ее к непредвиденным расходам.

Он почувствовал себя несравненно лучше, и ему захотелось выкурить большую сигару. Все имевшиеся здесь сигары оказались недостаточно большими, и ему пришлось отправить мальчишку за кубинской. Какая потеря чувства собственного достоинства, подумал он, пристально рассматривая массивную чашу для пунша, запертую в отвратительном алюминиевом ящике, подобно тому как он сам был заперт в аэроплане. Он достал чашу, скорее из сожаления, чем из жажды наслаждения.

— Что-то не так? — тревожно спросил метрдотель. Но он не хотел задевать их чувства.

Получив сигару, Ван дер Вальк погрузился в размышления. Он был убежден теперь, что, попав в некое магнитное поле, приближается к какой-то трагедии. Не к драме, тут не было ничего драматического. Эстер Маркс имела отношение к одному солдату, и он знал теперь его имя, и знал, что было что-то такое связано с этим солдатом, услышав о чем генералы застыли на месте. А сам он… был самым маленьким из актеров, исполнявших эпизодические роли, с незначительной репликой в последнем акте. Поскольку первый акт, безусловно, был сыгран в Дьенбьенфу. Кульминацией второго стала смерть Эстер. Ван дер Вальк был задействован только в последнем акте, но не исключено, что он выбран в качестве именно того маленького подшипника, с помощью которого тяжело крутились колеса, и что в ближайшем будущем следовало ожидать трагедии, которую он не в силах предотвратить.

Прихватив сигару, он направился в отель, который для него подыскали, потому что теперь ему нестерпимо хотелось лишь одного — спать. Все проститутки, только что вставшие с постелей, были свежими и кокетливыми.

— Только посмотрите на него, — хихикали они, увидев его огромную сигару.

— Потом, девочки, потом. — Он чувствовал себя словно какой-то барон, осматривающий последнюю партию судомоек. Ну и ну, относить расход за получасовые отели на казенный счет — начальнику контрольно-финансового управления вряд ли это понравится.

Он проснулся, когда начало темнеть. Марсельцы спешили по домам. Водители производили адский шум, пользуясь запрещенными гудками, и высовывались из окон, чтобы обругать друг друга. Ох уж эти французы! Как это сказал министр… «лучшее и худшее»… что-то вроде этого. Он был недалек от истины. И в отношении войны то же самое: их самые эффектные и драматические победы чередовались с катастрофами, такими нелепыми, что немыслимо было представить их где-то еще. Французы делали из них культ, равнодушно относясь к битвам, которые легко могли закончиться как победой, так и поражением, Ваграм или Ватерлоо — какая разница? Но они просто лелеяли свои беды: Агинкорт или Павию. В Дьенбьенфу соединились слава величественного боевого подвига, совершенного в немыслимых обстоятельствах (вроде переправы через Березину) и страшное поражение. Что же произошло там с лихим молодым лейтенантом Лафорэ, который писал стихи? Услышит ли он правду от генерала Вуазена? Какого-то военного педанта, без сомнения, адвоката в форме и при медалях, который на листке пыльной пожелтевшей бумаги мог низвести любую драму до уровня обычного события? Это было, подумал Ван дер Вальк с налетом грусти, вполне вероятно.

 — Она стреляла в него, — повторил Вуазен. — Ее привлекли к суду, но трибунал, тщательно взвесив все факты, пришел к заключению, что она совершила это в целях законной самообороны. Понимаете, все свидетели находились в армии. Это было, — бесстрастным тоном кончил он, — в известной степени тяжелой судебной ошибкой.

— Вы хотите сказать, что дело было замято. Это должно было быть замято.

— Полноте, комиссар. Вы используете уничижительную формулировку применительно к законной процедуре. Это был гражданский трибунал с, уверяю вас, энергичным обвинителем, так же как компетентными судьями. Только не подумайте, что речь идет о коррупции. Нет. Но все свидетели были лжесвидетелями, что правда, то правда.

— Как… они лжесвидетельствовали против собственного товарища?

— Они все сошлись во мнении, что он был очень пьян… все произошло в баре. Что он размахивал пистолетом, что она храбро отняла у него пистолет, что он спьяну сопротивлялся и был ранен в процессе последовавшей борьбы. Владельцу бара было сказано очень ясно, что, если он выразит хотя бы малейшее сомнение по поводу утверждения французских офицеров, его бар взлетит на воздух… вместе с ним самим. Это происходило тогда — да, совершенно верно, — когда одна улица в Алжире была известна в народе как Улица бомб. Видите, комиссар, я рассказываю о вещах, которые делают мне мало чести. Позже вы поймете, что в решении, которое пришлось принять генералу, он руководствовался соображениями, как лучше защитить честь армии. Тем не менее это не первое подобное решение им принятое.

Ножницы замелькали быстрее.

— А как же их товарищ?

— Вам знакомо французское оскорбительное выражение «фальшивый друг»?

— Да.

— К Эстер Маркс относились как к товарищу. Помните, вы должны помнить, поскольку это публиковалось под крупными заголовками, что Женевьева де Галард была награждена в Дьенбьенфу орденом, заимствованным у офицера парашютно-десантных войск? Эстер там не было. Но она выполнила ту же работу и была готова сделать это снова. Она сделала все возможное, чтобы быть вместе со своим любовником в Дьенбьенфу. На этот счет ходят легенды. Я слышал их, но не могу ручаться за их достоверность. Я не бывал там и никогда не встречался с Эстер. Она, безусловно, была необузданным человеком. Она была опытной парашютисткой. Что касается меня лично… мой Индокитай — это конторы Сайгона. Я никогда не видел горного региона. — Уж не нотка ли сожаления прозвучала в его голосе?

— Однако… значит, Лафорэ совершил что-то неблаговидное? В чем заключалась его вина?

— Он дезертировал… перед лицом врага. Тем не менее его не расстреляли за это.

— А она… ребенок родился у нее только спустя несколько лет… О господи… вы хотите сказать, что она этого не знала. А потом узнала.

— Вы попали в точку. Никто не знал. Несколько опорных пунктов, в особенности расположенных по периметру лагеря, были захвачены и так и не отбиты снова. Офицеры и солдаты объявлены пропавшими без вести. Очень долго после этого не было известно, попали они в плен или были убиты. И никогда не выяснилось, умерли ли некоторые от ран или во вражеском плену. Не исключается, что все пали духом перед лицом врага. Существует легенда, что один из офицеров на «Беатрис» запросил пощады. Это было опровергнуто как вьетнамская пропаганда.

— Что-то в вашем тоне, мой полковник, говорит мне, что вас не вполне удовлетворяют легенды о Дьенбьенфу.

— Это неуместное заявление.

— В таком случае прошу меня простить.

Вуазен встал, подошел к окну и какое-то время постоял там, прежде чем снова повернуться к Ван дер Вальку. Выражение с лица на фоне окна было непроницаемым.

— Я юрист. Я изучал уголовное право, но я также знаком с современными концепциями. Вот вы, например, знакомы с понятием «криминальный брак»? Существуют два участника преступления: преступник и жертва, связанные тем, что называют браком. Если, к примеру, кто-то намеревается ограбить старушку, а старушка кричит и бурно протестует, так что человек этот, испугавшись, бьет ее чем-то попавшим под руку, чтобы заставить замолчать — и убивает. Тяжкое убийство, не так ли, и к тому же совершенное в состоянии похмелья. Однако явно виновата сама старушка. Я привел простейший пример, в котором участвовали двое почти слабоумных людей. Но в большинстве кровавых преступлений выявляется такая же странная связь между преступником и его жертвой. — Его голос не стал теплее, но Ван дер Вальк закинул ногу на ногу и устроился поудобнее, почувствовав, что перед ним как будто две разные личности: профессионал, высказывающийся на интересующую его тему, и человек, пытающийся оправдать себя. — Мы — приверженцы юридических формул и незыблемых принципов. Военное право… Вы, комиссар, встречаетесь со многими людьми, формально, возможно, с уголовниками. Суды с готовностью принимают смягчающие обстоятельства, которые вы приводите. Вы не связаны такими понятиями, как «нарушение долга» и «воинская честь», поскольку гражданское общество более свободная формация, более меркантильная, более быстро реагирующая на малейшее ущемление свободы или удар по карману. В то время как загадочное понятие военной чести делает почти все наказания зависящими от стечения обстоятельств, за исключением двух самых больших предусмотренных законом мер: смерти и освобождения от должности, обе из которых равносильны бесчестью. Он был строго наказан. Лишен всех наград и уволен из армии. Но наказан справедливо.

— Никто, кроме Эстер, не собирался застрелить его?

Вуазен строго посмотрел на него:

— Смею утверждать, что вы слышали, что Ланглэ в Дьенбьенфу решил применить артиллерию против толпы дезертиров, получивших прозвище «Крысы Нам-Юма». Но он не сделал этого. Осмелюсь сказать, что Эстер Маркс испытывала некоторую жалость, стреляя в него.

— Она стреляла в него до… или после того, как стало известно о его дезертирстве?

— До. Не знаю, откуда она получила эту информацию. Возможно… наверняка даже… от самого Лафорэ. Бедняга… понимаете, он же очистился от этого. Его соратники-офицеры обнаружили его в руках вьетнамцев. Вьетнамцы, похоже, сами не осознали всего. Было немыслимо представить, чтобы офицер парашютно-десантных войск мог дезертировать. Сообщив вам так много, — его голос не изменился, — я могу сказать также, что многие вынуждали меня снять обвинение в дезертирстве, заменив его участием в мятеже. Я отказался, естественно. Только позже появилось некое негласное соглашение считать, что Лафорэ больше не существует.

— Так он не умер? — спросил Ван дер Вальк, пораженный.

— О нет. Она стреляла в него. Но он не умер. Он понес дополнительное наказание, когда медперсонал госпиталя дал ясно понять, что предпочел бы не спасать ему жизнь. И вдобавок когда его бывшие товарищи радостно лжесвидетельствовали, подтверждая, что его любовница действовала в целях самообороны.

— А что с ним случилось?

— Откуда мне знать? Он исчез… с успехом.

— Хотел бы я позволить ему и в дальнейшем исчезнуть, — с чувством сказал Ван дер Вальк.

— Вы полагаете, что это он убил Эстер Маркс?

— Не знаю. Мне придется перевернуть все, отыскивая то, что я предпочел бы не находить. Вытаскивать на свет старую неприязнь, горечь… и несправедливость. У меня почти нет сомнений. Но в полицейских делах никогда не может быть полной уверенности. Если я знаю, что муж ее не убивал, это не позволяет мне утверждать, что ее убил любовник. Я должен найти этого человека, и думаю, что вы, вероятно, сможете помочь мне в этом.

— Я привык к незавидным ситуациям, — согласился Вуазен. — Но мне не хочется снова охотиться на человека, которого уже однажды преследовали.

— Он сейчас штатский человек, мой полковник. Он имеет право на свои смягчающие обстоятельства.

— Мечты, — резко перебил Вуазен. — Мы так мало имеем. — Он написал что-то на листке бумаги и протянул его Ван дер Вальку. — Вы начали с генерала… и я отсылаю вас снова к генералу. Генералу парашютно-десантных войск.

На листке бумаги значились фамилия и адрес на улице Сент-Доминик в Париже.

«Что ж, по крайней мере, это на шаг ближе к дому», — подумал комиссар. Это могло быть с равным успехом, например, в По…

Когда под его тяжелыми шагами заскрипел песок на последних ступеньках, Ван дер Валька встретил лучезарно улыбающийся вахтер, державший в руках его согревшийся и высохший плащ:

— Желаю вам приятного аппетита.

— Спасибо, и вам того же.

А почему бы и нет? Почему не заглянуть в какой-нибудь теплый, приветливый пивной бар, где всегда есть капуста и сосиски, и не поесть там сытно? Опустив плечи, Ван дер Вальк побрел назад к центру города по неровным мостовым древних улиц, которые были такими же извилистыми и темными, как его мысли.

Вдруг какой-то голос за его спиной произнес:

— Как насчет того, чтобы перекусить, комиссар?

Ван дер Вальк обернулся, разъяренный. Только не это проклятое ДСТ!

— Что вы ходите за мной? Я готов вас убить, — прорычал он.

— Ну что вы, комиссар! Убить человека, который только что пригласил вас на обед?

— Да.

— Ну хорошо, тогда я плачу за обед. — Он сунул руку в карман, вынул полную пригоршню мелочи и начал дурачиться. — Один, два, три… бог мой, да это же швейцарский франк, он-то как здесь оказался?.. четыре, четыре пятьдесят, четыре семьдесят, подождите немножко…

У Ван дер Валька появилось такое ощущение, словно бьешь кого-то под водой… или во сне, изо всех сил размахиваешься, а кулак унизительно зависает у самой цели.

— Ну хорошо, хорошо. Вы, по крайней мере, знаете какое-нибудь приличное место или вам требуется купить путеводитель?

Это был коричневый с головы до ног человек, с бледным лицом, глазами карими и блестящими, как каштаны, в коричневых плаще и шляпе и начищенных до блеска, но, к сожалению, забрызганных коричневых кожаных башмаках.

— Много работали ногами, — заметил Ван дер Вальк, не сводя глаз с этих башмаков.

— Да, — с улыбкой ответил человек. В уголках его обезьяньих глаз пролегли лучики морщин, доходящие до самых ушей. Лицо его было испещрено крошечными шрамами, словно он перенес оспу, а на подбородке виднелся побелевший след хирургического вмешательства.

— Индокитай?

— Алжир, — усмехнулся человек, словно это было необыкновенно смешно. — Осколки гранаты.

— Вам просто повезло, что глаза уцелели.

— Очень-очень повезло. Горячего вина, как вы думаете?

— Теперь я понимаю, — сказал Ван дер Вальк, вешая пальто, — почему один добрый друг предупреждал меня, что я вляпаюсь в нечто ужасное.

— Вы же не могли знать, — мягко заметил коричневый человек, — что все официальные лица будут помнить имя Эстер Маркс и ругаться. Но не злитесь на нас… Мы не собирались делать вашу жизнь невыносимой. И сейчас не собираемся. Все, что вам говорили в Голландии, остается в силе — вы помогаете нам, а мы поможем вам. Нам было любопытно узнать… мне было любопытно узнать… что мог сказать вам месье Мари. Но ему пришла в голову прекрасная мысль позвонить мне и спросить, что я знаю обо всем этом. Он всегда хочет знать немного больше, понимаете… именно то, что он знает немного больше, и делает его таким удачливым.

— Не очень вижу, чем мы можем помочь друг другу, — сказал Ван дер Вальк с весьма неуклюжей голландской иронией.

— Ну что вы. Генерал не сказал бы нам ничего. Вы можете посчитать, что это — желание не выносить сор из избы. Но он не может остановить вас. Я был изумлен… и полон восхищения… когда вы вышли на него.

— Удобно для вас.

— Даю вам слово… я никогда даже не слыхал о Лафорэ. Это совершеннейшая правда, что наши люди в Голландии были так же обескуражены, как и вы. Это имя ни о чем не говорило мне. Потом я проверил в Париже, просто на всякий случай, и подумать только! Оказывается, у нас есть заведенное на него досье. Досье, в котором ничего нет. Умер. — Он изобразил кого-то, аккуратно сдувшего пыль с папки, а потом брезгливо стряхнувшего эту пыль с проворных коричневых пальцев, и сделал большой глоток горячего вина.

— А на кой черт вам это досье? — спросил Ван дер Вальк, тоже отпив глоток.

— Совершенно согласен, но это автоматически, понимаете. Офицер, уволенный со службы… мог затаить злобу. Никто никогда не проверял этого… ничего не известно о Лафорэ, ни в Париже, ни где бы то ни было еще.

Ван дер Вальк проворчал с мрачной яростью:

— Пять минут назад я сказал себе, что, будь я моложе лет на пять, я бы дал вам в челюсть. Лучше уходите с глаз моих, или зовите вашего эксперта по дзюдо… Он наверняка где-то поблизости. — Он чувствовал себя как медведь, которого дразнили маленькие тявкающие собачонки.

— Я вижу, что вы наслушались легенд, которые ходят о нас, — сказал коричневый человек. — Зарубите это себе на вашем медном голландском лбу… Мы допустили со своей стороны непроходимую глупость. Вы сами, ничего толком не зная, уловили это. Со всеми нашими ресурсами экспертов по дзюдо, с кусками информации, торчащими из всех мест, мы не смогли установить связь. Старая история — правая рука не ведает, что творит левая. Неужели я должен разжевывать это? Ваша история заинтересовала их в Голландии, и они подумали, что там есть что-то для нас. Они послали сигнал с просьбой навести здесь справки. Имя Эстер Маркс показалось смутно знакомым. По чистому совпадению старик Мари позвонил мне, заботясь об одном — о собственной заднице. С этого момента я выбиваюсь из сил, чтобы встретиться с вами. Когда я попал сюда, мне пришло в голову, что нам лучше настроить наши скрипки на одну тональность.

— Досье на Лафорэ.

— Я не знал, что оно существует, еще час назад. Короткие умишки в Париже хотели бы, чтобы это дело было закрыто, и решили, что вы будете иметь последний доступ к нему. Нам неизвестно, где он находится и даже жив ли он вообще. Все, что мне удалось узнать, так это что существовало какое-то обвинение в насилии… он был ранен в борьбе с Эстер Маркс, но оружие принадлежало ему. Это обвинение не было выдвинуто в свое время, поскольку он был уволен из армии и от него освободились.

— Обвинение в насилии, черт побери, — сказал Ван дер Вальк мрачно. — Ему было предъявлено ложное обвинение.

Коричневый человек отставил в сторону свой стакан.

— Самое смешное, что в том досье есть записка с таким предположением, но это не смогли доказать. На самом деле на данном этапе будет довольно трудно доказать даже то, что Лафорэ вообще существовал. — Он взглянул на Ван дер Валька и хихикнул. — Вы… вы действительно упустили военный рацион из своих рук.

— Скажите-ка мне, — потребовал Ван дер Вальк скрипучим голосом, как какой-нибудь гангстер из голливудского фильма тридцатых годов, — а вам-то что за корысть во всем этом деле?

— А как же. — Человек немного покурил в молчании и пробормотал: — Не так уж плохо говорить правду каждые полгода, — еще покурил и решил прекратить изображать из себя агента секретной службы. — Мы тут шутки шутим. Семнадцать разных видов параллельных служб, соперничающих друг с другом, — каждая ставит своей целью мешать другим узнать что-то. Святая традиция, по которой служба национальной безопасности находится в ведении министерства внутренних дел, а полиция — в ведении префекта, и так далее. Все теперь изменилось.

— С того момента, как пьяницы переметнулись к Бен Барке.

— Именно так… правильно сказано. Не особенно хорошо выглядит, правда? Двух полицейских заставляют подчиниться… если я когда-нибудь и жалел кого-то, так это именно тех двух бедолаг — главный рассадник слухов в Орли взлетает на воздух; главный свидетель то ли сам упал, то ли его столкнули — разговоры о большом карманном ноже… Да какое это имеет теперь значение! Но десять лет назад и больше, во времена Алжира, эти две дурацкие маленькие разведывательные организации не слишком любили друг друга. Не скажешь, что особенно теплые отношения связывали ДСТ и некоторые армейские службы. Прежде всего парашютно-десантные войска. Был широко известен случай, когда парашютисты-десантники нагрянули в один офис ДСТ в Алжире и спокойно стянули там все файлы, оказав скромную помощь в организации своей собственной разведывательной службы.

— Понятно, — сказал Ван дер Вальк.

— Интерес к Лафорэ мы начали проявлять именно с того времени. Тогда, я подчеркиваю это, парашютно-десантная мафия отбрасывала длинную тень. Теперь все это мало что значит. Я думаю, что они никогда не позволили бы ему остаться в живых, если бы мы не наступали им на пятки. Понимаете, в каком-то смысле то, что произошло сейчас, произошло по нашей вине.

— Вам известно, где сейчас находится Лафорэ?

— Нет. Но осмелюсь утверждать, что мы это выясним. Что вы хотите заказать? Утку?

— Что-нибудь, фаршированное каштанами.

— Строго говоря, — сказал коричневый человек, набив рот каштанами, — они должны будут ответить на ваши вопросы. Вы офицер полиции при исполнении служебных обязанностей, и они были глубоко благодарны — как и мы, хотя я этого не говорю, — что вы не затеяли всякую официальную канитель, прося здешний магистрат создать следственную комиссию, направить досье назад для добавочной информации и прочее.

«Да, — подумал Ван дер Вальк, — может быть, все эти чиновники в Гааге не так уж глупы, как мы думаем».

— С кем вы там встречались… со стариком Вуазеном? Я так и думал. Я не настолько нахален, чтобы спросить, что вы узнали от него, а он, в отличие от этого старого лгуна Мари, не будет звонить мне и все рассказывать! Но мне было бы интересно услышать, что вы собираетесь делать дальше.

— Поскольку я не надеюсь перемещаться по Парижу оставленным без внимания несколькими вашими жалкими информаторами, — сказал Ван дер Вальк любезно, — я взял адрес одного бригадного генерала на улице Сент-Доминик.

— Правда?

— Вас это удивляет?

— Удивляет. Это вам не какой-нибудь недожаренный бифштекс, который лежит на вашей тарелке… это — котлета из живого льва.

— Мне нужно посмотреть расписание этих проклятых поездов.

— В этом нет необходимости. Позвольте мне помочь вам добраться туда.

— То есть?

— Я могу посадить вас на военный самолет, и потом вам не придется прыгать с парашютом. Вы сможете оказаться в центре Парижа через два часа… Выпейте кофейку.  

 Арлетт с беспокойством ждала новостей. Она всегда нервничала, когда муж уезжал, но, разумеется, держала себя в руках. Как можно быть женой полицейского и говорить: «Постарайся питаться регулярно и не слишком много пить»? Даже тогда, когда его принесли без половины внутренностей с голого склона горы вблизи Сен-Жан-де-Люз, где его чуть не разорвало надвое выстрелом из крупнокалиберной винтовки, она не испытала такого сильного шока, какой могла бы от себя ожидать; она так давно была готова к чему-то подобному, что скорее восприняла это с облегчением! Молодая нервная жена, по ночам сидевшая одна в скрипучем доме и вздрагивавшая при каждом звуке, она научилась беспощадно подавлять свой страх. Теперь, постарев, она позволяла себе время от времени немного суетиться. Но сейчас все было по-другому.

Можно было уважать и соблюдать давно установленные правила, как, например, никогда не задавать никаких вопросов и никогда не обсуждать дома служебные дела, но после двадцати лет брака сама собой возникала некая телепатическая связь, и Арлетт мгновенно определяла, был ли муж напуган, сбит с толку, измучен или расстроен. А на этот раз она была в полной растерянности. И показала это ему и себе своей глупой истерикой. Только потому, что она стала помехой ему в далеком 1957 году…

У нее не было ни плана, ни стратегии. Все так внезапно свалилось на нее, что ей приходилось отбивать удары, не имея времени организовать контратаку. С того момента, как она инстинктивно поняла, что Эстер была в Дьенбьенфу, Арлетт почувствовала, что отождествляет себя с ней, словно она сама была Эстер… Нет, она не могла постичь этого, она запуталась, потеряла равновесие, ей отказал здравый смысл. Ее мысли были, как и она сама, заняты пустяками и не давали ничего делать правильно.

— Это ничего не даст, — сказал он тогда в аэропорту. — Одна морока только.

Она хотела быть поддержкой и опорой, но, естественно, сумела сказать только что-то идиотское:

— Но у нее было яркое прошлое. Интереснее всего было бы проследить его страницу за страницей.

— Бедняжка моя, ты опять начиталась разных детективных историй. Это будет столь же скучно и неинтересно, как в ресторане в первый день Нового года. Ведерки для льда, полные теплой воды, в которой плавают увядшие цветы и окурки сигарет. По колено рваных бумажных лент на полу, и ужасное зловоние.

— О, ты слишком мрачно смотришь на жизнь.

— Нет-нет. Омерзительные жалкие людишки, испуганные, потревоженные, встречаются вновь.

Она приползла домой, чувствуя себя на грани самоубийства!

Его телефонный звонок не помог. Пьяным и немного странным голосом он говорил с ней из Марселя, а на заднем плане слышался веселый — как ему казалось — голос Жан-Мишеля и голос Клаудин, такой необычно враждебный и резкий, что у Арлетт заныли зубы. Нельзя сказать, что они были пьяны, но все звучало довольно глупо. Он сделал что-то очень глупое или очень умное — или и то и другое вместе, — она не поняла, что именно и зачем. Она вообще ничего не могла понять. А теперь он звонил из Парижа, страшно подавленный, и побывал не где-нибудь, а в Клермон-Ферране, и дела его становились все хуже и хуже, насколько она могла догадаться…

 Машина, принадлежавшая ДСТ, не слишком впечатляла. Потрепанная «симка-милле», в которой нельзя было вытянуть ноги, правда, скорость она развивала приличную. То же самое относилось и к самолету, хотя в нем тоже было тесно — тренировочный реактивный самолет с одним пассажирским местом. Пилот, симпатичный круглолицый парень, который остервенело жевал жвачку и говорил фразы вроде: «Выцарапайте свои кишки и повесьте их на тобогган». А в четыре часа дня, как и обещал тот человек, комиссар уже находился на улице Сент-Доминик перед устрашающими высокими дверьми и отвратительным консьержем.

— Бригадный генерал? — переспросил тот так, словно комиссар сказал что-то богохульное. — Полагаю, что вас не затруднит заполнить анкету, если вы действительно имеете такое намерение.

— Ставлю десять франков против десяти, что через десять минут я окажусь внутри.

— Во вторник через две недели, милорд — если вообще у вас что-то получится.

— Не могли бы вы передать вот это прямо сейчас?

— Конечно могу, — последовал негодующий ответ. Он положил листок в контейнер и загнал контейнер в металлическую трубу. — Принимаю ваше пари, но только из чистого любопытства. Только из любопытства. А еще потому, что у вас честное лицо.

— Да я все равно дам вам деньги — подкуп консьержей практикуется со времен Третьей республики.

— Лично я предпочел бы, чтобы взятка была побольше. — Но десятифранковый банкнот исчез в его кармане так, как однажды это описал канцлер: «с шумом двух борющихся гусениц».

Оба они закурили сигареты, в несколько напряженном ожидании, как два вооруженных бандита, оказавшиеся в одном салуне. Внезапно в трубе пневматической почты зашипело, и контейнер упал в металлическую корзинку. Консьерж печально покачал головой, прочел листок бумаги, издал противный звук, напоминающий свист ветра в скалах, вынул один франк из кармана, завернул его в листок и протянул Ван дер Вальку, смотревшему на все это с некоторым любопытством. «Впустите», — было написано на листке с армейской лаконичностью.

Консьерж старательно заполнял зеленую карточку. В графе «Отдел №» он вписал «Генерал» и с устрашающим грохотом поставил внизу штамп с датой, которая пропечаталась насквозь и которую невозможно было подделать.

— Покажите карточку часовому и не потеряйте ее — даже если вы уведете генерала в гости, вы должны будете вернуть ее мне.

В дальней стороне внутреннего двора у входа стоял солдат в полевой форме и с автоматом. Он взглянул на зеленую карточку и молча показал на лестницу. В вестибюле дежурный взял пропуск, тщательно его проверил и пригласил комиссара войти в маленький вертикальный гробик, который его сфотографировал и издал бы страшный визг, если бы у него при себе имелись оружие, фотокамера или потайные микрофоны. Дежурный вежливо улыбнулся и сказал:

— Первый этаж, налево. Можете воспользоваться парадной лестницей, если желаете. — Это прозвучало как огромная честь. И лестница действительно оказалась очень красивой, отделанной мрамором, который был глаже и белее девичьей кожи.

На первом этаже солдат подозвал его кивком, вежливо, но настороженно оглядел и мягко отступил к двери, находившейся в нескольких шагах. Этот солдат был в парадной форме, в белых леггинсах, но являлся обычным солдатом, а не каким-нибудь зуавом или сенегальцем, так что Ван дер Вальк смутно ощутил себя обманутым. Солдат еле заметно улыбнулся и открыл дверь.

Ярко обставленный, ярко окрашенный офис. Молодой человек, лет тридцати с небольшим, стройный и щеголеватый, в безукоризненно сшитой форме капитана — кавалерист, вне всякого сомнения, — и две молодые красотки: одна темненькая, в бордово-красном, другая блондинка, в желтом, цвета лютика. Обе длинноволосые, длинноногие, с подкрашенными глазами и обворожительно благоухающие. Цветам нечего было делать рядом с ними. «Военные принцессы снова входят в моду», — подумал изумленный Ван дер Вальк. Старшие офицеры парашютно-десантных войск прошли через суровую стадию религиозного аскетизма: власяницы и никаких денщиков, а также замечания типа: «Здесь вам не салон» и «Солдаты — не лакеи». Сейчас, по-видимому, все вернулось назад, к временам Латра де Тассиньи, только вместо исторической военной формы была скорее военная форма от Живанши!

— Добрый день, месье, — вежливо произнес капитан, вставая.

Секретарши выжидательно посмотрели на Ван дер Валька из-под небрежно зачесанных челок, чтобы выяснить, не теплится ли в нем чувство, но, увы, в этот день он был глух к обаянию. Он казался себе неуклюжим и взмокшим, каким, без сомнения, и был. Тяжело дышащий провинциал, с немного покрасневшими ушами, он чувствовал себя нелепо пристыженным из-за потертой одежды и стоптанных ботинок. Надо было хотя бы постричься и купить букетик душистого горошка! Он хотел придумать что-то остроумное, но сказал только:

— Добрый день.

— Генерал вас сейчас примет.

«Что я так переживаю, — сердито подумал Ван дер Вальк. — Подумаешь, какой-то паршивый бригадный генерал и его сотрудники!» В ушах у него зазвучал голос коричневого человека из Клермон-Феррана, изумленный и злобный: «Никого из этих жрущих виски головорезов вы не найдете в По. Туррэ разжалован из маршалов. Он и Сегэн-Паззи — интеллектуалы, умнейшие люди, готовые вести с вами беседы о структурализме и художниках. Вам придется пройти через «школу обаяния» прежде, чем ступить туда ногой!»

Генерал поднялся с той же королевской учтивостью, что и капитан, но чувство, будто все происходит в каком-то литературном салоне или английском загородном поместье, где все еще жив дух графини де Ларошфуко и Кливдена, немедленно пропало. Правда, форма генерала отличалась таким кроем и материалом, что была настоящим произведением искусства. Правда, он курил трубку, и коробка табака «Три монашки» стояла на столе, но Ван дер Вальк по одной маленькой и смешной детали сразу понял, что перед ним нормальный человек. Пальцы руки, протянутой ему, были длинными и изящными, с красивыми узкими ногтями — но ногти эти были обломанными и удручающе грязными, а средние фаланги двух первых пальцев обмотаны пластырем.

Сжав трубку в зубах, генерал проследил за взглядом Ван дер Валька, громко расхохотался и сказал:

— Ужасная это штука — встречаться с полицейским, который видит тебя насквозь.

— Я не хотел быть грубым.

— А вы нисколько не грубы. Я красил лодку… делал мелкий ремонт. Присаживайтесь.

Все в нем говорило о воспитании, о квартире на бульваре Инвалидов и маршале, бывшем его крестным, но ему совсем не нужно было извлекать выгоду из таких банальностей. Скромность человека блестящего, который знает об этом… и знает, как это не важно. Изящные плечи и крепкие, как сталь, бедра — чемпион по слалому, который стушуется перед препятствием, предпочтя обойти его. Большой рот и внушительный подбородок. Тонкое серебряное или платиновое обручальное кольцо. Самые что ни на есть обыкновенные часы. Ловкие сильные пальцы, несмотря на обманчивую женственность ногтей.

— Поскольку вы голландец, позволите предложить вам сигару?

Неплохое начало: я знаю, кто вы, я знаю ваше поручение. Если вы захотите парировать вопрос вопросом, вы найдете во мне фехтовальщика. Ван дер Вальк одновременно изучал свою сигару и обстановку. Первая была тонкой, зеленоватой, кубинской и отличной, вторая — простой и элегантной, как ее хозяин. Хризантемы в серебряной вазе, выполненная ювелиром модель аэроплана 1915 года, черный марокканский письменный прибор, слоновой кости крокодил, хвост которого служил ножом для разрезания бумаг, и массивная золотая ручка, сильно поцарапанная и помятая. Ван дер Вальк не спеша открыл лезвие своего ножа. Генерал улыбнулся и убрал в ящик стола щипчики для обрезания сигар. Он пустил клубы дыма, и аромат табака стал еще сильнее и приятнее. Глаза генерала под шелковыми иссиня-черными бровями были синими, как сапфир.

— Итак, мы навели предварительные справки. Вы пережили несколько приключений и сейчас пришли ко мне, чтобы узнать о человеке, который был когда-то офицером парашютно-десантных войск, и полагаю, вас мучают подозрения, что вы вот-вот будете так одурманены, что у вас закружится голова и вы начнете бормотать извинения за то, что вас ввели в заблуждение. Ошибка. Я пришел к убеждению, что настало время ликвидировать нарыв, который мучает стольких людей в течение столь длительного времени.

— Он был просто человеком.

— Он был просто мальчишкой. Он мужчина и не может быть предан забвению. Вы удивлены, почему мы делаем вид, что его не существует, и я собираюсь объяснить это вам.

— Вы переговорили с мафией и решили не убивать меня, надеюсь?

— Вас мог бы задушить мой денщик, — заметил он, получая удовольствие от этой идеи, — но мы все — респектабельные люди теперь… все генералы. Тогда мы были молоды… почти мальчишки. И занимали скромное положение. Даже Кастри был только полковником. Ланглэ — подполковником. Турре, Бижар, Клеменсон, Тома и Николас — майорами. Паццис и я — командирами эскадронов: кавалерия, понимаете ли. Такой чепухи наговорили о парашютно-десантной мафии в Дьенбьенфу — но взгляните на фотографии, и вы увидите взволнованных школьников, посвятивших себя долгу, как скауты. Бодрых и здоровых и не выпускающих сабли из рук даже во сне. Нет, я не пытаюсь ничего преуменьшать. Эти люди очень неожиданно были освобождены от иерархических уз. Конечно, там было полно полковников — тыловой эшелон людей, командующих машинистками и банками с винным концентратом. И тут — эти юноши, почувствовавшие себя свободными вести боевые действия так, как им нравится, все начитавшиеся Дюма. Один за всех, и все за одного, и все за честь. Не за честь Франции, это было очевидно. За свою собственную и за честь своих людей. Они были там, чтобы сражаться, но главное — чтобы умереть… — довольный смех, — и им нравилось это. Понимаете, полковник де Кастри…

— Передавал ваши послания в Ханой.

— Гм, да, эта фраза говорит сама за себя. Но разве можно забыть эту радость — Ланглэ, вопящий по телефону на Сованьяка в Ханое — своего лучшего офицера. Теперь… важно помнить… очень юные офицеры, просто мальчишки, взвалили на себя всю нагрузку. Командовали взводом. А это были собравшиеся из десятков разбитых соединений обломки крушения батальона, — испанские анархисты и марокканские бандиты. Фокс, ле Паж, Пичели — сущие дети! Эти дети, — он выбил трубку, — вписали блестящую страницу в нашу историю, чем мы можем чрезвычайно гордиться. Победить и немцев, и югославов, и вьетнамцев — такой винегрет! Не все из этих мальчишек могли быть такими, как Маковяк. Вы слышали историю о нем?

— Нет.

— Он был младшим лейтенантом — последним из покинувших На-Сан, еще один укрепленный лагерь на высокогорье. Это было до Дьенбьенфу. Его подобрал какой-то лесоруб и доставил обратно в Ханой. Там его спросил один из репортеров, что бы он стал делать, если бы лесоруб не наткнулся на него — только представьте себе, сотни километров джунглей, наводненных вьетнамцами. «Я бы дошел пешком», — ответил этот мальчишка. Это, конечно, только фраза. Мальчик имел в виду, что у него была «барака». Это арабское слово означает ауру везения и непобедимости. Наступил момент капитуляции при Дьенбьенфу. Все мы голодные, понурые, изнуренные, измученные. Руки связаны за спиной телефонным шнуром. Маковяк дезертировал. И вернулся.

Генерал курил свою трубку, Ван дер Вальк — свою сигару.

— Так вот, ничто не связывало этих людей, собравшихся из двадцати разных подразделений, кроме доверия — друг другу — и правды. Многие были убиты, многие погибли от ран, или усталости, или дизентерии во время марша в лагеря. Некоторые, уничтожая свои последние боеприпасы, вступали в борьбу. Некоторые, оглушенные взрывами артиллерийских снарядов, очнувшись, оказывались, окровавленные и заваленные мусором, в руках вьетнамцев. Никто не сдался. Никто. Один дезертировал — Лафорэ. Бедолага. Если посмотреть на него с сегодняшних позиций, то, что случилось с ним, было самой большой неудачей. Ему пришлось пережить такой ад, хуже не придумаешь. Понимаете, мы имели друг друга… и вьетнамцев. Он не имел ничего, даже самого себя.

— Что же все-таки с ним случилось?

— Мы сами не знаем — и он никогда не рассказывал. Но, восстанавливая все задним числом, можно представить следующее. Я должен нарисовать это вам… Вы знакомы, возможно, с обычным расположением лагеря?

— Очень приблизительно.

— Ага. Здесь — центральный узел лагеря, кучка небольших холмов. По центру протекает река — Нам-Юм. Здесь, слева — «Гюгет». С другой стороны, справа, «Эльян». Взлетная полоса здесь, в центре. А вокруг — вьетнамцы, которые все ближе с каждым днем. Вначале, когда считалось, что войска смогут маневрировать, там были отдаленные укрепленные посты. На расстоянии нескольких километров. «Изабель», которая находилась к югу, была тут же отрезана. К северо-востоку, довольно изолированно, на холме — «Беатрис». Это было самое уязвимое место, поэтому его охранял легион. Здесь, к северу над взлетной полосой, на гребне — «Габриэль».

Было решено, что «Габриэль» удерживается войсками не слишком надежно. Так что их передвинули на более сильные позиции — в лучшие природные условия. Два полных защитных кольца, которые прикрывала артиллерия, и контратаковать их можно было, только прорвавшись вдоль взлетно-посадочной полосы. Правильно?

Ван дер Вальк следил за его руками. Положив листок бумаги на сафьяновую книгу записей, генерал быстро чертил по нему карандашом. Рисунок лежал таким образом, что Ван дер Вальк, который сидел по другую сторону стола, видел все вверх ногами, но это нисколько не мешало. Он мог представить себе эти руки, работающие на маленькой парусной шлюпке с той же проворностью, невзирая на поцарапанную ладонь или сломанный ноготь, иногда неловкие от недостатка практики, но всегда решительные. Эти руки могли выдернуть чеку и бросить гранату с той же автоматической легкостью, с какой они снимали колпачок с золотой авторучки.

— 13 марта была атакована «Беатрис», с жестокостью и стремительностью, которые потрясли нас всех. Да, даже нас, находившихся в центральном секторе. Легион, а это был 313-й, был разбит на месте через пару часов, а наша артиллерия оказалась довольно беспомощной. От этой первой атаки Дьенбьенфу так никогда и не оправился. Это сломало Пиро, командира артиллерии. Это сломало Кастри…

Те, кто был на «Габриэль», видели все это. Это сломало их, и разве можно их за это осуждать? Когда они увидели, что от легиона ничего не осталось, они пустились в бегство. Офицеры остались стоять на месте и умирали, в большинстве своем, там, где стояли. Теперь посмотрим внимательно. «Беатрис» не подвергалась никакой контратаке. Все мы были сами не свои от шока и обстрела. Удар обрушился и на «Габриэль» — жизненно важное место для защиты лагеря. Парашютно-десантные войска были не в силах что-то сделать. Они только что высадились там, были измучены и деморализованы. Те же самые части позже показывали настоящие чудеса, но в тот день, по ряду сложных причин, атака прекратилась. «Габриэль» можно было и нужно было отбить. Но этого так и не произошло. Когда Ботелла, командир 5-го парашютного полка, произвел перегруппировку своих людей, он был так зол и унижен, что половину из них прогнал. «Вы мне не нужны! — орал он. — Убирайтесь к дьяволу или к вьетнамцам, вы мне не нужны». — Генерал покусал черенок трубки. — «Не хочу вас больше видеть», — были его слова. Так вот Лафорэ командовал там ротой. Был ли он там и слышал ли эти слова своего командира? Мы не знаем. Некоторые группы тащились сзади. Некоторые ушли, но залегли на склоне под огнем вьетнамцев. Кто-то, возможно, уже убежал. Мы знаем только, что кому-то удалось соединиться с беглецами с «Анн-Мари» и «Доминик», двух других северных постов, которые пали позже, и укрыться в пещерах.

— Пещерах?

— Да. «Доминик» был единственным из всех постов, который располагался высоко и спускался к Нам-Юму довольно обрывистым склоном. Это был песчаный склон, и в нем существовали со стороны реки полости, откуда брали строительный материал. Они спрятались там… между нами и вьетнамцами.

— «Крысы Нам-Юма».

— Да. Им не удалось выбраться. Они выживали за счет того, что сумели найти. Они выходили по ночам и воровали сброшенные на парашютах припасы, утаскивали к себе продукты и лекарства… медали… виски… Они жили той жизнью, которой всегда живут дезертиры, презираемые и отвергнутые обеими сторонами. Мы предоставили им защищаться самим.

Голос генерала потеплел и стал чуть хриплым. Даже сейчас, подумал Ван дер Вальк, спустя так много лет эта история продолжает волновать его. Трубка дымила. Генерал сделал легкое движение рукой, словно собираясь сказать: «Передайте эту бутылку».

— Ланглэ решил применить к ним оружие, но какой был в этом смысл? Только лишний расход боеприпасов — мы даже презрения к ним не чувствовали, хотя они предали то, что нам было дорого. Мы понятия не имели о том, что среди них мог находиться офицер-десантник.

— Неужели никто не поинтересовался тем, что могло случиться с Лафорэ?

— Вы должны принимать во внимание шок и хаос тех первых дней. Случилось невероятное — пала «Беатрис». На следующий день, с такой же кажущейся поразительной легкостью, пала и «Габриэль». Они не побежали, они сражались, и сражались хорошо. Де Мекюним, командир, был ранен и захвачен в плен на собственном командном посту. Мир вокруг нас рушился. Гаучера, командовавшего 313-м, артиллерийский снаряд настиг прямо в подземном командном пункте центрального подразделения. Наша артиллерия оказалась бессильной. На следующую ночь полковник Пиро взорвал себя гранатой в своем блиндаже, предпочтя умереть, а не жить с позором поражения. Таиландские войска на «Анн-Мари» увидели бой на «Габриэль» и спокойно растворились на холмах. Это была не их война. Мы… мы старались реорганизоваться, пытались сомкнуть ряды, продержаться стиснув зубы. Ланглэ немедленно принял из рук Гаучера командование резервами. Днем позже он вынужден был — неофициально — заменить самого Кастри. Можно ли удивляться тому, что его первое контрнаступление было организовано из рук вон плохо и недостаточно продумано? Такие вещи требуют времени, хотя бы короткого, для тщательной подготовки, а он им не располагал. А разве можно осуждать Ботеллу? Парашютно-десантные войска, что тогда, что сейчас, имели одну-единственную миссию — не проиграть. Ему было приказано взять «Габриэль» — и он проиграл. Считалось, что Лафорэ был убит… или взят в плен. В таком хаосе кто мог знать? Его объявили пропавшим без вести. То, что он мог дезертировать, никому не пришло в голову даже на секунду. Разве может кто-то сказать, что случилось? Он мог увидеть, как дрогнули его солдаты… или исчезли за его спиной. Возможно, он стыдился встретиться лицом к лицу с Ботеллой. Он мог обнаружить, что остался один за валуном, там на склоне. Я так же не хочу осуждать его, как и прощать.

— А потом? В момент капитуляции?

Генерал пожал плечами:

— Он находился на левом берегу реки. Невозможно было не увидеть в то последнее утро, что лагерь умирает. Он мог спуститься к нашей линии. Когда вьетнамцы его нашли, они об этом не подумали — в траншее, полной убитых, были и другие офицеры. Мы… когда мы в конечном итоге столкнулись с ним, то, естественно, решили, что его взяли в плен два месяца назад. Он сказал, что убежал в джунгли и прятался там несколько недель, прежде чем его снова взяли. В этом не было ничего невероятного. — Генерал замолчал и откинулся на спинку кресла. — Я вас не утомил своими военными воспоминаниями, месье Ван дер Вальк?

— Это именно те часы, те минуты, которых мне недоставало. Без них я никогда не смог бы и надеяться выяснить, что произошло с Лафорэ… и Эстер Маркс.

— Эстер Маркс! — Его тон не был сентиментальным, скорее полным снисходительности. Той снисходительности, которой не было перед лжесвидетельством в пользу Эстер. — Я хорошо помню ее в Ханое. Тоненькая энергичная малышка, сплошные нервы и мускулы, ничего не боялась. Мы слышали потом, что в Ханое она направилась прямиком к генералу и настойчиво просила разрешить ей высадиться в лагерь на парашюте… с бутылкой виски для нас под блузой. Жевала жвачку. Я вспоминаю ее, когда вижу ту девушку, лыжницу с ослепительно белыми зубами и непокорными волосами, как там ее зовут?

— Ани Фамоз.

— Да, ее. — Генерал задумался: он снова был мальчишкой.

А Ван дер Вальк был доволен — это была его любимая лыжница.

— Вы понимаете, конечно, что правосудие по отношению к Лафорэ не было совершено.

Генерал внезапно прекратил предаваться воспоминаниям юности, и комиссар сразу вспомнил маленькую шутку, услышанную за чашкой кофе в Клермон-Ферране. Недожаренный бифштекс и живой лев…

— Мне нет никакого дела до правосудия. Моя задача — побеждать. Все, что мешает солидарности моих людей, я отвергаю, вырываю с корнем. Правосудия не существует. Мы рассуждаем о нем… а его хоть кто-то когда-нибудь видел? В западных фильмах и в романах Виктора Гюго.

— Вы сами сказали, что солидарность при наступательной операции была нарушена.

— Люди устали и были сбиты с толку. На Ланглэ лежит вина за то, что он не выбрал другое соединение. Вы неправильно поняли. Те же формирования, которые потерпели неудачу на «Габриэль», несколькими днями позже приняли участие в блестящей контратаке на западе. Они отбили и заняли «Гюгет». И удерживали позиции на «Эльяне» до самого последнего дня.

Какие причины могли заставить человека сломаться? Я спрашивал себя об этом много раз. Вьетнамская артиллерия? Она, безусловно, очень способствовала тому, чтобы ослабить и подорвать наш дух. Вы скажете мне, что и у других офицеров случались нервные срывы под шквальным огнем, и я отвечу, что они командовали формально. Вы скажете мне, что сам Кастри, известный как человек храбрый и решительный, потерял… или казалось, что потерял, что одно и то же, свою волю и способность принимать решения. Кастри был опытным командиром, прекрасно воевавшим на открытом пространстве, и одной из самых ужасных ошибок было запереть его в той яме. Мы были брошены в этот ночной горшок, чтобы оставить там свои шкуры… да. Сегэн-Паззи, я сам и кавалеристы тоже.

Но Кастри… он был там, чтобы стать генералом. Что, между прочим, и произошло. Все мы были повышены в званиях. По представлению некоторых политиков — это способ поднять наш моральный дух. Звание! Да мы не носили никаких знаков отличия; солдаты и офицеры жили и умирали одинаково. Звание — это что-то, что было у них в Ханое, в Сайгоне… или в Париже. Для нас все сводилось к тому, что мы — солдаты и что нам предстоит умирать. Разве это ничего не значило для Лафорэ? Он был таким же хорошим офицером, как и наши офицеры. Из тех, кто скачет галопом, пока не упадет. Веселый, симпатичный, живой. Очень похожий на Пичели… того, который погиб… отбивая «Доминик». Бросили ли мы его?.. Если только ему пришлось сдаться вьетнамцам!

— Может быть, он верил в победу вьетнамцев?

— Еще чего! — простодушно рявкнул генерал с негодованием. — Разве хоть кто-то верил в победу вьетнамцев? Что, американцы, что ли, верили в победу Вьетнама? Посмотрите на невероятное количество допущенных глупостей, а потом посмотрите на ход борьбы. Еще в середине апреля, после почти месячной осады, после того, как была потеряна взлетно-посадочная полоса и ни один самолет не мог приземлиться, после того как «Беатрис», «Габриэль», «Анн-Мари» и «Доминик» сменили своих «любовников» — говоря языком того времени, — даже тогда еще сохранялся прекрасный баланс сил. Вьетнамцы были в том же состоянии, что и мы, — их лучшие силы были подорваны в борьбе за «Эльян». Они не могли больше воевать и перешли к осадной тактике — стали рыть туннели. Два свежих парашютных батальона — и мы бы прорвали кольцо. Как он мог поверить? Позже, тогда — да, возможно…

— Позже были другие.

— Да. Несколько. Разве не было важнее тогда, после капитуляции, после марша, лагерей, показать наше единение, нашу солидарность, нашу веру? Вьетнамцы пытались сделать все, чтобы сокрушить нашу веру. И им это удавалось… иногда.

— И в течение всего этого времени никто не поставил под сомнение легенду Лафорэ?

— Он слишком хотел выжить. И выжил. Его считали странным. Как и многих других. Никто не усомнился в его легенде. Возможно, — генерал положил обе ладони на стол, — возможно, мы посчитали это — потом — неслыханной гнусностью.  

 Ван дер Вальк осознал, что крепко держит окурок сигары, словно это было что-то драгоценное, и почтительно положил его в пепельницу. Трубка генерала давно потухла и достаточно остыла, чтобы ее можно было набить снова, что и делали сейчас тонкие пальцы. Глядя на эти пальцы, можно было подумать, что единственным трудом последних четырех поколений было набивать трубку, хотя лейкопластырь доказывал обратное. Он почти был уверен, что эти две грязные клейкие полоски были оставлены преднамеренно, для эффекта: маленький символ ранимости — и неуязвимости — парашютно-десантных войск.

Что он узнал из этих кажущихся такими нереальными фрагментов военной истории? Почему этот генерал уделил ему так много времени и почему генерал был таким словоохотливым? Не слишком ли прямолинейно и просто — подозревать, что его мучает чувство вины? Нет, если этот человек был замешан в чем-то сомнительном во времена Алжира, он не занимал бы сейчас свой пост. Но простое упоминание зловещего имени навело его на воспоминания о забытой теперь моде «в стиле парашютистов-десантников», периода 1958–1960 годов, когда изящные женщины в пятнистых платьях, покачивая бедрами, ходили небрежной походкой по улицам Парижа, словно говоря: «Мы те, кто атакует».

Комиссар понимал, что парашютно-десантные войска занимали какое-то особое положение, что бывали времена, когда они открыто не считались с законом, видя себя спасителями страны, нации, республики… и что один только разговор о Дьенбьенфу даже утонченного офицера-кавалериста, сидящего в парижском офисе, возвращал в тот котел. Он должен был позволить этому человеку выговориться. Генерал, как он чувствовал, уже вернулся в сегодняшний день и мог ответить на один-два простых вопроса, не исчезнув при этом в душных, тесных лисьих норах «Гюгета» и «Эльяна».

— Так что никто ничего не узнал… пока это не стало известно Эстер. По крайней мере, так мне рассказывали.

— Правильно, первые разоблачения пришли от нее.

— А от кого услышала она?

— От кого же, как не от самого Лафорэ.

— Ужасно…

— Воображаю, — ледяным тоном сказал генерал, — что ему стало до того невыносимо, что он поделился этим — в постели или нет — с человеком, которому доверял.

— А она предала его.

— Поправка. Это он предал ее.

— Вы думаете, что он поэтому ее убил?

— Похоже на то.

Ван дер Вальк не был уверен в этом. Менталитету военного присуще все упрощать, но был ли у Лафорэ менталитет военного?

— Нам неизвестно точно, он ли ее убил.

— Это, — сказал генерал, снова раскурив трубку, — слава богу, не моя проблема.

— Как удобно для вас, — едко заметил комиссар.

— Поймите меня правильно. Если он убил ее — а я считаю, что, скорее всего, это сделал он, иначе я бы не стал вас принимать, — я далек от мысли спокойно умывать руки.

— Дьенбьенфу было ошибкой.

— А кого в этом винить? Наварра с его дурацкими инструкциями, Салана с его коварством, Коньи, тогдашнее правительство, американцев? Если они ответственны, то с тех пор они заплатили за это сполна.

— Все это звучит так нереально.

— А это так и было. Подумайте… американцы… сотня или больше вылетов в день, чтобы защищать пост, на котором было шесть человек во главе с капралом. И в то же время… десять тысяч военных в этом котле считали, что им очень повезло, если прилетало тридцать самолетов.

— И последнее об этом гарнизоне — почему парашютно-десантные войска? С легионом все понятно: многочисленный, могучий. И солдаты старой закалки: животики, бороды, обвешаны гранатами, и войсковые лавки, полные вина. Но парашютно-десантные войска! Предполагалось, что они будут оперативными, внезапными, так?

— Именно так, — прозвучал спокойный ответ. — Но чем больше на это смотришь, тем глупее все это кажется. Кастри должен был руководить маневрами — включая вооружение! Когда стало очевидным, что наступательная база превратилась в осажденную крепость, парашютно-десантные войска продолжали использовать. Это была ошибка, которую повторили в Алжире. Было принято считать, что легион и парашютно-десантные полки — единственно эффективные ударные войска. Они считались главным резервом и слишком часто нерационально использовались, чтобы заблокировать какую-нибудь дыру. И наконец, когда лагерь был окружен плотным кольцом, укрепить его могли только парашютно-десантные соединения.

— Никто не обратил внимания… если только, конечно, Лафорэ этого не заметил?

— Парашютно-десантные войска действуют в соответствии с полученными инструкциями. Чем глупее эти инструкции, тем важнее избежать провала.

— Они потерпели поражение — не простили себе этого, но были рады найти каких-то козлов отпущения.

— Лагерь удерживали в течение двух месяцев непрерывной атаки примерно две с половиной тысячи боеспособных солдат под командованием подполковника, не имевшего никакой стратегической подготовки, и полудюжины офицеров вдобавок, которых позднее поносили как «мафию» и в числе которых был игравший второстепенную роль ваш покорный слуга.

— Эта самая мафия приговорила одного младшего офицера, виноватого лишь в том, что у него произошел нервный срыв, к жизни, которая подобна смерти.

— Вы заблуждаетесь, — ответил генерал с достоинством. — Эта мафия ни в коей мере не причастна к такому акту. В то время он находился под моим командованием, и за то, что произошло, я лично несу ответственность.

Слушая его, Ван дер Вальк вынужденно отметил, что генерал был грозен.

— Я не стремлюсь кого-то осуждать, — сказал Ван дер Вальк. — Ни вас, мой генерал, ни полковника Годара, ни лейтенанта Лафорэ. Кто их поймет!

— Что было у них на уме — вероятно, никто не поймет. И возможно, вы правы, ставя всех на одну доску.

— Лафорэ был наделен губительным даром — воображением.

— Вы стремитесь оправдать его… обелить, — фыркнул генерал.

— Никто еще никогда не пытался защитить его, — распалился Ван дер Вальк. — Что вы сделали — послали ему пистолет в коробке, упакованной как рождественский подарок? Ведь так, по легенде, поступили несколько офицеров с Наварром?

— А вы чего ждали — чтобы я вежливо пошел, держа шляпу в руках, пригласил его получить наградные и поинтересовался, не соблаговолит ли он тихо уволиться из армии?.. В лагере Ланглэ сорвал берет с одного из офицеров, который, по его мнению, не заслуживал права его носить. С офицера, равного по званию. Правила едины для всех. Никто не выбирал специально Лафорэ, как вы, похоже, полагаете. История, месье комиссар полиции, забывает тех, кто не поддерживает свою репутацию в битвах. И мы… я говорю «мы»… не подчиняемся мнению гражданского лица… даже полицейского.

— Нет, — сказал Ван дер Вальк, тяжело поднявшись, — так же как генерал Кристиан Мари Фердинанд де ла Круа де Кастри, потомок герцогов и маршалов, который не подчинился мнению бретонского крестьянина. — Он просто не мог ничего с собой поделать.

— Сядьте, комиссар, — тихо сказал генерал. — Прошу меня простить.

— И я прошу меня простить. Он был вашим мальчиком, и вы пострадали из-за него.

— Эстер Маркс всадила в него пулю. Она была одной из наших. Она глубоко сожалела, что не была там с нами.

— Если бы она была с вами, Лафорэ бы не дезертировал.

— Мне ни разу не пришла в голову эта мысль, — сказал генерал.  

  — Сколько «л» в слове «интеллект»?

— Одно, — ответила Рут.

— Нет, два, — сказала Арлетт строго. — Ты допустила четыре грубые ошибки в диктанте, значит, получишь в самом лучшем случае шестерку, а то и пять с половиной или даже пять. Снова все перепиши, постарайся хорошенько, и, если будешь по-настоящему внимательной, я уверена, ты заработаешь завтра по меньшей мере девять.

Минут десять стояла тишина, нарушаемая лишь тихим бормотанием, словно за деревянной панелью скреблась мышка.

— Чертова работа.

— Откуда ты взяла такое выражение?

— От тебя.

— Гм. И все-таки это грубость, и ты не должна так говорить. Не нажимай слишком сильно, когда пишешь.

Снова минутное молчание, потом бормотание:

— Мам.

— Что?

— А правда, что Эстер застрелили?

Теоретически Арлетт всегда полагала, что рано или поздно наступит день, когда придется лгать детям, и чувствовала, что так оно и будет. Практически этого, похоже, еще не случалось.

— Что?.. Ты закончила свой диктант? — спросила она, чтобы выиграть время.

— Да.

— Хорошо. Почему ты так решила?

— Я слышала, что госпожа Паап говорила своему мужу. Она думала, что я не понимаю.

— Да. Это правда.

— А кто застрелил ее?

— Рут, наш папашка — полицейский. Он сделает все, что в его силах, чтобы выяснить это. Вот почему он и поехал во Францию.

— Кто-то из Франции?

— Я не знаю… Может быть, теперь он уже знает.

— Это больно, когда в тебя стреляют?

— В меня никогда не стреляли, но я слышала, что не больно. Удар и испуг… Как будто падаешь с лестницы. Она умерла очень быстро, и я уверена, что никакой боли она не почувствовала.

— Прямо как показывают по телевизору. Это были гангстеры?

Арлетт, которая, стоя на четвереньках на полу, вырезала выкройку, опустила ножницы.

— Гангстеры встречаются редко. К счастью. Папашка думает, что это мог быть кто-то из старых знакомых Эстер. Наверное, этот человек был расстроен, немного не в себе, и он почему-то решил, что должен застрелить ее.

— Почему?

— Нездоровым людям часто что-то кажется. Разве у тебя не бывает так, что иногда, когда у тебя температура, начинают сниться страшные сны, будто за тобой гонятся или что-нибудь еще?

— Бывает, но я ни в кого не стреляю.

— Что доказывает, что ты, к счастью, была не очень больна. Однажды, когда я была очень усталой и расстроенной, я запустила кухонным ножом в кого-то. Это было не менее скверно.

— А в кого?

— Не имеет значения. Я только хотела показать тебе, что кто-то может стрелять в людей.

— Они пугались, эти люди?

— Да… немного.

— Эстер не очень легко было напугать. Она была парашютисткой.

— А ты хотела бы стать парашютисткой? — попыталась сменить тему Арлетт. — Передай мне булавки, они на столе рядом с тобой… и завинти колпачок ручки, он разболтался.

— Я могла бы. Я знаю, где этому учат.

— Правда? — мягко поинтересовалась Арлетт, очень надеясь не сходить с этой многообещающей дорожки. — И где же?

— Где-то в Бельгии. Туда долго ехать. Эстер один раз брала меня с собой, на машине.

Старая синяя машина Зомерлюста. «Симка-ариана». Арлетт почувствовала легкий толчок в сердце.

— А когда это было?

— Примерно месяц назад. Эстер сказала, что ради интереса хочет мне показать, как это делается.

— Это какой-то летный клуб?

— А что это такое?

— Я не знаю… что-то вроде небольшого летного поля.

— Да, наверное. Можно научиться прыгать с парашютом… там есть что-то вроде гимназии. Но я точно не знаю, потому что Эстер мне ничего не показала.

Арлетт навострила уши:

— И почему же она передумала?

— Не знаю… я думаю, она поссорилась там с тем мужчиной. Наверное, оказалось слишком дорого, — добавила она так небрежно, словно была привычна к ссорам по поводу того, что что-то стоит слишком дорого.

— Эти места довольно дорогие, я думаю, — осторожно произнесла Арлетт. — Расскажи мне, все-таки… мне бы хотелось попробовать когда-нибудь.

— По-моему, это недалеко от Хасселта. Туда далеко ехать. Особенно для твоей машины в «две лошадиные силы», — сказала она с некоторым превосходством. Девочка была явно довольна тем, что знает что-то такое, чего не знает Арлетт.

— Я уверена, что смогу… прыгнуть с парашютом, я имею в виду. Надеюсь только, что у меня не закружится голова.

— Эстер говорила, что голова не кружится. Сначала нужно научиться прыгать с высокой вышки, когда к тебе привязывают веревку. Самое трудное — приземление.

— Я так и думала, — смиренно кивнула Арлетт. — А этот мужчина… он там главный?

— Наверное. Сначала все было в порядке. Он немножко поговорил со мной, а потом Эстер вышла из какого-то офиса и очень сердито велела мне подождать в машине. А потом скоро пришла и сказала, что передумала. Она купила мне мороженое, но была целый день очень раздраженной, как будто здорово разозлилась на что-то. Я сказала, что хотела бы поехать туда когда-нибудь в другой раз, но она заставила меня замолчать.

У Арлетт и впрямь закружилась голова. Она внезапно все поняла.

— Что с тобой?

— Немного закружилась голова, оттого что я стояла наклонившись. Пошли. Пора спать.

— Но еще только половина девятого.

— Я сказала — спать, и никаких разговоров. Но сначала можешь съесть апельсин.

У Арлетт бешено колотилось сердце. Она бросилась к телефону. Она была уверена, что он позвонит, потому что он всегда так делал, если, конечно, не случалось чего-то из ряда вон выходящего. Не поднимет ли он ее на смех?

Она нервно ходила, ежеминутно поглядывая на часы. «Я в окопе, — думала она, — жду сигнала к контратаке». Она попыталась успокоить нервы, даже выпила, но оказалось, что это было что-то слишком крепкое. «Я немного опьянела. И у меня разыгралось воображение. Как хорошо было бы, если бы он был здесь!» Когда телефон действительно зазвонил, в обычное время между девятью и половиной десятого, Арлетт, подавленная и расстроенная, уже боялась сказать то, о чем думала.

— Алло… А, это ты. Ты где сейчас?

— А ты думала — кто?.. Неизвестный воздыхатель, который увидел, как ты покупала цветную капусту, и шел за тобой до самого дома? — Голос звучал устало и кисло, и не слишком твердо. — Где я? В Париже, и это не приносит мне никакой радости.

— А я думала, что ты в Клермон-Ферране.

— Я и был там. А потом улетел. Мне дали самолет. Это произошло очень быстро. И я думаю, что забыл свои мозги. Шел снег. Довольно мягкая… бретонская погода. Что кстати, потому что я потерял перчатку.

— О господи. Что ты делаешь в Париже? Где ты точно находишься?

— В одном очень старом маленьком отеле возле бульвара Сен-Жермен. Странные вещи происходят со мной. Я нахожусь под наблюдением ДСТ. Не знаю, как себя вести, — попытаюсь сообразить. Они ходят за мной следом. Сегодня вечером я встретился с одной довольно своеобразной личностью… Я должен переварить это. А сейчас я собираюсь лечь спать… один, слава богу.

— Какое отношение к этому имеет ДСТ? — озабоченно спросила она.

— Будь я проклят, если знаю. Я все еще пытаюсь выяснить, где находится Лафорэ. У меня такое подозрение, что они знают, но не говорят мне. Не могу понять, что им нужно. Скорее всего, они слушают меня сейчас, но будь я проклят, если меня это трогает.

— Неужели это действительно так? — горестно спросила Арлетт. — Мне надо тебе кое-что сказать, но я лучше воздержусь, раз линия прослушивается.

— Нет-нет, это ерунда. Я уверен, что у них есть дела поважнее, так что очень хочу знать все. Расскажи мне… отвлеки меня от моих глупых мыслей.

— Я думаю, что знаю, где он находится, — сказала Арлетт напряженным шепотом.

— Где находится кто? Твой поклонник? Что ты шепчешь? Он что — в ванной?

— Помолчи, дуралей… Да, ты дурачишься. А я говорю серьезно. Я думаю, что знаю.

— О ком ты?

— Ты знаешь о ком. — Наступило долгое молчание. — Ты еще слушаешь?

— Да-да… тут был один маленький зеленый человечек, но я от него избавился. Рут там?

— Она пошла спать, но я должна говорить потише.

— Дай мне попытаться сосредоточиться. Она сказала что-то?

— Да. Она рассказала историю о том, как Эстер собиралась заняться парашютами, а потом передумала.

— Где, скажи ради бога.

— Где-то в Бельгии… думаю, рядом с Хасселтом. Кажется, это примерно на одной линии с Эйндховеном?

— Да. Заняться парашютами… Ты имеешь в виду — прыгнуть с парашютом из самолета?

— Очевидно. Рут упоминала летное поле. Но сказала, что Эстер поехала туда просто так, понимаешь, чтобы показать ей что-то. Там был какой-то мужчина, и Эстер внезапно передумала, тут же вернулась домой и странно себя вела какое-то время.

— Она разговаривала с этим человеком… Эстер, я имею в виду?

— Рут разговаривала с ним. Эстер отправила ее обратно в машину… а чуть позже пришла сама. Насколько позже? Понятия не имею.

— Как он выглядел?

— Дорогой… Рут же ребенок. Даже если бы я ее спросила, она бы не ответила.

— Извини. Конечно. Заняться парашютами. Это странно.

— Ты считаешь, что тут что-то не так?

— Я не знаю. Но это кое на что проливает свет.

— Значит, ты не знаешь.

— Нет, но может быть, ты узнаешь что-нибудь.

— Не очень весело быть детективом.

— Ты не теряла времени. Это может оказаться самым важным. Ребенок догадывается о чем-то?

— Нет, но она знает, что Эстер была убита. Эти дети знают все. Что ты собираешься делать — поехать туда?

— Разумеется. Все это очень странно — ты же знаешь, что случайностей не бывает.

— Случайность то, что ты должен арестовать отца Рут за убийство ее матери, — сказала Арлетт и расплакалась и тут же так разозлилась на себя, что швырнула трубку, не сказав больше ни слова. Она опустилась на пол у телефонного столика и проплакала минут десять, если не больше. 

 Тяжело ступив на тротуар улицы Сент-Доминик, Ван дер Вальк с удовольствием огляделся. Впечатляющая, хотя и скучная часть Парижа. Дома, потрясающие безмерным богатством. Он подозревал, что здесь все еще встречались роскошные особняки, последние бастионы привилегий, с огромными садами, с салонами, похожими на пещеры, с полчищами слуг. Все это ему даже нравилось. Больше всего в жизни он ненавидел посредственность… Тут находились в основном административные учреждения, министерства и управления, всевозможные скучные конторы.

Некоторые здания здесь были превращены в многоквартирные дома, так же как в не столь благословенных Богом кварталах, и за их окнами могли жить и небогатые люди: обнадеживающая мысль. И все же от квартала словно веяло самодовольным богатством, начиная с кичливого министерства на Куи-де-Орсэ, высокомерно взирающего с другого берега реки, и кончая Высшим военным училищем, задыхающимся от гнева при взгляде на Эйфелеву башню. А в самом центре квартала располагался «храм генералов» — Дом Инвалидов.

Одновременно это был и ужасный квартал, в котором не найдешь ни одного уютного маленького кафе. И где только сидели шоферы? Не торчали же они в тупом ожидании целый день за рулем этих огромных сверкающих авто с развевающимися на крыльях флажками! Что оставалось делать бедному полицейскому? Устало тащиться целую вечность к перекрестку Распайл или рыскать вокруг Дома Инвалидов. Но там нельзя слоняться без дела — не успеешь моргнуть, как тебя арестуют по подозрению в террористических намерениях. Можно было, конечно, дотащиться до этого ужасного аэровокзала. Он оставил там в камере хранения свой чемодан. Ван дер Вальк, как измученный мул в каменистых Пиренеях, понуро побрел через улицу Буржо и окончательно разминулся с ДСТ. Безмозглое племя. Здесь, как нигде, они должны были роиться, подобно трудолюбивым пчелкам, кишеть сотнями… прежде всего предложить ему бокал шампанского… и услужливо подсказать, кого следующего по сценарию он должен был увидеть. Они достаточно заняты в Голландии! В Марселе люди с «соколиным взором» громко и энергично заявили о себе, в Клермон-Ферране — даже промочили ноги, пока бежали по снегу, а здесь, в центре Седьмого округа, о них не было ни слуху ни духу. Чем еще им заниматься в наши дни, когда больше не существует шпионского гнезда в Фонтенбло, как не проводить с удовольствием недели, расспрашивая разговорчивых полковников из регулярной армии, которых подозревали в братании с американцами? Раздосадованный, он вошел в телефонную будку у автобусной остановки неподалеку от Дома Инвалидов.

— Месье Борза, пожалуйста. — Коричневый человек оставил ему свое имя и номер телефона.

Голос на другом конце провода был молодым и веселым.

— Сожалею, но месье Борза нет в офисе. Хотите, чтобы он вам перезвонил?

— Да, на автобусную остановку. Он будет заинтригован. Отправляюсь в Ле-Бурже, следующая остановка Глазго, а потом, слава богу, буду дома.

— Джентльмен из Голландии?

— Да.

— Где вы остановитесь?

— Понятия не имею.

— Ну, так не годится. Вам необходимо иметь какое-то пристанище. У нас есть одно славное местечко, где мы размещаем друзей. Оно находится за углом от вас, так что такси вам не понадобится. Я позвоню им насчет вас, хотите? Угол Сент-Джордж и Сент-Джеймс. Мы называем его «У английских мучеников». Пока.

Возможно, это была не такая уж плохая идея. Он мог обойтись чашкой чаю.

Типичное для секретной службы место: почти невозможно найти. Никаких обычных вывесок, просто узкая темная арка между двумя витринами цветочного магазина со строгими серыми бархатными занавесками и надписью готическими буквами на картонке «закрыто», чтобы отбить охоту у особо назойливых. Внутри оказались коричневато-красная пещера и пожилой служитель в полосатом жилете.

— Боюсь, что свободных комнат нет.

— Разве вам не звонили?

— Джентльмен из Голландии… прошу прощения.

Его даже не попросили заполнить бланк.

Настроение Ван дер Валька сразу улучшилось, когда он увидел за спиралями из кованых позолоченных цветов в стиле рококо лифт, дверцы которого распахивались при нажатии огромных надраенных до блеска латунных кнопок. Ход был медленный, но превосходно отлаженный и комфортный, в духе эдвардианских времен. Лифт напоминал крошечный «кьюнардер» выпуска 1910 года. Комиссара проводили в небольшую шоколадного цвета комнатку, где даже телефон был поднят с «Титаника». Из окна открывался вид на дворец Бурбонов. Ага, так это здесь депутаты Третьей республики держали своих любовниц. Водопроводная система, напоминающая сервиз веджвудского фарфора, с громким лязганьем пришла в действие. Бледно-ржавая вода приятно бурлила. Здесь висели три громадных полотенца. Эта жизнь приглашала… вступать в ДСТ и шагать в ногу с атомным веком. Завернувшись во все три банных полотенца сразу, Ван дер Вальк снял трубку телефона и сказал:

— Я бы с удовольствием выпил чаю.

И чай был доставлен, в фарфоровой посуде в мелких розочках, исписанным на донышке золотыми буквами словом «Вустер». Горничная, которая принесла чай, благоухала старческими духами с мускусным запахом и держала в руках связку огромных блестящих стальных ключей.

— Мы подумали, что вы можете захотеть почитать газету. И не желаете ли, чтобы выгладили ваш костюм?

Газета оказалась лондонской «Ивнинг стэндарт». Он почувствовал, как его голова словно после трех выпитых подряд больших порций виски нежно взмыла метров на десять ввысь. Чай был крепким и темным, вероятно, от «Фортнам энд Мейсонс». Ван дер Вальк развернул газету, чтобы проверить, как обстоят дела с его акциями на фондовой бирже.

Телефон зазвонил совсем некстати. Раздалось короткое парижское мычание.

— Алло-алло. Устроились удобно? — Голос, который он едва узнал в своем наркотическом трансе, принадлежал тому бодрому молодому человеку в кожаном плаще, который «приходил из посольства».

— Очень. Хочу теперь немного вздремнуть. Пришлите мне меню и девочек около восьми.

— Расскажите мне в двух словах об улице Сент-Доминик.

— Подтверждение. Вы слышали о Марселе?

— Да, нам ввели инъекцию неожиданного интереса, как вы поняли. Согласно общему мнению, к которому пришли прошлой ночью, это должно стать моим детищем, так что я с тех самых пор ношусь по Бенилюксу как сумасшедший.

— Слишком повышенная, черт возьми, умственная активность. Что все это значит?

— Это значит, что после бешеных поисков на болотистой равнине егерь понял, что где-то неподалеку должен находиться кролик. Проблема в том, чтобы найти нору. Один из крестьян думает, что заметил маленький белый хвостик.

— Да, — Ван дер Вальк был встревожен, — но я не хочу, чтобы этого кролика преследовали с выстрелами и шумом… у меня нет при себе ружья. Я предпочел бы, чтобы его приманили капустными листьями.

— Вполне согласен, — успокоили его. — Нас нисколько не интересует пушное производство. Для нас это вопросительный знак карандашом на полях, оставленный на несколько лет. Единственный очень небольшой интерес, который мы имеем, — это взять наш маленький индийский ластик и стереть карандашный вопрос. А теперь я хочу сообщить вам о том, что нечто прибыло к вам вечерним рейсом из Брюсселя. Не нервничайте. Оно платит за все само, поскольку считает, что нужно извлечь пользу быстро. Оно не принадлежит нам. Понятно?

— Понятно.

— Оно воображает, что пользуется нашим полным доверием, поскольку время от времени мы кладем монетку в его потную ладошку. Если нужно, можете им распоряжаться. Надеюсь, что это окажется полезным. Наслаждайтесь жизнью, наслаждайтесь Парижем. Почему бы вам не пообедать в «Лаперузе» — у них такой вкусный картофель? Спокойной ночи.

Ван дер Вальк положил трубку и после того, как швейцар вежливо согласился с ним, что «Лаперуз» — милое, спокойное место, где ему, безусловно, очень понравится, забрался под пурпурное атласное стеганое покрывало и мирно уснул. 

  Ему достались столик у окна и розовый абажур, и бифштекс из тех, что тают во рту, и та самая замечательная мягкая картошка, и то самое бургундское, которое вытекает прямо из роскошной груди ренуаровской девушки и даже остается еще немного вина, чтобы подать его к рошфору. Кофе тоже оказался отменным, и ночной осенний вид на Сену и Дворец правосудия и парижскую префектуру на другом берегу. Ван дер Вальку стало уютно на душе. Дома, в Амстердаме, местный паб на Принсенграхт не имел ничего общего с этим местом. Жаль, что сюда должен был прийти тот человек и все испортить, а еще хуже то, что придется тратить на него бренди. Надо принадлежать к чему-то столь же отвратительному, как ДСТ, чтобы разбираться в этих людях. Ван дер Вальк был благодарен за возможность восхитительно поспать два часа перед тем, как появилась горничная с его вычищенным и отутюженным костюмом, и за по-настоящему плотный обед, который избавил его от чувства печали и растерянности.

К тому же все было прекрасно рассчитано по времени. Он бездельничал за второй чашкой кофе и затягивался сигарой «Апманн». Она могла быть туго скручена из стофранковых банкнотов — цена, которую пришлось выложить за нее министерству юстиции в Гааге. Так ведь он сэкономил для них стоимость железнодорожного билета из Клермон-Феррана в Париж-Аустерлиц, разве не так?

Этот человек тоже курил сигару, крепкую темную манильскую сигару из Голландии, попавшую туда с Суматры, Бразилии или один Господь знает, откуда еще. И курил он ее каким-то диким способом. Держа мокрую сигару посередине рта, он сильно затягивался, выдыхал и снова ловил дым грязными ноздрями, а затем выпускал его из ушей. Во всяком случае, так казалось Ван дер Вальку, который не в силах был на это смотреть.

Человек был крупным, таким же крупным, как и сам Ван дер Вальк, и более тучным, но двигался проворно и мягко и казался сообразительным. У него были пепельные волосы, очень густые и здоровые, с дорогой стрижкой и изысканной укладкой, и светло-серый костюм, под которым виднелась шелковая кремовая рубашка. Никакого пальто, если он, конечно, не оставил его внизу. Никакого пуловера. Крепкий. Быстрый. Ему, возможно, было лет пятьдесят, а возможно, и не было. Он переговорил с официантом, под праздным взглядом Ван дер Валька подошел, неслышно ступая по сливовому ковру, и склонился с легкой непринужденностью.

— Я знал, что застану вас здесь… друзья дали мне слово. Нет, я пообедал в Орли, но мороженое съем.

Официант стоял рядом, небрежно постукивая кончиками пальцев по меню.

— С ананасом, вишневой водкой и кремом.

— Бренди, мистер?..

— Мак-Линток моя фамилия. Джо Мак-Линток с Дальнего Севера. Не думаю, что у них есть «Гленлив», но бренди — звучит заманчиво.

— Два.

Официант кивнул.

— Рад встрече с другом, — сказал мистер Мак-Линток, сладко потягиваясь. Его грудь под шелковой рубашкой напоминала бочонок. Этого человека можно было принять за бывшего чемпиона по борьбе в тяжелом весе или менеджера очень успешной футбольной команды. Он бегло говорил по-французски, но с трудом заставлял свои губы произносить дифтонги. — Я только что приехал из Брюсселя… прямо как подгадал. Это просто отлично.

Мягкий, низкий и густой голос великолепно подходил для дорогих ресторанов и прекрасно гармонировал с ананасным мороженым, за которое его обладатель с наслаждением принялся. Вокруг разливался аромат вишневой водки. Ван дер Вальк подул, отгоняя облачко дыма. Принесли бренди. Не футбольная команда… хоккейная.

— Друзья сказали, что вы горите желанием встретить парня.

Его лексика тоже не особенно нравилась Ван дер Вальку. Он, казалось, заимствовал ее из шпионских романов и оживил модными словечками, услышанными от диск-жокеев.

— Я ищу человека по фамилии Лафорэ.

— А, вы разговаривать английски тоже. Прекрасно. Прекрасно. Только скажите, я подхвачу… испанский, норвежский, какой хотите. Потрясающий лингвист Мак-Линток. Итак, парень по фамилии Лафорэ… Да, сэр, я кое-что слышал об этом сегодня утром в Брюсселе и сделал один малюсенький — крошечный! — телефонный звонок, потому что решил, что здесь Мак-Линток мог бы провернуть одно малюсенькое, крошечное дельце. Насколько крошечным оно может быть в соответствии с вашим прейскурантом?

— Только за адрес?

— Это то, о чем сейчас идет речь, или я вышел в Атланте вместо Мемфиса? Не подгоняйте меня… у меня нет его прямо сейчас под рукой на листочке бумаги. Но я могу его найти… да, дружище… я могу найти этот кусочек бумаги. Двадцать четыре часа?

— Двадцать четыре часа, начиная с этого момента, — тысяча франков.

Великан сосредоточенно соскребал мороженое со стенок вазочки и облизывал ложку большим розовым языком. Ван дер Вальк потягивал бренди.

— Швейцарских, — заметил он небрежно.

Послышался громкий преувеличенный вздох.

— Вот это да, было по-настоящему вкусно. Не могу устоять, даже если мне это во вред. Не слишком высокая цена за двадцать четыре часа упорного труда, но в такой красоте торговаться было бы неуместно. — Он явно не американец. Так же как, безусловно, и не канадец. О том, что он шотландец, и речи быть не может. — Итак, где?

— Столики в галерее аптеки на Сен-Жермен, — сказал Ван дер Вальк, весьма довольный собой. — У них там великолепное мороженое.

— Между восемью и девятью вечера. Не люблю раздавать направо и налево обещания, мистер, но посмотрю, что смогу сделать. — Он снова зажег один из своих фаллических символов. — Я бы хотел иметь небольшие гарантии. Это лицо… разыскивается полицией? Кстати, я, кажется, так и не представился как положено… Джо Мак-Линток занимается бизнесом в коммерческой авиации, но предпочитает не ввязываться в политику.

— Бальтазар… Артур Бальтазар. Я занимаюсь юридическим бизнесом, мистер Мак-Линток. Я и сам не интересуюсь политикой. Фактически я отношу себя к пацифистам. Но вы же знаете, как называют нас, швейцарцев… Банкиры Европы. А почему мы банкиры Европы? Потому что люди доверяют нам. Они приносят нам деньги, и они приносят нам свои секреты, и у нас есть друзья в самых различных сферах, и мы пользуемся доверием потому, что не даем вовлечь себя в политику и разного рода авантюры. Мы предпочитаем здравые осторожные инвестиции, не слишком рискованные. Кинофирмы, собиратели сокровищ, биржевики — они не обращаются к нам. И мы никогда не выплачиваем авансов. Но при поставке платим немедленно, мистер Мак-Линток, и это чрезвычайно ценно.

— Я вам верю… каждому вашему слову. А когда Джо дает слово, его слово — закон. А теперь относительно этого человека… он довольно молод, да? Я дал бы ему не больше сорока. У него голубые глаза и светлые волосы… симпатичный парень. Я сталкивался с ним пару раз, мне кажется, но это было несколько месяцев назад. Приятный парень. Теперь, конечно, мои гарантии так же надежны, как те, о которых вы говорили, и, когда мы спрашиваем о расценках, наши общие друзья являются лучшими поручителями. Урезание с обеих сторон, такое вот предисловие, — к общей выгоде, добавлю. Вы не задаете мне никаких вопросов, и это очень красиво… да, сэр, очень красиво. И я ни о чем не спрашиваю, но потому, что это почти друг и по-настоящему приятный парень, я иду против своей совести, и мы сделаем все за полторы тысячи, идет?

— Официант… счет… большое спасибо. Значит, вы направляетесь в «Фоли-Бержер»? Могу я пожелать вам очень приятного вечера? Прошу меня извинить, я должен сделать один телефонный звонок.

— Что ж, сэр, я вижу, что вы деловой человек, и я тоже, и мы не будем больше разводить церемоний. Согласен, согласен. Завтра около девяти… нет, благодарю вас, я никогда не ношу пальто. Мне нравится этот вечер, и я позволю себе немного прогуляться, до самого перекрестка с Сен-Жермен. Вы можете положиться на Джо, спросите кого угодно. Значит, договорились. О деле и о времени. Если мне понадобится на несколько часов больше, я не буду делать из этого проблем. Спокойной ночи.

Ван дер Вальк не спеша надел пальто и взял трость. Швейцар вызвал ему такси, и он сказал шоферу: «Континенталь» — твердым швейцарским голосом. Через несколько сотен метров езды вдоль набережной он увидел широкие светло-серые плечи человека, в облаке сигарного дыма направлявшегося медленной, важной походкой в сторону «Одеона». Шофер проехал по мосту через реку, помчался к улице Риволи и резко остановился у «Континенталя».

— Поверните на улицу Кастильон, будьте добры.

Комиссар порылся в карманах брюк, доставая мелочь, вошел в отель, миновал вестибюль и вышел через дальний выход, пересек дорогу, обошел вокруг Тюильри для улучшения пищеварения, перешел через мост и вернулся в свой отель, с удивлением обнаружив, что еще только половина десятого. Ночной швейцар, который оказался не менее учтивым, чем дневной, но более тучным и более доверительным, чем приличествовало быть ночному швейцару, обещал дозвониться до Арлетт к тому моменту, как месье поднимется наверх. За ним не было хвоста… по крайней мере с того момента, как он вышел из «Континенталя», и за это надо было благодарить мистера Мак-Линтока. Он мог даже расслабиться, как дома.

Ван дер Вальк нежно почмокал в телефон, бережно положил трубку, почесал нос и задумался.

У Арлетт интересная новость… она попала в точку.

Этот человек не сообщил никаких новостей — это-то и было хорошей новостью. Бессмысленно раздражаться из-за его привычек, акцента или сигар. Все это не имело значения. Этот человек был просто небольшим индикатором, как сотни других, которые время от времени получали стофранковую купюру от ДСТ. Надежность — полная. Точность — нулевая. Он явно знал Лафорэ и в обмен на деньги — если предположить, что кто-то даст ему деньги, усмехнувшись, подумал Ван дер Вальк, не собиравшийся этого Делать, — он бы передал некую абсолютно подлинную информацию. Правда, она могла быть слегка устаревшей. Этот тип был способен позвонить Лафорэ и заполучить еще некоторое количество франков за новость о том, что кто-то задает вопросы. Потом он был бы очень расстроен тем, что его надули, показывал на еще теплое гнездышко, гордился тем, что был так близок, без конца извинялся бы за эту отвратительную птицу и гарантировал, что непременно проследит за ее перелетом — за небольшую дополнительную плату, конечно.

Конечно, он был слишком зависим от ДСТ, чтобы ловчить. Любой полицейский осведомитель знает, что, как только он решится на какую-либо хитрость, он будет арестован за неблаговидный поступок в течение ближайших тридцати минут.

Было бы интересно узнать, с помощью каких маленьких приемов ДСТ удавалось выкручивать руки таким людям. Всегда имелись такие приемы… Но намек был ясен: «Берите его, если чувствуете, что можете». Другими словами, официальные круги считают, что выполнили свой долг, оказали ему дружескую услугу и теперь могут умыть руки и больше ни о чем не беспокоиться. Они совершенно ничего не имели против Лафорэ, и их интерес к нему в данный момент был чисто академическим. Борза — тот коричневый человек — говорил правду: почему нет? Дело Лафорэ быльем поросло, превратилось в почти забытую историю о каком-то сомнительном деле командиров десантных войск во времена Алжира. Лафорэ не давал о себе знать с 1960 года, а с тех пор много воды утекло.

Чтобы отделаться от этого Мак-Линтока, самое лучшее — неожиданно уехать.  

 Даже при отсутствии частных самолетов существовало в эти дни одно место, куда всегда можно было без проблем уехать, и этим местом был Брюссель. Он снял трубку:

— Нет ли какого-нибудь ночного рейса на Брюссель?

— Сейчас проверим. Вы только что пропустили его.

— А как насчет поезда? — Ему пришло в голову, что тот противный Мак-Гатри — или как там он себя называл? — мог знать расписание самолетов.

— О да, конечно, какой-нибудь ночной поезд всегда есть — вы легко успеете на него. У вас есть целый час, чтобы добраться до Северного вокзала.

Прекрасно. Этот вокзал, может быть, и не относится к числу его самых любимых, но вполне подойдет.

Бельгия… Оказавшиеся там говорили на недостаточно хорошем французском, с точки зрения бельгийцев, и на недостаточно приличном голландском, с точки зрения фламандцев, поэтому всегда чувствовали себя не в своей тарелке и, подойдя к двери с надписью «Выход» на французском и голландском, испытывали смешанное чувство раздражения и облегчения. Комиссар взял напрокат машину в одной из тех фирм, которые постоянно ропщут на судьбу и обещают всем приложить все старания. Он хотел бы знать, как будет по-русски «Что ж, старайтесь». И к тому времени, как дневной свет начал пробиваться через мерзкую смесь тумана, снега и дождя, он уже находился в глубине Белукаландии. Арлетт придумала это название для лесной глуши Фландрии — мрачной местности, которая мало напоминала и настоящую Голландию, и настоящую Бельгию, а скорее была бы уместной в Курляндском герцогстве, где-нибудь между Литвой и Эстонией.

Бедный старина Лафорэ. Застарелую обиду таил этот уголок, считавший себя ненавидимым Голландией, равно как и Бельгией. Умел ли Лафорэ что-нибудь, кроме того, чтобы быть солдатом? Что у него за семья, дом? Что занесло его в эту дыру? Идея выращивать грибы или заняться другим небольшим бизнесом: держать автомастерскую или маленький отель — что-то вроде того, чему можно было научиться по книгам «Сделай сам» из серии «Экономный дом»?

Он не видел фотографий Лафорэ, но располагал двумя-тремя описаниями, которые во многом сходились. Способности, обаяние, приятная внешность и прекрасные мозги. Что с этого портрета стерли годы? Светлые волосы, слегка волнистые. Он уже мог стать седым, шатеном, лысым или носить накладку из искусственных волос. Фотографии, которые сохранились в архивах Парижа или где-нибудь еще, только вводили в заблуждение. Наверняка на всех них он был в военной форме, которую умел носить. Квадратный подбородок, широкие плечи, свежее, здоровое лицо, из тех, что никогда не выглядят утомленными или желтыми и останутся незамеченными на любой голландской улице. Что делал он здесь, в глуши Лимбурга, среди деревенек с названиями вроде Опоетерн и Неерглаббеек, с ландшафтом, словно сошедшим со страниц одного из ранних романов Жоржа Сименона? Пристрастился к алкоголю? Ван дер Вальк прекрасно понял бы это и воспринял с глубокой симпатией.

Где-то возле Хасселта… Страшно далеко… Детское впечатление, от которого так нелегко отделаться. Дорога на Хасселт? Если ехать из Западной Голландии, это могла быть любая дорога, вьющаяся на юг через полдюжины маленьких голландских городков — Берген, Бреда или Тилбург. Какое-то летное поле — вряд ли их много здесь. Ван дер Вальк подъехал к одному из пограничных постов, где у него был знакомый на таможне.

— Маленькое летное поле… с парашютной школой? Посмотрим на карту. Я знаю почти все из них. Француз со светлыми волосами? Да у нас тут нет никаких французов! Я знаком почти со всеми, кто работает в этих местах. Поинтересуйтесь на противоположной стороне, возле Тернхаута, например. Да, на большинстве таких полей есть таможенные посты — никогда не знаешь, с какой целью поднимаются все эти маленькие самолеты, хотя, конечно, их перемещения легко контролируются. Внутри, как мы говорим, бассейнов больших городов всегда найдется несколько бизнесменов, которые летают на своих частных самолетах — в Англию, Германию и бог знает куда еще. А почему вы мотаетесь по провинции? Вы могли бы все выяснить, позвонив из офиса.

— Это неофициально, — ответил Ван дер Вальк небрежно. — Какое-то предчувствие появилось у меня прошлой ночью… Все равно я уже был в Брюсселе.

— Хотите, я позвоню своему коллеге в Тернхауте? Он лучше осведомлен в том, что касается бельгийской стороны.

— У меня есть смутное чувство, что это именно на бельгийской стороне.

— Главное — четко разделить коммерческие аэропорты, их всего несколько, и небольшие частные летные поля, которых, естественно, десятки.

— Позвоните ему — я бы хотел с ним поговорить.

— …Добавочный семь, пожалуйста… Ван Рузхэм? Соедините с ним, хорошо?.. На поле?.. А, в таком случае я подожду… Привет, Джонни, как обстоит дело с хитрыми уловками?.. Бьюсь об заклад, их стало поменьше, видимость почти нулевая. Значит, у тебя найдется несколько минут? Рядом со мной один мой друг, который проводит полицейское расследование… Нет-нет, неофициально… передать ему трубку?

— Это так, между прочим, — мягко сказал Ван дер Вальк. — Речь идет о человеке, который, как я думаю, находится на административной работе, возможно, на каком-то частном летном поле. Он французского происхождения и может говорить с акцентом. Лет сорока, среднего телосложения, светловолосый, хороший цвет лица.

— Не могу припомнить никого похожего, — с сомнением ответил Джонни. — Конечно, таких летных полей много… Что? О да, парашютные школы — распространенное явление… Все, что может принести дополнительный доход: уроки пилотирования, которые берут для получения лицензии на вождение одномоторных самолетов, — это модное увлечение. Планирующие полеты, конечно. Раньше мы много этим занимались, но теперь, с увеличением коммерческих перелетов, в том числе в Антверпен, большинство таких инструкторов перебрались к востоку… Около Хасселта? Да, два или три, точно не могу сказать: попробуйте Билзен или Маасейк.

Ван дер Вальк приберегал свой главный козырь, и теперь настал момент предъявить его.

— Я располагаю еще одним описанием, более точным, которое может помочь нам. Это крупный мужчина, тучный, одевается броско. Густые седые волосы, загорелое лицо. На вид лет пятидесяти, возможно, выглядит так из-за волос, говорит, что имеет отношение к авиации. Выдает себя за канадца.

— Похоже, что это Конни Десмет… с той разницей, что он не канадец, а бельгиец. Я десятки раз держал в руках его паспорт. Вечно мотается туда-сюда.

— Кто он по профессии?

— Директор компании или что-то вроде этого… я не помню. Из Льежа, по-моему. Но он — пилот, если вы это понимаете под «отношением к авиации», — пилотирует, разумеется, одномоторный самолет.

— Вы мне безмерно помогли.

— Рад это слышать, — удивленный ответ.

Падал снег. Его было недостаточно для того, чтобы целомудренный покров накрыл хмурые земли, но как раз хватало, чтобы мало потемневшие поля выглядели еще чернее. Он нападает еще, но все равно его будет мало. Небо было мрачным, но без желтоватого оттенка по-настоящему снежных туч. День из тех, когда электричество зажигают уже в полдень, когда булыжники выглядят сальными и коварными, когда на всех городских улицах слышен гнетущий рев машин «Скорой помощи».

Ван дер Вальк притормозил на дороге, ведущей к Хасселту, у одного из придорожных кафе. И напрасно. Вид бутылки отвратил его от рома, кофе был таким же сальным и черным, как дорога, люди отрицательно трясли головами с грязными волосами и не могли ничего ему сказать или не хотели, скорее всего. Крестьяне… Но ему повезло: на заправочной станции он встретил бледную девушку с плоской грудью, но с отзывчивым сердцем, да благослови ее Господь.

Это место все равно было трудно отыскать. Ох уж эти запутанные сельские дороги, причудливо петляющие через поля, эти крошечные селения, все с одинаково неуклюжими названиями. За Оверчизериндом и Андерчизериндом неизбежно следовал Нидерчизеринд, и он уже три раза выезжал не на тот перекресток, пока вдруг не оказался на нужном месте — как обычно, его не замечаешь, пока не наткнешься.

Ничего особенного на вид. Одна из обычных маленьких неприметных мастерских, где около двадцати девушек делали детали для ремонта велосипедов, очень распространенных в здешней сельской местности. Такие же, как и везде, старые, незатейливо украшенные фермерские постройки и весьма скромный доход. Дешевенькие металлические ворота, хилые и ржавые, непрочно держались на покосившихся деревянных столбах. На деревянной вывеске виднелась надпись: «ПОЛИГОН АЭРОКЛУБА». Грубо вымощенная дорога вела к группе строений, напоминавших коровник и ригу, которыми они наверняка и были. Он завернул за угол и обомлел. Зрелище было жалкое: широкий лоскут ухабистого, покрытого лужами бетона, обветшалые фермерские дома и три или четыре мастерские в автофургонах с ржавыми крыльями. Но за этим бетонным пятидесятиметровым квадратом, невидимое с дороги, по которой он ехал, стояло довольно большое, сравнительно новое одноэтажное бетонное здание с широкими, чисто вымытыми, с яркими занавесками окнами и зелеными вьющимися растениями на подоконниках. Тут была еще одна вывеска, блестящая, с аккуратными золотыми буквами на бледно-голубом фоне: «ПОЛИГОН АЭРОКЛУБА И ПАРАШЮТНАЯ ШКОЛА». К дальнему концу здания в виде буквы «L» примыкал большой ангар. Ван дер Вальк подошел туда, где возле «фиата» с закрытым кузовом был припаркован сверкающий новенький «даф», и толкнул стеклянную крутящуюся дверь. Широкий коридор с полом, покрытым ковролином. Запах краски и духота помещения с масляным центральным отоплением. Напротив дверь с табличкой: «ПИЛОТИРОВАНИЕ», а по сторонам от нее двери с надписями: «ЛЕДИ» и «ДЖЕНТЛЬМЕНЫ». В правом конце коридора находилась дверь под названием: «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ», в левом — «ОФИС». Возле каждой — доска для объявлений. В углу стояла будка телефона-автомата. Он толкнул дверь, на которой было написано: «ПИЛОТИРОВАНИЕ», и оказался на бетонированной площадке, за которой виднелась неровная трава. Перед ангаром были заметны масляные пятна и стоял один из тех самолетов, которые смутно напоминали ему детство и перелет Эми Джонсон в Австралию. Ангар был закрыт. Слева находился стеклянный бокс с пучком радиоантенн и опущенным метеорологическим ветровым конусом на шесте: пункт контроля за полетами, несомненно. Вокруг не было ни души, но все оказалось не таким жалким, как на первый взгляд. В одном конце здания, похоже, находилась небольшая квартира. В другом, где была надпись «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ», судя по окнам, располагался клубный бар, который, без сомнения, в погожие дни по уик-эндам наполнялся звуками энергичных мужских голосов и запахом виски, смешанным со сладковатым запахом, доносящимся сюда из раздевалки. Ван дер Вальк вернулся и открыл дверь с надписью «ОФИС». Пол, покрытый пластиковыми плитками, металлические стулья с сиденьями из искусственной кожи, лампы дневного света и женщина, сидящая за пишущей машинкой, но занимающаяся своими ногтями.

Женщина, предпочитающая, чтобы ее воспринимали как юную девушку. Ей было за тридцать, но она вела себя как девчонка, едва рядом появлялись мужчины. Узкие черные лыжные брюки и свитер невероятно яркого оранжевого цвета, которому должны были соответствовать ее ногти после того, как она закончит над ними трудиться. Довольно миловидная на вкус того, кому нравятся такие темные волосы, которые всегда выглядят жирными, как бы часто ни мыли голову. Аккуратно выщипанные брови, оранжевая помада и едва заметные усики. Вопросительный, чуть испуганный взгляд.

— Я не слышала, как вы подъехали.

— Я поставил машину далеко, — туманно ответил он.

Женщина была раздосадована тем, что ее застали врасплох.

— Боюсь, что сегодня нет полетов, — сказала она резко, словно в этом была его вина.

— Естественно, — согласился Ван дер Вальк, — отвратительная погода.

Возможно, это клиент. Следовало сделать шаг навстречу.

— Чем могу вам помочь? — Стандартная вежливость секретарши в приемной.

— Босс на месте?

— Он в Антверпене. У вас к нему дело?

— Я хотел бы поговорить с ним… или с кем-то еще.

Фу! Продает что-то.

— Вы — коммивояжер? — Обычно одет, не выглядел преуспевающим. Почему-то не очень напоминал коммивояжера, но все они были такими разными. — Вы — голландец?.. Нас часто посещают голландские джентльмены. Но вы из Западной Голландии… я слышу это, — кокетливо произнесла она. — Мне кажется, мы вас не знаем, не правда ли?

— Вы тут одна?

Она немного испугалась:

— Разумеется, нет. Главный механик тут рядом, и мистер Боз постоянно заходит… но он очень занят. Не могли бы вы сказать мне, в чем конкретно заключается ваше дело?

— Мистер Боз! — Ну как же он не подумал об этом? «Боз» означает «лес», то ли на голландском, то ли на фламандском, но у них нет лесов во Фландрии. — Я бы хотел встретиться именно с мистером Бозом.

Ей не понравился его взгляд, она поспешно встала и огляделась. Пожалуй, лучше закрыть ящик с печатями и мелкими деньгами.

— Сейчас узнаю, найдется ли у него минутка.

Она прошла, качая бедрами, через внутреннюю дверь в дальний конец здания, в котором, по его представлению, находились чьи-то жилые комнаты. Он ощутил необычное для себя волнение. Лафорэ, в чем он был уверен, не из тех, кто носит при себе оружие. Он и сам не был вооружен. Но все могло сложиться не так просто. У него с собой была его трость. Он зажал ее между колен и начал нервно крутить.

Парень, без сомнения, читал газету, задрав ноги на стол. Он слышал приглушенные голоса. Девушка вернулась.

Она снова обрела уверенность. Мистер Боз, видимо, решил, что он не опасен. И он не был похож на полицейского, правда не на взгляд ДСТ… или мистера Мак-Линтока!

— Он выйдет к вам, как только освободится, — сказала она развязно.

Ван дер Вальк достал сигареты:

— Курите?

— А, французские… нет, спасибо. Я курю только «Лаки». — Это чтобы поставить его на место! Она, возможно, зналась с летчиками, но не с мужчинами, которые ничего собой не представляли. — Да, — сказала она и посмотрела на свою пилку для ногтей, — у нас часто бывают бизнесмены из Маастрихта, Роермонда… даже Эйндховена. У нас шесть собственных самолетов и несколько частных. А мистер… ну тот, что с крупного фармацевтического предприятия, — купил реактивный самолет и собирается держать его здесь. Нам приходится отказывать людям в уроках пилотирования.

— Да что вы. — Он надеялся, что дал ей понять, будто это произвело на него впечатление.

— У нас есть один самолет на продажу, если вас это интересует.

Он нервничал и внезапно почувствовал желание заткнуть ей рот.

— Нет, но я нанимаю девушек, чтобы отправить целый самолет одному нефтяному шейху.

Она бросила на него уничтожающий взгляд и начала громко стрекотать на своей пишущей машинке. Дверь за ее спиной распахнулась, и в комнату вошел мужчина.

Описание нисколько не помогло, но комиссар сразу понял, что это Лафорэ. Он был в спортивном летном костюме. Брюки из плащевой ткани, высокие ботинки, водолазка, куртка-дубленка, небрежно накинутая на плечи, и широкополая фетровая шляпа с высокой тульей. И Лафорэ понял тоже, кто был перед ним… комиссар был в этом уверен.

— Кто-нибудь заходил? — спросил Лафорэ сухим начальственным тоном. Но это было глупо… Он мог спросить об этом там, в задней комнате, разве не так? Хотел обрести уверенность.

Девушка показала движением подбородка на Ван дер Валька:

— Только этот джентльмен, но он не говорит мне, по какому делу.

— О! — Голубые глаза бросили быстрый, острый взгляд. Лицо, с бороздами морщин возле подбородка, было покрасневшим и обветренным, но не обвислым. В этом человеке все еще можно было узнать молодого офицера. — Пит, конечно, закончил проверку того двигателя?

— Он остался доволен электропроводкой или чем-то там. А сейчас пошел попить кофе, я думаю.

— Хорошо. Тогда, Дейзи, проверь, пожалуйста, расписание инструктажа.

Дейзи! Подходящее имя для нее…

— Итак, мистер?..

— Моя фамилия Ван дер Вальк.

Он наверняка читал голландские газеты, которые высокопарно извещали о том, что Хозит, комиссар провинции, возглавлял расследование загадочного убийства. Но он держал себя в руках.

— Может быть, пройдем в бар?

— Прекрасная идея.

За дверью с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» никого не было, лишь уборщица протирала мокрой тряпкой пепельницы и смахивала пыль. Но линолеум блестел, и кофеварка сияла в ожидании. Лафорэ снял шляпу. Светлые волосы нисколько не потускнели, они по-прежнему оставались густыми и волнистыми, но были длиннее, чем когда-то. Он не был похож на француза, и его акцент не был французским, скорее голландским, как если бы он был люксембуржцем. Возможно, он таковым и был. Лафорэ слегка наморщил загорелый лоб.

— Виски?

— Немного.

— Столько достаточно?

— Спасибо, лейтенант.

— Стало быть, вы знаете.

— Скорее, случайно узнал.

— Как вы выяснили? Они не были… Мне следовало подумать… особенно побеспокоиться о том… о том…

— О том, что это может перейти границу… нет, не совсем так. Везение, настойчивость, немного дерзости. И поездки. Я не добрался до По, но совсем немного, можно сказать.

— Ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

— Кого вы видели?

— Вуазена.

— А! — Он помнил Вуазена.

— Он был удивительно любезен. И очень обеспокоен тем, чтобы не было допущено никакой несправедливости.

— Да, — задумчиво сказал Лафорэ. — Да, он — честный парень.

— Все изменилось, как вы понимаете. Ханой остался очень далеко.

Лафорэ пожал плечами. Это была глупая фраза. Но не для него.

— Они знали, где я был? Я удивлен, что они потрудились узнать.

— Нет. Никто не знал. Я узнал в ДСТ. — Его глаза вспыхнули. — Нет-нет, они не следят и не следили за вами. Просто досье с очень давних времен — существовала некоторая настороженность по отношению к военным в Алжире. — Лафорэ почти улыбнулся. — А вы знаете, как бывает с этими досье? Какой-нибудь не в меру усердный бюрократ обнаруживает их существование и потом хочет поставить штамп и отправить в архив. Они хранились на чердаке все эти годы, а я стал — как вы назовете это? — катализатором?

Лафорэ кивнул. Он был очень спокоен. Возможно, даже слишком. Он выпил немного виски. «А я слишком напряжен», — подумал Ван дер Вальк и тоже выпил немного.

— Поговорим об Эстер Маркс?

— Вы приехали… арестовать меня?

— У меня нет официальных полномочий на это. Вы предпочтете пойти со мной к бельгийцам? Или просто вернуться в Голландию на машине?

— Похоже, вы во всем уверены.

— Я ни в чем не уверен. Если бы я был уверен, я бы прислал фургон с двумя жандармами и предписанием.

— Но я полагаю, что все указывает на это.

— Пока мы не узнаем чего-то нового. Например, вы сможете сообщить мне, где вы были, что делали, что-то вроде этого.

— Сообщить… — Тон Лафорэ был высокомерным. — Вы хотите, чтобы все было подтверждено свидетелями и вещественно.

— Судья захочет. Я только действую исходя из разумной презумпции. Она существует. Я хочу знать больше. Скажем, так было бы лучше для моего дела.

Лафорэ, со стаканом в руке, непринужденно облокотился на стойку бара и пристально смотрел в окно на промокшие поля и бетонную полосу, не проявляя заметного интереса к тому, что говорил или делал Ван дер Вальк. «Вероятно, ему совсем не интересно, — подумал комиссар. — Как там его называли? Человек с фантазиями».

— Я мог исчезнуть, — задумчиво сказал Лафорэ.

— Вы могли создать ряд ненужных проблем, — согласился Ван дер Вальк. — Сомневаюсь, что это стоило делать.

— Вы, похоже, не беспокоитесь? Я ведь здесь среди друзей.

— А какой смысл мне беспокоиться? И какой смысл нам задавать эти вопросы друг другу? Я вынужден официально спросить у вас только одно. Вы убили ее? Фактически я обязан задать вам этот вопрос в официальной форме, поскольку я — комиссар полиции и нахожусь при исполнении служебных обязанностей и под присягой. Франсуа Ксавье Лафорэ, вы подтверждаете, что убили Эстер Маркс Зомерлюст с намерением или без намерения сделать это или планировать такое действие?

— Зомерлюст… Да… Да… Я полагаю, так.

— Какими бы глупыми ни казались такие вопросы, это помогает в конечном счете. Вы хотите сказать, что все не так просто.

Пожимание плечами.

— Именно так. Вы увидите, что мы не будем настаивать на том, что все очень просто. Мы связаны законами военного времени.

— Не будете настаивать? Годы заключения в тюрьме… или в психиатрической лечебнице… какая разница? Зачем говорить об этом? Зачем объяснять? Что это может дать?

— Решение не зависит ни от вас, ни от меня, — резко сказал комиссар. На него смотрели затуманенные глаза, словно в нескольких каплях виски содержалось изрядное количество нембутала. — Вот, возьмите.

— Я не курю, спасибо.

«И мы не совершаем также никаких затейливых самоубийств», — подумал Ван дер Вальк. Пожалуй, надо устроить небольшой разнос этому герою, прежде чем он начнет забаву с отходом. Если захочет валять дурака, пусть подождет, пока мы выйдем из кустов.

— Садитесь сюда, за стол, рядом со мной. Не хочу, чтобы эта глупая девчонка подслушивала у дверей. Давайте сделаем вид, что у нас деловой разговор.

— Она печатает, — с тонкой усмешкой заметил Лафорэ.

— Послушайте, есть лишь один путь в подобных обстоятельствах — это относиться к ним как к соглашению о покупке в рассрочку. Садитесь, и я продам вам страховку от несчастного случая. — Порывшись в карманах, он достал блокнот и ручку. Не совсем подходяще, но вносит легкое чувство реальности… а это сгодится.

— Узнаю голландцев, — сказал Лафорэ спокойно.

— Да. Мы голландцы. Вопрос номер один — почему автоматическое оружие?

Лафорэ сел, оперся локтями о стол, не спеша пошарил в кармане и достал пластину жвачки, медленно развернул ее и сжал крепкими белыми зубами. Эти зубы напомнили Ван дер Вальку об Эстер Маркс. Он не собирался упоминать о Рут, но, если этот парень хочет, чтобы на его голову вылили ведро девяностоградусного спирта, он его получит.

— Так почему пистолет-пулемет? — снова медленно спросил он.

— Он принадлежит тому большому парню.

— Говорите понятней.

— Он любит автоматы. Коллекционирует их. У меня нет ни одного. Это было его недавнее приобретение… он возился с ним однажды здесь на поле. Оставил лежать, и я взял его. Он показался мне подходящим.

— Что вы сделали с ним?

— Принес обратно, сюда, конечно.

— Вы хотите сказать, что он все еще здесь? — пытливо спросил Ван дер Вальк.

— Да здесь полно оружия, — спокойно ответил Лафорэ. — Вам он нужен?

— В будущем. — Спасибо, что он не захотел затевать никаких игр с оружием. Мило с его стороны дать такую информацию! — А кто этот большой парень?

— Он подонок, — холодно сказал Лафорэ. — Если вы и в самом деле хотите найти убийцу Эстер и не откажетесь от дружеского совета, то правильно сделаете, если схватите его. Можете взять и меня, конечно, — добавил он, словно не имело значения, будет сделано так или иначе.

«Позерство», — подумал Ван дер Вальк.

— Не кормите меня баснями. Это ни к чему не приведет. Давайте вернемся снова к вашей поездке. Итак, вы взяли автомат. Вы сели в свою машину. Это ваш «фиат» там, возле дома?

— Это реальный человек. Никаких фантазий.

— И вы обвиняете его? И где же этот зловещий персонаж?

— В Антверпене, хотя может находиться где угодно. Суетится, все скупая подешевле и продавая подороже.

— И он живет здесь?

— Он владелец этого места. — Лафорэ снова пристально посмотрел в окно. — И простите меня за то, что я лгал — он не в Антверпене. Он уже приближается.

Ван дер Вальк не сводил с него глаз.

— У него есть сани и северные олени?

— Послушайте.

Снаружи послышался гул небольшого самолета. Гул стих немного, пока самолет разворачивался, и снова усилился, когда самолет коснулся земли, потом перешел в рев и резко оборвался.

Ван дер Вальк и Лафорэ посмотрели друг на друга. Лицо одного было прочерчено резкими морщинами, лицо другого, безмятежное, спокойное, совсем не походило на лицо человека, который только что сознался в убийстве своей бывшей любовницы. Скорее его даже забавляло происходящее.

— Вот и большой парень, — сказал он тихо.

Ван дер Вальк взглянул в окно. Современный проворный небольшой самолет, ярко раскрашенный, оборудованный техническими новинками, новейшими приспособлениями и со всевозможными удобствами для четырех пассажиров. Массивная фигура, вальяжная и внушительная, появилась из кабины с ловкостью игрока в гольф и зашагала важной походкой. Напряженная жесткость на лице Ван дер Валька сменилась широкой ироничной улыбкой. Легкие мягкие шаги послышались в коридоре и проследовали в офис. Лафорэ неторопливо поднялся и достал из бара бутылку виски.

— Нет, спасибо, — отказался комиссар.

Лафорэ остался стоять, держа руки в карманах, с видом заинтересованного зрителя. Раздались невнятные голоса, сначала шутки, потом вопрос: «Никто не звонил?», неожиданно голоса стали громкими и совершенно стихли. Мягкие шаги зазвучали тверже, а потом тише на ковровом покрытии коридора. Дверь скрипнула.

— Доброе утро, мистер Мак-Линток, — ласково сказал Ван дер Вальк.  

 — Мистер Мак-Линток, — сказал Лафорэ насмешливо.

Большой человек застыл на мгновение, оценивая происходящее. Его густые серебристые волосы выглядели столь же пышными, но гладкое, тронутое загаром лицо казалось постаревшим лет на десять и намного противнее. Он медленно подошел к бару, извлек бутылку виски и, взяв стакан, долго рассматривал на свет, чтобы убедиться в его чистоте. Ван дер Вальк чиркнул спичкой, зажигая сигарету.

— Вы явно приятно проводите здесь время. Как я был прав, когда задумался над тем, какую цель вы преследуете… мистер Бальтазар.

— Вы знакомы? — спросил Лафорэ, не выразив ни малейшего удивления.

— Он шпион, мой мальчик. Называет себя Бальтазаром и утверждает, что он швейцарский адвокат. Он интересуется тобой, на случай, если ты этого не знал. Французы вдруг заинтересовались тобой… Что ты замышляешь, а? Я не знаю, как он напал на мой след, хотя могу догадаться. Я не знаю, как много ему известно, поэтому я немного его обманул: подумал, что лучше я вернусь сюда и предупрежу тебя, что ДСТ предлагает деньги за то, чтобы узнать твое местонахождение. — Он извлек одну из своих сигар и зажег ее. — Обычное дело. Ты знаешь меня — я достаточно долго живу на свете, чтобы догадаться, как справиться с этим. Протянуть ему кусочек сыра, но, судя по тому, что я сейчас вижу, кто-то захлопнул ему рот.

— Его фамилия вовсе не Бальтазар, и никакой он не швейцарец, — проговорил Лафорэ. — Его фамилия Ван дер Вальк. Он голландский полицейский.

Свирепое выражение мелькнуло в настороженных серых глазах. Великан осторожно вынул сигару изо рта и сказал:

— Так-так-так.

— Это просто вопрос того, чтобы встать пораньше, мистер Мак-Линток. Говоря вашими же словами, купить небольшие гарантии.

— Я заинтересованный зритель.

— Несколько больше, чем это.

Великан улыбнулся, поднял свой стакан, сказал: «За удачу» — и выпил.

— Бросьте. Я не должен вам ничего говорить. Такие, как вы, всегда блефуют, когда не знают, что делать дальше. Что вы имеете против Боза — Лафорэ, если угодно, — я не знаю и знать не хочу, но у вас нет ничего против меня. Никто не заставит меня говорить правду кому-то, кто сует свой нос в чужие дела.

— Я думаю, что вы могли бы стать свидетелем. Я даже думаю, вполне вероятно, что судья захочет, чтобы вы рассказали правду, которая, в чем я уверен, причинит боль, хотя и не приведет к летальному исходу, мистер Десмет, — ведь вы мистер Десмет?

— Это моя фамилия, мистер Ван дер Вальк. Вы начали спрашивать — так продолжайте. Конни Десмет, обыкновенный бизнесмен, и ничего больше. Наводите справки где угодно — в Брюсселе, Антверпене, — получите тот же ответ. Ничего нет против него — обыкновенный бизнесмен.

— А в Париже? Я заранее знаю, какой ответ получу там. По совместительству информатор, в чью потную ручонку ДСТ время от времени бросает монетку… что я и сам периодически проделываю со своей маленькой бригадой, которая сообщает мне новости о соседях. Так давайте не будем больше притворяться.

— А кто это отрицает? — сказал Десмет, подливая себе виски. — В этом нет ничего незаконного. Я бизнесмен. Я держу ухо востро. Узнаю, что кто-то разыскивает человека по фамилии Лафорэ. Будучи его другом, я подумал, что хорошо бы узнать немного побольше, чтобы предупредить его в случае необходимости.

— И выяснить, за сколько можно его продать.

— Ты знаешь, сколько он предложил? — презрительно заметил Десмет, обращаясь к Лафорэ. — Какую-то жалкую тысячу франков за то, чтобы узнать, где ты находишься. Крохоборы.

— А сколько бы тебя устроило? — спросил Лафорэ с интересом.

— Около двух, — предположил Ван дер Вальк. — Да, он был готов предупредить вас, чтобы получить еще одну тысячу, сказав мне, куда вы уехали. Он собирался удрать снова в Париж, где я долго сидел бы и ждал его. То, что я оказался здесь, явилось для него легким сюрпризом.

Он надеялся разозлить этого большого человека, чтобы толкнуть его на безрассудный шаг, но похоже, такие оскорбления были ему нипочем. Он, вероятно, привык к куда более худшему.

Лафорэ развернул новую пластинку жвачки.

— Вот было бы здорово, — сказал он.

«Удивительно, как он расслабился», — подумал Ван дер Вальк. Десмет просто расслабился, как игрок, который заключил пари, обезопасившее его от проигрыша. Но Лафорэ больше нисколько не беспокоился. Ему нечего было терять.

— Хорошо вы его «раскусили», — продолжал Лафорэ, словно этот великан не стоял здесь, за стойкой бара, на расстоянии вытянутой руки от него. — Он всего лишь мелкий посредник. Обаятельный парень. Взбитые сливки, когда надо угодить девушкам, и много сыра для любого мужчины, который может клюнуть. Не надо недооценивать его. Он создал свой бизнес из ничего. Я никогда не зарабатывал здесь больше того, что нужно для моего существования. Он нанял меня в качестве администратора… и инструктора по парашютному спорту, конечно. Он одаренный, умный. У него есть лицензия на пилотирование грузовых самолетов, и у него дружеские отношения со всеми местными «шишками». В настоящее время он начал подниматься вверх по лестнице и делать настоящие деньги и уже готов сбросить меня с корабля, потому что теперь легко может найти мне замену. Он проделал немалый путь. Хотите знать, что есть на него у ДСТ? Он бывший легионер — да, там я с ним и познакомился. Мы — бывшие товарищи. — Слово «товарищи» было произнесено с необычайным сарказмом.

Десмет и Ван дер Вальк спокойно слушали.

— Он дослужился до сержанта. — Лафорэ выплюнул жвачку и выбросил ее в пепельницу. — Всегда наготове, всегда на месте, всегда с улыбкой. Но он был казарменным законоведом, знал все подходы. Старался не упустить главный шанс. Быстро соображал, как угодить вьетнамцам, потому что, понимаете, он ничего не был должен французам. Он был в толпе Карла Великого, когда немцы искали сочувствующих… поступил на военную службу, как только ему позволил возраст. Очень проницателен.

— Я не забуду тебя, мальчик, в своем завещании, — с выражением сказал Десмет, — мальчик-офицер, сильный мальчуган-парашютист, который прокрался в пещеру на «Доминик».

— А это то, что он имеет на меня, видите, — сказал Лафорэ, улыбаясь, Ван дер Вальку.

— Ошибаешься, я располагаю немного большим и думаю, что это как раз то, что нужно этому полицейскому, чтобы арестовать тебя за убийство.

Лафорэ рассмеялся ему в лицо:

— Ты опоздал, великан. У него есть все, что ему нужно.

Десмет затянулся сигарой и не спеша все обдумал.

— Где ваши полномочия? — неожиданно спросил он Ван дер Валька. — Вы находитесь на моей территории, и я могу вышвырнуть вас отсюда, как только захочу.

— Разумеется, можете, — прозвучал мягкий ответ. — Но это была бы неверная тактика. Я имею специальные полномочия от министерства юстиции в Гааге, при которых французы, бельгийцы и все, кто угодно еще — я не знаю точно, сколько горючего в ваших цистернах, — должны сотрудничать. Предположим, что я захочу, чтобы вас забрали четыре жандарма с фургоном — один телефонный звонок, и это произойдет всего через четверть часа.

— На каком основании?

— О, у меня с полдюжины оснований, — весело ответил комиссар. — Препятствие отправлению правосудия; соучастие в побеге; укрывание преступника, объявленного в розыск; попытка подкупа должностного лица, находящегося при исполнении… мне продолжать?

Десмет был ошеломлен такой дерзостью.

— А какими доказательствами вы располагаете? Чем докажете хоть одно из этих обвинений? Я вызову сюда своего адвоката, который в течение пяти минут появится здесь и предъявит вам иск за противоправный арест и заведомую клевету.

— Попытайтесь, и мы посмотрим, что из этого выйдет, — сказал Ван дер Вальк. — Мы сможем держать вас месяцы, сынок, топить в дерьме, и никто ничего не узнает. Станете помехой для всех сборищ старых дружков, всех бизнесменов Антверпена и Брюсселя, игравших в покер с Честным Мак-Линтоком с Дальнего Севера. Они дважды подумают в будущем, стоит ли позволять вам покупать им виски.

— Вы могли бы поступить гораздо лучше, — заметил Лафорэ, воспользовавшись паузой. — Спросите его, где он встретил Эстер Маркс с месяц назад.

— Вы знаете?

— Конечно. То, что она мне не рассказала — не хотела причинять мне боль, — рассказал он. Наслаждаясь каждой секундой этого.

Десмет, который уже в третий раз наливал себе большую порцию виски, медленно переводил взгляд с одного на другого. Он спокойно взвешивал все, подсчитывая, сколько вреда это может ему причинить. Пока все сводилось лишь к оскорблениям…

— Конечно, — учтиво согласился он наконец. — Что ты там бормочешь? Говори прямо! Мальчик-солдат все эти годы старался избавиться от комплекса неполноценности. Говори, мне будет очень интересно. У меня такое чувство, что это твои последние минуты, парнишка. Ты проведешь остаток своей жизни за решеткой, независимо от того, что ты сейчас делаешь или говоришь. Тогда как Конни Десмет собирается выйти свободным человеком, и, какие бы скандальчики ты ни пытался выболтать, люди это забудут. Они всегда все забывают. Разве ты не знаешь? Ты можешь делать все, что угодно, — все, что угодно! — через пару месяцев они все забудут. Вот что удобно в людях — они гибкие. Только слюнтяи, вроде тебя, ничего не забывают, они слишком, черт возьми, глупы, а потому помнят то, что другие забыли.

«Как у них развязались языки, — подумал Ван дер Вальк, — и все потому, что было выпито слишком много виски для одиннадцати часов утра. Надо постараться во что бы то ни стало это поддерживать, а там посмотрим…»

— Расскажите мне, — сказал он. — Не торопясь.  

 Эстер делала покупки в Роттердаме. Примерно каждые четыре месяца она на целый день приезжала на машине сюда или в Амстердам, оставив Рут готовый обед, и возвращалась домой лишь поздно вечером. Из таких вылазок она всегда старалась привозить неожиданные подарки и помимо хлопчатобумажного нижнего белья и пуловера, купленного по скидке, обязательно дарила Джозефу либо яркую спортивную рубашку для уик-эндов, либо какое-нибудь новое средство для чистки или ремонта машины, либо одну из его излюбленных кожаных вещиц: новый ремешок для часов, новую обложку для удостоверения личности, искусно сделанный маленький футляр для зажигалки или авторучки. С Рут не было никаких проблем: набор для прически кукол, комплект миниатюрных туалетных приборов. Всегда находилось что-то, о чем девочка вздыхала весь последний месяц и что встречала с радостными возгласами, забыв об обеде в одиночестве и томительном вечернем ожидании, пока Эстер в час пик пробивалась обратно. И хотя Джозеф всегда беспокоился, Эстер была превосходным водителем с быстрой реакцией и трезвой головой.

Для нее самой на самом деле это был лишь повод. Походы по магазинам не были ей так уж интересны. Безусловно, в крупных универмагах ассортимент шире и вещи изящнее, чем в магазинах рядом с домом. И в маленьких дорогих бутиках продавались маленькие дорогие платья — о да, там было на что посмотреть, а Эстер любила одеваться. Но она редко баловала себя, и дело было не только в цене. Все это было слишком нелепо. Время от времени она принаряжалась просто ради собственного удовольствия, даже только для того, чтобы пойти в салон и сделать прическу, или отправиться в кино, или просто побездельничать дома, слушая пластинки…

Она могла купить себе шарф или пару перчаток. Она ездила туда скорее ради того, чтобы почувствовать атмосферу. Это давало ей возможность ощутить свою причастность к людям, вращающимся в более широком мире, пообедать в настоящем ресторане, а не в какой-то закусочной, поесть пирогов, выпить полбутылки приличного бордо и заставить суетиться официанта. Это, конечно, был не ханойский «Метрополь», но там… она не хотела, чтобы было как там. Она слишком хорошо знала, что мечты — это наркотик посильнее опиума, и они так же вызывают привыкание. Может, она и была в итальянских туфельках, и благоухающая духами, и в накинутом на плечи пальто, которое стоило больших денег, но она не воображала себя генеральской женой. Эстер Маркс твердо стояла на земле. Точно так же она ходила в бакалейную лавку на углу. С чувством собственного достоинства. И старая «симка» была всегда безупречно чистая и отполированная. Это была машина Джозефа Зомерлюста, а не какая-то еще.

Было около шести в этот по-летнему прекрасный вечер. Прохладный ветер дул между домами, но так всегда было в Роттердаме. Она поставила машину в нижнем конце Лийнбаан, специально с таким расчетом, чтобы можно было сразу, без всякого маневрирования, влиться в поток машин. Черт, какой-то хам втиснул свою широкую американскую задницу туда, где совсем не было места, и его переднее крыло загораживало ей выезд, так что теперь ей не удастся выехать, не поцарапав краску, а она скорее расцарапает почти новенький «додж», чем гладкую, как шелк, только что отполированную «симку-ариану». Бельгийский номер — ну конечно! Ага, вот и он. Похож на директора какой-нибудь компании со своим большим черным портфелем. Какая отличная мягкая кожа. Джозефу бы такой, да только на черта ему портфель!

— Боюсь, что вы заблокировали меня. Не подадите ли немного назад?

— Простите, госпожа, простите. Приходится парковаться там, где удастся, как видите… о, да это, никак, Эстер!

— Простите… Ах, Танг. У тебя такой солидный вид, что я не сразу тебя узнала. Ну и ну, «додж-дарт»… Бьюсь об заклад, что ты по-прежнему торгуешь пенициллином.

Раскаты смеха.

— Все та же прежняя Эстер, всегда всех поддевающая. Да ради бога, девочка, оставь эти машины… вдруг они подружатся и произведут на свет малышку. Как называется гибрид «доджа» и «симки»?

Эстер засмеялась. Танг — человек, способный втереть очки и заболтать кого угодно.

— Микки Маус, которого создаст «Дженерал моторс».

— Пойдем выпьем чего-нибудь.

— Ну, если только одну рюмку, чтобы дать тебе возможность извиниться по всем правилам.

— На той стороне улицы есть местечко, где подают французский ликер. Пошли.

 — Перно или рикар?

— Все равно… я не привередливая. Но повторяю — только одну рюмку. Мне еще целый час ехать.

— Правильно… а мне — больше двух. Танг. Это навевает воспоминания. Ты напомнила мне то, что я уже почти забыл… но я не забыл тебя.

Она тоже не забыла этого огромного фламандца, сержанта-легионера, пресловутого льстеца и человека, способного обойти любые законы. Она не слишком ему симпатизировала, но он был безобидным. Его называли Танг из-за невероятной способности поглощать этот ярко-красный перечный соус, который полагался к любому восточному блюду с рисом. Голландцы тоже пользуются им, вывезли из Индонезии. Они называют его «самбал». По-малайски. Но в ее памяти это — Индокитай, маленькие горшочки с неаппетитным красным пюре. Огромный фламандец играл на публику поливая соусом каждое блюдо и размешивая, словно это был обыкновенный кетчуп.

— Тебе все еще нравится этот соус?

— Обожаю. Брал тут себе на обед, вылил из горшочка все и отправил официанта за новой порцией. У того чуть глаза не вылезли из орбит!

Эстер засмеялась. Вот в этом и заключалось удовольствие от поездок в Роттердам — невинные глупые встречи и бокал в баре. Она взяла свой бокал и помешала кубики льда, как в те времена, когда лед в напитке был самой большой роскошью там, в Ханое, и молодые офицеры целовали свои пальцы и произносили классическую здравицу: «За откос у Фукета».

— За старые времена.

— За настоящее, если ты не возражаешь. За будущее, если хочешь.

— Правильно, — согласился он. — К черту старые времена. Живем сейчас. Эстер… ты выглядишь классно.

— Чем ты занимаешься?

— Ты никогда не поверишь, но я занимаюсь летным бизнесом. Приобрел небольшой аэродром в Лимбурге и преуспеваю — шесть самолетов, и все мои. И я сам пилотирую. Любые лицензии, которые только можно получить на одномоторные самолеты, аэронавигация, да куча всего. Ты должна приехать к нам. К нам приезжают из Эйндховена, Льежа, из Маастрихта, Хасселта… откуда угодно.

— Звучит заманчиво, — сказала Эстер задумчиво.

— Давай еще по рюмке: одну — за настоящее, одну — за будущее. А как живешь ты?

— Скучно, друг, скучно. — Она улыбнулась. — Замужем. Он — военный. Что еще? Я живу здесь… нет, не прямо здесь, а на побережье. Живу простой, спокойной жизнью. С меня хватило развлечений.

— Ну а дальше, чем ты занимаешься? Летаешь?

— Нет, если, конечно, не приделаю к «симке» крылья.

— Тебе надо приехать к нам… да нет, я серьезно… Это не расстояние для машины. Полетаешь сколько захочешь… я научу тебя пилотировать… сам научу. Сколько это будет стоить? О чем это ты? Для девчонки, которая прилетала к нам? Ничего не будет стоить, ничего. А прыжки… Ты должна приехать и научить нескольких наших жирных бизнесменов прыгать. Увидишь, как они трясутся перед тем, как их вытолкнут… Да, конечно, у нас есть парашютная школа… у нас есть все, кроме тебя. — Он насмешил ее, красочно и забавно описав бизнесменов, которые хотели быть героями, и одного крупного магната из Эйндховена, который притащил с собой свою секретаршу… — Заставил ее прыгнуть первой… чтобы в случае, если его парашют не раскроется, подхватила шефа на лету!

Он был хитрым лгуном в старые времена, но люди меняются. Обретают уверенность в себе, занимаются новым делом, которое им больше подходит… Этот человек никогда не был настоящим солдатом, с ее точки зрения.

Она намеревалась поймать его на слове. Не сейчас, не в спешке. Эстер не любила ничего делать в спешке. Она все обдумает, взвесит эту идею.

— Наверное, мне не следует называть тебя просто Эстер теперь, когда ты такая взрослая, и замужем, и все прочее?

— Это правильно, я мадам Зомерлюст для тебя и, что важнее, сплю только со своим мужем. Но я не возражаю — называй меня Эстер, если хочешь. Это вызывает у меня остатки сентиментальных чувств. — От двух рюмок ликера она немного расслабилась. Хватит. — Нет, больше не буду.

— Эстер… кто бы мог подумать, что ты уедешь в Голландию! Да ты говоришь на голландском не хуже меня.

— Лучше, я надеюсь — как настоящая фламандка!

— Ну что за девчонка! Я уже давно не слышал, что говорю как настоящий фламандец. — Но он не пытался ухаживать за ней, вел себя почтительно, открыл ей дверь, слегка поклонился у машины.

Ах, он безобидный! Легкая ностальгия — словно чуть-чуть добавили «танга» к роттердамскому рису. И она вела себя осторожно, стараясь ничего ему не рассказывать.

Ей пришло в голову, что теперь он знает ее новую фамилию и номер ее «симки» — немалая информация для того, кто имеет склонность и талант пользоваться ею.

 Он не врывался в квартиру. Он терпеливо ждал, один Бог знает, сколько времени, возле дома. Целыми днями, как она поняла.

— Эстер. — Он произнес это едва слышно. Но эпизод с Десметом по крайней мере заставил ее выйти из оцепенения. Ей не надо было изображать из себя краснеющую от смущения домашнюю хозяйку. Она могла спокойно смотреть на него, спокойно, по-человечески, общаться не цепенея и не открывая и закрывая судорожно рот, как подцепленная багром рыба.

— Тебе не следовало приходить сюда.

— Я знаю. Но я должен был. Ты понимаешь?

— Да. Но не здесь. Я встречусь с тобой… через час. Хотя нет… вечером. В девять вечера. — Джозеф будет занят, то ли стоять на карауле, то ли в пожарном пикете или еще где-то.

 В конце концов, он сам заговорил об этом. И сразу же понял по выражению лица Конни, что был простаком. Кем он всегда был, как не киркой и лопатой? Конни Десмет был мозгом. Он знал, как обойти законы и как заполучить с помощью лести десять тысяч франков. Он знал, как выбить почву из-под ног очень расчетливых бизнесменов, равно как и заставить девчонок принять горизонтальное положение. А главное, он умел ждать, никогда не торопиться в делах, никогда не показывать своего нетерпения, или нервозности, или того, что находился в стесненных обстоятельствах. Хороший бизнесмен, не упускающий ни одной мелочи, которая в какой-нибудь прекрасный день могла стать ценной. Надо приберечь ее до поры до времени, позволить ей вырасти в цене, а когда на нее появится спрос, совершить выгодную сделку. Лафорэ никогда не удавалось такое. Он не умел этого делать.

Когда Лафорэ наконец упомянул имя Эстер, он понял, что Десмет спокойно ждал этого момента, который рано или поздно должен был наступить. Десмет играл с ним, как кошка с мышью.

«Неужели Конни играл так со мной все эти годы?» Лафорэ вдруг почувствовал, что не знает ответа на этот вопрос и не имеет больше под ногами твердой почвы.

Они пили вдвоем кофе: тихое утро ранней осени, когда колючий восточный ветер превращает росу в изморозь и посылает длинные бледные солнечные стрелки сквозь белый туман. Лафорэ жарил в электрическом тостере вчерашний хлеб. Десмет с натертыми тальком толстыми волосатыми плечами доставал из пакета чистые вещи, полученные из прачечной.

— Время от времени я удивляюсь тому, — медленно проговорил Лафорэ, размешивая кофе, — что существует возможность — я хочу сказать, это мало вероятно, но всегда может произойти — встретить кого-то из своего прошлого. Это забавно. Ты знаешь, насколько изменился сам и как все другие должны были измениться, и вдруг видишь лицо, которое когда-то было тебе знакомо. Например, слышишь вдруг, что кто-то говорит по-французски во Фландрии, и думаешь, кто бы это мог, черт возьми, быть. Кажется, что кто-то из совершенно другого мира.

— Ты говоришь об Эстер Маркс? — спросил Десмет небрежно, ловко вдевая толстыми пальцами запонку в манжету. — Да, я налетел на нее несколько дней назад в Роттердаме. Она живет где-то здесь, на побережье. Мы немного почесали с ней языками на парковке, и я предложил: «Выпьем по рюмке за старые добрые времена» — за те старые добрые времена, о которых всегда думаешь и которые так же важны, как картошка, которую выбрасываешь потому, что она подмерзла.

— Чем она сейчас занимается?

— Ну вот — ты заволновался и сразу загрустил.

— Перестань, Конни.

— Она замужем за одним лоботрясом из голландской армии, представляешь?

— Ну и что? — спросил Лафорэ, не скрывая раздражения. Свойство Конни всегда и все обо всех знать неизменно раздражало его. Это было нелогично — ведь он страшно хотел узнать…

— То, что в те времена — только ты не обижайся, старина, я ведь помню, что ты сопровождал ее повсюду в Ханое, — никто рангом ниже офицера не интересовал этих девчонок. Каждый занимает подобающее ему место, как я всегда тебе говорю. Выйти замуж за какого-то сержанта технической службы — как можно так опуститься?

— Ты знаешь, она же объявилась здесь с неделю назад. Когда увидела меня, сбежала, что вполне естественно. Ты никогда не испытываешь замешательства, а другие люди испытывают.

— Ну и что из этого? Да, Дейзи говорила мне. Ты хочешь сказать, что растерялся?

— Немного. Как-никак, неловкая ситуация. Я думаю, что ей стало любопытно после того, как она встретила тебя. Она… как бы это сказать… была смущена. У тебя железные нервы. Удивляюсь, как ты можешь быть таким бесчувственным.

Десмет спокойно пил кофе.

— У меня есть свои слабости, как и у всех, — но, когда я понимаю, насколько они глупы, я стараюсь избавиться от них. Солдат или генерал — все сейчас равны, разве не так? Посмотри на слабости других — вот мой девиз. Не демонстрируй свои. Ты не нальешь мне еще кофе? Да, — продолжал он. — Я повеселился, встретив эту маленькую Маркс, — забавная девчонка. Я немного пошутил с ней за рюмкой, спросил, почему бы ей не приехать сюда и не поучить некоторых наших жирных клиентов прыгать с парашютом так, чтобы у них душа не уходила в пятки. Я не знал, что она воспримет это так серьезно. Наверное, скучает по тем старым добрым временам, когда она была в каком-то смысле героиней.

— Черт возьми, Конни, — взорвался Лафорэ, — зачем ты сделал это, прекрасно зная, что я не приду от этого в восторг?

— Ну, Фрэнки, — притворно извинился Конни, — я совсем не собирался расстраивать тебя. Да будет тебе, братишка. Такой давний скандал… Эта маленькая бабенка смешала тебя с дерьмом однажды… ты сам мне говорил, да и слухи до меня доходили… только кому это интересно сейчас? Хватит уже. Нельзя же ездить по миру и бояться встретить кого-то. Посмотри на себя — уверенно идешь в гору. Как и я. Уважают ли нас? Несомненно. Несмотря на то что мы начинали с нуля? Вовсе нет. Благодаря этому скорее. Похваляемся ли мы теми временами, когда нам нечего было есть, кроме картошки? Не то чтобы похваляемся, но и не стыдимся этого тоже. Что сейчас представляет собой эта девчонка? Столько лет прошло, а все те же нарядные модные брючки и вздохи о старых добрых временах, когда можно было определить по погонам большого человека. Ты удивлен, зачем она приехала сюда? Попытка доказать, что ей не перевалило уже за сорок. Снова пережить молодость. Развлечься. Она дала мне свой адрес — вот, хочешь? — Он порылся в карманах и вытащил помятый конверт. — Он мне не нужен — у меня есть другая рыбка, чтобы пожарить. Будет твоей завтра, если захочешь. Упадет тебе в руки, как спелая слива. Ты должен попытаться, правда. Ты всегда был не слишком уверен в себе. Наставь рога этой голландской армии. — Десмет засмеялся своей веселой шутке и закончил завязывать галстук. — Ладно, мне пора идти. Я тебе говорил об этом «Пайпер Навахо»? Парень все еще колеблется. Я не выпускаю его из виду. Собираюсь будто невзначай появиться в Аахене, и если цена будет подходящей… а я уж постараюсь, чтобы так было… А?

  Десмет снова наливал себе виски. Было это в пятый раз или только в четвертый? Ван дер Вальк потерял счет. Да это и не имело особенного значения, учитывая, какие порции это были!

— Самый большой бред собачий, который я когда-нибудь слышал, — произнес Десмет высокомерно.

— Вполне согласен, — очень вежливо ответил Ван дер Вальк. — Хотите сказать, я думаю, что у него все смешалось в голове. От раздумий стерлась грань между реальностью и вымыслом. Сейчас он говорит неправду, но и сам этого не сознает. Он сам во все это верит. Примерно так?

Какое-то время Ван дер Вальк спокойно разглядывал Десмета под монотонное повествование Лафорэ, полное печали и замешательства. У него был талант, у этого парня! Из него получился бы хороший полицейский… из тех, кто берет взятки… Он мог легко представить, что этот коварный тип с его убедительной сердечностью, с его инстинктом мог найти правильные слова и тон, чтобы подсунуть что-то такому человеку, как Зомерлюст, которого наивность и особая честность военного делала беззащитным перед подобными людьми. Десмет мог бы продать ему страховку, подержанный автомобиль — все, что угодно.

— Самое интересное заключается в том, — начал комиссар осторожно, почти педантично, — что, разумеется, любой из вас мог убить Эстер Маркс. — Наступила его очередь удостоиться высокомерного взгляда Десмета. — У нас нет вещественных доказательств.

— Не говорите глупостей — он подтвердил все!

— Спектакль, — холодно произнес Ван дер Вальк. — Такое распространено. Он чувствует себя виноватым, каким всегда чувствовал себя. Теперь, когда он получил какую-то возможность сознаться в том, что он считает достаточно трагическим, он только рад этому.

— Вы хотите сказать, что не верите ему, — скептически сказал Десмет.

— Мистер Десмет, вы человек неглупый и опытный.

— Да, я такой.

— Но если бы вы слышали столько ложных признаний, сколько их довелось услышать мне, вы были бы менее уверенным.

— Господи, но он же был там.

— И вы тоже. Вы оба знали, где найти ее, были осведомлены о перемещениях Зомерлюста, могли организовать покушение без всяких препятствий. Вы оба знали об оружии, могли взять его, имели доступ к нему.

— Но, — глубокий хриплый голос неожиданно повысился, готовый сорваться, — а как же насчет мотива? Он имел все основания. А у меня-то какой мог быть мотив, скажите, бога ради? Эта женщина значила для меня не больше, чем обгоревшая спичка.

— Ну, что касается этого, — сказал Ван дер Вальк почти смущенно, — я мог бы очень легко спрогнозировать для вас мотивы. Взять хотя бы одно только ваше непомерное тщеславие. Я начинаю понимать Эстер. Она осознала… вполне вероятно, только в тот момент, когда вы напоили ее виски и толкнули… что вы были куда более презренным человеком, чем тот, в кого она однажды стреляла и кого могла убить. Она могла — и, по моему убеждению, сделала это — найти резкие слова, чтобы поставить вас на место. Это только мои предположения, и они не имеют значения. Вы сами это знаете. Вы — человек самонадеянный. Возможно, это и делает вас одновременно напористым продавцом и искусным актером. К счастью, это не мое дело.

— Вот и я бы сказал, что это не ваше дело, — прорычал Десмет. От поглощенного в несметных количествах виски его глазки заплыли. Покрасневшие и злобные, они искоса смотрели на Ван дер Валька, словно пытаясь вычислить, действительно ли этот безумец верит в то, что говорит.

Лафорэ, казалось, был полностью поглощен собственными туманными видениями. Его голова склонилась вперед так, что белокурые волосы закрыли по-юношески свежее лицо. Психологически незрел и т. д. и т. п., подумал Ван дер Вальк раздраженно. Хотя внушает странную симпатию. Он ненавидел эти жаргонные словечки, такие гладкие и сочные, но, к сожалению, неточные и расплывчатые. Лафорэ за последний час стал реальнее, чем тот солдат, у которого были видения и над которым издевался доктор, глумился тамбурмажор и который убил свою Марию, не отдавая себе в этом отчета и сам того не ведая…

— Существуют и другие гипотезы, — продолжал комиссар тоном, ставшим грубо веселым, почти вульгарным. — Было бы вполне позволительно предположить, что Десмет убил эту женщину вполне расчетливо, осознавая, что действует из чистейшей трусости. Лафорэ был полезным орудием, без сомнения, но он потерял свою ценность, а кроме того, постоянно напоминал об Эстер Маркс, живой или мертвой. Десмет постоянно держал ухо востро, как он сам говорил о себе. Одной из его подстраховок, равно как и способом получения небольших доходов, было то, что он действовал как информатор ДСТ. Очень неплохо придумано. Огромный фламандец, очень патриотичный — он ненавидел французов. Он всегда ненавидел Лафорэ, так же как всегда ненавидел и Эстер Маркс. Он сотрудничал с вьетнамцами и закончил тем, что его с позором выгнали из легиона. Бесконечные громогласные заявления о том, что прошлое ничего не значит для него, свидетельствуют только об обратном: оно гложет его больше, чем он сам думает. Французы несут ответственность за многие прошлые унижения. Но было бы мудрым побывать в их лагере — таком, как Дьенбьенфу. Когда Десмет услышал, что ДСТ по каким-то своим таинственным причинам стало проявлять интерес к Лафорэ, он решил, что пора отделаться от неудобного сообщника.

Десмет втянул огромную голову в массивные плечи и сильно дохнул перегаром через стойку бара.

— Очень мило, очень сложно, очень причудливо. — Его кулак тяжело опустился на пластиковую поверхность стойки. — Все это — одна болтовня. Докажите, единственное, о чем я прошу, докажите это.

— Вы не совсем четко представляете себе функции комиссара полиции, — любезно сказал ему Ван дер Вальк. — Доказательство — это юридическая категория. Моя обязанность — предоставить человека судье. А судья потом решит, есть ли тут судебный прецедент.

Великан немедленно вернулся к своей прежней вкрадчивой льстивой манере:

— Послушайте, то, что вы тут говорите, слишком сложно и запутанно для такого простого человека, как я. Я бы сказал, что все, что вы тут наговорили, — чистейшая фантазия, и буду настаивать на этом — это ведь мое право, не так ли? Если вон тот парень решит подтвердить, что совершил кучу убийств, — это его личное дело. Ни один судья не будет задерживать меня на основании того, что вы тут нагородили. Он убил ее. Вы предубеждены против меня — ладно, я согласен, что не святой, ну и что из этого? Вы пытаетесь повесить все на меня. Нет, друг, не выйдет.

Ван дер Вальк встал, распрямил плечи и взглянул этому человеку прямо в глаза.

— И снова вы правы, Десмет, — очень серьезно сказал он. — Но тут есть одна вещь, на которую судья не сможет не обратить внимания. Одна вещь, которая беспокоит меня с того самого дня, когда меня позвали взглянуть на тело Эстер Маркс. Она была убита профессионально, хладнокровно — и чисто. Убийца подумал о том, чтобы дождаться трансляции по телевидению шумного гангстерского сериала с многочисленными взрывами и стрельбой, который мог — и в какой-то степени так и было — заглушить произведенный им шум. Все произошло не спонтанно. Все было запланировано. Шум все-таки услышала соседка, живущая через площадку. Она подумала, что госпожа Зомерлюст упала с лестницы или с ней случилось что-то еще, и, будучи доброй душой, пошла посмотреть, в чем дело. Она постучала в дверь. С потрясающим хладнокровием убийца открыл дверь, спрятался в ванной комнате, расположенной прямо за этой дверью, подождал, пока напуганная соседка неуверенно пройдет в гостиную и оцепенеет там от ужаса, — и спокойненько выскользнул из квартиры, как и рассчитывал.

Я не склонен обвинять в этом Лафорэ, как не поступит и судья. Но я склонен обвинить вас. Согласится ли с этим судья — посмотрим. Возможно, он встретится со свидетельницей, которая видела вас. Так что придется вам смириться с этим — я забираю вас обоих. — Он подошел к двери и открыл ее. — Не вздумайте совершать ошибку и бежать. Бежать вам некуда. Что касается вашего самолета — будет объявлена всеобщая тревога, и не пройдет и трех минут, как вас засечет радар. Вон там — телефонная будка. Будьте мужчиной и не мешайте мне.

Комиссар пересек холл, вошел в офис и предъявил свой жетон оторопевшей молодой женщине:

— Комиссар Ван дер Вальк, криминальный отдел голландской полиции. Позвоните в местный полицейский участок, попросите дежурного офицера, а потом передайте мне трубку.

Девушка испуганно посмотрела на него и нерешительно протянула руку к телефону.

— Положи трубку, Дейзи. — Десмет стоял в дверях, взъерошенный, потный, пьяный. Должно быть, пьяный. Это было единственное объяснение его глупому поступку. В руках у него был пистолет американской полиции.

Ван дер Вальк даже не удостоил взглядом оружие в руках пьяного. Полуобернувшись, он поставил свою трость между носками ног и оперся на нее обеими руками.

— Прямо какой-то гангстерский сериал, — произнес он язвительно. — Вы собираетесь застрелить меня, застрелить эту девушку, которая является свидетелем, застрелить Лафорэ, другого свидетеля, и все тут спалить, подняв на ноги полицию всего Лимбурга. Ну точно, фильм Джеймса Каньи 1936 года. Опустите пистолет, болван. Наберите номер, — обратился он к девушке.

Десмет попятился к выходу на поле, нацелив пистолет на Ван дер Валька, который бесстрастно наблюдал за происходящим.

— Вы же десантник, Лафорэ, заберите у него эту штуковину, — сказал Ван дер Вальк.

— Нет. — Лафорэ встал у другого выхода. Он стоял, засунув руки в карманы, и жевал спичку. — Нет, мистер Ван дер Вальк. Пусть идет, если хочет. Вы получили то, что хотели, — получили меня. Но одного меня. Мне не нужен он. Это дело касается только Эстер и меня. Только нас двоих. Не его. Он не имеет никакого отношения к этому.

— Звоните! — рявкнул Ван дер Вальк, обернувшись через плечо. Этот полоумный мог все испортить.

Но девушка, оцепеневшая от такой мелодрамы, не могла шевельнуться.

— Давай, Фрэнки — вдруг заорал Десмет. — Не давай ему запугать себя. Я держу его под прицелом — перережь этот чертов телефонный провод. Я вытащу тебя отсюда. Помоги мне… Плевать я хотел на него и его Интерпол. Я знаю, как обмануть этот радар.

— Пьяный бред, — пробормотал Ван дер Вальк себе под нос.

Лафорэ, кажется, принял решение. Он спокойно сделал шаг вперед, неслышно ступая. Совсем как десантник. Он вынул нож из кармана и улыбнулся Ван дер Вальку широкой обаятельной улыбкой. «Он был очень похож на самого себя на том фото, где молоденькому парашютисту девятнадцать лет», — подумал полицейский. Лафорэ, стоя так, чтобы Ван дер Вальк продолжал находиться под прицелом, перерезал телефонный провод и сделал то же самое с телефоном в холле.

— Отступаем в джунгли, — сказал он веселым тоном. — Предоставь это мне, Конни. Тебе что-то нужно? Одежда… деньги?

— Только моя папка… там, на стуле. Не беспокойся, парень… у меня есть друзья. Голландская полиция! — Он сплюнул, как уличный мальчишка.

— Как хотите, — холодно произнес Ван дер Вальк. — Может, так оно и лучше будет.

— Твои баки заправлены? — спросил Лафорэ.

— Полны, Фрэнки, полны. Конни заботится о таких вещах. У Конни есть голова на плечах. Не раздумывай. Ни о чем не жалей. Не бойся. Предоставь все Конни. — Он прижался к стене, пропуская Лафорэ, и злобно взмахнул пистолетом.

Ван дер Вальк подвинул свою трость немного вперед, чтобы было удобнее опираться на нее. Неожиданно прогремел выстрел, девушка вскрикнула, а трость отлетела в сторону.

— Вы думаете, что я пьян, — спокойно сказал Десмет. — Не думайте, что я не застрелю вас, если понадобится. Идите вперед — сюда. На взлетно-посадочную полосу.

Он, пятясь, спустился по деревянным ступенькам на бетонное покрытие и не торопясь пошел к самолету. Забравшись в него, Десмет сделал Лафорэ знак подойти, сказал ему что-то и занял пилотское кресло. Маленький самолет развернулся и тронулся с места. Ван дер Вальк спокойно наблюдал со ступенек, а когда самолет достиг взлетно-посадочной полосы и стал разгоняться, слегка улыбнулся.

Девушка что-то бессвязно забормотала у него за спиной:

— У меня машина… может быть, мне вызвать полицию? Надеюсь только, что не врежусь в кого-нибудь… В магазине в поселке есть телефон.

— Не беспокойтесь, — спокойно сказал Ван дер Вальк. Он вспомнил вдруг одну фразу… кто же это сказал? Арлетт? Или полковник Вуазен? Или генерал?

Самолет набирал скорость. Его хвост поднялся, под колесами показалась земля.

«Молитва парашютиста»: «Дай мне, Господь, то, о чем еще никто никогда не просил. И сделай это быстро, потому что, может быть, у меня не хватит духу попросить еще раз…»

Самолет, взлетая на ветру, сделал низкий вираж, выходя на свой курс. Ван дер Вальк продолжал следить за ним. Рядом с комиссаром стояла ошеломленная девушка. Самолет летел на высоте тридцати метров, метрах в трехстах от них. Вдруг он закачался. Может быть, это сильный порыв встречного ветра ударил его? Мотор, казалось, потерял мощность, словно неожиданно засорился фильтр подачи топлива.

— Ой! — вскрикнула девушка и зажала рот руками.

Дверь самолета неожиданно распахнулась, и в проеме появилась фигура человека. Он выгнулся на ветру, схватился за что-то, потом сложил руки вместе, напряг колени. Самолет потерял скорость, задрал нос и, встретив невидимый воздушный барьер, закачался и стал стремительно падать. Он разбился на краю поля возле ограды и дренажной канавы, и тут же взметнувшиеся ввысь языки бледного пламени охватили его, скрыв из виду. Глухой хлопок взорвавшихся баков достиг их слуха. Девушка вскрикнула, а Ван дер Вальк остался безучастным. «Спектакль, до самого конца», — подумал он, неожиданно почувствовав усталость. Человек в дверях имел время на то, чтобы прыгнуть. Десантник прыгнул. 

 — Спектакль, — кисло повторил комиссар, обращаясь к взволнованному офицеру полиции.

Ему пришлось объясняться с пожарными, криминальным отделом местной полиции и возмущенным магистратом. Раздраженные телефонные звонки не давали никому покоя. «ДСТ, — зло подумал Ван дер Вальк, — должно быть, билось в радостных конвульсиях». Этот проклятый болван Лафорэ со своими дьявольскими спектаклями, портящий всем дело только для того, чтобы все испортить самому себе. Раньше он жалел Лафорэ, но сейчас мало что осталось от его жалости. Эти дьявольские эгоцентристы, которые всю свою жизнь изображали из себя козлов отпущения и так ничему и не научились, кроме того, чтобы устраивать спектакли.

Ему не на что было особенно жаловаться. Этот спектакль не так много значил для него. Конечно, с его стороны это тоже был финальный спектакль, полный гнева и бравады и адресованный ДСТ, колониальным парашютным войскам, юридическому департаменту — всем холмам вокруг Дьенбьенфу.

— Во всем виновата эта административная неразбериха, — ворчал бельгиец. Их обоих распекало взволнованное начальство. — Будь я проклят, если я что-то понял. Конечно, я знаю об убийстве Эстер Маркс. Это прошло по телетайпу и было везде. Кто это там нас ждет? О господи, пресса… Я полагаю, что надо быть благодарными за то, что с этим вооруженным маньяком покончено… да, мы нашли его там, оно у баллистиков. Легко сравнить с теми пулями, которые есть у ваших людей. Они получат к вечеру снимки для сравнения, но это то самое оружие, из которого была убита Маркс. Но скажите, ради бога, кто же убил ее? Я совершенно запутался.

— Я и в самом деле не знаю, — с сожалением сказал Ван дер Вальк. — Ничего не могу сказать, пока кто-то из соседей не узнает фото. Это мог быть и тот и другой.

— Но это, безусловно, Лафорэ…

— Убил ее за то, что она спала с Десметом? Я не слишком в этом уверен. Он мог убить ее и быть схваченным или сдаться. Не могу представить, чтобы у него хватило выдержки сидеть на том летном поле все это время. Мне кажется, он не понял, что произошло, не мог сообразить, пока я не появился, а тогда ударился в признания — для него это, кажется, своего рода искупление за то, что он позволил Эстер умереть. Абсолютно незрелый человек.

— А второй? За что ему было убивать ее?

Ван дер Вальк пожал плечами:

— А почему он вел себя настолько глупо, что наставил на меня пистолет? Да потому, что он искренне верил, что сможет оправдаться. Окажи определенное давление на определенный тип психопата — и тот проявит насилие. Я должен был это предвидеть. Но когда я приехал туда, я был на девяносто процентов уверен, что это совершил Лафорэ. И какой был смысл забирать его? Устроить с ним ссору? Не это ли они любят? Они хотят быть важными, чувствовать себя всеобщими любимцами. Сделай я это, и я уверен, что он бы вернулся со мной через границу, как послушный ребенок. И не пришлось бы мне беспокоиться ни о каких мандатах на арест, разумеется оповестив вас об этом.

Бельгийский полицейский сдержанно хмыкнул.

— «Разумеется оповестив нас об этом» — ну и лицемер. Вот вы и попались, — сказал он с удовольствием, которое нисколько не было злорадным. Разве что немного ликующим, оттого что на его глазах уважаемый коллега неистовствовал перед высоким начальством.

— Я же не знал, — сказал Ван дер Вальк, оправдываясь, — что существовало вещественное доказательство. Эти два болвана даже не потрудились выбросить оружие в реку.

Более высокие начальники действительно были весьма недовольны мистером Ван дер Вальком. Одно их успокаивало — сознание того, что это сэкономит государству значительную сумму денег. Они не стали задерживать его более чем на три часа, и он пообещал представить подробнейший письменный доклад. Вместе с квитанциями, отчетом об израсходованных наличных деньгах, конфиденциальной докладной о ДСТ, кратким историческим рассказом о битве при Дьенбьенфу. Вместе с заметками об умонастроениях десантников между 1953–1958 годами и фламандско-французском антагонизме. Бельгийцы смягчились при мысли о возможной конфискации собственности мистера Десмета, как движимой, так и недвижимой. Они могли продолжить расследование подозреваемых ими нарушений подоходного налога. Им прочли небольшую лекцию о том типе людей, которые живут в свое удовольствие благодаря тому, что сотрудничают буквально со всеми, выскакивая как пробка на гребень той волны, которая окажется самой высокой.

У комиссара все еще была машина, взятая напрокат. Черт, он знал, что ревизор заметит это и оплатит расходы на нее только до голландской границы. Разве он не обладал правом бесплатно ездить по голландской железной дороге? Но именно сегодняшним вечером он не испытывал ни малейшего желания путешествовать по голландской железной дороге. Возле Утрехта он съехал с автомагистрали на дорогу, которая вела к побережью и через Алфен к Гааге. В Алфене он взглянул на свои часы. Да, такое вполне возможно, особенно теперь, когда тот человек не спешил домой к жене. Он поставил машину перед большим кафе напротив казарм и оглядел несколько столиков, занятых спокойными людьми, обсуждающими свои служебные дела.

— Маленькую порцию джина для поднятия морального духа, яблочный сок, чтобы утолить жажду и… у вас есть какие-нибудь французские сигареты?

— Вы — бельгиец?

— Нет. А Зомерлюст здесь?

— Вечно все спрашивают этого Зомерлюста. Да, он здесь, вон там, в углу.

— Его жену убили, слышали?

— А, это. Я читал в газете. Он не захочет об этом говорить. Вы журналист?

— Точно.

— Поймали того, кто это сделал?

— Поймали, да.

— Ну, хоть так.

Сержант Зомерлюст не был пьющим человеком.

— Нет, спасибо, мистер Ван дер Вальк, я не пью больше двух стаканов пива. Рут хорошо себя ведет?

— Никаких сомнений относительно нее?

— Нет.

— Я собирался предложить вам заглянуть ко мне в офис. Все закончилось. Два человека находились под подозрением. Они пытались удрать на самолете, но он разбился. Оба погибли. Газеты дадут это на развороте — все безнадежно исказят, конечно. Если захотите узнать побольше, вы знаете, куда прийти, — это ваше право.

Мягкий взгляд голубых глаз задумчиво остановился на нем. Выпуклый блестящий лоб, все еще красный от летнего солнца, наморщился.

— Я не стану читать газеты. И не приду к вам, если меня не вызовут, конечно. Я… — он поискал слова, — оставил все это в прошлом. Ладно. Два человека. Вы ведь не собираетесь говорить мне о любовниках, ревности и всяком таком, потому что это — чушь собачья, и вы это знаете.

— Ничего похожего, — спокойно сказал комиссар. — Это связано с прошлым, как я и думал… и как вы знали, конечно.

— Прошлое Эстер было ее личным делом — и остается. — Не в первый раз Ван дер Вальк почувствовал восхищение этим обыкновенным человеком, простота и чувство собственного достоинства которого сделали его прекрасным мужем для Эстер.

— Нет ничего такого, чего вы — или она — могли бы стыдиться. Два человека, которых она когда-то знала. Солдаты. Оба боялись, что могут всплыть на поверхность некоторые делишки из их прошлого. Они встретили ее, совершенно случайно, и испугались, поняв, что она узнала их. Один из них сам никогда не упускал возможности прибегнуть к шантажу, если такая возможность появлялась. Другой был истеричным парнем, не способным никому причинить зла.

Зомерлюст грустно рассмеялся:

— Им нечего было бояться Эстер.

— Их трагедия состояла в том, что они этого не поняли.

— Она была всему верна. Верна себе, своему мужу, делу, в которое верила. Ее больше нет. Вы никогда не узнаете, какой она была.

— Пожалуй, я пойду, — сказал Ван дер Вальк.

— Обращайтесь к адвокату… по поводу Рут. Я дал вам слово. И сдержу его. Если я что-то сказал, это твердо.

— Я знаю.

Из высказываний самого Н. Фрилинга:

«Я верю в то, что беллетристика должна быть развлечением для обычного непредвзятого читателя. В данном контексте пометка «детектив» имеет особую ценность, ибо указывает потенциальному читателю на то, что перед ним книга, которая может доставить ему удовольствие.

Причисление к разряду «авторов детективов» всегда казалось мне слишком неопределенным и вызывало у меня чувство протеста. Я лично вижу лишь одно существенное различие между тем или иным типом беллетристики: книги, которые «проглатываешь», а затем выбрасываешь подобно коробке из-под хрустящей кукурузы, и такие, которые оставляешь и хранишь с надеждой когда-нибудь перечитать заново. Если хотя бы одной из моих книг повезло оказаться в числе тех, которые не выбрасывают после первого прочтения, я считал бы себя счастливым человеком, ибо именно в этом и состоит моя цель.

Занимаясь написанием «серийных» произведений, я пытался избежать чисто механического повторения стереотипа. Если я замечаю, что та или иная серия изживает себя, то просто прекращаю ее.

Я считаю вполне законным требовать от писателя постоянного, неустанного стремления к обновлению».

  Романы

Love in Amsterdam

Because of the Cats

Gun Before Butter

Valparaiso

Double-Barrel

Criminal Conversation

The King of the Rainy Country

The Dresden Green

Strike Out Where Not Applicable

This Is the Castle

Tsing-Boum

Over the High Side

A Long Silence

A Dressing of Diamond

What Are the Bugles Blowing For?

Lake Isle

Gadget

The Night Lords

The Widow

Castang’s City

One Damn Thing after Another

Wolfnight

The Back of the North Wind

No Part in Your Death

A City Solitary

Cold Iron

Lady Macbeth

Not as Far as Velma

Sand Castles

Those in Peril

Рассказы

The Beach Murder

Van der Valk and the Old Seaman

Van der Valk and the Four Mice

Van der Valk and the Young Man

Van der Valk and the High School Riot

Van der Valk and the Great Pot Problem

Van der Valk and the Wolfpack

Van der Valk and the False Caesar

Van der Valk and the Man from Nowhere

Van der Valk: The Train Watcher

Van der Valk and the Cavalier

Van der Valk and the Spanish Galleon

Van der Valk and the Two Pigeons  

 Любовь в Амстердаме

Загадка белого «мерседеса»

Ненужное зачеркнуть

Виноваты кошки

Двойной узел

Разговор на криминальную тему

Опасные красавицы

На что способны блондинки

Берг Альбан (1885–1935) — австрийский композитор, представитель новой венской школы, эволюционировал от музыкального романтизма к экспрессионизму.

Старина (фр.).

Рыба, тушенная в белом вине (фр.).

Порционное блюдо на одного человека (фр.).

Порционное блюдо на одного человека (фр.).

ДСТ (DST) — Управление наблюдения за территорией, французская спецслужба, задачами которой являются ведение контрразведки и борьба с терроризмом.

СДЕСЕ (SDECE) — французская Служба внешней документации и контрразведки.

Перевод М.П. Кудинова.