иверсантов надо отбирать с осмотрительностью. Это очень хорошо знал начальник западноберлинской школы антисоветских идеологических агентов Эрик Кнаббе, неглупый от природы и умудренный жизнью человек. Но что оставалось делать, если человеческий материал, поступавший к Кнаббе, был не слишком первого сорта!

Конечно, Кнаббе, прошедший в войну нелегкий путь от общевойскового лейтенанта до штандартенфюрера СС, легко мог бы подобрать ловких, беспощадных и знающих свое дело бывших нацистов, офицеров СС и СА, но некое Лицо, облеченное властью, сказало:

— Мой милый Кнаббе, в школу надо принимать людей не старше тридцати пяти. Даже своим возрастом они должны внушать некоторое доверие, ну хотя бы явной невозможностью заподозрить их в том, что они были членами национал-социалистской партии.

Лицо добавило фразу, которая не раз заставляла Кнаббе задумываться и злиться:

— Внушите своим воспитанникам полнейшую корректность в работе. Никаких отравленных ампул, радиопередатчиков и прочей романтической чепухи. Ваши воспитанники — бойцы идеологического фронта, а не шпионы!

Далее Лицо подробно ознакомило начальника школы с его сложными и небывалыми задачами. За годы, прошедшие после проигранной войны, в Кнаббе выработалась способность критически относиться к распоряжениям начальства, поэтому он с трудом подавил в себе досаду. В глубине души экс-штандартенфюрер был убежден, что именно ампула с ядом и хорошо налаженный передатчик куда сподручнее, чем выдуманная этими модниками «идеологическая диверсия». Но он был исполнителен и энергичен. Бывшие заключенные малоизвестного, небольшого, но оборудованного по последней технике концлагеря «Броккен» могли бы рассказать об энергии и исполнительности Кнаббе. Но, как вполне основательно полагал сам Кнаббе, на свете не осталось ни одного бывшего заключенного «Броккена» и поэтому, собственно, рассказывать было некому. Кнаббе и не стремился к популярности. С него было достаточно, что в соответствующих сферах Западной Германии его оценили как человека с головой. Да иначе ему и не поручили бы столь тонкого дела, как засылка в Россию людей, преданных делу объединения Германии под флагом Бонна и готовых повернуть сознание русских людей в нужном направлении: это и была массовая идеологическая диверсионная работа — изобретение наших дней.

Запрятав в глухой ящик собственное недоверие к новинке, Кнаббе спросил Лицо о кадрах и получил кривую, довольно обидную улыбку сожаления и вежливый обстоятельный ответ:

— Дорогой мой, вы забыли о весьма распространенном в наше время туризме. Сколько немцев из Западной Германии едет в Россию летом на вакации? Скажем, двадцать тысяч. И вот представьте: каждый из этих двадцати тысяч… Хорошо, согласен, это громоздко. Пусть только тысяча немцев, абсолютно преданных нашей идее, приедут в Россию в качестве туристов… Как вы сказали, мой милый?

— Я сказал — приедут с документами туристов, — теряя вдруг уверенность, повторил Кнаббе.

— Чепуха, — небрежно заметило Лицо, — в вас чувствуется старая, простите, устаревшая школа. Нет, именно тысяча подлинных туристов, проникнутых сознанием, точнее психологией туризма. Они не только должны войти в порученную им роль — в этом-то и состоит отличие моей идеи от старых методов, — но и должны чувствовать свою подлинность. Вы знаете систему Станиславского?

— Нет! — несколько более отрывисто, чем позволял хороший тон, выпалил Кнаббе.

— Очень жаль, — снисходительно, как добрый учитель с малоспособным учеником, отозвалось Лицо, — Станиславский — крупный театральный деятель России, он утверждал, что актер должен уметь почувствовать себя, скажем, Гамлетом. Я не очень интересуюсь, как это достигается на сцене, но твердо убежден, что в жизни здесь имеется только один путь: человек и должен быть тем, за кого он себя выдает. Гамлет? Да, он Гамлет, он в этом убежден, и его не собьешь. Он Гамлет, но Гамлет, которому индуцирована, как говорят психиатры, новая, полезная нам идея. В данном случае — идея превосходства немцев, а значит — идей немецкого главенства. В конце концов в мире побеждает не танк и не ракета, а психология, или — что то же самое — идеология. Вы согласны?

— О, безусловно! — поспешно сказал Кнаббе, понимая, что любой вид оппозиции, в том числе постоянное непонимание, может стоить ему дорого.

Лицо внимательно поглядело на Кнаббе, чему-то улыбнулось и продолжало:

— Завоевать головы интеллигенции России — это значит завоевать Россию. Вы обучаете несколько сот немцев-интуристов, едущих в Россию, или собирающихся ехать, или готовых поехать… Ну, конечно, происходит какой-то предварительный, чисто психологический отбор! И вы в своей школе…

— В школе?! — вырвалось у Кнаббе.

— Классов не будет, — успокоило Лицо. — Попросту специалисты по России мило беседуют с будущими туристами. Каждый специалист в пределах своей специальности объясняет ту или иную отрасль русской жизни, делая упор на особенности русской психологии: доверчивость, гостеприимство и так далее. Что? Попутный сбор сведений о номерных заводах и об их продукции? Совершенно не требуется. Подкуп должностных лиц? Нет, нет и нет. Не путайте разные отрасли работы, мой милый. Никакого шпионажа! Турист есть турист.

— Но если в ходе туристской поездки откроется возможность установить с кем-то из русских далеко идущие связи? — с надеждой спросил старый разведчик.

— Что же, это неплохо и подлежит оплате, как экстра, то есть свыше порученного, — добродушно ответило Лицо. — Но в основном турист должен дать понять своему русскому знакомому интеллигенту, что в более интеллектуально развитых странах марксизм давно уже признается устаревшим и что ход истории в корне опроверг его.

— Ход истории в корне опроверг… — повторил Кнаббе, как молитву. — Это я тоже должен объяснить нашему туристу?

— Конечно, конечно, мой милый, — отозвался с некоторым раздражением высокий собеседник. — Надо, конечно, рассказать — без нажима, ради бога без нажима! — что современный капитализм переродился и что теперь налицо все условия для социального мира. Само особой, надо упомянуть — умоляю, не навязчиво! — что коммунизм лишает общество личной заинтересованности… Дорогой коллега, я вижу, вы записываете? Излишне, я пришлю вам консультантов, которые в совершенстве знают эту азбуку антикоммунизма. Я просто ориентирую вас лично.

— Уверяю вас, экселенц, я в курсе, — почтительно, но с достоинством заверил Кнаббе.

— Ах, вы в курсе? — протянуло Лицо с иронией. — Отлично! Так вот полезно, чтобы наши туристы тоже были в курсе. Они должны ясно себе представить, что коммунизм пренебрегает духовными интересами человека. Этот тезис надо особенно усвоить нашим путешественникам. Но вот вопрос: в какое именно русло полезно направить их психологическое воздействие? Позвольте тут процитировать небольшой абзац из журнала «Ауссенполитик», издаваемого в Бонне. Кстати, вы читаете этот журнал?

— Н-не всегда, — промямлил Кнаббе.

— А надо бы всегда, — наставительно заметило Лицо. — Итак, цитата: «Необходимо использовать все средства современной пропаганды, умелые приемы психологической борьбы, необходимо насаждать нашу мораль и идеологию в общественном сознании населения стран коммунистического лагеря. Используя национальные различия, религиозные предрассудки, человеческие слабости — зависть, женское тщеславие, стремление к удовольствиям, необходимо развить индифферентность к целям коммунистического государственного руководства».

— Даже женское тщеславие?! — удивился Кнаббе.

— Да, даже женское тщеславие, — подтвердило Лицо с такой уверенностью, точно не раз лично убеждалось в крепкой связи женского тщеславия с политикой. Спохватившись, Лицо продолжало: — Надо учить умению пользоваться и другими личными слабостями русских собеседников — скажем, карьеризм, обида, ревность, да мало ли у человека пороков и каждый — это дверь для вхождения нашей мысли, нашей идеи. Там, где дверь только чуть приоткрывается, ей, нашей мысли, надо уметь протискиваться! Вот какую линию поведения вы должны внушать вашим ученикам.

Теперь, коллега, несколько практических замечаний. Само собой, обучение в вашей школе бесплатное. Срок— две-три недели, максимум месяц. Длительное обучение здесь ни к чему, мы лишь оттачиваем и без нас существующую в ученике тенденцию. Да, именно тенденцию, настроение, если хотите. Убеждения? Да, пожалуй, и убеждения, хотя нужное настроение готового к активности субъекта гораздо важнее внутреннего строя мыслей, часто бездейственного.

Лицо взглянуло на Кнаббе и осталось удовлетворенным: на физиономии старого мопса было написано восхищение тонкими жизненными наблюдениями начальника.

Инструктаж подходил к концу:

— Свяжитесь с туристскими агентствами. Вы получите подходящих людей, побеседуйте с каждым и, если убедитесь в том, что он действительно годен для наших целей, внушите ему, что он единственный, и так постройте работу в школе, чтобы ни один ученик не встречался с другим; осведомленность, что миссия поручена не ему одному, ослабит его рвение.

Очень важно общение обученных вами с теми русскими, которые принадлежат к так называемым творческим работникам: писателями, художниками. Каждый из них, если только он хотя бы немного поддается психологической индукции, станет трубадуром наших идей, сам того не подозревая. Что еще?

— Денежное поощрение, — почтительно напомнил Кнаббе.

— Да, денежное поощрение. Вам выделяется нужный фонд. Однако заметьте: поощрение не должно быть большим, дабы не внушить поощряемому чрезмерного мнения о своей ценности и о важности миссии. Это последнее тоже способно разрушить или ослабить естественность поведения и точность психологической настройки…

…В тенистой тихой улице Западного Берлина стоит за оградой немного отодвинутый вглубь особняк в старинном духе. Готическая крыша придает особняку строгий и недоступный вид.

Раньше дом принадлежал вдове оберштурмфюрера, унаследовавшей от своего мужа, убитого партизанами в России, не только дом и текущий счет, но и крупную пенсию, аккуратно выплачиваемую ей боннским казначейством. Теперь особняк приобретен отставным преподавателем провинциального университета герром Иоганном фон Кнаббе. Именно так представился он своим ближайшим соседям, пояснив с милой лучезарной улыбкой, что до старости сохранил любовь к своим бывшим ученикам, которые в свою очередь, по его словам, удивительно тепло относятся к старому профессору и нет-нет да и проведывают в его новой квартире. По совести говоря, посетители у нового владельца особняка шли конвейером. Впрочем, как-то случалось, что одновременно больше одного гостя у Кнаббе не было, да и тот оставался недолго, час или около того. Разве этого не было достаточно, чтобы молодому человеку проведать милого старого ворчуна?

Часто посещали хозяина дома и люди пожилые; эти задерживались подольше. Должно быть, то были старые коллеги-преподаватели, наверно, тоже уже на пенсии, вот они и собирались, вспоминая былое за чашкой некрепкого кофе…

Однажды пришел к Кнаббе молодой человек лет тридцати — тридцати пяти, уже чуть облысевший, с беспокойным ртом и точно принюхивающимся острым носиком, конечно в очках, как и приличествует солидному немцу.

Дверь открыл ему пожилой слуга, поселившийся в особняке одновременно с хозяином.

— Добрый день, — вежливо поздоровался посетитель, несколько растягивая слова. — Могу ли я видеть герра Кнаббе?

Слуга окинул гостя внимательным взором, в котором чувствовалось что-то профессиональное, и спросил отрывистым тоном, несколько несвойственным слугам:

— Вы откуда?

— Меня прислали из агентства туризма по странам Востока, — смиренно ответил молодой человек, видимо, привычный к отрывистому тону и к вопросам. — Я право не знаю, зачем, — словоохотливо продолжал он. — Я, видите ли, приобрел в рассрочку путевку в Россию, и главный агент мне велел в четыре часа пополудни явиться сюда, Может быть, вы знаете, что это значит?

Слуга, не отвечая, вынул блокнот, заглянул в густо исписанную страничку и сказал:

— Герр Альфред Семенофф?

Странный слуга предложил посетителю следовать за ним. Он так и сказал: «Следуйте за мной». Введя обеспокоенного молодого человека в кабинет, слуга исчез.

В уютном небольшом кабинете со старинной добротной мебелью, с бронзовыми часами, с висевшими на стене огромными рогами оленя, из-за стола любезно приветствовал гостя Кнаббе:

— Герр Семенофф? Очень, очень приятно. Имел честь знавать вашего покойного отца, весьма почтеннейшего государственного деятеля. Прошу вас, вот сюда…

Он усадил молодого человека в удобное кресло у дубового с золотыми инкрустациями письменного стола. На столе ничего не было, кроме чистой без чернил огромной чернильницы из горного камня и двух серебряных подсвечников, изображающих кайзеровского солдата в каске со знаменем.

— Угодно? — спросил Кнаббе, протягивая ящичек с сигарами.

— Благодарю, — шаркнул начищенными туфлями посетитель, — я не курю.

— О, это такая редкость в наши дни, — весело воскликнул владелец особняка, быстро пряча в ящик стола сигары. — Но вы мне позволите?.. — Он вынул портсигар, достал тонкую папиросу и закурил. — Не курите, — еще раз в раздумье повторил Кнаббе и спросил: — Но, наверно, пьете?

Гость что-то промямлил. Кнаббе предпочел понять ответ в отрицательном смысле. Он воскликнул в восхищении:

— И не пьете тоже! Прелестно! Ах, да! Я становлюсь рассеянным. Ведь вам надо еще объяснить, зачем я вас пригласил. Вероятно, вы сетуете на старого ворчуна за доставленное вам беспокойство?

Альфред Семенов сделал движение, желая показать, что приглашение столь почтенного господина отнюдь не беспокойство для гостя, но внезапно Кнаббе изобразил на своем лице старого бритого мопса строгость, точно скомандовал невидимой воинской части «смирно!»

Посетитель невольно вытянулся в кресле.

— Сколько вам лет? — отрывисто спросил Кнаббе.

— Тридцать четыре, — с готовностью доложил Семенов, тщательно пытаясь скрыть волнение и тревогу. «Черт меня дернул купить эту проклятую путевку!» — так и было записано в его бесцветных моргающих глазах. Кнаббе сделал вид, что удивился:

— Тридцать четыре? Это значит…

Кнаббе поднял маленькие глаза-буравчики к потолку.

— Ага, — подсчитал он, — сейчас шестьдесят третий, значит, в сорок первом вам было уже двенадцать лет или около того. Вы уже многое понимали, мой друг. А в сорок третьем, когда войска рейха оставили Киев, где вы жили, вам исполнилось пятнадцать. В этом возрасте некоторые украинские юнцы записывались в партизаны, а?

Альфред Семенов отвечал с подкупающей правдивостью:

— Еще в конце двадцать первого года мой отец бежал в Берлин, а в тысяча девятьсот сорок первом году вернулся с войсками фюрера в Киев, как крупный специалист в украинском национальном вопросе. С ним была и семья. Мы ушли из города за сутки до отступления армии фюрера.

— Ах, значит, вы сынок того самого Семенова? — точно впервые сообразив, в чем дело, воскликнул Кнаббе. — Бывшего министра в одном из украинских правительств! Кстати, почему вашего отца не расстреляла в свое время Советская власть, вы не знаете?

— Я родился в Берлине в тысяча девятьсот двадцать девятом году от второго брака отца, — поднял цыплячьи брови Альфред, — уже после того как давно утихли громы гражданской войны.

Он так и сказал: «громы гражданской войны». Должно быть, когда-то Альфред услышал эту фразу, и она ему понравилась.

«Ага! — намотал себе на ус Кнаббе. — Малый глуп, исполнителен и склонен к громкой фразе. Это сгодится. Такое сочетание человеческих качеств весьма полезно… если уметь ими пользоваться».

— А где теперь ваш отец?

— Он давно умер. Мать тоже умерла.

— На какие средства вы существуете?

— Я служу в банке.

Уточняя, Альфред объяснил, что он еле сводит концы с концами. Поэтому до сих пор не женат.

Допрос продолжался. Убеждений, по его собственным словам, Альфред не имеет, но «глубоко уважает германскую расу», коммунизм считает источником всеобщего и его личного бедствия и поэтому ненавидит; что такое телемеханика и теория относительности — «не интересовался», о марксизме имеет самое смутное понятие, но надеется, что с ним будет скоро покончено. По средам посещает приличный публичный дом на Зее-штрассе. Евреев считает виновными не только в гибели Христа, но и в высоких ценах на мясо.

— Ну что же, — с удовлетворением резюмировал Кнаббе, — вы дали вполне удовлетворительные ответы. Теперь мне остается проинформировать вас. Езжайте, мой друг, в Россию, езжайте. Мы одобряем эту поездку.

Альфред не спросил, кто это «мы». Ему ясно было, что речь идет о власть имущих, и этого было достаточно. Он воспрянул духом, но тут же его выбил из седла неожиданный вопрос:

— Есть ли у вас родственники в России?

— Есть, — выдавил из себя побледневший путешественник. — Семенов Николай Осипович, дядя со стороны отца. Мне говорили о нем.

— Николай Семенов? Известный советский писатель?

— Так точно, — совсем упавшим голосом ответил Альфред. — Но я не собираюсь с ним встречаться!

— Напрасно, — оборвал Кнаббе. — Вы поедете прямо к нему. Общайтесь с ним и со всей его семьей все шестнадцать суток, которые вы пробудете в России. Кстати, вы подданный Федеративной Республики Германии?

— О да!

— В таком случае я поручаю вам именем нашей многострадальной дорогой Германии, с которой вы связали свою судьбу! — повышая голос, высокопарно произнес Кнаббе.

Альфред вытянулся на прусский манер, чему его научили еще в берлинской средней школе. Кнаббе заметил добрую выправку гостя. Он милостиво сказал;

— Мой дорогой, вас легко принять за стопроцентного немца. Поручаю и доверяю вам сослужить своей второй родине важную службу.

«Так и есть: вербует в шпионы! — похолодел Альфред. — Отказаться невозможно, а там, в России, меня разоблачат в первый же день. Нечего сказать, хорошую путевку я приобрел. Платил в рассрочку, а повесят сразу!»

— Не волнуйтесь, — вдруг сказал проницательный Кнаббе, — я вам поручаю совершенно невинное дело.

У бедняги отлегло от сердца. В ранней юности, он мечтал стать художником, артистом, а вовсе не шпионом. Политика его не только не прельщала, но казалась ему матерью всех бед; он в этом наглядно убедился на примере своего отца. Именно из-за пристрастия покойника к политической карьере семья потеряла насиженное гнездо в чудесном городе Киеве и удрала в ощетинившийся Берлин, где все разглядывали Семеновых со злым недоумением и где их дважды или трижды чуть было не прикончили. А их стремительный отъезд из Берлина на запад под убийственной бомбежкой? А пренебрежительный, с папироской в зубах, разговор, американского лейтенанта с отцом, задыхавшимся от астмы и волнения? Всюду политика! Альфред с такой радостью занялся бы деятельностью, чуждой политике! Увы…

Даже его конторские книги в банке связаны с политикой, которую творят шефы Альфреда, далекие, как боги, и столь же величавые и безжалостные.

«Мы чтим заслуги вашего отца перед рейхом, — сказал ему в самом начале один из приближенных к богам, — и поэтому предоставляем вам, перемещенному, лицу со славянской фамилией, прилично оплачиваемую должность, в то время как тысячи Шмидтов и Миллеров ходят без работы. Смотрите же, не ломайте себе карьеры!»

Нет, он не хочет лишаться места. Он сделает все, что требует от него этот старый бонза. Все бонзы связаны между собой. А что он, собственно, требует? Какого-то психологического воздействия на русских родственников Альфреда? Этого еще не хватало. Все же, пожалуй, легче было бы просто высмотреть, что там, в России. Не проникая, конечно, в запретные зоны, этого в России не любят. Психологическое воздействие? Да что это такое?!

— Не старайтесь расхваливать немецкое и хулить все русское, — тем временем жужжал монотонный голос Кнаббе. — Никакого примитива! Никакого шпионажа! Вы будете иметь дело в первую очередь с крупным писателем и его семьей, этот номер не проходит. Учтите, в семье есть молодежь («Вот это здорово! — восхитился Альфред. — Я не знаю, а он, оказывается, в курсе!»), держитесь с кузиной и кузеном легкого непринужденного тона, будьте уважительны с их родителями. Можете в обоих случаях высказать мнение — без всякого нажима! — примерно такого рода. Марксизм? Да, конечно, Маркс был выдающийся ученый, вам у нас расскажут в общих чертах суть его учения. Но, скажете вы, наука развивается. Ньютон был великий человек, и все же Эйнштейн — он, к сожалению, еврей — доказал, что положения Ньютона не всегда правильны. Вот так и с учением Маркса: это уже пройденный этап. В условиях девятнадцатого века антагонизм классов был налицо, а сегодня в развитых свободных странах этого антагонизма уже нет и следа! Понятно?

— Н-не очень, — выдавил из себя Альфред.

Кнаббе вздохнул и подумал: «Этого дурачка не стоило бы привлекать, но уж очень заманчиво выглядит его родство с Николаем Семеновым…»

Кнаббе продолжал:

— Ну что же, походите к нам дней десяток, наши специалисты постараются вам втолковать некоторые истины. Да, кстати: ваши труды и усердие будут вознаграждены нами. Не надейтесь получить контрольный пакет акций вашего банка, — тут Кнаббе пошевелил толстыми губами, что должно было изобразить улыбку, — но кое-что вы получите.

«Следовало бы тариф объявить заранее, — подумал Альфред. — А самому опросить неудобно».

Кнаббе посмотрел на часы.

— На сегодня мы закончили, — сказал он. — Завтра в то же время вас будет ожидать профессор Майер. Мой секретарь — вы его сегодня видели — проводит вас к нему.

«Оказывается, то был секретарь, а не слуга», — ошалело подумал Альфред, послушно подымаясь. Он снова принял прусскую выправку и лихо щелкнул каблуками.

— Колоссаль! — одобрительно сказал Кнаббе, чуть склонив голову.

После ухода Альфреда старый разведчик задумался:

«Нет, это не находка. Не тот человеческий материал, который нужен для тонкой психологической игры с опасным противником. К тому же явно выраженный славянский тип, плохо поддающийся психической тренировке. Удастся ли вдолбить за столь краткий срок? Не наделает ли он там глупостей? Конечно, его родство с видным советским писателем — он, кажется, коммунист — большая удача. Герр Бруммер из туристского агентства был прав, представив нам такого агента, но… Герр Бруммер, надо отдать ему справедливость, в общем умеет отбирать нужных людей. Он бракует рабочих, студентов, писателей, адвокатов, врачей и почему-то фабрикантов. Ах да, он говорил, почему: они слишком сибариты, по его мнению, и, кроме того, кто же в России будет прислушиваться к политическим взглядам фабрикантов?! Лучше всех, по мнению Бруммера, годятся неудачники всех сортов: плохие артисты, провалившиеся спортсмены, драматурги без театральных заказов. Ну что же: Бруммер — старый работник секретной службы, он изучил людей. Но я все же думаю, что нельзя обосновывать выводы только на таких общих моментах, как профессия, следует учитывать индивидуальные качества. А если уж говорить о профессии, то вот кого я не пошлю на заграничную работу: коммивояжеров! Эти привыкли слишком назойливо расхваливать свой товар…»

Кнаббе имел ясное и прямое указание от Лица, облеченного властью: инструктировать тех, кого Бруммер отбирал из числа туристов. Кнаббе оставил за собой право отвода, но в данном случае он им не воспользовался, и Альфред Семенов был включен в секретный список учеников школы на тихой улице.

После трех недель обучения все пять преподавателей школы собрались в кабинете директора на совет, и, когда очередь в списке дошла до Альфреда, четверо из пяти сказали:

— Тупица.

А пятый, самый молодой, служивший, по слухам, референтом у Геббельса, добавил:

— Тупица, но может ехать. В понятие «тупость» непременным элементом входят послушание и исполнительность.

— Он поедет, — заключил Кнаббе, и никто не решился ему возразить. Собравшиеся знали, что такое германское послушание!

Так Альфред Семенов, сын «министра» украинского буржуазного правительства, подданный Федеративной Республики Германии, мечтательный банковский конторщик поехал туристом в Москву.

Известный писатель Николай Семенов был дядей банковского конторщика: покойный «министр» приходился писателю родным братом.

Этот родственничек причинял Николаю Осиповичу немало неприятностей самим фактом своего скандального существования. В кругу друзей и близких Николай Осипович поминал брата Виктора самым недобрым словом:

— Витька был недоносок и идиот от рождения, уверяю вас! Уже сама идея — сделаться заядлым украинским шовинистом уроженцу Орловской губернии, потомственному кацапу — была идиотской.

— Кажется, он удрал из Киева в сорок третьем с сыном-подростком? — задумчиво заметила как-то жена Николая Осиповича, разрезая за обедом утку, фаршированную яблоками, любимое блюдо мужа. И под шестьдесят лет она сохранила внешность комсомолки двадцатых годов: стриженые, сейчас очень поредевшие волосы и мужские угловатые манеры.

— Скорее всего мальчишку расстреляли друзья его папаши — гитлеровцы, — с раздражением, косвенно подтвердил писатель существование хотя бы в прошлом племянника; следя за операцией, производимой женой, он испуганно воскликнул: — Осторожнее, ты роняешь яблоко!

— Не волнуйся, папа, — смешливо-ласково сказала Таня, дочь-студентка. — В крайнем случае я тебе отдам свое.

— Не верьте ей: она сама съест и свое, и твое, — меланхолично заметил Олег, ее брат, юноша с насмешливым ртом.

Надежда Павловна посмотрела на детей, и в самом деле сморщенное и желтое печеное яблоко мягко шлепнулось на блюдо.

Все расхохотались.

Хороший признак, если в семье часто и охотно смеются, а в особенности по незначительному поводу: значит, это счастливая семья! Семеновы-супруги и Семеновы-дети часто препирались и острили один в адрес другого, но притом зорко следили за тем, чтобы лица близких не омрачались печалью или недомоганием. В последнее время предметом шуток в семье стал пресловутый «конфликт отцов и детей». Стоило дочери предложить пойти в кино, а отцу поморщиться, чтобы Таня и Олег с комическим пафосом заявили о том, что «яд конфликта» проник к ним, и предлагали радировать в «Голос Америки» об обнаруженном гнезде резкого идеологического расхождения старшего и младшего поколений.

Иногда Семенов читал семье только что написанную главу. После чтения начинался разговор. Случался и разнос. Бывало, что нападала мать, а прочитанное яростно защищали дети, иногда прокурором оказывался сын или дочь, а трибуналом, неподкупным и квалифицированным, — мать. За 40 лет супружества она научилась отстаивать свои взгляды.

Последние читки проходили особенно бурно. Николай Осипович писал роман о советской молодежи, и многое в нем казалось и жене и детям неверным.

— Секрет заключается в том, — впадая в раздражение, кричал Николай Осипович, — что сукины дети среди молодых были в самое разнообразное время. И при царе Мидасе, и при папе Пии Первом, и в наши дни. Вообще сукинсынство — категория скорее биологическая, чем социальная!

— Но оно всегда окрашено в цвета времени, — возражала Таня, — сукин сын в наше время и в нашей стране — это прежде всего бездельник-ловчила. Обязательно ловчила — иначе он не сумел бы тунеядствовать с блеском.

— Вроде твоего Васи Крохина, — язвительно замечал Олег.

— Вася Крохин — жизнерадостный парень! — кричала Таня. — Он влюблен в жизнь и за это ему многое простится!

— И в «Анне Карениной» есть жизнерадостный парень. Его, кстати, тоже звали Васей, — сдержанно напоминал Николай Осипович, — помните, тот самый Вася Весловский, к которому Левин приревновал свою молодую жену? Осел и бездельник даже по тем временам. Вечный тип!

— Нет вечных типов! — нравоучительно замечала Надежда Павловна. — Ты забыл диалектику, Николай!

— Ах, ничего я не забыл! — сердито отмахивался Семенов. — Хотя… кое-что и хотелось бы забыть.

Мать многозначительно смотрела на дочь.

Таня молчала, поджав губы. Она выглядела расстроенной. Все отлично понимали, в чем тут дело. Уже с полгода она часто бывала в кино и в театре с Васей Крохиным, своим однокурсником, и, видимо, находила в его обществе какой-то интерес. Родители знали об этом знакомстве, и вовсе ему не радовались. Однако попытки матери (отец только хмурился) «образумить» дочь кончались вспышками с ее стороны и усиливали, а не ослабляли склонность Тани к пустому, по мнению семьи, молодому человеку.

— Ведь вы поймите, — кипятился Николай Осипович, возвращаясь к своему роману, — что я хочу показать! Я хочу показать, что никто нам не простит, если мы не опишем точно и правдиво юношу наших дней с завитой прической. Да, да! Такие бывают. Делают перманент! Вы скажете — прическа не показатель, можно и с перманентом выдумать порох. Нет, нельзя! Он весь ушел в свой перманент, у него за душой ничего, кроме перманента, нет! А некоторые девицы? Ты, Танечка, не слушай, но…

— Довольно, Николай! — поспешно вмешалась Надежда Павловна, отлично зная, что за этим последует.

— Нет, не довольно! — крикнул разгневанный Николай Осипович. — Не довольно! Конечно, гораздо приятнее мне описывать их сверстников и сверстниц, которые… Ну, нормальный тип нашей молодежи. Тех самых, которые и на заводах, и в вузах, и на полях ничуть не хуже, чем их отцы и матери…

— Ах, не хуже? — торжествовал Олег. — Значит, все-таки ты считаешь, что твое поколение достигло потолка, а мы уже не можем прыгнуть выше?!

— Если бы каждое новое поколение не «прыгало», как вам угодно выразиться, — с досадой ответил отец, переходя на «вы», — то у человечества не было бы прогресса, а он неоспоримо есть. Прыгайте на здоровье! Но обязательно выше, чем отцы и матери!

— Вовсе не обязательно выше, — поправляла мать, — лишь бы не ниже.

— Мама, ты не веришь в будущее! — с хохотом уличали ее и сын и дочь, уже забывшая, что обидели ее Васю.

К началу июля отец захотел в корне переработать ту часть своего романа, в котором он описывал молодежь ткацкой фабрики. Оказалось, что там совсем недавно работала Валентина Терешкова, ныне совершившая беспримерный подвиг.

— Чего-то я, видимо, не учел, — смущенно сознался Николай Осипович в семейном кругу. — Перманент на одном-другом чудаке увидел, а Валю не приметил!

На семейном совете решено было отправить Николая Семеновича в писательский Дом творчества, что в Малеевке, близ Москвы, — там вдали от шума городского он доработает роман. С ним вместе ехала жена, и немного позже должна была приехать дочь. Сыну предстояла летняя практика…

Альфред Семенов подъезжал к Москве невеселый. Он был от природы мнителен, и это свойство не уменьшилось в бурные годы отрочества. Он помнил напряженное лицо отца и обморочное состояние матери в пути между каким-то немецким городом западнее Берлина, занятым советскими войсками, и близкой станцией, куда, по частным сведениям, уже вступили американские войска. Успешное и быстрое продвижение семейного «мерседеса» определяло на многие годы судьбу отрока и его родителей… Словом, Альфред (он не всегда был Альфредом, это оперное имя он получил одновременно с принятием всей семьей лютеранства) отличался нервозностью и всегда ждал беды. Многократные беседы с Кнаббе и преподавателями школы психологического воздействия, как пышно именовал свой притон Кнаббе, только расстраивали молодого человека. Когда его пригласили в особняк на тихой улице (он не мог понять, почему именно его, и не подозревал, что, наряду с ним, приглашены, только на другие часы, еще многие господа, собиравшиеся в путешествие по России), Альфред сразу же задумался. Его знание языка, хотя отчасти и позабытого, показалось ему неоценимым, но и опасным преимуществом для ознакомления со странными порядками, царящими на бывшей родине отца. Что порядки были именно странные, он усвоил глубоко и искренне. В странностях он убедился сам на собственном опыте: сначала его отца почтительно именовали господином министром и его превосходительством, а потом за ним гонялись конные и пешие для того, чтобы повесить. А его самого называли барчуком и вовсе не в осудительном смысле. И потом называли барчуком, но вкладывали в это слово обидное и колкое значение. Все это казалось Альфреду, воспитанному в Западной Германии, в застывшем, несмотря на внешние перемены, восприятии мира и людей, чинопочитании и чиноназывании, прежде всего именно странным. Вместе с тем он не мог не питать злобы к царящим в России порядкам, в результате которых крупное и благоустроенное имение матери близ Киева почему-то ныне называлось колхозом и принадлежало детям бывших подвластных матери крестьян, а не ему, Альфреду.

Словом, в душе Альфреда была смесь удивления и ненависти. Это и толкало его на путешествие в Россию. Но теперь, когда он отправлялся не просто туристом с любознательностью во взоре и желанием пощупать своими руками царящие в чужой стране враждебные порядки, а неким эмиссаром психологической войны, Альфред огорчался и еще больше страшился. А кто их знает, этих большевиков, с их неестественными успехами в области техники: а вдруг они научились при помощи изобретенных, скажем, полупроводниковых аппаратов подслушивать затаенные мысли и намерения?! Подслушают и скажут: «A-а, так вот что, господин Семенов! Вы приехали сюда со шпионскими целями!» — «Нет, — скажет Альфред, — это не шпионаж, это просто некий психологический опыт». Но никто не станет слушать, и его вздернут на фонаре. И банковская фирма вычеркнет Альфреда из списка служащих, и на его место посадят другого. Вот и все. Сейчас в этом мире тревожно, и кто будет считаться с таким маленьким человеком, как он, Альфред!

Но отказаться от поездки было еще опаснее: этим обратишь на себя внимание, а Альфред твердо усвоил ту истину, что самое опасное — это обращать на себя внимание.

Дорогой не произошло никаких особых приключений, если не считать болезненно поразивший Альфреда разговор в вагоне с попутчиком, тоже едущим в Россию. Этот был чистокровным немцем: картавил, носил добротные, но уже видавшие виды брюки, которые на ночь вешал на специальной дорожной вешалке, якобы придававшей брюкам вид только что отутюженных. По-русски говорил, и не плохо, но с типичным берлинским акцентом. По его словам, он преподавал русский язык в одной из школ Западного Берлина. Так оно, наверно, и было. Пока удивляться ничему не приходилось. Но вот уже подъезжая к границе, герр Шифферс (так звали учителя) вдруг сказал Альфреду и даже как будто подмигнул при этом:

— А не помешает ли вам ваше русское происхождение?

— В каком смысле помешает? — В свою очередь спросил Альфред, почувствовав, что сердце забилось сильнее.

— Ну, откровенным беседам, что ли, — довольно небрежно отозвался учитель, как будто недовольный непонятливостью собеседника.

Больше он на этот счет не распространялся, но Альфред готов был поклясться, что герр Шифферс имел в виду полученное им, Альфредом, задание от Кнаббе. Но откуда учитель мог знать?! Может быть, его послали следить за ним, Альфредом?

Да, наверное, так! Ах, какой он был осел, что вздумал ехать в страну, откуда в свое время выкинули его родителей и его самого!

А учитель Шифферс злобно думал:

«Я ведь отлично помню — этот русский фертик Семенов выходил из особняка, когда туда входил я. Какого черта! Наверно, ему дали особое секретное задание, выгодно оплачиваемое. Чего бы он совался в Россию, откуда, конечно, бежал, если бы не особо важное задание и крупная премия? Ну ничего, я постараюсь добиться там толку больше, чем этот слюнтяй, бледнеющий при каждом слове!».

В Москве туристы расстались к обоюдной радости. Расставанию способствовало то счастливое обстоятельство, что Шифферс принадлежал к группе туристов № 1, а Альфред — к группе № 2. И здесь царствовал славный немецкий порядок: каждый турист с самого начала был прикреплен к своему шефу. Таких групп и соответственно шефов было три, причем каждый при полном несходстве внешности с другими имел с ними что-то общее. Видимо, принадлежность к секретной службе накладывает свой отпечаток. Во всяком случае они были в курсе дела, потому что и Альфред и Шифферс с первого же часа приезда в отличие от других интуристов получили молчаливое разрешение отлучиться и вообще вести свободный образ жизни. Шифферс был помещен в гостиницу «Украина», Альфреда — как бы из деликатности ему не напоминали о бывшей его родине — поселили в «Москве».

О Шифферсе и его пребывании в столице СССР нам известно мало. Можем только сказать, что его видели в ресторанах в компании трех юнцов и двух девиц. Угощал, то есть платил по счетам, один из юнцов, все пятеро слушали Шифферса, который разливался соловьем. Как потом писали в своих объяснениях один из юнцов и одна из девиц, Шифферс «ничего такого не говорил и не спрашивал», а лишь «старался приобщить их к европейской культуре».

«У нас в Берлине давно уже смеются над вашими идеями девятнадцатого века!» — говорил учитель Шифферс, и все трое юнцов и обе девицы смотрели в рот своему просветителю, который и по возрасту и жизненному опыту был намного выше их. А главное — он ведь приехал оттуда, из Европы, из Германии, из ФРГ, где уже, наверное, понимают, что к чему!

Итогом двухнедельных кутежей в ресторанах этой компании были: а) благополучный отъезд гостя и б) неприятное объяснение в милиции юнцов и девиц по поводу хищения бриллиантовой броши у матери одного из них — известной артистки. Впрочем эта история с похищением выходит за пределы нашего рассказа.

Что же касается Альфреда, то по робости и нетвердости своего характера он не сумел с ходу завести знакомства. Он утешал себя мыслью, что, наряду с таким знакомством, ему рекомендовали немедленно встретиться с родственниками и постараться провести «психологическую акцию» в недрах семьи. Адресом Николая Осиповича его снабдили, почему, не теряя времени, Альфред поехал к дяде, даже не прибегая к предварительному телефонному звонку (именно так ему и посоветовали поступить там, в Берлине: легче всего можно отшить по телефону).

Почему-то часто бывает, что гость попадает к хозяевам в самый неудачный момент. Именно на этот час у хозяев назначено совещание, дружеская встреча, беседа с нужным человеком. И действительно в это дождливое июльское утро 1963 года Олег Семенов собирался на свидание с приятелем, тем самым жизнерадостным Васей, о котором шла речь за столом у Семеновых. Олег перешел на четвертый курс рыбного института, и ему предстояла практика на борту нашего океанского сейнера, выходящего в плавание из Одесского порта через несколько дней. Но тут вышла неприятность: Таня вчера решительно заявила ему, что она «рвет» с жизнерадостным Васей, и не пожелала объяснить причины. Между тем в семье стало известно, с ее же слов, что она чуть ли не выходит за Васю, и мать, даже как будто примирилась с ее выбором. Что же касается отца, то он несколько нервно заявил, что это дело не его, а целиком Тани. Правда, при этом он сказал странную и путаную фразу, что если бы он, Николай Осипович, был девушкой, то он, девушка, не вышел бы… не вышла бы замуж за «этого губастого парня». Довод не подействовал.

Олег получил вчера из Одессы телеграмму с вызовом, а тут именно вчера разыгралась эта история. Он не мог уехать, не разобравшись! Может быть, произошло что-нибудь крайне неприятное для сестры? Ее молчание более чем подозрительно!

Рассердись на «тупую взбалмошную девчонку», Олег позвонил Васе и условился сегодня встретиться с ним в кафе «Националь». Собственно, выбор кафе принадлежал Васе, что же касается самой идеи встречи в кафе, то она возникла в силу таинственного нежелания Васи прийти к ним в дом.

— Я имею основания не хотеть встречи с твоей сестрой, — несколько театрально заявил по телефону Вася.

Уже пора было идти. Таня забилась в свою комнату и заперла дверь изнутри. Олег сделал последнее усилие образумить сестру, но она даже не отозвалась.

Таня училась на юридическом факультете и втайне от отца писала повесть из жизни молодых юристов. Повесть называлась «Защитники права». В ней действовали в основном юристы-девушки, героически преследующие преступников и защищающие невиновных. Между прочим, ссора с Васей произошла после того, как она разрешила ему прочесть рукопись. Вася поднял Таню на смех:

— В жизни все это не так! Во-первых, адвокаты защищают, как правило, именно виновных, а не безвинных, — откуда бы взялось столько неосновательно привлеченных?! А во-вторых, адвокат не столько борется за подзащитного из-за сознания его правоты, сколько из-за гонорара.

Таня внимательно слушала Васю и как будто впервые видела его. Да, конечно, не раз и не два кое-кто из их общих знакомых очень осторожно, но убедительно говорил ей о странностях в поведении Васи. Иные факты были убийственны. Но Таня видела в нем то, что ей хотелось видеть. А теперь она смотрит на Васю и…

Презрительно оттопыренная нижняя губа, галстук-бабочка, нейлоновая рубашка, кремовые, в меру узкие, отлично сшитые брюки, «мохнатый» пиджак с ультрамодными пуговицами на груди. В глазах какая-то торжественная муть. «Но ведь он урод!» — вдруг подумала Таня…

Вася заметил что-то неладное во взгляде Тани и со свойственной ему ловкостью сразу перевел разговор на новейшие фильмы, привезенные на кинофестиваль. Но даже и то, что он говорил о фильмах, вызывало на этот раз раздражение у Тани.

— В итальянских картинах — реальная жизнь, — болтал Вася, то и дело смеясь и оправдывая свое прозвище жизнерадостного парня. — Все плохо, но вместе с тем как-то очень мило и не очень волнует. Сидишь и развлекаешься. А у нас… Сплошные проблемы и идеи. Не может человек переварить столько идей за полтора часа сеанса! Понимаешь?

Вася пошевелил в воздухе пальцами, точно пытаясь наглядно показать, насколько тупы, на его взгляд, наши фильмы. Внезапно рука его в воздухе замерла. Таня вскочила и с пылающим взором крикнула:

— Вы пошляк, понятно? Пошляк и хам, я это, собственно, давно заметила!

Вася настолько не ожидал такого оборота разговора, что растерянно переспросил:

— Давно заметила?

— Да, давно! — решительно подтвердила Таня. — Собственно, с первой же минуты знакомства. Я просто думала до сегодняшнего дня, что тебя… вас можно пере… пере…

— Перевоспитать?!

— Да, перевоспитать! Мне казалось, что вы просто запутались в тех глупостях, которых вы наслушались от ваших заграничных знакомых. Позор! — вдруг снова закричала и заплакала Таня. — Мне рассказали — он шляется по номерам гостиниц, как… Ну, вы сами знаете, как кто! И выпрашиваете у иностранцев старые носильные вещи. А попутно они вас просвещают. Ах, какая гадость!

Вася пришел наконец в себя. Первой его мыслью было: как бы эта девчонка не выболтала его секреты старшим — могла выйти неприятность. Сильно идейная! Черт его дернул с ней связаться! Но… папа — известный писатель, своя машина, деньги. «Человеком движут простейшие идеи», как сказал милый человек, приезжий негоциант из Чикаго. Может быть, он и не негоциант, а гангстер, какое ему дело? Он так мило угощает чудесным ромом и вообще…

— Послушай… — начал Вася, пытаясь нащупать и не находя нужного тона.

Таня вскочила и закричала «Убирайтесь вон!» так громко, что сорвала голос. Вася быстро юркнул в дверь.

Олег всего этого не знал. С самого же начала он почему-то решил, что раздоры между милыми произошли из-за ревности. Скорее всего приревновала Таня: Вася был парень видный, таким обычно девушки не изменяют. Да и неспроста Таня заперлась у себя и пребывает в траурном настроении.

— А может быть, он ее оскорбил?!

….Именно в этот, не очень удачный час Альфред позвонил в парадную дверь квартиры своего дяди. Он надел для этого важного свидания свой лучший костюм из светлого твида, шитый в рассрочку, и любимый палевый галстук-бабочку. Альфред волновался. Во-первых, его смущало предстоящее свидание с незнакомыми родственниками. Произведет ли он благоприятное впечатление? А во-вторых, сумеет ли хоть сколько-нибудь выполнить поручение Кнаббе? Это совсем не так легко — явиться к незнакомым людям и за короткое время отпуска повлиять на них в желательном направлении.

Уже нажав кнопку звонка, Альфред быстро перебрал в уме идеи, которые желательно здесь внушить, и остановился на одной, по мнению Альфреда, простой и доходчивой, а именно, что марксизм устарел, будучи философией прошлого века, не знавшего ни электричества, ни тем более атомной энергии. «Основное положение марксизма, — вспоминал он урок, — а именно ухудшение положения рабочего класса, опровергнуто блестящим положением на Западе рабочих и служащих в наши дни! Хотя, — продолжал размышлять Альфред, — ничего блестящего в моем положении нет. Вероятно, это потому, что я — эмигрант, с нашим братом они не очень церемонятся…»

Тут щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стоял молодой человек спортивного вида и с недоумением смотрел на Альфреда.

— Позвольте представиться, — тотчас сказал приезжий заранее заготовленную фразу. — Я Альфред Семенов. Могу ли я видеть своего дядю, известного писателя Николая Семенова?

Видимо, строй произнесенной фразы удивил Олега. А может быть, сыграла роль неожиданность («дядя?!») и несколько комический вид Альфреда. От волнения у него взмок подбородок, и он слегка задыхался, как будто пробежал от Белорусского вокзала до Покровки, где находилась квартира Николая Осиповича. Что за имя— Альфред? Может, он псих? Словом, Олег прыснул и, еле сдержавши смех, сказал:

— Вашего дядю, известного писателя Николая Семенова, вы видеть не сможете, потому что он в отъезде. Вы, вероятно, принесли рукопись?

— О нет, я не приносил… не принес рукопись, — живо отозвался Альфред. — Я приезжал… Я приехал из Федеративной Республики Германии на короткий срок. Я — турист, понимаете?

— Ну и что же? — спросил Олег, проникаясь недоверием к этому странному типу. — Если у вас есть дело к моему отцу…

— Ах, так значит вы мой кузен?!

Альфред бросился обнимать отбивавшегося Олега. В общем, спустя несколько минут Олег стал понимать ситуацию, которая его вовсе не привела в восторг. На шум и разговор вышла в прихожую из своего заточения Таня, не устоявшая перед врожденным любопытством. С кем это целуется Олег? Кто этот странный посетитель?!

— Знакомьтесь, это ваша кузина, — представил Олег Таню. — Только не надо ее обнимать, воздержитесь, мой кузен.

Альфред взглянул на Таню и обомлел. Вот она, русская красавица, классические русые косы, о которых он всегда мечтал! Серые лучистые глаза, в упор смотрящие на него… Да, слишком лучистые — он чувствует, что заболевает лучевой болезнью. Нет, он сам без предупреждения не решился бы обнять эту высокую статную девушку со строгими глазами и детским пухлым ртом.

— Здравствуйте, — робко сказал Альфред, — я ваш двоюродный брат из Федеративной Республики Германии. Мой папа был братом вашего папы.

— Та-ак, — мрачно протянула Таня. — Значит, вы сын белогвардейца? Зачем вы сюда приехали?

— Он турист, — пояснил Олег нетерпеливо, — неужели не понимаешь?

— Слушайте, турист, — обратился он к Альфреду, — я очень спешу, у меня деловое свидание.

Он посмотрел на сестру, как бы приглашая ее заняться гостем. Но Таня холодно отрубила:

— Я тоже спешу. — И ушла к себе, закрыв за собой дверь.

Альфред смутился и робко сказал:

— Может быть, я некстати?

— Очень кстати, вы же видите, — буркнул Олег. — Вот что: идем вместе.

— Куда? — упавшим голосом спросил Альфред. Он уже ожидал худшего.

— В ресторан, — успокоил его Олег.

— Но у меня, как это?.. Мало валюты, — сказал Альфред, смущаясь все больше.

— Валюты? — удивился Олег. — Причем валюта? Ах да, вы говорите о наших деньгах. Ладно, у меня хватит, вы ведь как никак гость. Идем.

Два упитанных швейцара бодро взимали дань с посетителей кафе «Националь» за соломенные шляпы, оставляемые на вешалке.

В зале чинные посетители вкушали дорогие блюда, в калькуляцию стоимости которых включались и центральное местонахождение кафе, и высокие зеркала по стенам, и смокинг метрдотеля с жестким взглядом.

— Очень богатый зал, — с удовлетворением сказал Альфред, когда они с трудом нашли свободный столик и уселись. Почти сейчас же подошел Вася.

— Знакомься, это мой двоюродный брат из Западного Берлина. Альфонс.

— Альфред, — поправил двоюродный брат. Он вскочил, вытянулся — подбородок вперед.

— Прекрасная выправка, — похвалил Вася. — Отбывали военную службу в наземных войсках?

— Нет, — покраснев объяснил Альфред, — при достижении мною совершеннолетия у нас… то есть в Федеративной Республике Германии, не было еще обязательной военной службы. Я, разрешите сказать, спортсмен. Теннис и немножко бокс.

— Что у вас произошло с Таней? — игнорируя присутствие кузена и его словоохотливость, напрямик спросил Олег.

Вася поморщился.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — сказал Вася, еще более оттопыривая и без того оттопыренную нижнюю губу.

— Нет, о другом я не стану с тобой говорить, пока не ответишь! — начиная злиться, заявил Олег.

Заграничный кузен с недоумением посмотрел на обоих молодых людей и тотчас вежливо отвел глаза, делая вид, что его интересует лепной потолок.

— Не строй из себя оперного Валентина! — съязвил Вася. — И можешь успокоиться: я ничем не оскорбил твою сестру. Скорее она оскорбила меня. Подожди, закажем завтрак. Форель будешь есть? А вы, герр Альфред?

Высокая и худая официантка с торчавшей белой наколкой ожидала заказа с безучастным видом. Она точно хотела сказать, что ее уже ничто не удивит.

— Форель? О да! — поспешно сказал Альфред. В последний раз он ел форель семь лет назад, выиграв в лотерею двадцать марок.

— Терпеть не могу форели, — резко ответил Олег.

— Хорошо, — спокойно заметил Вася («Подлецы — всегда народ спокойный!» — подумал Олег). — Мне и этому… гражданину вы дадите форель, а вот ему — яичницу. («Какая сволочь! — бесился Олег. — Он отлично знает, что я не ем яичницы!»).

— И по сто пятьдесят коньяку. Вы будете пить?

— О да! — склонил голову Альфред.

— Нет! — резко отозвался Олег.

Официантка покосилась на него и равнодушно сложила свой блокнот.

Выждав, когда она отойдет, Олег взял Васю за локоть и больно сжал:

— Ну?! Будешь говорить?

— Не понимаю, что за осужденные методы допроса! — попытался отшутиться Вася, но по загоревшимся глазам Олега понял, что надо отвечать. — Видишь ли, — стараясь быть небрежным, начал Вася, — кто-то оклеветал меня перед Таней. Ну, наговорил ей, будто я провожу время с иностранцами. Но, оказывается, с иностранцами дружишь ты, а не я! Вот, факт налицо! — и он кивнул в сторону Альфреда.

Тот обрадовался, что наконец разговор примет общий характер, и поспешно сказал:

— Я, собственно, не иностранец, я русский.

— Вы немец русской национальности, — уточнил с недоброй улыбкой Олег.

Официантка подала графин с коньяком и блюдо с форелью, а перед Олегом поставила яичницу и ушла. Альфред выпил налитую ему Васей стопку и с жадностью стал закусывать форелью.

— Не подавитесь, кости, — серьезно сказал ему Вася и медленно, смакуя, выпил коньяк. Олег поковырял вилкой в яичнице и, вдруг почувствовав голод, с удовольствием стал есть.

— У нас на Западе коньяк очень даже дешевый, — воодушевляясь, начал Альфред. — Всем доступно. И рабочему тоже. О! Рабочие у нас живут очень богато. Уверяю вас. Карл Маркс ошибся. Очень даже ошибся.

— Ах, так вы знаток Маркса! — подхватил Олег. — Это здорово. А в чем он ошибся?

— Я не очень большой знаток, — смиренно сказал Альфред, — я только хорошо знаю, что Маркс предсказывал всеобщее обнищание, а что мы видим? Маркс знал один лишь пар. А электричество? А самолеты? А атомная энергия? Нет, этого Маркс не знал. Теперь капиталистам не о чем спорить с рабочими, и капиталисты и рабочие теперь дружат!

В душе похвалив себя за связную речь, Альфред допил коньяк и окончательно развеселился.

— Слышишь? — подмигнул Вася Олегу. — Вот дает! — И всерьез добавил: — Конечно, нельзя во всем согласиться с их точкой зрения, но когда слушаешь рядовых иностранцев, действительно кое над чем задумываешься. Иные говорят дельное.

— Ты-то задумываешься, я верю, — гневно сказал Олег. Он подозвал официантку и заплатил по счету.

— Подожди, куда же ты? — удивился Вася. — Мы не кончили разговора.

— Кончили, — оборвал Олег. — Все ясно. Таня права. И тебе нечего у нас делать.

— Валентин! Валентин в чисто оперном виде, — насмешливо сказал Вася, однако побледнел.

Альфред поднялся вслед за Олегом и робко спросил:

— Я могу с вами? Мне бы так хотелось повидаться с дядей!

— Идемте, — после некоторого раздумья бросил ему Олег и, не оглядываясь на Васю, пошел к выходу. За ним поплелся Альфред, предварительно шаркнув ножкой и поклонившись Васе.

Таня очень обрадовалась, когда брат коротко ей сказал:

— Я говорил с ним. Ты чертовски права, что дала ему в шею. Самая обыкновенная говорящая лошадь.

— Ты все знаешь о нем? — спросила Таня. — Нет? Ну и не нужно. Он больше сюда не придет?

— Думаю, что нет. Слушай, Танька, мне завтра ехать в Одессу, поезжай в Малеевку одна. Или нет, не одна, а с этим… кузеном. Он просит познакомить с «дядей» и «тетей». Знаешь, неудобно отказывать. Вернется к себе, что-нибудь натреплется о «железном занавесе». Поедешь? Учти: отцу тоже небезынтересно посмотреть на этого чудака.

Таня задумалась, потом вдруг расхохоталась и согласилась.

Так вышло, что в летний теплый день (наконец-то наступило тепло!) Таня ехала в электричке с элегантным молодым человеком, направляясь к дачной местности— Малеевке, в 100 километрах от Москвы.

Собственно, никакой Малеевки на свете, если говорить официально, не существует. В двенадцати километрах от станции Дорохово, Белорусской железной дороги, стоит большое строение с колоннами и с вестибюлем метростроевского стиля. Рядом — белоснежные двухэтажные коттеджи. Все вместе взятое называется Домом творчества писателей имени Серафимовича. Здесь каждому писателю, купившему путевку (а в иных случаях и без оплаты), предоставляется отдельная хорошая комната. Коридоры устланы мягкой ковровой дорожкой, на стенах висят объявления, призывающие не мешать работе над рукописью. Впрочем, рукопись не то слово, потому что, как правило, писатели приезжают сюда с портативными машинками. Днем, а часто и по вечерам из открытых окон слышится приглушенный шум, как из машинописного бюро.

Очень многие ездят сюда из года в год, а иные — и по два раза в год: летом и в январе, когда здесь, в снежном лесу, дышится еще легче, чем в июле. Завсегдатаям здесь все привычно и дорого. Они приезжают сюда как домой и часто чувствуют себя лучше, чем дома.

Когда Дома творчества только организовывались и под Москвой и в южных городах, кое-кто острил, что чудаки вздумали устраивать фабрики романов и пьес. Острота оказалась неудачной: в спокойных и приятных условиях писатели создали в Домах творчества много хороших книг. Так, в Малеевке, в верхнем зале, стоят в ряд шкафы — выставка с книгами, написанными здесь. Например, «Цусима» Новикова-Прибоя, детские книги Баруздина, романы Александра Бека, рассказы Валерии Герасимовой, стихи Владимира Солоухина и много, много других.

У Льва Толстого была своя Ясная Поляна, где он нашел то спокойствие, ту душевную сосредоточенность, которые необходимы для творчества. Впрочем, насколько мы знаем, это спокойствие омрачалось семейными неладами и неудовольствиями. Наши писатели получили свои коллективные Ясные Поляны, где, отвлекшись от повседневных городских забот и шума и покончив с кислородным голоданием, неминуемым в больших городах, они могли бы написать свои произведения. Не будем шутить над массовым (сравнительно массовым) скоплением писателей разных возрастов и жанров под одной кровлей: Дома творчества — во всех отношениях великолепное достижение именно наших дней, именно нашего советского строя.

А Как хороша здешняя природа! Среднерусский лес, с таким мастерством описанный Леонидом Леоновым, — это ведь прежде всего подмосковный лес. Нежная береза, могучие ели, а вот через дорогу и золотая сосна. Лес вплотную подходит к Малеевке, не потому ли здесь и дышится и… пишется лучше, легче?

«Какая лакировка действительности! — небось, скажет или подумает какой-нибудь хлюст. — В Домах творчества так много бездельников и никому ненужных вдовиц давно умерших писателей, причем вдовы разделяются на первую жену, вторую, а иногда даже и третью!»

Нет, и здесь термин «лакировка» — несправедливый термин, потому что сознательно призывает людей закрыть глаза на добро.

Николай Осипович и Надежда Павловна обедали за отдельным столиком в импозантной столовой Дома творчества. Николай Осипович был в отличном настроении: вчера ему удался единственно верный поворот в поступках и мыслях молодого героя, была найдена та единственная краска, которая придала портрету нужный и верный колорит.

Правда, всякому писателю в первые сутки написанное кажется и верным и точным. Потом наступают раздумья и начинаются мучительные переделки. Но сейчас Надежда Павловна безошибочно знала, что ее муж находится в приподнято-радостном состоянии «первых суток». В подобных случаях — это она тоже знала — Николай Осипович склонен говорить о курьезах и нелепостях в нашем «словесном хозяйстве» — это выражение приводил Семенов, как якобы цитату из выступления литературоведа.

— А ты подумала о том, что у нас везде в крупных городах имеется гостиница «Астория»?

— Ну и что же? — терпеливо спросила Надежда Павловна, играющая в подобных ситуациях роль подавателя мечей.

— А то, что название «Астория» происходит от фамилии лорда Астора, крупного владельца отелей в Европе и Америке! — торжествующе объяснил Николай Осипович. — Это понятно. Но непонятно, почему мы, скажем, в Ленинграде прославляем лорда Астора! И даже пишем пьесу, в заголовок которой попадает эта же фамилия!

— Ешь закуску, — сказала Надежда Павловна. — Смотри, за соседними столиками все уже съели!

Минута прошла в молчании, потом Николай Осипович начал снова:

— А знаешь, как перевели во Франции название пьесы Горького «Булычов и другие?» Вот как: «Булычов и другие произведения де мосье Горький» А?!

— Ешь суп! — взмолилась Надежда Павловна.

Николай Осипович снова взялся за ложку, но едва не поперхнулся: держа под руку какого-то незнакомого молодого человека, к столу подошла Таня.

Она поцеловала мать и нежно погладила отца по руке с набухшими старческими венами.

— Танечка! — засветилась радостью Надежда Павловна. — Где же Олег?

— Его вызвали в Одессу. Позвольте вам представить…

Таня сделала движение в сторону молодого человека.

Глаза сидевших за столом обратились на смущенного Альфреда. За соседними столиками кое-кто тоже с любопытством повернулся в сторону Семеновых. Здесь все знали друг друга, и появление нового лица заинтриговывало. Сидевший неподалеку писатель с мешками-щеками, мешками под глазами и мешком отвисшим подбородком вдруг замолчал. Его сосед по столу, молодой кабардинский поэт, благословил судьбу, пославшую неожиданное спасение от потока острот, которые за каждой трапезой обрушивались на его голову. Благожелательно настроенный поэт приписывал свою невосприимчивость к юмору соседа собственному плохому знанию русского языка.

— Это наш родственник, — сдерживая смех, провозгласила Таня. — И даже довольно близкий. Хотя вообще живет далеко.

— Ах, не выдумывай, пожалуйста, — с неудовольствием сказала Надежда Павловна.

Альфред шаркнул ножкой и выпятил грудь, высоко задрав подбородок.

— Разрешите отрекомендоваться, — отрывисто доложил он, как младший офицер на смотру старшему, — я есть… я есмь сын моего покойного батюшки Виктора Иосифовича Семенова. Звали меня Антон, но в настоящее время имею имя Альфред.

Он снова шаркнул ножкой, заранее предвкушая клики радости, которые, конечно, сейчас вырвутся из груди вновь обретенных родственников. Однако наступило неловкое молчание, нарушенное Николаем Осиповичем.

— Так вы сынок этого прохвоста?! — медленно сказал он, и его худое лицо с орлиным носом и тонкими губами (еще в прошлом году один кинорежиссер умолял его сыграть кардинала в задуманном им фильме) залилось кровью. — Изволили репатриироваться?

— Коля! — с беспокойством воскликнула Надежда Павловна.

— Папа, он приехал из Берлина, он — интурист, — смущенно шепнула Таня.

— О да, я интурист, — подтвердил Альфред, сильно краснея, но не теряя выправки. — Я приезжал… я приехал повидать свою прежнюю родину и ее прославленного писателя Николая Семенова!

Последние слова он вызубрил еще в Берлине. Выпалив их, он остался доволен собой. «Сейчас он меня обнимет», — подумал Альфред.

Николай Осипович сказал упавшим голосом:

— Ну приехал, так садись. Покорми его, Надя.

К столу поставили еще два стула. Таня пристроилась рядом с матерью и что-то зашептала ей на ухо. Надежда Павловна довольно громко сказала:

— Но как же так? Сразу и бесповоротно?

Таня сделала испуганное лицо и замахала руками: тише! И тут же воскликнула с азартом:

— Именно сразу и именно бесповоротно!

Николай Осипович, который, обычно погруженный в себя, не очень замечал, что творится рядом, на этот раз услыхал и с удивлением спросил:

— Что такое?

Ему не ответили, но, кажется, он догадался: лицо у него просветлело, и он вдруг потерял сходство с кардиналом.

Альфреда усадили рядом с Николаем Осиповичем. Теперь, когда они были рядом, можно было, пожалуй, найти что-то общее между дядей и племянником. Первой заметила это Таня.

— Смотри, мама — со смехом оказала она, — Альфред очень похож на папу!

— Какой Альфред? — оторвалась, от своих мыслей Надежда Павловна. — Ах, да!

К столу подошла любезная и миловидная официантка. В обычай Дома входило радушие к гостям писателей. Она поставила новые приборы и спросила приехавших:

— Щи, суп-крем, борщ?

Таня, не задумываясь, заказала борщ. Альфред после некоторого раздумья попросил дать ему щи, предполагая, что в этой стране надо есть национальные блюда.

Чернявый, с выпуклыми черными глазами Хамитов, по прозвищу Турок, сидевший рядом с кабардинским поэтом, славился своей, оборотливостью и недюжиной «пробойной силой». Таких писателей у нас очень немного, считанные единицы, но они существуют и к тому же существуют отлично. Таланта у них за душой на три копейки, да и те давно потрачены, а налицо — «набитая» рука и тонко разработанная система всучивания своих произведений.

Турка, к сожалению, видят все, а писателей-работяг, составляющих огромное большинство, критики часто не замечают. Писательский подвиг — иначе не назовешь — упорный, нечеловеческий труд, рождающий хорошую повесть, пьесу или поэму. «Легкость», с которой будто бы написана книга, обернулась для автора великой тягостью, и очень хорошо, что читатель этой тягости не замечает. А что касается «огромных гонораров», то на самом деле это всего лишь заработная плата за 10–15 лет работы над книгой; будучи распределенной на весь этот срок, она оказывается не выше, чем заработок сменного мастера. И только для горсточки пишущих хапуг типа Турка дело обстоит иначе…

Сам Турок не смущался средствами — лишь бы они приносили нужный результат. Он ежегодно выдавал на-гора по две книги: одна шла переизданием, другая — новая. Одна — детектив, другая — якобы научная фантастика. В Москве у него была семья в новой трехкомнатной квартире; в гараже стояла «Волга». В Пскове жила его другая семья в собственном домике, купленном и достроенном Турком.

Он ездил из Москвы в Псков в своей «Волге», а в промежутках отдыхал от семейной жизни в многочисленных Домах творчества литературного фонда. По его собственным словам, таких промежутков было примерно полгода в каждый год.

Таким образом, из последних 30 лет он прожил пятнадцать лет в санаторных условиях. Благотворное действие санаторного режима проявилось в цветущем виде этого пятидесятипятилетнего человека и в громком жизнерадостном голосе.

Турка тотчас привлек к себе необычно многолюдный стол Семеновых.

Он приблизился и хриплым басом закричал:

— Привет классику и его чадам и домочадцам! Впрочем, виноват… — Он вопросительно посмотрел на Альфреда.

Николай Осипович поморщился от слишком громкого голоса неприятного ему человека.

— Здравствуйте, — неохотно поздоровался он.

Но Турка было трудно сбить с позиции. А позицией его была общительность с людьми, в особенности с влиятельными. Что же касается Николая Осиповича, он был видным писателем и поэтому влиятельным человеком. Турок, громко здороваясь со всеми сидевшими за столом (Таню он назвал «Ла белль Татиана» и вылупился на прелестную девушку масляными глазами), дошел до Альфреда. Тот вскочил с места и, оставив свои щи, вытянулся, выдвинул подбородок. Он щелкнул каблуками, задел стул и с грохотом опрокинул. Надежда Павловна вскрикнула. Альфред бросился поднимать и чуть не сбил с ног Таню; поставил, наконец, стул на ножки, но потерял позицию и пожал руку Турка совсем не по форме, принятой когда-то в Пруссии и перенятой в офицерской среде в ФРГ. Вышло как-то по-штатски. Это огорчило Альфреда, и он как следует не расслышал анекдота, который громко и самоуверенно рассказал Турок по поводу одного случая с упавшим стулом.

— Плохо, — сказал Николай Осипович, и Альфред вздрогнул: он принял замечание на свой счет, но оно относилось к рассказанному анекдоту.

Турок ничуть не смутился и, усевшись за стол, принялся рассказывать новый анекдот — о человеке, который перепутал анекдоты.

— Значит, Альфред? — обратился к племяннику Николай Осипович.

Альфред пустился было в пространные объяснения, почему и при каких обстоятельствах он переменил имя Антон на Альфред, но Николай Осипович отмахнулся.

— Нет, вы расскажите лучше, чем вы живете? — спросил он, с интересом рассматривая этого человека, попавшего как будто с другой планеты.

Альфред отвечал, потупив глаза, что живет на жалованье, получаемое в банке.

— Нет, нет, вы меня не поняли! — живо прервал его Николай. Осипович. — Я спрашиваю, чем душа ваша жива? Чего хотите, на что надеетесь?

— Папа спрашивает, в чем заключается ваша идеология, — пояснила, фыркнув, Таня. Она уже не могла без смеха смотреть на своего «кузена», который по дороге сюда в вагоне электрички успел объясниться ей в любви и при том в старомодных выражениях. Он ей между прочим тогда сказал: «Глядя в ваши бездонные глаза, у меня на сердце что-то тает…» А Таня ему ответила: «Это неграмотно, вроде записи в чеховской жалобной книге: „Подъезжая к сией станции, у меня слетела шляпа“». Альфред ее не понял и решил, что она просто кокетничает.

— Таня! — с упреком сказала Надежда Павловна. Она никак не могла прийти в себя от признания Тани, что та «порвала с этим губастым дураком». Матери хотелось излить свои чувства мужу, но ее останавливало, во-первых, присутствие людей, а во-вторых, она хорошо помнила, что Николай Осипович с грустью принял сообщение о предстоящем замужестве дочери. Пожалуй, он теперь обрадуется.

Альфред услышал слово «идеология» и оживился. Он должен выполнить поручение Кнаббе! И тем более, что рыба сама клюет! Вы хотите идеологию? Пожалуйте! Альфред Семенофф (именно офф, не ов!) еще вам покажет, где зимуют… Кто? Олени? Моржи? Раки!.. Какие странные здесь поговорки.

— У нас во всем наблюдается прогресс, — важно сказал Альфред. У него сильно билось сердце, он опасался оказаться не на высоте и лихорадочно припоминал наставления Кнаббе. — В коммунизм никто не верит, мы знаем, что и вы разочаровались в навязываемой вам… идеологии.

Это слово Альфред произнес не без труда; на своей второй родине он его не слышал ни от родителей, ни от друзей из эмиграции. Там больше говорили о разных средствах разбогатеть.

— Ах, вот как? — с серьезным видом переспросил Николай Осипович. — Мы разочаровались? Это кто же вам сказал?

Альфред вежливо выждал, не скажет ли что-нибудь еще этот осанистый старик, невольно вызывавший уважение, но так как продолжения не последовало, он со всей доступной ему твердостью сказал:

— Некоторые ваши русские коллеги сами высказывались в европейской печати в том смысле, что надо пересмотреть устаревшие взгляды. И кроме того, я слыхал, что и в вашей печати появились книги о том же. Откровенно говоря, дорогой дядя, советская интеллигенция стала на другие позиции!

Альфред остался очень доволен своей речью, которую он вызубрил еще в Берлине.

Сам Альфред не мог бы так гладко построить фразы, к тому же он сам не читал ни «европейской печати», ни вновь появившихся на советском книжном рынке книг. Но это было неважно.

Видно, Николай Осипович принял произнесенный спич за чистую монету. Он как-то странно выпрямился и, заметив, что Таня покраснела и собирается возражать кузену, остановил ее.

— Нет уж, — сказал он сдавленным голосом, — разреши мне. Дорогой племянник, — обратился он к Альфреду, тотчас изобразившему на своем лице внимание и почтительность, — как говорится в хороших старых книгах, я не могу переломить хлеб вместе с врагом своим. А вы — мой враг, слабенький, неумный, невежественный, но все же враг. Я не знаю, кто именно накачал вас этой ядовитой водичкой, но не сомневаюсь, что вы поете с чужого голоса и неспроста. В общем… Сидели вы у себя в богоспасаемом Западном Берлине и продолжали бы сидеть. Честь имею.

Николай Осипович отодвинул стул и вышел из-за стола, так и не доев котлеты а-ля Палкин.

Вслед поспешила обеспокоенная Надежда Павловна, а за ней и Танечка, метнув в кузена испепеляющий взгляд.

Альфред съежился и чуть не заплакал. Выходит, он только рассердил дядю и тетю и восстановил против себя кузину. Это было особенно грустно, если принять во внимание, что приезжий стал питать к ней теплое чувство, подогреваемое явно солидным положением ее родителей. Он уже прикидывал в уме, принято ли в этой стране давать приданое за невестой, — и вдруг такая катастрофа. И что он особенного сказал? Совершенно невинную фразу. Нет, видно, они здесь и в самом деле фанатики и… как это? Схоластики? Нет, догматики. В общем, коммунисты. Но неужели и это юное и привлекательное создание тоже принадлежит к их числу и готово испепелить западноевропейскую культуру, силой насадив коммунизм в тихой и уютной Западной Германии? Но тогда будет закрыт банк, в котором служит Альфред. Откуда же он будет черпать средства для оплаты пансиона, стирки белья и посещения благопристойного публичного дома?!

Альфред готов был прийти в отчаяние, когда вдруг раздался приглушенный хриплый бас этого странного черномазого господина, подсевшего к их столу. Кажется, он тоже советский писатель. Как бы этот попросту не прибил его! Альфред с тревогой посмотрел на своего визави, но у того был самый добродушный вид, исключающий опасность неожиданной агрессии. Турок наклонился через стол и по возможности тихо, но крайне дружелюбно сказал:.

— А вы очень интересно говорили. Неужели это правда, что там у вас считают наше дело проигранным? — Он зашептал еще тише: — Расскажите о последних заграничных новостях.

— Крохотные радио-транзисторы, — сказал Альфред, но его собеседник отмахнулся:

— Нет, не о технике, а об идеях. Вы, я вижу, в курсе.

— О да, — важно ответил Альфред, снова ощущая почву под ногами.

— Ну, например, — торопясь и волнуясь продолжал Турок, — как у вас вопросы секса? Освещаются в литературе? — Да, поотстали мы маненько, — вздохнул он с сожалением и помахал приветливо ручкой проходившему мимо пожилому грузному человеку.

— Кто это? — спросил Альфред довольно развязно. Он почувствовал себя с Турком гораздо свободнее, чем со своими родственниками, так нелюбезно оставившими его за столом из-за пустяковой фразы.

— Это…

Турок назвал короткую, звучащую не то на немецкий, не то на польский лад фамилию известного советского писателя, чья книга о сражении под Москвой заставляет сильнее биться тысячи советских сердец.

— Немец? — спросил с приятным удивлением Альфред, но Турок отрицательно покачал головой.

— Русский, — сказал он, — а что касается его книги… Так себе, «гром победы, раздавайся». Я не очень люблю этот вид литературы. Слушайте, не хотите ли поехать на моей машине в Москву? Я через час еду. Надо перекантоваться на другой Дом творчества, здесь я уже пожил три месяца. На это у меня уйдет дней пять, а пока пошляемся по Москве, побываем на выставках, я познакомлю вас кое с кем из девочек.

— А разве в Москве есть? — с надеждой и величайшим интересом спросил Альфред.

— Того, что вы думаете, нет, — с сожалением ответил Турок, — но, в общем, не все святые. — Он хохотнул и хлопнул Альфреда по плечу — Идем! Все равно этих фанатиков не дождетесь!

Они встали и пошли пройтись по прекрасному саду Малеевки.

— А что здесь было раньше? — поинтересовался Альфред. Его прежде всего занимало, у кого именно из помещиков отобрали это имение. Может быть, и у его мамы было не хуже, а что теперь? Ее сын нуждается в паре нештопаных носков.

Турок вяло пояснил, что здесь когда-то было имение редактора журнала «Русская мысль» Лаврова, а потом — Гольцева и что здесь бывал Чехов. Между прочим, рассказ «Черный монах» написан Чеховым именно здесь.

— Да? — равнодушно переспросил, скорее из вежливости, Альфред. Кажется, он что-то такое читал этого господина Чехова, но что именно — не помнит. Во всяком случае, «Черный монах» — такое странное название он бы запомнил. Что-нибудь из жизни духовенства? Скучно!

В Москве Альфред провел время весело и продуктивно. Турок водил его по «своим» ресторанам и, хотя был скуп, всюду платил по счетам. Ему было лестно, что его видят с иностранцем, хотя и русского происхождения. Впрочем, по мнению Турка, это даже придавало случаю пикантность и особый интерес: сын белогвардейского министра и к тому же — племянник известного советского писателя!

Альфред быстро освоился с ролью знатного иностранца. Он не стал скрывать и, напротив, даже слегка подчеркивал свой благоприобретенный немецкий акцент. Девицы в цветастых развевающихся юбках и в обтянутых кофтах, с фигурными прическами крашеных волос, приведенных предварительно в паклеобразное состояние, охотно знакомились с подтянутым Альфредом и подсаживались к его столику. Это обычно были знакомые Турка, которых он называл по имени и с которыми обращался запросто. Разговоры велись за рюмками с липкими жидкостями веселые, иногда острые, не вызывающие однако смущения на молодых, но каких-то увядших лицах девиц. Иногда Турок подзывал юношей, одетых с претензией на шик. Всем им Альфред рассказывал о собственном богатстве, оставленном там, в Западной Германии, и о необыкновенно счастливом течении западноевропейской жизни. «Никакой политики, — между прочим объяснял им Альфред, — мы поняли, что марксизма на свете нет, а есть только радость свободной жизни. Ваш социализм — давно пройденный этап!»

Альфред вдохновенно врал, его несло, как никогда, он лишь изредка припоминал инструкции Кнаббе, как дирижер вспоминает давно известную партитуру… Видя, как охотно слушают его девицы и юноши из числа завсегдатаев ресторана, Альфред все выше ценил и себя и порученную ему роль.

Однажды к столу подсел приглашенный Турком Вася. Вася оживился, подобрал губы и сказал Альфреду:

— А вы знаете, что ваш дядя уехал с женой на два месяца за границу? Дочка осталась одна. Вы бы зашли к кузине, а? Она, наверно, будет рада.

Турок сказал:

— А в самом деле, какого черта? Двоюродный брат просто обязан посещать двоюродную сестру. Хотите, отправимся вместе?

Вася именно этого и хотел. Он надеялся, что Таня уже поостыла и не решится его выгнать, если он к тому же придет не один, а с этим идиотским иностранцем и с солидным писателем.

— Пойдем! — решительно сказал Вася, подымаясь.

Турок безропотно расплатился и только слегка вздохнул.

Все трое вышли на улицу Горького и тут Альфреда осенила новая мысль.

Ему уже казалось, что его деятельность в ресторане в одном, в другом, — слишком мелка. Надо бы побывать, как его учили, в местах скопления молодежи. Сейчас кинофестиваль. Не пойти ли сначала в кино, а уже оттуда к Тане? Долг прежде всего!

Турок и Вася возражали, но Альфред заупрямился. Он должен выполнить все указания, иначе по возвращении могут быть неприятности! Посещение кинофестиваля входило в расписание.

В конце концов все пошли в кино. В кинотеатре «Россия» мест не было. Поехали на улицу Герцена. Здесь, в Доме литератора, билеты нашлись. Все трое оказались среди большой компании студентов я студенток. Альфред подумал: «Мне повезло. Эти молодые люди совсем не из тех, кого я видел в кафе. Вот когда я докажу Кнаббе свое умение разговаривать с серьезными молодыми русскими!»

— А что, собственно, показывают? — спросил Альфред у полного студента, шептавшего на ухо соседке что-то, видимо, очень смешное, потому что они оба давились от смеха.

Студент с удивлением посмотрел на Альфреда и сказал, что идет фильм ГДР об узниках Бухенвальда.

— Вы что, из дальних? Или из недалеких? — насмешливо спросил студент.

— Я из Западной Германии, — охотно откликнулся Альфред.

Все вокруг тотчас оглянулись как по команде и внимательно посмотрели на боннского «немца».

— Может быть, вы знаете господина Ганса фон Глобке, статс-секретаря канцлера ФРГ? — вежливо спросил высокий студент в очках.

— О да, я его несколько раз видел в Бонне, когда меня туда посылали с поручением…

— Ну и как? — столь же подкупающе вежливо продолжал студент. — Он вам понравился?

— Очень! — искренне сказал Альфред. — Серьезный и симпатичный господин. Он пишет в газетах очень хорошие статьи о том, что марксизм — это давно пройденный этап и что…

— Ого! — сказал кто-то.

Вокруг рассмеялись, но смех звучал недобро.

— А вы не думаете, что вам с такими взглядами не стоило бы смотреть фильм о Бухенвальде? — по-прежнему вежливо спросил все тот же студент. — Да, да! Ведь именно этот симпатичный Глобке был одним из главных действующих лиц, подготовивших Бухенвальдский застенок. Право же, вам очень не понравится этот фильм! — Очень, очень, — приговаривали студент и его товарищ, осторожно взяв за руки с двух сторон Альфреда и двигая его к выходу. — Ужасно не понравится. Зачем же вам переживать неприятность?

Альфред от неожиданности и страха даже не сопротивлялся. Со стороны можно было подумать, что трое приятелей, взявшись под руку, выходят из зала. Когда Альфред оказался уже за порогом, в зале потух свет и сеанс начался. Дождавшись темноты, из зала выбрались Турок и Вася и присоединились к Альфреду.

— Надо было вам болтать, — злобно сказал Турок, — из-за вас и я мог попасть в историю. Спасибо, что так обошлось. Нет, я с вами больше не ездок, тоже мне немец задрипанный!

Чертыхаясь, Турок ушел. Один Вася не оставлял Альфреда.

— Забыть о поражении! — скомандовал Вася. — Марш маршем к Тане!

Шли молча. Вася обдумывал, как бы ему лучше, уцепившись за этого дурачка, подъехать к Тане — тоже орешек не легкий! А Альфред, уже успокоившись после неприятности, подсчитывал в уме, сколько у него осталось русских денег и что именно лучше всего купить.

— Слушайте, — вдруг спросил Вася, — а разве Ганс Глобке выступал в газетах? Я что-то об этом не читал.

— Это мое изобретение, — с гордостью отвечал Альфред. — Чтобы затеять разговор о марксизме. Правда, хорошо придумал?

«Очень, — усмехнулся в душе Вася, — так хорошо придумал, что и трех минут после этого не просидел в зале».

Когда подошли к дому, где жили Семеновы, Вася велел Альфреду стать у парадной двери так, чтобы заслонить собой его, Васю.

— Я хочу сделать Тане веселый сюрприз, — пояснил он приезжему.

Альфред послушно нажал кнопку, а Вася спрятался за ним. Дверь открылась, на пороге стояла Таня.

«Зер гюбш, зер гюбш!» — подумал по-немецки Альфред и вдруг отшатнулся.

Таня узнала его и гневно спросила:

— Зачем вы пришли? Папа вас прогнал. Езжайте к вашим милым западным немцам! A-а! И вы здесь!

Это относилось к Васе, тотчас обнаруженному ею после того, как прикрытие в лице Альфреда открыло фронт. — Я очень рада, что вас вижу.

Вася воспрянул духом, но Таня продолжала:

— Очень рада, потому что хотела вас предупредить: я обо всем написала в комитет комсомола!

— О чем — обо всем? — спросил испуганно Вася.

— О том, что вы — ничтожество! — горячо продолжала Таня. — О том, что пресмыкаетесь в гостиничных коридорах у номеров иностранцев. О том, что вам надо помочь, иначе вы скатитесь черт знает куда!

Она захлопнула дверь, а Вася уже сообразил, что, раз она считает нужным ему помочь, значит, ее информация о нем еще не так обширна. Он ухмыльнулся и ударил ошеломленного Альфреда по плечу:

— Ну, довольно. Генуг! Как говорится, скачи, брат, до вражьего стану, авось, я пешой не отстану!

Он сбежал с лестницы, оставив Альфреда одного.

Альфред медленно спускался, подводя в уме итоги своему пребыванию.

«Многого я не достиг, — размышлял он, — но кое-что сделано. Есть что доложить Кнаббе по возвращении! Во-первых, брошено зерно в сознание дяди-писателя. Во-вторых, этот… как его называют? Турок! Да, он очень хорошо воспринял. Ну, а в кино разве никто, хоть и молча, не проглотил мою пилюлю?! Да! — спохватился он. — Надо еще занести в актив мои беседы с молодыми людьми в разных кафе. Ого! Я, как здесь говорят, лицом в грязное место не ударил!»

Он был вполне доволен.