С первых дней Великой Отечественной войны попал в ее пекло чемпион советского Военно-морского флота по боксу Алексей Громов. Пришлось ему участвовать в героической обороне Севастополя, испытать горечь поражений и радость победы во время высадки знаменитого феодосийского десанта. И все время рядом с чемпионом находились его друзья, готовые на все, лишь бы изгнать с родной земли фашистскую нечисть.
1.0 — создание файла
Алексей Громов проснулся от равномерной нудной качки и, не открывая глаз, постепенно приходил в себя. Он лежал на жесткой матросской койке и всем телом, всем своим существом, всеми поджилками чувствовал неприятную монотонную болтанку. Казалось, что не волны, а жесткие, сильные, широкие ладони моря поднимали и опускали железный корпус корабля. Вверх и вниз, вверх и вниз… При подъеме вверх Алексею было относительно легко, даже вполне сносно, можно было терпеть, хотя раны давали о себе знать. Но когда корабль опускался вниз, то словно открывались разом все клапаны, как бы срывались повязки, присохшие к ране, и нарастающая боль колючими иглами пронизывала тело насквозь, терпение обрывалось, как обрывается чересчур туго натянутая струна, и из стиснутых губ Алексея невольно вырывался глухой протяжный стон…
С каждым последующим подъемом корабля на очередной волне вверх Громов постепенно приходил в себя. Он не спешил открыть глаза, веки, казалось, слиплись и стали непомерно тяжелыми, ресницы сцепились между собой, и разнять их не хватало силы, да и не было пока на то желания.
Он, не открывая глаз, лежал и усилием воли как бы пробивался сквозь густой и липкий туман, опутавший его, и постепенно сознание прояснялось и прояснялось, и он с радостным осознанием ощущал такое знакомое ему состояния возвращения из глухой темноты непонятного небытия в живую радость жизни. А с возвращением в живую действительность почувствовал и хлынувший потоком стремительный прилив освежающих и оздоровляющих сил, окрыляющих и вселяющих веру в самого себя, в свое закаленное и тренированное годами тело.
Так было с ним совсем недавно, в конце мая, в Москве, на первенстве Военно-морского флота СССР, когда в первом же раунде бурно начатого финального поединка он неожиданно зевнул и пропустил короткий прямой справа. Алексей до сих пор не может понять, как очутился на полу ринга? Но он помнит хорошо, как мгновенно все вокруг померкло, потухло, словно разом повсюду выключили свет, и он провалился в глухую темноту небытия. Боли от пропущенного удара Громов не ощущал, лишь само падение на настил ринга. Это ощущение Алексей запомнил на всю жизнь. Сухая жесткая прохладность брезента обожгла не просто спину, а все его нутро, острой иглой пронизала насквозь сознание, словно его ошпарили кипятком. Он — на полу! Он — первая перчатка Краснознаменного Черноморского флота очутился на полу ринга! В самой Москве, столице нашей Родины! И на него смотрят, на нем скрестились взоры тысячи глаз из в одно мгновение притихшего и онемевшего, переполненного зрителями и болельщиками зала, и только слышен четкий, словно удары колокола, голос судьи на ринге, начавшего отсчет быстротекущих секунд, под взмах руки: «Раз!.. Два!.. Три!..»
Громов в те короткие секунды беспомощного пребывания в лежачем состоянии враз ощутил со всей полнотою свое постыдное состояние и на какое-то мгновение растерялся. Но только лишь на мгновение.
«Нет! Нет! — закричал у него внутри властный призывный голос. — Еще не конец! Еще не все проиграно! Черноморцы не сдаются! Нас так просто не одолеть!»
И в следующие секунды кровь в его жилах забурлила, вскипела, словно откуда-то в его тело, во все его существо хлынул мощный поток оздоровляющих жизненных сил. При счете «три» Громов не поднялся, а буквально вскочил, словно у него в ногах появились мощные пружины и они подбросили его тело вверх.
Но судья на ринге продолжал отсчет: — Пять!.. Шесть!..
Алексей поднял руки в боевую позицию, давая понять судье, что он готов продолжать поединок, и шагнул навстречу сопернику, который по правилам бокса отошел в дальний нейтральный угол.
Раздались редкие одобрительные хлопки, но большинство зрителей разочарованно вздохнули — надо же, поднялся! — они ждали, что до конца счета черноморец не встанет.
А соперник у Громова был серьезный, не салага на ринге, а тоже первая перчатка своего Краснознаменного — знаменитого Балтийского флота, да к тому же еще и чемпион Военно-морского флота СССР прошлого, 1940 года, и он стоял, нагнув слегка стриженую голову, набычившись, только и ждал судейского разрешения, чтобы ринуться на Алексея и досрочно, в первом раунде, закончить свое победное торжество.
Бокс! — дал команду рефери и шагнул в сторону, давая соперникам пространство для поединка. Балтиец стремительно ринулся в атаку, нанося жесткие прямые удары с быстротой скорострельной пушки, убежденно надеясь, что ему удастся в одночасье сокрушить и задавить строптивого черноморца, лишь по счастливой случайности пробившегося в финал. Но не тут-то было! Алексей был уже другим. Совсем другим, словно его подменили. Он смело принял вызов и шагнул навстречу. Так штормовая волна обрушивается на прибрежный выступ скалы, надеясь ее разметать, сокрушить, но сама же разбивается на мелкие брызги и откатывается назад, ничего не поняв, чтобы с новой силой ринуться на скалу.
Поединок был трудным, минуты казались резиновыми и тянулись непомерно долго. Выстояв в первом раунде, Громов в последующих смог наверстать упущенное и к концу третьего уже был хозяином положения. Судьи единогласно по очкам присудили ему победу, а с нею и высокое звание чемпиона Военно-морского флота СССР.
Но то было в мае, в теперь уже далекой, прошлой, мирной жизни, а сейчас иное время. Идет война. Ее ждали, к ней готовились, но она обрушилась внезапно и совсем не так, как предполагали, планировали и отрабатывали на учениях. Не наступательная, а оборонительная. Более суровая и более жестокая, чем проведенные боксерские поединки. И Громов сейчас под нудную качку корабля вспоминал не перипетии трудного финального поединка, а те секунды возрождения из небытия, счастливый прилив оздоровительных жизненных сил, которые тогда наполнили все его существо и дали возможность встать и продолжить боксерскую схватку. Они, эти жизненные силы, были нужны ему сейчас, в теперешнем его незавидном положении, чтобы тоже встать, подняться с койки и вернуться в боевой строй.
Ему было неприятно, даже постыдно, что он не может сдерживать нахлынувшую боль, и в противной беспомощности позволяет себе произносить эти нечленораздельные звуки. Алексей усилием воли старался подавить в себе эту недостойную моряка, да еще спортсмена — боксера, чемпиона всего флота, эту гнусную бабскую беспомощность над своим телом. Он так и зафиксировал в своем уме «бабскую беспомощность» и, кусая губы, стремился подавить в себе зарождающиеся где-то глубоко внутри обидно противные звуки, но окончательно побороть боль не мог, и глухой подавленный стон нет-нет да и вырывался наружу…
Постепенно свыкаясь со своим положением, Алексей стал мысленным взором обследовать свое тело, главным образом те места, откуда исходили болевые сигналы. Они шли от левой ноги, левого плеча и правого бока. От ноги понятно, плеча тоже — новая рана, а откуда появилась боль в боку?
От левой ноги, стянутой плотным гипсом, шла хорошо знакомая и уже привычная ему, длинная и тягучая боль. Он грустно усмехнулся — на всю жизнь, если, конечно, выживет в этой военной мясорубке, останется рубцеватый шрам, памятная метка на левой ноге.
Со связкой гранат Алексей пошел на тупоносый немецкий танк. На второй танк. Первый удалось подбить легко, даже, можно сказать, лихо. Бросил связку из гранат, как отрабатывали на учениях. Он только помнит, как за спиною сквозь грохот взрывов, треск выстрелов и автоматных очередей раздался отчаянно тревожный крик:
— Леха, берегись!
Но он уже выскочил из-за прикрытия — полуразваленной кирпичной стены разрушенного здания, где они заняли оборону — навстречу железной махине с белым крестом на черной броне, поцарапанной светлыми следами от пуль и осколков, и в тот же миг почувствовал, как его ударили чем-то тяжелым и горячим по ноге. Падая вперед, Алексей все же успел метнуть связку гранат под гусеницу надвигающегося танка.
В последний миг Громов с торжествующий радостью видел, как яркой молнией вспыхнул взрыв и тяжелый танк вздыбился, приподнялся и беспомощно завалился на бок, открывая черную рваную дыру в железном брюхе. Все это произошло быстро, в какие-то мгновения, но боксер привык в краткие мгновения видеть летящий на него удар.
Взрывная волна достала и его, накрыла, оглушила, отбросила в сторону, и Алексей потерял сознание. Что было потом, он не помнит. Как его вытаскивали, как несли на руках…
Очнулся в госпитале, на хирургическом столе от страшной боли в ноге. Рванулся всем телом, чтобы встать, убежать, и неожиданно для всех, отчаянно закричал:
— Не дам отрезать ногу!
Ему сунули под нос что-то остро пахучее, мгновенно успокаивающее, и Алексей, проваливаясь в мягкую темноту, как сквозь дрему, услышал обнадеживающие слова врача, произнесенные усталым голосом:
— Не волнуйся, чемпион! Сохраним тебе ногу.
Второй раз он очнулся, когда ночью на Южном причале шла посадка раненых на санитарный транспорт «Армения» и лидер «Ташкент». Одни шли своим ходом по трапу, других несли на носилках. Эсминец пришел в Севастополь около полуночи, после разгрузки, которая закончилась очень быстро, на корабль стали торопливо подниматься раненые.
От тряски на носилках, которые двое моряков несли скорым шагом, почти бегом, Алексей очнулся, встревожился:
— Куда меня тащите?
— Гляди, живой! — радостно воскликнул тот, что нес носилки сзади. — Очухался!
— Знать, теперь выдюжить, — многозначительно произнес тот, что нес носилки впереди, и добавил: — Крепись, браток, вся война ешо впереди.
— Куда тащите? — снова выдохнул криком Алексей.
— Куды, куды… Закудыкал не к месту, — и добавил сурово: — Не кудычь, а то себе и другим путь спортишь.
— На корабль. А то еще куда можно теперь? На «Армению», хотя ее уже загрузили под завязку, набили как сельдей в бочке, — хмуро произнес его напарник. — А мы остаемся тут, как в мышеловке.
— Так там же медицина и доктора разные в наличии. Курорт!
Вдруг поток двигающихся раненых разорвала женщина в белом халате, надетом поверх военного кителя. Она растопырила руки, преграждая движение, и громким приказным тоном выкрикнула:
— Баста! Все! Погрузка закончена! — взмахнула рукой в сторону эсминца: — Поворачивайте туда! На лидер!
— И нам тоже? У нас тяжелораненый на носилках.
— И вам тоже! Все на эсминец! Не останавливаться! Не задерживать движение.
Алексей разочарованно вздохнул. На «Армении» условия размещения совсем иные, далеко не такие, как на боевом корабле. Он бывал на «Армении». Комфорт, одним словом! Лидер «Ташкент» Громов тоже хорошо знал. Совсем не курорт. А корабль классный! Один из лучших эсминцев Черноморского флота, новенький, вступил в строй в прошлом году. Быстроходный, имеет самую современную паротурбинную установку. Мощное вооружение — восемнадцать орудий разного калибра, зенитные батареи, крупнокалиберные пулеметы, три трехтрубных торпедных аппарата, да еще принимает более сотни морских мин.
И внешний вид у него особенный. Алексей до глубины сердца моряка любил и гордился своим строгим могучим красавцем крейсером «Червона Украина», но часто искренне любовался лидером «Ташкент». Да и не только он один. Эсминцем нельзя было не любоваться. Слегка откинутые назад мачты и трубы, первая из которых как бы срослась с крыльями мостика, и обтекаемой рубкой, острый, как бы задиристый, форштевень и залихватски «зализанные» обводы высокого полубака — все это словно специально создано, чтобы подчеркивать стремительность корабля, и уверенно говорит о большой скорости его хода. Выразительное сочетание быстроты и силы! И с общим щеголеватым обликом удивительно гармонировала не совсем обычная окраска бортов и палубных надстроек. Она была не просто серо-стальной, как у большинства кораблей, не традиционной, а своеобразной, с теплым оттенком, чем-то напоминавшим голубоватый отблеск стального клинка.
Командовал эсминцем капитан третьего ранга Василий Николаевич Ерошенко, человек строгих правил, вспыльчивый, но отходчивый, заядлый любитель боксерских соревнований. На эсминце много любителей мужественного вида спорта. С отдельными из них Громову приходилось встречаться на ринге.
— Пристройте меня на палубе, — попросил Алексей.
— Постараемся, коли удастся.
Около трех часов ночи в полной темноте эсминец отдал швартовы. С палубы отплывающего корабля Алексею открылась панорама осажденного города. Он помнил, как еще совсем недавно выглядел Севастополь ночью с моря — празднично и ярко, весь увешанный, как новогодняя елка, гирляндами и ожерельями электрических фонарей. А в бухтах — корабли, унизанные разноцветными огнями. Красота неописуемая! Сейчас же город посуровел, как бы ссутулился и прикрылся темнотой ночи, словно полою матросской черной суконной шинели.
Внезапно белый луч, как шпага, прочертил светлую линию от земли в небо. Тут же вспыхнул другой луч, и высоко в небе они скрестились. Вражеский самолет заметался, но прожекторные лучи не выпускали его. С земли тонкими прерывистыми нитями протянулись к нему светящиеся трассы. Пучками ваты разрывались зенитные снаряды. Сюда, в открытое море, глухо доносились трескотня пулеметов и торопливое уханье зениток. Самолет дрогнул, словно наткнулся на невидимую стену. Короткая вспышка взрыва, и он стал разламываться в воздухе на куски…
— Ура!! Сбили гада! — торжествовали люди на палубе.
Открытое море было неспокойным, задул встречный ветер, начинало штормить. Впереди темным силуэтом двигалась идущая параллельным курсом «Армения». С погашенными огнями двигался и эсминец. Корабль покачивало, но то была приятная для Алексея легкая качка. Она давала ему возможность снова ощутить себя моряком. Прохладный ветер бодрил. Спать не хотелось. Носилки удобно расположили под навесом рядом с зенитной батареей. Артиллеристы, а среди них были спортсмены, узнали чемпиона. Окружили его вниманием, предложили место в каюте, но Громов отказался.
— Буду с вами, мне в палате осточертело. — Алексей действительно на палубе стал себя чувствовать лучше. — Хочу морским воздухом подышать.
Моряки принесли шерстяное одеяло, укутали.
— Поправляйся, Леша!
На рассвете со стороны моря появились немецкие самолеты, на которые поначалу не обратили внимания. Возможно, их приняли за своих, поскольку летели они с востока, со стороны алой зари. А может быть, на эсминце просто прозевали, не заметили тревожное предупреждение, поданное с «Армении».
Завыл пронзительный сигнал воздушной тревоги. Моряки кинулись к своим боевым местам.
А над санитарным транспортом на изрядной высоте уже нависла группа самолетов, которая ринулась в пике. С «Армении» торопливо застучали все четыре зенитные пушки и счетверенные пулеметы.
Вторая группа пикирующих бомбардировщиков устремилась к эсминцу.
— Орудия к бою! — раздалась команда. — Заряжай!
Свист летящих бомб, рев пикирующих самолетов, непрерывная стрельба зенитных батарей и пулеметов, оглушительные взрывы авиабомб, гигантские фонтаны вздыбленной воды, трескотня и скрежет по металлу падающих осколков, противный, удушливый запах и отчаянные вопли раненых, крики команд — все слилось в какой-то звуковой кошмар, который навалился на Алексея, оглушил и заставил онеметь сердцем от своей беспомощности и невозможности защищать себя, двигаться, сражаться.
Море вокруг эсминца кипело от взрывов. Все шестнадцать зениток «Ташкента» не умолкали ни на минуту. В их оглушительный грохот врывались гулкие взрывы авиационных бомб. Они падали возле бортов, перед носом, за кормой. Командир, используя великолепные ходовые качества эсминца, непрерывно и умело маневрировал, менял курс, скорость корабля: то резко застопорит на полном ходу, то повернет, то вдруг круто опишет полукруг, а потом даст задний ход. Бомбы сыпались, как груши с дерева, но ни одна не попадала на эсминец. Зато осколки и пули от пулеметных очередей сыпались на корабль градом. И в этом непрерывном грохоте Алексей услышал отчаянный крик:
— «Армения» тонет!!!
Приподнявшись на локтях, Громов с замирающим сердцем видел, как санитарный транспорт, словно ударенный гигантским топором, разломился и срединной своей частью уже уходил под воду, а нос и корма его неестественно приподнялись над кипящим от взрывов морем и на корме в лучах восходящего солнца крутились и поблескивали лопасти винтов…
«Я же там мог быть!» — обожгла пронзительная мысль, и он с благодарностью вспомнил женщину в белом халате, которая в порту одним мановением рук отвела от него смертельную опасность. А он еще позавидовал тем, кому посчастливилось попасть на «Армению»…
Но в следующую минуту Алексей невольно гневно сжал кулаки, когда увидел, что немецкие летчики на бреющем полете стали кружить над тонущим кораблем и из пулеметов безжалостно и хладнокровно расстреливать беспомощных и беззащитных людей, барахтавшихся в морских волнах.
— Что ж вы делаете, стервецы!
Вдруг над его головой, над эсминцем низко, чуть ли не задевая мачту, с оглушающим воем пронесся пикирующий бомбардировщик, осыпая корабль пулеметными очередями и снарядами скорострельной пушки.
Один снаряд разорвался на палубе возле зенитного орудия. Взрыв разметал прислугу. Это произошло так быстро, что Алексей ничего не увидел и не понял. Его ослепила невероятно яркая вспышка, грохот разрыва, хлесткий удар по руке, колющий ожог в боку, что-то тяжелое навалилось на голову, и он, теряя сознание, провалился в темноту…
Кто и когда оказал ему первую помощь, а потом и перенес сюда в каюту, — эти вопросы оставались пока без ответа, как неразгаданная загадка.
Сейчас вокруг было тихо, если можно назвать тишиной ровный шум работающих турбин, который едва слышно, но доходил сюда, и этот шум и качка порождали счастливую уверенность, что страшная беда миновала, обошла стороной…
Алексей еще не знал о том, что судьба еще раз уберегла его, что страшная беда действительно обошла его лично стороной. Он еще не знал о том, что произошло на палубе эсминца. Когда его, под бомбежкой и обстрелом, опять раненого, истекающего кровью, унесли в каюту, где хозяйничали и колдовали медики, рядом с бортом в море угодила огромная бомба. Эсминец, избегая прямого попадания, упреждающе сделал крутой поворот, но гигантский столб морской воды, поднятый взрывом бомбы, обрушился на палубу. Он смыл за борт все, что можно было смыть на том участке палубы, — эвакуированных мирных граждан, женщин, детей, раненых защитников Севастополя, ценные грузы, ящики…
Стервятник, развернувшись, решил повторить налет, но на этот раз у него ничего не получилось. Он промазал, бомба упала за кормой, взрывом подняв высоченный столб морской воды. Эсминец ловко увернулся, резко прибавив ход, а зенитчики не промахнулись и всадили пару снарядов в брюхо самолета, разворотив все его нутро.
— Получай, гадина!
Тяжелая черная железная птица с белыми крестами на крыльях неестественно клюнула носом и, не сбавляя скорости, оставляя за собой сине-серый дымный шлейф, рухнула в морские волны и гулко взорвалась, разбрасывая во все стороны обломки…
— Тут тебе не Париж, враз получил по сопатке! — выкрикнул зенитчик, довольный результатом стрельбы. — Только суньтесь к нам!
А немецкие самолеты, прекратив бомбежку эсминца, как-то все разом отвалили, и сделав круг над тем местом, где рухнул в море и взорвался, ушел в пучину сбитый зенитчиками бомбардировщик, над растекающимся жирным маслянистым пятном и плавающими в волнах обломками самолета, развернулись и ушли в сторону Крыма.
На эсминце радовались успеху, радовались своей победе.
— Знай наших! — грозили вслед стервятникам кулаками.
Но моряки даже не предполагали, какой непоправимый урон нанесли немецкой морской авиации. Они сбили, они угробили знаменитого командира эскадрильи, прославленного аса, отличившегося во многих воздушных сражениях, топившего и успешно бомбившего боевые корабли английского, французского, бельгийского и других флотов. На его победном счету были и наши потопленные транспортники и поврежденные корабли. А тут вдруг на тебе! Бац — и готово! Какой-то русский эсминец, который еще и воевать-то как следует не научился, неотесанный Ванька из Рязани, чуть ли не лаптем махнул и попал… Простить этого гитлеровцы не могли. Не прошло и часа, как со стороны крымского берега черной стаей появились немецкие самолеты.
На лидере «Ташкент» еще не успели прийти в себя после успешного боя. Оказывали помощь раненым, задраивали пробоины, сгребали с палубы немецкие пули и осколки разорвавшихся снарядов, приводили зенитные пушки, еще не остывшие после стрельбы, в боеспособное состояние.
Эсминец, развернувшись, подошел к месту гибели «Армении» и стал подбирать уцелевших, барахтающихся в холодных волнах моря людей, поднимать их на палубу.
Резко и властно зазвучал сигнал воздушной тревоги.
— Все по местам! Приготовиться к бою!
И началось жуткое огневое пекло, такое адское светопреставление, какого уцелевшие в том бою и выжившие в войну моряки никогда больше не видели за все четыре года боевых сражений. Они навсегда запомнят это пасмурное ноябрьское утро и всю свою последующую жизнь, вспоминая или рассказывая о нем, каждый раз будут мысленно заново переживать перипетии смертельного поединка лидера «Ташкент» с полусотней озверевших стервятников.
Бомбы и снаряды сыпались на эсминец со всех сторон, словно в небе трясли гигантскую грушу и с ее ветвей сыпались и сыпались железные, несущие смерть плоды. Море вокруг эсминца кипело и бурлило от взрывов, и боевой корабль, казалось, не плыл, не маневрировал, а чудом двигался среди обступивших его со всех сторон гигантских водяных столбов и фонтанов, которые мгновенно вырастали и опадали, обрушиваясь на «Ташкент». А он, с пеной на носу, снова и снова выныривал из пучины и находил себе единственно счастливый спасительный путь в этом фантастически странном живом лесу.
Беспрестанно, не замолкая ни на минуту, гулко гремели скорострельные зенитные пушки, отражая атаки пикирующих бомбардировщиков. Непрерывно надсадно били счетверенные пулеметы. Многие раненые, взяв в руки винтовки, кто с колена, а кто и лежа, кое-как приспособившись, стреляли по налетающим самолетам. И лишь те, кто, как Алексей Громов, был тяжело ранен и потерял много крови, лежали без сознания, ничего не ощущая, не зная, что же происходит, бредили и стонали…
Зенитчики вели такой ураганный огонь, что докрасна накалялись стволы. Краснофлотцы сбрасывали с себя форменную робу, мочили в холодной морской воде, прикладывали ее к пушкам, охлаждая раскаленные стволы, и продолжали пальбу.
Попали в один самолет, он взорвался и развалился в воздухе на куски, которые посыпались на корабль и в море. Сбили второй, и он, оставляя в небе дымный след, камнем скатился в воду. Подбили третий. Странно ковыляя, он отвалил в сторону и потащился к спасительному берегу Крыма. А бомбардировщики, как стая разъяренных ворон, с надсадным воем и ревом моторов все пикировали один за другим.
Бомбы сыпались, однако попасть в эсминец немецким асам, несмотря на все усилия и старания, не удавалось. Командир корабля Василий Николаевич Ерошенко, решительный морской офицер, был уверен в крепости своего корабля, мощности турбин, в мужестве и боевой выучке людей, которые понимали его с полуслова и спешили выполнить любой приказ. Он чувствовал намерение атакующих, буквально предугадывал, пророчески предвидел каждый очередной маневр немецких пилотов, яростно бросающих крылатые машины на огрызающийся огнем «Ташкент», и каким-то непонятным образом для них, наседающих сверху, в считаные минуты, даже секунды, опережал фашистов, уводя эсминец от неминуемой гибели.
Но бесконечно так продолжаться не могло. Схватка была слишком неравной. От близко разорвавшейся бомбы эсминец получил серьезную пробоину в носовой части. В грохоте боя многие моряки даже не сразу сообразили, что же произошло и почему раненых в одном белье, по пояс испачканных нефтью, стали выводить из кубриков на палубу…
В отсеки корабля хлынула вода. Отчаянные попытки авральной команды задраить пробоину и снизить поступление забортной воды оказались тщетными. Нос эсминца стал оседать, как бы зарываясь в набегающие волны. Крен с каждой минутой все усиливался. Скорость «Ташкента» и его маневренные возможности заметно снизились.
В эти напряженные минуты смертельной опасности командир корабля отдал неожиданный приказ: «Затопить кормовые отсеки!» Ерошенко хорошо понимал, что это единственно возможное и правильное решение: если быстро затопить кормовые отсеки, то тем самым удастся предотвратить и остановить опасное погружение носовой части.
Краснофлотцы кинулись исполнять приказ. Из кормовых помещений спешно выносили раненых, выводили женщин и детей. Аварийная команда, вооружившись пожарными шлангами, стала торопливо закачивать соленую морскую воду, заливая отсеки.
Несколько осев на корму, эсминец как бы слегка погрузился всем своим железным телом в воду и тем самым сразу же выровнял дифферент, погружение носа остановилось. Зато заметно сократилась высота надводной части борта и, естественно, уменьшился запас плавучести эсминца. Жизнь лидера буквально повисла на волоске. Скорость заметно снизилась. Достаточно было эсминцу еще хоть немного осесть, и он неминуемо пошел бы ко дну.
А вражеские самолеты продолжали висеть над «Ташкентом», торопливо сбрасывая смертоносный груз. Летчики хорошо видели, что эсминец поврежден, скорость его заметно снизилась, маневренность уменьшилась, и они спешили добить лидера, потопить. Фашисты не могли не видеть, что палубу заполнили не только раненые, но и люди в гражданской одежде, эвакуированные жители Севастополя, в основном женщины и дети. Но это их нисколько не смущало, они с тупым остервенением продолжали расправляться с кораблем, расстреливая его из пушек и пулеметов. Казалось, что гибель эсминца, смерть более двух тысяч людей уже неотвратимы. Берега не видно. Но многие в отчаянии стали сбрасывать с себя обувь, снимать одежду, чтобы легче было плыть.
Алексею Громову, которого, как и других «неходячих» раненых, вынесли на палубу, привязали бинтами спасательный пробковый круг:
— Держись, браток!
Но в эти трагические минуты вдруг произошло нечто непонятное. Немецкие самолеты, так свободно хозяйничавшие в небе, вдруг словно встрепенулись и, как испуганные воробьи, всей чернокрылой стаей отхлынули от полузатопленного эсминца, от своей добычи, и поспешно стали уходить в сторону Крыма, почти полностью занятого гитлеровскими захватчиками.
Люди на израненном эсминце на какое-то мгновение замерли в недоумении, даже в оцепенении от непонятного поведения наглых воздушных стервятников. Что же с ними произошло? Почему вдруг фашисты стали удирать? Но тут тишину взорвал радостный выкрик:
— Наши-и!!! Летят!
Со стороны Таманского полуострова на перехват улетающим немецким бомбардировщикам стремительно мчалась эскадрилья краснозвездных истребителей и на ходу из пулеметов поливала стервятников длинными очередями.
Поведение немецких летчиков так и осталось непонятным и загадочным. То ли они испугались горстки краснозвездных истребителей, то ли израсходовали на потопление «Ташкента» весь свой боезапас и на исходе было горючее…
А на эсминце ликовали. Люди смеялись, обнимались, плакали счастливыми слезами, неистово махали руками, фуражками, платками советским пилотам, которые делали контрольный круг, приветливо покачивая крыльями, над живым и не сдавшимся врагу лидером.
Алексей Громов, очнувшийся при всеобщем шумном ликовании, только устало следил глазами за краснозвездными истребителями, пролетавшими низко над эсминцем, и счастливо улыбался запекшимися побелевшими губами.
Капитан эсминца Василий Николаевич Ерошенко тоже устало улыбнулся и, подняв руку, посмотрел на часы, подаренные ему самим командующим Черноморским флотом, фиксируя время:
— Два часа тридцать восемь минут выстояли под жесточайшей бомбежкой. Ай да мы, черноморцы!
Он еще не смотрелся в зеркало и не видел первой седины, которая тронула серебром его подстриженные виски…
А эсминец, как истинный лидер, вспарывая волну опущенным носом, своим ходом устало двигался на восток, где осеннее солнце уже поднялось над морем и теплыми лучами приветствовало победителя.
В Цемесской бухте Новороссийска, куда направлялся лидер, готовились его встретить и ремонтники, и спешащие к причалу машины «скорой помощи».
Мастера ремонтных бригад быстро заделают пробоины, исправят и наладят поврежденное, и лидер снова станет в строй боевых кораблей. Много славных дел и походов будет вписано в его историю, десятки сбитых вражеских самолетов и потопленные немецкие подводные лодки будут на боевом счету «Ташкента».
В последние дни обороны Севастополя эсминец под жестким огнем батарей противника трижды сумеет прорваться в Камышовую бухту. В те дни, когда уже перестали удивляться мужеству, отчаянный героизм лидера, его отвага и боевая везучесть будут восхищать. Жаркие бои в море, швартовка под обстрелом в необорудованной бухте, выгрузка боеприпасов и снаряжения, погрузка сотен раненых и мирных жителей, главным образом женщин и детей, — и снова в море. Во время своего последнего рейса «Ташкент» прорвется в Севастополь в полночь, за два часа выгрузится и примет на борт более двух тысяч человек, главным образом раненых, и тяжелые рулоны знаменитой «Севастопольской панорамы». Перегруженный эсминец мог идти только задним ходом — маневрировать в узкой Камышовой бухте не было возможности. Поднялся сильный ветер, и корабль стало сносить к берегу под огонь вражеских пушек. Но Василий Николаевич Ерошенко, уверенный в своем корабле и слаженных действиях моряков, вывел эсминец на чистую воду, в море. С наступлением утра в небе появятся немецкие пикирующие бомбардировщики и торпедоносцы. Но и на этот раз, несмотря на тяжелые потери и пробоины в корпусе, эсминец окажется победителем и придет в Новороссийск своим ходом.
И тем не менее короткой окажется боевая жизнь легендарного лидера…
В знойный день 2 июля 1942 года в так хорошо ему знакомой Цемесской бухте, находясь на ремонте, эсминец, отражая очередной массовый налет фашистов на Новороссийск, примет свой последний бой. Несколько сотен немецких бомбардировщиков будут сбрасывать смертоносный груз на город, и главное, на порт, на корабли. Гитлеровские воздушные пираты выследили ненавистный им быстроходный и храбрый боевой корабль. Зажатый в тисках берегов бухты, где особенно не развернешься, где нет простора для маневра, израненный лидер отражал бесконечные атаки пикирующих бомбардировщиков, но… Как будет написано в официальном документе: «Эсминец затонул в результате прямого попадания двух авиабомб»…
Однако до того июльского дня нужно было еще дожить.
Никто не знает своего будущего, тем более на войне, когда каждый новый день, даже новый час может принести роковые неожиданности…
Иван Ефимович Петров, грузно наклонившись над столом, на котором была разостлана карта окрестностей Севастополя, и покусывая карандаш, снова и снова всматривался в условные топографические знаки, словно видел эту карту, испещренную штабниками синими и красными пометками, впервые и мысленным взором проходил по дальним рубежам обороны главной базы Черноморского флота. На любом участке обороны, куда ни ткни пальцем, остро не хватает и вооружения, и главное, людей, обученных воевать на земле. Он так и подумал: «Обученных воевать на земле».
Генерал, поправив пенсне, через стекла смотрел на карту, и она говорила ему о многом. О прошлом и настоящем, вернее, о прошлом, которое повторяется в настоящем. Сто лет назад, в ту Крымскую войну, русская армия отходила от реки Альма через горы, через Бахчисарай к Севастополю. По тем же дорогам пришлось двигаться и Приморской армии. В старину дороги наверняка были похуже, но и приморцам пришлось нелегко — пробивались с боями, тащили на веревках и лямках орудия, повозки, ящики с боеприпасами, продовольствие… Да, в Севастополе тогда не было подготовленной обороны с суши, войскам приходилось ее создавать своими руками. Но и полки его армии, пробившееся в Севастополь, уже в спешном порядке занимаются укреплением и строительством траншей, блиндажей, опорных узлов, как и в прошлом веке, создавая три полосы обороны и передовые позиции…
Петров знал, что командование Черноморского флота и городской комитет обороны, приняв энергичные меры, буквально за последние два дня почти удвоили численный состав защитников Севастополя. Были спешно сформированы и вооружены полки и батальоны из курсантов военно-морских училищ, учебных отрядов, моряков береговой обороны и кораблей, студентов средних и высших учебных заведений, а также рабочих и служащих предприятий и учреждений города. Но как бы ни был высок патриотизм этих людей, вставших на защиту своего родного Севастополя, воевать, мягко говоря, они еще не умели, даже отчаянно храбрые моряки. А за учебу, за «науку воевать на земле», на этой самой «приземленной суше», как покровительственно-панибратски говорили самовлюбленные морские волки, приходится расплачиваться дорогой ценой. Эту простую и горькую истину командующий Отдельной Приморской армией усвоил еще в первые дни обороны Одессы. Отчаянность и храбрость несомненно дают ощутимый результат, но лишь потом, со временем, по мере освоения науки воевать на «примитивной суше». Так что вся надежда здесь и сейчас, под Севастополем, ложилась на поредевшие полки и бригады Отдельной Приморской армии, на плечи бойцов и командиров, уставших и измотанных непрерывными боями, но пробившихся сюда, к главной базе Черноморского флота, к легендарному городу России.
Командующий армией даже в самых мрачных предположениях никогда не думал о том, что ему после невероятно тяжелой и тягостной обороны Одессы, после успешного выполнения хорошо продуманного ухода многотысячной армии буквально под носом у противника придется теперь брать на себя всю тяжесть ответственности здесь, в Крыму, защищая Севастополь. Петров был убежден в том, что нашим войскам удастся надолго задержать гитлеровские полчища под Перекопом, где сама природа создала уникальный рубеж. Но этого не произошло…
Во второй половине октября 1941-го, блокировав все подступы с суши к полуострову, немецкие войска сконцентрировали крупные силы, провели мощную артиллерийскую подготовку и при активной поддержке с воздуха пикирующих бомбардировщиков начали штурм Перекопа. Уже через несколько дней гитлеровцы, сломив сопротивление советских войск на Ишуньских позициях, добились крупного успеха — их передовые механизированные части и танковые соединения прорвались на степные просторы Крыма, где никаких оборонительных рубежей не было…
В те напряженные осенние дни немцы торжествовали не только на этом южном участке, а повсюду, на всех главных стратегических направлениях, и многим казалось, что судьба советского государства повисла на волоске. То было самое трагическое время великой войны, когда гитлеровские войска, не считаясь с потерями, благодаря превосходству в технике и живой силе добивались успехов на всем гигантском фронте от Балтики до берегов Черного моря.
Захватив Мгу, стремительно развивая успех, моторизированные части вермахта группы «Север» вышли к берегам Ладожского озера и овладели Петрокрепостью, легендарным Шлиссельбургом, замкнув кольцо вокруг Ленинграда, блокировав его с суши… Город подвергся методической жесточайшей бомбардировке, в гигантском огне погибли знаменитые Бадаевские склады, в которых хранились огромные запасы продовольствия. Потери оказались невосполнимыми, впереди маячила суровая голодная зима в осажденном Ленинграде.
На Западном фронте Центральная группа войск вермахта, неся тяжелейшие потери, упрямо двигалась к столице. Передовые рубежи обороны, где шли непрерывные ожесточенные бои, проходили не в сотнях, а в десятках километров от стен Кремля. Участились бомбардировки, немецкие самолеты буквально засыпали столицу фугасными и зажигательными бомбами. Из Москвы были спешно эвакуированы в глубокий тыл, на Восток, за Урал, крупные промышленные и оборонные предприятия. Под открытым небом в еще недостроенных цехах, едва установив станки, рабочие приступали к выпуску необходимой фронту продукции. Из столицы в город на Волге Куйбышев, бывшую Самару, переехали правительственные учреждения, министерства, научные центры, дипломатический корпус. Но Верховный Главнокомандующий и штаб оставались в Москве. Столица готовилась к обороне. Создавались опорные пункты, улицы и площади ощетинились противотанковыми ежами, сваренными из железнодорожных рельсов, вырастали баррикады, стены из плотно сложенных мешков с песком. Десятки тысяч добровольцев брали в руки оружие и вступали в полки и дивизии народного ополчения. Появилась внутренняя полоса обороны, которая проходила по Садовому кольцу, и вторая — по Бульварному.
Москва стала прифронтовым городом. Государственный Комитет Обороны — ГКО, взяв на себя руководство войсками и всей обороной столицы, 19 октября принял постановление о введении в Москве и прилегающих к ней районам осадного положения. В постановлении говорилось, что оборона столицы на западных рубежах поручена командующему Западным фронтом генералу армии Жукову, а оборона непосредственных подступов к городу возложена на войска Московского гарнизона.
На Южном же направлении в это время, во второй половине октября, немецкие ударные войска, захватив большую часть Украины, развернули масштабное наступление на Донбасс и Крым.
Гитлеровское командование хорошо понимало стратегическое и геополитическое положение Крымского полуострова. Владея им, можно полностью контролировать не только вход в узкий Керченский пролив, но и весь бассейн Азовского моря. Через Крым пролегает кратчайший путь на Кавказ, к нефтяным кладовым Баку. Да к тому же Крымский полуостров представлял собой превосходный плацдарм для базирования авиации. Именно из Крыма советские летчики наносили бомбовые удары по портам и нефтеносным районам Румынии. А его географическое положение в Черном море, позволяющее контролировать все основные морские коммуникации, вообще трудно переоценить. На это особенное и чрезвычайно выгодное положение Крыма указывал фюрер на секретном совещании немецкого главного командования, которое проходило в середине августа, настаивая на необходимости в кратчайшие сроки овладения полуостровом, который, по его словам, является непотопляемым авианосцем Советского Союза.
Для захвата Крыма немецкое командование выделило ударную группировку, в которую вошли доукомплектованная 11-я армия Манштейна и румынский горный корпус. Главный удар через Перекопский перешеек наносили немецкие дивизии, а вспомогательный, через Чонгарский мост, — румынские бригады.
Такова была истинная и весьма неблагоприятная картина происходящих событий на фронте. Но ее знали немногие, лишь в главных штабах. Однако и ежедневных безрадостных сообщений Советского Информбюро было вполне достаточно для того, чтобы понимать трагичность положения на всем театре военных действий. Ибо и этих скупых сведений и перечня оставленных городов и территорий было вполне достаточно, чтобы задуматься и о дальнейшей судьбе государства, и о своей собственной тоже…
Моторизированным частям вермахта, прошедшим с победными боями по Европе, противостояла лишь ослабленная 51-я Отдельная армия, которая была спешно сформирована в Крыму совсем недавно, в августе, и состояла в основном из мобилизованного местного населения. Полки и дивизии, измотанные непрерывными боями, отчаянно сопротивлялись, но устоять не смогли. Спешившие на выручку войска Отдельной Приморской армии, только что перевезенные на полуостров из Одессы, едва высадившись, разрозненными частями с ходу вступали в бой, пытаясь отдельными контратаками остановить наступление противника. Однако они, несмотря на предпринятые усилия командования и героизм бойцов, изменить общую обстановку в лучшую для себя сторону уже не смогли…
Прорвав оборону на Ишуньских позициях, немецкие дивизии, главным образом танки и мотопехота, стали развивать успех. Генерал Манштейн, ободряя и поощряя наступательный порыв своих войск, издал приказ, который заканчивался кратким призывом: «Вперед к Севастополю! Этот город — крепость слабая. Она защищена всего несколькими батареями береговой обороны и десятками пулеметных блиндажей. Взять город маршем, коротким ударом!»
Наши войска оказались на неподготовленной к обороне, равнинной открытой местности и вынуждены были начать отход на тыловой оборонительный рубеж, проходивший по линии Советский — Новоцарицыно — Саки. Однако выполнить отход быстро и планомерно не успели. Как всегда, при спешном отступлении между отдельными частями и полками возникала неразбериха, сдобренная доброй долей нервозности, нерасторопности, а то и обычного разгильдяйства. Более маневренные и дисциплинированные части противника упредили советские войска и, с ходу захватив станцию Альма, перерезали дорогу из Симферополя на Севастополь, создав непосредственную угрозу главной базе Черноморского флота.
В изменившейся критической обстановке наши потрепанные и измотанные в неравных боях войска разделились на две части.
Полки и дивизии 51-й Отдельной армии под командованием вице-адмирала Левченко с боями начали поспешный отход на восток, на Керченский полуостров, где загодя были созданы оборонительные рубежи. Но и там они, как через пару недель покажут события, задержаться надолго не смогут, не сумеют остановить наступательный натиск противника. После непрерывных тяжелых боев на Ак-Монайских позициях и под Керчью, неся большие потери и под натиском превосходящих сил противника, во второй половине ноября, как сказано в официальных сводках, эти части «вынуждены были оставить Крым и эвакуироваться на Таманский полуостров». Но в этом сообщении ни слова не было сказано о том, что тысячи бойцов, не успевших переправиться через пролив, не сложили оружия и совместно с местным населением и партизанами ушли в каменоломни, создали подземный гарнизон и продолжали неравную борьбу.
А части Отдельной Приморской армии в те напряженно-трагические последние дни октября с тяжелыми боями стали отступать на юг.
Это решение — отводить войска к Севастополю — было принято командующим армией самостоятельно, без каких-либо указаний и распоряжений сверху. Петров понимал, какую громадную ответственность он взваливает на себя и на плечи командиров и бойцов.
Еще совсем недавно Приморская армия доблестно сражалась в осажденной Одессе. Вот краткая оценка действий, приведенная в официальных документах:
«Более двух месяцев советские войска сковывали 18 вражеских дивизий и наносили им тяжелые потери, тем самым оказывая существенную помощь войскам Южного фронта при их отходе за реку Днепр и в последующих оборонительных боях… Длительная оборона Одессы сыграла важную роль в срыве гитлеровских планов „молниеносной войны“ и замыслов немецко-фашистского командования, главное, способствовала успешным действиям Советского Военно-морского флота в северо-западной части Черного моря».
Когда были исчерпаны все возможности обороны, по приказу Ставки защитники Одессы буквально вырвались из огненного кольца, совершив невероятное, — гитлеровцы даже не заметили отход частей и подразделений Приморской армии!
Приведу выписку из второго тома «Истории Великой Отечественной войны»:
«Главные силы Одесского оборонительного района начали планомерный отход с фронта 15 октября, в 11 часов вечера они отошли в район порта, а в 3 часа утра полностью погрузились на корабли. В это время вражеские диверсанты подожгли портовые мастерские, чтобы привлечь внимание гитлеровских летчиков к району сосредоточения многих транспортных судов и боевых кораблей Черноморского флота. Пожар, к счастью, удалось быстро потушить, а диверсантов ликвидировать. В 5 часов 10 минут утра 16 октября из Одесского порта вышел последний транспорт с войсками. Вслед за ним Одессу покинули боевые корабли, принявшие на борт бойцов и командиров, которые прикрывали отход войск. В 9 утра от пирса отошел последний сторожевой катер охраны водного района Одесской военно-морской базы. Лишь около полудня противник понял, что советские войска оставили Одессу. Его разведывательные части, с трудом прорвавшись сквозь минные поля, выставленные нашими саперами, и огонь партизан, к вечеру вошли в опустевший город.
В Крым из осажденной Одессы были вывезены все войска, армейские тылы и управление Приморской армии. Впервые в истории войн такая многотысячная армия — до 80-ти тысяч человек, оснащенная сложной боевой техникой, скрытно от врага отошла с фронта, затем в течение нескольких часов погрузилась на корабли и без потерь была переброшена морем на другой плацдарм».
Еще одна цитата, характеризующая масштабность этой дерзкой операции по переброске войск:
«Из Одессы удалось также вывезти более 1-й тысячи автомашин, около 500 орудий разных калибров, 14 танков, 163 трактора, свыше 3,5 тысяч лошадей и более 25-ти тысяч тонн различных грузов».
Приморская армия, хотя и ослабленная непрерывными боями, имела за плечами солидный боевой опыт ведения войны в современных условиях.
Накануне отхода на юг Крыма поздним вечером в предгорном селе Экибаш в помещении местной школы, которую занял штаб армии, генерал Петров собрал командиров дивизий на совет и изложил свою точку зрения на создавшуюся критическую обстановку.
— Куда будем отводить нашу армию? — Петров умышленно не произнес тяжелого слова «отступать» и уточнил: — Повернем на Керченский полуостров, как это уже сделала пятьдесят первая, или двинемся на Севастополь?
И добавил, что главная база Черноморского флота, оставшаяся без надежного прикрытия сухопутными войсками, в ближайшие же дни может стать легкой добычей гитлеровских генералов.
Отводить армию на Керченский полуостров удобнее и перспективнее. Есть подготовленные оборонительные рубежи и за спиною надежные тылы.
Он сделал ударение на словах «надежные тылы», и каждый из присутствующих понимал, на что именно намекает командарм. Но Петров счел необходимым расшифровать и даже конкретизировать:
— Под Керчью, за спиною, через пролив, просторы Кубани и горы Кавказа. А тут будет посложнее, чем было в Одессе. И ответственности побольше. Уже была одна оборона, героическая, — и командирским тоном произнес: — Прошу каждого высказать свои соображения!
Большинство командиров дивизии поняли, что задумал генерал. Они ему верили и доверяли. В дни обороны Одессы Петров командовал легендарной 25-й Чапаевской дивизией и лишь совсем недавно, с 5 октября, по приказу Ставки возглавил Отдельную Приморскую армию.
— Оперативную карту на стол, — распорядился Петров, — наметим путь каждому подразделению.
Штабисты расстелили на столе военную карту с обозначением расположения каждой дивизии на тот момент.
— Прямая дорога на Севастополь уже, как вам известно, перерезана. Немецкие части вышли на равнинное западное побережье и оттуда будут рваться в Севастополь. А нам придется двигаться по горной местности и неблагоприятным дорогам. Через горы на Алупку, по ущельям, по ялтинской дороге.
Командиры склонились над картой, и каждый, развернув свой планшет, заносил маршрут, по которому его частям предстояло совершать нелегкий переход.
Главный фактор — это время! — произнес генерал, заканчивая совещание. — Наша задача — успеть опередить немцев.
Поздно ночью, когда наконец определили пути отвода полков и согласовали действия, а командиры шумно двинулись к дверям из накуренной комнаты, чтобы отправиться к своим частям и уже с рассветом начать выполнять намеченный план, генерал предложил остаться начальнику особого отдела.
— Капитан, задержитесь.
Петрову в последние дни не давала покоя тревожная мысль, что на оборонительных рубежах Перекопа произошло что-то непоправимое, какие-то нестандартные события, которые резко повлияли на исход боев, и немцы так быстро смогли преодолеть, казалось бы, непреодолимую преграду. Но в официальных донесениях ничего вразумительного на этот счет не говорилось.
— Присаживайтесь к столу.
Капитан Оркин, погасив папиросу, подошел к опустевшему столу, с которого штабисты сняли карту, поправил очки.
— Слушаю, товарищ генерал!
— Разузнал что-либо?
Оркин кивнул головой.
— Да, — и добавил тихо: — Там много неприятностей, вернее — одна большая.
— Выкладывай.
— Секретные, очень секретные сведения, товарищ генерал.
— От меня нет секретов.
— Оставление боевых позиций, — сказал капитан.
— Не совсем ясно.
— Оставление боевых позиций значительным числом, — повторил Оркин канцелярскую формулировку. — Главным образом представители местного населения.
— Неужели дрогнули в бою, струсили и побежали?
— Оставили боевые позиции перед самым боем, — и, понизив голос, пояснил: — Ночью разбежались, захватив оружие.
— Так это же прямое предательство!
— Да, предательство, — подтвердил Оркин и уточнил: — Не единичные случаи, а десятками и сотнями. Дезертирство в крупных масштабах.
То, что сообщил начальник особого отдела, ни в какие рамки не укладывалось. Петров знал из секретных сообщений о том, что в первые дни боевых действий на Западной Украине, особенно в Карпатах, были часты случаи дезертирства. Но то была Западная Украина, присоединенная к СССР лишь два года назад, в 1939-м, многие западные украинцы еще не привыкли к нашему образу жизни. Но чтобы здесь, в Крыму, где советская власть утвердилась давно и прочно, дезертировали представители местного населения? Разве им плохо жилось? Чушь какая-то! Петров знал, что в Крыму, к примеру, крымские татары составляли по переписи 1939 года меньше одной пятой из общего числа населения полуострова. Тем не менее это меньшинство нисколько не было ущемлено в своих правах. Скорее, даже наоборот. Государственным языком Крымской Автономной Советской Республики наряду с русским был и татарский. И в основу административного деления был положен национальный принцип: наряду с многочисленными русскими и украинскими сельсоветами существовали самостоятельные сельские советы татарские, греческие, болгарские, армянские, еврейские, немецкие, эстонские. Были, по компактности проживания, вообще целые национальные районы — пять татарских, один немецкий, один еврейский. В школах дети этих национальностей обучались на своем родном языке. И вдруг на тебе, подарочек! Даже в самых мрачных предположениях генерал не мог себе такое представить. Если б это сказал ему кто-либо другой, Петров никогда бы не поверил. Но генерал хорошо знал Оркина, его пунктуальность и дотошность в составлении документов, его прямоту в оценке людей и событий, пусть иногда и с некоторой перестраховкой. В честности его Петров не сомневался.
— В основной массе дезертировали лица мусульманской национальности, призванные, вернее мобилизованные, в начале войны, пару месяцев назад. Они и сделали брешь на оборонительных позициях, особенно на Ишуньских.
— Теперь-то понятна стремительная победа Манштейна, — задумчиво произнес Петров и после короткой паузы спросил: — А в нашей Приморской армии как? У нас в частях ведь тоже служат и татары, в том числе крымские, и бойцы из других мусульманских национальностей?
— Ни одного такого случая, товарищ генерал! — твердо и уверенно произнес капитан и спросил: — Я свободен?
— Да, — Петров устало улыбнулся. — Спасибо тебе, капитан, за сообщение.
Более подробно и полно о трагическом положении дел на Перекопе, да и во всем Крыму, станет известно лишь через два года, весною 1944-го, когда Советская Армия, сокрушив немецкие войска, очистит полуостров от гитлеровских захватчиков и в наши руки попадут секретные документы из разгромленных штабов, проливающие свет на многое из того, что казалось неясным и загадочным в осенние дни тревожного 1941-го года. Вот краткая выдержка из докладной записки заместителя наркома госбезопасности СССР Б. Кабулова и заместителя наркома внутренних дел СССР И. Серова, составленная на основе захваченных трофейных немецких документов и направленная в Политбюро ЦК ВКП(б) на имя Л. П. Берии:
«Все призванные в Крыму в 1941 г. в Красную Армию составляли 90 тыс. чел., в том числе 20 тыс. крымских татар… 20 тыс. крымских татар дезертировали в 1941 году из 51-й армии при отступлении ее из Крыма».
Краткая цитата из другого документа.
«Л. Берия — И. Сталину: Согласно Вашему указанию..:
В подразделениях немецкой армии, дислоцировавшейся в Крыму, состояло, по приблизительным данным, более 20 тыс. крымских татар».
Газета «Азат Крым» («Свободный Крым»), которая издавалась с 1942 по 1944 год, в номере от 3 марта 1942 года писала:
«После того, как наши братья-немцы перешли исторический ров у ворот Перекопа, для народов Крыма взошло великое солнце свободы и счастья».
В той же газете через несколько дней — 10 марта — было опубликовано Обращение президиума Мусульманского комитета к «Освободителю угнетенных народов, сыну германского народа Адольфу Гитлеру»:
«Мы, мусульмане, с приходом в Крым доблестных сынов Великой Германии с Вашего благословения и в память долголетней дружбы стали плечом к плечу с германским народом, взяли в руки оружие и начали до последней капли крови сражаться за выдвинутые Вами великие общечеловеческие идеи — уничтожение красной жидовско-большевистской чумы до конца и без остатка.
Наши предки пришли с Востока, и мы ждали освобождения оттуда, сегодня же мы являемся свидетелями того, что освобождение нам идет с Запада. Может быть, первый и единственный раз в истории случилось так, что солнце свободы взошло с Запада. Это солнце — Вы, наш великий друг и вождь, со своим могучим германским народом».
Но осенью 1941-го защитники Севастополя, да и не только они, обо всем этом, вполне естественно, ничего не знали, а до победных дней весны 1944-го года было еще далеко…
Заседание Военного совета обороны подходило к концу. Вице-адмирал Октябрьский на нем не присутствовал, он срочно вылетел в Новороссийск, где в бухтах Кавказа полным ходом шла подготовка баз к приему кораблей Черноморского флота. На заседание Военного совета прибыли высшие командиры флота, береговой обороны и Приморской армии, руководство города.
Генерал-майор Петров не любил длительных совещаний. Оборона Одессы многому научила. А положение в Севастополе было не лучше первых дней блокады в Одессе, а значительно хуже. Хорошо еще, что до прорыва немцев в Крым командующий Черноморским флотом совместно с местными городскими властями, мобилизовав все внутренние резервы, начали создавать вокруг Севастополя три оборонительных рубежа — передовой, главный и тыловой. Но к подходу гитлеровских войск успели соорудить лишь передовой, да и то инженерное оборудование его не было завершено в полном объеме. И теперь под огнем противника продолжалось усиленное строительство оборонительных сооружений. Недоставало вооружения, не хватало людских ресурсов, боеприпасов, не говоря уже о танках и авиации. Слабой оказалась и противовоздушная оборона города. На весь оборонительный район в наличии имелось всего полсотни зенитных орудий и три десятка зенитных пулеметов. Немногочисленная истребительная авиация, несмотря на героизм летчиков, просто физически не имела возможности прикрыть город, военно-морскую базу и Сухопутные войска на рубежах обороны и дать отпор массированным налетам вражеских самолетов… С каждым днем, даже с каждым часом, положение становилось все труднее и труднее. Немецкие войска передовым ударным клином моторизованных подразделений и танков продвигались по Евпаторийскому шоссе. На севере они уже вышли к Каче и лишь огнем береговой батареи да отчаянной контратакой отряда морских пехотинцев были остановлены в двух десятках километров от военно-морской базы. Второй ударный клин вражеских танков и мотопехоты рвался по Ялтинскому шоссе с юга на Балаклаву, стремясь выйти к Севастополю.
Нерешенных проблем было много, оборона города была пестрой и лишь начинала принимать свой облик. На Военном совете вопросы решались по-военному быстро, решения принимались оперативно, они обретали форму приказов, которые тут же направлялись по инстанциям или непосредственно в войска.
— Еще есть вопросы? — Петров усталым взглядом обвел присутствующих.
— Надо утвердить списки представленных к наградам, — дивизионный комиссар Кулаков встал с папкою в руке.
Высокого роста, плотный телом, широкоплечий, сильный. Открытое русское лицо, мягкая, подкупающая улыбка и уверенный голос человека, привыкшего убеждать и вести за собой.
— Поддерживаю ходатайство командования авиагруппы о присвоении звания Героя Советского Союза младшему лейтенанту Якову Иванову, — начал дивизионный комиссар. — Охраняя воздушные подступы к Севастополю, он смело вступил в неравный бой с пятью «юнкерсами» и тремя истребителями. Решительной лобовой атакой расстроил боевой порядок немецких самолетов, метким огнем сбил ведущий бомбардировщик, не дал остальным стервятникам возможность прицельно бомбить, вынудив их в спешке сбросить бомбы в море. А когда кончился боезапас, младший лейтенант пошел на таран.
— У кого какое мнение? — спросил Петров.
— Вопросов нет, это действительно герой! — произнес Борис Алексеевич Борисов, первый секретарь городского комитета партии, возглавивший Комитет обороны Севастополя.
— Кандидатура утверждается, — подытожил Петров.
Морская бригада ходатайствует о присвоении звания Героя Советского Союза краснофлотцу, который совершил героический подвиг, — продолжал Кулаков и, раскрыв папку, прочел:
«Отражая атаку гитлеровцев, проявил мужество, лично уничтожил восемь гитлеровцев и, будучи раненным, не покинул поле боя, а лично сам гранатами подбил два тяжелых немецких танка, которые прорвались к передовому рубежу, и своим подвигом способствовал удержанию занимаемой позиции».
— Фамилия моряка? — спросил Петров и добавил: — Это действительно подвиг! Моряк подбил два танка!
— Громов.
— Громов фамилия в Севастополе известная, — сказал Борисов, — а как звать? Не Алексей?
— Да, Алексей. Алексей Громов.
— Так это наша гордость! Первая перчатка, мастер спорта, чемпион Черноморского флота и всех Военно-морских сил Советского Союза! Неужели он?
— О спортивных достижениях в наградном листе ничего не сказано.
— Одну минутку! — Капитан Оркин встал и, уточняя, раскрыл свою папку. — Как его фамилия, товарищ дивизионный комиссар? Вы сказали Громов?
— Алексей Громов, — повторил Кулаков и, скрывая раздражение, спросил: — У особого отдела имеется иное мнение?
— Да, имеется, — уверенно, без тени смущение перед высоким начальством, сказал Оркин и, сделав паузу, произнес страшные слова обвинения: — Он дезертир!
— Кто дезертир? Громов? — раздались удивленные голоса.
Где-то недалеко глухо ухнул очередной разрыв. Немцы постоянно бомбили город. Штаб размещался в глубокой штольне. Пол чуть дрогнул, люстра на потолке слегка закачалась. Но к бомбежке уже привыкли. А тяжелые слова, которые уверенно произнес ровным голосом начальник Особого отдела, действительно потрясли.
— Не может быть!!
— Может! Если только они не двойники, если у них не совпадают имена и фамилии, что в жизни бывает, но встречается весьма редко.
— Интересно, — сурово сказал Петров и кивнул начальнику Особого отдела: — Продолжайте, капитан.
— У меня подтверждающие документы. — Оркин поднял красную папку. — Здесь рапорты и показания свидетелей.
— Короче можете? Доложите по сути дела.
— Можно и короче, товарищ генерал-майор. Факты таковы. Алексей Громов по увольнительной сошел на берег с крейсера «Червона Украина» и в положенное время не вернулся на корабль. Пропал! Самовольно оставил боевой пост! Где находится, а точнее, скрывается, никому неизвестно. По законам военного времени это тягчайшее преступление. — И Оркин снова произнес свое обвинение: — Дезертирство!
— Законы пишутся для людей, а не люди для галочки закона, — глухим тоном сказал дивизионный комиссар. — Тут надо разобраться.
— Вот вы и займитесь этим, Николай Михайлович, — сухо произнес, как бы ставя точку, Петров и добавил: — А за геройство наказывать — это преступление.
— И поощрять дезертиров — тоже преступление, — самоуверенно сказал негромким голосом Оркин и сел на свое место.
Вице-адмирал Октябрьский, командующий Черноморским флотом, устало прошелся по своему кабинету. Плотного телосложения, коренастый, осанистый, основательный, внешне чем-то напоминающий хорошо тренированного тяжелоатлета или борца-средневеса. Именно за счет этой спортивности и черной морской формы, сидевшей на нем добротно, даже несколько элегантно, он выглядел значительно моложе своих нелегко прожитых четырех десятков лет, добрую половину из которых вице-адмирал прожил с командирскими нашивками и знаками воинского отличия.
Последнюю неделю Филипп Сергеевич спал урывками, дел было непомерно много, они накатывались и накатывались, как волны, которым, казалось, не будет конца. В считаные дни Севастополь — надежда и опора, главная база Черноморского флота — оказался полностью блокированным неприятельскими войсками. Перед войной, да и в первые месяцы боевых действий, никому в голову не могла прийти сумасшедшая мысль, граничащая с черной фантастикой, что немецкие войска окажутся в Крыму и тяжелой подковой окружат, и придавят Севастополь к морю… Но к великому сожалению, эта черная фантастика стала суровой действительностью. Хорошо еще то, что наперекор волевым указаниям из центра, самостоятельно и по своей инициативе, общими усилиями моряков и горожан, мобилизованных Городским комитетом обороны, хоть с опозданием, но все же успели соорудить рубежи обороны. Пусть не полного профиля, недостаточно оснащенные вооружением, но все же рубежи, на которых дивизии Приморской армии, пробившиеся к городу, подразделения пограничников, бригады моряков и полки народного ополчения смогли задержать наступательный порыв гитлеровцев.
Севастополь в одночасье стал фронтовым городом. Оставалась узкая полоска моря, соединяющая его с Большой землей. Но и эта полоска постоянно кипела от взрывов авиабомб и мин врага.
Командованию флота стало известно, что немцы, захватив удобные аэродромы в Крыму, по указанию генерала Манштейна спешно перебазируют на эти аэродромы ударные подразделения бомбардировочной авиации. Первого ноября враг планировал совершить мощный массированный налет на Севастополь, нанести бомбовый удар по стоящим в бухте боевым кораблям, чтобы полностью вывести их из строя.
Данные разведки оказались точными.
На исходе осенней хмурой ночи, уже перед самым туманным рассветом, сотня «юнкерсов» черной стаей появилась над городом. Бомбардировщики устремились к бухтам, к стоянкам кораблей, которые накануне сфотографировал самолет-разведчик. Сверху, с большой высоты, они были видны пилоту, как семечки на ладони, и он их запечатлел на фотопленке: линейный корабль «Парижская коммуна», крейсеры «Ворошилов», «Молотов», «Червона Украина», «Красный Кавказ», «Красный Крым», стоящий у стенки Морского завода, бригады эсминцев, миноносцы, тральщики, отряды торпедных катеров…
Но там, где накануне находились боевые корабли, было пусто. Вроде они и не стояли в бухтах. Исчезли. Остались лишь маскировочные сети, которые еще вчера прикрывали линкор и другие боевые корабли. Обозленные неудачей летчики под огнем зенитных батарей стали торопливо сбрасывать свой смертоносный груз на маскировочные сети, на пустые бухты, на прибрежные кварталы города и, потеряв несколько сбитых бомбардировщиков, удалились ни с чем.
Флот был спасен. В последнюю ночь октября, буквально под носом у неприятеля, главные боевые корабли Черноморского военно-морского флота ушли из Севастополя на новые базы Кавказского побережья — Новороссийск, Туапсе, Геленджик. Прикрывать город с моря огнем своих батарей остались лишь два крейсера — «Червона Украина» и «Красный Крым».
Эта победа, тактическая победа, радовала и вселяла уверенность. Она наглядно подтверждала правильность и своевременность мер, принимаемых командованием Черноморского флота.
Как бы в отместку за свой промах, за эту неудачу, за то, что прозевали уход целого флота, немецкие генералы в последующие дни вновь и вновь посылали на Севастополь десятки бомбардировщиков, превращая красивейший приморский город в руины.
Судьбой Севастополя были обеспокоены и в Москве, хотя и там приходилось нелегко. По специальной секретной связи пришла телеграмма от Сталина:
«Севастополь ни в коем случае не сдавать!»
В тот же день Ставка Верховного Главнокомандования своим приказом создала Севастопольский Оборонительный Район. А в следующем пункте этого приказа записано:
«Командующим Севастопольским Оборонительным Районом назначается командующий Черноморским Военно-морским флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, заместителем по сухопутной обороне — командующий Приморской Армией генерал-майор И. Е. Петров, членом Военного Совета назначен дивизионный комиссар Н. М. Кулаков».
Ознакомившись с приказом Ставки, адмирал внутренне улыбнулся: нового начальства не прислали, а с Петровым он уже сработался.
Как и в прошлом веке, так и сейчас всю тяжесть ответственности по защите Севастополя с суши взвалили на себя моряки. Восемьдесят лет назад, в тяжелые дни Крымской войны, когда в сентябре 1854 года главную базу русского флота осадили значительно превосходящие по силам англо-французские войска, оборону Севастополя возглавили русские флотоводцы — начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов и командующий эскадрой адмирал Павел Степанович Нахимов. И спустя почти век в суровые дни осени 1941 года по приказу Ставки руководство обороной возглавил адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский. И он спас Черноморский флот, увел от нависшей над ним смертельной опасности.
Да, флот спасти удалось, и он еще проявит себя в ближайшее же время, в этом даже враги не сомневались.
А удастся ли удержать Севастополь?
Приказом Сталина на плечи адмирала была возложена государственная ответственность за судьбу Севастополя. К привычным морским, флотским обязанностям приплюсовывались новые, малознакомые, непривычные, но еще более весомые, важные и значимые… Октябрьский понимал и с грустью чувствовал сердцем моряка, что в сложившейся обстановке, как это было уже в прошлом веке, судьба Севастополя решится не в морских баталиях (хотя и они будут!), а главным образом здесь — на берегу.
Алексей быстро шел на поправку.
Молодой организм властно заявлял о неистребимой жажде к жизни и уверенно проявлял тайное свойство восстанавливаться, уходить от смерти. Томительная слабость в теле, от которой Громов терял власть над собой и боялся умереть, ослабевала и отступала, уступая место радостному осознанию победы над самим собой, над своей беспомощностью.
Сначала он лежал пластом, и это лежание было вынуждено приятным. Алексей с замиранием сердца боялся даже чуть шевельнуться, поскольку тут же его насквозь пронизывала боль. Она врывалась и доставала до самых печенок, и Алексей только открытыми глазами видел мир вокруг себя, находя в том успокоение и утешение. Да сквозь боль он слышал звуки и голоса и по этим голосам понимал, что в больничной палате военного госпиталя пребывает не один, что рядом находятся и другие, тоже пораненные в боях, что каждый из них пробивается к жизни через боль заживающих ран. Каждый в одиночку боролся со своей болью, стараясь одолеть ее и выгнать из своего израненного тела, кто стоном, кто скрипом зубов, а кто и бесстыдно матерными словами грубого ругательства.
Большую часть времени Громов пребывал во сне или дремал, а его тренированное молодое тело работало беспрерывно, рьяно, круглые сутки и самостоятельно, своими силами совершало капитальный восстановительный ремонт, замещая раненые детали организма новыми, возрождая утраченное, сращивая поврежденное. А в голове его, заглушая боль тела, непрерывно шел поток мыслей о будущей жизни. Алексей сердцем воспринял обнадеживающие слова Арнольда Борисовича, лечащего врача, появление которого чувствовал по шедшему от него запаху табака:
— Главное то, что кость у тебя быстро срастается! — сказал врач моряку, словно сообщал важную новость, которая была известна только ему одному. — А мясо нарастет.
Как наращивается мясо на костях, Алексей знал по многолетнему опыту боксерской жизни. Мясо — это мышцы. Они служат живой пружиной для костей тела. Мышцы дают им силу и сами растут благодаря тренировкам. Тренировки — это движения. Простые движения и сложные, да еще с нагрузками. Основа основ физической культуры. Тут и ежику ясно.
Про ежика, которому все ясно, любил упоминать тренер, его первый тренер, показывая простейший боксерский прием атаки или защиты. Простейшие приемы — это азбука боксерской науки. Азбука — это буквы, из которых складывают слова и целые предложения. Так и в боксерской науке простейшие приемы атаки и защиты являются основой многоходовых комбинаций, которые свидетельствуют о классе мастерства. Ежику, конечно, была понятна вся эта простая премудрость, состоящая из ударов и защиты от них, но, чтобы освоить ее, требовалось и усердие, и терпение, и настойчивость, пропитанные потом тренировочных занятий.
Алексей мысленно улыбнулся, вспомнив своего тренера Кирилла Бертольдовича, которого за глаза именовали кратко Кир-Бором, и его любимую поговорку про ежика, которому все ясно. Теперь ему самому было ясно, что надо все начинать сначала. Именно с самого начала, с самого простого в его теперешнем лежачем положении. Нужно восстанавливать себя для дальнейшего пути по земной жизни. Как и тогда, в те теперь уже далекие мальчишеские годы, когда в Феодосии в небольшом спортивном зале Клуба моряков торгового порта он вместе другими городскими пацанами под присмотром тренера, набивая шишки и синяки, старательно осваивал простейшие приемы — азбуку боксерской науки.
Все повторяется, и жизнь пошла по новому кругу. Только нет рядом Кирилла Бертольдовича с морской фамилией Шлюпкин, придирчивого и дотошного Кир-Бора, заставлявшего повторять специальные гимнастические упражнение, особенно каждую защиту от удара, бесконечное множество раз, пока не научишься выполнять этот прием автоматически, не думая, реагируя на удар быстро и четко.
— В боксе, что основное, что главнее всего? — спрашивал Кир-Бор и сам же отвечал: — Это уметь не получать удары, тут и ежику понятно!
А Алексей получил и очутился в нокдауне. Пришел в себя и, как говорят в такой ситуации боксеры, быстро «очухался». Теперь надо подниматься и выкарабкиваться, набираться сил. Все придется делать самому. Без подсказки тренера. Начинать с самого начала. С простейших движений. Не боксерских гимнастических упражнений, а именно движений. Движений в положении, говоря спортивным языком, лежа на кровати.
Громов с закрытыми глазами, мысленным взором и не спеша, сантиметр за сантиметром обследовал, как бы ощупывая всего себя, все свое тело от макушки до кончиков пальцев на ногах и с радостным чувством удостоверился в главном: все на месте! А в здоровых частях тела мышцы слушаются, выполняют посланные приказания, они привычно напрягаются и расслабляются. Конечно, за исключением тех мест, где имелись ранения. В этих местах от попытки самого легкого напряжения мышц мгновенно яркой вспышкой возникала острая жгучая боль, пронизывающая с ног до головы, заставляющая стискивать зубы, стирающая из сознания всякие помыслы о повторном вторжении в область ранения. Но Алексей был не из тех, кто теряется перед трудностями.
Отлежавшись, отдышавшись, он мысленно, исходя из своих возможностей — где мог только напрягать мышцы, где может уже пошевелиться, а где и двигаться, — составил план и последовательность исполнения гимнастических упражнений на первичный период постельных тренировок. Он так в своих мыслях и зафиксировал: «первичный период постельных тренировок». А что иное можно было придумать в его положении? Алексей понимал, что одного желания, даже очень сильного желания, мало. Чтобы поскорее подняться, выздороветь, вернуться к активному участию в жизни, необходимо еще и приложить усилия.
А тренировки его не страшили. Дело для боксера привычное. Надо так надо и никаких вопросов, как принято у матросов. Эту обнадеживающую присказку, от которой веяло молодецкой силой, удалью и уверенностью, Алексей услышал от старого боцмана, она запала в его душу. В трудные минуты, перед лицом опасности, когда надо рисковать, Громов повторял ее, подбадривая сам себя. Он верил в себя, в свои силы, в свой будущий успех. Молодость живет будущим, переполненная жизненной силой и радостью сердца.
Каждый новый день, даже каждый час обрели определенную значимость и наполнили смыслом существование. Простейшие движения стали ступеньками бесконечно долгой лестницы, по которой Алексей карабкался к намеченной цели. Молча. Упорно. Стиснув зубы.
Одно гимнастическое упражнение следовало за другим. Как привык на тренировках. Он последовательно включал в работу группы мышц с ног до головы, или наоборот — от головы к ногам. Легко давались упражнения со здоровой рукой и ногой.
Работал грудными мышцами, по очереди то левой, то правой. Как и положено на тренировках, двигался со счетом: раз-два! Раз-два! Раз-два! Левой — правой! Левой — правой! С радостным сознанием, что тело послушно.
А потом, без остановки, напрягался одновременно сразу двумя, и левой и правой, мышцами груди: раз! Раз! Раз! Еще совсем недавно, — а теперь давно, в той мирной жизни! — после обычных тренировок боксеры вертелись около зеркал и красовались своими накачанными и послушными, легко управляемыми мышцами груди. Те навыки нынче ох как пригодились! Алексей вертел головой, укрепляя мышцы шеи. Там, где заживлялись раны, малейшее движение вызывало нестерпимую боль, словно его ошпаривали кипятком с ног до головы. Даже шевеление плечами — не корпусом тела! — порождало болевую накатную волну, которая мгновенно накрывала с головой, перехватывала горло, забивала комом дыхание, заставляя замереть сердцем и, стиснув зубы, а порой и закусив губу, на время затаиться, и пережидать. Чтобы потом все снова начинать сначала, повторять одно упражнение за другим. До усталости, до испарины на лбу. В такие минуты память приносила из прошлого наставления тренера:
— В зале не попотеешь, на ринге противника не одолеешь — такое и ежику понятно!
Алексей мысленно переносился в то счастливое время и опять слышал требовательный голос Кир-Бора:
— Встать по парам! Повторяем упражнение! Один атакует, а второй защищается. На прямой левой делаем нырок под удар с шагом вперед. Без команды! Два раунда. Самостоятельно. Начали!
Упражнения чередовались, их повторяли без конца, раунд за раундом. Руки деревенели, кожаные перчатки, набитые конским волосом, становились тяжелыми, казалось, что в них заложили свинец, ноги еле двигались…
Алексей и сейчас, закрыв глаза, с радостью переживал ту счастливую усталость тела от боксерских тренировок. Ему казалось, что он находится не в госпитале, а в спортивном зале, что лежит не на койке, на спортивном мате, устал до чертиков, пот струится по лицу, но он через силу, лежа на спине, старательно выполняет одно за другим, заданные тренером, гимнастические упражнения.
— Громов, что с вами?
Алексей от неожиданного вопроса, который прозвучал резко и властно, вздрогнул, открыл глаза и сразу не смог сообразить, где он находится и что происходит вокруг. Мысленно он еще был там, в спортивном зале на тренировке.
— Я спрашиваю, что с вами?
У койки стоял лечащий врач. От него шел запах табака, смешанный с лекарствами.
— На лбу испарина, нижняя рубаха в поту, — озабоченно констатировал Арнольд Борисович. — Дайте-ка руку?
Громов послушно протянул здоровую руку. Врач приложил прохладные пальцы к разгоряченному тренировкой запястью.
— Пульс-то какой! Бешеный! Даже считать не надо, — на озабоченном лице доктора появилась тревога. — Какую заразу подхватил?.. Этого как раз нам еще не хватало! Для полного комплекта, так сказать.
— Он какой-то ненормальный, — мрачно раздался голос соседа, занимавшего койку справа. — С самого утра дергается. То рукой машет, то ногой дрыгает.
— Еще головой трясет, — добавил сочувственно сосед с левой койки, весь забинтованный.
— Контузило братишку, не понимаете, что ли? — сказал раненый, лежавший у самой стены, загипсованная нога его торчала без ступни, и добавил со вздохом: — Еще долго будет эта проклятая контузия следы показывать.
Но врач их не слушал. Он нахмурился:
— Сестра?
— Я здесь, Арнольд Борисович, — дежурная медсестра, женщина в годах, полнолицая, в отглаженном белом халате, подчеркивавшем ее приятную фигуру, с нескрываемым удивлением посматривала то на Громова, то на доктора, и ничего не понимала.
— Утром температуру мерили?
— Так точно! — ответила по-военному и раскрыла толстый журнал, — Вот запись «Громов» и в графе записано «нормально».
— А точнее?
— Тридцать шесть и семь, Арнольд Борисович.
— Смерить сейчас!
— Слушаюсь!
Она вынула градусник из нагрудного кармана халата и наклонилась над Громовым, ласково произнесла:
— Открой-ка подмышку, дружок.
— Да не надо мерить, — попытался было возразить Алексей, — здоров я!
— Разговорчики, раненый! — в голосе врача, устало привыкшего к возражениям больных, проскользнула властная нотка.
— Да здоров я! — повторил уже более уверенно Громов. — Никакой заразы не подцеплял, кроме ранения.
— Вот как! — Арнольд Борисович посмотрел на моряка с мягким удивлением. — Может быть, вы врач и сами себе установили диагноз?
— Нет, не врач, — улыбнулся Алексей и пояснил: — После тренировки это у меня. Сейчас все пройдет и будет полная норма.
— Какая еще тренировка? — повысила голос медицинская сестра.
— Самая обыкновенная, — ответил Алексей. — Спортивная. Работа над отдельными группами мышц.
— Лежа на кровати? — в голосе у медсестры были нескрываемое удивление и насмешка.
— Ага, — подтвердил спокойно Алексей и пояснил: — Выполнял лежа на спине гимнастические упражнения.
— Похвально, похвально, — сказал врач, снова взялся за кисть раненого, спросил, словно он этого не знал из истории болезни: — Какой вид спорта?
— Бокс, — сказал Громов и добавил: — Выполнил норматив мастера спорта.
— Похвально, — повторил врач и уже более строго произнес, не выпуская из своих пальцев кисти Алексея: — Давайте договоримся, товарищ боксер. У нас тут госпиталь, а не спортивный зал. В настоящий момент любая самодеятельная тренировка может повредить процессу заживления ваших ран.
— Так я же для пользы дела… Скорейшего своего выздоровления.
— Потерпите еще немного. Не только разрешим, но заставим заниматься гимнастикой обязательно, — и закончил с похвалой: — А пульс у вас действительно приходит в норму. И так быстро!
— Значит, еще нахожусь в форме. В спортивной форме то есть, хотя давно не тренировался. — Алексей не скрывал удовлетворения.
— Тренированный организм обладает значительным преимуществом в восстановительной функции…
— Арнольд Борисович! Арнольд Борисович! Скорее! Вас ждут! — в дверях палаты, на ходу поправляя полы белого халатика, появилась молоденькая медсестра. — Прибыла новая партия. Из Керчи! Много тяжелораненых.
— Так мы с вами договорились, товарищ боксер? Вот так. Больше никакой самодеятельности, никакой! — сказал врач и повернулся к дверям: — Иду уже, иду!
А через пару дней Громова перевели, вернее перенесли, на второй этаж, в палату выздоравливающих. Поместили на койку, стоящую в углу, рядом с окном. Место удобное. Разрешили двигаться, подниматься. Старый моряк, хозяйственник, принес со склада и поставил около койки новенькие костыли, светлые, пахнущие деревом.
— Учись, братишка, двигать ногами, как пехота! Алексей поблагодарил завхоза и, когда тот ушел, взял костыль здоровой рукой.
«Пригодится и для тренировок, какая-никакая, а все же тяжесть», — решил он.
— Привет, Леха! — в палату вошел Дмитрий Слухов в командирском флотском кителе, поверх которого был накинут белый халат, и с пакетами в руках. — Привет всем из Севастополя!
От его крупной фигуры, от голубых сияющих глаз, широкой доброй улыбки веяло здоровьем, крепкой мужской силой и родным запахом моря.
Дим? Ты? — Алексей привстал на койке, радостно протянул здоровую руку для приветствия. — Не ждал не гадал… Вот так встреча! Здорово, полутяж!
— Салют чемпиону! — Слухов широко улыбался.
— Как ты меня разыскал? Я ж тут в полной изоляции.
— Ребята с моего экипажа рассказали, что видели, как тебя на «Ташкент» грузили.
— Так это ж глубокой ночью было! — не скрыл удивления Алексей.
— У меня морячки глазастые! Несли, говорят, Громова, как важную персону на носилках.
— Ни хрена себе, персона! Еле живой был.
— А я, как прибыли сюда, в Новороссийск, сразу поплыл к главному нашему флотскому госпиталю. Догадывался, что тебя тут упрятали. А в госпитале навел справки, где да в какой палате ты пришвартовался. — Дмитрий поставил свои увесистые пакеты на тумбочку. — Тут кое-что есть. Обмывать будем, братишки, мою награду!
Слухов распахнул белый халат. На груди красовался новенький орден Красной Звезды.
— Вот. Вручили сегодня. — На широкоскулом лице Дмитрия вспыхнула смущенная улыбка, точно он в чем-то провинился и чувствует себя здесь, среди раненых, не в своей тарелке, словно его не наградили, а наказали. — И еще звание повысили.
— Теперь старший лейтенант? — Громов пожал крепкую мускулистую, как у заправского боцмана, руку. — Это здорово, Дим!
— Так точно, Леха! Теперь старлей.
Поздравления посыпались со всех сторон. В палате стало шумно и по-праздничному весело. Слухов извлек из пакетов бутылки с вином и водкой, круги копченой колбасы, консервы, хлеб, мандарины, яблоки. Раненые, кто мог передвигаться, усаживались на койки возле Громова, одобрительно поговаривая:
— Это по-нашему!
— По-флотски!
— Давайте по-быстрому, пока не застукали.
— Братва, ресторанных бокалов нету, — сказал Дмитрий, кромсая ножом колбасу. — Подставляй каждый свою посудину. Но сначала наполню тем, кто пришвартован к койкам.
Он обошел лежачих, наливая в протянутые кружки, вручая по куску колбасы и хлеба.
— Разрешите представиться для общего знакомства, — Дмитрий встал рядом с койкой Алексея и поднял наполненный стакан. — Старший лейтенант флота Слухов!
— Боксер первого разряда, чемпион Севастополя в полутяжелом весе! — добавил Алексей с нескрываемым удовольствием и гордостью за своего друга по сборной команде Черноморского флота. — Командир самого быстроходного торпедного катера.
— За знакомство! — предложил Слухов. — По русскому обычаю.
— За награду!
— Не, братцы, за орден отдельно.
Чокнулись стаканами, кружками. Дружно выпили. Потянулись руки к крупно нарезанным кускам колбасы, хлебу, фруктам.
— Ты говоришь, что твоя фамилия Сухов? — спросил сосед Алексея, опираясь на костыль.
— Не Сухов, а Слухов, — уточнил Алексей, закусывая колбасой.
— Вот-вот, я и говорю Слухов. Так это не о тебе ли неделю назад по московскому радио на всю Россию в последних новостях сообщали?
— Что-то про Слухова ничего не слышали, — отозвались сразу несколько голосов.
— Да как это вы не слышали? — в голосе раненого моряка послышалось возмущение. — Забыли, что ли, про сообщение из Советского информбюро?
Сам главный диктор товарищ Левитан передавал на всю страну нашу.
И он, подражая диктору московского радио, произнес длинную фразу:
— В боях за Севастополь совершил подвиг младший лейтенант Слухов, который обезвредил тяжелые магнитные мины, заброшенные с немецких самолетов, и тем самым открыл боевым кораблям Черноморского флота выход в море, — и, восхищенно глядя на Дмитрия, закончил: — По сути, братцы, он спас весь боевой наш флот! Немцы забросали мины и тем самым ими закупорили створ, как пробкой бутылку. Все корабли оказались в мышеловке. Оставалось только их разбомбить — флоту каюк! А не вышло по ихнему!
В палате сразу наступила тишина. Раненые примолкли и не сводили глаз с Дмитрия, у которого на загорелых и продубленных солеными ветрами щеках от смущения заметно проступили пунцовые пятна.
— Дим, не темни. Признавайся, твоя работа? — спросил Громов, выражая общий интерес.
— Было такое, Леха.
— Так то ж не хилая работенка для водолазов, насколько понимаю! Мины всякие обезвреживать по ихней подводной части, — сказал со знанием дела Алексей и спросил товарища: — Ты что, Дим, переквалифицировался на водолаза?
— И не думал! — ответил Дмитрий, раскупоривая бутылку и наполняя стакан. — На охотнике вертелись и глушили глубинными бомбами. Сам вызвался и сам отдувался. Не знаю, как в живых остались, не подорвались… Ну да ладно, что теперь-то балаболить! Давайте за орден и за всю команду. Каждого наградили медалью «За отвагу».
— Что за безобразие? — раскрыла дверь в палату медицинская сестра. — Это же форменное нарушение режима! Да еще при посторонних!
В нашей стране издано немало книг, в том числе историко-научной и мемуарной литературы, написанных самими полководцами или рассказывающих об их боевой деятельности. Но, честно говоря, очень мало издано и написано о военачальниках нашего противника, а если они и появлялись на страницах книг или журналов, то, к сожалению, изображались обычно пренебрежительно или вообще в карикатурном свете. Мне кажется, что это неправильно и необъективно, ибо война была тяжелая и кровопролитная, причем с очень сильным и умным врагом. Серьезный рассказ о событиях тех лет требует соответственно серьезного и объективного отношения к противнику.
Мне трудно удержаться, чтобы не обратить внимание читателя на одно весьма необычное, если не сказать мистическое, совпадение: генерал-полковник Эрих фон Манштейн и генерал-майор Иван Ефимович Петров почти одновременно стали во главе своих армий, которым предстояло длительный период времени воевать друг против друга в Крыму.
Генерал-лейтенант Сафронов осенью 1941 года приказом Ставки был отстранен от командования Приморской армией из-за тяжелой болезни, и генерал-майор Петров, 5 октября, в напряженно-критические дни эвакуации многотысячной армии из осажденной Одессы приступил к исполнению новых для себя и очень ответственных обязанностей.
Этой же осенью, а точнее в начале сентября, погиб, подорвавшись на партизанской мине, командующий 11-й немецкой армией генерал-полковник фон Шоберт и на его место был назначен генерал-полковник Эрих фон Манштейн. Он прибыл в Николаев 17 сентября 1941 года и возглавил командование армией, не подозревая о том, что судьба на долгое время приковала его к Крыму.
Эрих фон Левински — он же Манштейн — родился 24 ноября 1887 года в Берлине, в семье будущего генерала артиллерии и командира 6-го корпуса Эдуарда фон Левински, предки которого уходили корнями в Пруссию. Двойную фамилию Эрих получил вследствие усыновления его генералом Георгом фон Манштейном.
После окончания кадетского корпуса он был назначен в 3-й армейский полк, квартировавший в Берлине. Затем два года учебы в военной академии. Первую мировую войну Эрих встретил адъютантом командира 2-го гвардейского резервного полка и принимал участие в боях на полях Бельгии, а затем — на Восточном фронте в сражениях против России — в Восточной Пруссии и в Южной Польше, где был тяжело ранен. Памятная метка на теле осталась у него на всю дальнейшую жизнь, как и понимание того, что с русскими воевать непросто.
Оправившись после ранения, с мая 1915 года Эрих фон Манштейн служил офицером штаба в армиях генералов фон Гальвитца и фон Белова. Участвовал в наступлении в Северной Польше, в военной кампании против Сербии, в боях под Верденом. С осени 1917 года он начальник штаба 4-й кавалерийской дивизии, а с мая 1918 года — начальник штаба 213-й пехотной дивизии уже снова на Западном фронте. Дивизия участвовала в наступлении в районе Реймса в мае и июле, затем последовали длительные оборонительные бои вплоть до окончания войны и подписания позорного мира, а по сути капитуляции Германии.
В послевоенный период в отличие от других офицеров Манштейн постарался удержаться в войсках, он служит офицером штаба погранзащиты «Юг» в Бреслау. Был зачислен в рейхсвер и служил попеременно в генеральном штабе и в войсках. С февраля 1934 года Манштейн возглавляет штаб 3-го военного округа в Берлине. Он не отдаляется от власти, его военная карьера не прерывается. С июля 1935 года Манштейн становится начальником оперативного управления генерального штаба сухопутных войск. В октябре 1936 года ему присвоен чин генерал-майора и предоставлена важная должность первого обер-квартирмейстера генерального штаба, причем одновременно он является первым помощником и заместителем начальника генерального штаба генерала фон Бека.
В феврале 1938 года неожиданно карьера Манштейна приостановилась. Он был снят с должности, по сути удален от столицы в Лигниц на должность командира 18-й дивизии. В качестве начальника штаба вторгшейся армии Манштейн участвует в оккупации Судетской области при ее отторжении от Чехословакии.
В 1939 году он уже начальник штаба группы армий «Юг», которой командует фон Рундштед. Эти армии вторгаются в Польшу, сметая сопротивление польской армии, и оккупируют значительную территорию страны. Именно это внезапное вторжение немецких войск 1-го сентября 1939 года принято считать началом Второй мировой войны…
Затем Манштейн был переведен вместе с Рундштедом на ту же должность в группу армий «А» на Западный фронт. Однако вскоре он с этой должности был снят и назначен командиром армейского корпуса, с которым участвовал в победной кампании 1940 года на Западе, за что был награжден Рыцарским крестом.
В марте 1941 года Манштейн — командир 56-го танкового корпуса. В июне — корпус переброшен к границе с Советским Союзом. С первых дней войны успех сопутствует генералу — на его счету стремительный танковый рейд из Восточной Пруссии на Двинск (Даугавпилс) и до озера Ильмень.
В сентябре 1941 года — повышение в должности. Как уже говорилось, после гибели генерал-полковника фон Шоберта Манштейн назначается командующим 11-й немецкой армией.
В первые месяцы 11-я армия под его командованием добивается блестящего успеха. Немецкие дивизии, сломив отчаянное сопротивление поредевших частей на Перекопе, прорываются на оперативный простор в равнинную часть Крыма и стремительно продвигаются по степным просторам на восток — к Феодосии и Керчи, на запад — к Евпатории. В центре же, обтекая Крымские горы, танки и мотопехота при сильной поддержке авиации устремились на юг, надеясь с ходу овладеть Севастополем.
Но стремительным натиском взять город не удалось. Героическими усилиями моряков и полков народного ополчения севастопольцы остановили немцев на дальних рубежах обороны. А пробившиеся через горы дивизии Приморской армии с ходу вступали в бой и закрепили эти оборонительные рубежи.
После провала первого штурма Севастополя генерал Манштейн стал спешно готовиться к новому наступлению, еще окончательно не понимая, что перед ним возник довольно сильно укрепленный объект.
Сегодня рассекреченные документы тех лет позволяют нам знать гораздо больше, чем было известно генералу Петрову в дни Севастопольской обороны. Вот как описывает свой замысел второго штурма Манштейн, определяя направление главного удара:
«Для того чтобы сломить сопротивление крепости Севастополь, необходимо было в качестве предварительного условия по возможности скорее поставить под свой контроль порт — бухту Северную. Пока крепость имела морские коммуникации, при нынешнем положении дел противник по технической обеспеченности, а быть может, и по численности постоянно сохранял бы превосходство над нами. Поэтому главный удар должен наноситься с севера или северо-востока в направлении бухты Северной, следовательно, совсем не так, как наносили удар союзники в Крымской войне, когда они имели господство на море. Для нас важен был не город, а порт».
В середине ноября 1941 года Манштейн предпринял вторую попытку овладеть Севастополем. Но и она окончилась неудачно, не дала желаемого победного результата, а лишь принесла огромные потери в технике и живой силе. Таких потерь 11-я армия, победно прошедшая по Европе, не знала с самого начала похода на восток.
Генерал Петров разгадал замысел немецкого командующего. Быстро реагируя на все перипетии боя, он находил возможность не только своевременно перебрасывать скудные резервы и останавливать вклинившиеся части гитлеровцев, но и контратаковать их. По скоплению немецких войск были нанесены мощные удары артиллерии и авиации главным образом силами артиллерийских подразделений (включая и батареи береговой обороны) и боевых кораблей, находящихся в севастопольском регионе. Не один раз с благодарностью вспоминал в эти напряженные дни генерал Петров легендарного адмирала Корнилова, опыт которого он удачно использовал! Чтобы ослабить натиск врага, адмирал применил одновременный огневой контрудар всей наземной и корабельной артиллерии. Тогда, в такие же осенние дни 1854 года, он нанес врагу такие большие потери, что тот не смог атаковать и штурм захлебнулся. Сочетание внезапного и мощного массированного пушечного огня было таким неожиданным для объединенной армии англичан и французов, что быстро охладило их порыв и стало началом позиционной обороны. И в ноябрьские дни 1941 года внезапный мощный гром артиллерийской канонады был своеобразной исторической перекличкой двух героических поколений защитников Севастополя.
Пытаясь оправдать безуспешные атаки своих войск, Манштейн ссылается… на природные и погодные условия:
«В Крыму начались непрерывные дожди, которые в кратчайший срок вывели из строя все дороги без твердого покрытия. С началом дождей армия практически теряла возможность обеспечивать свое снабжение автогужевым транспортом, во всяком случае на участке материка до Симферополя. К 17 ноября уже вышло из строя по техническим причинам 50 % нашего транспорта».
Добавим, что не только транспорта.
А конкретнее о самом провале второго штурма Севастополя в мемуарах Манштейна — ни слова, ни полслова, словно его и не было вообще.
Уже одно это говорит о многом. Манштейн даже спустя десятилетия не хочет вспоминать те ноябрьские дни, которые приносили одни неприятности. Причем не просто неприятности, происходящее вызывало у него откровенную тревогу. А волноваться было от чего. На Южном фронте русские внезапно перешли в наступление, оттеснили немцев за реку Миус и освободили город Ростов. Разгневанный Гитлер за потерю инициативы и оставление Ростова — ключевого города на южном направлении — снял с должности командующего группой армий «Юг» фельдмаршала Рунштедта и назначил на его место фельдмаршала Рейхенау. А фельдмаршал Рунштедт был для Манштейна не просто сослуживцем, старшим начальником, с которым судьба связывала многие годы, а гораздо более значимой и близкой по духу личностью… Манштейну было о чем поразмыслить в долгие и темные осенние ночи.
Немецкая 11-я армия, несмотря на все ее усилия, уже почти два месяца топчется у стен Севастополя, в одночасье ставших неприступными. Слава Богу, что на востоке Крыма его полки, сломив упорство русских, овладели Керчью, а древняя Феодосия, словно спелая груша, сама упала в руки победителям. Да к тому же мусульманские комитеты крымских татар развернули в Крыму бурную и шумную деятельность, которую Манштейн записал в свой актив, как «умение» работать с местным населением. Тысячи крымских татар, дезертировавших из Советской Армии, поступили на службу в полицию и влились в карательные подразделения. Они повсеместно оказывали оккупационным войскам и властям всяческую поддержку, особенно в борьбе с партизанами. Немецкая пропагандистская машина на все лады расписывала такое «братское единение» двух народов.
Но из Берлина, кроме скромной похвалы за «братание» с крымскими татарами, все явственнее и явственнее доносился уже не вопрос, а властный окрик: долго ли еще будешь топтаться под Севастополем? Однако выполнить приказ фюрера оказалось далеко не просто. Севастополь, словно крупная рыбья кость, торчал в горле у всей немецкой армии. Желание выдернуть эту ненавистную кость было огромным не только у Манштейна, но и у самого Гитлера.
После провала штурма Манштейн впервые по-настоящему оценил и упорство тех, кто защищал город, и главное — полководческий талант генерала Петрова, его умение буквально на пустом месте и почти из ничего организовать мощную оборону, а из разношерстных и потрепанных армейских подразделений создавать крепкие, боеспособные и стойкие в боях полки.
К новому натиску на оборонительные рубежи — на штурм Севастополя — Манштейн стал готовиться тщательно и более фундаментально. Подтягивал войска, артиллерию, авиацию, особенно из Восточного Крыма, где оставил лишь одну 46-ю пехотную дивизию и штаб 42-го корпуса. Штаб 11-й армии разместился в Симферополе. А сам командующий и группа офицеров-операторов расположились в поселке Сарабуз.
Еще одно любопытное судьбоносное совпадение! Именно в этом поселке генерал Петров, когда связь с командованием войсками Крыма была прервана, самостоятельно принял по свой сути историческое решение — куда именно повести Приморскую армию, на восток к Керчи или на юг к Севастополю… А приняв решение, собрал командиров дивизий и полков.
Манштейн жил в просторном здании правления зажиточного колхоза. Как он сам пишет:
«В этой скромной квартире мы оставались до августа 1942 года, лишь дважды, в июне 1942 года, когда штаб находился под Севастополем, я отлучался на командный пункт на керченском участке».
Своими воспоминаниями он лишний раз подчеркнул своеобразие его командования, которое резко отличалось от стиля руководства войсками генерала Петрова. Того трудно было застать в штабе. Он постоянно находился там, где личное его присутствие способствовало быстрому разрешению проблем или фронтовая обстановка была наиболее тяжелой и опасной. Личным мужеством и хладнокровием Петров не только вселял уверенность в подчиненных, но, главное, быстро и адекватно реагировал на создавшуюся критическую обстановку, и, исходя из своих возможностей, отдавал такие распоряжения и приказы, которые решали исход боя на данном участке.
Вот, к примеру, что пишет в своих воспоминаниях полковник И. Ф. Хомич, бывший начальник штаба 345-й дивизии, о боях на Мекензиевых горах в дни второго штурма:
«Создалось критическое положение… В бой был введен последний батальон… Именно в эти дни гитлеровцы, изрядно хватив рому, снимали шинели и наступали в кителях, несмотря на мороз…
Командира дивизии и меня срочно вызвали в так называемый „домик Потапова“, бывший домик путевого обходчика, а ныне штаб 79-й морской бригады…
В обычных, так сказать, „нормальных“ условиях фронта прибыть на срочное совещание к командарму значило углубиться в тыл. Попасть в относительно более спокойную обстановку. Но командарм Петров, видимо, считал, что в нынешней обстановке нельзя отрывать старших командиров от своих частей, вызывать их в тыл.
И все же меня тревожило, что тут, у самой передовой, собрались командующий и многие командиры и комиссары Северной стороны.
Узнай немцы об этом заседании, они бы не пожалели бросить полк с танками, чтобы захватить этот внешне ничем не примечательный домик со всеми участниками совещания».
А Манштейн не отлучался из своего уютного дома, управляя войсками армии из глубокого тыла посредством посылки на передовую офицеров штаба или по прямой телефонной связи. Много ночей и дней провел он, колдуя над картами, отыскивая уязвимые места в обороне, намечая атакующие прямые и фланговые удары пехоты, танков, артиллерии, авиации… Но сломить сопротивление защитников Севастополя не удавалось никак.
И еще одно мистическое совпадение. Никто не знает своего будущего. Даже ближних часов, не говоря о завтрашнем дне. А судьбе было угодно, чтобы через два года, в первых числах мая 1944 года, командующие Манштейн и Петров как бы поменялись ролями. Словно в шахматной игре, примерно в той же самой позиции, когда игроки поворачивают шахматную доску на сто восемьдесят градусов. Только теперь наступать будут советские войска, а обороняться в Севастополе — немецкие. Итог сражений известен и символичен. Восемь месяцев, а точнее 250 дней и ночей, армия Манштейна яростно штурмовала укрепления Севастополя, и всего лишь недели хватит войскам Красной Армии и Черноморского флота, чтобы одним мощным штурмом преодолеть свои в недавнем прошлом, усиленные немцами рубежи обороны, считавшиеся неприступными позиции, и освободить Севастополь. И произойдет это 9-го мая 1944 года, ровно за год до полной капитуляции Германии…
Военный госпиталь жил по своим законам. Поступали новые раненые, выписывались подлечившиеся. Тяжелораненые отправлялись в глубокий тыл на дальнейшее излечение. А здесь оставались и долечивались те моряки, которые снова могли стать в строй.
Основную нагрузку несло хирургическое отделение, расположенное на первом этаже. Тут постоянно витал густой запах хлороформа и других остропахнущих лекарств. Врачи работали посменно, круглые сутки, чередуясь бригадами, как вахтенные на большом корабле. Они спасали людям жизни, возвращали их в строй своим умением и талантом. Сшивали, отрезали, соединяли раздробленные кости, извлекали из пораненного тела застрявшие пули, железные осколки большие и малые куски стекла, черепицы, дерева… Такую же постоянную нагрузку, если не сказать еще большую, несло перевязочное отделение, где обрабатывали раны, накладывали новые повязки, гипсовали… По длинным школьным коридорам шастали выздоравливающие, ходячие, прыгающие на костылях. Витал стойкий запах курева и лекарств. Новичкам бросались в глаза слишком простые отношения раненых с обслуживающим персоналом. Но их можно по-человечески понять. Спало напряжение фронтовой обстановки, ушло в прошлое время возвращения в жизнь из небытия, выздоравливающее молодое тело радуется, что выжило, перенесло тяготы и теперь, когда дело идет на поправку, хочется любить, быть любимым, значимым, с надеждою смотреть в будущее, улыбкою встречать каждый новый день… Алексей Громов не был исключением из общего числа. Радовался жизни и своему выздоровлению. Своим ходом, опираясь на костыли, добирался на перевязку и всегда и повсюду искал и находил возможности для очередной тренировки. Костыли превратились в его руках в оригинальные спортивные снаряды. Он их то поднимал махом вверх над головой, так штангисты делают рывок, то выжимал подряд десятки раз, как выжимают пудовую гирю, то крутил на вытянутой здоровой руке.
Особое внимание Алексей уделял, как принято говорить в боксерском мире, «работе ног». С нагрузкой, то есть с отяжелением, и без нее. На носочках и на полной ступне. Потом мысленно обдумал следующее упражнение: держась рукой за кровать, сделать приседание на здоровой ноге.
Первый раз, когда он решился сделать приседание на одной ноге, которое само по себе не каждому здоровому человеку по силам, оно у Алексея просто не получилось. Тренировку начал рано утром, до обхода врача. Присесть-то он присел, а вот подняться не смог.
На третьей попытке подняться, как говорят спортсмены, «сорвался». Шлепнулся на задницу и еще ударился о пол загипсованной ногой. Чуть не взвыл от нахлынувшей боли. Упал с грохотом — задел свои костыли, они шумно повалились на тумбочку, сбили литровую стеклянную банку с водой, в которой находились осенние оранжевые цветы «золотой шар». Костыли и банка грохнулись на пол, банка разбилась вдребезги, в разные стороны полетели брызги и осколки… В дальнем углу спросонья кто-то крикнул:
— Бомбят! Спасайся!
Раненые зашевелились на своих кроватях. Кто-то в сердцах матюгнулся. В палате стало шумно. Прибежала дежурная медсестра.
— Что случилось?
Увидела Громова на полу, потеки воды, рядом разбитую банку, разбросанные цветы. Всплеснула руками:
— Упал, бедненький! Свалился с кровати!
Кинулась помогать ему встать на ногу, забраться на койку.
— Как же так, а? Наверное, страшное приснилось?
Ей и в голову не могла прийти мысль, что Громов сам, по собственной воле… Просто так неуклюже выполнил гимнастическое упражнение, что ему не хватило сил удержать свое тело.
— Да я сам виноват, — Алексей злился на себя, на свою беспомощность. — Не получилось приседание.
— Какое еще приседание? — сестра ничего не понимала.
— На одной ноге, — пытался коротко пояснить Алексей, располагаясь на кровати.
— Что на больной ноге?
— На здоровой.
— Что на ноге?
— Приседание делал. Вернее, только пытался.
— При чем тут приседание какое-то?
— Упражнение такое есть. Приседание на одной ноге. Только на одной! Присесть и встать, — пояснял Алексей. — Гимнастическое спортивное упражнение то есть. Для тренировки ног.
— Хватит мне голову морочить! — Она запахнула полы халата, закрывая округлые колени, сердито посмотрела на Громова. — Здесь у нас госпиталь, а не стадион! Только вот посмейте еще раз свою гимнастику вытворять, так я мигом главному врачу доложу!
— Доложи, доложи, пожалуйста, сегодня же главному, товарищ дежурная медицинская сестра, — голос матюгалыцика окреп. — И пусть меня переведут в другую палату. Опротивело глазеть на его выкрутасы, на штучки-дрючки разные. Постоянно дергается, то руками машет, то ногами дрыгает. Да и с костылями такое вытворяет, цирк один! Просто никакого покою нет!
— И головою трясет в разные стороны, как псих ненормальный! — добавил другой.
— Обязательно доложу, не беспокойтесь, — медсестра круто повернулась и направилась к двери, слегка покачивая бедрами.
Николай Павлович, сосед Алексея, посмотрел ей вслед и, лихо расправив рыжие усы, выразительно причмокнул:
— Да, краля что надо и все при ней!
— Есть да не про нашу честь, — вздохнул другой сосед, как шутили — «сосед соседа», моряк крупного телосложения с морской фамилией Чайка, грудь которого была замотана бинтами. — Она на нашего брата, матросню, не клюет, вокруг нее офицеры роем вьются.
— Это еще как сказать! Мы тоже не лыком шиты, — отпарировал Николай Павлович и, поправив на своей койке серое суконное одеяло, повернулся к Громову: — Алеша, не тушуйся, никуда она не побежит докладывать, не в ее интересах.
— Не удержался я, равновесие потерял, — сказал Алексей, оценивая свою неудачу. — Раньше на одной ноге запросто приседал по десять раз кряду, а тут не вышло и одного.
— А ты нагрузку не учел, — вставил со знанием дела Чайка. — Нога твоя загипсованная основательно добавленную тяжесть дала, это же факт!
— Тише, вы! Тише! — зашикали на них с разных сторон. — Последние сообщения из Москвы передавать будут!
На стене, где висела неснятая черная классная доска, почти под потолком был прикреплен черный, похожий на большое блюдце круг радиоточки.
В палате наступила настороженная тишина. Да и не только в палате, во всем госпитале, в каждом доме, в каждой квартире, на всем огромном пространстве страны: на заводах и фабриках, на стройках и колхозных фермах, во фронтовых землянках, на кораблях и в партизанских отрядах, поймав московскую волну, миллионы людей в эти минуты затаили дыхание.
Послышался легкий щелчок, шипение и прозвучал знакомый голос столичного диктора.
— Говорит Москва! Передаем последние известия, — после краткой паузы, как главную новость, озвучил диктор. — От Советского Информбюро! Сегодня, двадцать второго ноября, на всем Западном фронте советские войска вели ожесточенные бои с переменным успехом. Войска Южного фронта и 56-й Отдельной армии в ходе наступательной операции освободили город Ростов-на-Дону от немецко-фашистских захватчиков! В тяжелых боях на ворошиловградском направлении остановлено наступление противника севернее Кадиевки.
— Ура! Ростов наш! — раздались радостные выкрики. — Ростов — папа, Одесса — мама, а мы, братишки огольцы, севастопольцы!
Московский диктор, словно читая мысли раненых моряков, торжественным голосом продолжал:
— Закончились ожесточенные оборонительные бои советских войск по отражению массированного наступления противника на Севастополь, начатого 11 ноября. Советские войска, дивизии Отдельной Приморской армии, полки и бригады морской пехоты при поддержке кораблей Черноморского флота, после тяжелых и ожесточенных оборонительных боев, сорвали попытку противника прорваться к Севастополю с юга на Балаклаву. Немецкие войска остановлены в четырех-пяти километрах восточнее Балаклавы. Вследствие больших потерь 11-й армии немецко-фашистское командование было вынуждено прекратить наступление на Севастополь.
Это сообщение вызвало общий вздох облегчения. О мощном наступлении немцев на Севастополь знали, как говорится, из первых рук и больше недели с тревогой следили за ходом сражения. Москва подтвердила то, что передавали из осажденного города, но во что верилось с трудом: наши устояли!
— На Западном фронте советские войска, — продолжал читать диктор, и от его слов, как от порыва холодного ветра, снова повеяло тревогой, стало гаснуть пламя надежды, — после продолжительных боев на Тульском направлении оставили город Сталиногорск.
— Так это ж почти под самой Москвой! — вслух произнес Николай Павлович то, что думали многие. — Вот гадина, прет и прет.
— Николай, а ты что, бывал в том городе? — спросил Чайка.
— Город шахтеров, мой родной город! Вся моя родня там и все сплошные крутые шахтеры, один я в моряки подался, — и грустно добавил: — А я вчера им письмо послал.
— Теперь они под немцем, в оккупации то есть, — сказал Чайка. — И почта наша уже там ни фига не может доставлять.
Алексей отрешенно смотрел в белый потолок, а мысли уносились в родную Феодосию. «Как там мои? Отец, мать… Тренер Кирилл Борисович, неунывающий Кир-Бор… В Феодосии тоже немцы, хотя про нее в последних известиях ничего не было сказано, но ясно и так. Если Керчь оставили, оттуда сколько раненых привалило, а про оборону Феодосии никто даже и не заикается, возможно, ее и не было вовсе, тут и ежику понятно. Как они там, мои родные? Живы ли? Когда теперь свидятся? Да и свидятся ли вообще?»
Алексей в который раз с начала войны мысленно ругал себя. Ведь мог, мог побывать дома! Когда приехал из Москвы чемпионом, была возможность, сам командующий флотом дал ему отпуск на неделю. Но не воспользовался возможностью, не поехал в Феодосию, хотя она почти рядом. Отложил, вернее, отодвинул, отпуск. Начиналось крупное учение. В середине июня на Черном море проходили совместные маневры Черноморского флота и войск Одесского военного округа. Отрабатывались задачи оперативно-тактического взаимодействия сил флота и сухопутных войск. К ним долго и упорно готовились и на его крейсере «Червона Украина», отрабатывались действия всех служб и подразделений корабля. Старшина 1 статьи просто не мог, совесть не позволяла, оставить друзей-товарищей по службе в такие ответственные дни.
Командир корабля капитан 1 ранга Басистый, узнав о таком решении чемпиона — гордости крейсера! — сказал тогда Громову: «Молодец! Правильно решил! — И добавил: — Если маневры пройдут успешно, поедешь к родным не на одну, а на две недели!» Маневры прошли успешно. Экипаж крейсера получил благодарность от Командующего. В Севастополь пришли днем в пятницу, с понедельника Алексей должен был убыть в отпуск, но на рассвете в воскресенье началась война — немецкие бомбардировщики совершили первый налет на базу Черноморского флота…
— На Северо-Западном фронте идут затяжные бои, — продолжал диктор. — Начала действовать ледовая трасса через Ладожское озеро. Дорога по льду связала осажденный Ленинград с советским тылом.
В палате живо обсуждали такое необычное решение ленинградцев, поскольку многие уже пережили блокаду в Одессе и теперь в Севастополе и понимали значение живой связи, как говорили, «с материком».
Но Алексей не принимал в разговоре участия. Он думал о своем, о том, что прошло и осталось навсегда в его сердце. Он мысленно переносился назад, в прожитое время, в последнюю предвоенную субботу, в летнюю севастопольскую ночь, когда вдруг тревожно зазвучали гудки заводов, кораблей и, покрывая всех, раздался басовитый голос Севастопольского морского завода, означавший в экстренном случае общий сигнал «большого сбора». А две минуты спустя, как не раз бывало на городских учениях «противовоздушной обороны», выключили электричество и, как по команде, Севастополь погрузился в темноту. Город замер в наступившей тревожной тишине. Алексей со Стеллой выходил из Матросского сада.
— Опять, наверное, учения? — спросила Стелла.
Но Громов не успел ответить. Глухую темноту неба вспороли белые лучи прожекторов, загремели выстрелы зенитных орудий, и первый гулкий взрыв сброшенной бомбы прогремел громовым раскатом над городом…
— Леша… неужели война?
Прошло полгода, а кажется, целая вечность! Алексей и сейчас ощутимо чувствовал теплоту девичьих рук, охвативших сильно и страстно его за шею. Запах ее тела и нежного тонкого аромата духов «Огни Москвы» — этот красивый темно-синий флакон он сам выбрал в большом магазине на Красной площади и привез ей в подарок из столицы. И ее щеку, прижавшуюся к его щеке. И голос, голос Сталины, милой его сердцу Стеллы, и слова, которые прозвучали, как клятва верности:
— Леша! Что бы ни случилось, мы будем навсегда вместе!..
Ах, какой праздничной и радостно веселой была та последняя мирная суббота!
Субботний день ждут с нетерпением и командиры больших и малых кораблей, и офицеры, и старшины, и краснофлотцы. Ждут, потому что, по давно заведенной морской традиции и уставному порядку, в субботу можно сойти на берег. А ту июньскую последнюю мирную субботу ждали особенно. Почти две недели флот находился в море на маневрах.
Но Алексею увольнительная на берег не предвиделась. Кому-то надо оставаться на корабле. Командир бортовой артиллерийской башни младший лейтенант Коркин сказал:
— Старшина Громов, ты и так с понедельника в отпускном отгуле, а на крейсере сохраняется повышенная боеготовность. Заступаешь на вахту!
— Есть! — отчеканил Алексей.
Он, понимая обстановку, мысленно был согласен с решением командира и все же в глубине души завидовал тем, кто отправляется на берег: в Севастополе сегодня большой физкультурно-спортивный праздник. Пройдут, как гласила афиша, различные турниры, показательные выступления борцов, штангистов, состязания по военно-прикладным видам спорта, боксерские соревнования «открытый ринг», футбольный матч, шлюпочные гонки и массовый заплыв моряков на дальнюю дистанцию. Но его тянуло на водную станцию «Динамо», центр спортивной жизни города, где должны состояться финальные лично-командные соревнования по спортивной гимнастике на первенство Севастополя. Ему так хотелось побыть там! На этих соревнованиях будет выступать Стелла. Студентка индустриального института. В высшей группе, по первому разряду, за команду спортивного общества студентов «Буревестник». Он с ней познакомился на сборах, на которых спортивные команды города готовились к ответственным соревнованиям по программе Спартакиады Крымской Автономной Республики.
Они не виделись целую вечность! — почти месяц, больше трех недель. У Стеллы — весенняя экзаменационная сессия, а у Алексея — поход в море на маневры. И сейчас, и во время похода он думал о ней и переживал. Как ей удастся справиться с двойной нагрузкой: с одной стороны, нужно сдавать зачеты и экзамены, а с другой — в эти же дни интенсивно тренироваться и готовиться к лично-командному первенству города? Спортивная гимнастика — серьезный вид физической культуры и требует полной отдачи. Если бокс заслуженно считается королем спорта, то гимнастика издавна величается как мать спорта.
В программе соревнования на первенство города — женское многоборье. А оно — Алексей хорошо знал — включает в себя четыре обязательных раздела, или четыре вида. Первый — упражнения на параллельных брусьях разной высоты, где преобладают маховые, динамичные элементы. Второй вид программы — упражнения на бревне, на котором нужно, не теряя равновесия на уменьшенной площади опоры, выполнить ряд поворотов, переворотов, махов, кувырков, подскоков. Третий вид — опорные прыжки с разбега через «козла», где надо проявить смелость и решительность, исполняя в полете акробатические элементы. И четвертый вид — вольные упражнения на ограниченном пространстве ковра под музыкальное сопровождение. В женском, да и в мужском гимнастическом многоборье в одно целое сплетены, соединены сила мышц и гибкость тела, выносливость и четкость исполнения. Красота движений и пластики! Соревнования проходят по обязательной и произвольной программам. Гимнасты состязаются на лучшее исполнение упражнений. Чем труднее и сложнее они, чем лучше техника выполнения этих упражнений, тем больше оценочных баллов получает гимнаст от судей.
Алексей знал и всячески поддерживал намерение Стеллы попробовать побороться за чемпионский титул, стать первой гимнасткой Севастополя. Ему очень хотелось быть рядом с ней в такие важные для нее минуты, своим присутствием на соревновании подбодрить, вдохновить, поддержать…
Но он не знал, даже не догадывался, а если бы кто-то ему об этом сказал, то ни за что никогда бы не поверил, что оставлен на корабле своим прямым начальником исключительно и только по его личной инициативе. Сознательно, с корыстными целями пользуясь своей командирской властью. Даже более того, из тайного желания если не устранить, то хоть на какое-то время отстранить чемпиона со своего пути. Особенно в этот субботний день. У младшего лейтенанта флота Коркина были свои личные, далеко идущие жизненные планы на будущее, которые он напрямую связывал с красивой гимнасткой. Он никогда и никому о них не рассказывал. Лелеял в душе. Верил в свои планы и терпеливо подготавливался к их осуществлению.
Он давно, еще со школьных лет, положил свой глаз на Стеллу, на Сталину Каранель, стал ее незримой тенью. В десятом классе на шумном новогоднем балу, который проходил в школьном спортивном зале, он, Сергей Коркин, комсомольский вожак, уверенный и самонадеянный, впервые заметил шуструю восьмиклассницу. Вернее, первым на нее обратил внимание его разбитной друг Петух, Василий Петухов:
— Глядь, Серж! Чудо!
Сергей взглянул и обалдел. Перед ним действительно было «чудесное явление». Она выделялась из общей массы миловидных школьниц, роем вертевшихся вокруг Коркина, отличника и комсорга. Она стояла вполоборота к нему и не обращала на него никакого внимания. Стройная фигура в гимнастическом трико явственно просматривалась сквозь полупрозрачную, усыпанную блесками, голубую ткань просторной накидки, которая царственно ниспадала с ее плеч. Иссиня черные, слегка волнистые волосы и — глаза. Необычные глаза. Большие и бездонные. Серые и не серые, как будто бы и светло-голубые, прозрачно-ясные — таким бывает море на рассвете, чистое, с легкой голубизной, вдали отливающее серебряным светом, зовущие и притягивающие, обрамленные длинными, как стрелы, ресницами. От них исходил какой-то таинственный ослепляющий свет.
Сергей на мгновение растерялся от ее мимолетного скользящего взгляда, почувствовал себя робким и беспомощным, словно у него вынули стальной стержень уверенности. От ее улыбки его пробила странная дрожь. Но Коркин успел взять себя в руки, внутренне собрался и пошел нахрапом в лобовую атаку. Уверенно и нагло, что многим поклонницам нравилось. Он еще не знал, что такое поражение. Ему еще не пришлось сталкиваться с отказом. А тут он встретил твердый отказ.
Сергей не думал отступать. Он, как только заиграли вальс, подошел снова к ней самоуверенно, как к старой знакомой, запросто и слегка небрежно пригласил на танец.
— Давай, детка, повертимся-покрутимся!
Отказать парню, не пойти с ним танцевать считалось неприличным и порой грозило девушке плачевными неприятностями. Но «детка» отказала. Она смерила Коркина долгим безразличным взглядом и молча отвернулась — так обычно отшивают очередного назойливого «прилипалу». Сергею сразу стало как-то не по себе, и он растерянно топтался на месте, не зная, что же ему сейчас предпринять: грубо нахамить или удалиться.
Но тут к ним подкатил Платон из девятого класса, парень крупного телосложения, гимнаст и забияка. Связываться с ним Коркину никак не хотелось.
— Отколись, Серега. Она танцует только со мной!
И он увел Сталину.
Этот момент, краткое мгновение растерянности и собственной беспомощности, врезался в сознание Коркина прочно и на всю жизнь. То было нечто большее, чем оскорбление и прямой вызов. Он никогда и ни за что не хотел бы снова переживать такое униженное состояние свой гордой души. И тогда, в те минуты своей внутренней растерянности и беспомощности, Сергей сказал сам себе, произнес как внутреннюю клятву: «Все равно она будет моей! Все сделаю, но добьюсь!» Он слишком любил сам себя, слишком пестовал свою уязвленную гордыню. А упорства в достижении поставленной цели у него было больше, чем у быка.
И он потратил годы, добиваясь ее. Подбивал клинья с разных сторон. Познакомился с ее отцом, который служил на крейсере «Москва». Это было не мальчишеское увлечение и, конечно, не любовь, ибо у любви иные внутренние корни, а нечто иное, окрашенное чувством, в котором тесно сплелись жажда обладания и глухая, затаенная мстительность, ставшие мечтой и целью его существования на земле.
И сейчас, когда Коркину почти удалось приблизиться к осуществлению своей тайной мечты, на его пути вдруг появился Алексей Громов. Теперь он, как тогда на школьном балу Платон, уводит ее.
Этого Коркин допустить не мог.
С Платоном он рассчитался сполна, расправился так, что от него в разные стороны полетели пух и перья. Он никогда больше не возникнет на его пути. И Сергей был вполне доволен своей такой не громкой, но очень результативной «работой». В его руках было мощное и неотразимое оружие, неограниченными возможностями которого он научился пользоваться мастерски. Он только удивлялся тому, как многие люди наивно не понимают и недооценивают тех возможностей, которые таит в себе скучная «общественная работа», хорошо им усвоенная «комсомольская деятельность» с ее тайными пружинами и мощными подводными течениями.
Платона он поначалу привлек к комсомольской ячейке, приблизил к себе, сам дал ему рекомендацию, способствовал вступлению в комсомол, поощрял и возвышал как молодого и перспективного товарища, да к тому же гимнаста-разрядника. А потом стал топтать. Не лично, а руками общественников, членов комсомольского бюро. Навешивать один за другим «выговора» за невыполнение «поручений», которые Платон в силу своего характера просто не мог своевременно выполнить. Озлобили открытого и доверчивого парня, состряпали громкое «персональное дело», довели процесс до исключения из комсомола… Испортили биографию и перспективу на будущее. Рухнула мечта — поступить в летное училище. Платон сильно переживал. Начал пропускать уроки. А потом и вовсе бросил учебу в школе. Но комсомол от него не отцепился, опять же с «дружеской» поддержкой Коркина, Платон был принят в ремесленное училище при Севастопольском морском заводе…
А как быть с Громовым?
Тут задачка посложнее. Как-никак чемпион Военно-морского флота. Его портрет, как и портреты других знаменитых спортсменов Черноморского флота, красуется на Аллее Почета в Матросском саду. Отличник боевой и политической подготовки, классный специалист. Старшина 1 статьи, которому служить до увольнения оставалось меньше полугода.
Но Коркина трудности не пугали. На крейсере «Червона Украина», на котором младший лейтенант служил, как говорится, без году неделю, он успел проявить себя ярым активистом-общественником и был избран недавно членом бюро комсомольской организации. Его руки умело и цепко хватались за незримые нити власти над людьми.
И этой властью Коркин умно пользовался, не упуская ни одного шанса. Не упустил и сегодня. Задержал Громова на корабле. На сутки отстранил своего соперника. В важный субботний день, к которому каждый из них готовился в силу своих возможностей! А командиру корабля доложил так, словно сам Громов перед отъездом в отпуск изъявил желание заступить на якорную вахту, и ему, младшему лейтенанту, пришлось вместе с вахтенным офицером заново составлять график нарядов. Командир крейсера, который мысленно уже был на берегу, в кругу семьи, лишь пожал недоуменно плечами и ничего не ответил, как бы говоря: раз решил сам, пусть так и будет! Примерный моряк всегда патриот корабля.
— А вы собираетесь на берег? — спросил командир.
— Собираюсь, товарищ капитан 1 ранга! — ответил Коркин и добавил, придав лицу озабоченный вид: — Вот еще раз проверю дежурство на постах комсомольцев, приведу себя в порядок, тогда и отбуду.
— Добро, — сказал командир, которому в глубине души почему-то не очень нравилась ретивость шустрого молодого офицера.
Примерно через час на рейдовом катере нарядно и даже щеголевато одетый в морскую офицерскую форму, гладко выбритый и вполне довольный самим собой Коркин убыл на Графскую пристань.
В городе он не терял времени понапрасну. Действовал по заранее четко продуманному плану. Направился в городской комитет партии, где располагался и комитет комсомола. Там у него были свои друзья-товарищи. В орготделе Коркина ждали. Как было условлено и заранее обговорено, от имени горкома комсомола приготовили Почетную грамоту, в которой значилось, что комсомолка Сталина Каранель награждается «за волю к победе на личном первенстве Севастополя по спортивной гимнастике». Такая обтекаемая и звучная формулировка исключала любую неожиданность и давала возможность наградить гимнастку при любых обстоятельствах, даже если она и не займет призовое место. Кроме того, к грамоте присовокуплялся сладкий приз. Инструктор горкома комсомола по просьбе Сергея поднапряг подшефную организацию конфетной фабрики, и комсомольцы шоколадного цеха изготовили подарочную коробку конфет.
С грамотой, объемной коробкой конфет, букетом алых роз, чувствуя себя неотразимым, уверенный в успехе младший лейтенант флота Коркин направился на водную станцию «Динамо», где уже звучала музыка духового оркестра и тысячи горожан заполнили места для зрителей.
Крейсер «Червона Украина» стоял на бочках в Северной бухте, а чуть в стороне, ближе к Александровскому равелину, закрепил якоря крейсер «Москва», на котором служил отец Сталины — капитан 2 ранга Каранель был старшим помощником командира корабля.
Он не сошел на берег. Остался на крейсере. За поход накопились неотложные дела. «Москва» лишь полтора месяца назад вышла из капитального ремонта, личный состав нуждался в усиленной подготовке, чтобы быстрее наверстать упущенное за время ремонта.
Время было тревожное. На западе шла война, фашистская Германия победно шествовала по Европе. Грозовые тучи надвигались и на нашу страну.
Домой Юлий Маркович планировал отправиться позднее, ближе к вечеру. Дома его никто не ждет. Дочь на соревнованиях, жена… Отчаянная и дерзкая, она вскоре после рождения дочери связала свою судьбу с ГРУ — Главным разведывательным управлением, и где, в какой стране сейчас находится его Земфира, какое носит имя, он понятия не имеет. Это Земфира придумала своей дочери такое звучное имя — Сталина, с ударением на втором слоге, соединив в одном слове имена двух вождей революции Сталина и Ленина. Но воспитанием девочки занималась теща, баба Ханна. Старая революционерка, подпольщица, начитанная и образованная, в молодости порвавшая все связи с древним родом караимских князей.
А своих прямых родственников Юлий Маркович не имел. Он лишь знал, что его корни уходят в Италию, в город-республику Геную, в древний род генуэзских мореплавателей и капитанов, что адмирал Каранелли служил в русском флоте, что он отчаянно влюбился в голубоглазую славянку и навсегда прикипел душою и сердцем к России, к ее молодому и набиравшему силу флоту. А императрица Екатерина Великая за доблесть и храбрость пожаловала ему землю под Феодосией, там и поныне существует небольшое селение с названием Каранель.
По семейному преданию, адмирал Каранелли был дружен с фельдмаршалом Суворовым, который в то время командовал русскими войсками в Крыму, и всячески поддерживал стремления великого полководца укрепить Севастополь со стороны моря. Тогда же активно приступили к делу. Начали строить первые земляные капониры, артиллерийские укрепления, на южном берегу Северной бухты закладывать жилые дома, склады, казармы, причалы… Однако в столичном Петербурге сочли эту затею «пустой и вздорной» и повелели взыскать с Суворова за «самовольно истраченные казенные средства». Фельдмаршалу пришлось закладывать и даже продавать свои новгородские имения, чтобы рассчитаться с государевой казной. Адмирал Каранелли, помогая деньгами фельдмаршалу, тоже тогда заложил на длительный срок землицу под Феодосией. А ныне многие уже и позабыли о том, что Севастополь и военно-морская база начали укрепляться не только по замыслу великого сухопутного полководца, но и на его личные средства.
Лишь спустя десятилетия император Николай I оценил идею Суворова, и на берегах Северной бухты и при устье Южной были воздвигнуты огромнейшие форты, мощные здания в три и четыре этажа и длиною до четверти километра. Но фатально было то, что император противился и не желал тратить средства на создание укреплений со стороны суши. А именно с этой стороны и был атакован Севастополь неприятельскими войсками еще при его жизни в 1854 году. Упрямство наказывается последствиями. Свершилось то, что утверждали мудрецы и астрологи еще в глубокой древности: «Прошлое предопределяет Будущее и отражается в Настоящем».
Все мужчины из рода Каранелли служили в русском флоте. Его прапрадед, прадед, отец были капитанами и адмиралами, давно обрусели, лишь итальянская фамилия Каранелли сохранилась за ними в слегка измененном виде. Юный севастополец Юлий Марк Каранель принял революцию радостно и добровольно пошел служить в Красный флот. Судьба забросила его в Ленинград, где бравый моряк, курсант Курсов красных командиров встретил свою Земфиру, которая и подарила ему дочь.
Сталина незаметно выросла, унаследовав от матери не только ее красоту, но и крутой своенравный характер. От генуэзского рода ей достались слегка вьющиеся иссиня-черные волосы и несгибаемая воля мореплавателей.
Старпом Каранель, чтобы находиться в курсе событий, происходящих в Севастополе, особенно соревнований по гимнастике, отрядил на водную станцию своего сигнальщика. Тот исправно семафорил флажками на борт о том, как выступают спортсмены, как происходит смена снарядов, какие оценки выставляют судьи, и, вполне естественно, докладывал о том, как выступает дочь Юлия Марковича. За нее болели не только на крейсере «Москва», но и моряки всей бригады крейсеров, стоявших в Северной бухте — «Червона Украина», «Красный Кавказ», «Красный Крым», «Ворошилов», «Молотов» и линкора «Парижская коммуна».
Читал сообщение сигнальщика, который семафорил флажками с водной станции «Динамо», и Алексей Громов. Он мысленно был там, на соревнованиях, и радовался каждому успешному выступлению Стеллы.
«После обязательных упражнений на бревне Каранель вышла на третье место», — семафорил сигнальщик.
«Идет смена снарядов, команды меняются местами».
«По сумме набранных балов впереди объединенная команда гимнастов морской базы».
«За упражнения на разновысоких брусьях Каранель получила самую высокую оценку, ровно десять баллов».
Алексей стоял на юте, кормовой части крейсера, вцепившись руками в поручни, а сердце и душа его были там, на водной станции.
«Идет смена снарядов».
«В личном первенстве по сумме набранных баллов после трех обязательных упражнений Каранель выходит на второе место».
— Товарищ старшина! Товарищ старшина! Алеха!
Громов, увлеченно читавший сообщения сигнальщика, наконец оторвался взглядом от берега и повернулся к матросу с красной повязкой на рукаве. — Ну?
— Вызывают, тебя! Срочно! — сказал посыльный. — Вахтенный офицер требует.
Алексей, мысленно чертыхнувшись, поспешил к начальству.
Не успел вскинуть руку к бескозырке и доложить о прибытии по вызову, как его прервал дежурный капитан-лейтенант:
— За тобой катер прислали из штаба! Быстро привести себя в порядок и на берег!
— Есть, привести себя в порядок!
Радостная волна полыхнула и обдала приятным жаром нежданно свалившегося на него счастья оказаться на водной станции, хоть краем глаза увидеть Стеллу! Он был убежден, что именно на водном стадионе сегодня сосредоточено все внимание, что там происходит центральное спортивное событие дня.
На Графской пристани его ждали. Небольшой автобус политуправления флота уже был полон моряками. Знакомые все лица. Матросы, старшины, офицеры, люди разные, но всех их объединяло одно общее — они — спортсмены, лучшие спортсмены флота. У многих на груди заветные серебристые квадратные знаки «Мастер спорта СССР», «Спортсмен первого разряда» и почетные округлые значки ГТО-2 — «Готов к Труду и Обороне», а цифра «2» обозначала повышенные квалификационные требования.
— Давай, Леха! Сюда! — боксер Игорь Хмельницкий, чемпион флота в легком весе, широко улыбался и махал рукою из открытого окна. — Опаздываем!
— Пришвартовывайся, — Дмитрий Слухов подвинулся. — Привет, Алеша!
— Поехали! — подал команду Красиков, интендант 3 ранга, начальник отдела спорта флота, которого за глаза называли «бог спорта», моряк крупного телосложения, широкоплечий.
— На водную станцию? — с надеждой спросил Громов, когда автобус тронулся.
— Не, Леха, — отозвался Игорь Хмельницкий, который как всегда был раньше всех в курсе предстоящих мероприятий. — Бери планку выше! В Дом офицеров флота!
Радостное настроение Алексея как-то сразу погасло. Выходит, что он не увидит Сталину, не поздравит с победным достижением…
А город выглядел празднично. Население Севастополя от малышей до почтенных стариков так или иначе, тем или иным способом связанно с морем, с флотом. И в этот теплый летний вечер, когда флот вернулся после учений и моряки сошли на берег, у всех севастопольцев настроение было празднично приподнятое. На улицах, площадях, аллеях Приморского парка, Матросского сада — всюду много народа, слышен веселый смех, распевают песни, звучит музыка. И лишь на рейде, на отливающей оловом морской глади проступали темные, без единого огонька, хмурые силуэты боевых кораблей. Хмурых, как и Громов, которому было не до общего веселья.
Торжественная часть в Доме офицеров флота, как показалось Алексею, тянулась томительно долго. Последняя надежда вырваться и побывать на водной станции рухнула окончательно, когда после объемного доклада командующего флотом вице-адмирала Октябрьского об итогах прошедших флотских учений и совместных маневров кораблей флота с сухопутными частями Одесского военного округа начальник Политуправления дивизионный комиссар Кулаков объявил о том, что приступают к награждению наиболее отличившихся на учениях моряков и чествованию спортсменов.
По одному вызывались командиры соединений, бригад, отрядов, капитаны кораблей и катеров, офицеры штаба, тылового обеспечения и многих других флотских служб. Каждый поднимался из зала на сцену, ему вручалась грамота или диплом, ценный подарок, его поздравлял командующий, начальник Политуправления, секретарь горкома партии и председатель горсовета Севастополя, а духовой оркестр играл туш.
Потом чествовали спортсменов. Награждения грамотами, ценными подарками производил Николай Михайлович Кулаков, член Военного совета Черноморского флота, начальник Политуправления. И снова играли туш, на сцену под аплодисменты зрителей поднимались футболисты, пловцы, ватерполисты, волейболисты, штангисты, боксеры, борцы, чемпионы, рекордсмены.
— Алексей Громов, старшина первой статьи, — услышал Алексей свою фамилию и почувствовал, как жаром полыхнули щеки. — Чемпион среднего веса Военно-морского флота Советского Союза!
Громов шел на сцену, смущенный и не привыкший еще к свалившейся на него славе, сопровождаемый одобрительным гулом несмолкаемых аплодисментов переполненного зала. Бокс пользовался необычайной популярностью на флоте.
Николай Михайлович вручил Алексею Почетную грамоту и именные часы от командующего флотом.
— Впереди чемпионат Советского Союза, — сказал Кулаков, пожимая руку боксеру. — Флот на тебя надеется, Алеша!
— Постараюсь, товарищ дивизионный комиссар! Не подведу!
Возвращался Громов на свое место опять под бурные аплодисменты.
— Ты у нас, Леха, знаменит, как прима-балерина Большого театра, в сплошных аплодисментах плаваешь! — дружески съязвил Хмельницкий.
— Повыше бери, Игорек, он у нас как всенародный артист! — уточнил тяжеловес Чернышев, одобрительно хлопая Громова по плечу своей увесистой ладонью.
— Да заткнитесь вы, завистники! — вставил слово Дмитрий Слухов. — Не слушай их, Алеша!
По окончании награждения и чествования моряков и спортсменов на трибуну поднялся председатель горисполкома Ефремов. Василия Петровича севастопольцы знали и любили. Он прошел путь от рабочего Морзавода до главы Севастополя. Ефремов был и заядлый физкультурник: пять лет назад морзаводцы решили отправить макет первого эсминца в столицу, в Кремль, и с этой целью был организован знаменитый пеший переход из Севастополя до Москвы. Группу спортсменов возглавил Ефремов. За месяц они прошли весь путь и накануне Первого мая праздничная Москва встречала севастопольцев.
— Одну минуту, товарищи! — сказал Ефремов. — Только что закончились соревнования по спортивной гимнастике на первенство города. Давайте поприветствуем чемпионов и призеров!
Зал встал и бурными аплодисментами встретил гимнастов и гимнасток. Алексей, не чувствуя рук, оглушительно хлопал в ладоши и неотрывно смотрел на Сталину. Она была очаровательна! В белом платье с большим букетом алых роз в руках. Нарядная и счастливая.
Началось награждение. Сначала чествовали победителей в командных соревнованиях, потом призеров и чемпионов в личном зачете.
— Второе место в личном первенстве заняла Сталина Каранель! — Василий Петрович заглянул в раскрытую папку с текстом. — Давайте поздравим Сталину Каранель, она на этих соревнованиях выполнила квалификационный норматив на получение звания «Мастер спорта СССР».
Он вручил Сталине диплом и подарок.
Алексей, шумно аплодируя, вдруг увидел, что на сцену вскочил командир его артиллерийской башни Сергей Коркин с большой коробкой конфет.
— Товарищи! От имени комсомольцев города и военно-морской базы, — голос у Коркина был звонкий, хорошо натренированный на подобных мероприятиях, — Сталина Каранель награждается Почетной грамотой по номинации за волю к победе! И подарочным набором шоколадных конфет!
Громов внутренне усмехнулся: «Во дает Серега! И слово-то какое мудрое выискал „по номинации“! Шустрый у нас командир башни!» Алексей радовался за Сталину, ведь только ей одной выпала такая награда — «за волю к победе».
— Товарищи! Еще одно объявление, — начальник Политуправления поднял руку. — Руководство Дома офицеров флота приглашает награжденных моряков и спортсменов на летний бал!
В зале сразу стало шумно и радостно. Толпою зрители двинулись к выходу, а Алексей стал проталкиваться к сцене, где рядом со Сталиной уже был Коркин, сияющий и услужливо галантный. Он добился своего. Старания не прошли даром. Сталина мило улыбалась ему, не отстраняла. Как верный и преданный оруженосец, Сергей уже успел взять у нее грамоты, диплом, подарок и коробку конфет. И одним этим услужением он как бы невольно стал ее сопровождающим. Они вместе со всеми, кто был на сцене и в президиуме, двинулись за кулисы.
— Стелла! — крикнул Алексей в отчаянии, что может потерять ее и не только из виду, а на весь сегодняшний вечер. — Стелла!
Она замерла, остановилась и повернулась лицом к залу, выискивая в толпе того, чей голос неожиданно услышала. Коркин тоже услышал возглас Алексея. Чертыхнулся про себя, недоумевая, кто же отпустил боксера с корабля, как он мог тут очутиться? Сам Коркин прибыл в Дом офицеров флота с водного стадиона вместе с гимнастами. Сергей поспешно взял девушку под руку и стал, прилагая легкое усилие, уводить за кулисы.
— Стелла! Я тут! — Алексей поднял руку, чтобы она увидела его в толпе моряков, одетых в черную морскую форму.
— Алеша!
Сталина, позабыв о присутствии Коркина, поспешила навстречу Громову.
Они встретились у сцены. Она, словно птица в полете, раскинув руки, сбегала по ступенькам.
— Алеша!
— Стелла! — он спешил навстречу, тоже раскрыв объятия.
— Наконец-то!
— Меня с корабля доставили прямо сюда!
Они никого не видели, кроме друг друга. Они никого не слышали, кроме друг друга. Окружающий мир вдруг отступил, исчез, растворился, как туман на море.
— Я так ждала тебя, ты даже не представляешь…
— Меня назначили на вахту.
— Я догадывалась…
— Стелла, я тебя поздравляю! Так рад за тебя!
— Я старалась… А судьи засуживали! На каждом подходе, понимаешь!
— Но на брусьях ты была самая лучшая! Нам на крейсер сигнальщики отсемафорили!
— А в общем зачете только второе место…
— Так это же здорово! Второе место в личном первенстве!
— Мои голубки, вы еще долго будите ворковать, а? — Игорь Хмельницкий взял обоих за талии. — Ребята кушать хотят, ясно вам? Айда в ресторан. Там уже стол накрыт.
Сергей Коркин стоял рядом с грамотами, подарком, конфетами и выжидал. В душе он клял на чем стоит свет тех, кто догадался отпустить Алексея с вахты. И еще со злобною надеждою готовился выдать ему «на всю катушку», если окажется, что Громов самовольно сбежал с судна.
— А кто с носильщиком будет рассчитываться? — выпалил он и сам внутренне удивился своей настырности. — Мне за вами топать, что ли?
Сталина остановилась, посмотрела на Коркина, как на пустое место, не понимая, что он тут делает и для чего, собственно, появился. Игорь Хмельницкий, опережая Алексея, важно пообещал:
— Мы сами донесем боевые трофеи нашей принцессы!
Коркин смотрел им вслед и ругал сам себя. Упустил такой шанс на будущее! Ну, кто его тянул за язык? Надо было оставить награды. Какая была великолепная возможность появиться у нее дома!
«Ну что ж, это еще далеко не поражение, — подумал он, направляясь к выходу. — А всего лишь проигранный первый раунд. Мы еще посмотрим, кто кого!»
Ужин в ресторане, как водится у моряков, сошедших на берег, был длительным, обильным и сытным. Обмывали по очереди награды боксеров и особенно успешное выступление на соревнованиях Сталины.
— Вы, Стелла, вторая гимнастка города и первая красавица Севастополя! — сказал тяжеловес Чернышев и поднял крупный сжатый кулак. — А кто с этим не согласен, тот будет иметь дело со мной!
— Ну, тяж, что ты влазишь? — вставил Игорь Хмельницкий. — Алеша и сам от любых отмахается!
— Так мой кулак в придачу!
Из ресторана они всей компанией прошли в просторный зал, где полным ходом шел грандиозный бал. Играла музыка, сверкали люстры, звенел смех, кружились пары.
— Вальс! Мой любимый танец! — Сталина положила ладонь Громову на плечо. — Алеша, веди!
И они закружились в общем вихре пар, удаляясь все дальше и дальше от боксерской компании.
— Мы им больше не нужны, — философски заявил Чернышев.
— Точно, тяж! Больше не нужны и не надо встревать, — заключил Хмельницкий, огляделся, зорко осматривая стены, где стояли группками девушки без кавалеров, и бодро произнес. — А мы что, рыжие? Айда выбирать подружек!
А Сталина и Алексей танцевали один танец за другим, не уставая, а радуясь близости и счастливой возможности не скрывать своих чувств. После стремительного вихря вальса и быстрого фокстрота, они, прижавшись друг к другу, с замиранием сердца, плавно двигались в медленном ритме аргентинского танго, наслаждаясь и пьянея то ли от убаюкивающей нежностью музыки, то ли от своей откровенной близости, не замечая никого вокруг, словно они одни были сейчас на всем белом свете.
Бал закончился далеко за полночь. Участники танцевального марафона шумной толпою высыпали на улицу.
Прохладный ночной воздух, напоенный ароматами цветов и влажной свежестью моря, бодрил и привносил душевное умиротворение. Природа вокруг жила своей бесконечной жизнью. Город сверкал тысячами огней, и небо, усыпанное крупными звездами, казалось его далеким зеркальным отражением.
Расставаться не хотелось. Алексей и Стелла медленно пошли по улице, не разнимая рук.
— Сегодня был самый длинный день в году, — сказала Сталина. — Так много пережила, перечувствовала! И тревог, и беспокойства, и счастливой радости!
— И самая короткая ночь, — с нескрываемой грустью произнес Алексей.
— Да, Алеша, самая короткая. Как говорит моя бабушка, двадцать второе июня — это макушка лета.
— А день был длинным-длинным особенно для меня. Тянулся бесконечно долго.
— И у меня тоже. Трудный и длинный, я все ждала-ждала, что ты появишься…
— А вечер пролетел в одно мгновение.
— Я тоже не заметила, как он промчался, Алеша.
— Мы так долго не виделись с тобой.
— Да, Алеша, долго. Почти месяц.
— А впереди ночь, — вздохнул Громов. — И та самая короткая.
Они произносили фразы, вдумываясь не в их прямой смысл, а скорее в музыкальное звучание, и простые слова обретали сладостно неповторимую внутреннюю силу, понятную только им. Хотелось говорить и говорить, не важно о чем, лишь бы слышать друг друга.
Ночь была по-летнему теплая, таинственно тихая и бархатно-темная, она ласково укрывала их и порождала надежды, в которые верилось. Они жили ожиданием перемен своих судеб, и сердцами чувствовали наступление счастливого времени. Со светлой искренностью и чистосердечностью они доверительно тянулись друг к другу. Для человека счастья в одиночку не бывает, оно порождается огнем двух сердец, чей свет озаряет совместную дорогу в будущее, которое казалось им уже близким и достижимым.
Так шли они по ночному городу и совсем не замечали, что все вокруг давно замерло в тоскливом ожидании. Где-то в ветвях дерева подала тревожный голос одинокая пичуга и обрывно смолкла. До рассвета еще было далеко, а ночь уже накапливала темноту, чтобы побороться с наступающим светом нового дня.
И в этой ночной тишине издалека, со стороны сонного моря, донесся слабый, но быстро набирающий силу звук моторов приближающихся к городу тяжелых самолетов. Звук нарастал и крепчал, был он странным, чужим, незнакомым, рокочуще надрывным, торопливо захлебывающимся, глухо завывающим, и слышалось в нем что-то угрожающее и холодящее душу.
Стелла и Алексей только вышли из Матросского сада и остановились, замерев и прислушиваясь. Они стояли на углу улицы около старинного красивого здания, выстроенного из белого камня, с большими окнам и вывеской «Аптека».
— Опять, наверное, учения? — спросила Сталина.
Алексей не успел ответить, тревожно удивленный незнакомым гулом самолетных моторов, а тишину ночи уже разорвали длинные гудки кораблей, в следующий момент, покрывая их, басовито и грозно подал свой мощный голос, как старший среди них по рангу, требовательный и властный гудок Севастопольского морского завода.
Громов насторожился и внутренне напрягся, еще не осознавая, но ощущая надвигающуюся опасность.
Он знал, что гудок морского завода, а в данный момент подкрепленный еще и голосистыми гудками кораблей, в экстренных случаях служит не только общим городским сигналом «воздушная тревога», а еще и боевым приказом для всех моряков, означающим команду «Большого сбора».
Минуту спустя, как по команде, весь город погрузился в темноту.
— Это не учения, — сказал Громов, не решаясь оставить Стеллу одну среди ночи и бежать к пристани, где должны уже стоять катера. — Самолеты не наши! Фашисты!
Ночное темное небо вспороли белые длинные лучи прожекторов, торопливо и гулко загремели зенитные батареи, донесся стрекот спаренных пулеметов, и тонкие нити трассирующих пуль устремились вверх. Громов как-то машинально поднял руку и посмотрел на подаренные командирские часы, фиксируя мысленно время: «Три часа тридцать пять минут». А в следующую минуту земля под ногами странно качнулась, где-то невдалеке, за Матросским садом, мелькнула короткая вспышка, и раздался оглушительный, как раскат грома, тяжелый взрыв.
— Бомбят!
— Алеша!.. Неужели… война?!
Город ожил. Из домов выбегали люди. Мимо Алексея и Стеллы, не обращая на них никакого внимания, двигались людские тени. В ночной темноте слышался топот, дробный стук сотен подкованных каблуков о каменную мостовую да урчание моторов редких автомашин. Прервав отпуска, увольнительные на воскресенье, тысячи людей в военной форме спешили в свои воинские части, торопились на пристани, чтобы на дежурных катерах быстрее добраться до своих кораблей.
— Все! — выдохнул Алексей. — Мне пора!
— Нет!
— Опаздываю!
— Нет!!
Стелла порывисто обхватила руками его за шею, прижалась всем телом, грудью к груди, щекою к его щеке. Своим древним бабьим чутьем она уже ощутила опасность, ту навалившуюся трагическую внезапность, которая одним махом перечеркнула их будущее, и с каждым взволнованным биением сердца все внутри у нее кричало одно: «Не пущу! Не пущу!! Не пущу!!!» Ей сейчас было все равно, что творится вокруг нее, и ничто в целом мире, никакие силы не могли оторвать ее от Алексея Громова.
— Алеша! Что бы ни случилось, мы будем навсегда вместе!..
Сталина растерянно стояла возле аптеки и, прижав к груди грамоты и коробку конфет, смотрела на спешно удаляющегося Алексея. По улице к пристани бежали и бежали моряки. Вдруг Алексей на мгновение остановился, поднял руку в прощальном взмахе и заторопился дальше, теряясь в общем потоке… Этот короткий прощальный взмах руки породил в ее душе теплоту надежды, а в ушах звучал его голос: «Стелла, береги себя! Береги! Вся наша жизнь еще впереди!»
Она повернулась и пошла по улице в город против заметно поредевшего потока торопливо спешащих к морю людей.
Чем ближе приближалась Сталина к своему дому, тем быстрее ускоряла шаги, а потом побежала. Там отец! Его она любила и гордилась им. И знала, что отец любит ее и гордится ее успехами. Он тоже военный моряк и, как все другие, должен быть на своем корабле! Тревожное чувство не проходило. Скорее, скорее! Она бежала по улице, не чувствуя ног, словно кто-то незримо подталкивал ее в спину. Скорее, скорее! И обжигающая мысль пронизывала насквозь. Успеет ли она? Нет, не успела.
Не увидела его прощального взгляда с ободряющей доброй улыбкою. Не услышала голоса, бодрого, командирски уверенного, чуть хрипловатого, родного и до боли знакомого с детства.
Опоздала. Не добежала каких-то полсотни метров. Увидела издалека, как от дома тяжело отъехал знакомый ей флотский крытый автобус, переполненный моряками, и стал быстро набирать скорость. Почему-то вспомнила, как на этом автобусе шумными компаниями выезжали на экскурсии, на веселые загородные гулянья…
Сталина, запыхавшись от быстрой ходьбы и бега, остановилась и, отступив к тротуару, пропустила кативший по улице флотский автобус. Сердце толчками колотило в ребра. Отец там! Отец в автобусе! Она его не увидела, не попрощалась…
Она застыла, как бы окаменела на месте. Только стояла и растерянно провожала взглядом переполненный моряками автобус, уезжавший в глубину опустевшей, мощенной булыжным камнем, знакомой с детства улицы…
Как же она себя корила, как нещадно ругала! За свою оплошность, за нерешительность. Если б только знала все наперед, если бы кто-нибудь в тот момент подсказал ей, надоумил, то Сталина выбежала бы на середину улицы, остановила бы, задержала автобус. Хоть на минуту, хоть на секунду… Только б увидеть отца, взглянуть на него в последний раз, попрощаться.
Ведь теперь его, отца, доброго и строгого, она никогда больше не увидит. Никогда!
Произошло непоправимое и невосполнимое.
На пятый день войны крейсера «Москва» не стало. Боевой корабль ушел на дно Черного моря, затонул вместе со всем экипажем.
Случилось это на рассвете в четверг 26 июня 1941 года.
Отряд боевых кораблей Черноморского флота в составе крейсера «Москва», эсминцев-лидеров «Ташкент» и «Харьков» совершил первый дерзкий рейд на главную базу румынского флота в Констанце, которая была укреплена сильной береговой артиллерией. В Констанце базировались, кроме боевых кораблей, и бригады немецких подводных лодок, а на аэродроме — эскадрилья фашистской авиации, совершивших налёт на Севастополь.
Это был ответный удар.
Корабли подошли нежданно и незаметно для противника. Наземная и воздушные разведки просто «зевнули». Громовые залпы батарей главных калибров вершили возмездие. Немцы и румыны были ошарашены дерзостью и смелостью кораблей Черноморского флота, которые внезапно появились на рассвете и почти в упор стали расстреливать оборонительные рубежи, вокзал, железнодорожные пути, на которых скопились эшелоны с горючим, боевой техникой и боеприпасами, уничтожая своим огнем крупные склады, объемные резервуары нефтехранилища… Констанцу заволокло дымом, сквозь который молниями вспыхивали разрывы снарядов….
Опомнившись, немцы срочно подняли в воздух авиацию.
Самолеты стали бомбить и расстреливать наши корабли, которые появились у румынских берегов без должного воздушного прикрытия. Это были первые дни войны, и у командования флотом еще не было боевого опыта в проведении подобных операций. Завязался жестокий бой корабельной зенитной артиллерии с самолетами врага. Открыла запоздалый огонь из тяжелых орудий немецкая береговая оборона…
Крейсер «Москва», возглавлявший отряд кораблей, уже стал отходить с огневой позиции, когда под ним сработала донная магнитная мина. Мощный взрыв разворотил днище. Крейсер потерял ход и тут же попал под обстрел тяжелой, 280-мм артиллерии немецкой береговой обороны…
Крейсер, получив крупные пробоины, стал быстро погружаться в морские воды. Все это видели моряки с «Ташкента» и «Харькова». Лидер «Ташкент», круто изменив движение, устремился на помощь, чтобы забрать хотя бы команду с крейсера. Но поступил приказ командира «Москвы» капитана 1 ранга Тухова: «К нам не приближаться! Береговая артиллерия уже пристрелялась! Уходите к своим берегам!»
С каждой минутой положение корабля ухудшалось. Спасти крейсер и членов его экипажа было невозможно. Вздумай командиры эсминцев застопорить ход, и их корабли неминуемо попадут под прямой огонь орудий береговой обороны и атаки самолетов. К тому же оба корабля, ведя неравный поединок с самолетами, уже получили солидные повреждения.
Экипаж крейсера «Москва» держался героически. До последних минут орудийные расчеты вели непрерывный огонь. Пушки главного калибра посылали снаряд за снарядом по фортам береговой обороне, давая возможность эсминцам выскользнуть из губительной полосы обстрела. Зенитные расчеты непрерывно отражали одну воздушную атаку за другой…
Никто из боевого экипажа корабля даже и не помышлял о спасении, никто не желал сдаваться на милость врагов, попасть в плен. Сквозь непрерывный грохот пальбы и взрывов над крейсером, над волнами моря неслась прощальная песня, подхваченная сотнями голосов. Гимн мужеству и стойкости. Находившиеся на своем посту, в отсеках, в башнях, раненые и обожженные, кто в полный голос, кто сухим гортанным хрипом, кто, лишь шевеля запекшимися от крови губами, они пели главную песню своей жизни, гордую песню русских моряков:
Крейсер тонул, вода заливала палубу, а артиллеристы продолжали вести огонь по вражеской базе, по береговой обороне…
Вода по колено, а они не отходили от орудий и стреляли…
Вода по пояс, а они стреляли!
По грудь захлестывали волны, а они стреляли!..
Носовая часть крейсера уже скрылась в волнах моря, захлебнулись раскаленные бортовые орудия, а корма, тоже залитая водой, каким-то чудом еще оставалась на плаву, и даже в эти последние мгновения зенитное орудие на юте продолжало торопливо выбрасывать из ствола сгустки огня навстречу пикирующему самолету…
А на мачте реял посеченный осколками, понятный морякам всего мира, гордый флаг-символ: «Погибаю, но не сдаюсь!»
Алексей стоял у раскрытого окна своей палаты. День выдался теплый, солнечный. Пушистые белые облака медленно двигались по голубому небу. Легкий ветерок доносил влажное дыхание близкого моря, которое смешивалось с запахами осенних цветов и трав, пожухлых листьев, и воздух становился густым и бодрящим. Дышалось легко и приятно. Громов невольно в который раз отмечал про себя, что осень на Кавказе похожа на крымскую, но не на севастопольскую, а, скорее, на феодосийскую, более мягкую и сухую.
Он только что вернулся из перевязочной. Гипс сняли неделю назад, а сегодня Алексей освободился и от бинтов. Его лечащий врач Арнольд Борисович, после дотошного осмотра, остался доволен.
— Завершаем капитальный ремонт, товарищ боксер, без замены агрегатов, — пошутил он и, взглянув на улыбающегося Алексея, уже серьезным тоном сказал: — Вот сейчас начинается самое главное, что в танковых войсках называется обкатка ходовой части.
— А у моряков обмывка? — в тон ему с намеком вставил Громов.
— Ни-ни! Ни в коем разе! — Врач строго покачал указательным пальцем перед его носом. — У моряков это называется по-другому, молодой человек. Совсем по-другому! Это называется спуск корабля на воду. Он, этот корабль, вроде бы уже построен, но не до конца. Так?
— Так, Арнольд Борисович, — поддакнул Алексей и, с улыбкою, добавил. — При спуске корабля и начинается обмывка. Первоначально разбивается о борт бутылка шампанского…
— Шампанское будет, но не сейчас и за ваш счет, — сказал врач. — Сначала надо пройти, как говорят моряки, ходовые испытания. Понятно? Именно, ходовые испытания всего вашего организма с ограниченными физическими нагрузками.
— Это принимается и без возражений со всем нашим удовольствием!
— Но без всякой самодеятельности, молодой человек!
— Однако с постепенным увеличением…
— С постепенным увеличением пока ограниченных физических нагрузок, — уточнил врач и напоследок добавил: — Нечего вам больше тут пребывать и дышать госпитальным воздухом. Я уже согласовал этот вопрос по инстанции и завтра загляните в канцелярию. Получите путевку.
— Какую путевку? — удивился Громов.
— Обыкновенную. Путевку в профилакторий, — сказал врач будничным тоном, словно речь шла о чем-то обычном. — Он в курортной Кабардинке, что под Геленджиком, тут недалеко от Новороссийска. Знаменитый санаторий «Жемчужина моря», всесоюзная здравница! Теперь там госпиталь восстановительного профиля. Полный комфорт и, кстати, имеется спортивный зал.
Новость была неожиданной и приятной.
Громов никогда не отдыхал в санаториях, хотя и жил в курортном Крыме, где много разных санаториев понастроено. Только видел, как отдыхали другие, приезжие люди, довольные и счастливые. Разнаряженные, у них и будни, как праздники. Курортники казались людьми совсем другого сорта, особенными.
Пляжи у санаториев свои, отгороженные от простых городских, ухоженные, с большими зонтиками от солнца, а для загорания, как деревянные кровати, рядами располагались лежаки, чтобы на песке не валяться голым телом. После купания в море, санаторники гуляют по парку, бродят беззаботно по аллеям среди цветов, по сигналу идут к красивому зданию, где столовая, где всегда вкусно пахнет и играет приятная музыка, — на завтрак, на обед, на ужин… Не жизнь, а малина! Местные крымчане в тех санаториях не отдыхали, а лишь работали на разных простых должностях.
Громов смотрел в окно на окружающий мир, освещенный осенним солнцем, и ощущал свою причастность и свою нужность ему. Алексей уже снова готовился сражаться до победы, затаенные, сдавленные ранением способности рвались теперь наружу — так поднимаются растения, с которых сняли каменные плиты и открыли им дорогу к свету. Он чувствовал себя свободно и хорошо.
Завтра Алексей поедет в санаторий, чтобы там накапливать силы для новых боев с немцами. А что с ними предстоит воевать долго и трудно, он уже теперь понимал и готовился к этому со всей серьезностью.
Насчет одежды он не беспокоился, поскольку знал, что тем служивым, кто из госпиталя выписывался, выдавалась положенная по званию морская форма, правда не парадная, а обычная повседневная, но новая. Его парадная одежда находилась на крейсере «Червона Украина», и он полагал, что пребывает она там в целости и сохранности.
И еще он думал о Стелле, о своей Сталине Каранель. В тот роковой день, когда Алексея ранили, виделись они мельком. Всего несколько коротких минут до внезапного обвала артиллерийского налета, яростной бомбежки и танковой атаки… Он так и запомнил Стеллу за спаренным зенитным пулеметом. И еще ее глаза. Они имели какое-то особое, строго отрешенное выражение, какое бывает лишь во взгляде моряка, много пережившего в плавании на море. Такое выражение означало понимание жизни, обретенное через испытания, когда дыхание близкой смерти уже касалось сердца. И в этой строгой отрешенности сквозила уверенность в правильности выбора и вера в окончательное победное торжество.
Как они там, под Балаклавой, держатся? Бригада отчаянных моряков и морских пограничников осталась под стенами древней Генуэзской крепости. Их прикрывает сверху от налетов авиации подразделение зенитчиков, среди которых и пулеметчица Сталина. Что с ней? Героическая гибель отца и всего экипажа крейсера круто изменила планы девушки. Она добилась, чтобы попасть на курсы пулеметчиков…
Громов думал о ней постоянно и знал, сердцем своим верил, что Стелла тоже не забыла его в пекле войны. Но у нее на сердце каменная печаль и горечь утраты, которые пустили корни глубоко в душу, и Алексей переживал, что не может сейчас находиться рядом, чтобы поддержать и ободрить, утешить девушку ласковым словом, полным любви и надежды. Война их развела, но не разлучила, потому что была не в силах порвать духовные нити сердечной привязанности. Но отсутствие вестей с участка обороны под Балаклавой постоянно тревожило Громова и вызывало беспокойство за Сталину.
И эти два чувства — беспокойство за Стеллу и радость выздоровления — сплелись в сердце Алексея в одно, породив единственное желание: поскорее возвратиться в боевой строй, чтобы воевать рядом с ней или хотя бы поблизости. Он верил, что так будет лучше и надежнее.
За окном росло большое ореховое дерево, уже много пожившее на земле, но еще полное силы. Крепкие ветки с сизоватым отливом гладкой коры уверенно тянулись к солнцу, на них с веселым чириканьем резвились воробьи и сновали несколько молчаливых ворон, а среди продолговатых мясистых листьев, отливающих зеленым глянцем, то там, то здесь просматривались уже созревшие плоды, похожие размером на куриные яйца, только буро-зеленого цвета.
Алексей вспомнил, как они, мальчишками, карабкались за такими плодами, как легко снимали, разламывали верхнюю их «рубашку», извлекая орехи, и как потом долго и нудно отмывали пальцы и ладони, незаметно ставшие темно-коричневыми — намного темнее, чем добытые орехи.
— Гляди, ворона! — сказал удивленно Чайка, который тоже подошел к окну. — Во дает!
— Что? — спросил Алексей, увлеченный своими мыслями.
— Да ворона, говорю. Ну, хитрюга, что выдумала!
— Где?
— Гляди повыше!
— Ну, вижу ворону и не одну, — сказал Алексей. — Ничего особенного, ворона — она и есть ворона.
— Да ты выше смотри! Которая над макушкою дерева. Вон она взлетела!
— Ну и что?
— А ты в клюв ее, в пасть птичью погляди! Что тащит! — Чайка рукой показывал на ворону, уже взлетевшую над деревом. — Усек?
— Орех! — с удивлением произнес Громов.
— Так о чем я тебе толкую! — сказал Чайка и спросил: — Ты видал, чтобы вороны орехи таскали?
— Нет, никогда не видал, — признался Алексей.
— И я тоже никогда. А эти таскают! Вот чудно как! — сказал Чайка и вслух подумал: — Они ж орех тот расклевать не могут, это факт!
— Да, силенок на это дело в клюве у вороны маловато, — согласился с ним Алексей, продолжая наблюдать за птицами. — Ни разгрызть, ни проклевать скорлупу не сможет.
— Факт, что не сможет. А зачем тогда им орехи?
На кой хрен?
— Вроде никакой пользы…
— Вот и я так же думаю. А ведь тащит!
— Тащит, — подтвердил Алексей.
— Одурела она, что ли? — насмешливо сказал Чайка.
Но вороны оказались далеко не такие уж глупые. Первая птица, взлетев повыше, раскрыла клюв, которым как щипцами держала орех, и отпустила его. Орех камнем полетел на землю. То же сделала и ее товарка.
— Ну, дают! — рассмеялся Чайка. — Фокус-мокус!
— Прямо цирк настоящий, — поддержал его Алексей и посмотрел вниз, на землю, куда упали орехи.
Оказывается, вороны отнюдь не забавлялись. Они все рассчитали точно, как летчики при бомбометании. Орехи падали на каменные плитки тротуара и сразу раскалывались на две половинки.
Этого только и дожидались черно-серые птицы. Они дружно кинулись к расколотым орехам и, нетерпеливо толкаясь, стали выклевывать из них ядра.
Вокруг ворон с громким чириканьем носились воробьи, дожидаясь своей очереди, чтобы выклевать своими остренькими клювиками остатки ореха.
— Соображают, как человеки! — в голосе Чайки звучало уже не только искреннее удивление, а восхищение и почтение.
— Поживи лет триста, как живет ворона, и не такое сообразишь, — сказал глухим голосом Николай Павлович, молча наблюдавший за птицами из другого окна.
— Так я ж без шуток!
— Я тоже, — сказал Николай Павлович. — Когда жрать хочется, то и птица мозгами шевелит.
Громов молча смотрел на деловито сноровистых ворон и думал о том, что, быть может, вот эти самые летуньи видели, как сотни лет назад победно завоевывали причерноморскую землю наши прапрадеды, а они с радостным карканьем, предвкушая пиршество, летали над трупами поверженных и еще не похороненных врагов… И в этот момент он услышал свою фамилию, произнесенную громко и требовательно.
— Здесь я, — отозвался Алексей.
В дверях стояла дежурная медсестра, и лицо ее строгое, с нахмуренными подкрашенными бровками ничего хорошего не предвещало.
— Срочно к врачу! Главному!
— Старшина первой статьи Громов прибыл по вашему вызову! — четко представился Алексей по форме и осекся.
В кабинете главного врача находился незнакомый черноволосый упитанный человек средних лет в морской форме. Он с деловитым видом сидел за письменным столом Арнольда Борисовича. А главный врач стоял рядом и, как показалось Алексею, был чем-то удручен.
— Это и есть старшина Громов, который вас интересует, — сказал главврач холодным официальным тоном. — Не стану вам мешать своим присутствием…
— Благодарю, — казенно ответил черноволосый, раскрывая папку, и в его голосе сквозила уверенность старшего по званию.
Алексей внутренне насторожился. Поведение главного врача, столь поспешно покинувшего свой кабинет, его подчеркнуто официальный тон, говорили о том, что этот упитанный человек обладает немалой властью.
Когда Арнольд Борисович прикрыл за собою дверь, черноволосый надел очки и через выпуклые стекла стал внимательно и бесцеремонно разглядывать Громова. От этого пристально изучающего взгляда, словно его обладатель хотел увидеть Алексея насквозь — так незнакомые люди бесцеремонно смотрят в оконное стекло, стремясь разглядеть жизнь в чужой квартире, — Громову стало не по себе. Он внутренним чутьем уловил дыхание надвигающейся опасности. Большой опасности… Алексей еще не знал, откуда она придет, но что опасность уже существует, не сомневался. Он насторожился, собрался, приготовился встретить любые удары судьбы.
— Будем знакомиться, — все тем же официально жестким тоном произнес черноволосый, но не поднялся и не протянул руки. — Меня зовут Виталий Давыдович Чернявинский. Следователь военно-морской прокуратуры.
Слова «следователь» и «прокуратура» успокоили Алексея, ибо никакой вины за собой он не чувствовал.
— Старшина первой статьи Алексей Громов, — повторил Алексей.
Он хотел было уже сказать о том, что, возможно, произошло какое-то недоразумение, но Чернявинский остановил его жестом руки.
— Вижу, что Громов, — в его голосе послышались нотки приказа. — Садитесь! Разговор будет у нас долгим.
— Спасибо, — Алексей сел на табуретку, которая словно бы специально была поставлена напротив стола. — Слушаю, товарищ следователь. Не знаю, как вас называть по званию?
— Вопросы задавать буду я, — жестко сказал Чернявинский. — Ваше дело отвечать.
— Слушаюсь! — Алексей вдруг почувствовал, что недоразумением тут и не пахнет. В голове пронеслись мысли: «В чем меня обвиняют? Что же я такого натворил?»
— Вопросы буду задавать я, — зачем-то повторил следователь. — Начнем по порядку. Отвечайте четко и ясно. Каждый ваш ответ я записываю в протокол допроса. Фамилия?
— Громов, — ответил Алексей и невольно припомнил, как давным-давно, в детстве, его допрашивали в милиции. Но тогда он знал за собой вину, а теперь… Сплошной туман и одни неизвестности.
— Имя?
— Алексей.
— Отчество?
— Иванович.
— Время рождения?
— Двадцать первый год.
— Точнее отвечайте. Число, месяц и год рождения?
— Двадцать восьмое января одна тысяча двадцать первого года.
— Девятьсот двадцать первого года? — уточнил следователь.
— Да. Вы правы. Одна тысяча девятьсот двадцать первого года.
— Место рождения?
— Город Феодосия.
Вопросы сыпались один за другим. Про отца и мать, про деда. В какой школе обучался, где призывался в армию, когда и какой учебный отряд в Севастополе окончил, какой воинской профессией овладел, когда был приписан к экипажу крейсера «Червона Украина», как проходила служба, кто прямой начальник на корабле, и так далее и тому подобнее. Каждый ответ Алексея следователь старательно записывал в протокол. А про спорт — ни слова, словно в биографии Громова боксерские успехи ничего и не значили. Алексей попытался было рассказать о них, но Чернявинский его сухо остановил:
— Спорт прокуратуру не интересует, как и все ваши достижения. Их к делу не пришьешь.
— К какому еще делу? — настороженно спросил Алексей.
— Я уже предупреждал и еще раз повторю, что вопросы буду задавать я! Причем те, которые напрямую касаются вашего дела. Кратко поясняю. На вас заведено уголовное дело. Самое обыкновенное уголовное дело. — И следователь показал на раскрытую папку, лежащую на столе перед ним.
Казенное слово «уголовное» потрясло Алексея, как пропущенный в бою на ринге удар, а пугающее выражение «дело», которое на него уже, оказывается, «завели», обдало холодом. За что? Почему? Что же он натворил такого, что ему шьют уголовщину?
— Нет-нет! Какое еще уголовное дело? Погодите, товарищ следователь! — выпалил Алексей. — Надо разобраться!
— Спокойнее, старшина! Придержите свои эмоции. И вопросы, еще раз повторяю, буду задавать я! Вам понятно?
— Да. — Алексей старался взять себя в руки, чтобы не наломать дров, хотя внутри у него все кипело и бушевало.
— А теперь приступим к рассмотрению сути вашего дела, — Чернявинский выделил слово «теперь», давая понять, что разговор пойдет о важном и судьбоносном. — Начнем по порядку, с самого начала.
— С какого еще начала? — Громов сжал кулаки и почувствовал, как у него от волнения вспотели ладони.
— Не перебивайте! Спрашивать буду я! — Следователь сурово посмотрел через стекла очков и продолжил: — Итак, отвечайте на вопрос. Вы самовольно покинули крейсер «Червона Украина» пятого ноября сего года?
Ах, вот оно что! Алексею стало намного легче и свободнее, словно с его плеч свалился тяжелый груз.
— Нет, конечно! Никакой самоволки не было! По увольнительной!
— Давайте конкретнее. С самого начала. И поподробнее.
— Хорошо, товарищ следователь. Начну с самого начала. Утром пятого ноября меня вызывал младший лейтенант Коркин.
— Младший лейтенант Коркин ваш прямой начальник?
— Да. Он командир башни. Орудийной башни.
— Должность Коркина нам известна. — Чернявинский заглянул в свою папку, полистал страницы, что-то там прочитал, как бы убеждаясь в сказанном, и разрешил: — Продолжайте дальше.
— Младший лейтенант Коркин сказал, что меня вызывают в штаб флота в отдел физподготовки.
— Кто конкретно вызывал?
— Коркин сказал, что на крейсер поступила радиограмма и меня вызывает в штаб флота Дмитрий Васильевич.
— А кто такой этот Дмитрий Васильевич? У него фамилия есть?
— Да его во всем флоте знают! — уверенно сказал Алексей. — Это же наш «Бог физкультуры»!
— Такой должности нет.
— Извините, товарищ следователь. Меня вызывал, как тогда сказал мне Коркин, флагманский инспектор, интендант второго ранга Дмитрий Васильевич Красников.
— Это другое дело! — злорадно радостным тоном произнес Чернявинский, и по его голосу можно было определить, что следователь весьма доволен тем, что в «деле» Громова, оказывается, играет весьма важную роль некий руководящий работник штаба. — Так и запишем, что на крейсер поступила радиограмма от флагманского инспектора интенданта второго ранга Красикова, в которой вам предписывалось прибыть в штаб флота. Так? Правильно я записал с ваших слов?
— Точно так было, товарищ следователь, — подтвердил Алексей, не понимая, почему тот так обрадовался, услышав фамилию Дмитрия Васильевича, но в глубине души уже чувствуя, что этим своим признанием он дал повод Чернявинскому заподозрить невесть в чем «Бога физкультуры».
— Продолжайте.
— Младший лейтенант Коркин сказал, чтобы я немедленно отправлялся на берег в штаб флота, и вручил мне увольнительную записку.
— На какой срок увольнялись на берег?
— Как обычно, до полуночи, — сказал Алексей и сам же уточнил: — До двадцати четырех ноль-ноль.
— Так и запишем в протокол, что вы из рук своего прямого командира, младшего лейтенанта Коркина, получили увольнительную записку, в которой вам разрешалось находиться на берегу до двадцати четырех часов и предписывалось по истечении этого срока вернуться на крейсер «Червона Украина». Правильно я записываю с ваших слов?
— Правильно.
— Пойдем дальше. Следующий вопрос. Вас одного вызывали в штаб флота?
— Нет. Еще двоих.
— Назовите их.
— Чемпион флота штангист Бобрун и борец Чуханов, — сказал Громов и тут же уточнил: — Мичман Степан Бобрун и старшина второй статьи Иван Чуханов.
— Так и зафиксируем… — закончив записывать, следователь сказал: — Рассказывайте дальше.
— Дежурный катер доставил нас на берег. Прибыли в штаб. А там Красникова не оказалось на месте, его вызвал начальник Политического управления, и нам предложили подождать. В штабе кипит работа, все чем-то серьезным заняты, а мы без дела, даже неудобно было себя как-то вроде посторонними чувствовать. Тут появляется дежурный офицер с красной повязкой на рукаве и говорит нам: «Если свободны, то помогите выгрузить боеприпасы из подводной лодки, что пришла рейсом из Новороссийска». Там, на берегу под скалой, около входа в штольню, где находится штаб флота, есть причал для подводных лодок. Мы согласились, хотя одеты были не в рабочую форму.
— Фамилию дежурного не запомнили?
— Нет. Даже и не поинтересовался. Если бы наперед знал, что пригодится для прокуратуры, то спросил бы. А тогда мы поработали, поизмазались, конечно. Ящики с гранатами, минами и патронами. С подводного корабля грузили сразу на грузовики.
— Эти подробности прокуратуру не интересуют, они к делу не относятся, — остановил его Чернявинский.
— Нет, дорогой товарищ следователь, именно тут и заключается главный гвоздь программы! — сказал Алексей решительно и напористо. — Именно с этого момента все мои приключения только и начинаются. И это прошу записать!
— Хорошо, рассказывайте свою байку…
— Не байка, а живая действительность, к вашему сведению, товарищ следователь военно-морской прокуратуры! И вещественное доказательство налицо в виде моего тяжелого ранения. Это даже ежику понятно будет! — выпалил Громов и с плохо скрываемой неприязнью посмотрел в глаза Чернявинского, холодные и невозмутимо спокойные.
— Продолжайте, — равнодушно сказал следователь.
— Так вот, товарищ следователь, чтоб вам было все ясно, после окончания погрузки боеприпасов одна машина оказалась без сопровождающего, — Алексей старался говорить спокойнее. — Дежурный офицер приказал сопровождать эту машину с боеприпасами к месту назначения, то есть на передовую, под Балаклаву, в бригаду морской пехоты.
— Вам лично приказал?
— Он спросил, кто из нас согласен? Мичман Бобрун как старший из нас по званию ему ответил, что мы прибыли по вызову флагманского инспектора Красникова и не можем распоряжаться сами собой. На это дежурный офицер сказал, что он как ответственный дежурный по штабу имеет большие полномочия, и мы обязаны выполнять его приказ. А что касается пребывания на берегу, то этот вопрос он берет на себя и согласует как с флагманским инспектором, так и с дежурным по кораблю. Мичман Бобрун сказал еще, что в таком случае нам необходимо иметь на руках документ с его приказом. Дежурный офицер тут же написал распоряжение насчет сопровождения машины и спросил мичмана, чью фамилию вписывать. У Чуханова, как нам стало известно по дороге в штаб, была задумка вечером, как освободимся, еще повидаться со своей девушкой, и отправляться с машиной на передовую ему было не резон. Мичман посмотрел на меня, как бы спрашивая взглядом мое согласие, я ему кивнул в ответ, и тогда он дежурному офицеру назвал мою фамилию. Тот на бланке штаба написал записку на корабль, что мое увольнение продлевается еще на двенадцать часов, и вручил ее мичману Бобруну, чтобы он передал ее старшему дежурному по крейсеру. А мне выдали документ на сопровождение машины с боеприпасами. Вот таким образом я и оказался на передовой под Балаклавой в бригаде морской пехоты, — закончил рассказ Громов, почему-то довольный тем, что ни словом не обмолвился о Сталине Каранель.
Он и сейчас помнит выразительный взгляд мичмана, в котором был не столько вопрос, сколько радость за Алексея, получившего счастливую возможность хоть на часок побывать в морской бригаде и там встретиться со своей любимой.
— И это все? — спросил следователь.
— А что дальше рассказывать, когда все, что там было, известно! Попал, как говорится, в самое пекло. Бомбежка, артиллерийский обстрел, немцы в атаку нахрапом поперли пробивать нашу оборону танками. Меня в том бою покалечили основательно, но я все же успел пару танков угробить, — сказал Алексей, не скрывая своей гордости. — За подбитые танки мне, говорят, еще награда положена.
— Наградами занимается Политическое управление флота, — назидательным тоном пояснил Чернявинский, — а военная прокуратура расследует уголовно наказуемые правонарушения, к вашему сведению. И вы подпадаете под одну из статей Уголовного кодекса.
— Надо еще разобраться, в чем мое нарушение! — огрызнулся Громов.
— Мы как раз этим сейчас и занимаемся, — Чернявинский протянул ему листы и сказал: — Прочитайте внимательно все свои ответы на мои вопросы и поставьте подпись на каждой странице.
Алексей читал написанное ровным твердым почерком следователя, зафиксировавшим кратко и сжато его ответы на вопросы, и расписывался на каждом листе.
Чернявинский снял очки, спрятал их в плотный зеленый футляр, потертый от долгой носки. Как человек, добросовестно исполнивший свой служебный долг, он был доволен собою. Но внешне это состояние следователь никак не проявлял. А быть довольным у него имелись веские основания. Во-первых, удалось выбить командировку в Новороссийск и хоть на какое-то время вырваться из огненного мешка блокадного Севастополя. Во-вторых, не каждому выпадает возможность раскручивать такое неординарное уголовное дело, обвинив знаменитую на флоте личность в дезертирстве и доказав это. Такая принципиальность должна понравиться в верхах. Да еще появилась возможность «вставить перо» Дмитрию Красникову… А самое приятное и главное было то, что здесь, в главном штабе, Чернявинский встретил друзей, которые обещали посодействовать и организовать его перевод в Новороссийск.
Пряча в папку листы, подписанные Громовым, следователь сказал:
— Завтра мы продолжим нашу встречу.
— Завтра никак не получится, — ответил Алексей. — Меня направляют в санаторий.
— Никакого санатория не будет. Это уже решено. Неужели до сих пор не поняли?
— Никак нет, не понял, — ответил Алексей.
— Вас направят не в санаторий, а в лучшем случае на фронт, в штрафной батальон.
— За что?!
— Вот с этим мы и хотим основательно разобраться, — сказал Чернявинский и добавил: — На сегодня вы свободны. Я прибуду в госпиталь завтра в это же время. До свидания.
Алексей вышел из кабинета главного врача усталым, разбитым и опустошенным, как после тяжелого поединка на ринге, где к нему постоянно придирался рефери, несправедливо делая замечания и даже предупреждения, да к тому же еще и боковые судьи большинством голосов отобрали честно завоеванную победу…
Он еще не знал (а следователь об этом умолчал), что мичман Степан Бобрун, чемпион и рекордсмен Черноморского флота в легком весе по штанге и поднятию двухпудовой гири, не доставил на крейсер записки дежурного по штабу о продлении увольнения на берег Громову и отправке его сопровождающим машины с боеприпасами на передовую в район Балаклавы. Мичман, как и старшина второй статьи Иван Чуханов, тоже чемпион флота, но по вольной борьбе, в тот день к вечеру попал под жуткую бомбежку и обстрел немецкой дальнобойной артиллерии, и оба погибли…
Не показал Чернявинский и рапорта, написанного в особый отдел младшим лейтенантом Сергеем Коркиным, который и послужил основанием для возбуждения уголовного дела. В рапорте Коркин сообщал о том, что старшина первой статьи Громов «зазнавшийся чемпионскими успехами и поблажками начальства», несмотря на строгое предупреждение, «снова нарушил присягу и приказ командира», что он «по неизвестным причинам самовольно не вернулся в положенное время на корабль, на свой боевой пост», что «в настоящее военное время самоволка уже не проступок, а преступление и дезертирство» и что ему, его прямому командиру, «вторые сутки неизвестно, где сейчас находится, где скрывается комсомолец Громов», который, возможно, «наслаждается в компании женского пола легкого поведения, когда другие воюют и честно проливают свою кровь за нашу Советскую Родину».
А еще следователь скрыл последнюю новость, что крейсер «Червона Украина», который, четвертые сутки не меняя позиции, прицельными залпами из тяжелых орудий рассеял крупное скопление фашистских войск в районе Качи и сорвал попытку гитлеровцев установить там стационарную батарею, был атакован тридцатью немецкими бомбардировщиками. В тот день гитлеровцы совершили очередной массированный налет на Севастополь, превращая целые кварталы города в руины. Крейсер, как и другие боевые корабли, отражал атаки воздушных стервятников. В корабль попало шесть бомб. В пробоины хлынули тонны воды. Личный состав крейсера почти сутки пытался спасти свой корабль, но все усилия оказались напрасными, повреждения были слишком губительными. Командир корабля капитан 2 ранга Иван Антонович Заруба приказал экипажу покинуть тонущий крейсер, и в 3 часа 30 минут тот затонул…
Выручать Алексея Громова было некому. Военная прокуратура, в лице жаждущего славы и наград следователя Чернявинского, намертво вцепилась в боксера, намериваясь создать «примерное дело», провести «показательный процесс» и тем самым подтвердить в глазах высокого начальства свою необходимость и значимость.
Алексей не спешил возвращаться в свою палату. На душе было муторно и тоскливо. Жизнь его снова делала крутой поворот, и далеко не в лучшую сторону. Разговор со следователем обескуражил. Против лома нет приема. Против власти не попрешь. Прокуратура кого хочешь запросто свернет в бараний рог…
Пожухлые листья, опавшие с деревьев, тихо шуршали под ногами, чем-то напоминая Громову монотонный шепот морских волн, по которым он уже соскучился за долгое время пребывания в госпитале. Море с детства, сколько Алексей себя помнил, притягивало его к себе, радовало и успокаивало. Сейчас побродить бы по берегу у кромки набегающей воды, подышать полной грудью соленым морским воздухом, но из госпиталя без пропуска не уйдешь. Двор с небольшим фруктовым садом огорожен высоким деревянным забором, поверх которого в три ряда протянута колючая проволока. У ворот — проходная будка с постоянной охранной вахтой. Обычная городская школа превратилась в важный военный объект.
Громов шел неспешным шагом по дорожке школьного сада, под ногами шуршала опавшая листва, сквозь ветки деревьев светило предвечернее солнце, уже слабое, но еще приятно теплое в эту пору поздней кубанской осени. На душе было грустно и тоскливо, и Алексей чувствовал, как его охватывает какое-то равнодушие к окружающему миру, ощущал одиночество и жалость к себе.
По осеннему саду бродили группками раненые. Серые больничные халаты, белые бинты, загипсованные ноги или руки… Но моряки, не замечая этих увечий — тяжелых следов войны, курили и разговаривали, смеялись, спорили. Радовались жизни. Громов механически фиксировал окружающую обстановку, но ни на кого не обращал внимания, словно природа и люди отдалились от него и стали скучными и далекими.
Со стороны госпитального здания послышался школьный электрический звонок. Еще недавно он оповещал о начале уроков, звал на перемены, и школьники подчинялись его властным требованиям. Сейчас звонок продолжал службу, но уже новую. Он приглашал на ужин. По его сигналу раненые, только что бродившие вразнобой, стоявшие группками, как-то сразу слились в единый коллективный организм. С разных концов сада к раскрытым дверям одновременно потянулись по дорожкам серо-белые группы, сливаясь в общий поток, который двигался по коридору в столовую.
А из дверей госпиталя вышли двое. Их черные флотские бушлаты резко выделялись на общем сером фоне. С ними был и Чайка — в больничном сером халате, но такой же плечистый и рослый.
— Да здесь он где-то, — уверенно говорил он. — Из окна палаты видел, как по саду бродит.
И увидев под яблоней Громова, махнул рукой в его сторону.
— Вот же он! — и крикнул: — Громов! Алеша! Алексей! Гости к тебе!
Многие раненые поворачивали головы и с нескрываемым любопытством поглядывали то на рослых незнакомцев в бушлатах, то на Алексея.
Громов тоже посмотрел на моряков, на мгновение замер, и радость накатила на него теплой волной. Даже не верилось, что это не сон, что все происходит наяву. Как в сказке! Сам флагманский инспектор Красников приветливо улыбался и приветствовал боксера поднятой рукой.
— Дмитрий Васильевич! — Громов не шел, бежал к нему.
— Алеша! Гордость нашего флота!
Они обнялись. Красников был крупнее, он заграбастал Громова мощными руками, похлопывал ладонями по спине. Веяло от него крепкой силой, морем и флотской стабильной уверенностью.
— Как ты тут?
— Нормально! — счастливо улыбался Алексей.
— Заканчиваешь капитальный ремонт?
— Разрешите доложить, товарищ флагманский инспектор! Капитальный ремонт организма закончен и почти полностью восстановлен!
— Значит, выписываешься?
— Пожалуй, нет, если честно сказать…
— Как это понимать? — спросил Красников.
— Проблемы у меня возникли, Дмитрий Васильевич, — признался Громов, не решаясь говорить при постороннем.
— С медициной?
— Да нет, с медициной как раз полный порядок! Совсем с другой стороны возникла закавыка. Препятствия, да еще и с барьерами… — ответил боксер и умолк.
— Разберемся! — уверенно произнес Красников и добавил: — У нас тоже к тебе дело есть.
— Нам на ужин пора, Алексей! — вставил слово Чайка. — Запаздываем!
— Вы, товарищ, идите, — сказал Красников повелительным тоном, — а мы тут немного побеседуем.
— Алексей, может, тебе еду в палату принести? — заботливо спросил Чайка.
— Не беспокойтесь, — сказал второй моряк, — мы флотский паек захватили.
— Нет, я все-таки принесу, — сказал Чайка и многозначительно добавил: — Хотя бы для закусона.
— А спиртного не будет! — отрезал Красинков. — Спасибо вам, что помогли найти Громова, — и добавил: — Пожалуйста, прошу вас, газету не трогайте, что мы на его тумбочке положили.
— А почитать-то можно?
— Можно, только из палаты не уносите. Громов ее еще не видел.
— Что за газета? — спросил Алексей.
— Наша, севастопольская. Флотская!
— Там ваш портрет и статья о том, как вы два танка немецких подбили, — улыбнулся второй моряк.
— Про меня?! — Алексей был приятно удивлен этим известием.
— Именно! Так и называется: «Чемпион Громов нокаутирует немецкие танки».
— Надо же, вспомнили, — смущенно сказал Алексей.
— Да! Я же вас еще не познакомил. Извините меня! — спохватился Красников и положил ладонь на плечо Алексея. — Представляю по всей форме. Старшина первой статьи Алексей Громов, чемпион по боксу Черноморского и всего Военно-морского флота Советского Союза!
— Лейтенант морской пехоты Вадим Серебров, первый разряд по плаванию, — моряк крепко пожал руку Алексею, и в этом пожатии чувствовалась сила, уважение и достоинство уверенного в себе человека. — Будем знакомы!
— С крейсера «Червона Украина» я, — добавил Алексей, не без гордости называя свой боевой корабль.
— С крейсера «Червона Украина»? — переспросил Серебров, не выпуская руку Громова из своей, и снова ее пожал. — Примите мое самое сердечное переживание!
— Крейсер твой затонул, — сочувственно пояснил Красников, — в Северной бухте. Был чудовищный налет на город, ну и на крейсер стервятники стаей налетели. Десяток «юнкерсов» наши сбили, но и фашисты шесть штук фугасок сбросили прицельно. Почти сутки экипаж боролся за живучесть корабля, но он уходил под воду на глазах всего Севастополя. Большие повреждения получили эсминцы «Совершенный» и «Беспощадный», стоявший на ремонте. Но город живет и сражается! Запомнят его фашисты, тут им не Париж с Елисейскими Полями, а Севастополь!
— Потери зверские несут, но все равно лезут, гады, напролом, — добавил Вадим.
— А мы тут про «Червону Украину» ничего не знаем, — удрученно сказал Громов.
— О потерях принято помалкивать… Сам понимаешь, идет война. В официальной печати пока ни слова.
Красников обнял боксера одной рукой:
— Пошли в сад, подальше от любопытных ушей. У нас к тебе дело есть. Надо потолковать.
— Мне сказали, что ты из Феодосии? — переходя на «ты», спросил Алексея Серебров.
— А ты тоже оттуда? — обрадовался Алексей.
— Нет, я из другого конца Крыма… — уклончиво ответил Вадим и добавил: — Ты нам нужен.
Не спеша, как бы прогуливаясь, шли они втроем в глубь сада. Остановились под старой яблоней, листва с нее почти вся опала, а на верхних ветках кое-где еще держались краснобокие плоды.
— Немецкий не забыл? — спросил Красников.
— Пока еще нет, — ответил Громов, пытаясь догадаться о том, зачем он мог понадобиться. — Но знания мои… Скажем так, держатся на уровне разговорного, обиходного языка.
— А перевести печатный текст сможешь?
— Смотря какой текст, — пожал плечами Алексей и добавил: — Если со словарем, то, думаю, одолею.
— Алеша, все то, что мы сейчас тебе скажем, это секретные сведения. Военная тайна, — начал Красников. — Но мы тебе верим и доверяем.
— Спасибо, Дмитрий Васильевич, я вас никогда не подводил и сейчас не подведу, — ответил Громов, довольный уже одним тем, что эти люди ему доверяют и не сомневаются в нем, в его честности и преданности.
— Главное разведывательное управление флота формирует отдельную спецгруппу, которой предстоит действовать в Крыму, в том числе и в Восточном. Не вечно же мы будем отступать! Придет и наш час! — Красников снова положил свою руку на плечо Алексея и продолжил: — В эту отдельную спецгруппу идет строгий, персональный отбор. Задачи, которые ей придется выполнять, сопряжены с большим риском и опасностью, что, в свою очередь, потребует от каждого выдержки и личного мужества. Повторяю: именно выдержки и личного мужества.
— Понимаю, — Алексей кивнул головой.
— В эту спецгруппу я тебя рекомендовал и за тебя поручился. Верю в тебя, Алеша! — сказал Красников. — А возглавлять отдельную спецгруппу поручено офицеру Главного разведывательного управления флота Сереброву. Вадиму доверено самому формировать состав спецгруппы. Он лично знакомится с каждым кандидатом. С этой целью мы и прибыли сюда, в госпиталь.
Громов теперь уже по-другому посмотрел на Сереброва. Поначалу он принял его за офицера политуправления или руководителя спортивно-физкультурного отдела, своего брата, спортсмена. Крепко сложенный, широкоплечий, волевой подбородок, цепкий взгляд. А тут, выходит, надо поднимать планку повыше. Одно только упоминание о разведывательном управлении флота вызывает у каждого моряка чувство нескрываемой гордости и уважения.
— Ну, что задумался, Алексей? — спросил Красников. — Не решаешься дать согласие?
— Не во мне дело, я-то с радостью! — ответил Громов. — Но не утвердят меня в эту спецгруппу…
— Утвердят! В этом можешь не сомневаться, Алексей, — сказал Серебров. — Последнее слово за мной, а не за кадровиками.
— Я же сказал вам, что у меня возникла проблема… С прокуратурой.
— С кем?! — одинаково удивились и Красников и Серебров.
— Шьют уголовное дело, приписывают самоволку и дезертирство. Сегодня полдня допрашивал следователь. Так что я теперь, выходит, подследственный. Завтра должен был ехать в санаторий, но путевку не выдали. Следователь предупредил, чтобы я никуда не отлучался, а то с утра он явится и будет продолжать свое расследование.
— Чушь какая-то! — возмутился Серебров.
— Как фамилия следователя? — спросил Красников.
— Чернявинский, так он назвал себя.
— Уж не Виталий ли Давидович?
— Так точно! — ответил Алексей. — Вы его знаете?
— Еще бы не знать! — возмущенно сказал Красников. — Носом роет, чтобы выслужиться, крысиная порода! Все около штаба крутится, на передовую носа боится высунуть. Но мы с ним разберемся, ты не переживай, Алеша!
— А Бобрун и Чуханов живы? — с надеждою спросил Громов.
— Погибли. В тот же самый день. И по глупому, если говорить напрямую. Твое счастье, Алеша, что с ними не был. А ведь мог быть, это факт! — Красников помолчал, а потом продолжил: — Сигнал воздушной тревоги раздался, люди стали разбегаться, прятаться. Да еще и артобстрел начался. А они, видишь, шибко храбрые ребята, не спустились в бомбоубежище. Им вроде все нипочем! А снаряд вещь тупая, фамилию не спрашивает…
— Так вот почему следователь так дотошно выспрашивал про них! — догадался Громов.
— Еще бы! Ему только этого и надо, с мертвых какой спрос, — хмыкнул Серебров.
— Мы с ним разберемся, — повторил Красников.
— В общем, вот такая у меня проблема, — грустно пояснил Алексей. — Мою кандидатуру и особисты и кадровики вычеркнут не думая.
— А ты сам согласен пойти в мою спецгруппу? — спросил Серебров.
— Хоть сейчас! — выпалил Алексей и тихо добавил: — Если только возьмете вправду, а не шутите.
— Считай, что уже зачислен в отдельную группу специального назначения, — сказал Серебров. — Приказ будет завтра подписан. Только об этом, Алеша, пока никому ни слова. Жди вызова!
— Завтра может оказаться поздно, Вадим, — задумчиво сказал Красников.
— Это почему же?
— А ты не думаешь, что в госпиталь Чернявинский может и не явиться. Пришлет наряд, — размышлял вслух Красников, — заберет Алексея к себе в прокуратуру. У следователя есть право задержать любого на трое суток только по одному подозрению. А оттуда вытаскивать будет непросто. Куча бумаг нам потребуется и высокие подписи.
— Что предлагаешь, Дмитрий Васильевич?
— Действовать надо сегодня, — сказал Красников решительно.
— И немедленно, — согласился Серебров. — Промедление, как поражение.
— Из госпиталя без нужных документов не выпустят, — вставил свое слово Громов.
— Не выпустят? — улыбнулся Серебров и сказал шепотом: — А мы тебя, Алексей Громов, выкрадем! Как невесту на Кавказе. Увезем сегодня же на нашу закрытую базу. Считай, что это будет наша первая спецоперация. А документы твои возьмем потом без всяких проблем.
Красникову идея Сереброва понравилась. Здание госпиталя торцом выходило на проезжую улицу. Окна первого этажа схвачены решетками, а на втором их нет. Окна в палатах постоянно открыты, чтобы проветривать помещение.
— Жди нас, Алексей, сегодня вечером, после девяти, — сказал Серебров, и в его голосе прозвучала командирская интонация. — У нас армейский грузовик с брезентовым верхом. Подгоним к самой стене. Запомни условный сигнал: три длинных и два коротких гудка.
— Три длинных и два коротких, — повторил Алексей.
А поздним вечером армейская полуторка с крытым брезентовым кузовом увозила Алексея Громова на секретную базу Главного разведывательного управления Черноморского флота.
Громов удобно расположился на спортивных матах, которыми в два ряда устлали кузов на случай, если при прыжке Алексея из окна брезентовый верх не выдержит тяжести его тела. Эта предусмотрительность оказалась не лишней. В прыжке Громов не успел сгруппироваться и летел к земле ногами вперед. Брезент и в самом деле не выдержал, прорвался, однако погасил скорость падения, и Алексей мягко плюхнулся на маты. В дыру над головой потоком вливался освежающий прохладный воздух и просматривалось ночное небо, усеянное крупными звездами.
Полуторка мчалась по Новороссийску, увозя его все дальше и дальше от госпиталя, а Алексей мысленно все еще был там, в палате, где все с напряженной радостью слушали радио, передававшее последние известия из Москвы. В его ушах звучал знакомый голос диктора, но на этот раз он был иной, торжественно-приподнятый, и каждое слово звучало, как праздничный звон набатного колокола:
«Разгром немецко-фашистских войск под Москвой!
После тяжелых, кровопролитных боев, отразив второе генеральное наступление врага на Москву, измотав силы противника, советские войска перешли в решительное контрнаступление одновременно на Калининском, Западном, Юго-Западном фронтах.
За пять дней боев войска продвинулись на 150–200 километров, освобождены сотни населенных пунктов, десятки городов…
Поля сражений усеяны десятками тысяч трупов немецких солдат…
Гитлеровские войска спешно отступают, бросая боевую технику и снаряжение…
Только войска Западного фронта захватили свыше четырехсот танков, более четырех тысяч автомашин, более пятисот орудий, сотни минометов…
Впервые за все годы войны на полях Европы германские войска испытали такое сокрушительное поражение…»
В боях под Москвой развеян миф о непобедимости немецкой армии! Значит, бить их можно. Значит, бить их будем!
Теперь очередь за Крымом, думал Алексей. По всему видно. Это как пить дать, тут и ежику понятно. Не зря же его разыскал сам флагманский инспектор Дмитрий Васильевич Красников, познакомил с Вадимом Серебровым, и они таким лихим манером «выкрали» его из госпиталя. Значит, нужен! Для важного дела нужен. Это подтверждает и то, что Серебров интересовался Феодосией. А там сейчас немцы. А еще — знанием немецкого языка. Тут, как говорится, и слепому видно!
Думал Алексей и о Сталине. С благодарностью мысленно говорил ей от всего сердца: «Спасибо, милая», — пусть и с таким опозданием. Никто не мог рассказать ему о последних минутах памятного боя с танками под Балаклавой, когда Алексей уже получил ранения и находился почти в беспамятстве. Спасибо и корреспонденту из газеты, что написал про нее, пусть хоть и назвал неверно — Алиной! Громов в который раз мысленно повторял строчки, напечатанные в самом конце большого, на полстраницы, очерка в рубрике «репортажи с передовой», строчки, которые навсегда врезались ему в память:
«В тот критический момент боя отважная пулеметчика Алина Каранель, которая отражала огнем атаки воздушных фашистских стервятников, оказала прямую поддержку морским пехотинцам. Она повернула свой крупнокалиберный зенитный пулемет и прямой наводкой прицельным кинжальным огнем с фланга буквально скосила цепи вражеской пехоты и, таким образом, дала возможность боевым товарищам вынести раненого героя из пекла сражения»…
Алексей Громов родился и вырос в Крыму, в древнем приморском городе Феодосия, раскинувшим жилые кварталы на южном побережье просторного залива, который голубой овальной чашей врезался в каменистую твердь земли.
Почти три тысячи лет назад люди облюбовали этот прекрасный уголок прибрежной земли, защищенный с одной стороны отрогами Крымских предгорий, а с другой — открытый южным степям Керченского полуострова. Море, горы и степи создали неповторимый строгой красоты пейзаж и удивительно благодатный климат. Такого климата больше нет ни на одном морском курорте, нигде в мире. Какой воздух в Феодосии! Дышишь им и не надышишься, словно пьешь и пьешь из божественного источника. Порой даже не верится, что стоишь на берегу моря, у самой кромки воды, и у ног твоих с ласковым монотонным говором плещутся волны. Чистый, словно на горных вершинах, наполненный ароматами луговых трав предгорий и непривычно сухой, как в древнем Самарканде, насыщенный жарким зноем сухих степей, и при всем этом этот воздух, поистине морской, черноморский, насквозь просоленный, поскольку вобрал в себя всю прелесть и оздоровительную благодать Черного моря.
Алексей помнил, как давным-давно, в детстве, отец водил его в весенние теплые дни на голое, едва поросшее первой пахучей травкой взгорье, что круто подымалось сразу за домами, водил, чтобы «подышать чистым морем».
Он уже тогда знал, что вода в море бывает разной. Чистой и прозрачной она была на пляже, а в порту, где отец работал главным среди грузчиков, вода всегда была мутной, в бурых маслянистых разводах, на поверхности ее плавали разные ошметки, окурки, бумажки, огрызки фруктов. А вот как можно «дышать морем», Алеша еще не знал и не мог себе этого представить, поскольку водой морской, если нырнуть с головой и там открыть свой рот, можно запросто захлебнуться.
Но отец был большим и сильным и, наверное, знал секретный способ, как можно «дышать морем». Алеша верил, что, когда он подрастет, отец обязательно раскроет ему этот свой секрет. И еще отец был ласковым и добрым, приносил с работы подарки: оранжевый апельсин, конфету или яблоко, грушу, а то и сладкие финики. Отец не такой, как дед Степан, который всегда ворчит: «Балуешь много мальца, Иван!»
Апельсины и финики Алеше нравились больше всего. Но большие корабли почему-то привозили в своих трюмах другие товары: черный уголь, белую муку, серый цемент, пахнущие лесом бревна и пиленые доски, а то даже желтый песок, которого полным-полно на пляже.
Потом с годами, когда Алексей подрос, он сам, уже без отца, часто поднимался на взгорье по старым-старым, но еще заметным приступкам, а потом — по знакомой тропе. Почти на самом верху, возле большого камня у него имелось свое любимое местечко — небольшая терраса с земляным барьером и прямым обрывом. Алексей помнил, как отец рассказывал, что на этом месте когда-то стояла турецкая пушка, потом русская — суворовской армии, а совсем недавно — в Гражданскую войну — пушка нашей Красной Армии, в которой отец служил военным моряком. То местечко на взгорье было знаменито своей прошлой военной историей. Отсюда открывался вид на город, на морской простор, а с другой стороны, за спиной, громоздились величавые хребты Крымских гор.
Сюда, на свое «любимое местечко», Алеша приводил и девочку Лару, с которой в школе они сидели за одной партой до пятого класса. У них была хорошая дружба, хотя одноклассники часто Лару и Алешу дразнили обидными словами:
И на заборах писали мелом «Лара + Алеша = Любовь». А они только смеялись…
Алексею было приятно знать, что Ларе тоже нравится смотреть отсюда на город, на залив. Здесь они были одни, никто им не мешал говорить на разные темы, интересные обоим. Приносили книги, школьные учебники, по очереди читали вслух, заучивали заданное. Лара учила Алешу правильно произносить немецкие слова, ставить голосом в нужном месте ударение.
Лара была из семьи обрусевших немцев, чьи предки поселились в Крыму еще при правлении царей. Она мечтала стать учительницей, а Алеша хотел быть военным моряком. Эти мечты были их секретом и важной тайной.
С этого места смотрелось всё далеко и вольготно. Открывалась широкая панорама Феодосии, которая расположилась полукругом у самого берега морского залива. Густая зелень парков и садов, линии уличных деревьев, среди которых хорошо просмотрелись дома, большие и маленькие, их темно-красные черепичные крыши. Поблескивали на солнце купола церквей и соборов, вздымались вверх минареты мечетей, темными коробками стояли цеха табачной фабрики и механических заводов, одиноким зубом торчала каменная башня Константина — остаток от древней крепости, защищавшей когда-то город. За ней на берегу моря располагался железнодорожный вокзал, с вагонами и паровозами, из труб которых попыхивал дымок, и большой порт с подъемными кранами и причалами, пришвартованными кораблями и пароходами, большими и малыми, на их мачтах развивались флаги разных цветов и расцветок. А справа от порта, за матросским парком, вздымались массивные каменные стены и башни древней крепости, около которой в зелени садов приютились небольшие домики рабочего люда, крытые красно-бурой черепицей. Отсюда был виден и старый дом, крыша которого прогнулась от времени, — в нем жила семья Громовых.
С левой стороны, за вокзальной площадью и высокой гостиницей, стоял величавый просторный Дом-музей знаменитого художника Айвазовского. Дальше, где на горке вздымалась водонапорная башня, в зелени садов виднелись красивая дача Суворина и дворец феодосийского богача Стамболи. За ними, за пляжем, темнел крышами рабочий поселок станции Сарыголь, потом зелеными пятнами виднелись Ближние Камыши, село Каранель, Дальние Камыши и, сколько мог охватить взор, светлой полосой тянулся берег, который, как широко распахнутые объятья рук, веками удерживал живую гладь морского залива.
Отсюда, с высоты, залив был совсем не таким, каким он виден с берега, где с шумом плещутся волны, спешащие бесконечной чередой к земле, словно кто-то подгоняет их, и видно, как море занято своей извечной черновой работой, изнурительной и однообразной. С высоты залив представал величаво торжественным в своей простой гладкой красоте и властной силе, хранящим в своих глубинах тайны, и равнодушным ко всему, что происходит на берегу.
В порту пароходы гудками что-то говорили друг другу, но отсюда они казались маленькими и темными на голубом шелке воды, сливающейся на далеком горизонте с таким же светло-голубым небом. Казалось, что две могучие природные стихии встали одна против другой, смотрят друг на друга тысячелетиями и не могут насмотреться, не могут и разойтись, ибо обречены извечно быть рядом.
Море смотрит на небо, в бесконечную даль вечных просторов вселенной, а небо глядит на море, как в зеркало, видит свое отражение, но никак не может постигнуть сокровенной тайны, скрытой в темных морских глубинах.
Алексей и Лара тоже были рядом, и вся их жизнь простиралась в будущее, как просторы моря, а в юных сердцах возникало и росло неиспытанное чувство единения с окружающей природой, крепла и утверждалась вера в значимость и необходимость своего присутствия на земле.
Небольшой дом в две комнаты, с открытой террасой, в котором проживала семья Громовых, был сложен из местного ракушечника невесть когда, и крыша от старости под тяжестью черепицы прогнулась, образовав седловину. Подобные седловины были и на крышах соседских домов, крытых такой же красно-бурой черепицей давно, больше сотни лет назад. Он стоял на покатом склоне, неподалеку от высокой крепостной стены с ее сторожевыми башнями — в былые времена стена опоясывала весь приморский город-крепость. Теперь от нее оставалась лишь небольшая часть, и со стороны казалось, что эта древняя стена, словно квочка, прикрывающая своими крыльями цыплят, своей мощью оберегает хрупкие домишки.
Около дома, рядом со входом на террасу, как часовой, рос старый абрикос, пустивший свои корни глубоко в каменистую почву, его огромная крона создавала уютную тень в долгие месяцы лета и ежегодно радовала обильным урожаем некрупных, но сахаристо-сладких плодов. Две молодые вишни росли во дворе около забора, рядом с кустами черной смородины и целебного боярышника, а на солнечной стороне зеленели три грядки. Под окнами тянулись к солнцу неприхотливая мальва, которая цвела почти все лето, и золотые шары, расцветавшие по осени.
Алексей, как он себя помнил, помогал родителям «содержать квартиру в порядке», поскольку они с раннего утра и до поздней ночи «пропадали на своей работе». Отец — Иван Степанович Громов — пока был жив, трудился в порту, дед — Степан Александрович — несмотря на преклонный возраст, работал в типографии верстальщиком, сам он именовал свою профессию на старинный лад — «метранпажем». Наборщики приносили набранные столбцы статей, а он формировал из них газетные полосы по макету из редакции, «делал газету». Мать — Мария Игнатьевна — тоже работала в типографии наборщицей и гордилась своей мужской профессией.
В ежедневные обязанности Алексея входил (кроме соблюдения чистоты и порядка в доме и похода в продовольственную лавку за продуктами) полив овощных грядок. На них мать выращивала «зеленую приправу» — лук, лук-батут, кинзу, морковь, чеснок, укроп, петрушку простую и кудрявую, сельдерей, майоран, тмин, отдельно полгрядки занимал вечно растущий щавель, а у забора кустился длинными листьями многолетний хрен.
У Алексея была и своя небольшая грядка. На ней он решил вырастить помидоры. Мать купила ему на базаре рассаду. Она принялась и хорошо пошла в рост. Алексей радовался и даже гордился тем, что его помидоры рослее и крупнее, чем у соседей, хотя те постоянно занимались выращиванием разных сортов томатов. Но через неделю случилась беда. Стебли внезапно обмякли и беспомощно повалились набок. Только три штуки уцелели. Грядка напоминала поле после сражения, большинство солдат в зеленых шинелях геройски погибли в боях с неизвестным противником…
— Зазря старались, Леша, — сказала мать. — Медведка поразбойничала. С этой прожорливой тварью нет никого сладу.
— Неужто на нее нет управы? — спросил Алексей.
— Не знаю, сынок, — вздохнула мать. — Коль появилась в огороде, то лучше помидоры не сажай.
— Не может такого быть! — упрямо твердил Алексей.
Ему никак не хотелось признавать такую жуткую несправедливость. Все его мальчишеское существо протестовало против разбойной деятельности медведки на огородной грядке. Алеша был глубоко убежден, что паразитам вообще не должно быть места на земле. Так его воспитали школа и пролетарская семья. Прогнали же в нашей стране люди человеческих паразитов, разных помещиков, князей, фабрикантов, капиталистов-эксплуататоров. Даже в главной песне, которую всем классом поют в праздничные дни, которая государственный гимн называется, есть правильные слова о том, что трудящиеся люди имеют право владеть землей, а паразиты — никогда! Так почему же на грядках на них не найти управы?
— Есть способ, — сказала учительница по ботанике, к которой обратился Алексей. — Надо каждый стебелек перед посадкой обернуть вощеной или промасленной бумагой, оградив таким образом коренную систему от посягательства прожорливых разбойников.
Алексей уговорил мать купить новую рассаду…
Теперь он знал, как надо бороться с медведкой. Защищенные стебельки принялись и быстро пошли в рост. Было приятно и радостно сознавать свою победу.
Солнце уже садилось за горою, но его теплые лучи все еще согревали весеннюю землю. С моря веяло прохладой. Издалека оно приветливо светилось голубизной, притягивало к себе, и никак не верилось в то, что море еще совсем холодное, купаться в нем рано, и никто из мальчишек даже на спор не отважится сигануть в воду.
Алеша заканчивал поливку грядок, когда с улицы послышался знакомый властный свист. Алексей пошел к забору.
На улице маячил Филин. Он жил неподалеку, отец постоянно в плавании, мать торговала на рынке. Как всегда лохматый и взъерошенный. Шапка темных нечесаных волос оттеняла смуглое от загара лицо, на котором выделялся крупный с горбинкою нос, похожий на клюв хищной птицы, и острые маленькие глаза. Отсюда и было его прозвище. Синяя потертая рубаха свободно болталась на жилистом теле, как плохо поставленный парус.
— Ну? — Алексей поставил лейку на землю.
— Топай сюды, Капитан, дело есть!
В мальчишеском кругу у Алексея было прозвище Леха-капитан, или просто Капитан.
Филин был старше на пару лет. Среди мальчишек считался заводилой и задирой, в любой момент готовым к драке. Его побаивались, уважали и сторонились.
— Айда в бумажки перекинемся.
— Во что? — удивился Алексей.
— В бумажки, — Филин насмешливо сощурился и, снисходительно глядя на удивленное лицо Алексея, пояснил: — В картишки, сопля, если уже по-научному.
— Ты сам сопля!
— Ладно, ладно! Не петушись, Леха-капитан! — Филин дружески улыбнулся. — Шуток, что ли, не понимаешь!
— Да иди ты, знаешь куда?
— Не, не пойду! — рассмеялся Филин. — Я ж к тебе пришел.
— Ну и что с того?
— Дело есть. Своя компания собралась на чердаке, — сказал Филин деловито. — Может, и тебе, Капитан, с нами интересно будет. Айда!
В конце улицы стояло старое заброшенное здание, некогда сложенное из белого ракушечника. Оно смотрело на мир пустыми глазницами выбитых окон, схваченных железными решетками, и большими железными поржавевшими дверьми, запертыми на массивный замок. Этот запущенный дом давно облюбовали мальчишки.
На чердаке Алексей никого из своей компании не обнаружил. Возле крохотного оконца с мутным стеклом, бросавшего бледный пучок света, находились двое. Одного из них Алексей знал, и встреча с ним не радовала. То был гроза местных мальчишек, задира и драчун, долговязый Киян, в свои шестнадцать лет уже успевший побывать в колонии для малолетних преступников. А второго Алексей видел впервые. Он был намного старше Кияна и по внешнему виду — не из местных. Одет довольно прилично. Лицо круглое, слегка скуластое. Глаза острые, цепкие. Даже при тусклом свете бросалась в глаза его бледная кожа, не тронутая южным крымским загаром. На запястьях рук и на груди, сквозь расстегнутый ворот клетчатой рубахи, чернильной синевой отчетливо виднелась замысловатая татуировка.
Оба сидели на полу, поджав ноги по-турецки. Перед ними на разостланном газетном листе стоял глиняный кувшин с узким горлом, два стакана, наполненные темной жидкостью, еще один — пустой, горкой лежали караимские мясные пирожки, распространяя по чердаку аппетитный запах.
— Так это и есть Капитан? — спросил незнакомец с татуировкой, и в его голосе Алексей уловил откровенную заинтересованность.
— Он самый, Леха-капитан, — сказал Филин и больно толкнул под ребро. — Поздоровайся с хорошими людьми.
Незнакомец, к удивлению Алексея, сам проворно встал и шагнул навстречу. Он оказался почти на голову выше ростом, плотным, и рукопожатие его было сильным — стиснул ладонь Алексея, словно железными клещами. А на лице добрая, приветливая улыбка.
— Будем знакомы. Звать меня Грифт, — и добавил: — Садись, Капитан! Мы тут все рыцари моря, пираты южных морей.
— А меня Кияном зовут, небось слыхал? — произнес Киян таким тоном, что не поймешь, шутит он или говорит серьезно.
— Выпьешь с нами? — предложил Грифт, усаживаясь на свое место. — Мы тут сухим вином балуемся для затравки.
— Со знакомством это положено, — добавил важно Киян.
— Не знаю, — смутился Алексей, поскольку ему еще никто из старших не предлагал так запросто выпить вина, лишь по праздникам дед позволял пригубить рюмку сладенькой настойки.
— А ты чуток на глоток, — понимающе улыбнулся Грифт и плеснул из кувшина на донышко пустого стакана.
— Лей побольше, чтоб нам хватило на двоих, — вставил Филин, облизывая губы.
— Верно, Филя, лишней посудины у нас нету, — поддержал его Киян.
— За удачу на суше и на море! — поднял свой стакан Грифт. — За наш пиратский клич, за череп и кости!
— За череп и кости! — повторили Филин и Киян.
Киян и Грифт выпили дружно.
Алексей сделал пару глотков и отдал стакан Филину. Вино оказалось совсем не горьким, а, наоборот, даже сладким и с приятным терпким вкусом.
— Че, понравилось? — спросил Филин.
— Ага! — кивнул Алексей.
Недавняя скованность как-то сама собой улетучилась. Ему стало хорошо и свободно.
— Самое что ни есть наилучшее из подвалов винсовхоза, — пояснил Филин.
— Чудные там в совхозе специалисты! Написали на бирке фанерной, что вино марочное, а я там никаких наклеенных марок не нашел, — сказал с усмешкой знатока Киян и толкнул локтем Алексея. — Лопай пирожки, пока еще теплые. Алексей с охотой откусил караимский пирожок. А Грифт меж тем вынул из кармана колоду атласных карт.
— Махнем, пираты, в морскую игру.
— В очко? — спросил понимающе Филин.
— Точно, — кивнул Грифт, тасуя колоду.
Алексей о такой игре слышал, но ни разу еще не играл. Знал, что в очко играют на деньги. А он умел играть лишь в подкидного «дурака» и честно признался в этом.
— И денег нет у меня, — сказал Алексей, смущенно.
— Не тушуйся, Капитан! Мы будем играть не на деньги, а на интерес, — сказал Грифт. — Научишься быстро, игра самая что ни есть простая и сложной арифметики не требует.
Алексей, к своему удивлению, довольно быстро освоился с правилами карточной игры. Да к тому же ему везло. Он вместе с Грифом оказывался в выигрыше. А проигравшие Киян и Филин, став на четвереньки, то лаяли собаками, то хрюкали поросятами, то мяукали кошками.
Всем было весело и интересно.
Разошлись, когда совсем стемнело, и условились, что встретятся завтра.
На следующий день Алексей, придя из школы, быстро приготовил уроки, переделал все домашние дела и поспешил к заброшенному дому.
Там его уже ждали Филин, Киян и Грифт.
Снова ели теплые караимские пирожки, пили сладкое красное вино, играли в очко. Только на этот раз уже на деньги, на копейки. И снова Алексею везло. Карты сами шли в руки. Он выиграл больше двух рублей. Таких денег у него никогда раньше не было. Он внутренне гордился и своим успехом, и тем, что обзавелся новыми друзьями. Да еще такими! Свой выигрыш Алексей хотел было отдать в общий котел, чтобы внести свою долю на покупку красного вина и караимских пирожков, но Грифт запротестовал.
— Выигрыш твой и делай с деньгами, что хочешь! А сегодня угощаю я, поскольку прогуливаю свои законные бабки, заработанные в плавании.
На моряка Грифт не был похож. Алексей откровенно высказал, что для моряка у него слишком светлая кожа, нет обычного морского загара.
Грифт не обиделся, а весело рассмеялся.
— Ты, Капитан, плохо учил географию. Помимо Черного моря есть еще и Белое, где солнца не бывает по нескольку месяцев, усек? Там не загорают, поскольку слишком холодно. А я, к твоему сведению, находился не на палубе, а под ней.
— В машинном отделении? — догадался Алексей.
— И в трюме тоже, — загадочно улыбнулся Грифт. — Как пираты южных и северных широт. Череп и кости!
— Череп и кости! — дружным хором выкрикнули Филин, Киян и Алексей.
А в последующие дни карточная фортуна повернулась к Алексею спиной. Ему страшно не везло. Все время был сплошной «перебор». Он проиграл весь свой недавний выигрыш и еще рубли, одолженные ему Грифтом.
Долг ярмом повис на шее. Отдавать было нечем. Грифт по-дружески одолжил ему еще пятерку:
— Выиграешь, отдашь!
Но Алексей и ее проиграл.
— Запомни, Капитан! — сказал на прощание Киян. — Карточный долг — это долг чести! Где хоть раздобывай, а отдай! Череп и кости!
Через пару дней около дома появился Филин и властным свистом вызвал Алексея.
— Грифт ждет тебя, — и, приблизившись, шепнул: — Должок пора возвращать! Череп и кости!
— Попроси за меня, Филя, пусть еще немного подождет.
— Двадцатый век и дураков нет! Когда я проигрывал, то и хрюкал сам, и мяукал, а вы все хохотали. За меня никто не отдувался!
— Ну, ты же понимаешь, что нет сейчас у меня ни копья…
— Вот сам расскажешь и сам попросишь насчет отсрочки.
Разговор с Грифтом, к удивлению Алексея, был коротким. Тот хорошо понимал безвыходное состояние, в которое попал Алеша. Зато Филин и Киян, словно сторожевые псы, стояли по обеим сторонам виновного и были готовы по первому знаку Грифта кинуться на Алексея. Киян, как бы между прочим, поигрывал остроконечным «перышком» — отполированной до блеска финкой.
Грифт, не докурив дорогую, с длинным мундштуком папиросу, сунул ее Филину, и тот с благодарностью принял дымящийся окурок.
— Конечно же я могу еще немного подождать, хотя рублики каждому завсегда нужны, — сказал Грифт, кривя физиономию, словно он надкусил кисло-прекислое яблоко. — Но как можно поверить малознакомому человеку, а? Как узнать, твердое ли у него слово?
Алексей стоял, виновато опустив голову. Как доказать, что долг он обязательно вернет? Да и поверят ли ему? Он был на грани отчаяния, ибо знал, что в ближайшее время таких денег не соберет…
— Может, его как-нибудь проверим, а? — предложил Киян. — Парень он вроде свойский. А вдруг у него на самом деле слово — закон?
Алексей с благодарностью посмотрел на Кияна. Ухватился за его предложение, как утопающий за конец веревки, сброшенной с лодки.
— Испытайте, ребята!.. Докажу! Череп и кости!
Грифт задумался. Филин и Киян почтительно выжидали. Алексей с надеждой смотрел то на Грифта, то на Кияна и Филина.
— А что, орлы? Он парень гвоздик, только никуда не лезет, поскольку с обеих сторон тупой, — сказал Грифт, и все дружно засмеялись.
— Что же ему предложить на пробу? — подсуетился Филин. — В море нырнуть?
От предложения Филина у Алексея похолодела спина. Море-то еще холодное. Заболеть можно запросто.
— Нырнуть в море любой фраер сможет. Тут ума большого не надо, — сказал Грифт, показывая, что само испытание должно быть более серьезным. — Парень-то он смелый… А мы должны испытать его ум и твердость воли. Чтоб видно было само дело. Сказал слово и выполнил!
Киян и Филин примолкли, Алексей внутренне насторожился. С таким подходом к испытанию его воли он был согласен, но…
— Я вот что предлагаю, — сказал Грифт, задумчиво хмуря брови, как бы соображая о важном мероприятии. — Слушай меня внимательно, Капитан!
— Слушаю, — поспешно произнес Алексей.
— Скажи нам честно, как на духу. Сможешь ли ты вот так запросто к своим знакомым в гости сходить?
— Хоть сейчас! — выпалил Алексей, удивляясь легкости испытания.
— Ты не спеши с ответом, помозгуй. Надо не просто сходить и чаек попить с вареньем да конфетами, а выполнить наше задание, — сказал Грифт.
— Какое такое задание? — осторожно спросил Алексей.
— Да ничего особенного. Пустяк! — улыбнулся Грифт.. — Но это испытание на твердость твой воли и твоего слова. По нашему заданию обойти все комнаты. Хватит ли у тебя на это духу?
— Хватит! — не задумываясь, выпалил Алексей.
— Тогда вот что, дорогуша. Сейчас мы тебе наметим объект, — лицо у Грифа стало жестким, хотя он и старался придать ему мягкость. — Ты вчера у Клуба моряков с кем встречался? Что за чувиха?
Филин и Киян притихли.
— Вчера? У Клуба моряков? — Алексей радостно улыбнулся. — То Лара была.
— Давно ее знаешь?
— В одном классе учились, а потом, когда они переехали, она в другую школу перешла.
— Как ее фамилия?
— Шнайдер. У нее папа был художник.
— А где живет, знаешь?
— Конечно! Недалеко от Клуба моряков, на Черноморской.
— Вот и выбрали объект для твоего испытания. К ним и пойдешь, Капитан. И смотри у меня, язык держи за зубами, а глаза раскрой пошире. — Грифт сделал паузу и уже иным, приказным тоном продолжал: — А теперь слушай! Обойдешь всю квартиру, все комнаты и запомнишь, что и где стоит, какие картины у них на стенах висят. Усек?
— Ага, — ответил Алексей.
— И пойдешь сегодня. Сейчас же! Киян тебя проводит. — Грифт дал ему такой подзатыльник, что Алексей еле устоял на ногах. — Топай! И помни: череп и кости!
Алексей, еще мгновение назад радовавшийся приятному исходу дела, со страхом понял, что Грифт шутить не любит и добра от него ждать не следует. И еще он поклялся себе, что, как только расплатится с долгом, навсегда порвет с этой компанией.
Дом, в котором жила Лара Шнайдер, стоял за высоким забором, на тихой, тенистой улице, по обеим сторонам которой росли старые акации. Калитка открывалась просто: надо потянуть за узелок шпагата и изнутри поднимется защелка. А вход в дом шел через застекленную веранду, похожую на большой аквариум. В углу, между забором и верандой, был отгорожен железной сеткой крохотный участок. Там квохтали куры. Алексей вспомнил, что отец Лары любил пить сырые яйца.
— Топай, Капитан! — Киян толкнул Алексея в спину. — И смотри, чтоб все чин по чину!
Лара была дома одна. Мать ее еще не пришла с работы. Девочка радостно захлопала в ладоши и объявила, что напоит гостя чаем, и не простым, а зеленым.
— Зеленый пьют в Средней Азии, — сказал в ответ Алексей, показывая свои познания в этой области.
— Да… — Лара погрустнела и закусила губу.
Алексей сразу понял свою оплошность.
— Прости, Лара. Я нечаянно, не хотел напоминать…
— А я никогда и не забываю… Второй год, как мы одни с мамой.
— Мы без папы уже пятый…
Алексей знал отца Лары, они раньше жили почти рядом, на одной улице. Известный художник Шнайдер рисовал его отца, прославленного бригадира грузчиков порта. А потом художнику дали эту большую квартиру, но долго он в ней не пожил. Уехал в творческую командировку в Среднюю Азию, присылал письма и рисунки из Ташкента, Самарканда, Бухары, Хивы… А потом пришло известие, что умер от укуса змеи.
Чай пили на кухне. Потом Лара показала Алексею свою комнату, комнату мамы, кабинет отца и они расположились в гостиной. Лара завела патефон, поставила пластинку, и полились плавные звуки модного танго «Брызги шампанского».
— Тебе нравится? — спросила Лара.
— Да, — кивнул Алексей.
— А мне очень, очень нравится!
Алексей оглядывал стены, на которых висели картины. Большие и маленькие. Попытался запомнить. На одной — горы и море. На другой — лес и речка. На третьей — море и парусный корабль. На четвертой — улица и дома… Картин было много. Они были во всех комнатах. Алексей растерялся. Как их запомнить все?
— Что-то я не помню, чтобы ты интересовался живописью, — улыбнулась Лара.
— Все эти картины твой папа нарисовал?
— Нет, не все. Есть работы и других художников. Папиных друзей. — Ларе нравилась роль экскурсовода. — Эта, маленькая, работы французской школы. Ее нам подарил мамин дедушка, привез из Парижа еще давным-давно, до революции. А это вообще редкость. Подлинная работа самого Айвазовского. Его этюд к знаменитой картине «Торжество Феодосии».
— Что-то я не помню картины с таким названием в картинной галерее.
— Ты не все знаешь.
— Могу поспорить, что нет там такой! — уверенно произнес Алексей, поскольку картинная галерея великого художника находилась неподалеку от типографии, где работали дед и мама, и он часто бывал там.
— Она была! Была! А потом сгорела.
— Как это? — удивился Алексей.
— Очень просто, на полсаре. В девятьсот пятом году.
— Картинная галерея никогда не горела, — уверенно сказал Алексей.
— Да не она, а здание старой городской власти! Там в зале много народу собралось, обсуждали царский манифест о свободе. Помнишь, учили по истории?
— О том пожаре мой дедушка часто вспоминает. Он там тоже был и еле выбрался, когда пожар начался.
— Правильно! В том здании и находилась картина Айвазовского «Торжество Феодосии», которую он подарил буржуазным властям города. — Лара победно посмотрела на мальчика. — Вот она и сгорела тогда, понял теперь?
— Ага.
— А этот этюд сохранился. — Лара подвела Алешу к небольшой картине в позолоченной раме. — Папа говорил, что ей цены нет. Потому что она единственная в целом мире!
— Ух ты, а я и не знал! — признался Алексей. Потом они сидели на диване, вспоминали класс, в котором учились вместе. Лара рассказала, что, когда ей бывает грустно, она ходит на гору, на место, откуда видны вся Феодосия и широкий залив моря.
— На наше местечко? — обрадованно спросил Алексей.
— Ага! Там так здорово!
— А я редко бываю.
— Ну и дурак!
— Я чаще на кладбище хожу, — сказал Алексей, — на папину могилу.
— Прости меня, я не хотела обидеть. Прости…
— Ладно, прошло. А на площадку нашу обязательно схожу, — и предложил: — Может вместе?
— Давай сходим, Леша, — согласилась Лара и добавила: — Пусть та площадка навсегда будет нашим местечком. Идет?
— Завязано! — горячо согласился Алексей.
Ему было просто и приятно находиться рядом с этой девочкой. Они говорили обо всем и не могли наговориться, как старые друзья после разлуки, хотя никакой разлуки вообще-то не было. Они жили в одном городе, просто почему-то ослабла та ниточка, которая их некогда связывала, а теперь она снова становилась крепче.
Но хорошее настроение враз улетучилось, когда Филин и Киян, подталкивая Алексея в спину, заставили его подняться на чердак.
Грифт уже находился там и жестом руки указал место около себя:
— Садись, Капитан!
Он сунул Алексею в руки чистую бумагу и карандаш.
— Рисуй план хаты!
Киян и Филин встали за спиной. Попробуй возразить, так тут же прибьют. И никто не узнает о твоей гибели. Алексей взял карандаш и дрожащей рукою стал рисовать вход в дом, кухню, комнаты… Он только теперь начал осознавать, какой ценою расплачивается за карточный долг.
— Где висят эти картинки?
Грифт показал вырезанные из журнала цветные репродукции. Алексей сразу узнал их. То были фотографии картины французских экспрессионистов и эскиза «Торжество Феодосии».
— Они висят… Они висят, — Алексей грустно вздохнут. — Там много разных картин.
— Выкладывай, где висят эти! — Киян сунул ему кулаком под ребро.
— Больно! Ты чего?
— Показывай и не темни.
— Дай припомнить…
— Дать? Мы тебе сейчас так дадим, что враз копыта откинешь, — пригрозил Киян.
— Не дави на Капитана! — повелел Грифт. — Он парень смекалистый и все припомнит.
Алексей карандашом ткнул в гостиную, показывая, где висели картины:
— Вот тут… Обе.
— Точно? — голос Грифта был суровым.
— Ага! — устало выдавил из себя Алексей. — Там висят.
— Браво, Капитан! Наводка что надо! — Грифт тут же стал иным, добрым и веселым, довольно потер ладони. — Живем, братва! Я ж говорил, что нам подфартит. За эти вшивые картинки знающий человек нам целую мошну отвалит! — И тут же ласково похлопал Алексея по плечу: — Не дрейфь, оголец! Первый раз всегда поджилки трясутся.
Все сразу оживились. На иллюстрации из журнала смотрели так, словно перед ними уже лежала куча денег. А Алексею было не по себе. Ноги стали чугунными, руки непослушными. Острое чувство вины, словно раскаленные угли, жгло его изнутри. Он, он во всем виноват! Из-за каких-то жалких рублей, позорного долга, открыл бандюгам дорогу в дом к хорошим людям. Ему казалось, что сейчас он не сдержится, не выдержит и все скажет этим… А что он может им сказать? Не надо грабить? Да кто его послушает?!
— Хату берем сегодня! — властным тоном сказал Грифт и, спрятав в карман брюк репродукции картин, стал распределять роли. — Ты, Филин, на стреме! Быть на углу улицы. Первым к хате подходит наш Капитан. Он знает, как открыть калитку. Мы с Кияном запираем голубушек в спальне, заткнув им пасти и связав руки-ноги. В эти минутки орудуешь ты, Капитан. Найдешь картины и снимешь их нам. — Он пальцем погрозил Алексею: — Смотри, не напутай! Голову оторву!
— А если они милицию вызовут? — и Киян набросился на Алексея. — Почему про телефон зажилил?
Грифт жестко, словно у него были не пальцы, а щипцы, схватил Алексея за ухо и нагнул к нарисованному плану квартиры.
— Где стоит аппаратик?
Алексей взвыл от боли. Торопливо ткнул пальцем в гостиную.
— Здесь… у окна телефон! Вы ж не спрашивали… Больно… Отпустите!
— Киян, как зайдем, сразу отрезай телефон, — приказал Грифт.
— Бу сделано!
— А если наш скачок сорвется, то знайте, никого не пощажу! — пригрозил Грифт, глядя в упор на Алексея.
Умирать Алексею никак не хотелось. И идти на кражу — тоже. Страх липкой паутиной опутал все тело. Алексей мысленно представил, как Грифт хватает Лару за горло, всовывает в рот тряпку… Как луч фонарика скользит по стене, по картинам… Неприятная испарина выступила на лбу, взмокли ладони.
— Пей! — Киян приставил к губам Алексея стакан. — Самое лучшее в подвале винсовхоза, которое написано, что с марками. И не дрейфь!
Алексей выпил с жадностью до дна, стуча зубами о край стакана.
Потом пил еще и еще. За удачу, за дружбу. Как-то сразу стало легче. Закусывали копченой колбасой, сыром и вареной осетриной. Страх исчез, появилась надежда. Может быть, в доме не спят, опасно будет соваться, и все сорвется…
Грифт рассказывал смешные истории. Потом вытащил карты и играли в очко. Алексею подфартило. Карты шли в руки. Он выиграл почти пять рублей! Впрочем, везло не только ему одному. Не меньше выиграли и Филин с Кияном…
Ночь была темная.
К дому шли разными путями. Алексея сопровождал Киян. На перекрестке остановились. Киян закурил, осмотрелся. Улица была безлюдной. Где-то вдалеке лениво тявкала собака. Со стороны порта доносился стук вагонных буферов, пыхтение паровоза, шум моторов.
Работа в порту не прекращалась и ночью. У Алексея спазмы подкатили к горлу. В порту раньше работал отец, он был бригадиром грузчиков. В те года в России, особенно в Поволжье, была засуха, тысячи людей умирали от голода. В разных странах собирали средства для спасения голодающих. Французский писатель Анатоль Франс пожертвовал свою Нобелевскую премию. Знаменитый норвежский полярный исследователь Фритьоф Нансен создал благотворительную «Организацию Нансена», которая занималась сбором и отправкой продовольствия в Россию. Пароходы нужно было срочно разгружать, а груз перемещать в вагоны. Грузчики работали и день и ночь. За героический труд порт Феодосии, единственный во всей стране, был удостоен высокой награды — ордена Трудового Красного Знамени. А Иван Громов и с ним еще несколько передовиков порта были награждены правительственными грамотами «Листок Трудового Красного Знамени». Эта грамота и сейчас висит в доме на стене, в рамке под стеклом. На той бессменной работе отец и надорвал свое богатырское здоровье…
— Топай! — велел Киян. — Открывай калитку. На другом конце улицы показались Грифт и Филин.
Алексей на деревянных ногах поплелся к дому художника. За каменным забором было темно. Кругом тишина. Тусклая лампочка освещала жестяной квадрат с номером дома. Сердце бешено колотилось в груди. Во рту стало сухо. Ноги не слушались. Алексей споткнулся. Зашиб большой палец левой ноги о камень. Таких много на берегу. Детвора таскает их и бросает, где попало. Тихо ойкнул от боли, и тут его вдруг пронзила, словно ударила током, спасительная мысль. Надо разбудить их! Запустить камнем в окно! У них же телефон!
Вызовут милицию!
— Ты что делаешь, падла? — донесся хриплый голос Филина.
Но Алексей, не думая ни о себе, ни о возможных последствиях, уже запустил крупный, окатанный морем голыш в окно дома. С гулким треском разлетелось толстое стекло, и тут же Алексей получил сзади сильный удар в ухо. Отлетел в сторону и, падая, видел краем глаза, как в доме вспыхнул свет.
— Падла! Паскуда!
Его свалили на землю. Били все трое. Яростно, безжалостно, по-шакальи торопливо. Алексей молчал, только закрывал голову руками.
Залаяли соседские собаки. Захлопали двери. Послышались людские голоса. Кто-то из соседей выбежал на улицу.
— Держи хулиганов!
— Атанда! — подал команду Грифт. — Врассыпную!
Он и Киян успели убежать. Задержали Филина и Алексея, который с трудом поднялся на ноги. Филин тут же выкрутился.
— Это он, падла! Он камень запустил в окно! Он! Прибить его надо, чтоб не ползал по земле! Мало ему дали! Мало!
Алексей и рта не успел открыть в свое оправдание, как двое мужчин скрутили ему руки. Кто-то влепил подзатыльник. А женщина воскликнула с негодованием:
— Да он же пьяный! Несет, как из бочки!
Подошли мать Лары и сама Лара. В ночной сорочке, поверх которой был накинут цветастый халатик, в шлепанцах на босую ногу. Она с удивлением уставилась на Алексея.
— Алеша… Как же так?.. Как же так!.. Ты… Ты!..
Она закрыла лицо руками и, никого не стесняясь, заплакала. Потом круто повернулась и пошла в дом.
— В милицию его! — раздались голоса. — Там разберутся!
Алексею было горько и обидно. Слезы сами потекли из распухших глаз. Кровоточила разбитая губа. Болело все тело. Подталкивая в спину, его повели в милицию. Не отпускали и Филина, хотя тот и пытался ускользнуть. Его задержали как основного свидетеля. А о том, что он бил ногами лежачего, никто и не вспоминал.
В милиции разговор был недолгим. Никто не хотел слушать Алексея. Впрочем, он и не настаивал, чтобы его выслушали. Мужественно спасал своих дружков, беря всю вину на себя одного. Никого не назвал, никого не выдал. Надеялся, с мальчишеской наивностью, что это ему зачтется, что приятели оценят его благородный поступок. Филина вскоре отпустили, и, уходя, он пригрозил Алексею, показав сжатый кулак.
Дежурный старшина, крупный телом, с запорожскими усами обходительно разговаривал с матерью Лары, обещая «довести дело до конца» и примерно наказать злостного хулигана.
— О результатах, гражданка Шнайдер, мы вам обязательно сообщим.
Алексей сидел в углу на табуретке, избитый, взъерошенный, глотая слезы. Сидел, понуро опустив голову, сгорбившись, и со стороны выглядел не отчаянным хулиганом, каким его представили, а жалким птенцом, вывалившимся из родительского гнезда.
Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в эти минуты не появился капитан Сергеев, первый заместитель начальника милиции. Он выезжал в море вместе с пограничниками, и они успешно провели операцию по задержанию шхуны с контрабандным товаром. По дороге домой капитан решил заглянуть в управление. Старшина быстро отрапортовал ему о ночных происшествиях в городе, особо подчеркнув факт задержания молодого хулигана, да к тому же еще и пьяного.
— Из местных, Громов фамилия. Говорят, что батька его был уважаемым человеком.
— Где он? — спросил Сергеев. — В камере?
— Нет, еще здесь, в дежурке. Вона в углу хорохорится.
Алексей, услышав знакомый голос, опустил голову еще ниже. В командирской милицейской форме перед ним стоял дядя Костя Сергеев, друг отца, который некогда частенько бывал у них дома. Алексей не раз слышал от деда, что «Костя пошел в гору» и стал знатным начальником в милиции.
— Протокол составили?
— Как положено, товарищ капитан! Чистый малолетний преступник.
— Завтра разберемся, а сейчас парня забираю с собой, — сказал Сергеев и повернулся к Алексею: — А ну-ка, Алексей Иванович Громов, прошу следовать за мной.
Алексей, не поднимая головы и горько всхлипывая, встал и понуро пошел за Сергеевым к выходу. У подъезда стоял легковой автомобиль.
— Чушь городишь, Лешка.
— Так надо было, — упрямо повторил Алексей.
— Ну, ежели так, тогда другое дело, — с нескрываемой усмешкой сказал Константин Петрович. — Сейчас и разберемся.
— Садись, Алексей Иванович, — строгим голосом сказал капитан и велел шоферу ехать на Карантин. — Доставлю тебя к деду и матери, и там разберемся, как ты до такого опустился. Они, понимаешь, трудятся в поте лица, как все сознательные люди, рубли зарабатывают, чтоб тебя одеть и накормить, а ты шкодничаешь, как самый паршивый кот!
— Совсем и не шкодничал я, дядя Костя…
— А кто ж тогда окно раскокал?
— Так надо было…
— Надо? — удивился Сергеев.
Машина быстро мчалась по ночному городу. Лучи фар выхватывали из темноты очертания знакомых зданий, заборов, деревьев, но теперь они казались иными, особенными.
Перед домом, когда они вышли из машины и зашли во двор, Алексей ухватился за руку Сергеева.
— Что это, дядя Костя?
В предрассветной темноте было видно, что двери распахнуты настежь.
— Родители дома? — спросил Сергеев.
— В ночной смене… — ответил Алексей, предчувствуя недоброе.
— Пошли, — сказал капитан и, не ожидая ответа, направился к распахнутым дверям.
Алексей с бьющимся от волнения сердцем поспешил за ним. Было похоже, что в доме побывали чужие люди. А когда включили свет, Алексей замер. В пустом гардеробе не было ни дедушкиного костюма, ни пальто матери, ни его новой куртки… Даже скатерть со стола унесли.
— Поработали основательно, пока ты шкодничал, — сказал Сергеев, осматривая комнаты. — Заезжие, что ли, появились?
Алексей молчал. Внутри у него все похолодело. На полу валялась Почетная грамота «Листок Трудового Красного Знамени» — память об отце. Кто-то сорвал ее и с ненавистью растоптал. А на стене, на том месте, где висела грамота, куском древесного угля был нарисован череп и скрещенные кости. Такие черепа рисовал Грифт. Алексей смотрел на стену и не верил своим глазам. Как же так? Он их в милиции прикрывал, не выдавал, всю вину брал на себя, а они…
— Гады!.. Гады!.. А я им еще верил! Клялись в дружбе навек… Это их метка!
— Ты их знаешь? — в голосе капитана звучало откровенное удивление.
— Ага…
Торопливо, глотая концы слов, Алексей рассказал все. Про Филина, Кияна и Грифта, про игру в карты, про то, как хотели ограбить квартиру художника, выкрасть картины, про Лару, про то, как не хотел он идти на кражу…
— Выходит, что ты окно разбил с умыслом? Хотел разбудить и предупредить их об опасности?
— Я ж сразу вам сказал, что так надо было.
— Они за это тебя и били?
— Все трое…
— Что ж ты мне сразу всю правду не рассказал, а? Эх, голова садовая, сколько времени потеряли! — Сергеев ласково потрепал Алексея по голове. — Поехали назад в милицию!
Чутье подсказывало ему, что Алексей поможет ухватиться за ниточку и взять преступную группу.
У ворот Сергеев оглянулся. Алексей стоял около дерева, обняв его руками, и его плечи вздрагивали от плача.
— Алексей, ты что?
— Вот смотрите… мои грядки! Паразиты!.. Они хуже, чем медведка…
Грядка с помидорами, за которой так старательно ухаживал Алексей, была безжалостно вытоптана. Уцелела лишь пара стебельков, и они сиротливо торчали на истоптанной земле…
В милиции Сергеев провел Алексея в свой кабинет. Усадил за стол. Вынул из шкафа и разложил перед ним фотографии особо опасных преступников, на которых был объявлен всесоюзный розыск.
— Посмотри внимательно. Может, здесь и твои знакомые?
Алексей взглянул на разложенные фотографии и сразу указал на одну. С нее смотрел Грифт. Только под носом у него были маленькие усики.
— Это он, дядя Костя, самый заглавный. Только без усов.
— Спасибо тебе, Алеша! Его по всему Крыму разыскивают, а он приютился у нас под боком. Как же мы его проворонили?
— Так он на чердаке отсиживался. Даже никакого загара нет на лице, хотя и говорит, что он моряк и с северного моря прикатил.
— Моряк да еще с северного моря? С севера это точно, но только из тюрьмы, потому и бледный такой, — капитан положил Алексею руку на плечо. — Это очень опасный преступник. На его совести кровь многих людей и крупные грабежи.
По распоряжению Сергеева к заброшенному дому срочно выехала оперативная машина с работниками уголовного розыска. На чердаке никого не нашли. Были перекрыты выезды из города, вокзал и порт. Но все усилия оказались тщетными. Грифта нигде не было. Вместе с ним исчезли Киян и Филин.
Наутро капитан Сергеев позвонил на квартиру художника. Матери Лары он рассказал обо всем и добавил, что Алексей Громов совершил мужественный поступок: спас не только ценные картины, но и их жизни…
В дом к Громовым Сергеев приехал в воскресный день. Он вызвал Алексея:
— Поехали со мной!
Алексей, ничего не спрашивая, покорно уселся на мягкое сидение легковой машины. Сергеев повелел шоферу:
— К Шлюпкину!
Кто такой Шлюпкин, тогда Алексей не знал. Он просто доверял дяде Косте.
Приехали к Клубу моряков.
— Не отставай, Леша!
Сергеев повел Алексея во двор, где находился спортивный зал. В продолговатом помещении с низким потолком шли тренировочные занятия боксеров. Одни в пухлых кожаных перчатках, к удивлению Алексея, дубасили друг друга, другие колотили два длинных мешка, которые свисали с потолка на веревках, третьи прыгали через скакалку, как девчонки. Алексей знал, что при Клубе моряков работает «кружок по боксу», разок даже смотрел на их тренировки через окно, но не отважился переступить порог.
Навстречу Сергееву вышел плотный рыжеволосый мужчина в спортивных шароварах и футболке, сквозь которую просматривались крутые мышцы. От него веяло добротой, силой и уверенностью.
— Привет, Константин Петрович! — сказал он, пожимая руку заместителю начальника городского отдела милиции. — Привел?
— Вот он, наш герой! — Сергеев ласково подтолкнул Алексея. — Научи-ка его боксерским навыкам, чтоб умел в жизни постоять и за себя, и за нашу рабоче-крестьянскую власть. Надо сделать из него человека! А ежели станет отлынивать или пропускать тренировки, сразу докладывай мне. Я сам приму нужные меры!
Сергеев повернулся к Алексею:
— Познакомься, Леша. Это Кирилл Бертольдович Шлюпкин, твой тренер и учитель по боксу. Слушайся его, как отца родного!
— Хорошо, дядя Костя! — Алексей с радостью кивнул.
Так в его жизнь на долгие годы вошел человек, соединивший в себе русское имя Кирилл с нерусским странным отчеством Бертольдович и с морской фамилией Шлюпкин. Боксеры называли его на русский лад Борисовичем, а за глаза ласково именовали Кир-Бором. Именно благодаря ему Алексей шагнул в загадочно-таинственный мир спорта, имя которому — бокс. Но путь к вершинам оказался весьма и весьма тернистым…
Совершенно секретно
ДОКЛАД КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ЗАКАВКАЗСКОГО ФРОНТА
ВЕРХОВНОМУ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ
ПЛАНА ОПЕРАЦИИ ПО ОВЛАДЕНИЮ КЕРЧЕНСКИМ ПОЛУОСТРОВОМ
30 ноября 1941 года 16 ч. 00 мин.
Исполняя Ваш приказ, докладываю план операции по овладению Керченским полуостровом.
1. Цель.
Не допустить вывода войск противника из Крыма и ослабить его наступление на Севастополь.
2. Задача.
Овладеть Керченским полуостровом с выходом на фронт Тулумчак, Феодосия, а в дальнейшем — Крымом.
3. Проведение операции возможно при условии:
А. Овладения Южным фронтом Таганрога и дальнейшего наступления на Мариуполь.
Б. Удержания Севастопольского плацдарма, для чего необходимо немедленно усилить гарнизон г. Севастополя одной сд (стрелковой дивизией) из состава Закавказского фронта (из 46-й армии — Западная Грузия).
4. Идея операции.
Высадкой морских десантов, при одновременной высадке парашютного десанта, овладеть восточным берегом Керченского полуострова и последующей переброской основных сил на полуостров уничтожить Керченскую группировку противника и выйти на фронт Тулумчак — Феодосия.
5. Состав сил и средств.
Армейских управлений — 2, стрелковых дивизий — 9, стрелковых бригад — 3, танк. батальон. — 2, артполков АРГК — 4, артдивизионов — 1, зенитн. артил. дивизионов — 10, понтонных батальонов — 2, инженерных батальонов — 4, огнеметных рот — 1, дивизионов гмп — 1; корабли Азовск. ВФ и Черном. флота.
6. План действия.
А. Войскам 51-й армии (в составе трех сд одной сбр, усиленные тремя тап АРГК, двумя мотопонтонными батальонами, тремя инж. батальонами) на кораблях Азовс. ВФ из района мыс Ахиллеон, Коса Чушка, Коса Тузла форсировать Керченский пролив и нанести удар с целью овладеть Керчью и с выходом на фронт Тархан, ст. Багерово, Александровка, с последующим наступлением на Тулумчак.
Одновременно, при благоприятной ледовой обстановке на Азовском море, выбросить усиленный ГСП из района Темрюка в район Мама-Руской (или лыжные отряды при наличии ледового покрова) с целью наступать на Керчь с севера и не допустить подхода свежих сил противника с запада и обеспечить высадку основных сил.
Б. Войскам 44-й армии в составе (трех сд, с одним ап ПРГК, одним дивизионом ап АРГК, одним инж-батом) кораблями Чер. флота из района Тамань, мыс Тузла, мыс Железный Рог, — овладеть р-оном Чонгелек Тат, г-рой Опук, маяком Кизаульский, мысом Такыл, и в последующем наступать на совхоз Кенегез. Одновременно выбросить один гсп из районов Новороссийск, Анапа в район Дуранде (ссыпной пункт) г. Опук с целью наступления на Марьевку и обеспечения действия войск из района Тамани.
В. Выброской воздушного парашютного десанта в район ст. Салын, Багерово отрезать пути отхода противнику из Керчи и захватом рубежа Турецкого вала, не допускать подхода свежих сил противника с запада.
Г. Черноморский флот и Азовская военная флотилия проводят разведку побережья, производят высадку морских десантов, перевозку войск на Керченский полуостров и обеспечивают фланги наступающих частей.
Д. Резерв фронта: одна сд, две стр. бригады. Обеспечение флангов возлагается на АзВФ и ЧФ и укомплектовываемые две сд (156 и 157).
7. Глубина и темп.
Общая глубина операции — 100–110 км. Темп операции — 10–15 км в сутки. Длительность операции — 10–15 дней.
8. Район сосредоточения и развертывания.
А. Северное направление (Темрюкское) — 51-я армия: мыс Ахиллеон, Коса Чушка, Коса Тузла, Ахтанизовская.
Б. Южное (Таманское) — 44-я армия: Тамань, мыс Тузла, мыс Железный Рог и часть сил — Новороссийск.
Длительность сосредоточения — 18 дней.
9. Задачи Черномор. флота и Азов. ВФ.
A. Высадить десант из р-нов Новороссийск, Анапа, Темрюк на побережье Керченского полуострова.
Б. Выделить плавстредства для переправы войск через Керченский пролив.
B. Содействовать артогнем флангам сухопутных войск на Керченском полуострове.
10. Задачи ВВС.
A. Прикрытие сосредоточения и развертывания армий.
Б. Разведка и фотографирование по особому плану с целью определить группировку и характер обороны противника.
B. Уничтожение авиации противника на аэродромах.
Г. Нарушение железнодорожных, автоперевозок и движения по грунтовым дорогам на всех этапах.
Д. Прикрытие посадки войск на корабли и плавсредства в местах погрузки.
Е. Прикрытие высадки морского и воздушного десанта.
Ж. Выброска парашютного десанта в район ст. Салын.
З. Уничтожение живой силы и огневых точек на побережье Керченского полуострова и содействие войсками на поле боя.
11. Задачи ПВО.
А. На всех этапах прикрывать сосредоточение и развертывание войск на Таманском полуострове.
Б. Осуществлять прикрытие районов переправ, высадку войск.
12. Устройство тыла и материальное обеспечение.
A. Базирование: фронтовая распорядительная станция с полевыми складами — станция Тихорецкая; армейская PC с армбазами — ст. Крымская.
Б. Расходы запасов на операцию — 5,5 боекомплекта, 13 заправок и ежесуточно — сутотдача продовольствия.
B. Подвоз:
Фронт — армия по ж. д., армия — дивизия — автотранспортом (3 атб).
С продвижением вперед подвоз и эвакуация будут идти:
Фронт — армия ж. д. Тихорецкая — Новороссийск ежедневно
1 сутотдача, 1/4 боекомплект, одна заправка; далее — морем Новороссийск — Керченский район пристаней.
Войска получают с пристаней.
13. Управление.
Штаб фронта — Тбилиси.
Опергруппа — Краснодар.
Штаб ЧФ — Туапсе.
Опергруппа ЧФ — Новороссийск.
Штаб 51-й армии — Темрюк.
Штаб 44-й армии — Вышестеблиевская.
14. Для проведения операции с 1.12.1941 г. начата переброска войск:
400 сд, 11 и 78 сбр — из района Батайска.
236 сд, 380 озад — из Ленинакана.
251 гсп, 9 гсд — из Батуми.
105 гсп, 77 гсп, 456 кап, 116 гап, 25 кап — из Махачкалы.
5 дивизионов ПВО — из Баку.
220 озад — из Пиленково.
6-го, 59-го мотопонтонных батальонов.
61, 205, 132 и 75-го инжен. батальонов и трех автобатов.
(9-я и 77-я гвардейская стрелковая дивизия — гсд, 251-й и 105-й гвардейские стрелковые полки — гсп — взяты, как десантные полки, имеющие опыт и практику в десантных операциях).
Прошу утверждение плана.
Одновременно считаю необходимым:
1. Черноморский флот и Азов. ВФ должны быть подчинены на эту операцию Военному совету Закавказского фронта. Для руководства подготовкой и проведением операции Военному совету Черноморского флота необходимо прибыть на Кавказское побережье.
2. Для усиления обороны Севастополя выделить немедленно одну стрелковую дивизию.
Военный совет Закавказского фронта:
Этот план Ставка Верховного Главнокомандования одобрила как реализацию главной идеи, но одновременно потребовала дополнительной проработки, особенно в концентрации основных усилий на конкретных направлениях, и четкого определения стратегической цели по нанесению главного удара.
Крупная десантная операция на Керченский полуостров планировалась как составная часть общего контрнаступления Красной армии в зимней кампании 1941/42 года. Ее главная задача, по замыслу советского командования, заключалась в том, чтобы облегчить положение героических защитников Севастополя, отражавших новый натиск превосходящих сил противника, создать необходимые условия и плацдарм для освобождения всего Крымского полуострова и в то же время сорвать наступательный порыв вражеских войск, нацеленных с Керченского полуострова на Кубань и Кавказ.
Ставка располагала агентурными сведениями и данными разведывательных органов, которые свидетельствовали не только о ближайших целях немецких генералов, но и о широко задуманной стратегической кампании, утвержденной Гитлером на весну и лето 1942 года, острие которой было нацелено на Кавказ и далее — на Ближний и Средний Восток.
Об этих планах германских политиков свидетельствует секретный доклад Альфреда Розенберга «О преобразовании Кавказа», в котором он определил главную цель:
«Интересы Германии заключаются в том, чтобы создать прочные позиции на всем Кавказе и тем самым обеспечить безопасность континентальной Европы, то есть обеспечить себе связь с Ближним Востоком. Только эта связь с нефтяными источниками может сделать Германию и всю Европу независимой от любой коалиции морских держав в будущем. Цель германской политики — господство над Кавказом и над граничащими с юга странами…»
Надо не забывать, что Кубань, Северный Кавказ и Закавказье в те годы, после потери Украины и Донбасса, были важнейшими сырьевыми, продовольственными, людскими и промышленными резервами Советского Союза: именно отсюда поставлялись нефть, природный газ и особенно — редкая марганцевая руда (а это танки, самолеты).
После краха «Блицкрига» эти ресурсы нужны были Германии, как воздух. На совещании группы армий «Юг» под Полтавой Гитлер заявил: что «если он не получит нефть Майкопа и Грозного, то он должен будет покончить с войной…»
Выход немецких войск в Закавказье имел для Германии и большое военно-политическое значение, так как давал возможность установить непосредственную связь с союзной Турцией, генеральный штаб которой сосредоточил на границах с Советским Союзом более 26 дивизий…
Германское командование возлагало (и не без основания) большие надежды на «пятую колонну», немецкая разведка успешно засылала на Кавказ свою агентуру, которая создавала там подпольные очаги из националистических элементов. Они действовали активно. Так, например, до сих пор стыдливо умалчивается о горной кавалерийской дивизии, насчитывающей более трех тысяч сабель, полностью экипированной и вооруженной. Ее торжественно проводили на фронт из Грозного, но эта дивизия даже не пересекла границы Чечено-Ингушской Республики, а по дороге исчезла, разбежалась со всем оружием… Это было массовое предательство, измена Родине, о котором и ныне молчат живые участники того позора, поправшие честь горцев…
Надо отдать должное стратегическому мышлению Гитлера, который в то время ясно понимал сложившуюся обстановку и выбрал именно ту, единственно верную цель, которая могла спасти Германию.
Намечалась величайшая битва за Кавказ.
В группе «Юг», по директиве германского штаба (кодовое название «Эдельвейс»), начали сосредотачивать все лучшее, что имели на то время сухопутные войска вермахта и воздушные дивизии люфтваффе.
Поражение под Москвой основательно потрясло германское командование, но не обескуражило, и заставило более тщательно подготавливать наступательные операции. По замыслу стратегического плана «Эдельвейс» на овладение Кавказом нацеливались две главные ударные военные группировки.
Планировалось, что одна выступает из района юго-восточнее Ростова и мощными ударными танковыми клиньями движется к Сталинграду, захватив его, поворачивает на юг, берет Астрахань, отрезает Центральную Россию от южных стратегических районов и устремляется к нефтеносным кладовым Баку… Вторая группировка из Крыма, с Керченского полуострова, как с удобного трамплина прыгает через узкий пролив на Кубань и устремляется к Новороссийску, Туапсе, Сухуми, Батуми…
С выходом на Кубань и в Закавказье будут парализованы базы Черноморского флота, да и сам флот подлежит уничтожению, а немецкие войска установят непосредственную связь с дружественной турецкой армией…
Но и в Москве намечали планы на зимнюю кампанию.
Победа под Москвой была началом коренного поворота в ходе Отечественной войны, первым крупным поражением германских войск во Второй мировой войне. Она, эта победа, вселила уверенность, что немецкие полчища можно не только остановить, она показала всему миру, что их можно успешно бить. В Москве, в Ставке Верховного Главнокомандования, разрабатывались планы по разгрому южной стратегической группировки германских войск. Замысел советского командования предусматривал нанесение войсками Южного фронта мощного удара в западном направлении от Ростова, недавно освобожденного от врага, по направлению к Мариуполю, Таганрогу и на промышленный Донбасс.
Особо важное место отводилось войскам Закавказского фронта. По плану Ставки они, совместно с Черноморским флотом и Азовской военной флотилией, должны были провести грандиозную десантную операцию на Керченский полуостров. Таких десантов еще не знала история и не проводила ни одна армия мира.
На него возлагались большие надежды. Нокаутирующим ударом в подбрюшье немецких войск советское командование рассчитывало не только разгромить керченскую группировку противника, не только оказать существенную поддержку героическому Севастополю и начать освобождение всего Крыма, но, главное, сорвать стратегические планы вермахта, нацеленные на Кавказ.
Командование Черноморского флота, осведомленное об идее десанта, понимая важность и актуальность такой операции, приняло активное участие в ее разработке. Оно высказало Ставке свои соображения, которые, не меняя общего замысла, коренным образом изменяли расплывчатый характер десантной операции, собирали в кулак силы и определяли нанесение главного стратегического удара.
Совершено секретно
ДОКЛАД КОМАНДУЮЩЕГО ЧЕРНОМОРСКИМ ФЛОТОМ НАЧАЛЬНИКУ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ
ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ПРОВЕДЕНИЮ КЕРЧЕНСКОЙ ДЕСАНТНОЙ ОПЕРАЦИИ
6 декабря 1941 г. Докладываю:
1. ТАКАЯ ОПЕРАЦИЯ ВОЗМОЖНА, ФЛОТ ЕЕ ВЫПОЛНИТ.
2. Срок подготовки подобных операций длительный, в данном случае постараемся провести в сжатые сроки, прошу на подготовку 15 дней.
3. Для гибкости операции, легкости и быстроты переброски войск первым броском высаживать не штатные воинские части, а специально сформированные десантные бригады, так как в штатных полках нет опыта и артиллерия крупных калибров малоподвижная. Этот недостаток компенсировать корабельной артиллерией.
4. Все тылы подавать этим частям сразу после захвата берега, порта.
5. В основном десантную операцию проводить на боевых кораблях.
6. Всю подготовку десантной операции, посадку войск на боевые корабли, выход произвести из Новороссийска.
7. В Анапе открытый рейд, необорудованный порт.
8. Ледовая обстановка на Азовском море будет мешать операции. Лед, дрейфующий в зависимости от направления ветра. Керченский пролив может забить так торосами, что ни одна посудина не проползет. Исходя из этого, вести главные силы из Темрюка считаю нецелесообразным.
9. Предлагаю операцию провести по следующему плану:
A. Главным пунктом для высадки наметить Феодосию и Керчь;
Б. Сковывающее направление — Судак с выходом к Феодосии и в район Арабата;
B. Высаживать войска с боевых кораблей прямо в Феодосийский порт при сильном обеспечении артогнем с кораблей и поддержке авиации;
Г. Одновременно с высадкой десанта начать наступление Севастопольского оборонительного района, 388 стр. дивизия к этому времени будет на месте.
10. Мне тяжело связываться по всем вопросам с Батовым, поэтому прошу подготовку операции проводить в Новороссийске, где рядом войска, весь флот. Оттуда же проводить операцию. Руководство данной операции поручить адмиралу Исакову, находящемуся там же.
Ставка Верховного Главнокомандования учла и приняла во внимание деловые предложения руководства Черноморского флота, утвердила стратегическое направление десантной операции: нанести главный удар с юга, в Феодосию. Ставка сочла целесообразным выбросить еще и воздушный десант в районе Владиславовки, севернее Феодосии, который должен был захватить аэродром, овладеть важным узлом шоссейных дорог и перерезать железнодорожное сообщение. Однако в ходе подготовки к проведению операции из-за нехватки самолетов от воздушного десанта пришлось отказаться.
Окончательный и утвержденный Ставкой план небывалой по масштабу и размаху десантной операции получил название «Керченско-Феодосийский».
Главный удар — по плану «группа А» — должен был наноситься с юга и непосредственно по Феодосии. Это был невиданный дерзкий план. Впервые в мировой военной практике предполагалось произвести высадку военного десанта непосредственно в порту, занятом противником. Общее командование морскими силами десанта было возложено на капитана первого ранга Н. Е. Басистого.
После высадки, овладев портом и городом Феодосией, ударная группировка войск — основные силы 44-й армии (командующий генерал-майор А. Н. Первушин) должны были захватить Ак-Монайский перешеек, самое узкое место между Черным и Азовским морями, и отрезать Керченский полуостров, запирая в нем все немецкие войска, сосредоточенные под Керчью.
Группу Б — 51-я армия (командующий генерал-лейтенант В. Н. Львов) — планировалось высадить на северо-восточном, восточном и южном побережье Керченского полуострова — на широком 250-километровом фронте. Охватывая весь полуостров от Арабатской стрелки до Феодосии, войска должны были овладеть Керчью и наступать в направлении Ак-Монайского перешейка, где вместе с войсками 44-й армии разгромить скопление немецких войск. Командование морскими силами было возложено на командующего Азовской военной флотилией контр-адмирала С.Г. Горшкова.
Отвлекающий десант планировалось произвести в Судаке.
Начало всей десантной операции назначалось на 21 декабря.
Но жизнь внесла свои коррективы…
На рассвете 17-го декабря немецкие войска неожиданно начали новый штурм Севастополя. В наступление были брошены семь немецких дивизий, одна румынская бригада, вся специально подвезенная тяжелая артиллерия, все наличные броневые силы — танки, самоходки, бронетранспортеры и более трехсот самолетов.
Над городом нависла смертельная угроза.
Необходимо было как можно быстрее перебросить в осажденный город свежие воинские части, боеприпасы и вооружение.
В связи с осложнившейся обстановкой под Севастополем высадка десанта на Керченский полуостров была временно отложена.
Положение в осажденном городе с каждым часом осложнялось. Войска понесли значительные потери, резервы были израсходованы, боеприпасы кончались. В ночь на 20 декабря вице-адмирал Октябрьский доложил о сложной обстановке Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину. Ставка быстро отреагировала на это донесение. Она переподчинила Севастопольский оборонительный район непосредственно штабу Закавказского фронта и приказала генерал-лейтенанту Д. Т. Козлову срочно направить в Севастополь стрелковую дивизию, бригаду морской пехоты, боеприпасы, наладить регулярное снабжение и обеспбеспечить авиационное прикрытие.
В тот же день крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ», лидер «Харьков», эсминцы «Бодрый» и «Незаможник» приняли на борт воинские части, боеприпасы и, несмотря на начинающийся шторм, вышли из Новороссийска, взяв курс на Севастополь. На следующий день в осажденный город отправились крейсер «Коминтерн» и лидер «Ташкент», охранявшие транспорты с войсками и боеприпасами.
Спешная отправка в Севастополь войск, которые готовились к высадке десанта, заставила привлекать к операции новые части, обучать их, пересматривать порядок размещения на кораблях.
Вместе с тем эта спешная отправка войск в осажденный город сыграла и положительную роль. Поход боевых кораблей и транспортных судов в Севастополь, их прорыв в бухты, которые интенсивно обстреливались фашистами, полностью дезориентировали опытную немецкую разведку. Она прозевала, что на той стороне неширокого Керченского пролива, буквально под носом у немецких войск, проводится подготовка крупнейшей десантной операции…
Сталина Каранель, после окончания пулеметных курсов, на которые ей помог попасть Дмитрий Васильевич Красников, была направлена в Балаклаву, в первый сектор обороны. Здесь на Ялтинском шоссе она приняла боевое крещение.
То были кошмарно тяжелые дни первых чисел ноября…
Как она выдержала, как выстояла под обстрелом, под бомбежкой, Сталина сама не знала. Накал недавних спортивных соревнований на первенство города, когда ее нервы были натянуты, казалось, до самого предела, когда все решалось в считаные секунды и тело деревенело от мышечного напряжения на спортивных снарядах, сейчас казались приятным развлечением. Они ни в какое сравнение не шли с тем, что ей пришлось вытерпеть и пережить здесь — на Ялтинском шоссе.
Кругом все грохотало, взрывались бомбы, рвались снаряды и мины, свистели осколки и пули, замертво падали сраженные бойцы, просили о помощи раненые, земля под ногами ходила ходуном, как палуба корабля во время шторма. А Сталина, страшно испуганная, усмиряла дрожь в коленях и, стиснув зубы, вцепившись в рифленые рукоятки, стреляла по пикирующим самолетам, ловя их в перекрестие прицела.
Отразив очередную воздушную атаку, она, не успев передохнуть, стереть пот с лица, торопливо, дрожащими руками вставляла новую патронную ленту, набрасывала смоченную холодной водой мешковину на раскаленный ствол крупнокалиберного пулемета, чтоб хоть немного его остудить. А потом, опустив ствол пулемета к земле, била, била короткими очередями, почти в упор по наземным целям в серо-зеленых мундирах, по бегущим прямо на нее врагам, орущим и стреляющим…
Когда она увидела танки и бронетранспортеры, то на мгновение замерла: «Неужели конец?» Но навстречу бронированным чудовищам, пригибаясь, перебежками, устремились отчаянные моряки со связками гранат. В одном из них она узнала Алексея Громова. И факелами вспыхивали танки, с белыми крестами на башнях… Алексей подбил один танк, потом пошел на второй, успел бросить гранаты и подорвать его, но и сам неестественно повалился набок. Остро кольнуло под сердцем. Нет, нет!.. Слезы сами покатились по щекам. Нет! Не может такого быть?!
К нему бросились моряки, потащили Громова к укрытию, полуразрушенной каменной стене…
— Алеша! Алеша! — пересохшими губами, сквозь слезы, повторяла Сталина и длинными очередями отсекала группу немецких солдат, которые уже намеревались захватить раненого Алексея и его спасателей…
Всем сердцем, всей душой она была с ним, милым, родным, любимым, но покинуть свой боевой пост не могла, не имела на это права. Ведь бой продолжался. Все вокруг гудело, грохотало, земля нервно вздрагивала, свистели осколки, лицо опаляли горячие волны близких взрывов. Но Сталина уже была другой. Собранной и жестко целеустремленной. Весь жар возмущенной души, огневой факел вспыхнувшей мести вкладывала она в то длинные, то прицельно короткие пулеметные очереди…
Сталина даже не заметила как наступил вечер, как бесконечно долгое сражение потеряло накал, как немцы откатились и стрельба утихла. Только чадили черными космами дыма подбитые танки и бронетранспортеры, стонали раненые, да где-то недалеко, у разрушенного гнезда, подавала печальный голос одинокая птица.
Защитники первого сектора не дрогнули, они выстояли на этом танкоопасном направлении, остановили, задержали опьяненных успехами фашистов. Они закрыли выходы из Сухой речки и по Ялтинскому шоссе в Золотую долину, в пригороды Севастополя. В Балаклаву немцы не прорвались.
В тот вечер Сталина с замиранием сердца выспрашивала санитаров о судьбе Громова. От них она и узнала, что Алексей тяжело ранен, что его отправили с первым санитарным транспортом в Севастополь.
— А куда? — допытывалась Сталина. — Где его искать?
— Повезли чемпиона в самый главный военный госпиталь морского флота. Врач, то есть капитан медицинской службы, сама поехала с ранеными.
Вырваться в Севастополь, посетить госпиталь, повидаться с Алексеем ей ни в тот день, ни в последующие так и не удалось. Подразделения, состоящие в основной массе из моряков, еще не прочувствовавших особенности войны на суше, понесли большие потери. Каждый боец был на счету, тем более пулеметчик зенитной точки. Ни о какой увольнительной «по важному случаю» не могло быть и речи.
А через двое суток, когда отбили Генуэзскую крепость и закрепились в ней, ее отдельную зенитную пулеметную точку сразу же перебазировали туда, в стены крепости. Окончательно поняв, что в ближайшее время ей не представится возможность выбраться в Севастополь, Сталина стала настойчиво теребить телефонистов штаба, чтоб они «хоть что-нибудь узнали». И вскоре ей сообщили, что чемпиона отправили на Большую землю, в Новороссийск, на санитарном теплоходе «Армения» в сопровождении лидера «Ташкент».
— «Армению» в открытом море разбомбили, она пошла ко дну… Спастись почти никому не удалось.
Неужели и Алеша тоже?..
Не может быть!..
В такое она не верила. Не хотела верить.
А к вечеру пришло еще одно сообщение: часть раненых той ночью погрузили и на лидер «Ташкент».
Появилась надежда. Стало легче. Надо продолжать искать. Надо сделать запросы по госпиталям в Новороссийске… Помогут в Политуправлении флота. Только бы выбраться в Севастополь.
В одном из помещений Генуэзской крепости, еще недавно служившим складом, моряки нашли железный бочонок.
— Может, братва, в нем спирт? — многозначительно сказал шустрый Василий Тюрин, жадно принюхиваясь.
Моряки заинтересованно оглядывали находку.
— Через железо не пахнет, — сказал со знанием дела Чернышев, постукивая по бочонку ладонью. — А что там жидкость, так это точно!
— А вдруг там спиртаган технический? Запросто копыта откинем.
— Не дрейфь, сейчас проверим.
В бочонке оказалась краска. Самая настоящая. Эмалевая, белого цвета. Василий Тюрин вздохнул и почесал затылок, сдвигая бескозырку на лоб.
— Куды ж ее теперь, а? Выбрасывать-то жалко.
— Помозгуем, — сказал Чернышев. — А пахнет качественно. Мы такой накануне майских праздников на корабле камбуз красили.
— Ныне праздник Октября на носу, а тут, того и гляди, фрицы опять попрут.
— А мы праздник устроим! С шумом и громом! — произнес Тюрин, оглядывая моряков. — Фрицы завизжат от злости! Помните кино «Волочаевские дни»? Как партизаны япошек в ярость привели?
Кинокартину помнили. Она нравилась, смотрели помногу раз. Тюрин напомнил про надпись на обледенелом скате сопки, на вершине которой укрепились партизаны. Надпись была ядреная.
— И мы такую нарисуем!
Стали сообща придумывать слова, чтобы зацепляли фрицев за нутро, доставали их до «самых печенок».
— На стене крепости ночью выведем большими буквами, чтобы даже издалека гадам было видно!
Нашли крепкую веревку и кусок доски, соорудили подвесную «люльку». Ночью спустили на ней с зубчатой вершины стены Тюрина, держащего в руке кисть, какой обычно белят стены, на второй веревке опустили бочонок с краской. Трудился Василий в поте лица почти два часа, старательно выводя каждую букву:
ЭЙ, ВШИВЫЕ ФРИЦЫ,
А ХУХУ НЕ ХОХО?
НАКУСЬ ВЫКУСИ!
И под этой надписью остатками краски нарисовал большую дулю.
Утром, как и ожидали, начался продолжительный «праздничный салют» со стороны немцев.
Генуэзская крепость была самой крайней южной точкой Севастопольского оборонительного района. Отсюда, от скалистого берега Черного моря, брала свое начало основная линия инженерных сооружений обороны легендарной базы Черноморского флота. Она выросла из ничего, была создана буквально на пустом месте за короткое время руками трудолюбивых севастопольцев. Она встала непреодолимой преградой на пути врага, ощетинилась штыками морских бригад, опорными узлами, долговременными огневыми точками, бронированными колпаками, открытыми артиллерийскими позициями, на которых установили пушки, снятые с затонувших кораблей, наспех вырытыми линиями окопов, пулеметными гнездами, блиндажами, противотанковыми барьерами. Эта линия обороны, словно жесткий пояс, неровным полукольцом опоясывала, охватывала подступы к Севастополю. От стен Генуэзской крепости пролегла она, перерезая железнодорожные пути, шоссейные и грунтовые дороги, через горы, долины, реки, до города Качи, знаменитого своим авиационным училищем, и там уперлась в западный берег моря. Весь пояс обороны был разделен на четыре самостоятельных сектора. Сектор под номером один начинался именно отсюда — от берега моря, от Балаклавы и пролегал по северо-западным скатам гор, перерезая стратегическую дорогу на Ялту, охватывая богатый совхоз «Благодать», до деревень Комары и Нижний Чоргунь. Комендантом первого сектора был назначен полковник Петр Григорьевич Новиков, человек решительный и смелый.
Защитники Балаклавы и особенно те, кто оборонял крепость, были горды своим исключительным географическим расположением. Они были самым южным бастионом гигантского фронта Великой Отечественной войны, огненной полосой перерезавшего всю великую страну, растянувшегося изгибами на тысячи километров от южного Черного моря до вечных льдов Северного Ледовитого океана. Фронт пролег от стен древней Генуэзской крепости до кремнистых, седых от мороза берегов полуострова с мирным названием Рыбачий. На юге, как и на далеком севере, эти крайние точки гигантского фронта стойко и отважно защищали моряки, сошедшие с боевых кораблей на берег. Под Балаклавой, презирая смерть, сражалась бригада морской пехоты Черноморского флота, а в скалах Рыбачего — бригада моряков Северного флота.
Но была меж ними хоть и небольшая, но существенная разница.
Североморцы выстояли, сдержали яростный натиск специальных горных подразделений вермахта и не отступили ни на шаг. Стиснув зубы, находясь в невероятно тяжелых условиях, они так и не позволили хваленым немецким егерям топтать нашу землю. Это был единственный участок великого фронта, на которой гитлеровским войскам за все четыре года невероятно жестокой войны не удалось перейти Государственную границу Советского Союза.
А на юге немецкие войска все-таки ворвались в Крым и подошли почти вплотную к городу русской славы…
Но на этом их дальнейшее продвижение застопорилось. И надолго! На всех участках обороны Севастополя шли бои, невероятно тяжелые и кровопролитные. На южном участке обороны они были особенно жаркими. Моторизированные части вермахта с танками и артиллерий при активной поддержке авиации пытались прорваться по Ялтинскому шоссе в Балаклаву и выйти к Севастополю. По нескольку раз в день, словно грозные штормовые волны, следовали яростные атаки, но каждый раз они захлебывались, и враг, неся большие потери, откатывался назад. В Балаклаву немцы так и не прорвались.
На их пути встала Генуэзская крепость.
Трижды она переходила из рук в руки. Трижды фашисты врывались под ее сумрачные своды и трижды были выбиты и сброшены вниз. Черноморцы закрепились в крепости и по-хозяйски обживались в ее казематах. Они уверенно говорили:
— Здесь мы навсегда!
А моряки-пограничники добавляли:
— Этот рубеж, доверенный нам, та же граница!
А границу мы привыкли держать на замке!
И их слова не расходились с делом. Они словно вросли в эту скалу и сами превратились в кремень. За все 250 огненных дней и ночей легендарной обороны Севастополя защитники древней крепости не отступили ни на шаг, не сдали врагам ни одного метра крымской земли, как и их братья по оружию моряки-североморцы на другом конце гигантского фронта войны. Это был единственный участок Севастопольской обороны, единственный рубеж, преодолеть который, несмотря на все усилия и яростные натиски, ни немецкие, ни румынские части так и не смогли.
Едва успели моряки и пограничники расположиться в сумрачных казематах крепости, как последовала команда:
— Всем, кроме окопных вахтенных, на построение!
Выстроились на площади внутри крепости. Внешний вид у защитников был не ахти какой. Кто — в пилотке, кто — в шапке-ушанке, кто — в бескозырке, кто — в фуражке. И одеты бойцы были не лучшим образом. Форменная одежда у большинства основательно потрепанная и изрядно поизношенная. Заросшие, давно не бритые лица. Зато вид бравый и сияющие глаза людей, прошедших тяжелый путь, выдержавших нелегкие испытания.
Горстка моряков, это остатки отдельного батальона первого полка морской пехоты. На правом фланге выделялась рослая фигура Чернышева. Именно он помогал Сталине обустраиваться в каземате крепости и, подняв свой увесистый кулак, повторил слова, сказанные им еще совсем недавно, в последнюю мирную субботу:
— Если кто хоть пальцем тронет, будет иметь дело со мной! Понятно?
Батальон в конце сентября был направлен на Перекоп, где моряки отчаянно сражались, удерживая свою позицию, но немцы прорвали оборону на фланге, смяли соседние пехотные части. Вырвавшись из окружения, остатки батальона почти месяц с боями пробивались сюда чуть не через весь Крым, протопали по степям и горным перевалам с севера на юг. Их вывел политрук Шаронов.
Морские пограничники (их было заметно больше) тоже хлебнули военного лиха. Они защищали подступы к Крымскому предгорью, потом вели тяжелые оборонительные бои под Судаком, держали оборону под Алуштой, сдали ее, потом отбили, и снова им пришлось отступать с боями, под бомбежкой, пробиваться по южнобережному шоссе и горным перевалам к Севастополю. Их вывел старший лейтенант Караганов.
— Смирно! — подал он общую команду и, лихо вскинув руку к выгоревшей на солнце пилотке, зашагал навстречу командиру полка.
Майор Рубцов, командир полка морских пограничников, резко выделялся своим внешним видом. Стройный, моложавый, подтянутый, с безукоризненной военной выправкой. Одет строго по форме, даже белоснежная полоска виднелась из-под воротника гимнастерки. На голове — почти новая фуражка с зеленым верхом. На груди — орден Красной Звезды.
Он, выслушав доклад лейтенанта, молча прошелся вдоль застывшего строя. Моряки и пограничники, хмурые, уставшие, потупив глаза, молча отводили взгляды. Они все понимали и без слов.
— Приветствую вас, храбрецы, с прибытием! Вы доблестно сражались и заслужили высокую похвалу, — сказал Рубцов и задал вопрос: — А кто это умудрился такую надпись соорудить?
Моряки насторожились, ожидая разноса. Из строя вышел Василий Тюрин.
— Мы сообща, товарищ майор!
— Надпись хулиганская… Хотя по смыслу правильная!
В строю заулыбались.
— Но сами на кого вы похожи? Что за вид? Отряд лихих разболтанных партизан? А может, остатки банды атамана Махно? Когда последний раз брились? Или это маскарадные костюмы, чтобы пугать фрицев?
Из задних рядов послышались обиженные голоса:
— Так мы ж, товарищ майор, были без тылов…
— Без хозяйского обозу!
— Пехом перли и всю оружию на себе тащили!
Старший лейтенант Караганов резко оборвал оправдательные реплики:
— Разговорчики!
Майор Рубцов, выдержав паузу, сказал приказным тоном:
— Севастополь защищает армия! Красная Армия в полном смысле этого понятия! И вы с сегодняшнего дня являетесь согласно приказу отдельным сводным батальоном полка морских пограничников, которым мне предписано командовать. Командовать батальоном будут старший лейтенант Караганов и политрук Шаронов. Представлять их вам, полагаю, не надо, вы с ними познакомились в боях. Дальше. Нам доверено защищать южный участок обороны Севастополя, а вашему батальону вообще выпала особенная честь сражаться на самом южном фланге, на самой крайней точке великого фронта войны! Соображаете? Из поколения в поколение будут передаваться рассказы о том, как вы героически, с твердой непоколебимой верой в победу, в наше правое дело, презирая смерть, стояли у гранитных скал этой древней Генуэзской крепости! Следовательно, и вид у вас должен быть соответствующий!
Рубцов повернулся к штабникам.
— Что есть у нас здесь, в Балаклаве?
— Только форма морской погранохраны, — ответил полный подполковник, начальник по тылу, или, как его называли, «главный завхоз полка». — На складе пограншколы.
— Выдать всему батальону полным комплектом зимнее обмундирование!
— Есть, выдать полные комплекты! — откозырнул подполковник.
Отдав распоряжение, майор обратился к батальону:
— Жители Балаклавы, главным образом женщины и старики, построили укрепления, вырыли для нас окопы и убежища. В сотнях метров отсюда, от передовой, не пугаясь ни бомбежек ни обстрелов, под скалой работают хлебопекарня, баня, магазин и даже салон-парикмахерская! — Он посмотрел на свои ручные часы. — Даю личному составу батальона ровно четыре часа, чтобы привели себя по уставной форме!
Сталине больше всего понравилась салон-парикмахерская. Она пришла в восторг, когда, после помывке в бане, переступила порог этого заведения, приютившегося неподалеку от пекарни в гранитной скале. В помещении было чисто, светло и уютно. Все как и положено: широкие зеркала, рабочие столы, чистые салфетки, мягкие кресла, приятно пахло одеколоном.
— Как у вас тут хорошо! — восхищенно произнесла Сталина. — Прямо как было до войны!
В парикмахерской было людно. В основном военные. За маленьким столиком сражались в шашки два небритых моряка, около них стояли любопытные. Ждущие своей очереди читали газеты.
— А нам война не мешает. Проходите, пожалуйста! — галантно произнес пожилой симпатичный мастер. — Сейчас ваша очередь!
— Как моя? Я ж только вошла?
— Женщинам в военной форме у нас привилегия. Обслуживаем без очереди!
От пожилого мастера распространялся аромат знакомого одеколона «Крымская роза». У Сталины защемило сердце. Этот одеколон любил ее отец, он всегда пользовался им после бритья…
— Дмитрий Константинович, я сейчас освобождаюсь, — сказала молодая черноволосая парикмахерша, причесывавшая лейтенанта-пограничника.
— Эту молодую даму буду обслуживать я сам! — сказал пожилой мастер. — Для меня это большая честь! Вы не только военная, но и первая гимнастка Севастополя!
— Ну, что вы? Я заняла только второе место, — смущенно произнесла Сталина.
— Не надо, не надо! Мы все правильно знаем! У старого мастера сын служит командиром, и он очень давно увлекается гимнастикой.
Так Сталина познакомилась со старожилом Балаклавы, носящим короткую фамилию Тоща. От роду ему было более шести десятков, но выглядел Дмитрий Константинович моложаво и бодро. Во всей Балаклаве не встретишь человека, которого бы не подстригал или не брил опытный парикмахер. Он обучил множество мастеров, которые работали по всем курортам Крыма.
Эвакуироваться, покидать Крым, старый мастер наотрез отказался.
— А кто же тогда, скажите мне пожалуйста, вас будет здесь стричь и брить?
Он нашел под свой «салон» безопасное помещение в скале, бывший склад каких-то материалов, и оборудовал, оснастил его всем необходимым. Под самым носом у гитлеровцев, в сотне метров от передовой работала уютная, светлая парикмахерская. Пять мастеров в белых халатах ежедневно обслуживали сотни клиентов, бойцов и командиров. Старый мастер умудрился обеспечить «салон» стерильными кистями, острыми бритвами и ножницами, машинками и всем необходимым для работы. Из разбомбленных домов принесли уцелевшие столы и стулья, игральные шашки, подшивки старых журналов. А местная и севастопольские редакции доставляли по этому адресу свежие номера газет.
«Отпроситься до салона Тощи» было самым популярным среди защитников Балаклавы, получавших краткосрочную увольнительную с передовой.
Бойцы могли быть запорошены землей, но их щеки и подбородки всегда были чисто выбриты, а стриженые головы долго сохраняли ароматы «Крымской розы» или «Манон». Салон парикмахерская Дмитрия Константиновича среди грохота постоянных обстрелов и взрывов авиабомб своим спокойствием, уютом и чистотой символизировал цивилизацию и как-то незаметно превратился в своеобразный прифронтовой филиал Дома Красной Армии и флота.
В воскресенье 14 декабря политрук батальона Шаронов, вернувшись из штаба полка, пришел на боевую точку и вручил Сталине увольнительную:
— Младший сержант Каранель! Вам приказано явиться завтра, в понедельник пятнадцатого декабря, к десяти ноль-ноль в Севастополь на комсомольский слет. Машина отходит от штаба полка в девять утра. Просьба не опаздывать!
— Слушаюсь! — Она радостно откозыряла и спросила: — А еще от нас кто поедет, если не секрет?
— Старшина Чернышев.
Приказ был нежданным и приятным. Наконец-то она побывает в Севастополе, постарается выкроить время, чтобы побывать дома, встретиться с бабой Ханной. А главное, в Политуправлении флота наведет справки о судьбе Громова.
Нужно поторопиться. Привести в прядок одежду, чтоб не выглядеть ощипанной вороной, обязательно побывать в парикмахерской… А времени — в обрез! Посещение «салона Тощи» Сталина отложила на утро.
День выдался не по-зимнему теплым и солнечным. Даже не верилось, что стоит середина декабря. Над Балаклавой, окруженной горами, исподволь веяло весной, хотя вся зима была еще впереди. По ослепительно голубому небу плыли одинокие белые-белые облака, пушистые, чем-то похожие на взбитые сливки. Сталина, глядя на них, даже облизнула губы. Она в детстве любила лакомиться взбитыми сливками. Баба Ханна умела их взбивать по какому-то особому способу. Она варила густой кисель из малины или клубники, разливала по широким фарфоровым чашкам, а когда он застывал, укладывала сверху взбитые сливки, похожие на белые облака. Объедение! Пальчики оближешь.
Сталина грустно улыбнулась. Жива ли баба Ханна? Как она там? Одна в пустой квартире, под бомбежками и артиллерийским обстрелом… Последняя родная душа, одна-единственная на всем белом свете, самый близкий ей человек. Она была Сталине и требовательной матерью, и заботливой бабушкой. Свою мать Сталина не помнила, она знала о ней лишь по фотографиям, на которой была изображена красивая женщина, да по редким, написанным беглым прямым почерком весточкам, кратким записочкам, ибо письмами их назвать было нельзя. Их доставляли суровые на вид люди. Бабушка и отец говорили, что она, Сталина Каранель, «вылитая Земфира»…
Снег, который выпал два дня назад, быстро таял, только на горах, окружавших Балаклаву, лежал белыми пятнами. Он белел нежной оторочкой и на буровато-коричневых высоких зубчатых башнях Генуэзской крепости, грозно возвышавшейся над морем. Над крепостью развевалось красное знамя. Оно колыхалось от легкого ветра, и на его полотнище виднелись пробоины от пуль и осколков. А на стене грозой и теперь твердыни, сложенной в далекие времена умелыми мастерами из крупных каменных плит, большими белыми буквами было выведено:
ЭЙ, ВШИВЫЕ ФРИЦЫ,
А ХУХУ НЕ ХОХО?
НАКУСЬ ВЫКУСИ!
А внизу намалевана огромная дуля.
Эти белые крупные буквы, этот призыв читался издалека. Он ободрял, веселил, невольно вызывал улыбку, укреплял надежду и вселял веру в победу над врагом. Его читали не только защитники крепости. Жители Балаклавы, уже привыкшие к бомбежкам и артиллерийским обстрелам, каждое утро, выйдя из дому, выбравшись из погребов или вырытых в горах убежищ, первым делом смотрели на скалу. Если на фоне неба реет красный флаг и буквы призыва не сколоты, то это означало: наши держатся!
А гитлеровцев, засевших в окопах, красный флаг и язвительные слова приводили в ярость. Они выпустили тысячи пуль, сотни снарядов, сбросили десятки бомб, пытаясь уничтожить, стереть с вершины скалы древнюю крепость, а с нею ненавистный алый флаг и ехидную фразу, но ничего у них не получалось. Крепость, вся в щербинах и выбоинах, гордо возвышалась над морем, и красный флаг реял над бухтой, над долиной.
«Говорят, что понедельник день тяжелый, а у меня он сегодня легкий и радостный», — подумала Сталина, выходя их «салона Тощи». Дмитрий Константинович был в хорошем расположении духа и, узнав о том, что девушка едет в Севастополь на какое-то важное мероприятие, сотворил с ее прической чудеса. А молодая помощница мастера успела даже наложить на подстриженные ногти рук Сталины светлый лак.
— Сталина, давай сюда! Греби к нашему причалу!
Это издали ей махал рукой Чернышев. За ночь старшина преобразился. Гладко выбритый, в чистой форменке, на брюках идеально прямая стрелка. От него приятно пахло одеколоном.
— Когда ж ты успел? — удивилась Сталина.
— У настоящих моряков утюжок всегда в запасе имеется, — отшутился тяжеловес. — Поторопись, а то опаздываем! Сухопутный катер уже под парами.
А в этот самый час по ту сторону Севастопольского оборонительного рубежа, в поселке Сарабуз, что под Симферополем, в просторной комнате сидел за письменным столом Манштейн. Командующий 11-й германской армией еще и еще раз тщательно обдумывал и взвешивал каждое слово своего приказа о решительном штурме Севастополя, в котором с немецкой пунктуальностью все было расписано до деталей.
Сухощавый генерал, начальник штаба армии, почтительно стоял около стола, на котором поверх карты лежала директива от 8 декабря 1941 года, подписанная самим Гитлером.
«Преждевременное наступление холодной зимы на Восточном фронте и возникшие в связи с этим затруднения в подвозе снабжения вынуждают немедленно прекратить все крупные наступательные операции и перейти к обороне…
Главным силам войск на Востоке по возможности скорей перейти к обороне на участках, определяемых главнокомандующим сухопутными войсками, а затем, выводя с фронта в тыл, в первую очередь танковые и моторизованные дивизии, начать пополнение своих соединений…
Группа армий „Юг“ — это 11-я армия должна как можно быстрее захватить Севастополь (решение относительно дальнейшего использования основных сил 11-й армии, за исключением частей, необходимых для береговой обороны, будет принято по окончании там боевых действий)».
Последний абзац был подчеркнут Манштейном дважды. Он понимал, чего ждут от него в Берлине. На карту поставлено многое. «Блицкриг» — «Молниеносная война» провалилась. Россия — не Европа. Быстрой победы не получилось. Поражение под Москвой многим генералам, в том числе и в самых верхних эшелонах, обошлось дорого, они лишились своих постов. Оказаться на их месте Манштейну не хотелось.
Готовилась к новому наступлению, к решительному штурму Севастополя, 11-я армия очень тщательно. Она пополнилась тремя пехотными дивизиями и двумя румынскими горнострелковыми бригадами, не считая тех частей, которые уже были переброшены из-под взятой немцами Керчи.
Для разрушения укреплений под Севастополь были доставлены шесть мощных батарей сверхтяжелых орудий калибром 305, 350, 405, и одно орудие небывалой мощности — 615 мм! Прибыли танковые подразделения и авиационные полки.
Превосходство в силе было многократным, а на главных направления особенно. Войска скрытно занимали исходные позиции. В победе никто не сомневался.
«Время выжидания прошло. Для того чтобы обеспечить успех последнего большого наступления в этом году, — читал Манштейн свой приказ-воззвание к войскам, — было необходимо принять все нужные приготовления. Это основательно проделано. Я знаю, что могу положиться на свою пехоту, саперов и артиллеристов. Вы в первой же атаке разобьете врага и продвинетесь глубоко вперед. Севастополь падет!»
Обмакнув перо в чернильнице, Манштейн поставил свою размашистую подпись под приказом и собственноручно написал время начала штурма Севастополя — 6 часов 10 минут 17 декабря 1941 года.
Начальник штаба армии положил приказ в зеленую папку.
— Я благодарен судьбе, что имею возможность первым держать в руках этот исторический документ, мой генерал!
— Новый год будем встречать в Севастополе! — уверенно произнес Манштейн, откидываясь на спинку кресла и радостно потирая руки. — Можно заказывать музыку и шампанское!
— Да, мой генерал! Через неделю будем рассылать пригласительные билеты на новогоднее торжество в поверженном Севастополе! — в тон ему ответил начальник штаба и, несмотря на свои пятьдесят, молодецки щелкнул каблуками. — Разрешите приступить к исполнению приказа?
— Начинайте!
— Яволь!
Оставшись один, Манштейн придвинул к себе карту, на которой синими стрелами были обозначены направления предстоящих атак. Они, словно кинжалы, со всех сторон устремлены к сердцу Севастополя. Но главный и самый крупный клинок нацелен на Северную бухту.
Манштейн смотрел на Северную бухту, на знаменитое Братское кладбище и думал о том, что двадцать три года назад, в конце апреля 1918 года, германские войска уже были в Крыму. Были они и здесь, а на Северной стороне стояли батареи немецкой артиллерии. Но славный генерал Кош, по воле провидения, так и не смог ни закрепиться на крымском берегу, ни захватить Черноморский флот…
— А нам удастся! — сказал Манштейн и положил ладонь, словно на Библию, на оперативную карту. — Мы это сделаем!
Алексей Громов быстро восстанавливался, обретая былую спортивную форму. Постепенно и планомерно повышая физическую нагрузку, он с каждым днем, как любил сам говорить, «входил в норму». Мышцы крепли, наливались силой, но ранения, особенно при длительных упражнениях, еще давали о себе знать.
— Особенно не насилуй себя, — сдерживал его Вадим Серебров. — Не перегибай палку.
— Не боись, лейтенант! Все будет в норме, — весело отвечал Алексей, стирая указательным пальцем пот со лба. — Хочется поскорее в строй стать.
— Ты и так в строю.
— Так, да не совсем так, я ж вижу. — Алексей взял в руки кусок плотной веревки, заменявшей ему скакалку. — Выносливости не хватает. Вон Гриша и Сагитт с Семеном прут, словно бугаи, а я еще пасую перед ними.
— Не сравнивай себя с ними. Артавкин, Юрченко и Курбанов прошли усиленную специальную подготовку еще в мирное время, в разведшколе, и приобрели устойчивые навыки, выполнили, если мерить спортивным языком, нормативы не меньше первого разряда. А то и кандидата в мастера. А ты, сам понимаешь, пока новичок, делаешь первые шаги. Да ко всему еще и после ранения. Как говорят боксеры, у вас сейчас разные весовые категории. Но у тебя и преимущества имеются перед ними, ты знаешь, о чем я говорю.
Серебров намекал на занятия по топографии, изучению местности, на которой предстояло действовать спецгруппе. Каждый вечер они часами сидели над картой Феодосии и ее окрестностей. Корпели над фотоснимками, сделанными летчиками по заказу разведывательного управления флота. Изучали улицы, конкретные здания, в которых расположились гестапо, полевая жандармерия, городская управа, различные воинские штабы, запоминали ориентиры, определяли пути продвижения. А для Алексея город и его окрестности были знакомы с детства, и он на занятиях пояснял разведчикам, помогал освоить особенности планировки древнего города, замысловатые лабиринты улочек, тупиков и переулков, особенно в районе порта и Карантина, рассказывал, где и что находится, выступал в качестве своеобразного экскурсовода.
— Лады, командир, — Алексей мягко, на носочках подпрыгивал, едва отрываясь от пола, и тяжелая веревка в его руках с необыкновенной легкостью и скоростью, со свистом совершала один оборот за другим. — Еще пять раундов и все!
— Не больше! Перебор всегда плохо. — Серебров застегнул форменный китель. — Я в штаб. Вы тут без меня не особенно.
— Ясно! — за всех отозвался Семен Юрченко, не поднимая головы.
Он уже который день возится с хитрыми замками несгораемых шкафов, разгадывая их мудреные секреты. И сам он был похож на несгораемый сейф — такой же осанистый, кряжистый, угловатый, Семен из Запорожья. До призыва в армию работал наладчиком хитроумных машин на строительстве Днепровской гидроэлектростанции и много лет назад из всех видов спорта, которые он перепробовал, выбрал борьбу.
В это предвечернее время каждый занимался самостоятельно по своему выбору, хотя в расписании этот час и значился как «свободный отдых».
Сагитт метал ножи. У него фанатичная привязанность к этому виду боевого искусства. Каждую свободную минуту он использует именно для метания ножей. Доска, специально поставленная им у стены, во многих местах пробита лезвиями насквозь.
— Алеша, поставь метку! — попросил он Громова, когда тот отложил скакалку. — А хошь с двух раз твою веревку перебью?
— Она еще послужит мне. — Алексей подошел к доске и прикрепил лист из тетради. — Пойдет?
— Как говорят татары, бизларга все равно!
Алексей улыбнулся, понимающе кивнул. На обиходно-разговорном, базарно-уличном языке эта русско-татарская смесь слов обозначает согласие: «нам всем все одинаково без разницы».
Сагитт Курбанов почти земляк, татарин из Старого Крыма. Поджарый, жилистый. Усы черные и округло опущены возле уголков рта, как часто принято у татар. Глаза зоркие, волчьи, и удивительно светлые, почти голубые, редкие для восточного человека. Видно, в далекой древности славянская кровь светловолосой рабыни оставила в его татарском роду свою метку.
— Сейчас покажу фокус-мокус! Смотрите мой цирк!
Он держит в руке за лезвия четыре коротких разномастных клинка: кавказский кинжал, морской кортик, немецкий тесак и финский нож. Они разнятся между собой и размерами, и тяжестью, и формой.
Сагитт один за другим метает разномастные образчики холодного оружия. Быстро и почти не целясь. Они один за другим, как бы догоняя друг друга, летят по воздуху и с характерным глухим стуком вонзаются в доску. Вонзаются точно по четырем углам тетрадного листа.
— Ну, ты даешь, Сагитт! — восхищенно подал голос из дальнего угла Григорий Артавкин.
— Снайпер! — подтверждает Громов.
— Это ж надо так уметь? — удивляется Юрченко.
— Потренируйся хотя бы пару лет, и у тебя получится, — советует Григорий, нанося боковые удары ногой по плотному мешку, подвешенному за веревку к потолку.
Артавкин родом из Мариуполя, но до призыва в армию трудился в Новороссийске на цементном комбинате, много лет он увлекается акробатикой и плаванием. Среднего роста, русоволосый, открытое почти квадратное лицо, на котором огоньками святятся темные цыганские глаза, а широкая улыбка, кажется, никогда не сходит с его губ. Хорошо натренирован, мышцы просматриваются сквозь тельняшку, и при этом он по-кошачьи гибок, пластичен и подвижен, как ртуть.
— Семен, иди попробуй, — предлагает Сагитт.
— Не получится, — отнекивается Юрченко. — И пробовать не буду.
Небольшое помещение колхозного клуба, превращенного с закрытую базу, было напичкано спортивными снарядами. Параллельные брусья, перекладина, шведская стенка, козел, гимнастический конь, с потолка свисали два тренировочных боксерских мешка и толстый канат, в углу уложены плотным квадратом спортивные маты, сверху покрытые серым брезентом, — место для борьбы. У стены две разборные штанги, возле них горкой тяжелые металлические блины, двухпудовая гиря, гантели, булавы. На стене — холодное оружие: клинки, шашки, тесаки, кинжалы… Тут же три сейфа и закрытый на замок подвесной шкаф с оружием разных марок, главным образом, отечественным и немецким.
— Под душ бы сейчас! Самое время поплескаться теплым дождиком, — мечтательно произнес Григорий, стаскивая пропотевшую тельняшку.
— Еще чего захотел! Душ с теплой водичкой ему подавайте! — усмехнулся Семен. — Не положено по политическим мотивам!
— А при чем тут политика?
— Как при чем? Хозяйственники считают, что душ — это чисто буржуазная роскошь и предрассудок, поскольку у рабочих и крестьян в домах никогда сроду их не было.
— Брось чепуху молоть! У нас в Новороссийске почитай в каждом дворе бочки под душ приспособлены, да еще и черной краской выкрашены. Чтоб солнцем побыстрее нагревалась вода.
— Так то ж летний душ! — продолжал посмеиваться Семен, щелкая замком сейфа. — А сейчас по календарю и природе зима.
— Зиму-то к чему приплел? — вставил Сагитт, складывая свои ножи.
— В зимнее время помывка личного состава осуществляется посредством бани, — отчеканил Юрченко без улыбки казенными фразами и, выдержав паузу, сам улыбнулся. — И наши солдатики из охраны объекта, братцы, наверняка ее уже натопили. Готов поспорить, что эта идея принимается и утверждается всеобщим положительным голосованием!
Алексей Громов стоял у окна и удивлялся странностям местной природы.
— Что это, ребята?
Приземистое здание клуба, стены которого сложены из местного белого кирпича, стояло на пригорке. Из окон открывался вид на широкий залив, за ним вздымалась огромная гора, мощная и мрачная в этот предвечерний час. У самого ее подножия в клубах белесого тумана серыми квадратами виднелись корпуса гигантского цементного комбината. Над ними, словно спички, торчали трубы, чадившие густыми струями светло-серого дыма, который не уходил в небо, а стелился белесым туманом. А сверху по склону горы стекал другой, встречный белесый поток.
— Что это?
— Дымят трубы, — со знанием дела пояснил Григорий, подошедший к окну. — Дым тут особенно вредный, смешан с цементной пылью.
— Смотри выше, на гору!
Над темным хребтом творилось что-то странное. Там появлялись, торопливо выползая из-за перевала, бесконечные стада туманных облаков, словно кто-то подгонял их да еще и подталкивал. Облака спешили перевалить гору, а одолев ее, обвально падали вниз, словно гигантский водопад. Но это был какой-то странный водопад. Не преодолев и четверти горы, облака превращались в белесые космы, которые тут же растворялись, быстро исчезали в воздухе, так тает снег в теплой воде.
Небо стало пасмурным, серо-тусклым, а вода в морском заливе застыла в трепетном ожидании. Из светло-голубой она в мановение ока превратилась в белесую, с каким-то застывшим мертвым свинцовым отблеском. Редкие солнечные лучи, которым удавалось прорваться сквозь густеющую серую пелену, еще больше усиливали странный контраст и ложились на землю мутными розовыми бликами, нагнетая тревогу.
— Борода-а-а! — тревожно выдохнул Григорий. — Борода!
— Какая еще борода?
— Бора показала бороду!
— Что за Боря? — удивился Сагитт.
— Не Боря, а бора! Видите косматые тучи? Которые падают с горы и сами тают, пропадают? Это и есть борода.
— Ну и что?
— Это сигнал. Теперь берегись все живое! Вы еще не знаете, что такое новороссийская буря и как она свирепствует! Сейчас увидите и сами прочувствуете! Как она бесится! Ломает деревья, вырывает их с корнями, срывает крыши с домов, бывало, что и корабли выкидывала на берег… Идет ураган. Дикая силища тутошней природы!
Алексей не раз слышал от моряков рассказы об этой буре-урагане. Всякие страшилки и разные страсти-напасти. Из школьного учебника физической географии он знал, что новороссийская бора — это очень сильный холодный ветер, который дует с материка в море. Ему нет равных на всей земле, если не считать ветры на Далматинском побережье Адриатики. Но в родной Феодосии тоже бури случались, особенно в осеннее время. Так иногда задуют, что с ног человека валят, деревья ломают.
Воспоминание о Феодосии вызвали наплыв грусти. Как там они, мать и дед, сейчас живут под немцами? Да и живы ли? Вестей ждать оттуда не приходится. Одна надежда на то, что в скором времени, если, конечно, ничего особого не случится и планы начальства не переменятся, сам побывает в родных местах…
— Закрывайте плотней окна и двери, а то посры-вает! — командовал Григорий.
Мощный порыв налетел внезапно и гулко ударил в стену дома. Тонко и жалобно зазвенели оконные стекла, выдерживая напор густого воздуха. Резко потемнело, окружающее словно растворилось в серой мгле. Свистя и грохоча, шквалы урагана, словно догоняя друг друга, проносились один за другим.
Алексей видел в окно, как порывы ветра с легкостью ломали молодые деревья, а те, что не покорялись, ураган с корнями выворачивал из земли. Устоявшие гнулись и яростно свистели оголенными ветвями. Мимо окна проносились разные предметы, большие и малые. Сорванная железная крыша, словно огромная птица, грохоча и вздрагивая, взметнулась вверх к небу, развернулась, на мгновение застыла, а потом словно невидимые гигантские руки еще выше приподняли ее и со всего маху, с ожесточением швырнули в свинцовые волны залива.
— Ну, дает буря! — глухо произнес Семен. — Носа не высунешь.
— Шайтан разбесился! — Сагитт накинул на плечи форменку. — Баня пропадает.
Временами грозный рев бури затихал, спадал и переходил в глухое протяжное мычание, которое вновь превращалось в угрожающее завывание. А по крыше, казалось, кто-то топает ногами и оттуда идет неприятный дробный грохот.
— Наш Новороссийский порт самый глубокий и самый лучший в Черном море, но этот ураган все портит, — задумчиво сказал Артавкин. — Никто не знает, когда он налетит. Бора зарождается внезапно, словно взрыв. Так мы тут и живем, ожидая каждый день, каждый час предательского удара этой самой несознательной бури.
— Радости мало от такой житухи, — сказал Семен Юрченко.
— Баня пропадает, — повторил Сагитт.
— Надо переждать чуток, — возразил Григорий.
Наружные двери распахнулись и с шумом захлопнулись. Это пришел старый матрос, которого все уважительно называли Боцман. Вместе с ним в помещение ворвался поток холодного, насыщенного пылью и сыростью воздуха.
— В чем задержка, соколики? Бора разгулялась и выстужает баню, а мы топку загасили. Чтоб, значить, никакого аврала не случилося.
Боцман не по годам крепок телом, невысок ростом, в черном бушлате, зимней черной шапке, которая надвинута почти до бровей, седая и густая шкиперская борода светлым овалом вокруг лица.
— Мы уже топаем! — за всех сказал Сагитт и, застегивая форменку, первым направился к выходу.
Баня в конце двора базы. Приткнулась боком к небольшой горке. Но пройти к ней каких-то полсотни шагов оказалось не так-то просто. Алексей сразу, едва они вышли из помещения, почувствовал разницу между ветрами в Феодосии и бурей в Новороссийске. Густой поток ветра швырнул в лицо смесь из песка, пыли, дождевых капель, пожухлых листьев и еще невесть чего, да с такой напористой силой, словно сама природа остервенела и торжествует в своей безнаказанности.
Преодолеть этот напор было непросто. Казалось, что не упругий напор воздуха, а чьи-то сильные ладони уперлись в грудь и не дают ни вздохнуть, ни сделать шаг вперед. Громов невольно вспомнил школьные годы, когда на переменке они «петушились». Подпрыгивая на одной ноге, толкались плечом в плечо, старались столкнуть друг друга с места. Только тут напор «соперника» был намного сильнее, и он, зверски завывая, яростно наскакивал и норовил не задержать, а грубо столкнуть, свалить на землю.
— Леха, не отставай!
А в бане, едва Алексей переступил порог и захлопнул за собой дверь, в лицо ему пахнула приятная сладостная теплота.
— Как здорово тут!
— Раздеваемся по-быстрому и в парную! Пока на камнях еще жар держится! — распоряжался любитель попариться Григорий.
— И мыться тоже по-быстрому, — в тон ему добавил Семен, — а то в столовке еда остывает!
Баня небольшая, домашняя. Раздевалка, в которой две деревянные скамейки да топка печки, и сама парилка. В ней находился железный котел с горячей водой, каменка с морскими окатанными голышами, пышущими жаром, бочка с холодной водой и просторная, от стены до стены, широкая деревянная скамья, на которой громоздились алюминиевые тазы. В одном из них лежали веники с длинными листьями, распространявшие приятный запах лета.
— Гриша, поддай парку!
В тусклом свете подвешенного под потолком «морского фонаря», в клубах пара, масляно лоснились обнаженные тела моряков, мелькали зеленые метелки веников.
Алексей с наслаждением отхлестал себя веником. Потом мягко помассировал рубцы ран, промял пальцами мышцы. То были радостные минуты очищения тела и обретения возрождающейся силы духа.
Путь в столовую проделали быстрее. Порывы ветра теперь подталкивали в спину, торопили, помогали преодолеть короткое расстояние.
Обед «смели» одним махом. Наваристый борщ и макароны по-флотски. Настоящие — с луком, чесноком и прокрученным через мясорубку отварным мясом, а не надоевшими мясными консервами. А когда убрали опустевшие тарелки, на столе появились пузатый медный самовар, пышущий паром, тарелка с печеньем и чайные чашки с блюдцами.
— Прямо как дома! — сказал Сагитт, расставляя стаканы. — Сегодня праздник какой, что ли?
— Памятная дата, соколики, — и с этими словами Боцман водрузил на стол объемистый медный чайник, начищенный до золотого сияния.
На боку чайника отчетливо виднелся герб старой России — двуглавый орел, под ним светилась казенная штампованная надпись. Алексей прочел вслух:
«Миноносецъ КЕРЧЬ».
— А разве был такой корабль? — спросил Сагитт.
— Ножами пуляешь классно, а мозгами шевелишь не шибко, — поддел его Григорий и добавил: — Коль стоит герб, то и доказывать не надо! Значит, был, и точка!
— Это все, что осталось, — сказал Боцман. — Матросский чайник, с камбуза. Подставляйте стаканы!
— Вы служили на нем? — спросил Алексей.
— Служил. До последнего дня. До самоубийства миноносца.
— Как это понимать? — удивленно спросил Сагитт.
— Разве бывает самоубийство у кораблей? — задал вопрос Семен и тут же сам себе ответил: — Убивать себя могут только живые.
— Было самое настоящее самоубийство боевого корабля. — Боцман поднял чайник и стал не спеша наполнять стаканы золотисто-желтой жидкостью.
Сагитт взял свой стакан и тут же его отодвинул:
— Такой не надо! Я горячий чай хочу!
— А ты не спеши отказываться, — сказал Григорий, догадываясь о содержимом чайника. — Сначала пригуби!
— Так это ж вино! — улыбнулся Сагитт, удерживая стакан двумя руками.
— Рислинг. Хорошего качества, трехлетней выдержки, — пояснил Боцман, ставя чайник на стол. — От работников винодельческого совхоза «Абрау-Дюрсо», который тут неподалеку находится.
Каждый придвинул к себе свой стакан, и все ждали, что скажет Боцман.
— Памятная дата сегодня. Ровно двадцать два года и шесть месяцев с черного дня самоубийства боевого миноносца «Керчь». И не только его одного. А самоубийства всего революционного Черноморского флота. Здесь, в Новороссийской бухте.
Боцман поднял свой стакан.
— Сердцем чую и глазами вижу, что похожее время наступает. Опять война, прут немцы, и Черноморский флот снова из Севастополя сюда, в Новороссийск, перебазировался. Выпьем, соколики, чтоб никогда не повторилось то, что тогда тут произошло!
В 1918 году молодая Советская Россия заключила с Германией позорный и невыгодный Брестский мир, по которому уступала часть своей территории. Немецкие войска, пользуясь слабостью России, вторглись на Украину и оккупировали почти всю ее территорию.
Чтобы хоть как-то оправдать эту оккупацию, легализовать свое присутствие на Украине в глазах мировой общественности, германское верховное командование в спешном порядке активизировало и поддержало различные группировки украинских националистов, и в Киеве была провозглашена «самостийность Украины». Во главе «самостийной державы» встал, поддержанный германским штабом, гетман Скоропадский. Над Киевом были подняты желто-голубые флаги.
Немецкие дивизии, а с ними и пестрые украинские полки, хлынули на юг, на земли, которые по административному разграничению издавна относились к России. Преодолели Перекоп, вошли в Крым и, сбивая разрозненные части Красной Армии, устремились к Севастополю, с надеждой завладеть военно-морской базой и всем Черноморским флотом.
Малочисленные полки Красной Армии, больше похожие на отряды, под командованием Федько с тяжелыми боями отходили к Феодосии, к Керчи. Бойцы этих полков толком даже не знали, с кем именно они воюют: с немцами или украинцами, которые наступали совместно с германскими частями. А в предгорьях и горах Крыма хозяйничали подвижные кавалерийские отряды крымских татар, совершавшие налеты на Феодосию, Ялту, Судак.
Германия давно, как говорится, «положила свой глаз» на Севастополь и русский флот. Еще летом 1914 года, когда только вспыхнула Первая мировая война, два немецких боевых корабля — линкор «Гебен» и крейсер «Бреслау» под командованием адмирала Вильгельма Сушена вошли в воды Черного моря. Их дружески пропустила «нейтральная» Турция.
В три часа ночи 22 сентября 1914 года немецкие корабли ворвались в гавань Одессы, торпедировали русские суда и обстреляли спящий город. В тот же день линейный корабль «Гебен» обрушил мощные залпы на Севастополь, но тут же получил ответный удар грозных береговых батарей и вынужден был поспешно отползать в нейтральные воды.
Оправившись от испуга, «Гебен» подкрался к Феодосии и огнем с моря разрушил порт и вокзал города. А крейсер «Бреслау» дал несколько разрушительных залпов по Новороссийску.
Русские броненосцы вышли наперерез немцам и у мыса Сарыч вступили в открытое сражение. «Гебен» получил прямое попадание в корпус корабля, в команде было много убитых и раненых, и адмирал Сушен счел вполне благоразумным, не теряя времени, прикрываясь «черными шапками» неистово дымящих труб, ретироваться в сторону турецких берегов. Уходя от преследования, он отомстил русским, обстреляв Батуми.
Но черноморцы с ним расквитались. Миноносец «Керчь» в темноте поставил мины по курсу «Гебена», и флагман германского флота дважды содрогался от взрывов. Едва уцелев, линкор потащился на ремонт, зализывать раны, и надолго вышел из игры…
Через четыре года, в начале лета 1918 года, у Германии появился реальный шанс завладеть Севастополем и всем Черноморским флотом революционной России.
Командующий немецкими войсками генерал Кош, дивизии которого вторглись в Крым, через украинских посредников передал властям города и командованию революционного флота свой ультиматум: германская армия прекратит свое наступление на город только в том случае, если Севастополь и флот признают «самостийную Украину».
Это был чисто тактический ход германских стратегов. Они не хотели выглядеть захватчиками в глазах мировой общественности. Немцы были уверены в том, что дружеская «украинская держава» без задержки передаст им и Черноморский флот и военно-морскую базу, как говорится, из рук в руки.
Гетманская организация «Рада украинской громады», поддерживая ультимативные требования генерала Коша, в свою очередь, от имени самого гетмана Скоропадского резко потребовала, чтобы в Севастополе и на всех боевых кораблях Черноморского флота немедленно подняли желто-голубые державные флаги.
Обстановка накалялась. Народ и флот готовились к защите города, хотя сил было явно недостаточно, чтобы противостоять немецким дивизиям. Но был боевой дух. Севастополь митинговал. Черноморский флот являлся самым революционным флотом России. Еще в 1905 году восстание на броненосце «Потемкин» и суд над легендарным лейтенантом Шмидтом укрепили и утвердили эту его революционность.
Экипажи эскадры миноносцев — самых современных, самых стремительных и поворотливых боевых кораблей, требовали защищать революционный Севастополь от немецких захватчиков до последней капли крови.
Команды тяжелых, больших, как громадные океанские киты, линейных кораблей были инертны и малоподвижны, как и сами их корабли. Они, лишь бы только не воевать, соглашались поднять на своих кораблях желто-голубые стяги…
Решалась судьба Севастополя и флота. На громоздком дредноуте «Воля» 28 апреля 1918 года состоялся митинг всего флота. На нем присутствовали представители всех боевых кораблей. Мнения моряков разделились — одни верили немецким обещаниям и заверениям украинского гетмана, а другие уговаривали сослуживцев не соблазняться, «как рыба на приманку», и пока есть возможность увести весь Черноморский флот в безопасный Новороссийск.
В разгар жарких дебатов даже вспыхнула потасовка между делегатами дредноутов и миноносцев. До рассвета на броневой палубе «Воли» жарко спорили и, надрываясь, хрипло кричали, отстаивая свои доводы, разгоряченные ораторы.
К единому мнению так и не пришли.
Экипажи дредноутов приняли решение поднять украинские желто-голубые державные флаги и ждать прихода немецких войск и украинских полков, чтобы сдаться на милость победителей.
Делегаты от эскадры миноносцев, покинув «Волю», собрали свой митинг в минной базе, на котором дружно постановили:
1. Не сдавать своих кораблей ни немцам, ни самостийщикам.
2. Не позволить, чтобы они были использованы контрреволюцией в ущерб всему пролетариату и мировой революции.
3. Увести эскадру в Новороссийск.
На следующий день — 29-го апреля на миноносцы перешло большевистское руководство Севастополя. На берегу и кораблях еще продолжались шумные, но уже бесполезные и бестолковые митинги, а в бухте слышался грохот лебедок, сновали баржи и трудяги катера. Эскадра миноносцев готовилась к выходу в море.
Линейные корабли на кормовых флагштоках подняли желто-голубые флаги. Экипажи дредноутов «Воля» и «Свободная Россия» пригрозили эскадре миноносцев, что если она попытается покинуть Севастополь, то они немедленно откроют огонь из всех башенных орудий.
Но грозный рык не возымел никакого действия. На эту угрозу экипажи миноносцев ответили достойно. Они предупредили, что при первом же выстреле всей эскадрой пойдут в минную атаку, и подняли на своих кораблях красные флаги и сигналы: «Позор предателям!»
В полночь, выбрав якоря и погасив огни, миноносцы начали медленно и настороженно вытягиваться из лабиринта севастопольских бухт, выходить в открытое море.
На следующий день жителей города, а главное, экипажи тяжелых кораблей потрясло коварство немцев. Несмотря на то что были выполнены все требования ультиматума, германские войска и украинские полки не остановили свое продвижение, а наоборот, используя кратковременную заминку, продолжили стремительно наступать, их передовые части уже прорывались к городу. Немецкие конные разъезды появились около Инкермана, а артиллерийские батареи стали занимать позиции на Братском кладбище и на выгодных рубежах Северной стороны.
Это отрезвило многие горячие головы. Матросы линейных кораблей стали срывать украинские флаги и потребовали: немедленно уходить в Новороссийск!
Глубокой ночью тяжелые корабли начали сниматься с бочек и якорей, и, не зажигая огней, один за другим потянулись к узкому выходу из бухты. На Северной стороне взметнулись в небо немецкие ракеты и осветили бухту, а батарея торопливо открыла пальбу. Дредноуты, мощные и степенные, не обращая на нее никакого внимания, спокойно и медленно вышли в открытое море. Легкие снаряды немецкой полевой артиллерии причиняли им такой же вред, как укусы комаров шкуре слона.
Черноморский флот перебазировался в Новороссийск, в последнюю крупную морскую базу революционной России. Здесь и развернулись бурные, нервозно скомканные и напряженно тревожные события, исход которых никто не мог предсказать.
На просторах Кубани вовсю бушевала гражданская война.
Приморский работящий Новороссийск, наводненный беженцами, матросами с торговых кораблей, красногвардейскими отрядами, военными моряками, проходимцами и бандитами, превратился в центр притяжения и перекресток устремлений политических амбиций. Немецкие самолеты нагло кружили над городом и кораблями флота, подводные лодки шныряли вблизи Новороссийской бухты.
Германское командование, обозленное и рассерженное, в категорической форме потребовало от Правительства Советской России, чтобы корабли Черноморского флота немедленно вернулись в Севастополь, не то, в противном случае, они начнут наступление на Москву.
А из Москвы пришел по телеграфу секретный приказ: не паниковать и ни при каких обстоятельствах не возвращаться в Севастополь, а в крайнем случае потопить корабли. В штаб флота поступило официальное сообщение из столицы.
«Ввиду германского ультиматума правительство и Совет народных комиссаров сочли себя вынужденными формально согласиться на возвращение кораблей флота в Севастополь. В этом смысле вам послан шифрованный телеграфный приказ, но вы обязуетесь его не исполнять и считаться только с отданными выше предписаниями. Флот не должен достаться немцам, он должен быть уничтожен».
Командующий Черноморским флотом комиссар Саблин под благовидным предлогом, а по сути бросив флот, спешно уехал в столицу еще из Севастополя, возложив командование на капитана Тихменева. А тот имел тайные связи с белой армией и получил тайный приказ: содействовать возвращению флота в Севастополь, где белые надеялись его захватить.
На флоте все вопросы в то тревожное время решались на митингах. Мнения моряков разделились.
Одни были за возвращение в Севастополь, другие призывали сражаться с немцами до последнего снаряда, а третьи — выполнить приказ Совета народных комиссаров.
Капитан Тихменев, не считаясь ни с чьим мнением и результатами голосования, отдал приказ;
— Флоту готовиться к походу в Севастополь!
В этот напряженный момент, когда решалась участь флота, революционную бдительность проявил экипаж миноносца «Керчь». Командир корабля лейтенант Кукель, исполняя волю экипажа, отказался подчиниться приказу и возвращаться в Севастополь, уже занятый немецкими войсками.
Вахтенный сигнальщик отмахал флажками и сообщил всем кораблям:
— Команда миноносца «Керчь» решила выполнить приказ Совнаркома, затопить корабль. Но немцам не сдаваться!
Миноносец поднял на своей мачте сигнал, обращенный к кораблям, решившим возвращаться в Севастополь:
«Позор изменникам революции и родины!»
Митинговая буря снова вспыхнула на флоте. Боевые корабли один за другим стали присоединяться к «Керчи». Тихменев на дредноуте «Воля» ночью ушел в Севастополь, а командование по сути дела самоубийством флота принял на себя лейтенант Кукель.
Город был взбудоражен. Толпы протестующих рвались в порт. Женщины голосили, как по покойникам. Старые матросы вытирали слезы. Плакали рыбаки. Кричали дети. Толпа гневно рокотала, напирала, стремясь прорваться сквозь кордон охраны порта и остановить потопление. Лейтенант Куколь отчаянно прокричал в мегафон:
— Прикажу немедленно открыть стрельбу, если не отступите!
Красноармейцы охраны вскинули винтовки.
Каждую минуту могла появиться немецкая эскадра.
Черноморский флот — величественный и прославленный победами в прошлых веках, славный революционными традициями в нынешнем — мужественно погибал. На каждом обреченном корабле реял на мачте сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!»
Миноносцы «Керчь» и «Лейтенант Шестаков» на рассвете стали выводить на буксире разоруженные и пустые стальные громады на внешний рейд, в глубокие места Новороссийского залива.
Наконец «Керчь» вывела из бухты миноносец «Фидониси» — последний боевой корабль из погибающего флота. Солнце выглянуло из-за вершины хребта и яркими лучами высветлило застывшие на рейде молчаливые и величественные дредноуты, миноносцы, линкоры… Они стояли в строю, на последнем своем параде, гордые и грозные, предпочтя самоубийство позорному плену.
Миноносец «Керчь» развернулся и стал правым бортом к «Лейтенанту Шестакову». Лейтенант Куколь почувствовал, как и у него комок подкатил к горлу и перехватывает дыхание. Но он пересилил себя. В наступившей тишине резко прозвучала команда:
— Пли!
Мина, оставляя пенистый след, стремительно понеслась к кораблю. Гулкий взрыв, и вслед за ним, словно эхо, с берега донесся глухой и протяжный крик отчаяния, вырвавшийся из многотысячной толпы…
Взрывы следовали один за другим. Миноносцы погружались в морскую пучину. На больших кораблях подрывали турбины, открывали кингстоны, клинкеты, иллюминаторы…
К полудню весь Черноморский флот опустился на дно Цемесской бухты. На плаву оставался лишь дредноут «Свободная Россия».
Миноносец «Керчь» выпустил три мины, но две прошли под килем, а одна отвернула в сторону моря. Дредноут стоял, как заколдованный. Он, как старый гордый моряк, казалось, улыбался перед расстрелом. Только пятая мина разворотила борт, и дредноут, вздрагивая от каждого взрыва, в клубах дыма, медленно стал валиться на бок и грузно оседать, уходить всей своей массой под воду…
Команда на миноносце «Керчь» стояла на палубе, обнажив головы. Многие не скрывали своих слез.
Миноносец ушел в Туапсе, и там, с наступлением ночи, экипаж потопил свой корабль. Лейтенант Куколь, покидая миноносец, послал с борта последнюю радиограмму:
«Всем! Всем! Погибаю, но не сдаюсь! Уничтожены корабли Черноморского флота, которые предпочли смерть, чем позорную капитуляцию перед Германией.
А на следующее утро, когда солнце было еще за хребтом, в сизую от утреннего тумана Цемесскую бухту вползли большими черными тараканами корабли немецкой эскадры во главе с отремонтированным линейным кораблем «Гебен» и крейсером «Бреслау».
Они опоздали. Опоздали всего на несколько часов.
Адмирал Вильгельм Сушен, не скрывая своего раздражения, молча смотрел на пустой, мертвый порт.
Комсомольский слет был кратким и деловым. Ни длинных речей, ни внешней помпезности, ни праздничной веселости, как еще совсем недавно было в мирное время на подобных молодежных мероприятиях. Да и сам Дом Военно-морского флота, как сразу заметила Сталина, внешне изменился. Стал строже, суровее. Ни знамен, ни красочных призывов и плакатов. Снаружи, чтоб не выделялось, здание накрыто маскировочными сетями. Вооруженная охрана. Моряки в черных бушлатах с автоматами и красными повязками на рукаве.
А внутри, едва переступишь порог, все меняется. Горят люстры, сияют зеркала, в просторном фойе играет военный духовой оркестр, приветствуя делегатов городского слета. Повеяло живой и давно знакомой радостной атмосферой, словно за стенами дома нет никакой войны, не гремят орудия, не гибнут люди. Радостные возгласы, приветливые улыбки, веселые голоса. Сколько знакомых лиц, приятных нежданных встреч! И в то же время Сталине невольно бросились в глаза заметные изменения во внешнем облике, одежде, лицах. Те несколько месяцев войны, которые уже ушли в прошлое, успели оставить свои неизгладимые метки. Молодежь была та, да не та. Каждый за эти месяцы много чего повидал, пережил и быстро, не по годам, повзрослел.
Константин Чернышев, как преданный телохранитель, следовал по пятам за девушкой. — Сталина!
К ним пробивался седоволосый молодой моряк с лейтенантскими звездочками, медалью и забинтованной рукой на перевязи.
— Виталий! — выдохнула Сталина, узнавая и не узнавая лейтенанта. — Ты?
Виталий Птицын, прекрасный гимнаст, темноволосый красавец, к которому были неравнодушны многие гимнастки, которого всегда и всюду окружали многочисленные поклонницы, веселый капитан команды, призер последнего чемпиона Севастополя, был суровым и… седым.
— Читал в газете и гадал, о тебе пишут или о другой пулеметчице?
— Там имя почему-то сменили, назвали Алиной. А все остальное верно и точно! — сказал Чернышев, пожимая гимнасту здоровую руку. — А ты где воюешь? На том же корабле?
— Командую взводом морской пехоты! Под Дуванкоем и Камышлы крупная заварушка была, может слыхал?
— Еще бы! Как только вы там выстояли?
— Не только выстояли, но и по соплям фрицам врезали, помнить будут! — сказал Виталий и в свою очередь спросил: — А как Алеша Громов? Жив?
— Что живой, знаем, — ответила Сталина. — Переправили на Большую Землю. А вот где он, в каком госпитале?
— Мы после слета пойдем со Сталиной в Политуправление, и там нам помогут разыскать Алексея, — уверенно сказал тяжеловес и вдруг удивленно поднял брови.
Прямо к ним, широко раскинув руки для объятий, шагал жизнерадостный Сергей Коркин. В новом кителе, на груди медаль и на офицерских погонах три лейтенантских звездочки.
— Поздравляю, Серега, ты у нас теперь старшой! — сказал Виталий, обнимая Коркина одной рукой.
— Вчера присвоили, ребята!
— А где воюешь? — поинтересовался Чернышев. — Слышал, что экипаж с «Червонной Украины» в восьмой бригаде морской пехоты?
— Да, наш экипаж в восьмой, а у меня весь оборонительный район и тылы в придачу.
— Это как так? — удивленно спросила Сталина. — Везде и нигде?
— Утащили комсомольцы! Снова вернули, только не в горком комсомола, а в Политуправление флота. В комсомольский отдел, — улыбался Коркин. — Мы вот и это мероприятие проводим. Слет передовиков фронта и тыла!
— Прими благодарность от всех нас, Серега! — сказал Виталий.
— Да ты чего, Птицын? При чем тут я? — заскромничал Коркин. — Весь наш отдел разрабатывал и пробивал идею.
— Вот за это вам и благодарность от нас, всех фронтовиков. Молодцы! В такое время и собрали ребят. Мы ж давно не виделись друг с другом, воюем на разных участках. — Хватит треп разводить, ребята! — сказал серьезно Коркин, разом обнимая всех троих. — Пошли в комнату за сценой. Вы у меня все в президиуме.
— А мне за что такая честь? — остановилась Сталина. — С какой такой стати?
— Пошли, пошли! Все правильно, так было задумано и утверждено в Политотделе флота. Представители с передовой линии фронта от каждого сектора обороны, сообразили теперь? Сталина Каранель и Костя Чернышев — от первого сектора, Виталий Птицын — от третьего. Возражения имеются?
В комнате за сценой было людно. Сталина сначала даже слегка оробела. Их, комсомольцев, немного, а все больше знаменитые люди, орденоносцы, о которых она читала или слышала. Высокое начальство и руководство города. На столе вдоль стены на тарелках горкой бутерброды с колбасой, сыром, ветчиной, осетриной, семгой, красной икрой. Отдельно блюда с пирожными — наполеоном, трубочками с кремом, корзиночками, эклерами. Вазы с шоколадными конфетами в красивых обертках и бутылки с лимонадом, крюшоном, пивом. У Сталины разбежались глаза. Она за эти полгода уже позабыла, что на свете существуют такие вкусные вещи.
— Сталина, не теряйся! — Чернышев подал ей тарелку и на нее деловито накладывал бутерброды с колбасой и рыбой. — Отоваривайся по полной программе.
— Мне бы сладенького, — тихо произнесла Сталина.
— И сладенького тоже положим, — сказал Коркин, накладывая пирожные и конфеты. — Вы без меня управляйтесь!
— Мы, Сергей, хотим тебя попросить, чтобы помог нам Громова разыскать, — сказал Чернышев, уплетая бутерброд с осетриной.
— А как я могу помочь?
— Его ж на Большую землю отправили.
— Но доплыл ли? Главный вопрос, на который у меня нет ответа.
— Вот и помоги нам, Сережа, — попросила Сталина тихим голосом, скрывая волнение.
— Как помочь? Мне известно, что по документам его поместили на теплоход «Армения». Что с ней произошло, знаете… А на дне моря, ребята, ну нет комсомольской организации! Давайте на эту тему поговорим потом. А сейчас, извините-простите! Мне командующего встречать надо!
Коркин удалился, а у Сталины померкли вся радость и торжество этого дня. Алеша был на «Армении»!.. Был… По документам был. А как еще можно проверить, если не по документам? Надежда рухнула, рассыпалась. Значит, правду от нее скрывали. Все скрывали!
— Сталина, еще не все потеряно! — Чернышев понимал, что творится в душе девушки.
— Отстань!
— Проверить надо и точка!
— Извини! — Она старалась успокоиться, взять себя в руки, не распускать нюни при людях. — Извини, Костя…
Сталина не помнит, как она выдержала до конца слета. Хорошо еще, что сидела не в первом ряду президиума. Машинально слушала ораторов, выступления начальников, машинально аплодировала, машинально голосовала, автоматически поднимая руку. Свет померк вокруг, и жизнь потеряла внутреннюю основательность.
Война все перечеркнула. Война все перевернула верх дном. Забрала отца, забрала любимого… Никак не хочется в такое верить. Никак! Но факты, как говорят, вещь упрямая. Ни одной, близкой ее сердцу, родственной души не осталось. Она одна. Одна на всем белом свете! Кому пожаловаться, кто ее пожалеет? Она с тревогой и затаенным страхом думала о том, что еще ее может ждать дома, какая черная новость? Да и уцелел ли он под бомбежкой и артиллерийским обстрелом?
В короткий перерыв к ней подошел Коркин и, словно читая мысли Сталины, сказал:
— Домой не спеши. Вашего дома нет, разбомбили. Позавчера был массированный налет. Полдома снесло. Но твоя бабушка жива.
— Что с ней? В каком госпитале?
— Жива и здорова! Да еще такая боевая, сама увидишь!
— Где ж она?
— В Инкерманских штольнях. После окончания слета на машине довезу.
— Спасибо, Сергей, как-нибудь я и сама доберусь.
— Там в штольнях целые лабиринты.
— Как ее найти?
— Вот адрес. Я его тебе заранее приготовил, — он протянул вырванный из блокнота листок. — Не торопись, после слета подвезу….
— Я же тебе русским языком сказала, что сама!
— Серега, не надо, не встревай! — Костя Чернышов встал с ней рядом. — Доберемся!
Но и услужливого тяжеловеса она мягко «отшила». Ей никто не был нужен. Ни попутчик, ни сопровождающей. Сталина хотелось побыть одной, наедине со своими думами, со своими чувствами. Со своими переживаниями. Чтоб никто не мешал. Не смотрел. Не задавал вопросов. Последние месяцы она почти круглые сутки находилась в кругу людей, все время на виду, все время под перекрестными взглядами.
Оставшись одна, Сталина побрела по городу. Разрушенные дома, здания с выбитыми стеклами, а вместо них — фанерные щиты. А там, где стекла уцелели, они крест-накрест заклеены широкими бумажными полосами. На тротуаре то и дело попадались воронки, выщерблины.
Ноги сами привели ее в Матросский сад. Тихо, безлюдно. Сталина обошла стороной зенитную установку. Знакомая скульптура физкультурницы, но теперь девушка с веслом стояла на одной ноге, а вместо второй — металлический стержень. Сталина вышла на аллею знатных людей Севастополя. В горле застрял комок. Алексей Громов улыбался ей с нарисованного портрета. Как живой. Портрет уцелел, не в пример соседним. Лишь в правом верхнем углу рваное небольшое отверстие — след от осколка.
— Здравствуй, Алеша! — слезы сами медленно заскользили у нее по щекам. — Как мы давно не виделись!.. Прошла целая вечность… Даже не верится! Еще недавно были мы вместе… Как я соскучилась!.. Как же я соскучилась, мой милый, мой родной, мой единственный!..
Ветер то надувал, словно парус, то отпускал большой портрет Алексея Громова, и ей казалось, он слышит ее, сочувственно улыбается, безмолвно шевелит губами.
Сталина вспомнила, как она своим носовым платочком, смочив его одеколоном, старательно вытирала Алексею губы, особенно нижнюю, из которой выступала кровь, а он, разгоряченный боксерским поединком, упирался и вертел головой…
Финальные бои на первенство Черноморского флота проходили на Водном стадионе. Сталина пришла с подругами, чтобы посмотреть на поединок Алексея Громова с Николаем Балкиным, трехкратным чемпионом флота в среднем весе.
Алексея она и раньше знала, часто видела и встречала на тренировочных сборах, выделяла его из общей массы, но не более. Моряк он был видный, симпатичный, но занимался боксом. А бокс, как вид спорта, Сталина, мягко говоря, не особенно ценила и считала примитивным видом физической культуры, который чудом сохранился из древних допотопных времен и каким-то странным образом дошел до середины двадцатого века. Она его не воспринимала и не понимала, не хотела понимать, хотя и признавала, как необходимость одного из разделов военно-прикладного вида обязательной физкультуры военного искусства, эффективного средства рукопашного боя, но не больше!
То ли дело любимая ею спортивная гимнастика! Это настоящий спорт, вершина физической культуры! С примитивным боксом не идет ни в какое сравнение, их даже рядом поставить невозможно. В спортивной гимнастике нет ни хаотичных движений, ни ярости, ни бессмысленности. Каждое движение отточено, отработано, элементы связаны в единый цикл и составляют красивую комбинацию. Как великолепно четко и легко исполняет Виталий Птицын сложное и очень трудное упражнение на висячих неподвижно кольцах: «крест» с «углом», разведя широко руки в стороны и четко подняв прямые ноги с вытянутыми носочками. А махи на «коне» или круги на перекладине, знаменитое «солнышко» с перехватом рук и поворотом тела! Одно удовольствие смотреть на это! Сила и красота!
Бокс тогда, еще год назад, в ее представлении по своему внутреннему содержанию и внешнему исполнению мало чем отличался от обыкновенной потасовки и драки пьяных матросов. Разница заключалось лишь в месте «исполнения физических упражнений с помощью кулаков». На улице — это обыкновенная драка, мордобой, дерущихся обычно разнимал и утихомиривал патруль или милиция. И это называется «хулиганством». А на площадке, огороженной канатами, на глазах у публики, ту же потасовку добровольно исполняют такие же моряки, но одетые в спортивную форму, на руках — пухлые кожаные рукавицы, и называется такая драка красивым иностранным словом «бокс». И их уже разнимает не милиционер, а спортивный судья в белом костюме.
Алексей Громов как-то не вписывался в это ее представление о боксе.
В нем была какая-то своя мужская красота и одухотворенность. Со всеми Громов был предупредителен, внимателен, вежлив, но вместе с тем от него исходило ощущение уверенности и твердости. Он жил своей жизнью, сосредоточенно и собранно, внутренне устремленный к какой-то цели, ведомой только ему.
Впервые они заговорили на тренировочном сборе в Симферополе в городском ресторане, в котором спортсмены питались по талонам. Каждый талон имел обозначение «завтрак», «обед», «ужин» и, соответственно обозначению, ценовую стоимость. На эту сумму спортсмен, согласно прейскуранту, сам выбирал и заказывал себе то или иное блюдо, кроме, естественно, спиртных напитков. Спортсменки, а иногда и спортсмены вместо горячей пищи получали по этим талонам шоколад.
Сталина с подругой, как обычно, протянули официантке свои талоны и попросили:
— Мы спешим. Пожалуйста, нам по плитке шоколада.
Официантка вскоре вернулась и, положив талоны на стол, громко на весь зал сказала:
— Сегодня халява не пройдет!
— Так вчера же нам давали шоколад, — сказала Сталина.
— А сегодня халява не проходит, — злорадно повторила официантка, убежденная в своей безнаказанности и правоте.
Девушки растерялись. Покраснели. На них со всех сторон смотрели пытливые глаза посетителей ресторана, которых заинтересовало слово «халява».
— Да подавитесь этими талонами! — сказала подруга. — Пошли, Сталина!
Но тут встал из-за своего столика Громов, который обедал с боксерами. Он все видел и слышал.
— Одну минутку, девочки! Что за вопрос?
— Да вот не хотят талоны обменивать на шоколад, а нам завтра выступать на прикидочных соревнованиях, — пояснила подруга.
— А сегодня халява не проходит! — в третий раз повторила официантка и уставилась на Громова.
Алексей строго посмотрел на нее и мягко, но твердо сказал:
— Вам на вашем рабочем месте не положено ни повышать голос на посетителей, ни оскорблять их. Вы это знаете? — И, взяв талоны, повернулся к гимнасткам: — Подождите минутку, я сейчас все уточню.
Вскоре Громов вернулся и вручил гимнасткам четыре плитки шоколада «Люкс».
— Нам ваших плиток не надо, — сказала Сталина, — по талонам только две положено.
— А эти тоже не мои! Директор ресторана, узнав, что вы будете на первенстве Украины защищать честь Крыма, от имени общепита передает две плитки и желает вам победы, — и добавил: — Если не нравится, то можете сами их вернуть.
Повернувшись к насупленной официантке, Громов тихо сказал:
— А вас директор просит зайти к нему. Немедленно.
— Ладно, так и быть, берем! — сказала подруга и пригласила Алексея в гимнастический зал на прикидочные соревнования, «если, конечно, боксеров интересует гимнастика».
— Я бы с удовольствием, но у нас в эти часы будут спарринги.
Что такое «спарринги», Сталина тогда не знала, как не знала и ее подруга. Узнала потом. Мудреное иностранное слово обозначало «учебные поединки». И вот представилась возможность посмотреть не спарринги, не учебные поединки, а финальный бой на ринге за обладание самого высокого титула — чемпиона Черноморского флота.
То, что она увидела на ринге, заставило Сталину резко изменить свое отношение к этому виду спортивного единоборства. Правда, не сразу. Сначала ей пришлось и скептически поулыбаться, и поволноваться, и попереживать, и порадоваться. Бой начался остро и в быстром темпе. Николай Балкин, младший лейтенант-подводник, едва только прозвучал гонг и рефери, взмахнув рукой, подал команду «бокс!», пулей выскочил из своего угла и стремительно набросился на своего соперника, осыпая его ударами обеих рук. Алексей Громов, казалось, потонул в вихре ударов, словно его захлестнула и накрыла с головой штормовая волна.
Тысячная толпа зрителей, заполнившая трибуны, оживленно зашумела, предвкушая радостное зрелище. Особенно громко горланили с того места на трибунах, где кучно разместились подводники и водолазы.
— Коля, давай!
— Бей по организму!
— Только вперед!
— По сопатке дает наш подводный флот!
— Землячок, держись! — раздался одинокий возглас в поддержку Громова.
— И поскорее ложись! — в рифму отпарировали со стороны подводников. — За землю держись!
Шутка породила всеобщее веселье и вызвала смех.
«И это называется спорт? — Сталина скептически улыбнулась. — А что же тогда называется дракой?» И подумала о том, что зря пришла сюда. Ничего хорошего она не увидела. А то, что происходило на ринге, лишь убедило гимнастку в правильности ее оценочных определений этого так называемого спорта. И еще она грустно подумала о том, зачем симпатичный и, безусловно, умный парень Алексей Громов занимается этаким мордобойством. Что он нашел в драке на глазах у зрителей? Что его заставило, что толкнуло на ринг? Какой смысл подставлять свою физиономию под кулаки? Если уж так хочется острых ощущений, то занимался бы легкой атлетикой и бегал наперегонки, или, в крайнем случае, увлекся бы борьбой, там наломают бока, но все же не налупят по лицу.
— Любимая фотография бабушки, — сказала Сталина. — Мои мама и отец.
— Такие молодые и красивые! — вздохнула Катерина и спросила: — А где отец сейчас?
— Был старшим помощником на крейсере «Москва»…
— Мой сын Васичка тоже на том крейсере, старшина первой статьи… Он мне рассказывал про вашего отца, говорил, что строгий жутко, но справедливый… Плачу и не верю, что больше нет моего сыночка… Не могу поверить и все тут! — Катерина грустно вздохнула и заторопилось. — Вы уж тут сами дожидайтесь, а нам дежурить надо.
Из соседней квартиры, откинув край байкового одеяла, вышла белобрысая девочка с красным пионерским галстуком на груди. Правая рука и плечо ее были забинтованы.
— Бабушка Анна на работе, — сказала она.
Эта новость приятно удивила и порадовала Сталину. Баба Ханна не тоскует в одиночестве, а занята каким-то полезным делом! Это же очень хорошо!
— Хотите я вас проведу к ней? — спросила девочка. — Тут совсем недалеко. Почти рядом!
— А что у тебя с рукой?
— Со школьной крыши зажигалки сбрасывали, одна и опалила. Ничего, уже совсем заживает! Доктор сказал, что как вырасту, то никакого следа на руке не останется. Вот! — рассказывала на ходу пионерка. — А школу жалко! Разбомбили! Бомба насквозь до самой земли дошла и разломала во все стороны. Только одна стена в нашем классе уцелела и на ней классная доска вся осколками побитая.
Цех, если можно так назвать небольшое боковое помещение в штольне, занимали пожилые женщины, которые в силу своего пенсионного возраста не могли трудиться на рабочих местах, стирать, гладить, шить. Они создали свой «цех бабушек» и принялись вязать для защитников города шерстяные носки и варежки. На складе интендантства валялись за непригодностью груды шерсти, грязной, спутанной, в репьях.
— Пойдет и такая, — сказали бабушки. — Только привезите ее к нам.
Старушки взялись за работу. Долго очищали шерсть от пакли, сора, репьев, потом сортировали, мыли… За работой определились по направлениям, у кого что лучше получалось. Одни чесали, другие пряли нити, а большинство бабушек занялись вязанием на спицах.
Баба Ханна, увидев Сталину, уронила свое вязание и потянула к ней обе руки:
— Внученька! Сталиночка!
Они обнялись. Появление Сталины вызвало всеобщий интерес. Со всех сторон посыпались вопросы. У каждой бабушки были дети и внуки, которые служили, сражались на передовой. Тут же ей вручили дюжину толстых шерстяных носков и варежек.
— Наш подарок бойцам к Новому году!
Баба Ханна повела Сталину в свою, как она назвала, «подземную квартиру».
— Спасибо твоему знакомому Сереже Коркину, он большой начальник по комсомолу и помог мне перебраться сюда. Попасть в штольню не просто, а он все организовал, хотя наш дом до конца не разбомбили, только отбили угол один, а наша квартира целая, — рассказывала на ходу баба Ханна. — И все про тебя расспрашивал, интересовался. Если Сталине там трудно, говорил, обещал перевести тебя в город, тут тоже кругом оборону держат зенитчицы.
— Не дождется! — ответила Сталина.
— Не отмахивайся от помощи, внученька. Видишь, времена какие настали!
В «подземной квартире» бабушка выложила на стол вареную свеклу, две картофелины, зубчик чеснока и небольшую кукурузную лепешку.
— Сейчас пообедаем, внученька. — Она взяла эмалированный чайник. — Ты отдыхай, а я за кипяточком схожу. У нас тут и кухня есть общая, и газовая печка.
Сталина, глядя на скромную бабушкину еду, невольно вспомнила про горы бутербродов с колбасой, сыром, бужениной, осетриной, красной и черной икрой, разнообразные пирожные, которыми были заставлены столы в комнате для членов президиума… Грустно задумалась. Полезла в карман за платочком, и пальцы нащупали три шоколадных конфеты, ее любимые «Мишка на севере». Улыбнулась. Это Костя Чернышев, его работа. Вспомнила, как он подводил ее к столу с пирожными и конфетами.
Положила конфеты рядом с картофелинами и свеклой.
— Ой, какая прелесть! — всплеснула руками бабушка. — Это из фронтового пайка? У нас везде плакаты, на которых призывают все давать для фронта, для победы!
— Нет, на комсомольском слете угощали нас.
— Одну Настеньке дам. Она отважная девочка, сама зажигательные бомбы тушила, с крыши сбрасывала. — Бабушка крикнула за перегородку: — Настенька, иди к нам!
— Иду, бабушка Анна!
Получив конфету, Настенька радостно зарделась и вскинула руку в пионерском приветствии, но произнесла слова военной присяги:
— Спасибо! Служу Советскому Союзу!
Баба Ханна достала из шкафа чайные чашки, разлила кипяток и вдруг остановилась. Быстро поставила чайник на стол.
— Да что же это, совсем запарилась! О самом главном тебе не сообщаю. Письмо тебе пришло! Принес твой главный спортивный начальник Дмитрий Васильевич.
— Красников?
— Он самый! Большой такой, солидный и уважительный командир. Он мне наказал, чтобы я письмо только тебе лично в руки передала, никому о нем не говорила и не показывала.
Баба Ханна полезла рукой под матрац, достала старую коричневую дамскую сумочку, в которой она обычно хранила документы и ценные бумаги, открыла ее и извлекла небольшой конверт.
— Вручаю тебе лично, как и обещала Дмитрию Васильевичу.
Сталина открыла конверт, вынула письмо и замерла. Знакомый, родной почерк. Буквы запрыгали перед глазами. Писал сам, сам! Сам Алеша! Значит, — он жив!
— Живой! — выдохнула она, обхватила бабушку и закружилась с нею по комнате. — Живой!
— Кто живой? — спросила баба Ханна.
— Алеша! Алексей Громов!
— Боксер твой?
— Он самый!
Сталина еще раз перечитала короткое письмо. Сердце радостно колотилось. Алексей писал, что уже почти полностью поправился от ран, что ему предложили путевку в санаторий на «восстановление организма», но он сбежал из госпиталя, и что скоро вместе с друзьями придет в родной город, где они, наконец, «победно встретятся». Слова «придем пешим ходом» подчеркнуты.
Над этими загадочными словами Сталина размышляла, возвращаясь в Балаклаву. Как и каким образом можно с Большой земли, из Новороссийска, не приплыть в Севастополь на корабле, а прийти «пешим ходом»? Как понимать эти слова? Что хотел ей сообщить Алексей? На что он намекал?
Но если Алеша так написал, значит, он знает что-то важное и сугубо секретное, о чем говорить пока не положено, но ему очень хотелось это что-то сообщить ей, чтобы порадовать и ободрить в осажденном врагами городе. От одной этой мысли ей стало тепло, и мир вокруг обрел живые краски.
А через два дня, на рассвете 17 декабря, гитлеровские войска предприняли генеральный штурм Севастополя. Завязались яростные бои на всех участках оборонительного рубежа. В первом секторе наметился удар по Ялтинскому шоссе на Балаклаву. После ожесточенной бомбардировки и артиллерийского налета полезли танки и пехота.
Гарнизон Генуэзской крепости отражал одну атаку за другой. Напряжение боя нарастало. В критический момент защитников Балаклавы поддержала огнем береговая батарея. Командир батальона лейтенант Караганов по полевому телефону давал координаты. Тяжелые снаряды стали рваться в гуще атакующих фашистов.
Вокруг все гудело, грохотало и тонуло в сполохах огня и клубах дыма. Зенитный пулемет Сталины не знал передышки. Она стреляла то по атакующим самолетам, пикирующим прямо на крепость, то опускала ствол к земле и била короткими очередями по наземным целям, отсекая пехоту от танков. А в нагрудном кармане лежало письмо Алексея, и оно, словно броня, оберегало девушку от пуль и осколков.
Этой минуты ждали со дня на день.
Вадим Серебров прибыл под вечер из Главного разведывательного управления флота и привез приказ, содержание которого выразил одним словом::
— Выступаем!
Сборы были краткими. Оружие — автоматы и пистолеты, боеприпасы, ножи и кинжалы, гранаты и взрывчатка. Сухой паек на трое суток и неприкосновенный запас — плитки шоколада.
Старый Боцман, который экипировал ни одну группу разведчиков, отмечал в накладной и выкладывал на стол вещи, продукты.
— Мне папиросы ни к чему, я не курю, — сказал Алексей, укладывая свой вещмешок.
— Бери. Пригодятся! Особенно спички.
Проверяли экипировку, чтоб ничего не гремело, не звякало, не стесняло движений.
В декабре темень наступает быстро. В небольшом автобусе, не включая фар, двинулись по темным улицам Новороссийска. На крышах белыми пятнами лежал снег. Встречный поток воздуха врывался в автобус холодной и влажной струей.
— Близко море, — сказал Сагитт Курбанов.
— И штормит, — определил на слух Артавкин.
— Радости мало отчаливать в такую погоду, — сказал Семен Юрченко. — Держись, ребята! Повыворачивает наизнанку.
Не доезжая до Дома пионеров, Серебров велел шоферу остановиться.
— Я мигом!
Его «мигом» затянулось на добрых полчаса, а то и больше.
В Доме пионеров размещался штаб Политуправления флотом. В эти ночные часы он походил на громадный муравейник. Входили и выходили военные. По одному и группами. К зданию подкатывали большие автобусы и, загрузившись вооруженными людьми, тяжело отчаливали в ночную темень. По всем признакам было видно, что идет подготовка к крупной военной операции.
Серебров появился неожиданно, и по его нахмуренному лицу было видно, что он чем-то недоволен и обеспокоен.
— Поехали! — приказал он водителю и, наклонившись к нему, назвал номер причала.
У причала цементного завода на фоне серого неба отчетливо вырисовывался знакомый силуэт большого военного корабля.
— Крейсер «Красный Крым», — определил Артавкин.
— Командир корабля капитан первого ранга Александр Илларионович Зубков, — добавил Юрченко.
Алексей Громов молча дивился знаниям своих товарищей по спецгруппе.
— А мы катим мимо, — сказал Курбанов.
Автобус проехал и мимо эсминца, и мимо быстроходных торпедных катеров, и мимо морских охотников. Притормозил у дальнего причала, где, словно огромные стальные киты, слегка покачивались подводные лодки.
— Причалили, братишки, — сказал Артавкин.
— Минуту внимания! — поднялся со своего места Серебров. — На подводной лодке будем не одни, к берегу направляются и другие, в том числе отдельная гидрографическая партия для установок средств навигационного обеспечения десантной операции. Для всех мы просто армейские разведчики. А теперь с вещами на выход, — приказал Вадим и первым вышел из автобуса.
В небе плотным строем двигались тучи. О цементный причал с шумом разбивались волны. Серебров шел первым, слегка наклонив голову против ветра.
По шатким и скользким от воды сходням переправились на подводную лодку, на темной рубке которой белой краской было выведено «Щ-201». Один за другим спустились по отвесному трапу внутрь.
На подводном корабле уже расположились отряд прикрытия и гидрографическая партия.
Командир лодки, перебросившись условными фразами с Вадимом Серебровым, провел группу в носовой отсек и указал на просторное место около торпедных аппаратов.
— Располагайтесь! Сейчас отчаливаем.
Алексей обратил внимание на командира подводной лодки. В его облике было что-то знакомое. Плотный, широкоплечий, слегка кряжистый. В тусклом свете электрических лампочек Громов не успел разглядеть лица. Они где-то встречались. В этом Алексей не сомневался. Но где? Когда?
— Я к командиру, уточним место высадки, — сказал Серебров, когда лодка вышла в открытое море.
Шли без погружения, и лодка плавно покачивалась на волнах. Монотонно работали дизеля, и тихо гудели вентиляторы, нагоняя в отсек приятную свежесть и прохладу ночного воздуха. Артавкин и Юрченко расположились около торпедных аппаратов — легли на маскировочные плащ-палатки, подложив под головы вещевые мешки. Сагитт Курбанов, поджав по восточному ноги, примостился в углу.
Алексей заглянул в соседний отсек. Там находились моряки, свободные от вахты. Одни спали, другие читали, четверо резались в домино, а двое усердно работали над составлением стенной газеты. Прочел название, выведенное большими красными буквами: «Отважный подводник».
Усталость от последних тренировок и спецзанятий, нудная однообразная качка — все это как-то разом гасило интерес к тому, что происходит вокруг. Клонило ко сну.
Алексей устроился рядом с Сагиттом. Качка убаюкивала, воскрешая в памяти картины далекого детства: качели для взрослых в Морском саду. Отец держал его на своих коленях, а Алексей отчаянно цеплялся руками за толстые веревки. Захватывало дух, кружилась голова, тревожно колотилось сердце, но было радостно, приятно и весело рассекать воздух, взлетать высоко вверх и стремительно падать вниз. Вверх — вниз, вверх — вниз, вверх — вниз…
— Не спишь?
Рядом примостился Вадим Серебров.
— Убаюкивает качка, — ответил Алексей, догадываясь, что командир неспроста расположился возле него. Сонливое состояние моментально исчезло.
— Дело есть. Ты должен знать. От тебя секрета нет, — тихим голосом сказал Серебров.
— Спасибо за доверие, товарищ командир! — искренне произнес Громов.
Он с первой встречи и первых дней в спецгруппе проникся доверием к Вадиму Сереброву.
— Ставлю тебя в известность о том, что узнал в разведуправлении. По плану операции намечалось высадить десант первого броска на восточном и северном побережье Керченского полуострова. Шторм и погода начали путать карты. Часть пролива забита льдом. Переносить или отменять операцию уже было поздно. За два часа до рассвета в пятницу 26 декабря пошли вперед. Высадка удалась, но не во всех намеченных пунктах, эффект внезапности был потерян. Десантные войска, сломив сопротивление фрицев, все же захватили пять плацдармов на северо-восточном побережье Керченского полуострова и рванулись вперед. А про фланги забыли, не закрепили за собой прибрежные участки. Немцы сразу же воспользовались этим тактическим просчетом и вновь оказались на побережье. Но тут начали прибывать основные силы десанта, снова бои за плацдармы и, естественно, непредвиденные потери. Бои идут трудные и тяжелые, особенно под Керчью. Нашим войскам пока не удается расширить захваченные участки и соединить их в один общий плацдарм. — Серебров сделал паузу и добавил: — Но и немцам не удалось сбросить десант в море. Их командование срочно подтягивает резервы, намериваясь не только отразить натиск, но, главное, не дать нашим возможности соединиться в единый фронт, чтобы разбить их потом по частям.
— Как мы вписываемся в общую картину? Ничего не меняется?
— Все остается в силе. Немецкие штабы обеспокоены положением на Керченском полуострове и, судя по всему, приняли этот десант за основной. Сам понимаешь, создаются выгодные условия для нанесения главного удара с юга, на феодосийском направлении. Надо перерезать узкий перешеек, отделяющий Керченский полуостров от всего Крыма, и запереть немецкие дивизии в мешке. Что в эти часы и начинает происходить. Передовые части десанта на боевых кораблях вышли в море из Новороссийска и Туапсе и идут по намеченному курсу к цели. Как меня проинформировали, на главном направлении задействовано для десанта войск в два раза больше, чем на Керченском полуострове. Смекаешь, какая сила идет в твой город? Такого морского десанта никогда не было. Никто еще ни разу не высаживался прямо в порт противника. Получит Гитлер новогодний подарочек! Штурмовые группы первого броска, говоря спортивным языком, уже выходят на стартовые позиции. Их задача — с ходу захватить порт, причалы и создать возможность для высадки передовых подразделений и частей десанта.
— А наша? — задал вопрос Алексей.
— Вот об этом и хочу с тобой потолковать.
— Слушаю, командир.
— Цель десанта — город Феодосия, — сказал Серебров и добавил: — А наша — главный штаб. По карте ты знаешь, где он?
— Знаю.
— Мы должны его взять первыми. Я, конечно, имею в виду не наших десантников, нужно опередить немцев. Они, как начнется штурм города, первым делом кинутся в штаб, спасать документы.
— И ежику понятно. Мы ж на захват штаба все это время и тренировались, — понимающе кивнул Громов.
— Теперь конкретно о главном. Есть сведения, что в Феодосию из самого Берлина с кратким визитом прибыла крупная и важная птица. Генерал-лейтенант Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт. С бо-ольшими полномочиями. У генерала Манштейна он пробыл всего ничего и махнул в Феодосию. С личной охраной. Не ожидая, когда война закончится, торопится заблаговременно оттяпать приличный и смачный кусок пирога.
— Выходит, немцы уже считают себя победителями в войне?
— Они так думают, а думать никому не противопоказано.
— Победят, когда рак на горе свистнет!
— Поехали дальше, Алексей. Этот фон Штейнгарт уже был в Феодосии двадцать три года назад, когда немцы оккупировали Крым. Уже тогда лейтенант вермахта положил свой глаз на заманчивое восточное побережье Крыма. Потому-то он и торопится заранее застолбить колышки, отхватить приглянувшееся ему.
— Понятно.
— Сейчас у немцев рождественские праздники, встреча Нового года. На днях состоится торжественное открытие публичного дома. Одним словом, сплошные пьянки-гулянки. И этот фон Штейнгарт в тех гулянках — заглавная фигура.
— Мы им подпортим праздники, — улыбнулся Громов, — подсыплем перца под хвост, век помнить будут!
— Но сделать это надо по-умному. Перца им зададут десантники.
— А мы не в счет?
— У нас отдельная задача. Слушай дальше, — Серебров уселся поудобнее, поджав одну ногу под себя. — Немцы народ дисциплинированный, строго соблюдают порядки и наставления. Нет никакого сомнения, что генерал привез с собой какие-то важные и очень секретные материалы. С собой на гулянки он таскать их не решится. Вопрос на засыпку. Где в Феодосии может быть самое безопасное место? Куда генерал решился положить их на хранение? Где они могут быть?
— В доме, где остановился и где есть охрана, — размышлял вслух Алексей, — или, скорее всего, в штабе, где есть и сейфы, и охрана.
— В разведуправлении полагают, что в одном из сейфов штаба. Следовательно, вывод ясен, как прозрачное стеклышко. Наша цель — штаб!
— Тут и гадать не приходится.
— Ошибаешься и по-крупному! — сказал Серебров. — Тут нам и гадать и думать надо. И на месте быстро принимать решения. Наша задачка непростая и со многими неизвестными. Что штаб охраняется, думаю, и дураку ясно. Маленькая надежда на то, что в охране живые люди, солдаты, уставшие от войны, и в данный момент они искренне радуются, что находятся в глубоком тылу и, естественно, могут позволить себе немного расслабиться: пропустить по стаканчику шнапса, по случаю отсутствия начальства и рождественских каникул. Но на это надежды мало, будем рассчитывать на стойкое сопротивление охраны штаба и готовиться к самым неожиданным неприятностям.
— Да, все может быть, — Алексей согласно кивнул.
— Если уразумел, то теперь приступим к самому главному в нашей операции. У тебя особое задание. Ты, Алеша, как говорят артисты, в этом деле — гвоздь программы. Слушай и заранее не спеши возражать. Ни в коем случае ты не должен лезть на рожон! Это требование начальства и мой приказ! Беречь себя, чтобы ненужным геройством и лихостью не сорвать всю нашу операцию. В данный момент жизни ты — голова и глаза всего нашего Черноморского флота! В штабе наверняка много разных бумаг и важных, и всяких там проходных. Ты знаешь язык, тебе и карты в руки. Семен Юрченко открывает сейфы, а ты сортируешь бумаги и отбираешь самые ценные, самые важные. Ты должен найти и материалы фон Штейнгарта. Мы их тут же с попутным кораблем переправим в штаб флота, — Серебров улыбнулся и положил свою ладонь на плечо Алексея. — Вот об этом я и хотел с тобой потолковать. Главное — не при на рожон!
— Буду стараться, — сказал Громов.
— Не стараться, а выполнять приказ! — строго произнес Серебров.
— Есть, выполнять приказ! — сидя козырнул Алексей.
— Штаб берем перед самым началом штурма города, — продолжал Серебров, — перед первой атакой порта. Мы должны появиться внезапно и действовать быстро и решительно. С нами отряд прикрытия. Они высадятся отдельно. Их задача не только обеспечить нашу безопасность, но и удержать штаб до подхода передовых штурмовых групп. Таким образом начальство рассчитывает парализовать управление вражеской обороной и ликвидировать средства связи как внутри города, так и со штабом германской армии.
— А с генералом как? — спросил Алексей.
— Это наша вторая и тоже основная задача. Где он расположился в Феодосии, нам неизвестно. Это предстоит выяснить и принять все меры к его захвату живым или мертвым. Желательно живым. Одним словом, задачка со многими неизвестными. Сообщаю его приметы. Ниже среднего роста, полный, но не тучный, лицо полное, но не круглое, глаза серые, нос прямой, маленькие усики, как у Гитлера, и массивный подбородок. Ему за пятьдесят, но выглядит гораздо моложе своих лет.
— Где ж мы его искать-то будем?
— А вот это тоже твоя задача. В штабе будут пленные — это раз. Журналы по регистрации прибывающих офицеров — это два. И телефонные звонки в штаб, которые последуют с началом десантной высадкой, — это три. Будешь отвечать как дежурный по штабу.
— Постараюсь справиться, товарищ командир.
— Верю. Я ж тебя сам на эту работенку затащил. Да еще и защищал от всяких агрессивных поползновений, если говорить откровенно.
— Об этом я и хотел спросить, — признался Громов. — По душе кошки коготками царапают и покоя не дают.
— Твои документы в разведуправлении, а там люди надежные и своих не выдают. Но прокурорская крыса не отцепилась, хотя его и предупреждали, чтоб оставил тебя в покое. Роет землю носом и какие-то гадкие бумаги все же посоставлял. Но думаю, ничего у него не получится. Флагманский инспектор Дмитрий Васильевич написал рапорт по инстанции, объяснил, как было дело. А я со своей стороны тоже сообщил, что полностью ручаюсь за тебя, товарищ Алексей Громов, и беру на себя командирскую и партийную ответственность за твою отчаянную душу. Начальник разведуправления просил передать тебе, чтобы ни о чем таком не думал и мозги чепухой не засорял. У морской разведки свой устав и свои законы!
— Спасибо, — Алексей пожал руку Сереброву.
— Это я должен тебя благодарить за то, что решился на такое опасное дело. Мы лезем буквально в волчью пасть и никакой гарантии на успех… Так, половинка на серединку.
Серебров умолчал лишь об одном. Буквально перед самой посадкой на подводную лодку он имел разговор в Главном Политическом Управлении Черноморского флота. Начальник орготдела капитан второго ранга Иван Васильевич Масорин, прозванный за мелочную придирчивость и чрезмерную строгость «Иваном Грязным», в категорической форме требовал, чтобы Алексея Громова немедленно отстранили от участия в секретной операции, поскольку на него поступили документы из военной прокуратуры и возбуждается персональное дело.
— Я слышал, что вы, Иван Васильевич, хорошо владеете немецким языком, — спросил Серебров, резко меняя ход неприятного разговора.
— Да, знаю, если вас это интересует, — ответил не без внутренней гордости Масорин и тут же опять насупился. — А какое это имеет отношения к нашему разговору?
— Самое прямое!
— Не понимаю и не желаю понимать.
— Сейчас поймете. Задание отменить ни вы, ни я не имеем права, десантная операция уже началась.
— Ну и что из того? Партийные органы флота категорически возражают, чтобы в тыл шли ненадежные люди, и вы за подбор группы несете персональную ответственность.
— Вот именно. Я хочу иметь в составе специальной группы надежного и проверенного товарища. По вашему личному настоянию я отстраняю Громова, но заменить его сейчас некем, и вместо него в тыл с нами пойдете вы, знающий немецкий язык.
— Да ты что?! — оторопел грозный политработник. — Рехнулся?
— Абсолютно в здравом уме! Я не желаю по вашей прихоти срывать важную секретную операцию, утвержденную Главным штабом, и идти под трибунал. Пишите мне письменное указание, что берете всю ответственность на себя!
Масорин имел огромный опыт выходить сухим из воды из любой сложной ситуации. Он по всем статьям отчитал Сереброва за отсутствие «партийной выдержки и дисциплины», а также «политической бдительности» и, погрозив пальцем, закончил:
— Нет, дорогой товарищ, партия шуток не любит! Садитесь и пишите сами, собственноручно, что берете Алексея Громова лично под свою партийную ответственность!
И Серебров под его диктовку написал требуемое обязательство.
В отсек зашел матрос:
— Старшину Громова капитан приглашает к себе, — матрос специально сделал ударение на слове «приглашает», ибо командир лодки обычно всегда «вызывал».
Алексей вопросительно посмотрел на Сереброва. Тот утвердительно кивнул, давая разрешение.
Громов направился на центральный пост. Принятые на борт десантники разместились повсюду, где была такая возможность. Многие устроились на полу, оставив посредине лишь узкий проход.
— Заходи, гостем будешь, как говорят на Востоке, — командир приветливо улыбался. — Ты что меня не узнал?
Перед Алексеем стоял Николай Балкин. Бросились в глаза три звездочки на погонах и новенький орден Красной Звезды.
— Сразу нет, — признался Громов.
— А я тебя сразу узнал, как спустился по трапу, да не поверил глазам. Чуда, подумал, не бывает! Но твой командир подтвердил, что это действительно ты, собственной персоной.
— Привет, Николай!
— Салют, Леша!
Они обнялись, дружески похлопывая друг друга по спине.
— Пошли ко мне.
Крохотная капитанская каюта. На стене, под стеклом в красивых рамках, в два ряда висели спортивные награды — диплом третьей степени, второй, три диплома первой степени, чемпионские и снова — второй.
— Когда тебе проиграл, знаешь какая злость меня охватила? Бесился как тигр в клетке, — признался Балкин. — Но когда ты стал всесоюзным чемпионом, первой перчаткой всех флотов страны, сразу успокоился. На душе стало легко. Ты опередил меня и там, в столице. На всесоюзных турнирах я и до призового третьего места ни разу не доходил, хотя и старался изо всех сил. А ты раз — и в дамки! С первого захода и на высшую ступеньку пьедестала почета. Мне даже приятно стало, что проиграл, но проиграл в равном бою и не кому-нибудь, а будущему чемпиону всех флотов Советского Союза!
Громов слушал молча, не перебивал. Приятно было услышать такие слова из уст трехкратного чемпиона флота. Но как давно все это было! В другой, такой далекой теперь, мирной жизни. А прошло-то всего-навсего чуть больше полугода!
— Знаешь, Алексей, я газетные вырезки собираю и вклеиваю в альбом. И не только про себя, — сказал Николай. — Тут и про тебя есть. Разные газеты тебя называли одинаково: «Боксер-загадка». Вот полюбуйся, как тебя описала столичная спортивная газета. С подковыркой, но…
Громов читал в свое время эти язвительные строчки, переживал сильно, а теперь с нескрываемым интересом пробежал глазами знакомый текст:
«Алексей Громов боксирует с открытым забралом, подняв голову, открыто бравируя отвагой, пренебрегая защитой и, естественно, пропуская большое число встречных ударов. Молодость, конечно, вынослива, но ни о каком спортивном долголетии не может быть и речи, когда боксер превращает себя в ничем не прикрытую, просто не защищенную мишень, и благодаря так называемому умению держать удар добивается победы. На ринг взобрался драчун, загорелый под южным крымским солнцем, который мало знаком с канонами классического бокса, да и вообще, по всей видимости, он с ними не считается.
Бой ведет однообразно. Какие-то хаотические удары, безудержный напор в движениях, бесхитростно и неудержимо идет вперед.
Складывается впечатление, что не Громов выиграл бои, в том числе и финальный, а проиграли его соперники. Это никак нельзя отнести к понятию мастерства, если в арсенале боевых средств нового чемпиона имеются лишь одни атакующие приемы и действия, да и те, к слову сказать, не очень разнообразные. Полагаю, что не слишком много стоят успехи мастера, который отрицает в боксе главную основу — искусство самозащиты!»
— Видать по всему этот газетчик болел за прошлогоднего чемпиона и сильно переживал его поражение, — Николай перевернул страницу альбома. — Вот другой твой словесный портрет и другая оценка. «Комсомольская правда». Почитай!
Громов узнал и эту статью. Как она тогда его порадовала, вселила уверенность!
«Стиль Громова внешне как будто бы не эффективен, но зато самобытен и весьма неудобен для его противников.
Громова узнаешь по почерку, по манере держаться на ринге и вести бой, сразу отличишь его от тысячи однообразных и стандартных так называемых классиков. Его яркая индивидуальность, свойственная любому истинному таланту, неповторима.
Он подвижен, как ртуть, его обманные приемы, финты корпусом не дают сопернику возможности прицелиться, начать атаку, поскольку никто не знает, когда и какой встречный удар нанесет Громов.
Новый чемпион несомненно большой мастер контратак и виртуозен в защите. Он агрессивен в своем напоре, можно даже сказать, не переоценивая, что Громов в совершенстве владеет всем арсеналом боксерских атак. Тонкая паутина его тактических приемов, быстрота мышления в бою и редкая способность математически точно чувствовать дистанцию, когда противник рядом, а достать не может, восхищают, а в следующее мгновение перчатка чемпиона уже достигает цели.
Отличная физическая подготовка, атлетизм и скоростная выносливость в своей совокупности дают то, что и определяет неповторимое мастерство Громова — и скорость, и резкость, и точность.
Молодой чемпион, боксер-загадка начинает привыкать к победам, утверждаться на большом ринге страны, ему открыт путь к высоким спортивным достижениям».
Алексей грустно улыбнулся над последними словами. Война все скомкала, перечеркнула…
— Как думаешь, Леша, кто из этих двух прав? — спросил Николай.
— Оба, — не задумываясь, ответил Громов. — Сам знаешь, бои разные бывают и по-разному складываются. Одни проводишь легко, на одном дыхании, а другие тянутся, как резина, да и противник оказывается трудным, вязким, тягучим, сковывает, не дает возможности развернуться… Как с тобой в финальной встрече. Напряженный был поединок! Знаешь, Николай, я до самого конца третьего раунда не был уверен в своей победе.
— Точно?
— Точно, — утвердительно кивнул Громов.
— А я, если честно, после второго раунда начал понимать, что мои козыри не проходят. И никак не мог сообразить, почему? Вроде все так и в то же время не так, как хотелось. Ты меня пару раз основательно достал. Да и дыхалка начала подводить, выложился основательно, был как выжатый лимон, и последние минуты держался на одной спортивной злости.
— У меня такой трудный был бой в Москве, в полуфинале, с чемпионом Северного флота, — признался Алексей. — Сам не знаю, как дотянул, как выстоял. Буквально зубами вырвал победу.
Громов с интересом перелистывал альбом, на каждой странице которого были вклеены вырезки из местных и центральных газет. Его внимание привлекли стихи.
— Я наизусть выучил, — негромко сказал следящий за ним Балкин и выразительно, с чувством продекламировал:
— Хорошие стихи и правильные, — сказал Алексей и спросил: — А кто их написал?
— Не знаю, но что написал боксер, это без сомнения, — ответил Николай и добавил: — Их нашли в нагрудном кармане офицерского кителя нашего легковеса Игоря Хмельницкого.
— Как нашли? — насторожился Громов.
— Игорь геройски погиб в последние дни обороны Одессы… Ему звание Героя присвоили.
— Я и не знал. Ко мне в госпиталь приходили полутяж Дима Слухов и Дмитрий Васильевич Красников и ничего не сказали про Игоря…
— Они, может быть, тогда тоже не знали.
— Скромняга был в жизни и отчаянный на ринге! Ребята даже называли Игоря «первой перчаткой флота по отчаянности», помнишь?
— Еще бы не помнить! Он одним из первых среди наших боксеров подал рапорт с просьбой направить в морскую пехоту. И на фронте отчаянным был. А солдаты его роты даже не знали, что ими командует знаменитый боксер, чемпион Черноморского флота.
Алексей невольно припомнил последнюю встречу с Игорем, праздничный бал накануне войны, то, как они со Сталиной вручили Хмельницкому свои награды, а сами закружились в вальсе, совершенно не думая о том, что Игорю тоже хочется танцевать, а не стоять у стены рядом с девушками, ожидающими приглашения…
Балкин раскрыл альбом.
— Вот вклеил сообщение из газеты «Красная Звезда». Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза младшему лейтенанту Игорю Хмельницкому, посмертно. — Он перевернул страницу. — А здесь Указ о присвоении Геройского звания сразу пятерым морякам — политруку Николаю Фильченкову, краснофлотцам Василию Цибулько, Юрию Паршину, Даниилу Одинцову и Ивану Красносельскому. Тоже посмертно. Они своей гибелью задержали танковый прорыв под Бахчисараем. Хоть и не боксеры, а дрались по-нашему, по-боксерски.
— Читал об их подвиге, как со связками гранат бросались под немецкие танки.
— Есть статья и о том, как чемпион нокаутирует фашистские танки. Я место оставил, чтоб поместить Указ о присуждении тебе геройского звания, — улыбнулся Балкин.
Алексей не успел ничего сказать. В каюту заглянул вахтенный матрос:
— Товарищ капитан, срочное сообщение!
— Слушаю.
— На горизонте показались два самолета. Идут встречным курсом.
— Наши?
— Нет.
— Извини, Алексей, дела, — и Балкин властно и резко скомандовал: — Общий сигнал! Погружение!
Подводная лодка двигалась на приличной глубине.
Перед погружением капитан по общему переговорному устройству обратился к десантникам:
— Внимание всем! Как можно меньше передвижений и разговоров! Всячески избегать стуков! И ни в коем случае не курить!
Замолкли вентиляторы и дизеля. Ослаб накал в электрических лампочках. Навалилась тишина. Лишь доносится равномерное тихое гудение электромоторов, приводящих в движение гребные валы.
Алексей расположился на полу, привалившись спиной к внутренней обшивке борта. Прикрыл глаза, но сна не было. Одолевали думы. Встреча с Николаем Балкиным порадовала и растревожила. Напомнила о прошлом, о жизни, которая ушла в прошлое, как красивый сон. Странно как-то все получается и непонятно. Сплошные кульбиты, да еще с поворотами вокруг оси и с приземлением на задницу. Какой прокурорский служака мог на него «гадкие документы посоставлять»? Спасибо Сереброву и всему развед-управлению, что не дали в обиду, защитили. Главное — живой! Война все перекрутила, перемешала и перепутала. Полгода назад две законные недели на побывку дали, так нет же, не поехал сразу, думал отстоять вахту в воскресенье и махнуть честь по чести! Ан не вышло… И только сейчас выпадает возможность побывать в родном городе. А удастся ли забежать домой? Да и цел ли дом, а главное, живы ли мать и дед Степан? Как они там сейчас? В Феодосию немцы вступили 3-го ноября и почти два месяца хозяйничают там по полной программе.
Постепенно в отсеке стало жарко, и воздух становился какой-то не такой. Алексей расстегнул ворот. Тишина и нудное равномерное гудение электрических моторов успокаивали и убаюкивали. Кажется, все уснули. Но это только казалось. Десантники, прикрыв глаза, думали свои думки, кто лежа на полу, кто привалившись спиной к соседу, кто прикорнув у торпедных аппаратов. Последние спокойные часы жизни перед неизвестностью. Что их ждет впереди на берегу, в городе, занятом немцами? Они высаживаются первыми. До начала штурма феодосийского порта, задолго до первого броска штурмовых отрядов, которые в эти часы лишь завершают посадку на корабли и выходят в море…
Вдруг откуда-то донесся глухой, едва слышимый шум и вскоре хлопок, чем-то похожий на далекий разрыв снаряда. Алексей насторожился. Да и не он один.
— Вроде бомбят, — рассудительно изрек Сагитт.
— Впереди нас идет еще одна подводная сумбарина, — сказал Серебров. — Может, ее обнаружили?
Но больше тревожные звуки не повторялись. Алексей почувствовал, что пол под ним плавно качнулся вперед.
— Дифферент на нос, — сказал Юрченко, не поднимая головы и не открывая глаз, словно самому себе, — лодка пошла на большую глубину.
— И скорость прибавила, — добавил Артавкин.
— Вроде спят в глухую. А ушки на макушке, — улыбнулся Серебров и, поднимаясь, сказал Громову: — По времени скоро прибываем. Пойдем к капитану, уточним место высадки. Ты берег знаешь, поможешь выбрать пятачок на суше.
Море штормило. День выдался серый, мутный, по-зимнему пронзительно холодный. Тучи плотно залепили небо, лишь кое-где проглядывали вспененные пушистые обрывки, словно ватные клочья, вырванные из старого одеяла.
Дмитрий Слухов, надвинув черную форменную шапку почти на глаза, оглядывал небо и горизонт. Встречный ветер продувал насквозь, бил в лицо, хлестал по глазам холодными солеными брызгами. Капитан катера не обращал никакого внимания ни на ветер, ни на колючие брызги. Небо его радовало — низкие тучи покрывали море серым пологом, уменьшали видимость и помогали оставаться незаметными для немецких самолетов-разведчиков. А море тревожило. Оно монотонно и безжалостно поднимало боевой тяжело нагруженный корабль, потом стремительно бросало его вниз, и пенистые брызги от очередной волны шумно прокатывались по стальной палубе морского охотника.
Слухов вел свой катер во главе отряда. Оки везли штурмовые подразделения — десантников-моряков первого броска. Предстояло совершить невероятное, то, что в военной практике никто и никогда еще не совершал: неожиданно и дерзко глухой зимней ночью ворваться в порт противника, высадить штурмовой отряд и, захватив причалы с маяком, обеспечить возможность причаливания крупных кораблей. Дмитрий знал, какие мощные силы готовятся к броску на Крымский берег. У причалов Новороссийского порта стояли два крейсера, эсминцы, многочисленные транспортники, тысячи людей спешили на посадку, громоздились штабеля всевозможных грузов, ждали погрузки танки, пушки разных калибров и даже лошади.
Здесь же, на причале, случайно Слухов встретился с Аркадием Мокеевым — многократным чемпионом флота в полусреднем весе, командиром главного калибра стомиллиметрового орудия на тральщике.
— Привет, Дима! — Мокеев, широко раскинув руки, преградил Слухову путь.
— Аркаша!
Они обнялись, крепко сжали друг друга в объятиях.
— Ты тоже туда? — спросил Аркадий, намекая на десант.
— Да! — ответил Слухов.
— Порядок!
— Воюем, Аркаша?
— Да разве мы воюем? Так, небо коптим. Извозчики-перевозчики. Вот они воюют, — и Мокеев кивнул в строну пехоты, идущей по трапу на корабль.
— Как я рад встрече, Аркаша! — Дмитрий ласково ткнул друга кулаком в плечо. — Расскажу об этом Алеше Громову!
— А он разве здесь?
— В нашем военном госпитале.
— Не знал, а то бы обязательно навестил. Но сейчас уже не вырваться мне… Как он там?
— Поправляется, и знаешь, тренируется. Придумал даже упражнения с костылями.
— Молодчина! Передавай от меня флотский привет и пожелание поскорее вернуться на ринг войны!
На том и расстались…
Слухов настороженно смотрел вперед, а мысли уносили его назад, в Новороссийск. Выкроив время, Дмитрий забежал в военный госпиталь навестить Громова. Но Алексея в госпитале не оказалось. Сосед боксера по палате по секрету сообщил Дмитрию, что чемпион тайно сбежал, что за ним прибыла машина и он прыгнул в нее прямо из окна.
— А ранним утром сюда явились из флотской спецкомендатуры, чтобы арестовать его, и сказали, что он, Алексей Громов, не то дезертир, не то чуть ли не шпион. Все в госпитале переворошили, искали его, а следователь допрашивал каждого, кто лежал в нашей палате, насчет поведения чемпиона и его настроений, требовал вспомнить, как и что он говорил и высказывался, особенно про нашу власть и войну, — поведал словоохотливый раненый.
Шустрая медицинская сестра, которая приглянулась Дмитрию в первый его приход в госпиталь, рассказала, что все документы Громова забрал и увез офицер из Главного штаба Черноморского флота.
— Он сказал главному врачу, чтоб тот ни о чем не беспокоился, поскольку старшина первой статьи Алексей Громов выполняет очень важное и ответственное задание командования, — чуть ли не шепотом сообщила девушка.
Она же рассказала Дмитрию, что вслед за офицером из штаба заявился следователь военной прокуратуры, который, обнаружив, что Громова в госпитале нет, составил протокол, допрашивал раненых и персонал, причем прилюдно ругался и грозил главному врачу госпиталя крупными неприятностями.
Белиберда какая-то и чушь несусветная! Алексей сбежал из госпиталя? Выполняет какое-то «ответственное задание»? Почему же тогда за ним охотится военная прокуратура? Не знаешь, чему и кому верить. А разобраться толком времени не было. Вот и перелопачивает Дмитрий Слухов в голове разношерстную информацию, вот только толком разобраться в ней никак не может.
Очередная штормовая волна вздыбила юркий боевой корабль, и ветер швырнул Дмитрию в лицо крупную порцию холодных брызг, возвращая Слухова к действительности, к прямым обязанностям капитана, на плечи которого возложена ответственность за корабль, за его экипаж, и главное, за первый штурмовой отряд морских десантников.
За кормой остались бонные заграждения, проходы в минных полях. Из портов Новороссийска, Туапсе и других в открытое штормовое море вышли нагруженные корабли. Их было много. Боевые и транспортные, малые и большие, идущие своим ходом и на прицепе. Огромная армада, чем-то напоминающая неимоверно большой косяк рыб, в котором соседствовали уверенные и степенные белуги, осетры, шустрые лещи, судаки, макрели, юркая кефаль и султанки, — вся эта масса двигалась по направлению к причалам древней Феодосии.
Впереди, уверенно вспарывая набегающие волны, шел эскадренный миноносец «Шаумян», за ним степенно двигались два крейсера — «Красный Кавказ» под флагом командира десантной операции и «Красный Крым», на борту которого находился командир передового десантного стрелкового корпуса. За ними двигалась целая эскадра транспортных судов и пассажирских пароходов: «Дмитров», «Ташкент», «Кубань», «Шахтер», «Красный Профинтерн», «Жорес», «Ейск», «Ногинск», «Зырянин», «Калинин», «Березин», «Азов», «Фабрициус», «Красногвардеец», рыбачьи сейнера, самоходные шаланды и баржи, баржи на буксире. В кильватере у них шли, тоже с десантниками, эскадренные миноносцы «Железняк» и «Незаможник». По бокам армады на соответствующих курсах двигались два тральщика, прыгая по волнам, преодолевали штормовое море двенадцать сторожевых катеров. Водяные валы накатывались на них и свободно разгуливали по палубам…
На каждом корабле — большом и малом, повсюду, где только возможно разместиться, расположились десантники, с личным оружием, боеприпасами, гранатами и вещмешками. На палубах — орудия, танки, автомашины, штабеля ящиков, все закреплено и укрыто брезентовыми чехлами. В трюмах, непривычные к морской качке, тревожно храпят и ржут лошади.
За несколько часов до выхода десантной армады из Новороссийского порта вышли подводные лодки. Их задачи — непосредственная разведка погоды и акватории порта, установка навигационного обеспечения.
Как только корабли с десантниками выдвинулись в открытое море, на всех кораблях по местной радиотрансляции было объявлено о цели похода. В кубриках и на палубах появились лозунги «Даешь Крым!» Командиры и политработники зачитывали воззвание военного совета к десантникам — красноармейцам и краснофлотцам, командирам и политработникам:
«В суровый и грозный час нашей Отчизны вы идете на смертный бой с заклятым врагом.
Смело идите вперед на врага, не зная страха в борьбе, презирая смерть во имя победы.
Держитесь мужественно, умело, с достоинством и честью, как это подобает пламенным патриотам любимой Родины.
Выполним приказ Родины!
Разгромим немецких бандитов!
Даешь Крым!»
К вечеру подул северо-западный ветер, который крепчал с каждым часом, шторм зашкаливал отметку в шесть баллов. На крупной волне особенно трудно приходилось малым транспортам и сторожевым катерам. Командующий отрядом капитан 1 ранга Басистый приказал сбавить ход до 14 узлов.
Вот воспоминание одного из участников десанта:
«Целый день в открытом море, а оно без конца и края. На верхнюю палубу выходили с опаской. Бушующее море бросало крупный теплоход, как щепку, с волны на волну, то поднимая, то швыряя вниз. Холодный влажный ветер, насыщенный солеными брызгами, пронимал до костей. Гигантские волны, пенясь и грохоча, как бы сливались с низкими клубящимися темными облаками, закрывали горизонт.
Мимо нас, направляясь к капитанскому мостику, торопливо протопали двое в черных бушлатах. Они, не обращая на нас никакого внимания, на ходу перебросились короткими фразами:
— Штормяга усилился.
— Балов семь-восемь, не меньше.
— Будем болтаться до рассвета, а то и больше.
Ветер крепчал, волны росли, качка усиливалась.
Шли, часто меняя курс, чтобы ввести в заблуждение воздушных разведчиков врага, которые нет-нет да и появлялись в редких просветах между тучами, просматривая каждый квадрат водной акватории бушующего моря, нашпигованного минами и шныряющими всюду подводными лодками».
Успех десанта в Феодосию во многом зависел от внезапности.
Разведывательное управление флота провело серьезную и кропотливую работу. В кратчайшие сроки были проанализированы все сведения, поступающие из различных источников — от тайных агентов, засланных разведчиков, допросов взятых под Керчью пленных, из трофейных документов, расшифрованы фотосъемки с самолетов. На основании выверенных данных на стол командующему Черноморским флотом лег документ глубокого анализа, который вселял надежду на то, что командование немецких войск не ожидает высадки десанта, дополнительных мер по усилению противодесантной обороны в районе Феодосии немцы и в настоящий момент не предпринимают.
Шторм и низкая облачность, пронизывающий декабрьский ветер, а еще праздничное рождественское настроение и своевременно предпринятые меры дезинформации усыпили бдительность противника, да и гитлеровская воздушная разведка прозевала движение десантной армады к берегам Восточного Крыма.
Вот как описывает свои переживания и опасения в тот день и ту ночь Александр Илларионович Зубков, командир крейсера «Красный Крым»:
«Если бы только немецкому командованию стало известно о предстоящей десантной операции, то оно, едва обнаружив такое скопление боевых кораблей и транспортных средств, могло бы с максимальной эффективностью применить все свои огневые средства, а также минное оружие.
Кроме того, враг имел большие возможности использовать в качестве опорных пунктов противодесантной обороны портовые строения и сооружения.
Все это грозило срывом всей десантной операции. Поэтому скрытность ее проведения, дезинформация противника имели первостепенное значение».
По плану, утвержденному Ставкой, несмотря на противодействие немецкой авиации и тяжелым метеорологическим условиям, боевые корабли и транспортные суда отряда высадки «А» должны были перевезти главные силы десанта — всю 44-ю армию в полном составе (командующий генерал-майор А.Н. Первушин, член военного совета А. Г. Комиссаров) — и в установленный срок высадить их в Феодосии.
В составе 44-й армии высаживались стрелковые дивизии: 157-я, 236-я, 276-я, 336-я, 404-я грузинская, 390-я армянская, 320-я, 156-я, 9-я горнострелковая, 72-я кавалерийская.
Кроме них шли на высадку 876-й артиллерийский полк, 477-й гаубичный артполк, 2-й минно-торпедный полк, 24-й танковый полк, 19-й гвардейский минометный полк, 76-й отдельный полк связи.
На боевые корабли и транспорты были посажены и погружены:
23.000 бойцов и командиров с вооружением и техникой;
отдельный зенитный дивизион;
133 орудия и миномета;
334 автомашины и транспорта;
1.550 лошадей;
1.000 тонн боеприпасов;
200 тонн продовольствия и фуража;
другие военные грузы, по усмотрению командования Феодосийской десантной операции.
Воздушное прикрытие осуществляли 285-й авиационный полк, 27-й истребительный полк, части сил 64-й бомбардировочной авиа-бригады, части сил 25-й истребительной авиадивизии, части сил 62-й истребительной авиабригады.
К трем часам ночи 29 декабря 1941 года корабли десанта, не встретив сопротивления противника, преодолели бушующее море, незаметно подошли к Феодосийскому заливу и начали сосредотачиваться, как и было предусмотрено планом операции, южнее Феодосии, у выступающего в море скалистого мыса Ильи.
Берег был мрачно темен и таинственно молчал.
Ни огонька, ни звука, только монотонный шум волн. Феодосийский маяк не горел, лишь его темный силуэт просматривался на скале на фоне сине-серого неба как поднятый вверх указательный палец, который словно предупреждал десантников об опасности.
Что их ждет там, на крымской земле? Какие уловки приготовили немцы? Не заманивают ли в западню?
На ледяном, пронизывающем до костей ветру стыли сигнальщики и наблюдатели, напряженно всматривались в берег. Они — глаза и уши каждого боевого корабля. Молодая луна, словно испугавшись грозных событий, которые вот-вот начнут разворачиваться в Феодосийском заливе, пряталась за тучи и торопливо катилась к горизонту, стремясь поскорее нырнуть в море. Видимость, и без того плохая, ухудшалась с каждой минутой. Наплывал зарождавшийся в море предрассветный туман…
Молчание берега тревожило и беспокоило. Не верилось, что немцы ничего не знают, ни о чем не догадываются и ничего не подозревают.
Капитан 1 ранга Николай Ефремович Басистый нервно прохаживался по капитанской рубке крейсера «Красный Кавказ», изредка поднимая руку и поглядывая на светящийся в темноте циферблат ручных часов. Стрелки двигались, приближая время «X», а доклада ни от разведчиков, ни от гидрологов пока еще не поступало, хотя они уже должны были высадиться из подводных лодок. Басистый снова поднял бинокль и стал всматриваться в темный молчаливый берег.
Вся ответственность за исход десантной операции взвалена на его плечи. Только он один сейчас может принять решение — отменить высадку или произнести решающие слова приказа, после чего вся армада кораблей придет в движение, загремят орудийные залпы, в сполохах огня и грохоте разрывов тысячи людей ринутся вперед — на таинственно настороженный берег, навстречу смерти или бессмертию…
Лишь сейчас, накануне начала событий, он осознал и ощутил тяжелый груз личной ответственности.
А месяц назад все было иначе… Никакой тревоги, никакого беспокойства. Даже наоборот, если говорить честно. Было приятно и радостно осознавать, что именно ему, заместителю командующего эскадрой, а не какому-либо другому командиру доверено командовать такой ответственной и небывалой морской операцией.
На строго секретном совещании в штабе Новороссийской военно-морской базы присутствовал узкий круг командиров и комиссаров боевых кораблей. Сама обстановка совещания, на котором запрещалось что-либо записывать, была необычной, чувствовалась торжественность момента, ожидание чего-то нового, выходящего за рамки обычных флотских дел. Первые же слова начальника штаба Черноморского флота контр-адмирала Елисеева подтвердили эти предположения.
— Ставка утвердила наш план и сроки проведения крупной десантной операции…
Басистый, как и другие командиры, слушал, затаив дыхание. План штурма Феодосии, высадка десанта непосредственно в порту, поражали воображение своим размахом, дерзостью и смелостью…
— Командовать отрядом кораблей и высадкой десанта в целом, — начальник штаба сделал короткую паузу и произнес: — Военный совет Черноморского флота поручает капитану первого ранга Николаю Ефремовичу Басистому!
Военный совет поручил, и он же будет спрашивать, — награждать или наказывать… Жизнь кораблей и судьбы тысяч людей сплелись в один узел, и этот узел сейчас в его руках.
За спиной послышались уверенные шаги. Басистый не повернулся, продолжая разглядывать темный берег.
— Товарищ капитан первого ранга, поступило сведение от радистов!
По голосу он узнал Гущина, командира флагманского крейсера «Красный Кавказ».
— Слушаю.
— Радисты зафиксировали сигналы нашего радиомаяка!
Это была первая приятная новость. В короткой фразе спрессована огромная информация, зафиксирован напряженный труд, героические усилия отважных подводников, скрытно доставивших отряд к вражескому берегу, и группы смельчаков, которые в штормовую погоду на надувной резиновой лодке, рискуя разбиться о прибрежные скалы, успешно высадились и установили где-то в расщелине скалы такой нужный радиомаяк. Маленькая, но очень важная деталь, подтверждающая, что план операции выполняется, что сделан первый шаг к успешному осуществлению высадки на занятую врагом крымскую землю.
— Значит, успели, — произнес Басистый, взглянув на часы. — Молодцы!
— Впереди зажегся голубой фонарь, — радостным тоном сказал стоявший рядом капитан 1 ранга Андреев, назначенный командовать огнем артиллерийской поддержки десанта.
— Где?
— Впереди, слева, под вершиной скалы, — уточнил Гущин.
— Теперь вижу, — подтвердил Басистый.
На гранитной скале, уступом выступавшей в залив у самого порта и носившей название Корабль-Камень, яркой голубой звездочкой, торопливо мигая, работал спецфонарь, световые сигналы которого были видны только с моря. Его установили гидрографы, которые высадились с другой подводной лодки и на шлюпке добрались до скалы. Укрепив световой маячок, они поднялись выше по скале и неожиданно напоролись на немецкий блиндаж. В короткой схватке все моряки погибли, а голубой маячок, невидимый с берега, слал и слал свои световые сигналы.
— Еще один маячок! — сообщил Гущин. — Далеко справа, еле-еле заметный.
— Вижу, — сказал Андреев, не опуская бинокля.
— Это на севере, у поселка Каранель, — уточнил Басистый.
Световые маячки крепко помогли. По ним корабли быстро уточнили свое место расположения, и армада, медленно разворачиваясь, взяла курс на Феодосию.
«Была не была!.. Сто бед один ответ. Отступать поздно!» — подумал Басистый и, опустив бинокль, отдал долгожданный приказ:
— Передать всем! Отряду перестроиться в боевой орден!
Торопливо заработали светофоры. Крейсеры и эскадренные миноносцы легли на боевой курс, не меняя строя. Сторожевые катера и морские охотники дружным косяком отделились от армады, отвернули влево и пошли к берегу. Находясь в тени скал и отвесных гор, они скрытно подходили к Феодосийскому порту, выходили на стартовую позицию перед решающим броском, ожидая условного сигнала о прорыве в гавань.
Армада кораблей, скрытая темнотой, все ближе и ближе подходила к Феодосии.
Басистый через увеличительные стекла морского бинокля просматривал далекий берег. Там было тихо, темно и спокойно. Это благодушное мирное спокойствие вызывало у него недоверие и усиливало тревогу. Никак не укладывалось в голове, что немецкое командование ничего не знает и не готовится встретить их убийственным огнем.
Береговая охрана немцев изредка, через определенные промежутки времени, запускала ракеты. Они огненной струей взлетали ввысь, ярко вспыхивали, повиснув в небе, освещали штормовое море, а потом медленно опускались и исчезали в пенистых волнах… Больше ничего, никакого движения, никакого намека на опасность.
— Пора начинать артиллерийскую подготовку, — сказал Андреев, но в его голосе звучало не утверждение, а вопрос, обращенный к командиру отряда.
— Повременим, — сказал Басистый. — Подойдем ближе.
— Мы уже достаточно близко!
Басистый сдержал себя, чтобы не ответить резкостью. Не хватало еще поссориться накануне начала операции! «Нервы шалят не только у меня одного», — подумал он.
— А нужна ли она? — вставил свое слово Гущин, имея в виду артиллерийскую подготовку.
— Как это нужна ли подготовка?! — уже в повышенных тонах произнес Андреев. — Может быть, вы думаете, что нас ждут на берегу с распростертыми объятиями?
— В том-то и дело, что не ждут! — Гущин сделал упор на два последних слова. — Мы подошли скрытно. И по всему видно, что немцы нас действительно не ждут.
— Вы уверены в этом? — ехидно спросил Андреев. — Можете дать гарантию?
— А зачем терять момент внезапности? — в свою очередь ответил вопросом на вопрос Гущин.
— Может быть, ваша подпись стоит под планом операции, товарищ капитан второго ранга? — строго произнес Андреев, не скрывая раздражения.
Гущина откровенно удивляло, что в разговор не вмешивается Басистый. Его молчание озадачивало. Решалась судьба начала десантной операции. По всему было видно, что у них появился еще один дополнительный козырь, умножающий эффект нежданной атаки порта. Подарок судьбы! Внезапность! Редкий счастливый случай! Взять порт с ходу и овладеть городом с малыми потерями. Зачем же терять такую благоприятную возможность? Гущин надеялся, что Басистый его непременно поддержит. И сказал:
— Мое мнение, если хотите его знать, — артподготовка не нужна! Мы не знаем расположения огневых точек врага и будем палить, как говорится, на авось, по площадям, — и добавил уверенно и твердо: — Зачем же устраивать немцам громкую побудку? Чтобы они поскорее заняли оборонительные рубежи и встретили десантников огнем?
Басистый и на этот раз промолчал. А что он мог сказать? Что оба правы? Один — по существу, а второй — формально? У него были свои проблемы. Неизвестно, как начнется и как пройдет сама десантная операция и, главное, — как и чем она завершится? При любом раскладе — дадут они залпы огня по Феодосии или не дадут — спрос будет с него, с командира. В памяти еще не изгладился и страшный 1937-й, и трагические предвоенные годы, и «чистка военных кадров», когда «врагами народа» объявляли прославленных маршалов Тухачевского, Егорова, Блюхера, когда летели головы генералов и адмиралов, не говоря уж о командирах рангом пониже, когда срывали погоны и отправляли в дальневосточную тайгу в концлагеря только за одно неосторожно произнесенное слово… Все это было! Было! А здесь не одно слово, даже не слова, а нечто большее — самовольное изменение плана, утвержденного Ставкой! Это вам не шуточки шутить, не на мирных учениях и маневрах мы пребываем, а на войне. На карту поставлено слишком многое.
Басистый не отважился рисковать.
Разве мог в то время предполагать Николай Ефремович, человек безусловно храбрый от природы, что его минутная нерешительность войдет в анналы морской военной науки как наглядный пример слепого подчинения утвержденным свыше планам? Будто бы он не знал, что план — это не догма, а руководство к действию…
Молчание Басистого ободрило Андреева. Он строго посмотрел на Гущина и сурово выпалил:
— Никому не позволено своевольничать! — и тем же тоном, не допускающим никакого возражения, высказал: — Артиллерийская подготовка предусмотрена приказом!
Тут же, даже не ожидая поддержки или хотя бы кивка головы со стороны Басистого, он подал команду:
— Передать всем кораблям отряда артиллерийской поддержки десанта мой приказ! Открыть огонь по Феодосийскому порту!
Содрогнулся от внезапного грома морозный воздух. Языки пламени вырвались из орудийных стволов и, словно десятки молний, на краткий миг озарили пенистые волны, стальную палубу, десантников, втянувших головы в плечи… Могучая сила отдачи резко качнула тяжелый, перегруженный людьми и боевой техникой крейсер.
Басистый взглянул на часы. Они показывали 3 часа 48 минут по московскому времени. Он мельком подумал, что начало нового дня 29 декабря 1941 года они уже вписали в историю огнем корабельной артиллерии…
Вслед за орудиями флагманского крейсера «Красный Кавказ» ударили залпом пушки «Красного Крыма». Эскадренные миноносцы «Железняков», «Шаумян», «Незаможник» стреляли по порту Феодосии еще и осветительными снарядами.
«Со стороны картина выглядела, конечно, грозной, — пишет в своих мемуарах контр-адмирал A. M. Гущин. — За четверть часа только „Красный Кавказ“ выпустил свыше 150 тяжелых снарядов. Но если честно сказать, польза от этой стрельбы была сомнительной. Стреляли ведь не по заранее разведанным целям, а вообще по порту. Расположение огневых точек противника не было заранее разведано, и мы не знали в точности, где они находятся.
Этой своей пальбой мы словно предупредили противника: готовься — мы идем!»
Германское командование, гестапо и военная жандармерия на самом деле ничего не знали о готовящемся десанте и, естественно, никаких оборонительных мер заблаговременно не предприняли. Вот как описывает эту последнюю тихую ночь Константин Симонов, побывавший в первые дни успешного десанта в Феодосии. В своей книге «От Черного до Баренцева моря. Записки военного корреспондента», изданной в 1942 году, он пишет:
«Казалось, что и этой ночью в городе все было в порядке. Вышел очередной номер газеты „Последние новости“, органа, издающегося при содействии германского командования. Там было напечатано очередное бодрое сообщение о том, что доблестные немецкие войска захватили семнадцать миллионов квадратных километров русской территории, то есть, всю Европейскую Россию и даже треть Азиатской, примерно до Якутска. На четвертой странице акционерное общество „Механик“ сообщало, что в его лоно принимаются новые господа пайщики.
Господин городской голова А. С. Грузинов, сдав вечерний отчет германскому коменданту, мирно спал в своей новой, хлопотами германцев меблированной квартире.
Доктор Рудель еще работал при свете зеленой лампы. Он систематизировал результаты медицинского отбора пятидесяти феодосийских девушек, предназначенных работать в открывающемся завтра публичном доме.
В предвкушении этого торжественного события господа германские офицеры, собравшись на нескольких частных квартирах и сидя под рождественскими елками, пили крымское вино и французский коньяк.
Холодный декабрьский ветер трепал на стенах домов и заборах последнее объявление германского командования:
„Германскому командованию известно, что в Феодосии ряд домов минирован и подготовлен к взрыву. Сим население немедленно призывается указать феодосийской комендатуре все подготовленные к взрыву дома. Кто заблаговременным и точным указанием воспрепятствует подготовленному взрыву, получит соответствующее вознаграждение. Впредь за каждый взорванный дом, в зависимости от причиненного вреда, часть заложников, не менее тридцати человек, будет расстреляна.
Германский комендант“.
В противотанковом рву, за известковым заводом Бедризова, обдуваемые ветром и занесенные только что выпавшим снегом, лежали девятьсот семнадцать трупов русских, евреев, от двенадцати — до восемнадцатилетнего возраста, расстрелянных из пулемета еще 8 декабря.
На другой окраине города, уже не во рву, а прямо на земле, неподалеку от кладбища, лежали двести тридцать трупов крымчаков. Их расстреляли отдельно на девять дней позже.
Русский начальник полиции господин Шапошников еще недавно в докладной записке немецкому командованию научно доказывал, что чем больше расстрелять крымчаков, тем спокойнее будет немцам. Теперь он услужливо трудился за столом над новой докладной запиской о караимах, доказывая, что и они заслуживают той же участи.
На центральной улице города, под окном у городского головы, между телеграфным столбом и старым деревом, болтались на перекладине трупы двух из последней партии повешенных.
Словом, в солнечном Крыму, в городе Феодосии, в эту ночь все было „в порядке“».
Алексей Громов полз вслед за Сагиттом Курбановым. Впереди юркий, словно ящерица, двигался по земле Григорий Артавкин. За Алексеем следовал кряжистый Семен Юрченко, таща за собой увесистый «багаж». Замыкал группу Вадим Серебров. Ползли быстро и бесшумно, усиленные тренировки научили моряков и этому. А ведь сначала не просто было Сереброву заставить и, главное, научить «морских волков» бесшумно и быстро передвигаться по мокрой, липкой глине, преодолевать оборонительные рубежи, колючую проволоку в два ряда, траншеи, окопы, «ежи», огибать землянки, блиндажи и дзоты — все то, что ждало их на вражеской стороне…
Феодосийский залив мелководен, а возле поселка Каранель особенно, и подводная лодка не смогла подойти близко к берегу. Добирались на надувной резиновой шлюпке. Волны штормового моря выбросили ее прямо к первому ряду колючей проволоки. За считаные минуты разведчики успели преодолеть три полосы заграждений, протянутых вдоль песчаного берега.
Они торопились. Впереди в ночной темноте просматривалась траншея перед дорогой, за ней — линия окопов, а дальше на взгорке угрожающе возвышался укрепленный блиндаж. За ним темнели силуэты низких, с плоскими крышами, домов поселка.
А позади бушевало штормовое море.
Тяжелые волны с белыми пенистыми барашками на вершине одна за другой торопились к берегу и, едва добежав, гневно вздымались, словно кони на дыбы, на секунду замирали, как бы примериваясь, а потом разом с надсадным грохотом обрушивались на песчаную полосу дикого пляжа многотонной тяжестью воды. Волны словно состязались одна с другой, стараясь выше вздыбиться, собраться с силами и прыгнуть как можно дальше на песчаный берег. А там — широко расплескаться, захватить, заграбастать как можно больше песка и с радостным шумом утащить эту законную добычу в морскую пучину.
Ветер, холодный и морозный, насыщенный соленой влагой, налетал с моря резкими порывами. Он, как пастух, посвистывал, подгоняя беспокойное стадо волн к берегу, завихрял сухой колючий песок, смешивал его со снежной крупой и бесшабашно швырял в спины разведчиков, задувал в окопы, обрушивал на блиндаж, на притихший поселок, резвился на утрамбованной дороге. То был древний тракт, возраст которого исчислялся не одним тысячелетием. Он помнил топот конных отрядов скифов и скрип колес греческих колесниц, копыта татарской конницы, хранил следы рабов, захваченных в славянских землях, память о стройных шагах русской пехоты, тяжело нагруженных повозках и легких экипажах лихих кучеров.
Этот тракт тянулся из древней Феодосии, пролегал мимо поселка рыбаков и пастухов Каранель и уходил по сухим степям полуострова на север — до самой Пантикапеи, ныне Керчи.
Разведчики ползком добрались до траншеи и остановились. Сагитт поднял руку, как бы говоря: внимание! Все настороженно притаились.
Курбанов нырнул в траншею. Потекли томительные секунды ожидания. Траншея оказалась пустой. Никакой охраны. Сагитт качнул поднятой рукой, давая знак: следуйте за мной!
Громов, Артавкин, Юрченко и Серебров друг за другом бесшумно спрыгнули в траншею.
— Теперь через дорогу, — шепотом сказал Серебров.
Сагитт кивнул и тихо произнес:
— В случае чего, прикройте.
Но тут же, в той стороне, где возвышался блиндаж, послышался легкий хлопок, и в небо огненной тонкой струей с шипением устремилась ракета. Разведчики замерли. Ракета вспыхнула высоко, почти под низкими тучами, и залила всю округу ослепительно ярким белым светом. Разведчики настороженно переглянулись.
— Повезло, — шепотом сказал Артавкин.
— Порядок на флоте, — кивнул ему Сагитт.
Алексей Громов привалился спиной к холодной стенке траншеи, готовый к любой неожиданности. Он чуть улыбнулся. Приятно было осознавать, что они успели незаметно высадиться, преодолеть ряды колючей проволоки и прогладить животами промежуток до траншеи. В ярком свете ракеты лица разведчиков казались неестественно белыми, а пятна грязи и мокрого песка на одежде выступали отчетливо и крупно.
— К бою! — тихо выдохнул Серебров.
И опять потекли томительные напряженные мгновения. Ладони, сжимавшие автоматы, вспотели. Но со стороны блиндажа не доносилось никакого шевеления, никаких подозрительных звуков.
Осветительная ракета, отработав положенное, погасла, и мгновенно навалилась плотная темнота. Тихо. Только свист ветра да монотонный грохот набегающих волн.
«Темнота, после яркой ракеты, она для всех темнота, и для нас и для немцев», — мельком подумал Серебров и тихо приказал:
— Вперед!
Сагитт юрко выскользнул из траншеи. Пригнувшись, он перебежал через дорогу, одолел открытое пространство и прыгнул в окоп. Оттуда, сквозь завывания ветра и грохот волн, внезапно донеслись какой-то странный шум и короткие возгласы. Они мгновенно оборвались.
— Неужто напоролся на засаду? — чуть слышно выдохнул Артавкин.
«Этого еще нам не хватало!»— мрачно подумал Серебров, всматриваясь через бруствер окопа в темноту.
— Сагитт хлопец железный, его так просто не возьмешь, — ободряюще прошептал Семен Юрченко. — Ежели что не так, найдет способ подать нам сигнал.
Но со стороны окопа — ничего. Ни тревожного звука, ни сигнала.
Серебров мысленно чертыхнулся. Все идет не так, как задумывалось в штабе разведывательного управления. С самого начала!
Высадку спецгруппы разведчиков планировали в районе каменистого пляжа между красивой дачей Сытина, выстроенной в стиле восточной крепости, и великолепным дворцом бывшего табачного магната Стамболи. Там много садов, можно продвигаться скрытно. Но командир подводной лодки развернул перед Серебровым карту, судя по которой весь этот район был утыкан немецкими минами. Другая карта показывала, что в этих же местах нашими минерами еще осенью, до прихода гитлеровцев в Крым, был создан оборонительный пояс на случай высадки вражеского десанта.
— Не будем зазря рисковать, — сказал Балкин.
Пришлось согласиться с доводами капитана, не подставлять же лодку на минное поле! Высадились на диком открытом пляже у поселка Каранель. От него до Феодосии добрый десяток километров, которые еще предстоит отмахать. А часики тикают, и до начала штурма города остается не так уж много времени. Проблема на проблеме! Начали вроде бы ничего. И вот на тебе! Очередная неприятность. И что теперь прикажете делать? Додумать Серебров не успел.
— Сагитт сигналит! — радостно выдохнул Григорий Артавкин.
— Живой! — обрадовался Юрченко.
Но Вадим все еще не верил в счастливый исход. Он видел, как Курбанов приподнялся над бруствером окопа и призывно помахал рукою. Но как понимать его долгое молчание? Однако и раздумывать было некогда. Война — сплошной риск. Надо двигаться, не сидеть же здесь до рассвета. И командир подал команду:
— Рассредоточиться! На левом фланге Громов, на правом — Артавкин. Быть готовым к любой неожиданности. Приготовиться! Все одновременно туда, — он махнул рукой в сторону окопа, — вперед!
Разведчики одним махом пересекли древнюю дорогу и дружно попрыгали в окоп, готовые к любой неожиданности.
Курбанов был не один. Рядом с ним находились еще двое.
— Отставить! — тихо, но властно раздался голос Сагитта, упреждая действия разведчиков. — Свои! Гидрографы!
— Кто командир? — спросил один из незнакомцев.
— Слушаю, — Серебров подошел ближе.
— Старший лейтенант Усман Зарипов, — представился гидрограф. — Мы со старшиной Петровым установили в районе поселка Каранель светящийся маячок, который будет служить ориентиром для кораблей при входе в Феодосийский залив с моря.
Серебров, в свою очередь, назвал себя, пояснив, что он командир разведгруппы флота.
— Отойдем на минутку в сторону, — предложил Зарипов.
Они отошли в глубь окопа.
— Сейчас подводная лодка, которая доставила нас сюда, вышла в свой сектор моря и там всплыла. Она с зажженными огнями должна двигаться навстречу кораблям передового отряда высадки и служить ориентиром для входа в порт, — сказал гидрограф, посмотрев на свои ручные часы. — Когда начнется штурм порта и города, она подойдет сюда за нами. Чуть южнее, в район Золотого пляжа. Там под причалом мы спрятали надувную шлюпку. Но нам надо продержаться эти несколько часов.
— Понимаю, — кивнул головой Серебров.
— Если не возражаете, мы будем с вами.
— Возражений нет, но мы должны двигаться к Феодосии.
— Пешим ходом далеко.
— Мы и так торопимся…
— Можем помочь, — сказал Усман.
— Каким образом?
— Есть машина. У немцев.
— Где она? — сразу оживился Вадим.
— За блиндажом, справа в глубине развалин старого дома видели?
— Что-то видел, но в темноте не разобрать.
— Мы высадились раньше, еще светила луна. Машина там, за развалинами. Но все подходы просматриваются и простреливаются из блиндажа.
Серебров долго не раздумывал. С машиной они мигом окажутся в Феодосии.
— Ну что ж… Грех не использовать такой шанс.
— Мы тоже поначалу хотели ее угнать. Но где гарантия, что она заправлена горючим? Немцы народ аккуратный, они берегут свою технику и строго выполняют параграфы инструкций по эксплуатации машин. В морозное время положено слить воду? Сольют обязательно. Где в ночное время в незнакомом поселке, занятом немцами, мы найдем пресную воду?
— И тем не менее надо брать блиндаж, — сказал Серебров.
— Значит, так тому и быть. Мы с вами, — и Усман добавил: — В нем мы сможем продержаться.
— Как подходы к нему?
— С моря открытая местность. Не подойти. Но есть прямой путь. По прорытому ходу сообщения.
— Сколько их в блиндаже?
— Как нам удалось определить, не больше отделения.
— Стандартный наряд… — сказал Серебров.
— Как и по всему побережью. Обычная береговая охрана. Они не ждут нас.
— Вооружение?
— Крупнокалиберный пулемет и, конечно, автоматы.
— Будем брать блиндаж, — повторил Вадим, прикидывая в уме возможности укрупненной группы.
И тут началось что-то непонятное. Весь берег словно проснулся. В Феодосии, в районе порта, взвилась в небо осветительная ракета. Вслед за ней взметнулась ракета в районе дачи Сытина, а потом — над железнодорожной станцией Сарыголь, на берегу Ближних Камышей. По побережью катилась полоса яркого искусственного света. Разведчики насторожились, приготовились к бою. Со стороны блиндажа послышались возгласы на немецком языке, тут же хлопнул выстрел ракетницы. В небо, оставляя светящийся след, с шипением устремился сгусток огня, вспыхнул и залил округу ярким слепящим светом. Как бы принимая эстафету, взлетела ракета севернее поселка Каранель в районе Дальних Камышей, а потом и на далеком, выступающем в море мысе.
— Тревога? Неужели узнали о десанте? — Серебров с неприязнью смотрел на широкую полосу яркого света, полукольцом опоясывавшую Феодосийский залив.
— Нет, — улыбнулся гидрограф. — Отмечают полночь.
— Не понял… Сейчас уже два часа ночи.
— Это по московскому времени, а по ихнему, по берлинскому, самая настоящая полночь. Фрицы с рождественского праздника свою полночь отмечают.
Зарипов помолчал и тихо произнес, как бы говоря самому себе:
— Близко душистая айва, а достать не могу.
— Машину добудем, — успокоил его Вадим.
— Да я не о машине, о доме. Мой дом тут рядом, в Старом Крыму. Отсюда чуть больше двадцати километров, — и Усман пояснил: — Это я вспомнил татарскую поговорку. Она как русская, насчет локтя, который близок, да не укусишь.
— Утром наши возьмут Феодосию, это точно! А завтра будем в твоем Старом Крыму!
— Только без меня. Утром нас в Феодосии уже не будет. Будем держать курс к Новороссийску, — и гидрограф грустно добавил: — Который раз вот так! Рядом с домом и мимо…
Яркая световая полоса, которая неожиданно вспыхнула и пробежала по всему побережью, так же быстро угасла, погрузив древний город, порт и весь Феодосийский залив в кромешную темноту ветреной и промозглой декабрьской ночи.
К блиндажу приближались с двух сторон.
Погода ухудшилась. Усилился ветер. С низких туч посыпалась снежная крупа. Шторм усилился, волны с ревом и гулом обрушивались на берег, пенные потоки докатывались до проволочных заграждений, смывая песок вокруг вкопанных кольев, словно пытались их выдернуть. Соленые брызги долетали и сюда, смешивались с крупой и песком, хлестали по лицу, слепили глаза. «Представляю, что сейчас творится в море и каково десантникам на кораблях», — подумал Алексей, приближаясь к блиндажу по ходу сообщения.
Сзади его прикрывал Серебров, поверху двигались Сагитт Курбанов и Григорий Артавкин. Вторую группу, которая обходила блиндаж с севера, вел гидрограф Усман Зарипов. С ним были старшина Петров и Юрченко.
У поворота хода сообщения приостановились. Прислушались. Тишина. Вроде никого нет. «Вперед!» — подал знак Серебров. Алексей выглянул и тут же отпрянул назад. Он чуть не напоролся на постового немца.
Тот оказался глазастым, в кромешной темноте заметил человеческий силуэт, который мелькнул за поворотом хода сообщения.
— Ганс, это ты? — настороженно крикнул постовой.
Алексей на мгновение растерялся. Как быть? Тянуть время нельзя и опасно. Каждая секунда грозила гибелью. Надо отвечать, чтоб ослабить напряжение, притупить бдительность немца и дать возможность Артавкину зайти сзади.
— Нет, не Ганс. Ты ошибся, — спокойно ответил Алексей по-немецки.
— А нет ли у тебя закурить? — спросил постовой.
— Увы, оставил в блиндаже.
Уроки по языку, многочисленные тренировки, участие в допросах пленных оказались не напрасными.
— Какого черта ты так долго там возишься? — спросил немец.
— Штаны застегиваю, — невозмутимо отозвался Алексей.
— Да ты что, скотина пьяная? Решил окоп изгадить… — возмутился немец и поперхнулся.
Это Григорий Артавкин с быстротой пантеры прыгнул на гитлеровца сзади. Одной рукой он зажал ему рот, а другой — точным, отработанным на тренировках ударом сразил постового наповал. Тот даже не пикнул.
Черноморцы молча двинулись дальше. Но не успели они сделать и десятка шагов, как дверь блиндажа распахнулась. Вылетел сноп света, донеслись звуки танго, пьяные голоса, смех. В проеме двери появилась долговязая фигура. На плечах — офицерские погоны.
— Фриц! — крикнул он в темноту. — Фриц! Ты где запропастился, черт тебя дери?
— Закрой дверь, дует! — раздался требовательный голос из блиндажа.
— Не простудитесь! — огрызнулся долговязый немец, но дверь закрыл.
Оставаясь на месте, он закричал, и в его голосе явственно сквозило недовольство:
— Фриц! Где же ты? Отзовись, наконец?!
— Я здесь, герр лейтенант, — Алексей шагнул навстречу.
— Ты что, пьян, свиная твоя рожа? Это я, обер-лейтенант Герман Герлиц. С кем ты меня спутал, болван?
— Прошу прощения, — выдавил из себя Алексей.
— Иди сейчас же сюда, скотина…
Внезапно ойкнув, долговязый схватился руками за грудь, в которую по самую рукоятку вонзился кинжал, и стал медленно оседать.
— Пьянствуют, гады, — Сагитт вынул из тела немца кинжал, обтер лезвие об офицерский френч.
— Новый год встречают. — Артавкин тихо выругался.
— У них сейчас рождественские праздники, — уточнил Алексей.
— Разговорчики! — осадил их Серебров и подал команду. — Берем блиндаж. Артавкин первый! Все, кто впереди, перед тобой — твои. Я и Курбанов следом. Все фрицы, что справа, твои, Сагитт.
— Все, кто справа, мои, — повторил Курбанов.
— Теми, что слева, займусь я, — закончил Серебров. — Громов нас прикрывает!
Но едва они приблизились к входу в блиндаж, как неожиданно внутри загремели выстрелы. Автоматные и пистолетные. Кучно и торопливо. Черноморцы переглянулись и вскинули оружие. Лезть под пули не имело никакого смысла. Что там, в блиндаже, произошло? Кто и в кого стреляет? Неужели группа Усмана Зарипова опередила их? Как они там оказались? Выходит, из блиндажа есть и второй выход? Как же они об этом не догадались раньше и не разведали подходы?
Дверь блиндажа с шумом распахнулась. В светлом прямоугольнике выросла крупная фигура немца. Он остановился на мгновение и поспешно вскинул автомат. Тут же Артавкин и Курбанов одновременно, почти в упор выстрелили в него, сразив наповал. Немец, выронив автомат, рухнул им под ноги.
— Не стреляйте, хлопцы! — донесся из глубины блиндажа голос Семена Юрченко. — Мы уже их всех поизничтожили!
— Молодцы! — Серебров, переступив через тело убитого фашиста, направился к блиндажу. — Пошли, ребята, поприветствуем победителей!
В наступившей тишине послышался голос гидрографа:
— Разведка, заходи! Каюта свободна!
А из полуоткрытой двери, сквозь шум ветра и грохот волн, доносилась ласковая музыка знаменитого танго, и бархатный голос певицы томно выводил слова:
На столе откупоренные бутылки с французским коньяком и крымским вином, открытые мясные консервы, аккуратно нарезанные куски сала и колбасы, пачка печенья, недопитые стаканы… Обитателей блиндажа уже нет в живых, убит и тот немец, который пару минут назад крутил ручку патефона, устанавливал диск пластинки. А острая игла по-прежнему снимала запись со звуковой дорожки…
У Алексея что-то кольнуло под сердцем. Музыка напомнила о том, что он никогда не забывал. Под это танго они танцевали со Сталиной. В тот последний мирный вечер. Бал в Доме офицеров флота. Ее руки, обнявшие его за шею. Запах духов «Огни Москвы», тихий шепот ласковых слов. Неужели все ушло и больше никогда не повторится? Как она там, под Балаклавай? Жива ли?.. Как ей воюется? Дошло ли его краткое письмо, отправленное с Красниковым?
В блиндаже, перебивая все иные запахи, сильно пахло пороховой гарью.
Серебров посмотрел на часы: до начала штурма Феодосии осталось два часа, до города, до немецкого штаба — добрый десяток километров, а они все еще торчат в поселке Каранель…
В порту Феодосии бушевал огненный смерч.
Слухов впервые видел такой мощный залповый обстрел. Два крейсера и три эсминца одновременно били по ограниченному району прибрежной земли. Дмитрий явственно представлял себе, что творилось в эти минуты там — в порту, и соваться туда до окончания артиллерийского обстрела не было у него никакого желания.
Рядом с ним на командирском мостике стоял капитан-лейтенант Андрей Иванов, командир передового отряда высадки. Рослый, плечистый, на груди автомат. Он тоже всматривался туда, где бушевал огневой вал.
— Как ты думаешь, боковые ворота открыты? — спросил Иванов, перекрикивая шум ветра.
— Пока подходили сюда, немецкие корабельные дозоры в море отсутствовали, — ответил Слухов. — Вероятнее всего, и бонное заграждение порта не поставлено. Гуляют напропалую и думают, что в такую штормовую погоду никто в порт не сунется.
— Это нам плюс!
— Сейчас появится и минус, — ответил Слухов, — немцы очухаются после громкой побудки и начнут огрызаться. Элемент внезапности, судя по всему, уже потерян.
— Это еще как сказать! — бодро отозвался Иванов. — Мы им сейчас покажем, где раки зимуют!
Справа, соблюдая дистанцию, тяжело прыгая на волнах, на исходную позицию вышел морской охотник «МО-131». Он выдвинулся чуть вперед. Дмитрий усмехнулся. Капитан-лейтенант Черняк и на исходной позиции хочет всем показать, что именно ему предстоит первым ворваться в порт.
Над акваторий порта взвились осветительные снаряды, выпущенные с эскадренных миноносцев.
— Ну все… Наш черед! — сказал Иванов, поправляя автомат на груди.
Слухов посмотрел в сторону флагманского крейсера «Красный Кавказ», откуда должен был поступить сигнал. Над крейсером по-прежнему бушевал огонь, из жерла орудий дружными всплесками вылетали молнии залповой стрельбы. Но вдруг на крейсере деловито застучал яркими световыми точками и тире фонарь-ратьер.
— Товарищ командир, флагман дает «добро»! — сообщил сигнальщик.
— Передай, сигнал принят!
— Есть передать, сигнал принят!
— Полный вперед! — подал команду в машинное отделение Слухов, и моторы басовито взревели.
Вслед за Черняком и Слуховым рванули вперед и остальные малые боевые корабли. Оставляя за собой пенистые волны, они несли к причалам порта десантников первого штурмового броска.
— Готовь своих орлов к высадке! — крикнул Слухов Иванову.
— Они уже на взводе! — ответил капитан-лейтенант и спросил: — Каким бортом швартуемся?
— Правым!
Отряд юрких морских охотников, словно стая стальных птиц, стремительно несся к причалам.
Прорыв с моря в порт Феодосии — дело сложное. Район этот мелководен. Войти в порт возможно лишь по фарватеру. Акватория моря вокруг была заминирована и немцами, и нашими моряками еще до прихода германцев в Крым. А феодосийский маяк не горел. Рассчитывать на то, что в темную штормовую ночь удастся найти хоть какие-то ориентиры, не стоило. Поэтому для постановки навигационных средств непосредственно у входа в порт были использованы подводные лодки. Они скрытно приблизились к Феодосии и в назначенное заранее время всплыли в надводное положение. А всплыв, тут же включили навигационные огни, которые показали путь к фарватеру.
По этим световым ориентирам, которые показались в бушующих штормовых волнах, и взял курс первый штурмовой отряд.
Артиллерийская канонада, внезапно начавшись, так же внезапно и прекратилась, чтобы ненароком не навредить своим. Только ярко горели над побережьем и причалами порта специальные осветительные снаряды, зависшие в небе, словно гигантские электрические лампочки.
— Боковые ворота открыты! — радостно доложил впередсмотрящий. — Корабельные дозоры отсутствуют!
Это значило, что гитлеровцы не готовились к отражению атаки с моря. На душе как-то сразу полегчало. «Выходит, немцы действительно нас не ждали! — подумал Дмитрий. — А мы к ним с новогодним подарочком!»
— Порядок на флоте! — весело выдохнул Слухов и дал команду: — Орудие к бою!
В это же время такая же команда прозвучала в разных местах Феодосии, только на немецком языке. Берег оживился. Фашисты проснулись и, спешно приходя в себя после внезапного артиллерийского налета, спешили занять боевые рубежи, чтобы отразить внезапный натиск русских.
В небо взвились десятки осветительных ракет и повисли над акваторией порта. Наши освещали береговые укрепления, а немецкие — причалы и море. Стало светло, как днем. Берег ожил. Укрепленные точки выплеснули огневой шквал из всех видов оружия— пулеметов, автоматов, минометов, орудий… Заговорили тяжелые пушки — одна батарея с горы Лысой, господствующей над Феодосией, другая — с мыса Ильи. Того самого мыса, мимо которого пару часов назад тихо и незаметно прошла армада кораблей, но тогда никто даже предположить не мог, что именно здесь затаилась тяжелая батарея немцев.
Пушки крейсеров и эсминцев моментально отреагировали. Теперь с кораблей били уже по выявившим себя целям. Разрывы и выстрелы слились в сплошной гул канонады, вода закипела от фонтанов и водяных столбов, которые внезапно влетали вверх и грузно опадали.
Первым в порт ворвался морской охотник «М CD-IS!» под командованием Черняка. Обстреляв причалы из крупнокалиберного пулемета и скорострельной пушки, охотник подошел к феодосийскому маяку и высадил первый штурмовой отряд в составе 28 отважных моряков и гидрографическую партию. Десантники в короткой схватке уничтожили расчет двух немецких орудий и закрепились на южной части мола. А гидрографы тут же установили сигнальные ориентиры и зажгли яркий костер. Вслед за первым катером, ведя огонь из пулеметов и скорострельной 45-миллиметровой пушки, в гавань прорвался боевой корабль Дмитрия Слухова. На обледенелый причал первым выпрыгнул капитан-лейтенант Иванов, увлекая за собой свой отряд.
— Вперед, ребята! Круши гадов!
Ворвались в порт и остальные морские охотники. Они быстро высаживали штурмовые группы, пулеметным огнем и прицельной стрельбой из пушек помогали морякам-десантникам овладевать причалами. Завязались кровопролитные бои за каждый метр, за каждый укрепленный узел. Немцы наращивали силы. Под прикрытием портовых сооружений и каменных зданий, складов, сараев они отчаянно сопротивлялись и упорно защищали свои позиции, но остановить стремительный поток десанта не могли. Теряя боевых друзей в яростных рукопашных схватках, моряки уверенно продвигались вперед, захватывали причал за причалом, стремясь овладеть портом.
Под пулями врага, под свист осколков, рискуя быть сраженным в любую секунду, капитан-лейтенант Иванов деловито, быстро и внимательно обследовал портовые причалы. Убедившись, что они способны к приему кораблей, Иванов тут же определял места швартовки эскадренных миноносцев и транспортников, оставляя на каждом причале специально подготовленных моряков.
— Давай условный! — приказал он.
В небо одновременно взлетели три белых ракеты. Именно их напряженно ждал на мостике крейсера «Красный Кавказ» капитан первого ранга Николай Ефимович Басистый.
«Путь в порт свободен!»
И в эти же минуты боя гидрографы, рискуя собой, быстро обследовали подходы к причалам и зажгли входные огни.
Николай Ефимович Басистый, увидев в небе над портом Феодосии долгожданные белые ракеты, облегченно вздохнул и, взглянув на светящийся циферблат ручных часов, произнес:
— Прошло ровно восемь минут.
— Да, — подтвердил Андреев, взглянув на свой хронометр.
Восемь минут назад Басистый отдал приказ передовому отряду ринуться в пекло огня феодосийского порта, и вся дальнейшая судьба десантной операции теперь полностью стала зависеть от мужества и храбрости, деловитости и сноровки штурмовых групп. Удастся ли им прорваться в порт? Удастся ли захватить причалы и закрепиться на них? Отсчет времени шел на секунды. Все решали быстрота и натиск. Историческая ответственность за судьбу десанта волею Провидения легла на плечи расторопного и мужественного командира передового отряда отчаянных морских пехотинцев, капитан-лейтенанта с простой русской фамилией Иванов.
«Мы ждали этого сигнала на мостике „Красного Кавказа“ всего восемь минут, — пишет в своих воспоминаниях „Море и берег“ Николай Ефимович Басистый. — Но какими они показались долгими!»
И штурмовые группы морской пехоты отважно рвались вперед, сокрушая отчаянное сопротивление врага. В незабвенные петровские времена отчаянные русские храбрецы подплывали на утлых баркасах и брали штурмом грозные боевые корабли прославленных шведов, теперь их правнуки закрепляли эту традицию безумно дерзкой лобовой атакой противника.
Восемь минут решили успех всей огромной десантной операции!
Иванов, рискуя собой, блестяще выполнил поставленную перед ним почти невыполнимую задачу…
Вот как, по словам Александра Илларионовича Зубкова, капитана 1-го ранга, командовавшего в те дни крейсером «Красный Крым», развертывалась эта небывалая морская операция дальше.
«В 4 часа 40 минут через огневую завесу в гавань прорвался эсминец „Шаумян“ (командир капитан-лейтенант С. И. Федоров, военком батальонный комиссар А. П. Еремеев). Эсминец отшвартовался у одного из причалов и за двадцать минут под вражеским огнем высадил десантников. Один из снарядов сбил грот-мачту корабля. Среди личного состава появились убитые и раненые.
В 4 часа 56 минут в порт вошел эсминец „Незаможник“ (командир капитан-лейтенант П. А. Бобровников, военком старший политрук В. З. Мотузко). Маневрируя на больших ходах, эсминец врезался носом в стенку и свернул форштевень. По предложению мичмана А. Е. Егорова, десантники были высажены через полубак. На это ушло шестнадцать минут. После высадки „Незаможник“ ушел в Новороссийск на ремонт.
В 5 часов в порт прорвались эскадренный миноносец „Железняков“ (командир капитан-лейтенант B. C. Шишканов, военком старший политрук А. Ф. Жабоедов) и тральщик „Щит“ (командир старший лейтенант В. М. Гернгросс и военком старший политрук Н. П. Савощенко).
После высадки на причалы десантников, „Железняков“ вышел на рейд и своим огнем поддерживал штурмовые группы, а тральщик подошел к борту крейсера „Красный Крым“, снял с него часть десантных войск и вновь направился в порт. В момент отхода от крейсера в ходовой мостик „Щита“ попал вражеский снаряд. Взрывом разбило приборы управления кораблем, сразило осколками краснофлотцев и старшин, находившихся на мостике по боевому расписанию. Командир корабля был легко контужен, на какое-то время тральщик остался без управления. Но старший лейтенант Гернгросс быстро оправился от контузии. Спустившись на палубу, он через люк подавал команды в машинное отделение. После того как аварийная партия ввела в действие ручное управление рулем, тральщик вошел в порт и высадил новую группу десантников. Все это время 100-миллиметровая пушка корабля вела огонь по огневым точкам противника.
К 6-ти часам 15-ти минутам сторожевые катера и эскадренные миноносцы закончили высадку на причалы порта штурмовой группы и части войск передового отряда. В ходе боя силы этих подразделений постоянно наращивались.
Как только закончилась артиллерийская подготовка, крейсеры заняли заранее обусловленные места для высадки подразделений десанта.
„Красный Крым“ в 4 часа 35 минут стал на якорь в трех кабельтовых от входа в порт (чуть больше полукилометра). Под руководством старшего помощника командира крейсера, капитан-лейтенанта Л. Г. Леута и помощника командира старшего лейтенанта В. П. Подсиорина были спущены на воду четыре корабельных баркаса. В них по нескольким трапам сходили бойцы.
Баркасы могли взять по 200–220 человек каждый. Командовали ими младший боцман И.И. Дибров и краснофлотец В. П. Макаренко, имевшие опыт высадки десанта в сентябре 1941 года под Одессой.
После высадки штурмовой группы к крейсеру за десантниками начали подходить сторожевые катера.
Высадка производилась в тяжелых штормовых условиях, под сильным артиллерийским, минометным и пулеметным огнем противника. Баркасы заливала крутая волна. Вокруг них и сторожевых катеров вода буквально кипела от разрывов снарядов и мин. Был смертельно ранен командир морского охотника МО-52 лейтенант В. В. Селифанов, ранило и его помощника лейтенанта А. П. Радченко. Получил тяжелое ранение командир морского охотника МО-61 лейтенант С. Т. Еремин. Вышли из строя мотористы баркаса А. Тимофеев и М. Тимченко.
Один из снарядов угодил в сторожевой катер, отходивший от крейсера с последними десантниками. Взрывом часть бойцов сбросило за борт, многие получили ранения. На помощь им был направлен баркас, его возглавлял младший боцман И. И. Дибров. Помощь пришла вовремя. Когда были сняты люди, катер затонул. Но и баркас оказался переполненным вымокшими людьми. Штормовая волна заливала его, швыряла из стороны в строну, сбивала с курса. Отчаянно вычерпывали воду, в ход пошло все — и ведра, и каски. Люди выбивались из сил. Боцман стал пускать ракеты, наконец сторожевой катер заметил баркас в предрассветной темноте и взял его на буксир.
Из-за разбросанности огневых точек противника корабельная артиллерия вела огонь отдельными орудиями по конкретным выявленным целям. Противник же сосредоточил артиллерийский и минометный огонь на крейсерах. Большие потери и разрушения на кораблях вызвал обстрел из орудий крупного калибра с горы Лысой и мыса Ильи.
К 8 часам 45 минутам, когда высадка десанта с „Красного Крыма“ закончилась, крейсер уже получил одиннадцать прямых попаданий снарядов и мин. Корабль понес потери и в личном составе».
Еще один рассказ. О первых часах штурма порта вспоминает командир флагманского корабля крейсера «Красный Кавказ», капитан 1-го ранга Алексей Матвеевич Гущин.
«Первые волны десантников сломали организованное сопротивление врага непосредственно у причалов. Но в зданиях, находившихся восточнее и западнее порта, еще действовало много огневых точек. Они стреляли по штурмовым группам. А с мыса Ильи и с Лысой горы тяжелые артиллерийские батареи обрушивали снаряд за снарядом на большие корабли. Над портом и кораблями ярко вспыхивали и подолгу горели осветительные ракеты. Мы освещали берег, а берег — нас…
Когда подходили к Феодосии, ветер переменил направление и задул с берега, да к тому же усилился, достиг шести баллов. Стало ясно, что этот, как говорят моряки, „отжимной ветер“ значительно затруднит швартовку, которая осложнялась еще и тем, что у основания мола, примыкавшего к берегу, под водой, на небольшой глубине находилась каменная банка. С ней тоже шутить нельзя. Если не удастся заблаговременно погасить инерцию корабля при подходе к молу на большой скорости, то он неминуемо выскочит на камни. А на малом ходу при таком ветре крейсер просто не слушался руля.
И случилось то, чего я больше всего опасался: корабль стал уваливаться в сторону минного поля, выставленного противником совсем близко от мола.
Веселая ситуация!
Времени на раздумье не оставалось. Швартоваться надо не левым, а правым бортом. Да еще таким образом, чтобы ветер не смог отжимать нос корабля от мола…
А бой за Феодосию все усиливается. Вокруг крейсера встают высокие всплески от разрывов. К причалу порта прорывается еще один миноносец. Враг осыпает его снарядами и минами. Надо прикрыть эсминец и облегчить себе движение к широкому молу. Артиллерия крейсера снова открывает огонь. По вспышкам на берегу бьет не только наш главный калибр, но и зенитный дивизион. Отдельных выстрелов уже не различить. Стоит сплошной гул и рев…
Наступает критический момент. Инерция корабля вот-вот иссякнет полностью. Тут-то его и „привязывать“… Корабль прижимается почти вплотную к молу. С полубака на стенку удается завести носовой швартов. Теперь нужно подтянуть корму. Работая под пулями фашистских автоматчиков, швартовая команда закрепляет на молу стальной трос.
Очевидно, именно в этот момент противник при свете ракет разглядел, что перед ним крейсер, и по характерной треногой мачте опознал „Красный Кавказ“. Для гитлеровцев было ясно, что мы высадим десант больше, чем несколько эсминцев, да и наши пушки могут натворить дел. С этого момента все в Феодосии, что может стрелять, обрушило свой огонь на „Красный Кавказ“.
С оглушительным треском где-то совсем рядом разорвалась мина. Пахнуло жарким дыханием разрыва. Над головой пропели осколки. Куда ж это ударило? На сигнальном мостике возник пожар. Моряки, еще не придя в себя от удара взрывной волны, набрасываются на предательское пламя, заливают его водой. Пламя сбито. Враг лишился ориентира…
Над крейсером бушевал смерч раскаленного металла. Но наперекор всему стучал точками и тире фонарь-ратьер. Сигнальщик Алексей Печенкин поддерживал устойчивую связь флагманского корабля со всем отрядом, передавал приказания флагмана десанту. Опаленный и окровавленный, сигнальный мостик — уши и глаза крейсера — жил и боролся!
В бой вступило огромное количество огневых точек противника. Десятки и десятки амбразур и бойниц в дотах дышали пламенем в лицо десантникам. Фашисты старались бить главным образом по крейсерам.
Зенитчики втянулись в дуэль. Как только в амбразуре или в оконном проеме какого-нибудь дома вспыхивал сине-багровый огонек пулемета, мгновенно раздавался залп спаренной 100-миллиметровой установки, и огневая толчка умолкала..
Когда от кормы до мола оставалось всего несколько метров, краснофлотец Михаил Федоткин разбежался и перепрыгнул на заснеженный обледенелый причал. С бота ему подали дополнительный швартов. Но как только Федоткин принял сходню, гитлеровцы открыли ожесточенный огонь по корме крейсера. Однако десантники, скопившиеся уже в коридорах возле трапов, ведущих на палубу, неудержимым потоком хлынули на берег.
В бинокль видно, как по улице, освещенной горящими зданиями, ползет танковая колонна. На ходу танки открывают огонь. Но едва успели они сделать по нескольку выстрелов, как их накрыли снаряды нашего главного калибра. Стреляя с интервалом в полминуты, вторая башня буквально разметала танки, оказавшиеся в ее секторе.
Несколько залпов дает и другая башня. На берегу встает стена огня — попадание в склад боеприпасов. Взрыв настолько силен, что люди на мостике крейсера едва удерживаются на ногах.
А спаренные 100-миллиметровые установки, которыми командует лейтенант П. И. Машенин, подожгли цистерны с бензином. Порт заливает чудовищно яркое зарево. Теперь уже не надо ни прожекторов, ни осветительных ракет. И без того видно, как спешат к причалам новые вражеские подразделения.
На крейсере запели счетверенные пулеметы группы главстаршины Степана Буркина. Темп стрельбы таков, что выстрелы сливаются в одно мощное однотонно-протяжное звучание. Они словно невидимой метлой сметают с улиц фашистов…
Совсем уже было светло, когда мы заканчивали высадку десанта, выгрузку автомашин, орудий, боеприпасов. На молу не осталось места для них. И хотя с крейсера не успели еще спустить несколько пушек, дальнейшее промедление с отходом становилось крайне рискованным. При дневном свете „Красный Кавказ“ представлял великолепную неподвижную цель для вражеских артиллеристов. С минуты на минуту могла появиться и авиация противника. А маневрировать, стоя у стенки, как известно, нельзя.
— Отходить! — приказал мне Басистый.
Отданы швартовы, соединявшие корабль с молом. Остается якорь. Но выбирать его уже некогда. Расклепываем якорную цепь. Громыхая, она выползает из клюза и тяжело плюхается в воду… „Красный Кавказ“ плавно удаляется от мола.
Всего два часа простоял он здесь. Но какие это были часы!..»
О первых самых драматических и напряженных часах штурма порта Феодосии вспоминает и Николай Ефимович Басистый, который находился на крейсере «Красный Кавказ» и был командиром всей десантной операции:
Крейсер «Красный Кавказ» подошел к внешней стенке широкого мола, но концы на стенке не успели закрепить, и ветер стал относить корабль от стенки. Потребовалось немало времени, чтобы крейсер смог отшвартоваться.
Мое первое донесение командующему флотом и начальнику штаба флота:
«Десант катеров-охотников, двух тральщиков высажен, эскадренные миноносцы, крейсеры высаживаются. Порт освобожден».
А противник открывает огонь. По порту бьют все огневые средства: артиллерия, минометы, пулеметы. Бухта освещается ракетами. Мы находимся в крайне невыгодном положении: нас видят как на ладони, а нами с крейсеров и эсминцев артиллерийские и минометные батареи немцев не просматриваются. В таких условиях стрельба ведется самостоятельно каждым командиром орудия и пулеметной установкой, по вспышкам, прямой наводкой. Опыт подготовки командиров орудий в мирное время к такому виду стрельб очень пригодился в условиях ночного боя кораблей с берегом.
В борьбе за высадку десанта был проявлен массовый героизм краснофлотцами, политработниками и офицерами.
«Красный Кавказ» очутился в тяжелом положении. Он отшвартовался к широкому молу, и немцы могли видеть его лучше других кораблей. Основная сила огня обрушилась на этот корабль.
Несмотря на повреждения и пожары, выход из строя части краснофлотцев и офицеров, аварийные партии действовали самоотверженно. Они быстро устраняли повреждения.
Во вторую башню крейсера попал снаряд, который пробил броню и разорвался в боевом отделении. От возникшего пожара загорелся пороховой заряд, от которого пожар мог распространиться через трубу элеватора в пороховой погреб. Взрывом снаряда были убиты и ранены прислуга боевого отделения. Оставшийся в живых раненый комендор Покутный вытащил горящий тяжелый заряд из элеватора и пытался отнести его в сторону. С обгорелым лицом и руками он потерял сознание у броневой двери.
Через некоторое время в башню с верхней палубы через лаз проникли комендор Пушкарев и старший электрик Пилипко. Они быстро отдраили броневую дверь и выбросили горящий пороховой заряд из башни на верхнюю палубу, а находившиеся здесь краснофлотцы выбросили его за борт.
Комендоры Покутный, Пушкарев и старший электрик Пилипко в борьбе за спасение корабля совершили подвиг.
На крейсере «Красный Крым» от разрыва снаряда загорелись заряды, и только решительные действия орудийной прислуги не дали пожару распространиться…
А на берегу наращивание наших сил продолжается. За штурмовым отрядом бросились в атаку 1000 красноармейцев, высаженных с эсминцев.
Бои идут уже в городе. Крейсеры продолжают артиллерийское состязание с батареями противника. Нанося удары, они сами получают серьезные повреждения. Разрывом мины на мостике крейсера «Красный Кавказ» убиты сигнальщики, корабельный связист лейтенант Денисов и флагманский связист штаба высадки капитан-лейтенант Васюков. На ходовом мостике осколком мины ранен начальник медицинского управления Военно-морского флота бригадный врач Ф.Ф. Андреев, а также военком крейсера Щербак.
Наступает предрассветная мгла. Неизбежны налеты авиации противника. Наконец корма крейсера «Красный Кавказ» у стенки. Концы закреплены, поданы сходни. Медлить нельзя, дорога каждая минута. В течение 20–25 минут полторы тысячи бойцов сошли на берег. Приказываю немедленно сниматься. Командир крейсера, отклепав якорь-цепь, вышел в Феодосийский залив. Спустя некоторое время «Красный Крым» закончил высадку и присоединился к крейсеру «Красный Кавказ».
Радирую командующему флотом:
«Весь десант высажен… События на суше развиваются нормально».
Гитлер был взбешен, когда получил известие о внезапной высадке крупного морского десанта в порт Феодосии и потере Керченского полуострова. Командир дислоцированного здесь 42-го корпуса генерал граф Шпонек был немедленно снят с должности, отозван в Берлин и предан суду военного трибунала.
Председательствовал на заседании трибунала Геринг.
Судебное разбирательство было кратким и больше походило на расправу: граф Шпонек был приговорен к смертной казни.
Но приговор сразу не был приведен в исполнение, а спустя некоторое время смертная казнь была заменена заточением в крепость.
В блиндаже было светло. Под потолком висел фонарь «летучая мышь». Весело тикали часы-ходики, гирька на цепи вытягивала время из будущего.
Вадим Серебров в который раз прошелся по блиндажу. Все складывается совсем не так, как планировали в Главном разведывательном управлении флота и к чему так готовились и упорно тренировались. Он прикидывал варианты, но при любом раскладе выходило одно — выполнение задания превращается в нереальность. Кончалась долгая зимняя ночь, приближалось время начала высадки десанта. А они все еще торчат здесь, в поселке Каранель, и неизвестно, когда и на чем смогут добраться до города. Пешим ходом быстро одолеть эти десять километров им уже не удастся. Даже если будут бежать, как на кроссе с полной выкладкой. А там все только и начнется… Штаб брать — это одно дело, а где искать фон Штейнгарта? А взять его надо обязательно! Носом рой землю, сказал на прощание начальник разведки флота, а этого фрица разыщи и доставь! Вадим грустно усмехнулся. Мы околачиваемся в блиндаже, дергаемся, а немецкий граф сейчас наверняка где-то в Феодосии весело гуляет с девками и музыкой.
Было ясно, что они зря потратили драгоценное время на штурм блиндажа. Нужно было обойти его стороной и двигаться по намеченному маршруту. А они наивно поверили, что удастся завладеть немецкой машиной. Ну завладели, а дальше что? Как стояла, так и стоит та машина. И ни с места. Мотор не заводится. И воду залили в радиатор, и бензина нашли полканистры. А машина ни в какую, даже ни разу не фыркнула, не чихнула.
Гидрограф Петров остался у машины и кумекает с мотором.
«Я эту немецкую заразу, — сказал он со злостью, — заставлю на коммунизм работать!»
Вадим снова, в который раз перешагнул через крупную раковину, что валялась на деревянном полу. Обычная раковина, черноморская, величиной с кулак.
А блиндаж сделан добротно. Просторный, основательно врыт в землю. Стены, потолок, пол из оструганных досок. Вдоль стены вместительные полки, на которых все аккуратно расставлено. Полевой телефон. В углу широкий топчан. Вешалка с верхней одеждой — плащами и шинелями. Железная печь. Стол крепкий. Две амбразуры в сторону моря. Крупнокалиберный пулемет и коробка патронов. Два выхода: один — к окопам, другой — в тыл. Приличная огневая точка, ничего не скажешь. Монотонно тикают на стене ходики, которые кажутся тут совсем неуместными. Отсчитывают время. А его остается все меньше и меньше.
Юрченко трудился у стола, покачиваясь в такт музыке. Немецким тесаком вскрывал консервы, резал крупными кусками хлеб, колбасу и сало. Усман Зарипов вынул из картонной коробки две бутылки, темную — пузатую и плоскую — светлую. Повертел их в руках, прочел этикетки.
— Друзья-товарищи, что будем пить? Немецкий шнапс или французский коньяк?
— А ты обе откупоривай, не прогадаешь! Дегустацию устроим, — предложил Алексей Громов, разбиравший немецкие бумаги и журналы.
Усман, не выпуская из рук бутылок, шагнул к столу. Морская раковина попалась ему под ноги. Носком сапога гидрограф чуть пододвинул ее и лихо со всего маха футбольнул. Раковина пулей пролетела через блиндаж и угодила под широкий топчан.
И тут произошло невероятное. Из-под топчана раздался приглушенный человеческий вскрик:
— Ой-ой!
На мгновение в блиндаже наступила пауза. Разведчики потянулись к оружию. Первым пришел в себя Сагитт. Не мешкая, он вскинул автомат и дал короткую очередь. Резко запахло пороховой гарью.
— Аи! Аи! Стреляйт нет! Стреляйт нет! Гитлер капут!
Из-под топчана выполз дрожащий немец. Невысок ростом, рыжие волосы и темное обветренное, слегка сплюснутое с боков, узкое лицо. Губы подрагивают. В блеклых глазах животный страх насмерть перепуганного зверька. Щека в крови — ракушка попала под глаз.
— Стреляйт нет! Гитлер капут!
Артавкин, не ожидая приказания Сереброва, быстро обыскал немца. Оружия у него не было. Григорий положил на стол документы, потертую записную книжку, тощую пачку немецких марок, связку ключей, начатую пачку сигарет и пакет презервативов.
— Вроде все…
Серебров, взглянув на документы, передал их Громову:
— Разберись, — и добавил: — А сейчас переводи мои вопросы. Но сначала предупреди немца, чтоб говорил только правду, если, конечно, хочет жить.
Алексей перевел. Немец, услышав родную речь, подобострастно и заискивающе заулыбался и обрадовано закивал головой:
— Йа, йа! Да, да, гер партизанен!..
И тут же быстро залопотал. Из его слов стало ясно, что солдаты слышали от офицеров, что за Феодосией в горах действуют русские партизаны, их опасаются, а моряки страшнее партизан, их немцы называют «полосатыми дьяволами», поскольку они бесшабашно храбрые и грозные в бою. Об этом говорят все, кто уже побывал под Севастополем и прибыл сюда, в Феодосию, в глубокий тыл, на краткий отдых.
— Севастополь! Гут! Рус! Карош!
Допрос был кратким. Серебров задавал вопросы, Громов переводил их. Немец отвечал, Громов переводил. Звать — Фриц, фамилия — Мюллер. Родом из Баварии. Звание — ефрейтор. 25 лет. Далее — рота, полк, дивизия…
Алексей вспомнил, что пьяный немецкий офицер, которого завалил Сагитт, искал какого-то Фрица.
— Это тебя искал обер-лейтенант Герман Герлиц?
— Да.
— Зачем ты был ему нужен? — задал очередной вопрос Серебров.
Он смотрел на немца, мысленно решая задачу, что делать с пленным? Не тащить же с собой. Расстрелять? Ему еще ни разу не приходилось за месяцы войны ни расстреливать, ни отдавать приказ о расстреле. В разных переделках пришлось побывать, отражал атаки, дважды был в рукопашной крупной схватке, когда сошлись лицом к лицу моряки с эсэсовцами, много раз ходил под Севастополем через линию фронта в тыл врага, приводил «языков», даже тащить их на себе приходилось.
И час назад, когда брали блиндаж, не задумываясь и не сомневаясь, запросто бы прихлопнул этого ефрейтора. Но угар боя прошел, напряжение ненависти спало…
— Обер-лейтенант искал меня, чтоб уехать в Феодосию, — поспешно ответил Фриц Мюллер. — Я шофер.
— Шофер? — оживился Серебров. — А машина твоя где?
— Здесь, рядом.
Это круто меняло дело. Серебров сразу повеселел. Этот Фриц наверняка знает, почему машина капризничает. Они еще успеют! Но вслух Вадим сказал:
— Ты плохой шофер.
— Почему? — удивился ефрейтор.
— У меня поощрения от самого командира штаба.
— У тебя машина неисправная. Она не заводится.
— Без меня она никогда не заведется. Она с секретом. Чтоб никто ею не мог пользоваться. Если командир русских моряков желает, я заведу машину.
— Сейчас пойдем и проверим. — И Серебров приказал разведчикам: — Внимание, орлы! На сборы три минуты! Отчаливаем!
Телефонный звонок прозвучал неожиданно. Разведчики примолкли, вопросительно посмотрели на Сереброва, как бы спрашивая его о том, как быть? А телефон продолжал звенеть резко и властно.
Ввязываться в новую неопределенную ситуацию Вадиму никак не хотелось. Достаточно того, что и так потеряли массу времени с этим блиндажом. Правда, машина есть и шофер появился. Что еще надо? Отваливай поскорее и дуй напрямую к самому штабу.
Но телефон настойчиво и требовательно звенел и звенел. Не взять трубку — значит невольно вызвать подозрение и даже тревогу там, в Феодосии, в штабе. Что звонили именно оттуда, Серебров не сомневался. Кому же еще, кроме дежурного по штабу, придет в голову трезвонить по полевому телефону глубокой ночью?
Поколебавшись еще мгновение, Вадим кивнул Громову:
— Послушай! — и добавил, показав на немца: — А этому рот заткните.
Юрченко и Артавкин отвели пленного в угол и затолкали ему в рот кляп из свернутой пилотки. Алексей снял трубку, приложил к уху.
— Алло! Слушаю! — по-немецки произнес он.
— Какого дьявола не берете трубку? — послышался властный гортанный голос. — Заснули там, что ли? Я вам покажу, как спать на посту!
— Мы тут… понимаете… на улице холодно… — плел несуразицу Алексей, внимательно прислушиваясь.
— Ты что там бормочешь? Это ты, Фриц Мюллер?
Алексей обрадовался.
— Да, да!..
— Пьяный, что ли?
— Есть немножко…
— Только появись в штабе! Я тебе завтра утром яйца оторву и в твою пьяную глотку засуну! Понял, свиная рожа?
— Понял… Виноват!..
— Я с тебя три шкуры спущу, каналья! Немедленно позови обер-лейтенанта Германа Герлица!
— Его нет, он ушел в поселок, — придумал на ходу Громов.
— Куда ушел?
— В поселок. Сказал, что у него там есть хорошая знакомая…
— Слушай меня внимательно, ефрейтор Фриц Мюллер! — невидимый собеседник смачно выругался и повысил тон: — Немедленно, повторяю, каналья, немедленно разыщи обер-лейтенанта! Передай ему приказ самого коменданта, чтоб был на береговом посту и глядел в оба глаза! Со стороны Керчи по шоссе в Феодосию движется штабная машина. Ты понял меня?
— Так точно! А какая машина? Легковая или грузовая? — робко спросил Алексей.
— Легковая, дубина! И намного получше твоей! Как только она проследует мимо вашего поста, пусть обер-лейтенант сразу же по телефону сообщит в штаб. Мы ее здесь встретим. Понял?
— Так точно!
Положив трубку и крутанув ручку, чтобы дать отбой, Громов подробно пересказал Вадиму весь разговор.
Серебров потер ладонью подбородок. Как быть? Все подготовлено к поездке, а тут такое дело подваливает… Упускать не хочется. В Феодосию, конечно, надо спешить, а то поздно будет. До штурма города осталось немного. Но как там, в штабе, у них дело завяжется, пока никому не известно. Расчет лишь на внезапность и везение. Впрочем, Вадим Серебров за месяцы войны уже научился простой мудрости — не размышлять о неприятностях, которые еще не произошли. А здесь прямо в руки удача сваливается. Стоит ли упускать? И он произнес то, чего и ждали разведчики:
— Будем брать!
— А с пленным как? — спросил Григорий Артавкин.
— Что как? Связать! — по слогам произнес Серебров. — А телефонный провод перерезать.
— Мы с вами, — сказал Усман Зарипов.
— Спасибо! — ответил Серебров. — Я как раз хотел вас об этом попросить, поскольку приказывать не могу.
Море с еще большей силой швыряло волны на берег. Брызги перелетали через проволочное заграждение, падали на дорогу, и она тускло блестела в туманной темноте зимней ночи. Ветер свирепел. Мокрая снежная пурга летела навстречу, била в лицо, слепила глаза, забивала дыхание, старалась свалить с ног. Пронизанная насквозь морской соленой влагой, морозно холодная, она пробирала до самых костей, выдувая тепло из тела.
— Ишь как расходился штормяга! — сказал Алексей Громов, поднимая воротник немецкого плаща.
— Баллов семь, не меньше, — определил Артавкин, тоже натянувший немецкий плащ поверх бушлата.
— А может, и больше, — буркнул Петров, нахлобучивая шапку на самые глаза.
До рассвета было еще далеко. Зимняя ночь властвовала в полную силу. Море гудело и грохотало волнами о берег. Тучи тяжелыми мокрыми одеялами висели низко, закрывая звезды, лишь в крохотных разрывах в их стыках светлым пятном обозначалось сквозь серую густоту место, где пряталась луна.
Серебров расставил людей на огневые позиции вдоль шоссе и определил каждому задачу в общем плане боя. Алексею достался водитель и охранник на переднем сидении, а еще, если машина не остановится, то и задние колеса.
— Пали по скатам, — напутствовал его Серебров, — по резине.
Ждать пришлось недолго, но и за эти короткие минуты томительного ожидания Громов продрог.
«Хорошо еще, что догадался плащ немецкий взять, а то б давно промок насквозь», — подумал Алексей, всматриваясь в тускло поблескивавшую от влаги ленту дороги.
Оттуда, издалека, сквозь шум моря и ветра, донесся протяжный переливный свист. То подавал сигнал высланный вперед Сагитт Курбанов.
— Кажется, идет, — сказал Иван Петров, передергивая затвор немецкого автомата.
Из-за пригорка показалось светлое пятно, которое быстро увеличивалось. А вскоре фары автомобиля, словно два огненных глаза, стремительно приблизились, в их свете уже было видно, как перед машиной клубятся снежные вихри.
Громов привычно вскинул автомат. «Едут, гады, как у себя в Германии, даже без светомаскировки», — со злой неприязнью подумал он. Присмотревшись, Алексей увидел, что позади длинной легковой машины катит охрана — пятерка мотоциклистов. Это усложняло дело. Увеличился риск, и возросла опасность.
Серебров тоже увидел мотоциклистов. Он понимал, что положение изменилось, только внезапность могла способствовать успеху. В план, который Вадим загодя продумал, надо было вносить изменения.
— Всем внимание! — приказал Серебров и добавил на морской и привычной терминологии: — Вариант два! Гранаты товсь!
Бой был скоротечным. Едва машина с мотоциклистами поравнялись с засадой, как под колеса и в охрану полетели гранаты. Одномоментно с гулко ухнувшими взрывами затрещали автоматы.
Граната, пущенная Серебровым метко и расчетливо, угодила под передние колеса лимузина и взорвалась под мотором. Длинная черная машина неестественно дернулась, словно внезапно напоролась на невидимую стену, чуть подпрыгнула, вздыбилась передком, плюхнулась на землю, со скрежетом развернулась поперек дороги и завалилась на бок.
Две другие гранаты разорвались позади автомобиля. Одна угодила в гущу мотоциклистов и разметала их в разные стороны дороги. Вслед за взрывами загремели автоматные очереди, точным и секущим огнем поражая фашистов наповал.
Не прошло и минуты, как все было кончено. Погасли фары, вновь навалилась темнота ночи. Лишь гулко грохотало море, да ветер порывисто швырял мокрый снег на поселок, на дорогу, на завалившуюся на бок машину, на бездыханных охранников-мотоциклистов и остужал разгоряченные лица разведчиков.
Алексей Громов, сжимавший автомат, ладонями чувствовал приятную теплоту, которая исходила от оружия. Чуть в стороне стояли Иван Петров и Усман Зарипов, тоже наведя автоматы на автомобиль.
Серебров дал условный знак, и Юрченко с Артавкиным, держа оружие наизготовку, с двух сторон приблизились к машине. В ней ни звука. Семен распахнул переднюю дверцу, и ему под ноги вывалилось тело убитого. Тускло сверкнули на шинели офицерские погоны. Из машины пахнуло теплом, запахом крови и спиртным перегаром. Шофер уткнулся окровавленной головой в разбитое переднее стекло.
Артавкин рывком открыл заднюю дверцу автомобиля. На мягком кожаном кресле кто-то лежал, скрючившись, головой к противоположной дверце. Григорий дважды ткнул его дулом автомата. Немец глухо ойкнул от боли. Живой! Артавкин отступил на шаг и вскинул автомат.
— Хенде хох! Руки вверх!
Немец не шевелился. Подскочил Юрченко, сорвал у него с пояса кобуру и выволок пленного наружу. Тот встал на ноги и послушно задрал обе руки. От немца несло перегаром.
— Пьяный, гад! — выругался Семен.
На плечах добротной шинели тускло светились витые генеральские погоны. Юрченко быстро обыскал немца, вынул из бокового кармана маленький браунинг.
— Командир, один живой! — крикнул Артавкин. — Генерал!
Новость обрадовала Сереброва. Захватить живого генерала далеко не просто, и Вадим не помнил, чтобы кому-нибудь из разведчиков флота удалось доставить такого ценного «языка». Хоть что-то важное группа сделала в тылу!
Он поспешил к машине. Включил фонарик, направил пучок света в лицо немца и замер. Вадим не верил своим глазам. Перед ним был человек, приметы которого Серебров старательно изучал в штабе разведывательного управления флота. Среднего роста… Лицо полное, но не круглое… Нос прямой, маленькие усики, как у Гитлера. Массивный тяжелый подбородок… Неужели это он? Тот самый, ради захвата которого они высадились на Керченском полуострове? Не может быть!.. Неужели им так просто и легко удалось его заарканить?
— Вильгельм Гюнтер фон Штайнгарт? — спросил Серебров, придавая голосу твердость и властность.
Генерал, услышав свое имя и фамилию, вскинул голову и оторопело уставился на русского. Хмель мгновенно улетучился из него. Что перед ним были русские, он не сомневался. Нисколько не сомневался! Случилось то, чего он так опасался. Еще в штабе корпуса, когда генерал фон Шпонек получил известие, что русские десантники ворвались в пригород Керчи, Гюнтер фон Штейнгарт почувствовал опасность. И поспешил убраться из опасной зоны, уехал в тыловую и уютную Феодосию. И на тебе! Поторопился себе на горе…
— Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт? — повторил вопрос Серебров.
Отпираться бессмысленно. Его узнали. Значит, русские разведчики охотились именно за его персоной… И еще одно важное открытие сделал в эти секунды генерал-лейтенант: в штабе корпуса есть предатель. Тайный агент! Он успел сообщить русским о его отъезде. Иначе откуда они могли появиться именно на этой дороге?
— Да, я есть Гюнтер фон Штейнгарт, — признался он.
Серебров кивнул. И хотя внешне ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице, в душе Вадим ликовал! Надо же, как здорово подфартило!
— Громов, сюда! — подозвал он. — Переведи генералу, что мы русские разведчики! Советуем ему вести себя благоразумно! Мы гарантируем, что он останется в живых!
Алексей перевел генералу слова Сереброва. Тот поспешно закивал:
— Йа, йа! Да, да! Он на все согласен!
Ветер распахивал полы добротной шинели на меху, швырял мокрый снег, и по одеревеневшему от страха лицу генерала скатывались то ли растаявшие снежинки, то ли горькие слезы.
— Переведи ему, что он может опустить руки, — сказал Серебров. — Артавкин, обыщи машину.
Григорий открыл багажник, из него приятно пахнуло копченой рыбой. Моряк извлек увесистую картонную коробку, двух осетров и севрюгу, аккуратно завернутых в бумагу. Потом обследовал заднее сиденье и вытащил пухлый кожаный портфель.
Увидев свой портфель, генерал чуть не застонал. Ну зачем он возил с собой секретные документы?! Почему не послушался совета разбитного коменданта Феодосии, предлагавшего оставить их, особенно зеленую папку с грифом «совершенно секретно», запереть надежно в стальном сейфе?
— Командир, портфелюга-то с документами! — доложил Артавкин.
— Передай Громову, пусть разберется! — велел Серебров. — Отходим в блиндаж…
И тут внезапно, освещая тучи, над морским горизонтом засверкали яркие вспышки.
— Смотрите! — закричал Петров. — Начинается!
— Ура! — радостно заорал Сагитт Курбанов. — Наши корабли бьют!
Вдали, там, где море сближалось с тучами, вспыхивали ослепительные всполохи, словно одновременно сверкало множество молний. Оттуда докатился раскатистый гром залповой пальбы тяжелых бортовых орудий. Небо прочертили огненные следы осветительных снарядов. А в следующее мгновение в Феодосии, на пристани, на побережье, над портовыми сооружениями взметнулись вверх огненные кусты бесконечных разрывов, и приморские кварталы разом потонули в клокочущем, как в жерле вулкана, яростном буйстве огня.
Серебров, не скрывая довольной улыбки, подошел к Гюнтеру фон Штейнгарту, который с ужасом смотрел на Феодосию, и попросил Алексея:
— Переведи генералу, что ему здорово повезло. Он попал в руки к нам, а не в огненное пекло. Скажи, что там начинается высадка морского десанта!
Над Феодосией бушевал огненный смерч…
На следующий день, накануне Нового, 1942 года, вся страна слушала торжественный голос диктора Левитана, который по Всесоюзному радио читал приветственный приказ Верховного Главнокомандующего:
«Поздравляю вас с победой над врагом и освобождением города Керчи и древнего города Феодосии от немецко-фашистских захватчиков.
Приветствую доблестные войска генерала Первушина и генерала Львова и славных моряков группы военных кораблей капитана 1-го ранга Басистого, положивших начало освобождению советского Крыма!»