Поселок Форкс, ютившийся около сорока лет тому назад под тенью Скалистых гор в Южной Альберте, больше не занимает места на карте Канады. Такова участь многих маленьких поселений в новых странах — быстро появляться на свет и также быстро исчезать, не оставляя следа в памяти людей.

Было далеко за полдень, когда Джон Треслер въехал в поселок, и его усталая лошадь ленивой трусцой направилась к зеленой поляне, служившей базарной площадью. Он подтянул поводья и осмотрелся. Вокруг было пусто. В такие жаркие безоблачные дни жители Форкса не любили без особенной надобности разгуливать по улицам.

Треслер не привык к долгой езде верхом. Горло у него пересохло, руки и ноги одеревенели. Монотонность прерии действовала на него удручающе, и новая страна представлялась ему неприветливой и скучной.

Теперь он смотрел на деревянные дома, обступившие площадь, и хотя все они были одинаково невзрачны, но после долгого пути по бесконечным отлогим волнам травяной степи каждый из них говорил ему о человеческом обществе — а это теперь было главным, в чем он нуждался. Наконец в одном из окон он увидел несколько лиц, с любопытством глядевших в его сторону. Этого было достаточно! Пришпорив свою лошадь, он направился к ним.

Вслед за тем жизнь проявилась еще в форме маленького человечка, робко обогнувшего угол дома и остановившегося перед Треслером. Это была забавная фигура с темно-коричневым лицом, похожим на степную дорогу, изборожденную колеями, с длинными волосами и волнистой бородой цвета свежего сена. Его одежда вполне соответствовала его наружности: грязные молескиновые штаны, поношенная черная куртка поверх синей рубашки, ярко-красный платок, повязанный вокруг шеи, и широкополая шляпа, сдвинутая на затылок.

Треслер придержал лошадь и с трудом соскользнул на землю.

— Это поселок Форкс? — спросил он с поощряющей улыбкой.

Незнакомец замигал глазами.

— Гм… да, — пробормотал он чуть слышно.

— Не можете ли вы указать мне гостиницу?

Незнакомец уставился на широченные бархатные штаны Треслера, сшитые специально для верховой езды, и был, казалось, совершенно поглощен невиданным зрелищем. Вместо ответа он только кивнул головой в сторону дома.

Треслер с сомнением поглядел на это здание, представлявшее собою простую двухэтажную избу, покосившуюся и весьма непривлекательную с виду.

В этот момент дверь гостиницы открылась и оттуда вышли еще двое, критически посматривая на Треслера и его лошадь. Они стали у дверей и, с явным пренебрежением к новому гостю, молча жевали табак.

Треслер решился задать последний вопрос. Это было его первое знакомство с прерией, и он еще не чувствовал уверенности в себе.

— Нет ли кого-нибудь, кто бы посмотрел за моей лошадью? — сказал он нерешительно.

— Привяжите ее к тому столбу и спросите сами в трактире, — заметил маленький человек, по-прежнему с интересом осматривая нижнюю часть его костюма.

Треслер послушно последовал его совету. Затем он снова подошел к маленькому человечку, рядом с которым казался почти великаном.

— Простите, — сказал он, — могу я узнать, с кем я имею удовольствие говорить? Меня зовут Джон Треслер. Я еду в Москито-Бенд, на ранчо Джулиена Марболта. Как видите, я здесь совсем чужой человек! Вероятно, вы это уже заметили, — прибавил он, добродушно усмехаясь.

Однако внимание маленького человека нельзя было отвлечь от заинтересовавшей его бархатной материи, и он отвечал, не поднимая глаз:

— Мое имя Ренкс, а прозвище Кабачок.

— Хорошо, мистер Ренкс…

— Меня зовут Кабачок, — прервал его тот.

— Ладно, тогда мистер Кабачок, — проговорил Треслер, улыбаясь.

— Просто Кабачок.

Это слово было произнесено с некоторой гордостью. Оно представляло собою его собственную почетную кличку, освещенную обычаем прерии. Имя же Ренкс было передано ему по наследству от родителей и не имело в его глазах никакого значения.

Треслер расхохотался.

— Отлично, Кабачок! Не пройти ли нам выпить, а? Я страшно устал, и в горле у меня аравийская пустыня.

Он сделал несколько шагов по направлению к двери и оглянулся. Мистер Ренкс не двинулся с места. Только его удивленный взгляд продолжал следить за каждым движением нового знакомого.

— Разве вы не пойдете со мной? — спросил Треслер и продолжал: — Послушайте, какого черта вы уставились на мои ноги?

Инстинкт самосохранения заставил его внимательно осмотреть свои шаровары, но он не заметил ничего особенного.

Кабачок поднял глаза, блеснувшие неподдельным изумлением из-под нависших бровей, и широкая улыбка расплылась по его волосатому лицу.

— Пустяки, — заметил он более дружелюбным тоном. — Хотел бы я представить себе того парня, для которого сшили такие штаны! — Он сплюнул и глубокомысленно покачал головой. — Ручаюсь, что это какой-нибудь городской франт и большой неженка!

Треслер был готов резко ответить, но один взгляд на мистера Ренкса и сдержанные смешки, доносившиеся со стороны гостиницы, заставили его изменить свое намерение. Он быстро повернулся и был встречен взрывом хохота. И тогда ему все стало ясно.

— Придется платить за выпивку, — сказал он с некоторой грустью. — Что ж, идем все со мною. Да, я неженка!

Этот ответ сразу стяжал ему достойное место в обществе. Через каких-нибудь пять минут его лошадь была поставлена в конюшню, и сам он познакомился со всеми посетителями гостиницы, еще через пять минут он уже называл всех по их кличкам и прозвищам и угощал их контрабандным виски по неслыханной цене, которой хозяин трактира Айк Карней облагал, как данью, жителей Форкса.

Айк Карней изо всех сил старался быть любезным.

— Так вы едете в Москито-Бенд? — заметил он, подавая Треслеру сдачу со ста долларов. — Отличное место, вы увидите сами. Лучшее ранчо в нашем округе!

— Еще бы, — вмешался Кабачок, взбираясь на высокую табуретку перед буфетом. — Этот старый слепой мул сумел-таки недурно округлить свои владения.

— Мул! — с глубочайшим презрением произнес Шеки Пиндль, плотник, огромный, медлительный и мрачный человек, про которого его друзья говорили, что он неспособен улыбаться. — Видно, что ты не работал у него, Кабачок! По-моему, он просто обезьяна. Правда, он лягается, как мул, но на этом кончается сходство. Всякий мул — трудолюбивый, достойный гражданин, чего нельзя сказать о Джулиене Марболт.

— Что можно требовать от слепого? — сказал Треслер. — Подумайте о его положении.

Шеки потряс своей козлиной бородкой и процедил сквозь зубы:

— Его положение тут ровно ни при чем. Поверьте моему слову, эта слепая обезьяна и его управляющий, Джек Гарнак, вдвоем стоят целой тысячи чертей! Прошлым летом я строил у них амбар, так уж мне ли не знать.

— Весьма утешительно для меня, — заметил Треслер со смехом.

— О, вам он не покажет себя с дурной стороны, — сказал Карней.

— Как-никак мне предстоит три года учиться на этом ранчо, — продолжал Треслер, — и я должен знать, кому плачу деньги.

Его слова были покрыты дружным смехом всего общества за исключением невозмутимого Шеки. Особенно заливался Твирли, мясник, веселый, толстый и навязчивый. Он даже ухватился обеими руками за буфет, чтобы поддерживать свое грузное тело, сотрясавшееся от смеха.

— И вы еще ему платите за учение? — спросил он недоверчиво, когда прошел первый пароксизм веселости.

— Кажется, в этой стране ничто не дается даром, — сухо ответил Треслер.

Его осмеяли в большей степени, чем он рассчитывал. Но он поборол свою досаду и, оглядев по очереди всех своих собеседников, задал им прямой вопрос:

— В чем дело? Что из себя представляет этот Джулиен Марболт?

Ответ последовал не сразу. Первым нарушил молчание Кабачок:

— Джулиен Марболт слеп, — сказал он тихо.

— Это я знаю, — нетерпеливо возразил Треслер. — Но я хотел бы знать больше.

Он посмотрел на окружающих. Мясник продолжал смеяться. Хозяин гостиницы покачивал головой. Наконец Треслер перевел взгляд на Шеки.

— Ладно, — сказал плотник с внушительным видом человека, взвешивающего каждое слово. — Я кое-что знаю о слепом хозяине. И то, что я знаю, отвратительно! Я видел такие вещи в этом ранчо, которые заставляли меня крепче сжимать топор, чтобы не махнуть им по головам вместо бревен. Я видел собственными глазами, как этот проклятый Джек Гарнак, управляющий, бил до полусмерти рабочих, а слепой хозяин стоял рядом, будто любовался этим зрелищем. И его безобразная рожа расплывалась от удовольствия при каждом ударе. Я видел, как некоторые из этих парней падали на землю и ползали у ног хозяина, точно побитые собаки. Я видел ад в этом ранчо! Вы спросите, почему они это терпят? А потому, что для них не найдется работы в нашей стороне после того, как с ними разделался Джулиен Марболт. «Где ты работал раньше?» — спросит какой-нибудь управляющий. «В Москито-Бенд», — ответит рабочий. «Проваливай, — скажет управляющий. — У нас не скотобойня!» Вот что такое Москито-Бенд, — закончил Шеки, с удивительной точностью плюнув через буфет прямо в плевательницу.

— Правильно, — подтвердил Твирли со смехом.

Разговор на время затих, пока Айк Карней наполнял стаканы. В комнате становилось темно. Треслер курил и раздумывал, стараясь отделить факты от вымысла в рассказе Шеки. Наконец он снова заговорил, и все глаза опять повернулись к нему.

— Разве нет закона? Никогда не поверю, чтобы люди сидели сложа руки при таком обращении.

Его слова относились непосредственно к Шеки.

— Закон! — воскликнул плотник. — В этих краях мы еще не знаем закона. Может быть, он придет, но пока что для нас существует один закон, тот, который сидит у нас на шее. Да, Джек Гарнак — скотина, каких мало, и по силе стоит двоих, а все-таки один раз и он сдался. Скажи, Айк, — с этими словами он повернулся к трактирщику, — ты помнишь тот день, когда Черный Энтони поступил к нему на службу. С Черным Энтони шутки плохи!

— Пожалуй, — подтвердил Айк Карней. — Кроме него, не найдется другого человека, кто потягался бы с Джеком.

Мясник снова расхохотался, а Кабачок молча кивнул головою.

— Кто это Черный Энтони? — спросил Треслер, обращаясь к хозяину гостиницы.

— Энтони? Это конюх Марболта, французский метис. Сильный человек. Я думаю, вы его увидите.

— Одному я не могу поверить, — сказал Кабачок, внезапно оживляясь, — что Энтони способен честно зарабатывать себе хлеб. Больно уж он тихий и скрытный. Кто его знает! Мы слышали о нем кое-что не очень лестное.

Разговор опять замер. Треслер с любопытством поглядывал на своих собутыльников. До сих пор он считал, что цивилизация является неотъемлемой принадлежностью белой расы. Но теперь он чувствовал, что попал на самую границу культурного мира, за которой начиналась новая неизведанная область.

Он был окружен примитивными людьми, уснащавшими свою речь отборной руганью, с кулаками и револьверами наготове. Быть может, иной благонамеренный наблюдатель причислил бы их к подонкам общества; тем не менее они сами завоевали себе право на жизнь, и эта черта выгодно отличала их от многих тысяч почтенных граждан, живущих по букве закона. Вопреки всему Треслер чувствовал к ним симпатию и даже некоторое уважение.

Подошло время ужина. Айк Карней не имел обыкновения угощать своих гостей чем-либо более существенным, чем виски. Поэтому Кабачок пригласил Треслера к себе. Его жена, Салли Ренкс, женщина необъятных размеров, неопрятная и крикливая, кормила ежедневно одиннадцать пансионеров разными кушаньями, для преодоления которых требовался чудовищный аппетит. Треслер оказался двенадцатым. В первый раз в жизни он сидел за столом без скатерти, орудуя ножом и вилкой, ни разу не чищенными с момента выпуска из завода, и пил вываренный чай из жестяной кружки, сохранившей следы эмали. Нет, он больше не был прежним Джоном Треслером, только что приехавшим из старой Англии. Он чувствовал себя заправским жителем прерий.

После ужина многие вернулись в трактир, и Треслер хотел последовать их примеру. Но Кабачок удержал его.

— Вот что, приятель, — сказал он тихо и дружелюбно, — тут трое парней желают сыграть в картишки. Это лучше, чем болтаться в трактире. Ставка не больше одного доллара.

И Треслер остался. Результат был неизбежен. К полуночи четверо жителей Форкса несколько разбогатели, а их гость соответственно обеднел — ровно на остаток со ста долларов, размененных им в трактире. Он не знал, как это случилось: была ли это нечестная игра или просто ему не повезло. Он слишком устал. Им овладела сонливость задолго до конца игры. Только на следующее утро он сообразил, что его каким-то таинственным образом оставили в дураках. Однако он принял это открытие с философским спокойствием, решив использовать его в будущем.

Эту ночь Треслер проспал на соломенной подстилке, брошенной на пол. Собственная одежда служила ему подушкой, и пара простынь сомнительного вида, предоставленных ему хозяйкой, составляли высший комфорт прерии. Около него спали еще четверо, наполняя громовым храпом маленькую комнату.

После утреннего завтрака он расплатился и приготовился к отъезду. Его первый знакомый в Форксе — Кабачок — остался его другом до конца. Он позаботился о его лошади, сдержанно похвалил ее и на прощание снабдил ее владельца несколькими полезными советами.

— Треслер, — закончил он, добродушно усмехаясь и тряся его руку, — я очень рад, что мы встретились! А то вы, как новичок в наших краях, могли бы попасть в лапы каким-нибудь негодяям, которые не умеют обращаться с гостем. Черт их знает, сколько их развелось у нас в Форксе! И вот что, Треслер… Там, в Москито-Бенд, есть одна девушка. Это дочка слепого хозяина. Хороша собою, а только не советую вам волочиться за нею при старике.

Треслер расхохотался.

— Спасибо, — ответил он, вскакивая в седло, — и до свидания. Благодаря вашей любезности я сегодня умнее, чем был вчера. Нет, не буду волочиться за этой девушкой. Обещаю вам, Кабачок.

Гостеприимный поселок Форкс утонул далеко позади, в золотистом тумане знойного летнего дня.

Десять миль пути оставалось до ранчо Москито-Бенд, еще десять миль однообразной волнистой степи. Треслер уже привык к дороге, торопиться было некуда, и он предоставил своей лошади плестись трусцой.

Герой нашей повести сделал то, что делали многие предприимчивые люди до него и после. В двадцать пять лет, оказавшись обладателем небольшой суммы денег, полученной по наследству, не будучи при этом связанным ни семьей, ни профессией, отчего не попытать счастье на новых местах! Выросший и воспитанный в глухом уголке старой Англии, в бедном землею Корнуолле, он решил сколотить себе новый дом на тучной земле Западной Канады. Занятие скотоводством было его главной целью. Для этого он искал ранчо, в котором можно было бы основательно изучить дело, прежде чем начать собственное предприятие.

Из официальных источников он узнал о существовании Москито-Бенд. В то время это было одно из самых крупных ранчо во всей стране. Треслер тотчас же вступил в переписку с его владельцем, Джулиеном Марболт. Условие было заключено, и он пустился в путь на запад, к Скалистым горам.

То, что он слышал в поселке Форкс, не поколебало его намерения. В конце концов он пришел к заключению, что эти страшные рассказы о хозяине и управляющем ранчо были вызваны какими-нибудь личными мотивами, а может быть, желанием смутить новичка и «неженку». Нет, Джон Треслер не был неженкой! Покачиваясь в своем седле, пока его лошадь бежала вперед, к неизвестному будущему, он думал о том, что в этой стране сила встречает силу и жестокость является печальной необходимостью.

Дорога медленно поднималась. Впереди, в юго-западном направлении, виднелась горная цепь, увенчанная снежными шапками. Треслер смотрел на них, пока они не утратили для него интерес новизны, и тогда его глаза снова обратились к безграничной равнине, расстилавшейся по обе стороны дороги. Он искал хотя бы одно деревце, речку или участок культивированной земли с колосящейся пшеницей. Но кругом на многие мили росла лишь тощая бурая трава, обожженная солнцем.

Затем вдруг, без всякого предупреждения, Треслер очутился на краю одной из тех многочисленных скрытых долин, в которые обрывается прерия вблизи Скалистых гор. Внизу извивалась широкая река, окаймленная лесом, похожая на тропу какого-нибудь доисторического чудовища. Шум бегущей воды доносился до него, вызывая заманчивое представление о прохладе и тени, и в первый раз за время своего долгого пути из Калфорда он забыл красоту парков и садов своей родины.

Слегка пришпорив лошадь, он стал спускаться по крутой тропинке и через каких-нибудь четверть часа достиг берега. Теперь оставалось выбрать путь: к западу или к востоку вдоль реки, или вперед, поперек ее.

По эту сторону реки возвышался величавый густой лес, прорезанный дорогой, как иглой готической церкви. Затем Треслер взглянул на противоположный берег, более отлогий и приветливый. Там, вдалеке, за лесом виднелась волнистая равнина, подобная той, которую он оставил позади. Без колебания он погнал свою лошадь в воду.

За рекою дорога круто сворачивала вправо, поднимаясь по узкой просеке между гигантскими соснами. Затем, через полмили пути, просека начала расширяться. Солнечные блики заиграли то там, то здесь в расступившейся чаще леса, освещая темную землю, покрытую шишками и хворостом.

За опушкою дорога пошла между низкорослым кустарником, на котором в разных местах красовалось белье, развешанное, по-видимому, для просушки. Вскоре Треслер услышал гнусавый мужской голос, распевавший заунывную песню и доносившийся откуда-то снизу, со стороны реки.

В том же направлении он заметил тропинку и, свернув с дороги, погрузился в заросли кустарника. Он был уверен, что неведомый певец поможет ему ориентироваться в местности.

На самом берегу реки Треслер увидел забавную сценку. Три лоханки на деревянных подставках были расположены полукругом, и над одной из них склонился маленький странного вида человечек, стиравший охапку белья, как заправская прачка. По правую сторону от него стоял железный очаг с большим котлом, из-под крышки которого выбивался пар. И всюду вокруг него кусты были покрыты бельем, развешанным для просушки.

— Добрый день! — крикнул Треслер, спрыгивая на землю.

Стирка тотчас прекратилась, и через плечо незнакомца выглянуло красное вспотевшее лицо с серыми бакенбардами и таким ртом, какого Треслер еще никогда не видывал. Он был скошен на одну сторону, и продолжением его служил красный шрам, проходивший через всю щеку, почти до уха.

— Где находится ранчо Москито-Бенд? — спросил Треслер, едва удерживаясь от смеха.

Маленький человечек опустил белье в лоханку и повернулся к Треслеру.

— Около мили дальше, — ответил он, уставившись серыми, внимательными глазами на своего собеседника. — Держитесь этой дороги, и через несколько минут вы будете у Слепого Черта.

— Может быть, вы сами оттуда… от Слепого Черта? — продолжал Треслер с улыбкой.

— Все может быть, — подтвердил тот. — Меня зовут Джо Нелсон. Когда-то я сам был скотопромышленником в Керрвилле, Техас… знаете? А теперь… — И он многозначительно провел рукой по воздуху, указывая на развешанное белье…

— Отлично! А я — Джон Треслер. Я еду в Москито-Бенд.

— Значит, вы и есть «неженка»! — воскликнул Нелсон. — Вы тот самый парень из Англии, которого Джек должен обрабатывать?

— То есть, вы хотите сказать, учить? — мягко заметил Треслер.

— Ну да, — пробормотал маленький человек любезно, но без особого убеждения. Одна половина его лица исказилась гримасой, другая — приветливо улыбалась.

— Вот вы только что упомянули Слепого Черта. Что это значит? — спросил Треслер, в то время как его собеседник уставился на его ноги.

— О, ничего! Это только такое прозвище. Скажите… — и он протянул несоразмерно длинную руку и дотронулся пальцем до великолепных шаровар Треслера, — вы не собираетесь… вы не собираетесь кататься на оленях в таком наряде?

На этот раз Треслер почувствовал себя задетым.

— Черт возьми! — воскликнул он раздраженно. — Неужели вы никогда не видели порядочных штанов? Вы — скотопромышленник!

— Видел и не такие, — спокойно ответил Нельзон и, повернувшись к своим лоханкам, снова принялся за работу.

Треслер вскочил в седло и пришпорил лошадь.

Ранчо Москито-Бенд было расположено посреди обширной лужайки, окаймленной с одной стороны густым сосновым лесом. На склоне холма, отдельно от других строений, возвышался большой дом, с веранды которого открывался вид на прерию.

По-видимому, владелец ранчо был очень богатым человеком. Несмотря на это, Треслер испытал некоторое разочарование. Слишком тихим, слишком культурным показалось ему его будущее жилище. Он ожидал увидеть суетливую деятельность, услышать щелканье бичей, стрельбу и перекличку полудиких пастухов. Между тем нигде поблизости не было видно настоящего стада, если не считать нескольких старых коров, молчаливо пасшихся на лужайке в обществе пары собак и одной лошади. И только небольшая группа рабочих, расположившихся в разных позах у низенького строения с соломенной крышей, дополняла эту мирную картину.

Треслер сошел с лошади и, оставив ее у пустого кораля, направился пешком к тому строению, где стояли люди.

На минуту глаза всех уставились на него, как будто он был каким-нибудь необыкновенным животным! Треслер почувствовал неловкость, вспомнив свою встречу с Кабачком и первое знакомство с Нелсоном, и невольно с тревогой посмотрел на свои бархатные штаны.

К счастью, оказанное ему внимание было весьма непродолжительным, и, когда он подошел, они как ни в чем не бывало возобновили прерванный разговор. Все это были настоящие пастухи, дети прерии. Широкополые шляпы украшали их буйные головы, и загорелые обветренные лица напоминали старую нечищеную бронзу.

Только один среди них выделялся своим бледным лицом, худобой и глубокими впадинами под глазами. Этот человек казался больным, только что поднявшимся с постели. Но зато он ораторствовал больше всех, сопровождая свою речь бурной жестикуляцией.

— В следующий раз, — говорил он, сжимая кулаки, — если опять появится Красная Маска или другой конокрад, я и пальцем не пошевельну. Я больше не слуга Слепому Дьяволу! Посмотрите на меня, похож ли я на этого «неженку»? — Он презрительно указал на Треслера. — Я потерял ведро крови, и в груди у меня была такая дыра, что в нее можно было бы запихнуть целый куль пшеницы. А теперь, когда я только что начал поправляться, он выгнал меня из дома только за то, что я разговаривал с его дочерью.

— Скажи, Аризона, — прервал его с лукавой улыбкой один из слушателей, — о чем же вы беседовали? Ты всегда был неравнодушен к мисс Диане.

Аризона свирепо обернулся.

— Заткни свою глотку, Роу! Если ты не знаешь, что такое настоящая леди, я берусь тебе это доказать…

— Брось, Аризона! Не стоит! Рассказывай дальше! — послышались голоса.

Аризона с минуту помолчал, словно собираясь с духом.

— Мисс Диана любит поболтать с нашим братом, — продолжал он несколько более спокойно. — А я поездил на своем веку немало, и ей нравятся мои рассказы. Вы все знаете, какая она добрая! Она ухаживала за мною, как родная сестра, перевязывала мою рану и сидела около меня часами. А в последний раз, когда я рассказывал ей о моих приключениях в Калфорде, вдруг входит этот мертвоглазый черт. Уставился на меня своими красными зрачками и говорит: «Довольно тебе торчать здесь, Аризона! Твое место в бараке с остальными рабочими. Я не позволю тебе болтать всякие глупости моей дочери». Я попробовал возразить, а он сразу затрясся и закричал: «Вон из моего дома! Чтобы твоего духу здесь не было! Сейчас же собирай свои вещи». Тогда мисс Диана подбежала к нему и говорит: «Стыдно, отец! Вспомни, как много Аризона сделал для тебя. Он спас тебе сотню голов скота. Он сражался с шайкой Красной Маски, пока не подошло подкрепление, пока сам он не упал с лошади, истекая кровью!» Много она говорила такого и даже заплакала, а все-таки ничего не вышло! И я должен был убраться. Держу пари, что эта скотина — Джек — попробует меня заставить работать. Но мы еще посмотрим…

Аризона опять потряс кулаком перед своим носом, но в этот момент один из рабочих крикнул:

— А вот и сам Джек, легок на помине!

Все головы сразу повернулись по направлению к дому, откуда по склону холма быстрыми шагами спускался управляющий. Треслер, стоявший на краю группы и слушавший рассказ Аризоны, с удивлением уставился на гигантскую фигуру, каждое движение которой обличало неслыханную силу. Он еще никогда не встречал таких людей.

Управляющий был еще довольно далеко, и Треслер не мог рассмотреть его лицо. Он видел только большую лопатообразную бороду и с неудовольствием подумал, что этот человек будет его начальником.

Разговор прекратился. Джек Гарнак взглянул на стоявшую внизу группу людей и замедлил шаги. Затем махнул рукой и крикнул:

— Эй, ты, красные штаны!

Вокруг послышались сдержанные смешки. Треслер понял, что этот зов относился к нему, и отвернулся, чтобы скрыть свою досаду.

— Ребята, пошлите-ка ко мне этого парня в красных штанах! — снова загремел голос управляющего.

И Треслер больше не мог уклониться от неприятной ему встречи.

Таким образом состоялось первое знакомство двух людей, наиболее ответственных за события, описанные в настоящей повести.

Треслер увидел перед собой человека, ростом почти на целую голову выше его и настолько же шире в плечах. Верхняя половина его лица, с нависшими густыми бровями над парой смелых, жестоких глаз, отличалась своеобразной красотой, но черная курчавая борода настолько закрывала его рот, подбородок и щеки, что положительно нельзя было понять, откуда исходили громоподобные звуки его голоса.

Встреча отнюдь не была дружеской. Они смотрели друг на друга, не проявляя никакой попытки соблюсти подобающую вежливость. Ни один не протянул другому руки, и между ними сразу назрел тот антагонизм, который часто превращается в ненависть.

— Разве вы не слышали, как я кричал? — спросил наконец Джек Гарнак.

— Да, я слышал… — И Треслер спокойно взглянул прямо в темные глаза перед ним.

— Тогда какого же черта вы не шли!

— Я не мог знать, что это относилось ко мне.

— Не мог знать! — повторил тот, возвышая голос. — Я думаю, тут не найдется другого парня с такими штанами. Теперь вот что, молодой человек, вы должны зарубить себе на носу, что я управляющий этого ранчо и по отношению к моим рабочим я здесь — полный хозяин! Если я вас позову, вы должны идти, да поживее. Слышали?

Треслер с трудом сдержался.

— Когда я буду вашим рабочим, — ответил он сухо. — Но я должен сказать, что я хочу видеть мистера Марболт, а вовсе не его управляющего. Если я не ошибаюсь, — он указал на строение на вершине холма, — это его дом.

И, не дожидаясь ответа, он двинулся вперед. Но в ту же минуту тяжелая рука опустилась на его плечо.

— Нет, это тебе не удастся, мой мальчик! — вскричал Джек, сжимая железными пальцами его куртку.

Треслер отскочил в сторону и быстрым маневром высвободился из его рук.

— Тронете меня еще раз, и вам придется плохо, — сказал он, сверкнув глазами и напрягая все свои мускулы. — Повторяю вам, что мне до вас нет никакого дела, пока я не переговорю с вашим хозяином. Успеем еще встретиться…

Он не двинулся с места и только опустил правую руку в карман своей куртки, напряженно следя за своим противником.

Он видел, как Джек Гарнак весь сжался, как тигр, готовящийся к прыжку. Он видел его огромные руки, конвульсивно приподнявшиеся над чудовищным туловищем, и темные глаза, готовящиеся выскочить из-под нахмуренных бровей. И наконец голос, хриплый и прерывающийся от душившего его гнева, произнес:

— Черт! Я тебя раздавлю, я тебя…

— Не думаю! — Тон Треслера сделался ледяным. — Здесь женщина, — прибавил он, замечая краем глаза чье-то белое платье.

И в тот же момент его пальцы выпустили рукоятку тяжелого револьвера, лежавшего в его кармане.

Трудно сказать, что могло бы произойти, если бы не это своевременное вмешательство. Руки Джека упали, и выражение его лица изменилось с такой внезапностью, которая казалась почти комичной. Белое платье мелькнуло перед ними. Треслер обернулся и приподнял свою широкополую шляпу.

— Мисс Марболт, если я не ошибаюсь? — сказал он с улыбкой. — Простите, что мне приходится представиться вам самому. Меня зовут Джон Треслер. Могу я видеть мистера Марболт?

Перед ним была девушка, показавшаяся ему в тот момент самым прелестным и самым печальным существом, какое он когда-либо видел. Ее загорелое лицо красиво оттенялось белизною платья, и нежный здоровый румянец щек казался отражением розового шарфа, повязанного вокруг шеи. Но наиболее сильное впечатление произвели на него ее глаза, темно-карие, отсутствующие и грустные, и легкая меланхолическая складка в уголках маленького рта.

Она взглянула на него из-под широкой соломенной шляпы и дружески протянула ему руку.

— Здравствуйте, мистер Треслер, — сказала она серьезно. — Мы вас ожидали. Но я боюсь, что вам не удастся увидеть отца сейчас. Он спит. Видите ли, для него день и ночь одинаковы. Он — слепой! И хорошо, что он может спать днем. По крайней мере, он забывает о своем несчастье. Поэтому я избегаю его будить. Но все-таки прошу вас к нам в дом. Вам надо позавтракать.

— Благодарю вас, мисс Диана.

Затем она повернулась к управляющему и смерила его холодным взглядом.

— Сегодня я никуда не поеду, Джек. Пока что распорядитесь подковать мою Бесси. Это давно пора сделать. Идемте, мистер Треслер.

Когда они подошли к веранде, Диана вдруг остановилась и, обернувшись, внимательно и спокойно оглядела своего гостя с ног до головы.

— Гожусь? — спросил он, улыбаясь.

— Я думаю.

Оба расхохотались.

— Вы уверены? — продолжал Треслер. — Нет ли во мне чего-нибудь неподходящего. Мои… мой костюм, например?

Он не мог понять поведения девушки. Ее темное лицо на минуту приняло озабоченное выражение, затем сразу прояснилось.

— О, я вижу, — сказала она нерешительно. — Впрочем, нет… Вы еще новичок — «неженка»! Это пройдет, — прибавила она с уверенностью.

Последний лед был разбит.

— Отлично, — воскликнул Треслер. — Я знал, что мы будем друзьями, мисс Марболт! Я только боялся, что «они» — он посмотрел на свои ноги, — могут произвести на вас неблагоприятное впечатление. Откровенно говоря, из-за них я уже имел… э… маленькие неприятности.

— Да, я думаю, что мы будем друзьями, — подтвердила она спокойно, хотя в глазах ее все еще оставалась какая-то скрытая тревога.

Треслер был поражен обстановкой этого дома, заброшенного в прерии. Они прошли через обширную уютную гостиную с тремя большими окнами, выходившими на веранду, и дальше по широкому коридору в столовую, из которой открывался вид на опушку леса. Диана объяснила Треслеру, что спальня и кабинет ее отца расположены по ту сторону коридора. Ее собственная комната находилась на втором этаже, где также имелось несколько запасных комнат для гостей.

— Как видите, мы не держим женской прислуги, мистер Треслер, — сказала она, принеся из кухни кофейник и поставив его на стол. — Я сама и хозяйка, и прислуга. Мой единственный помощник — Джо Нелсон, который исполняет всю тяжелую работу по дому. Это замечательная личность!

— Да, я знаю! Я встретил его по дороге, — сухо заметил Треслер, принимаясь за кусок ветчины, который она положила ему на тарелку.

— Он настоящий англичанин, но совершенно американизировался за сорок лет, прожитые им в Техасе. Там у него была своя ферма, но он разорился и попал сюда. Я очень люблю старого Джо. Но я вовсе не о нем хотела бы с вами поговорить.

Диана присела на стул, спиною к незавешенному окну, за которым сияло яркое летнее солнце.

— Вы встретили Джека Гарнак и приобрели в нем врага, — сказала она внезапно и просто.

— Рано или поздно это должно было случиться! — Ее лицо снова приняло то выражение печали, которое заметил Треслер при их первой встрече.

— Да, я думаю, — прошептала она в ответ. Затем она вдруг поднялась со стула и спросила почти резко: — Что бы вы сделали, если бы он вас ударил? Он человек колоссальной силы!

Треслер улыбнулся.

— Это зависит от обстоятельств. Конечно, я бы попробовал ответить подобающим образом. Но у меня был выбор. Я бы мог его застрелить!

— О! — вскричала девушка с неподдельным ужасом.

— Что ж делать? — Треслер удивленно взглянул на нее и пожал плечами. — Разве я должен стоять на месте, как ягненок, и принимать удары? Нет, мы все имеем право на жизнь, если можем ее отстоять! Эту философию достаточно вколачивали в меня еще в школе. Конечно, я бы постарался сделать все возможное…

— Это ужасно! О, мистер Треслер! — Диана снова опустилась на стул и, протянув свою маленькую смуглую ручку, коснулась ею руки Треслера. — Обещайте мне, что вы не будете дразнить Джека. Вы не знаете его и не понимаете, какой опасности вы подвергаетесь.

— Наоборот, мисс Диана! Я благодарю судьбу, что узнал его. И я готов ко всему! Джек должен идти своей дорогой, а я своей. Я приехал сюда, чтобы учиться, а не подчиняться всяким грубым выходкам с его стороны. Оставим его в покое и поговорим о чем-нибудь более приятном. Мне очень понравилось местоположение вашего ранчо.

Диана беспомощно откинулась на спинку стула и с некоторым усилием проговорила:

— Да, это прелестное место! Но вы еще не успели оценить его красоту.

Треслер молчал, и ей пришлось отогнать назойливые мысли и заставить себя поддерживать разговор.

— Мы защищены здесь почти неприступной стеной гор. Зимою этот лес охраняет нас от северо-восточного ветра. А к югу и к востоку тянется бесконечная прерия. Отец построил это ранчо восемнадцать лет тому назад, когда мне было только четыре года. Калфорд был тогда небольшим поселком, а Форкс вовсе еще не существовал. У нас не было никаких соседей ближе Калфорда, если не считать индейцев и метисов. Это было суровое время! Отец и его люди должны были отбиваться. И Джек был с нами всегда, с тех пор, как я себя помню. Как видите, — прибавила она, возвращаясь к прежней теме, — я хорошо знаю Джека! Мое предостережение достаточно серьезно.

— Зачем ваш отец держит такого человека? — спросил Треслер.

Диана пожала плечами.

— Джек — лучший управляющий ранчо во всем округе!

Наступило неловкое молчание. Треслер пил кофе и раздумывал. Но ни Джек, ни сам Джулиен Марболт не интересовали его настолько, чтобы надолго отвлечь его внимание от девушки, в обществе которой он находился. Ее речь и манеры показывали, что прерия не могла быть ее родиной, и она казалась ему чужеземным растением, занесенным в это уединенное ранчо.

Внезапно его мысли были прерваны странными звуками, похожими на чей-то робкий стук в завешенную портьерами дверь или на прерывистую работу телеграфного ключа.

— Что это? — спросил он, прислушиваясь. Диана вскочила с места. В глазах ее был испуг.

— О, это отец! — сказала она вполголоса с печальной улыбкой. — Что-нибудь его потревожило. Он никогда не просыпается так рано.

Где-то в коридоре хлопнула дверь, щелкнул замок и зазвенели ключи. Затем послышались чьи-то мягкие шаги, сопровождаемые тем же странным, прерывистым стуком.

Треслер повернулся к двери и, хотя его внимание было поглощено этими звуками, он все же заметил, что Диана с какой-то неестественной поспешностью убирала все со стола.

Дверь оставалась открытой, и вскоре Треслер рассмотрел в глубине коридора высокую фигуру, завернутую в длинный серый балахон. Перед его глазами мелькнула большая голова с коротко остриженными седыми волосами. Затем она скрылась за поворотом.

Диана кивнула головой своему гостю, приглашая его следовать за нею.

— Отец, это мистер Треслер!

Они находились на веранде. Хозяин ранчо сидел в кресле, обратив в сторону гостя свое бледное массивное лицо с маленькой курчавой бородкой. Его зрачки, черные, как смоль, и неестественно-огромные, были отделены тонким синеватым кольцом от багрово-красных белков. Воспаленные веки, лишенные ресниц, и густые серые брови, нахмуренные, как будто от физической боли, еще более выделяли эти страшные мертвые глаза, невольно приковывая к ним все внимание.

— Очень рад, мистер Треслер, — сказал он тихим приличным голосом, таким неожиданным при его наружности. — Я уже знал, что вы здесь.

— Надеюсь, что я вас не потревожил? — пробормотал Треслер. — Мисс Марболт сказала мне, что вы спали…

— Вы в этом нисколько не виноваты. Дело в том, что я выработал в себе странную чувствительность, нечто вроде второго зрения. — Он усмехнулся с некоторой горечью. — Я проснулся в тот самый момент, как вы подходили к дому, и слышал, как вы вошли. Итак, вы приехали ко мне учиться хозяйству. Отлично! Диана, — обратился он к дочери, — опиши мне наружность мистера Треслера. Простите, сэр, но мне всегда хочется знать, с кем я имею дело.

Диана смущенно взглянула на улыбающегося гостя.

— Ну, дочь моя, — сказал Марболт, и в его голосе послышались нетерпеливые нотки.

Это заставило ее начать.

— Мистер Треслер высокого роста, широкоплечий…

— Да-да, — пробормотал Марболт, упрямо уставясь на нее своими мертвыми глазами. — Продолжай.

— Одет в английский костюм для верховой езды.

— Какое лицо?

— Черные волосы, серые глаза, черные ресницы и брови. Широкий лоб…

И так далее до мельчайших подробностей продолжалось это описание, прерываемое нетерпеливыми вопросами старика. Когда она кончила, воцарилось неловкое молчание. Губы слепого шевелились, как будто он что-то говорил про себя, но слов не было слышно. Наконец он очнулся и, повернув лицо в сторону гостя, заметил веселым тоном:

— Вы из Корнуолла, мистер Треслер?

— Да.

— Хорошая страна, в которой родятся хорошие люди. Я бы хотел на вас посмотреть. Я уверен, — продолжал он с чем-то вроде улыбки, — что здесь вы сможете изучить все отрасли скотоводства. Мой управляющий не очень приятен в обращении с людьми, но, поверьте мне, знает свое дело. Вам следует с ним поладить. Это не так легко, но зато стоит труда!

Треслер не мог удержаться от улыбки. Он посмотрел на Диану, но она избегала его взгляда.

— Я думаю, что я могу завтра же приступить к делу, — сказал он, когда старик кончил.

— Нет, наш договор вступает в силу с сегодняшнего дня. Не нужно откладывать. Вы поступаете в число наших рабочих под непосредственное руководство Джека Гарнак. Дитя мое, — обратился он к дочери, — принеси мистеру Треслеру стул и позаботься о чае.

Когда Диана ушла, старик заговорил о своей далекой, давно оставленной родине, и его вопросы и меткие замечания немало удивили Треслера, в ушах которого все еще звучали проклятия по адресу Слепого Черта. Он смотрел в его невидящие глаза и, слушая мягкий, вкрадчивый голос и культурную речь, невольно переставал верить всему, что он до сих пор слышал о владельце Москито-Бенд.

За чаем его внимание сосредоточилось на отношениях между отцом и дочерью. Вскоре он пришел к заключению, что Диана не столько любила, сколько боялась своего слепого отца, с заметным усилием стараясь выказывать ему те чувства, которых не было в ее сердце. Но сам Марболт по-прежнему оставался для него загадкой. Трудно было решить, как он относился к своей дочери. Порою казалось, что он привязан к ней так, как только может быть привязан беспомощный, измученный человек к единственному близкому существу, служащему ему опорой. Но бывали моменты, когда он обращался с нею с таким нетерпением и недовольством, что казалось, будто он ее ненавидит.

Треслер почувствовал облегчение, когда чаепитие кончилось и он мог встать из-за стола и расстаться с этим человеком, которого он так и не сумел понять.

«Странное место и странные люди», — пробормотал он, спускаясь с холма.

Затем, увидев огромную фигуру управляющего, вышедшего из маленького уединенного дома у подножия холма, он направился к нему навстречу.

Он ожидал гневной вспышки или, по крайней мере, какой-нибудь недружелюбной выходки. Но ничего подобного не случилось. На этот раз Джек встретил его с любезностью, не оставлявшей желать лучшего.

— Ну что, побеседовали со стариком? — спросил он, отвернувшись и глядя куда-то в сторону прерии.

— Да, — ответил Треслер коротко и сразу перешел к делу. — Каковы будут ваши распоряжения и где вы меня поместите?

— О, я думаю, для вас найдется место в бараке. Ребята уступят вам одеяло, пока не пришел ваш багаж. Что касается моих распоряжений, то я вас поставлю на работу с завтрашнего утра. А пока устраивайтесь.

— Значит, я не нужен вам сегодня?

— Нет! — Джек собрался продолжать свой путь и вдруг снова повернулся лицом к Треслеру. — Мне нужно сказать вам пару слов для начала. Мы имеем обыкновение устраивать для каждого новичка и «неженки» одно небольшое испытание. После этого мы поступаем соответственно… вы понимаете! Словом, предупреждаю вас, что здесь не салон и не гостиная. Итак, до свидания!

Рабочие еще не вернулись к ужину, и Треслер, подойдя к бараку, застал там одного Аризону, сидевшего в дверях на свернутом одеяле и устремившего взгляд на бесконечную бурую равнину, как будто ничто другое не интересовало его в целом свете.

Взглянув мельком на Треслера и подобрав конец одеяла, чтобы дать ему место, он снова погрузился в созерцание далекой прерии. И так они долго сидели рядом, размышляя каждый о своем.

Наконец Аризона первый нарушил молчание:

— Ну? — вкладывая в это короткое слово множество вопросов.

— Джек ставит меня на работу с завтрашнего дня. Сегодня я буду спать в бараке, — ответил Треслер.

— Я знаю. Когда-нибудь я застрелю этого парня, если никто не сделает этого раньше.

Треслер взглянул на него с удивлением.

— В чем дело? Что-нибудь новое?

Вместо ответа Аризона энергично сплюнул. Затем он произнес сквозь зубы:

— Это свинья!

— Которая не делает чести своей породе, — заметил Треслер с улыбкой.

— Не делает чести! — воскликнул Аризона, вращая белками и раздувая ноздри. — Смейся! Смейся, долговязая обезьяна! Может быть, ты забудешь о смехе, когда узнаешь, что тут делается.

— Не бойся! Ничто меня не удивит после того, как я повидал Джека.

Аризона затих и задумался. Затем вдруг протянул Треслеру длинную худую руку.

— Спасибо, товарищ, — сказал он прочувствованным тоном. — Спасибо за то, что ты проучил этого скота. Мы все видели.

И его дикие глаза любовно заглянули в лицо соседа.

В этот вечер Треслер узнал много нового, особенно в области сквернословия. Он ужинал в бараке вместе с остальными рабочими, и его новые товарищи всячески изощрялись для него, вокруг него и на его счет. Прислушиваясь к их разговору, к вспышкам диких инстинктов и примитивной дружбы, он начинал думать, что все они не знали забот и жили минутой. Даже их ненависть к управляющему и хозяину ранчо, казалось, затихала с каждым ругательством, которое они отпускали по их адресу.

Когда сгустились сумерки, рабочие начали расходиться. Аризона показал Треслеру предназначенную для него койку и, заботливо расстелив на ней одеяло, сказал ему на прощанье:

— Слушай, Треслер. Я человек бывалый и могу дать тебе один совет. Если тебе будут слишком досаждать, пускай в ход револьвер. Никто в мире не посмеет тронуть тебя пальцем, если ты умеешь брать прицел. Прощай!

Но Треслер удержал его.

— Еще одно дело, Аризона. Мы с тобой почти одного роста. Не можешь ли ты уступить мне пару обыкновенных штанов, какие у вас принято носить.

Пастух слабо улыбнулся и направился к своей койке. Минуту спустя он возвращался с парою новых молескиновых штанов и бросил их на койку Треслера.

— Получай их на память за то, что ты не побоялся Джека.

— Спасибо. Но я тебе заплачу…

— Ни за что на свете, мистер! Прощай!

В эту ночь Треслер, несмотря на усталость, долго не мог уснуть. Слишком много мыслей шевелилось в голове, и непривычная окружающая обстановка не располагала его к покою. В бараке было душно, и два ряда коек с распростертыми на них человеческими телами, слабо освещенные двумя масляными лампами, производили впечатление тюрьмы.

Присев на край койки, он оглянулся на своих новых товарищей. Некоторые из них уже спали, другие молча курили, завернувшись в одеяла. Один держал в руке растрепанную книжку и напряженно всматривался в ее страницы.

Треслер набил трубку, зажег ее и с облегчением вышел на свежий воздух.

Было около десяти часов. Луна еще не взошла, но небо уже отливало синеватым сиянием, в котором все окружающие предметы принимали странную фантастическую форму. Воздух был наполнен слабым жужжанием насекомых. Изредка какая-нибудь из собак, охранявших ранчо, заливалась лаем, или слышался заунывный вой голодного койота, но затем все стихало, и ничто больше не нарушало спокойствия ночи.

Расхаживая взад и вперед вдоль темного барака, Треслер курил и раздумывал. И, как ни странно, его мысли неизменно возвращались к смуглому лицу Дианы Марболт, к ее грустным глазам, впервые взглянувшим на него из-под широкополой соломенной шляпы. Он чувствовал потребность узнать поближе историю этой странной девушки, разгадать и, может быть, устранить причину ее печали.

Выкурив свою трубку, он решил немного прогуляться и медленно пошел по направлению к строениям, расположенным по другую сторону лужайки.

Его внимание привлекло светящееся окно в доме управляющего. В этот час ему вовсе не хотелось встретиться с Джеком, и он поспешил пройти мимо. Но лишь только он достиг ближайшего сарая, дверь дома отворилась и на светлом фоне вырисовался маленький забавный силуэт, в котором он узнал Джо Нелсона. Вслед за ним на пороге появилась огромная фигура Джека, и Треслер явственно услышал их разговор.

— Завтра это должно быть сделано с утра, — сказал управляющий своим обычным грубым и хриплым голосом.

— Хорошо, — покорно отвечал Джо, — но ведь это седло не годится для того, кто к нему не привык.

— Не твое дело рассуждать! Слушайся, когда я говорю!

С этими словами Джек захлопнул дверь. Немного погодя маленькая фигурка Джо Нелсона вынырнула из тени на более светлую часть лужайки и заковыляла по направлению к бараку. И вдруг Треслер увидел нечто заставившее его улыбнуться. Джо Нелсон остановился и, обернувшись, погрозил кулаком в сторону дома управляющего. Затем спокойно продолжал свой путь.

Свет в окне погас, и Треслер направился дальше, к открытому навесу, под которым стояли телеги.

Пройдя несколько шагов, он снова услышал за собою стук открывающейся двери и чьи-то тяжелые шаги. Теперь он был уверен, что управляющий вышел наружу.

Укрывшись в тени навеса, Треслер подождал, когда затихнут шаги, и затем продолжал свою прогулку.

Перед ним была черная стена леса, тянувшаяся в обе стороны, сливаясь с сумраком ночи. Треслер свернул вправо и, поднявшись вдоль нее по склону холма, приблизился к большому дому настолько, что отчетливо различил его очертания. Тогда он остановился с намерением отправиться в обратный путь.

Достав спички, он только что собрался снова закурить трубку, как вдруг перед ним блеснул луч света. Это продолжалось всего одну секунду, но все же достаточно, чтобы он мог определить, что свет исходил из окна большого дома, в том месте, где, по его предположениям, находилась спальня Джулиена Марболт.

Некоторое время он ждал, чтобы свет появился снова, но дом оставался по-прежнему темным и безмолвным. Тогда Треслер опять занялся своей трубкой, но, по-видимому, ему не суждено было закурить. Лишь только он поднес спичку к коробке, его слух, болезненно обостренный в окружавшей его тишине, явственно уловил топот конских копыт в чаще леса. Топот становился громче, и наконец Треслер услышал ржанье лошадей. Невольно он отступил и укрылся в кусты, прислушиваясь и вглядываясь в полумрак. И это было как раз вовремя. Не прошло и минуты, как из темной глубины леса вынырнули два всадника и медленно двинулись прямо в его сторону.

Шагах в десяти от него они остановились и в течение нескольких минут, молчаливые и неподвижные, глядели на спящее ранчо. Треслер напрягал зрение, стараясь различить их лица, но темнота мешала ему, и только одна деталь не ускользнула от его внимания благодаря тому, что фигура одного из всадников вырисовывалась на фоне звездного неба. Лицо этого всадника было покрыто чем-то совершенно скрывавшим его профиль.

Все это произошло так быстро, так неожиданно было их появление, и так внезапно они исчезли в чаще леса, что Треслер готов был считать себя жертвой галлюцинации. Но треск валежника под копытами лошадей, медленно замиравший по мере их удаления, убедил его, что он видел живых людей.

Ему пришло в голову, что это могли быть двое пастухов, дежуривших ночью у какого-нибудь стада. Но затем он вспомнил, что все рабочие спокойно спали в бараке. Удивленный и несколько встревоженный, он вылез из кустов и побрел домой с твердым намерением лечь спать.

Однако его приключения еще не кончились. Невдалеке от барака он заметил фигуру человека, медленно двигавшуюся к нему навстречу с какой-то ношей. Минуту спустя перед ним оказался маленький Джо Нелсон с седлом на плече.

— Алло, Нелсон! — воскликнул он с удивлением. — Куда вы идете в такую пору?

Нелсон опустил седло на землю и, прежде чем ответить, внимательно, с ног до головы, осмотрел выросшую перед ним фигуру.

— Куда я иду? — повторил он задумчиво. — Я исполняю одно поручение, чтобы не забыть его утром. Джек велел мне принести в конюшню мое седло. Но вы-то почему не в постели, мистер Треслер?

— Не надо никакого «мистера», Джо, — дружески заметил Треслер. — Позвольте, я пойду с вами. Мне так не хочется возвращаться в барак.

— Идем!

Джо снова поднял седло и, перекинув его через плечо, молча пошел вперед в сопровождении Треслера.

Когда они подошли к коралям, Джо положил свою ношу у подножия бревенчатой стены и повернулся к своему спутнику.

— Ну, теперь спрашивайте, — сказал он серьезно. — Я думаю, у вас кое-что вертится на языке.

Треслер рассмеялся:

— Однако как вы проницательны, Джо! — Он посмотрел вниз на седло. — Зачем это понадобилось Джеку?

Вопрос был задан им случайно. Он просто хотел выиграть время, чтобы лучше подойти к тому, что его интересовало в действительности.

Нелсон лукаво прищурился и свистнул.

— А это для одного парня, который будет скакать завтра утром. Эге!

Затем, смерив Треслера взглядом, он посмотрел на маленькое, короткое седло у своих ног и покачал головою. Но Треслер не обратил на это внимания.

— Присядем, Джо, — сказал он тихо и опустился на землю, спиной к стене конюшни. — Есть кое-что, о чем бы я хотел с вами поговорить.

Джо молча последовал его приглашению. Заложив себе в рот порцию табаку, он приготовился слушать.

— Есть ли здесь какие-нибудь соседи поблизости?

— Никаких, кроме метисов, да и те живут не ближе шести миль к югу, по ту сторону холмов.

Тогда Треслер рассказал ему о том, что он видел на опушке леса. Маленький человек слушал его с величайшим вниманием, пожевывая табак.

— Держу пари, что этот человек был в маске, — сказал он, когда Треслер кончил свой рассказ.

— Похоже на то.

— В красной маске?

— Возможно! Я не мог различить цвета. Было слишком темно.

Джо повернулся и посмотрел в лицо своему собеседнику.

— Вы ничего не слыхали о конокрадах? И о Красной Маске тоже ничего не слыхали? Впрочем, вы «неженка», — прибавил он с оттенком презрения в голосе.

— Дважды ошиблись, — улыбаясь, заметил Треслер. — Я слышал раньше и о конокрадах, и о Красной Маске.

— А, вы слышали раньше. Так вот, я думаю, что на этот раз вы видели и то и другое собственными глазами. И если бы вам удалось захватить его врасплох, вы сразу сделались бы самым знаменитым человеком во всей Альберте. Боже мой! Упустил такой счастливый случай! Впрочем, вы «неженка», — повторил он со вздохом.

Треслер готов был расхохотаться ему в лицо, но вовремя удержался, вспомнив о серьезности темы.

— Хорошо! Если это был Красная Маска собственной персоной, что это означает?

— Это означает, — ответил Джо сухо, — что самый большой конокрад и убийца во всей стране готовится к делу. Что-нибудь произойдет на этой же неделе.

— Кто он такой?

— Это он сам знает, а больше никто. Разное говорят. Известно только, что он угоняет ежегодно до тысячи голов скота.

— Что же нам делать теперь? — спросил Треслер.

Джо меланхолически жевал табак.

— Право, не знаю, — сказал он с грустью. — Если вы только заикнетесь, что вы были здесь ночью, Джек придет в бешенство. Видите ли, Джек влюблен в мисс Диану. И он страшно ревнив. Он даже ревнует ее ко мне, хотя, уж кажется, я не гожусь в женихи. А она его терпеть не может. Я это знаю, потому что мы с нею друзья. Тут, так сказать, ничего особенного нет. Но не в этом дело. Джек свернет вам голову, если вы ему скажете, где вы были.

— К черту Джека! — воскликнул Треслер, теряя терпение. — Мне надоели ваши застращиванья. К тому же я просто гулял без всякой цели. Что он может сказать?

— Это его не удовлетворит. Нет, — заметил Джо и погрузился в размышления.

Наконец он сплюнул свою жвачку и торжественно произнес:

— Нашел.

— Что вы нашли, дружище? — спросил Треслер.

— А вот что. Мы не будем ничего говорить Джеку. Завтра я соберу ребят и сочиню для них целую историю. Я скажу им, что меня предупредил один метис, что Красная Маска опять появился в нашем округе. Для вас это будет лучше всего. Вы и так уже достаточно раздразнили Джека. Берегитесь его!

На следующее утро, когда Треслер пришел к коралям, трое рабочих, под начальством самого Джека, ловили большую коричневую кобылу. В коралях было около шестидесяти лошадей, но она выделялась между ними своим ростом и диким видом. Худая и поджарая, с длинной шеей и узкой головой, она напоминала гигантскую осу, и ее бока были испещрены следами, оставленными ее укротителями. Треслер имел достаточно дела с лошадьми, чтобы оценить по достоинству ее прекрасное сложение так же, как и ее злобные, блуждающие глаза, которые сверкали белками при каждом повороте.

Один из рабочих, Джекоб Смит, держал наготове веревку. Остальные с напряженным вниманием следили за его проворными движениями, когда он пустился преследовать кобылу, бегавшую вокруг кораля в поисках выхода.

Внезапно он сделал прыжок и очутился перед нею. Она сразу повернула, но двое других рабочих преградили ей отступление. На секунду она остановилась в нерешимости, затем, опустив голову и прижав уши, бросилась с открытой пастью на Джекоба. Но тот, поняв ее намерение, быстро отскочил в сторону. Ее задние копыта взметнулись на воздух, но в тот же самый момент просвистело лассо, и она упала на землю с опутанными ногами, беспомощная и хрипящая. Трое рабочих бросились к ней, чтобы довершить ее поражение.

И тогда послышался грубый голос управляющего.

— Это ваша лошадь, Треслер. Я думаю, она вполне пригодна для увеселительной поездки. Вы должны ее обработать. Правда, она немного дика, но все-таки она уже ходила под седлом. Впрочем, — прибавил он спокойным, презрительным тоном, — все англичане считают, что умеют ездить верхом, пока не попадут в наши края.

Треслер покраснел. Он понял приготовленную ему ловушку. Затем, вспомнив предостережение Нелсона, он взглянул на седло, все еще висевшее на стене кораля. Было бы верным самоубийством попытаться обуздать эту дикарку в таком седле, пригодном едва лишь для пятнадцатилетнего мальчика.

— Я думаю, что это самая необузданная тварь во всем ранчо, — ответил он спокойно, хотя его голубые глаза угрожающе засверкали. — В противном случае вы бы не предложили ее мне, подчеркнув при этом, что она уже была под седлом.

— Струсили? — спросил Джек с усмешкой.

— Нет. Я только подумал, что мое седло для нее не годится. Она порвет всю подпругу.

— Не беспокойтесь. Вот для вас седло. Оно висит здесь, на заборе.

— Благодарю вас, — иронически заметил Треслер. — Я должен иметь седло, подходящее для человека моего сложения, или скачите на этой кобыле сами.

Он посмотрел в упор на Джека, и его слова были сказаны таким тоном, к которому тот не привык. Тем не менее Джек ничем не обнаружил своего возмущения.

— Ребята, — обратился он к группе рабочих, — наш «неженка» боится обрезать свой зад об эту кобылу. Пусть кто-нибудь одолжит ему седло. А не то придется дать ему какую-нибудь старую клячу.

На этот раз Треслер попался.

— Это меня нисколько не задевает, товарищи, — сказал он с насильственным смехом. — Если кто-нибудь одолжит мне настоящее седло, я ее обуздаю… или сломаю себе шею.

Треслер был самым заурядным наездником. Еще никогда в жизни он не имел дела с подобной лошадью, но теперь он готов был оседлать самого черта. К тому же, даже в своей крайней ярости, он понимал, что такое испытание все равно ожидало его рано или поздно. Объездка диких лошадей входила в программу его учения.

Кто-то из окружающих предложил ему воспользоваться седлом Аризоны, который все еще считался больным, и Треслер с радостью ухватился за это предложение.

Двое рабочих вывели кобылу из кораля на открытое место. Они держали ее при помощи лассо, туго стянутых вокруг ее шеи, в то время как Джекоб с большим искусством прилаживал седло Аризоны и подтягивал подпругу и стремена. Теперь она стояла неподвижно, и только глаза ее выказывали нараставшую ярость.

Треслер был совершенно спокоен. Его товарищи бросали на него искоса сочувственные взгляды. Они хорошо знали эту лошадь. Наконец Джекоб кивнул ему головою.

— Все готово, — сказал он и прибавил тихо, чувствуя потребность исполнить товарищеский долг: — Не советую вам ехать на ней. Хуже ее нет во всем ранчо.

Но Треслер только улыбнулся и, подойдя ближе, погладил громадное животное. Она следила за ним вытаращенными глазами, не предвещавшими ничего хорошего. Затем он взял от Джекоба длинную плеть из сыромятного ремня и вскочил в седло. Кобыла, сдерживаемая двумя веревками, стояла как вкопанная, и только ее крупные бока вздымались, выдавая ее волнение.

Треслер подобрал поводья. По его знаку двое рабочих, державших лошадь, отскочили в сторону, и Джекоб быстрым движением скинул лассо с ее головы. И тогда началась борьба не на жизнь, а на смерть.

Голова кобылы опустилась книзу, и она подскочила на воздух, изогнув спину, так что ее передние и задние ноги сошлись копытами. Треслер подпрыгнул на целый фут над ее спиною, откинулся вперед, потом назад и, наконец, тяжело упал обратно в седло. Его рука коснулась свернутого холщового ремня позади седла, и он инстинктивно вцепился в него что было силы.

Кобыла снова подскочила и с легкостью перевернулась в воздухе, так что ее голова очутилась там, где только что был хвост. Это был удивительный кошачий прыжок, рассчитанный на то, чтобы сбить самого лучшего наездника. На этот раз Треслер едва не выпал из седла, но холщовый ремень спас его, и он опять опустился на место. Ее прыжки следовали один за другим, как выстрелы из скорострельного орудия. Треслер был оглушен, голова его кружилась, и кровь стучала в ушах. С отчаянной решимостью он держался за спасительный ремень и только благодаря этому оставался в седле. Но он знал, что такая пляска не могла долго продолжаться.

Вслед за этим кобыла проделала новый фокус. Можно было подумать, что с нею произошло какое-нибудь несчастье. Ее ноги взметнулись в разные стороны, как будто это были четыре крыла диковинной птицы, и она шлепнулась на землю. Ее намерения были ясны. Но Треслер сразу вылетел из седла, и когда она стала кататься по земле, он уже стоял на ногах.

Заметив, что он ускользнул, она тотчас вскочила на ноги и бросилась на него с открытой пастью. Но в тот же момент просвистело лассо, брошенное искусной рукой Джекоба, и туго стянулось вокруг ее шеи. Треслер, тяжело дышащий и оглушенный падением, снова вскочил в седло прежде, чем Джекоб понял его намерение. Изо рта кобылы выступила пена, и струйки пота сбегали по ее бокам. Белки ее глаз налились кровью, и, когда ее снова освободили, она попыталась укусить наездника за ногу. Потерпев неудачу, она с силой подбросила голову кверху, и, не приготовленный к этому приему, Треслер получил удар прямо в рот. Затем она поднялась на дыбы, отчаянно махая передними ногами по воздуху, и в следующий момент рухнула спиною на землю. И опять Треслер спасся точно чудом. Выброшенный из седла, он отскочил в сторону.

На этот раз кобыла была поймана прежде, чем успела подняться на ноги. Но она все еще не сдавалась.

И снова Треслер вскочил в седло. Он чувствовал себя разбитым и дрожал, как в лихорадке. Между тем кобыла предприняла новый маневр. Все ее тело стало корчиться, проделывая какие-то странные змеевидные движения. Покончив с этим, она вдруг принялась мотать головою взад и вперед, низко опустив ее между передними ногами, отчего наездник начал скользить вместе с седлом к ее загривку. Внезапно холщовый ремень затрещал и лопнул, и Треслер, как ракета, полетел через голову лошади.

Седло было снова закреплено на место, но теперь Треслеру не за что было держаться. Пять раз он падал, и каждый раз, задыхающийся и весь исцарапанный, он снова садился верхом на эту четвероногую ведьму. Однако он уже выбился из сил, и только окружающие заметили то, что ускользало от его внимания. Кобыла была побеждена. Когда он поднялся в пятый раз, ее маневры не могли бы сбросить ребенка.

— Бей ее, товарищ! Выбей из нее дурь! — загремел Джекоб.

— Хлещи ее! Гони ее, пока она не сдохнет! — послышались другие голоса.

Треслер машинально повиновался. Собрав последние силы, он стал стегать плетью по взмыленным бокам лошади, и она, обезумев от боли, поднялась на дыбы, сделала могучий прыжок вперед и вихрем понеслась вниз по дороге.

Наступило уже время обеда, когда Треслер снова увидел ранчо. Кобыла, окончательно побежденная и послушная, едва переступала с ноги на ногу. Между тем ее наездник успел уже оправиться от пережитых потрясений и чувствовал себя сравнительно сносно.

После обеда началось настоящее учение. Один из рабочих, Лью Каули, был послан на отдаленное пастбище вместе с Треслером для исправления проволочной изгороди, прорванной бродячим стадом. Лью оставался с ним ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы научить его натягивать и закреплять колючую проволоку. Затем он уехал на другую работу, и Треслер остался один.

Пастбище, на котором он теперь находился, значительно отличалось от остальной прерии, выжженной солнцем и заросшей сорной травой. Оно было хорошо орошено, перепахано и засеяно тимофеевкой и клевером. Трава доходила почти до колен лошади, которая пировала вволю, пощипывая ароматные стебли, пока ее хозяин медленно объезжал поле.

Около четырех часов пополудни работа была окончена, и последний ряд проволоки натянут и закреплен на место. Треслер, за неимением дерева, в тени которого он мог бы отдохнуть, присел на траву у столба и закурил. Его лошадь, освобожденная от узды и подпруг, весело паслась рядом с ним.

Величавое спокойствие прерии захватило его; глубокая тишина убаюкала его утомленные нервы, трубка погасла, и он заснул.

Когда он проснулся, в первый момент он не мог сообразить, где он находится. Трубка выпала у него изо рта, и сам он оказался лежащим врастяжку на земле. Вслед за тем чей-то смеющийся голос достиг его слуха.

— Так-то вы учитесь сельскому хозяйству, мистер Треслер! Стыдитесь! Спать в самое лучшее время дня!

Это был голос Дианы Марболт. Она поглядывала на него сверху, сидя на своей крепкой степной лошадке Бесси, и в этот момент в ее глазах не было обычного печального выражения.

Треслер приподнялся на локте и, в свою очередь, смотрел на нее с нескрываемым восхищением. Здесь, вдалеке от ранчо, она казалась ему совсем другой. Перед ним было настоящее дитя прерии, улыбавшееся солнцу и зеленому простору.

Очнувшись от своего оцепенения, он вскочил на ноги и проговорил, краснея:

— Пойман с поличным, мисс Марболт. Но, поверьте мне, я уже получил хороший урок за сегодняшний день. Об этом говорят мои царапины. Что же касается проволочной изгороди, то в этой области я нашел многое заслуживающим всестороннего изучения.

Он протянул ей свои израненные руки, и улыбка сразу исчезла с ее лица.

— О, вы не ленились! Я в этом не сомневаюсь, — сказала она поспешно. — Я видела вас на этой кобыле и думала, что вы убьетесь. Вы знаете, ведь ее старались укротить в течение двух лет подряд, и совершенно безрезультатно. Что произошло после того, как она вас понесла?

— Ничего особенного. Я проехался на ней до Форкса и обратно дважды.

— Сорок миль! Боже мой, что же от нее осталось?

Треслер усмехнулся.

— Джек уверяет, что я испортил ее окончательно, но я этого не думаю. У моей Леди Изабеллы сердце из камня, и нужен паровой молот, чтобы его разбить. Завтра же она снова примется за свои штуки.

— Так вы прозвали ее Леди Изабелла? — спросила она.

— Да! Это имя для нее подходит.

Диана молча кивнула головой. Она была свидетельницей борьбы между «неженкой» и кобылой и теперь, когда все уже миновало, искренне радовалась его победе. Как настоящее дитя прерии, она была чужда сентиментальности и знала, что объездка диких степных лошадей часто сопряжена с жестокостью. Ей нравились упорство и смелость этого человека. Их встреча не была случайной. Она намеренно выехала из дому, чтобы увидеться с ним, и Треслер каким-то образом прочитал это в ее глазах.

Некоторое время оба не находили слов. Молчание становилось неловким. Даже темногривая Бесси, которую ее хозяйка небрежно похлопывала рукояткою плети, вдруг словно поняла эту неловкость и постаралась рассеять ее несколькими пируэтами. Когда она была успокоена, Диана слегка наклонилась вперед и взглянула прямо в лицо Треслеру.

— Я приехала сюда нарочно, чтобы поговорить с вами, — сказала она с обычной своей прямотою. — Я хочу раз и навсегда объяснить вам положение. То, что пришлось вам испытать сегодня утром, явилось результатом столкновения с Джеком. Но это только начало!

Треслер улыбнулся.

— Не беспокойтесь за меня, мисс Диана. Я не думаю, чтобы что-нибудь случилось. Правда, с Джеком нелегко иметь дело. Он отвратительно груб…

— Хуже, много хуже! Вы его недооцениваете.

Лицо девушки потемнело. Ее губы сжались, и злобный огонек загорелся в глазах.

— Вы не сознаете опасности, потому что вы смелый человек. Но я достаточно знаю Джека и знаю, что он не оставит вас в покое. Впрочем… — прибавила она поспешно, — не думайте, что я такая хорошая. Я — большая эгоистка! Я боюсь не только за вас. Представьте себе, какие могут быть неприятности из-за вашего конфликта с ним для моего отца, для меня… для всех!

Треслер не мог устоять против ее ласкового, доверчивого взгляда, в котором он читал страх, просьбу и еще что-то, чего он пока не мог понять.

— Мисс Марболт, — сказал он, протягивая ей руку, — обещаю вам, что я приложу все старания, чтобы сохранить мир с Джеком. А теперь, в благодарность за ваше предупреждение, позвольте и мне вас предупредить.

С минуту он помолчал, выжидая, но она не отвечала и рассеянно всматривалась в волнистую зеленую даль.

— Ваше ранчо посещают странные люди, мисс Марболт. Они появляются ночью, по-воровски, из чащи леса. Их лица закрыты масками, по крайней мере лицо одного из них…

Он не мог докончить фразы. Эффект его слов был изумительный. Диана быстро повернулась к нему, глядя на него испуганными глазами.

— Вы видели их? — вскричала она.

— Их? Кого?

— Этих… этих людей.

— Да.

— Как они выглядели?

Треслер рассказал ей историю своей ночной прогулки.

— Что же вы думаете делать? — спросила она, когда он кончил.

На этот раз она не выказала никакого удивления. Казалось, что все это было ей давно известно и ее только интересовало, что он намерен предпринять.

— Право, не знаю, — ответил он. — Я хотел сказать об этом Джеку, но Леди Изабелла лишила меня памяти.

— Джеку? — повторила Диана. — Только не ему!

— Отчего?

Она хотела что-то ответить, но вдруг остановилась, словно испугавшись своей откровенности. И когда она снова заговорила, ее голос звучал глухо и умоляюще.

— Не спрашивайте меня, мистер Треслер. Не заставляйте меня сказать то, чего я не имею права говорить. Поверьте мне, я сама не знаю, чему верить. Я не знаю, что думать. Я только предупреждаю вас: не говорите Джеку. О, мистер Треслер! Я знаю, что могу на вас положиться.

Ее призыв возымел свое действие. Треслер подскочил к ней и схватил протянутые ему маленькие руки.

— Да, вы можете на меня положиться, мисс Марболт, — сказал он порывисто. — Признаюсь, ваши слова возбудили во мне подозрение, но вы… — Он замолчал, задумчиво поглядывая на ее руки, которые он все еще продолжал сжимать в своих руках. Затем, сразу очнувшись, выпустил их и рассмеялся. — Простите меня, — проговорил он, заглядывая в темные глаза девушки. — Я забылся. Поедем назад, на ранчо. Уже время. Клянусь богом, я начинаю думать, что я обязан Джеку очень многим.

— Вы не обязаны ему ровно ничем, — ответила Диана с оттенком раздражения в голосе.

Треслер вскочил в седло, и обе лошади поскакали по направлению к ранчо.

На ранчо Москито-Бенд господствовала тишина. Все его население было на работе. Джек не оставил без дела даже Аризону, заставив его обслуживать лошадей, стоявших в конюшне. Что касается Треслера, то он по-прежнему продолжал изучать хитроумное устройство проволочных изгородей.

В это утро ничто не указывало на близость каких-либо событий. Солнце с неслыханной жестокостью обрушивалось на иссохшую землю, жгло высокую траву и вздымало пыль на дорогах. Даже насекомые как-то особенно жалобно распевали свою монотонную песню под аккомпанемент чуть слышного журчанья далекой речки.

Внезапно тишина была нарушена топотом копыт. Вслед за тем из-за поворота дороги появился всадник, низко пригнувшийся над головою лошади и подгонявший ее хлыстом и шпорами. Доехав до веранды хозяйского дома, он соскочил на землю и принялся барабанить в закрытую дверь.

— Арчи Орр! — пробормотал Джек, выходя из своей хижины, и стал быстрыми шагами подниматься вверх по склону холма. — Эй ты, молокосос! — загремел он, подходя к веранде. — Какого черта ты расшумелся? Ты не у себя дома!

Арчи повернулся к нему при первом окрике. Его бледное юношеское лицо выражало испуг и отчаяние. Он не был трусом, но при виде чудовищной фигуры Джека, выросшей перед ним, почувствовал себя маленьким и беспомощным.

— Я приехал за помощью, — ответил он с неестественным спокойствием, потом, вдруг потеряв самообладание, разразился потоком слов: — Это Красная Маска! Это он и его шайка! Они убили моего отца. Они сожгли наш дом и угнали наш скот. Проклятие! Но я до него доберусь. Я его поймаю во что бы то ни стало. — Его голубые глаза сверкали, и лицо исказилось. — Вы слышите! — закричал он в припадке истерического возбуждения. — Кровь за кровь! Помогите мне! Дайте мне лошадей, и я поймаю его. Я…

— Прекратишь ли ты этот шум, — прорычал Джек, угрожающе подвигаясь к нему, — или я тебя уберу отсюда!

Арчи мгновенно отскочил назад и умолк. Этот быстрый эффект пришелся по вкусу управляющему, и он продолжал с насмешливой гримасой:

— Ты хочешь крови Красной Маски! Ты, который не нашел ничего лучшего, как бежать к соседям за помощью.

Юноша вспыхнул и готов был резко ответить, несмотря на весь свой страх перед Джеком. Но в этот момент дверь открылась, и послышался мелодичный голос:

— И хорошо сделали, Арчи!

С этими словами Диана вышла на веранду.

— Вы хотите видеть моего отца? — спросила она, ласково заглядывая в лицо юноши.

— Да, мисс Диана! Мне нужно занять у него несколько лошадей и вообще посоветоваться с ним.

Весь пыл его прошел в присутствии девушки. Теперь он стоял перед нею, склонив голову, с подавленным видом. Казалось, что он внезапно состарился.

— Сейчас я его разбужу, — спокойно сказала она, повернувшись к двери. — Я слышала, что вы говорили, и я все ему передам. Подождите здесь.

Уходя, она скользнула презрительным взглядом по мрачному лицу управляющего. Когда дверь снова закрылась, Джек разразился смехом.

— Посмотрим, — сказал он. — Марболта не так легко поймать на эту удочку. Ты еще пожалеешь, что поднял его с постели.

Арчи ничего не ответил. За дверью послышалось характерное постукивание палки в руке слепого. Вслед за тем хозяин ранчо появился на веранде в сопровождении дочери.

Некоторое время его голова покачивалась в разные стороны, как будто он нюхал воздух. Затем с каким-то сверхчеловеческим инстинктом он повернулся к Арчи.

— Эге! Значит, твой отец убит! — проговорил он, нисколько не смягчая тона. — Убит!

Арчи с трудом подавил в себе волнение.

— Да, сэр. Его застрелили в мое отсутствие. Я был в Форксе всю ночь и узнал об этом только сегодня утром.

Красные глаза Марболта уставились на него, и Арчи умолк, подавленный близостью этого человека.

— Продолжай, мой мальчик.

Теперь слепой говорил своим обычным тихим и приятным голосом. Но юноша все еще не мог найти слов.

— Арчи просит помочь ему, — сказала Диана, чувствуя необходимость вмешаться.

— Да, сэр, — подхватил Арчи. — Только маленькую помощь. Наше ранчо сожжено дотла. Моя мать и сестра остались без крова. У нас угнали весь скот. Вот что я застал дома, когда вернулся. О, это ужасно. Ночью они проснулись от лая собак. Отец взял ружье и вышел из дому, думая, что это волки. Но когда он подошел к забору, мать, которая смотрела из окна, увидела несколько вспышек и услышала выстрелы. Отец упал на месте. А затем вся банда ворвалась к нам. Одни угоняли скот, другие жгли строения. Это был Красная Маска! Мать его видела. Он сам приказал ей выйти из дома, перед тем как его сожгли. Мистер Марболт, — продолжал он, все более и более волнуясь, — помогите мне. Дайте мне лошадей, и я поймаю его. Я отомщу ему, даже если бы это стоило мне жизни. Это и в ваших интересах. Ведь он недавно еще ограбил вас. Ваше имущество тоже подвергается опасности. Соединимся вместе, чтобы расплатиться с ним за все его злодеяния. О, я это сделаю…

— А пока твоя мать и сестра будут умирать с голоду, — прервал его старик сухим тоном. И, убедившись в мгновенном действии своих слов, продолжал спокойно и деловито: — Нет-нет, мой мальчик. Возвращайся домой и позаботься о них, прежде чем думать о мести. Когда ты создашь для них сносные условия существования, то можешь пуститься в какие угодно авантюры. Я уже стар, Арчи, и мой совет чего-нибудь стоит. Возвращайся немедленно к своей семье. Ты не получишь лошадей для этой глупой затеи.

Диана внимательно следила за отцом. Когда он кончил, она подошла к взволнованному юноше и положила руку на его плечо.

— Отец прав, Арчи, — сказала она ласково. — Возвращайся к этим несчастным одиноким женщинам. Они нуждаются в ваших заботах. Это ваш долг, Арчи.

Арчи опустил голову и задумался. Он не отличался твердостью характера, и его вспышка быстро прошла под влиянием ласкового взгляда и прикосновения дружеской руки. Он прошептал:

— Благодарю вас, мисс Диана! Вы мне указали мое место! Да, я поеду к ним. Но если когда-либо…

— И хорошо сделаешь, — прервал его Джек грубым смехом. — Твой отец заплатил свое, а ты будь умнее и не зазнавайся.

Глаза юноши угрожающе сверкнули, но Диана тотчас отвлекла его внимание в другую сторону.

— Арчи, — сказала она с улыбкой, — вы забыли о вашей лошади. Как она устала, бедняжка!

Арчи понял намек. Он протянул ей руку, и девушка подала ему свою. Затем, не говоря ни слова, он сбежал с веранды и направился к своей лошади.

Когда звук его шагов замер в отдалении, слепой повернулся и пошел к двери, постукивая палочкой. На пороге он остановился, и его мертвые глаза уставились на управляющего.

— Два дня подряд меня беспокоят, — проворчал он. — Вы плохо исполняете свои обязанности, Джек Гарнак!

— Отец!

Диана бросилась к нему в тревоге, но он резко остановил ее:

— А что тебя касается, мисс, помни свое место в доме! Какое тебе дело до этого глупого мальчишки? Пусть он идет своей дорогой. Может быть, теперь он сделается настоящим мужчиной, хотя я в этом сомневаюсь.

С этими словами он удалился.

Джек остался на веранде и, облокотившись на перила, смотрел вниз, на лужайку, где Арчи Орр, сидя на лошади, снова рассказывал свою историю группе рабочих, собравшихся вокруг него.

Диана подошла к управляющему, но он даже не взглянул на нее.

— Джек, — сказала она тихо, — мне нужна Бесси сейчас же. Пусть ее оседлают и поставят у кухонной двери.

— Зачем она вам понадобилась? — спросил он, не меняя положения.

— Я хочу поехать повидать этих бедных женщин.

— Это невозможно!

Джек повернулся и встретил ее взгляд.

— Я думаю, что это вполне возможно, — ответила она спокойно. — Идите и сделайте то, о чем я вас прошу.

Глаза великана гневно сверкнули. Казалось, что он готов был к резкому отпору. Но почему-то этого не случилось. Выражение его лица постепенно менялось, пока он смотрел на нее, его взгляд смягчился, и в нем появилось нечто новое, столь же ему несвойственное, как свет любви глазам тигра. Наконец он потупился и пробормотал:

— Хорошо! Через пять минут лошадь будет готова.

Тем временем Арчи Орр уехал. Рабочие ушли в барак, оживленно обсуждая его дело. По обыкновению, больше всех ораторствовал Аризона. На его изможденном лице горел румянец, и чувствовалось, что он вкладывал в свою речь весь энтузиазм, на какой был способен.

— Говорю вам, ничего другого не остается. Пойдем все к Слепому Черту и попросим его отправить нас в погоню за этими негодяями. У меня есть от них хорошее средство, и мне хочется еще раз его испробовать. Помнишь, Джо Нелсон, как мы повесили шестерых таких молодчиков на одном дереве. Мы сразу тогда очистили от них наш округ. А этот уже давно гуляет безнаказанно. Ну, я иду к хозяину. Кто со мной?

Он вскочил с места, и остальные теснее сплотились вокруг него.

— Аризона прав, — послышались голоса. — Бедный Арчи Орр! Каково ему с двумя женщинами! У них не осталось ни одного цента. Ни кола ни двора.

— А кроме того, — вмешался Джо Нелсон, который до тех пор молчал, — все их имение заложено и перезаложено у Слепого Черта. Нет, Арчи не должен был ждать помощи от хозяина. И если вы хотите просить разрешения линчевать Красную Маску, так уж лучше не заикаться о старом Орре и его семье. Поняли?

Наступило непродолжительное молчание, пока остальные старались уяснить себе, на что он намекал. Затем заговорил Треслер:

— Вот что, ребята, вы толкуете о суде Линча, а сами еще не знаете, как поймать Красную Маску. Неужели вы думаете, что Марболт освободит всех нас для этого дела? А разве два-три человека могут справиться с целой шайкой? Помните, что это не простой конокрад. Я думаю, лучше выждать, пока он сам не попадется к нам в лапы.

— Надо выждать, — подтвердил Джо Нелеон, тряхнув седой головой над кружкою с чаем. — Может быть, вы слыхали, что полиция уже прибыла в Форкс и, кажется, устраивает там постоянный пост.

— Это правда? — переспросил Треслер.

— Да.

— Черт возьми! Тогда дело разрешается просто. Ребята, не надо спешить. Красные куртки как раз подходят для Красной Маски.

Однако Аризона, поддержанный большинством собрания, не желал об этом слышать. Это были люди старого закала, которые признавали лишь старое и единодушно отвергали всякие мирные способы. Им нужен был суд Линча, и ничто не могло их убедить в противном. После ожесточенного спора, во время которого Джо Нелсон и Треслер тщетно взывали к благоразумию и выдержке, мнение Аризоны окончательно победило. Котелки с чаем были отставлены на пол, и вся масса рабочих, как один человек, двинулась вслед за своим вожаком. Треслер сознавал, что было бы бесполезно — и даже опасно — держаться в стороне. Джо Нелсон также, вопреки своему убеждению, присоединился к остальным и пошел по направлению к веранде большого дома.

Джек Гарнак вовремя заметил эту процессию и успел принять меры. Подойдя к веранде, они увидели высокую фигуру слепого в длинном сером балахоне. Весь его облик внушал уважение и страх. Даже неистовый Аризона остановился в нерешимости.

— Ну, что же? — спросил Марболт и, не получив ответа, повторил свой вопрос.

Тогда Аризона выступил вперед.

— Вот в чем дело, хозяин, — начал он, — эти разбойники, как я думаю…

Но слепой не дал ему договорить. Мохнатые брови нахмурились над безжизненными глазами, которые уставились на пастуха с такой точностью, что, казалось, будто они видели.

— А! Значит, вы послушались молодого Орра, — сказал он спокойно. — Вы хотите организовать погоню за ними. — Он покачал головой. Затем его брови разошлись, и на лице его появилось нечто вроде улыбки. — Нет, друзья мои, это совершенно бесполезно. Я не могу отпустить людей. Если я пошлю достаточную партию, чтобы выдержать борьбу с их шайкой, мое ранчо останется без защиты.

— Но еще в прошлом году вы сами были ограблены, сэр, — возразил Аризона.

— Да, да! — В голосе старика послышались нетерпеливые нотки. — И я предпочитаю еще раз потерять несколько быков, чем подвергнуть все ранчо опасности быть сожженным дотла этими негодяями. Я не хочу брать на себя обязанностей полиции ради кого бы то ни было. Конечно, я вас не удерживаю, не могу удерживать. Но предупреждаю, — тут он сделал паузу, и следующие его слова прозвучали угрожающе: — Каждый из вас, кто оставит ранчо, чтобы ввязаться в эту нелепую затею, оставит его навсегда. Вот все, что я имею сказать.

Аризона был готов резко ответить, но Треслер, стоявший за его спиной, схватил его за руку. Как ни странно, это вмешательство подействовало на американца, и он больше не пытался возражать.

Рабочие потоптались на месте и начали расходиться. Никто из них не проронил ни слова, пока они не отошли на почтительное расстояние от дома, и только их мрачные лица и тяжелая походка выдавали их чувства.

Весь остаток дня в рабочем бараке и около него продолжалось обсуждение этого дела. Но даже в речах Аризоны не было прежней уверенности и силы. Весь их энтузиазм выдохся, и осталась только бессильная ненависть к хозяину и его управляющему, которые и на этот раз одержали легкую победу.

Когда стало смеркаться, Треслер, единственный, не принимавший участия в разговоре, расстался со своими товарищами и пошел мимо нижних коралей по направлению к реке. Там, присев на ствол упавшей сосны, он продолжал обдумывать план, который еще смутно вырисовывался в его голове. Этот план возник в связи с сообщением, сделанным Джо Нелсоном, об устройстве полицейского поста в поселке Форкс. Почему бы ему не отправиться туда и не сообщить о своих наблюдениях. И если Джек в действительности…

Но его мысли были прерваны стуком колес, за которым последовал плеск воды под ногами лошади, переходившей брод. Он повернулся в ту сторону, откуда доносились эти звуки, и вскоре увидел Бесси, запряженную в одноколку и поднимавшуюся вверх по склону гористого берега. Это Диана возвращалась из своего путешествия.

Треслер вскочил на ноги и снял шляпу. От его взгляда не ускользнул легкий румянец, появившийся на щеках девушки, когда она его увидела. Диана придержала лошадь, но в следующий момент одумалась и погнала ее вперед с ненужной поспешностью.

— Не меняйте доброго намерения, мисс Марболт! — крикнул Треслер, которому вовсе не хотелось, чтобы она проехала мимо.

Ее румянец разгорелся еще ярче, однако на этот раз она остановила лошадь и повернулась к нему, стараясь улыбнуться.

— Нет ничего лучше неожиданной радости, — продолжал Треслер. — Надеюсь, вы не захотите оставить меня наедине с моими мрачными мыслями.

Диана опустила вожжи к себе на колени.

— У вас мрачные мысли? — сказала она, встречая его восторженный взгляд. — Я не удивлюсь этому после того, что случилось! Я только что заезжала по пути в Москито-Рич. Все ранчо стерто с лица земли. О, мистер Треслер, что нам делать? Мы не должны молчать, и тем не менее мы ничего не знаем. У нас нет никаких доказательств, кто это сделал.

— А что сталось с миссис Орр и ее дочерью? — спросил Треслер, игнорируя ее вопрос.

— Они уехали в Форкс.

— Как же они будут жить? У них нет ни денег, ни крова!

Диана пожала плечами.

— Я позаботилась об этом.

— Это так похоже на вас, мисс Марболт, — сказал он просто. — Вы ездили туда специально для того, чтобы им помочь. — Заметив недовольную гримаску на лице девушки, он сразу перешел к другой теме. — Кое-что мы все-таки можем сделать. Полицейский отряд уже в Форксе.

— Я знаю. И отец знает. Он хочет послать письмо сержанту Файлс, начальнику отряда, и пригласить его к себе. Файлс — это здешняя знаменитость. Впрочем, отец сомневается, чтобы полиции удалось поймать этих людей. Он говорит, что это не простая шайка бандитов, а, по-видимому, очень умные люди и хорошо организованные. Полиция ему нужна только для охраны его собственности.

— Пожалуй, он прав. Но у меня есть тоже маленькая идея. Простите меня, мисс Марболт, за мою настойчивость, но я должен вернуться к разговору о Джеке. Вы его не любите. Более того, я заметил, что вы его боитесь.

Диана ответила не сразу. Этот человек обезоруживал ее своей прямотой, граничившей с грубостью. Приходилось или говорить с ним начистоту, или вовсе отказываться от разговора.

— Мне кажется, что я его боюсь, — ответила она наконец со вздохом. Затем вдруг лицо ее вспыхнуло. — Я боюсь его, как всякая девушка боится того, кто, несмотря на ее ненависть, продолжает оказывать ей внимание. Я боюсь его потому, что он надеется когда-нибудь завладеть этим ранчо, всей нашей землей и стадами. Отец погибнет. Как это случится, я не знаю. И тогда я… я буду рабыней Джека. Вот почему я его боюсь, если уж вы так хотите знать.

— Благодарю вас, мисс Марболт. — Дружеский тон, которым были произнесены эти слова, сразу успокоил ее. — Еще один вопрос. Этот Джо Нелсон, кажется, очень близок к вам? Насколько ему можно доверять?

— Вполне, мистер Треслер, хоть на всю жизнь! — воскликнула она с энтузиазмом. — Бедный Джо никому не делает худого, только самому себе. Мне стыдно признаться, но когда я чувствую себя очень одинокой, я всегда прибегаю к его помощи. Он такой добрый. Я очень, очень люблю старого Джо!

Треслер отошел от экипажа и посмотрел вдоль дороги, ведущей к ранчо. Его чуткий слух уловил вдалеке чьи-то шаги. Затем он снова повернулся к Диане:

— Ладно! Джо мне поможет, как он помогал вам. — Он улыбнулся и снова подошел к девушке. — Мисс Диана, — сказал он тихо, и она опустила глаза под его взглядом, — вы не будете рабыней Джека, пока я жив!

В этот момент из-за поворота дороги появилась высокая темная фигура.

Незнакомец быстрыми крадущимися шагами подошел к экипажу. Его темно-коричневое лицо со слегка выдающимися скулами, тонкий орлиный нос, красиво очерченные брови над большими черными глазами и своеобразная кошачья грация придавали всему его облику изящество и привлекательность.

Не обращая никакого внимания на Треслера, он сразу заговорил с девушкой:

— Хозяин злится: «Иди, Энтони, и приведи ее назад». Он, хозяин, совсем бешеный. Он говорит: «Лучше бы она не родилась». — Метис нагло улыбнулся, показав два ряда сверкающих зубов. — И я пошел. Я видел, как этот экипаж спускался к реке. Я смотрел оттуда. — Он указал в сторону леса. — Я видел, что ты разговаривала с англичанином, и ждал. Вот что я делал.

Глаза Дианы сверкнули, и два пятна выступили на ее щеках. Повернувшись к Треслеру, она протянула ему руку.

— Спокойной ночи, мистер Треслер, — сказала она резко и погнала свою лошадь вперед.

Энтони поглядел ей вслед и слегка пожал плечами.

— Черт возьми! — пробормотал он себе под нос. — Она тоже сумасшедшая. Все они сумасшедшие!

С этими словами он поплелся обратно, по направлению к ранчо.

Треслер смотрел на удалявшуюся фигуру метиса, и его мысли возвращались к разговору в трактире поселка Форкс. Он вспомнил слова и характеристику Кабачка. Так вот каков был этот Черный Энтони — человек, явившийся неведомо откуда, единственный, который мог потягаться с Джеком.

Убийство Менсона Орра вызвало сильное волнение во всем округе и заставило многих призадуматься над этим событием. К числу таких людей принадлежал Треслер, который очень тщательно исследовал место преступления. Он заинтересовался также поселением метисов, в шести милях от Москито-Бенд. Он рыскал в горах, заглядывая в самые малоизвестные долины и ущелья. Конечно, он должен был все это проделывать с величайшей осторожностью, чтобы не вызвать каких-либо подозрений на ранчо. Но, несмотря на все старания, он ничего не мог открыть и только сильно упал в мнении Аризоны, а Джеку доставил повод к самым грубым насмешкам.

Прошло две недели, и о Красной Маске больше ничего не было слышно. Мало-помалу об этом событии стали забывать, и оно попало в длинный список легенд, рассказываемых с прикрасами такими людьми, как Ренкс и Шеки из поселка Форкс.

Единственное, что все-таки поразило жителей округа, и то лишь потому, что подлило масла в огонь и усилило их глубокую ненависть к Джулиену Марболту, было его обращение с молодым Арчи Орром и отказ организовать погоню за разбойниками. Имя слепого, всегда вызывавшее самые нелестные отзывы у всех, теперь осыпалось проклятиями еще в большей степени, чем прежде. Все эти дни рабочий барак кипел, словно котел, пропитанный духом возмущения и протеста. В конце концов Джулиен Марболт послал свое запоздалое приглашение сержанту Файлсу приехать для расследования дела. Призыв полиции из Форкса возбудил надежды молодежи, но Аризона и более пожилые рабочие продолжали выражать по этому поводу большие сомнения.

Треслер надеялся, что ему будет поручено отвезти письмо полицейскому сержанту, с которым он хотел познакомиться как можно скорее, не вызывая всеобщего внимания. Но его постигло разочарование, так как Джек послал с письмом Джо Нелсона. Треслер был также огорчен тем, что теперь он не мог видеться с Дианой. Нелсон сообщил ему, по ее поручению, что Черный Энтони донес ее отцу о их встрече у брода, после чего старик запретил ей выходить из дома не иначе как в сопровождении Джека или Черного Энтони — двух приставленных к ней шпионов.

Наступил вечер, а Джо Нелсон, посланный в Форкс, все еще не вернулся. В бараке уже поужинали, дневная работа была закончена, и оставалось только покормить и напоить лошадей. Аризона, совершенно оправившийся после своей раны, готовился к тому, чтобы на следующий день снова начать работу. Он стал очень раздражительным и угрюмым вследствие того, что до сих пор не мог сесть на лошадь и приняться за свое обычное дело. Во время его болезни и выздоровления ему пришлось много оставаться с Треслером, и между ними возникло нечто вроде дружбы. Аризона сначала относился пренебрежительно к англичанину, смеялся над его неопытностью и ошибками, но в конце концов полюбил его. В свою очередь, Треслер ценил открытую честную натуру индейца, одинаково способного как на самый самоотверженный поступок, так и на то, чтобы стереть с лица земли человека, в котором он видел своего врага. Неистовый Аризона всегда готов был схватиться за оружие, полагая, что это лучший способ разрешить все затруднения. В той среде, где он находился, никто не считал это предосудительным. К тому же Аризона всегда первый выступал в защиту товарища, и потому его все любили, несмотря на неистовый и вспыльчивый нрав.

Перспектива на другой день сесть верхом на свою лошадь и скакать по безграничной прерии вернула Аризоне хорошее расположение духа, и он относился добродушно к насмешкам своих товарищей, которые раньше зачастую вызывали его вспыльчивость.

— Джо, должно быть, не вернется сегодня ночью, — заметил Аризона. — Он ведь не может пройти мимо кабака и, я думаю, здорово напился там, на Техасской дороге.

Они заговорили о Джо Нелсоне и о том, что его ожидает по возвращении на ранчо. Джек не даст ему спуску.

— Да, — заметил Аризона. — Очень уж он любит выпить. А что он честен, так это правда. Мне даже смешно, когда я подумаю об этом. Он настолько честен, что отдал бы свои шерстяные чулки, если бы старая овца пришла к нему и потребовала бы обратно свою шерсть. Знаю ли я его? Как же! Мы ведь вместе работали с ним раньше в Мониаре. Я был чем-то вроде надсмотрщика, а он был пастухом. Кабак в нашем поселке славился своими напитками, и об этом стало известно в округе. И вот однажды к нам приехал какой-то гладко выбритый парень. Где-то по соседству находился отряд Общества трезвости, и он был из этого отряда. Все это были ораторы и так мягко говорили, точно расстилали фланель. Я созвал наших парней из коралей, и он обратился к ним с речью по поводу пьянства. В пять минут он наговорил больше горячих слов, чем локомотив под высоким давлением мог бы выпустить пара через пятидюймовую течь в течение полугода. Да, он умел говорить и убедить упрямого мула, что он должен делать то, что ему не хочется делать и никогда не захочется. Когда все собрались, то он главным образом обратил внимание на Джо и сосредоточил на нем свой взгляд. Правда, бедный Джо не мог стоять прямо. И вот, выражаясь в переносном смысле, он осыпал его ударами своего красноречия, брал его за шиворот и встряхивал, как побитого щенка. Он засыпал его градом слов, начинавшихся с большой буквы, валил ему на голову груду изречений и бичевал его статьями из газет, издаваемых обществом Трезвости. И так он подействовал своими речами на бедного Джо, что тот начал плакать о своих грехах, да и все мы готовы были плакать вместе с ним. Тогда оратор говорит нам: «Идите и принесите сюда этот ядовитый напиток, этот нектар дьявола, эту гадость, которая отнимает у семей их опору и приводит целые расы к гибели». И все в таком роде. Что ж бы вы думали! Мы ведь принесли ему то, что он требовал. Да, принесли, словно глупые, прыгающие ягнята. Мы принесли ему шесть бутылок самого скверного пива, какое когда-либо изготовлялось на свете. После этого мы молчали, точно пристыженные. «Нехорошо, — думали мы, — что в нашем поселке не нашлось ни одного человека, не пропитанного спиртом и ведущего жизнь приличного гражданина». Поэтому мы потащили Джо Нелсона к реке и выкупали его, чтобы отрезвить. Затем мы улеглись. Я слышал, как некоторые из наших парней произносили молитвы, и не было ни одного, который бы не поклялся ничего не пить в течение недели. Вдруг, около полуночи, ко мне, в мою хижину, явился Джим Ярд и вызвал меня. Он сказал мне, что в поселке происходит шум и беспорядок. Оратор Общества трезвости напился пьян до потери сознания и поднял стрельбу… Понимаете, я почувствовал страшную ярость, но все-таки овладел собой, спокойно вышел из своей хижины и позвал своих парней. Те, которые вечером произносили молитвы, впервые присоединились ко мне. Мы пошли и покончили с этим… Ах, вон идет Джек. Верно, ему что-нибудь нужно.

Аризона тотчас же вернулся к своему седлу, которое он приводил в порядок, и сделал вид, что не замечает управляющего. Это был его способ показывать Джеку свое нерасположение. Джек, в свою очередь, бросил на него недружелюбный взгляд и обратился к Треслеру.

— Сейчас же поезжайте в Форкс, Треслер, — сказал он. — Разыщите этого негодяя, этого койота, Джо Нелсона и приволоките его сюда. Наверное, он напился пьян. Если он не доставил письма сержанту, то уж вы сами позаботьтесь об этом. Задайте хорошую встрепку старому пьянице, без всякого снисхождения.

— Я доставлю его сюда, — спокойно ответил Треслер.

— Да по приезде вздуйте его хорошенько, — настаивал Джек.

— Нет! Я не бью пьяных!

— Ну, хорошо. Он получит свое потом. Я уж позабочусь об этом.

Треслер, не говоря ни слова, повернулся и вышел. Он всегда боялся потерять самообладание в присутствии Джека. Поэтому старался как можно реже сталкиваться с ним.

Через несколько минут Треслер уже выезжал на дорогу. По обыкновению, ему пришлось сначала вступить в борьбу со своей строптивой Леди Изабеллой, которая никогда сразу не покорялась воле наездника. Проделав несколько фокусов, она понесла его туда, куда ей заблагорассудилось, и к тому времени, когда он уже должен был подъезжать к Форксу, он оказался в десяти милях расстояния в противоположном направлении. Однако в конце концов он, как всегда, оказался победителем и заставил ее повернуть на дорогу к Форксу.

Было уже около десяти часов вечера, когда он увидал сквозь листву очертания домов, освещенных луною. Дорога шла по склону холма, через лес, и внизу все было окутано темнотой. Треслер внимательно смотрел вперед, потому что малейший шорох заставлял его лошадь бросаться в сторону. Так и случилось, когда из темноты внезапно выскочила лошадь без седока, бежавшая по дороге к ним навстречу. Треслер едва удержался в седле, так как Леди Изабелла внезапно повернула и помчалась за другой лошадью. Впрочем, на этот раз Треслер не рассердился на нее. Он сам хотел нагнать и поймать эту неизвестную лошадь. Ему это быстро удалось. Он узнал пони и старое седло Джо Нелсона, но куда делся всадник, что с ним случилось, — это был вопрос, который еще надлежало разрешить.

Поймав за повод пони, Треслер повернул назад, по направлению к поселку, и на этот раз Леди Изабелла не выказала никакой строптивости. Но у подножия холма, где все было окутано тьмой, она вдруг остановилась и стала пятиться назад, очевидно, сильно напуганная. Треслер пытался разглядеть причину ее испуга, и вскоре ему показалось, что в темноте хлопают какие-то огромные крылья, точно летит гигантская летучая мышь. Вдруг он невольно вскрикнул и схватился за револьвер. Это загадочное существо медленно двигалось прямо по направлению к нему. Испуганные лошади чуть не вырвались из его рук. Теперь он уже ясно различал какую-то темную кучу возле опушки леса. То, что казалось крыльями, как будто волочилось по земле во время движения этого странного безмолвного существа, и вдруг оно остановилось, словно залегло в траве прерии, и затем внезапно поднялось на задние ноги и, медленно раскачиваясь, стало приближаться.

Это движение было ему знакомо. Он много читал и слышал про страшных медведей Скалистых гор и теперь был уверен, что перед ним один из больших экземпляров гризли. Он выхватил оружие и приготовился стрелять, испытывая то острое ощущение, которое так знакомо каждому охотнику, впервые в жизни встречающемуся лицом к лицу с хищным зверем.

Треслер тщательно прицелился в приближающегося к нему хищника, но вдруг, в тот момент, когда он собрался спустить курок, зверь поднял голову, и луна осветила его. Треслер вздрогнул и выронил револьвер — он увидал лицо Джо Нелсона…

В первую минуту он совершенно оторопел. Он содрогнулся при мысли, что мог убить или смертельно ранить несчастного старика. Джо снова опустился на землю и пополз на четвереньках, придерживая складки широкого коричневого одеяла. Тогда Треслер все понял и не мог удержаться от смеха. В самом деле, страшный гризли превратился в безобидного пьяного Джо Нелсона, который едва держался на ногах и, очевидно, свалился с лошади.

Треслер соскочил на землю и, подойдя к нему, с силой приподнял его и заставил встать на ноги. Джо шатался из стороны в сторону и никак не мог сообразить, что случилось. Треслер усадил его под кустом и сам пошел успокаивать перепуганных лошадей. Когда это ему удалось, он вернулся к Джо, но все-таки не мог добиться от него осмысленного ответа, — передал ли он письмо сержанту Файлсу. Он обыскал его карманы, но письма не нашел. Что, если он его не передал и, напившись пьяным, потерял где-нибудь по дороге?

— Плохо тебе придется, несчастный пьяница, — говорил он Джо. — Джек не простит тебе, спустит с тебя шкуру.

Но Джо только уставился на него бессмысленными глазами.

— Ну, старый черт, я все же вытряхну из тебя хмель по дороге на ранчо. Вставай!

Он с силой поднял Джо, встряхнул его и посадил в седло, взяв пони под уздцы и другой рукой держа повод своей лошади, которая, к удивлению, присмирела, точно удивленная случившимся. Они медленно взбирались по дороге, идущей в гору, и Треслер не спускал глаз с пони, который вез на себе пьяный груз. Однако спустя некоторое время Джо несколько протрезвился и тогда вспомнил о письме. Он доставил его по назначению, но на обратном пути, проезжая мимо кабака, не мог удержаться и зашел туда. Он, видимо, старался оправдать себя в глазах Треслера и даже высказал ему обиду за то, что он мог сомневаться в исполнении поручения.

— Прекрасно, Джо! Но, шутки в сторону, вам придется расплатиться за ваше пьянство. Я видел по глазам Джека, когда уезжал, что он вам этого не простит, — сказал Треслер.

— Я знаю, — ответил Джо спокойно.

— Так зачем вы это делаете?

— Не все ли равно зачем? Джек уже много раз мог убить меня. Я знаю, что в конце концов он прикончит меня. Завтра он, конечно, набросится на меня, но все равно это ничего не изменит. Для меня существует только две радости на этом свете, и одна из них — выпивка. Но ведь я никому не делаю вреда, когда бываю пьян, никому не мешаю и не изменяю своему долгу. Я чувствую себя счастливым, когда пьян. Если это так, то кому какое дело до того, что мне доставляет удовольствие…

Он взглянул на Треслера своими маленькими блестящими глазками.

— Зачем беспокоить себя мыслями о своей жизни? — продолжал он. — Она этого не стоит! Ведь нас не спрашивают, хотим ли мы родиться на свет или нет. И я думаю, что люди не правы, говоря, что мы обязаны что-то делать потому, что родились на свет…

— Какая же другая вещь, которой вы дорожите в вашей жизни? — спросил Треслер, прерывая его рассуждения.

— Она… ее жизнь… Цветок, который я так оберегал до сих пор! — воскликнул он умиленно. — А теперь плевелы, сорная трава грозят задушить ее. У меня не хватает сил справиться с ними. Нет спасения… Ее жизнь превратится в ад…

— Чья жизнь? Про кого вы говорите?

— Про кого? Вы не догадались? Конечно, про мисс Диану!

— Кто же ей угрожает?

— Кто? Джек… и ее отец!

Треслер несколько минут молчал, потом спросил:

— Поэтому вы и остались так надолго в этом ранчо?

— Да, поэтому. Но много ли я, несчастный пьяница, могу сделать!.. Джек непременно хочет завладеть ею. Джек, которому парой может быть только волчиха. А отец ее ненавидит. Я никогда не мог узнать почему. Он не позволяет себе того, что Джек со мной, но действует хитро, как дьявол. Иногда я готов плакать, как дитя, видя, как она мучается. Он постоянно грозит ей, что выдаст ее замуж за Джека. И она никогда не жалуется, никогда. Ах, вы не знаете этого Слепого Дьявола. Он вовсе не намерен выдавать ее за Джека, и, я полагаю, она знает это. Но все равно, так или иначе, он ее замучает.

Треслер смотрел на пьяного Джо и с удивлением думал о том, как много человечности в этом опустившемся существе.

— Джо, — сказал он наконец, — я хочу пожать вам руку и считать вас своим другом.

Старик крепко пожал протянутую руку и дрожащим голосом проговорил:

— Треслер, вы хороший человек… Я буду говорить вам все, что знаю, и все, что видел. Если Джек принудит Слепого Дьявола, — а он может это сделать, — то да спасет Господь бедную девушку. Но я клянусь, что разобью ему череп чем попало, если он завладеет мисс Дианой…

— Скажите, чем я могу помочь ей, и положитесь на меня, — сказал Треслер.

— Я думаю, вы сами знаете. Когда дело дойдет до этого, вы должны быть возле нее. Возьмите девушку в свой собственный кораль и наложите на нее свое клеймо. Вот что нужно сделать.

— Я понимаю. Жениться на ней, да?

— А почему бы и нет. Вы даже ее не стоите. И никого здесь нет, кто бы стоил ее… Но это единственный способ спасти ее от Джека. Вы сделаете это. Я вижу по вашему лицу, что вы это сделаете…

Они подъехали к ранчо и расстались.

Энтузиазм составляет главную движущую силу жизни ковбоя. Без энтузиазма ковбой неминуемо опускается на уровень обыкновенного наемного работника, что далеко не одно и то же в социальных условиях этой области.

Ковбой иногда бывает хорошим человеком, с точки зрения прописной морали, но чаще бывает дурным. Он не признает никаких полумер. К своей лошади он питает такую же нежность, как мать к своему ребенку. Он будет играть в покер до тех пор, пока у него не останется в кармане ни одного цента. Когда он пьет, то также не знает меры. Он всегда готов к ссоре и всегда доводит ее до конца. У него есть много хороших сторон, но, чтобы получить истинное и неприкрашенное понятие об этом детище прерий, всего лучше, конечно, узнать его недостатки.

Ковбой прежде всего наездник. Он так гордится своим искусством верховой езды, что это почти граничит у него с манией. Он до мелочности разборчив во всем, что касается его лошади, его одежды, сапог, шляпы, яркого шелкового шейного платка и рукавиц. Вообще, он хочет быть франтом, и его франтовство составляет целую науку. Но это не мешает ему быть превосходным наездником. Он не обязан объезжать лошадей, но он любит укрощать молодых жеребцов. Это служит для него развлечением и отдыхом от скучной, однообразной работы, клеймения скота, кормления, загона его в корали, исправления изгородей и всего того, что ему приходится исполнять на ранчо.

Поимка и укрощение диких лошадей должны были происходить в Москито-Бенд на следующий день, и все рабочие ранчо находились поэтому в возбужденном состоянии; в бараке господствовал шум и веселье в то время, как приготовлялся завтрак. Марболту удалось заключить контракт о снабжении полиции большим количеством верховых лошадей, и по условиям договора все эти лошади должны были быть обучены ходить под седлом и хорошо выезжены.

Треслер встал одновременно со всеми остальными рабочими фермы, чтобы принять участие в ловле лошадей. Пока приготовлялся завтрак, он пошел за своим седлом. Надо было осмотреть, в порядке ли оно, так как он ведь купил его из вторых рук, от одного из своих товарищей. Осматривая седло, он думал о своем разговоре с Джо Нелсоном прошлой ночью. Этот разговор заставил его уяснить себе свое положение на ранчо. Он не мог уже считать себя простым учеником, наблюдателем, присматривающимся к работе на ранчо и в известной мере свободным в своих поступках. Раньше он мог делать то, что ему хотелось, мог отделить себя от ранчо и умыть руки относительно всего, что там делалось. Теперь это изменилось! Хочет ли он или нет, но он должен сыграть свою роль. Он занял известное положение, возлагавшее на него ответственность, от которой он не хотел отказываться.

Седло было приведено в порядок, лошадь вычищена и накормлена. Покончив со всем этим, он отправился в барак завтракать. Проходя мимо домика управляющего, он услышал голос Джека, который окликнул его с какой-то непривычной приветливостью:

— Доброе утро, Треслер! Поздненько вы вернулись прошлой ночью!

Треслер подошел и остановился в дверях.

— Да, — ответил он холодно. — Лошадь пустилась вскачь и отнесла меня на десять миль к югу. Когда я вернулся на дорогу в Форкс, то встретил Нелсона, возвращавшегося домой.

— О, ваша лошадь — настоящий дьявол! Как же вы справляетесь с ней?

— Ничего. Я все же предпочитаю ее какой-нибудь неуклюжей кляче. Это самая прекрасная породистая лошадь, на какой мне когда-либо приходилось ездить.

— Да, я думаю, вы правы. Хозяин всегда ее ценил. Лошадь эта нездешняя. Он ее купил у каких-то метисов, проходивших со своим скарбом через эту страну, года три тому назад. Так, по крайней мере, он рассказывал мне. Мы тщетно пробовали ее объездить. Вам это все-таки удается… А скажите, Нелсон объяснил вам, почему он так запоздал? — вдруг спросил Джек, кончив зашнуровывать свои тяжелые, высокие сапоги и выпрямляясь.

— Нет, — ответил Треслер. — Я его не спрашивал.

— Я думал, он сказал вам. Он был пьян?

— Нет.

— Так, что же могло задержать эту свинью? — воскликнул Джек свирепым тоном.

— Это меня не касается, — так же холодно возразил Треслер. — Нелсон отдал письмо, мне же ничего другого не оставалось, как поторопить его и вернуться домой.

— Я готов поклясться, что он целый день пропьянствовал в кабаке! Ну, я увижу его позднее…

Треслер равнодушно пожал плечами и пошел своей дорогой. Никто не вызывал в нем такого раздражения, как этот человек. Рано или поздно произойдет кризис, — он это чувствовал, несмотря на все успокоительные уверения Дианы.

В бараке уже кончили завтракать, и Треслеру пришлось самому раздобывать себе пищу. Повар, очень благоволивший к нему, дал ему хорошую порцию бобов со свининой и большой кусок свежеиспеченного хлеба.

Когда он разговаривал с поваром, приятно улыбаясь в предвкушении вкусного завтрака, откуда-то со стороны конюшни донесся жалобный, заглушённый крик. Треслер нахмурил брови, прислушиваясь. Крик повторился, и он тотчас же, не раздумывая, бросил завтрак и выбежал из барака. По дороге он захватил тяжелую плеть из сыромятного ремня. На ногах у него были мягкие мокасины, и его шагов совершенно не было слышно.

Около домика Джека он услыхал его голос, изрыгавший ругательства, и вслед за тем сдавленный крик, в котором едва можно было распознать голос Нелсона, жалобно призывающий на помощь.

В один миг Треслер очутился по другую сторону хижины. Там, на земле, лежал Джо Нелсон, защищая руками свою голову, а Джек, с искаженным лицом, бил его своими тяжелыми сапогами, подбитыми железом.

Кровь бросилась в голову Треслеру. Не раздумывая, он поднял свою плеть, которая взвилась над головой Джека и ударила его по лицу. Это произошло так внезапно, что великан не успел опомниться. С криком боли он схватился руками за окровавленное лицо, но следующий удар плети свалил его на землю.

Его падение сразу отрезвило Треслера. В это время из барака сбежались люди, с изумлением смотревшие на эту сцену, Треслер поднял на руки избитого старика и понес его в барак, в сопровождении безмолвных товарищей. Там он положил Джо на свою кровать, и тогда все окружили его и закидали вопросами. Аризона говорил меньше всех, но оказал наибольшую помощь. Вместе с Треслером он раздел старика, находившегося в бессознательном состоянии, и осмотрел нанесенные ему повреждения. Кости рук и ног у него не были сломаны, но относительно ребер Аризона был в сомнении. На голове у него было несколько ран от ударов сапога, что, вероятно, и было причиной его обморока. Соединенными усилиями и с помощью холодной воды Аризоне и Треслеру удалось привести в чувство старика. Тогда Треслер обратился к стоящим вокруг него людям.

— Ребята, — сказал он, — помните, то, что случилось, касается только нас троих: Джо Нелсона, меня и Джека. Я сам разрешу это по-своему. А теперь мы должны заняться своей работой.

В ответ на это послышался ропот. Аризона хотел что-то возразить и высказать общее мнение товарищей. Но Треслер прервал его на полуслове:

— Слушай, Аризона. Ведь мы все добрые друзья здесь! Ты бы не захотел, чтобы я вмешивался в твою ссору?

— Да… но…

— Никаких «но»… — И Треслер открыто и смело взглянул в лицо Аризоне.

Неистовый индеец невольно подчинился его влиянию и сдержался.

— Пойдем, ребята! — сказал он, обращаясь к окружающим. — Он прав! Пора приняться за работу.

Как только все ушли, Треслер запер за ними дверь и вернулся к старику.

— Тебе лучше, Джо? — спросил он.

— Да, — отвечал тот слабым голосом. — Кажется, у меня кости целы…

Треслер уселся возле него на скамье. Джо закрыл глаза.

— Не говорите об этом мисс Диане, — прошептал он.

— Она, наверное, услышит об этом, — сказал Треслер.

— Лучше бы меня убили, — опять заговорил Джо. — Вам не надо было вмешиваться в эту историю. Ведь теперь вас постараются выгнать из ранчо. Вы не обо мне должны были заботиться, а о мисс Диане.

— Не беспокойтесь, Джо, — возразил Треслер. — Меня не могут выгнать.

— Ах… Вам не надо ссориться с Джеком, — продолжал старик. — Ради мисс Дианы вы должны остерегаться этого… Идите на работу… Не задерживайтесь здесь.

Треслер понимал, что Джо был прав, и поэтому ответил:

— Хорошо, Джо! Я пойду… Я буду сдерживаться в будущем. Но и вы не напивайтесь больше. Не давайте повода…

Он вышел, но на пороге столкнулся с Дианой. В руках у нее была корзинка, в которой лежали кое-какие припасы, принесенные ею для Джо. Она была очень взволнована, и Треслер постарался ее успокоить, сказав ей, что старик скоро поправится, так как никаких серьезных повреждений у него нет.

— Я думала, что он уже умер, когда увидала, что вы взвалили его себе на плечи, — сказала девушка. — Я так была встревожена, что не могла больше оставаться дома. Только я не знала, как мне прийти сюда незамеченной. Но приехал сержант Файлс, и отец ушел с ним в контору. Я подождала, пока Энтони удалился с лошадью полицейского, и тотчас же побежала сюда.

— Ну что ж, войдите, мисс Диана. Старый Джо будет рад видеть вас. Здесь еще ничто не убрано, но, я надеюсь, вы на это не обратите внимания. Только не оставайтесь здесь долго и не позволяйте Джо разговаривать. Будьте осторожны!

Девушка кивнула головой. Треслер посмотрел в сторону конюшни. Все люди уже сидели на своих лошадях. Он увидал, что Аризона ведет двух оседланных лошадей, и узнал, что одна из них была его Леди Изабелла. Его очень тронуло такое внимание со стороны Аризоны.

— Сержант Файлс находится здесь, — сказала с ударением девушка. — Ночные всадники… Вы знаете.

— Я повидаюсь с ним, — отвечал Треслер.

Леди Изабелла тотчас же принялась за свои фокусы, когда он вскочил в седло. Он с трудом сдерживал ее, и она то и дело становилась на дыбы, плясала и поворачивалась из стороны в сторону. Как раз в самый разгар его борьбы с лошадью на дороге показался другой всадник, который остановился и с восхищением смотрел на эту сцену. Но только когда Леди Изабелла, убедившись в бесполезности своих усилий сбросить наездника, покорилась своей участи, Треслер заметил незнакомца и тотчас же догадался по его костюму, кто он был.

— Сержант Файлс? — спросил он, подъезжая.

— Да, — отвечал полицейский офицер, с любопытством оглядывая всадника и в особенности его лошадь.

Наружность сержанта была совсем не внушительная. Он был небольшого роста, довольно плотный человек, очень здоровый на вид и больше похожий на сельского работника или на фермера, нежели на полицейского офицера. Но, несмотря на свою неказистую, простоватую наружность, он обладал недюжинным умом, был хитер и ловок, как кошка. Его наружность обманывала многих, считавших его недалеким, добродушным человеком и словно не замечавших холодного, проницательного взгляда его глаз, спрятавшихся под густыми нависшими бровями.

— Ваша лошадь замечательно хороша! Чистокровная! И вы недурно справляетесь с нею, — заметил сержант. — Скажите мне ваше имя.

— Треслер… Джон Треслер.

— Вы здесь недавно?

Тон полицейского был холодно-официальный. Треслер отвечал кивком головы.

— А! Значит, вы переведены сюда из другого ранчо?

— Вовсе нет! — засмеялся Треслер. — Я приехал сюда добровольно, чтобы учиться фермерскому хозяйству. Хочу завести собственное ранчо потом… Но я поджидал вас, сержант. Мне надо поговорить с вами.

Сержант устремил на него свои проницательные глаза.

— В этой стране происходят странные вещи. Вы, может быть, слышали об этом? — нерешительно проговорил Треслер.

— В скотопромышленных районах можно творить что угодно, если клеймо на скоте легко изменить и нет никого, кто бы занялся расследованием таких дел, — холодно заметил полицейский, не спуская глаз со стройных ног Леди Изабеллы.

— Опять Красная Маска? — спросил Треслер.

— Разумеется!

— Вы слыхали рассказ об его последнем набеге? Об убийстве Менсона Орра?

— Слыхал от Марболта… и от других. Слепой предложил пять тысяч долларов награды за поимку разбойника.

— Это лучше, чем я мог ожидать, — заметил Треслер. — Видите ли, слепой как-то странно отнесся к этому. Он сам потерял скот, но когда наши люди предложили ему погнаться за Красной Маской, то он отнесся к этому предложению недоброжелательно и пригрозил уволить каждого, кто покинет ранчо с этой целью.

— Я нашел, что он очень предупредителен, — возразил сержант.

— Конечно, — ответил Треслер несколько разочарованно. Очевидно, сержант не был расположен разговаривать с ним. Но больше всего Треслера раздражало особенное внимание, которое он оказывал лошади. Теперь сержант Файлс пристально рассматривал плечо Леди Изабеллы, где были едва заметны следы старого клейма.

— Мне надо кое-что рассказать вам, сержант, — снова заговорил Треслер. — Вы, в качестве официального лица, может быть, найдете это интересным. Ввиду последних событий я, во всяком случае, считаю это заслуживающим внимания.

— Говорите, — отвечал сержант, не сводя глаз с лошади.

«Что он находит в ней замечательного?» — подумал Треслер и тоже со вниманием посмотрел на ноги и плечи своей лошади. Хотя полицейский офицер и не проявил особенного интереса к словам своего собеседника, но Треслер все же подробно рассказал ему о том, что он видел в первую ночь после своего приезда в Москито-Бенд, а также передал рассказы других лиц, бывших случайными свидетелями появления ночных всадников.

— Видите ли, сержант, — прибавил он в заключение, — я думаю, что я был прав, не говоря никому об этом до разговора с вами. Все это случалось здесь уже несколько раз и, без сомнения, случится опять. Что вы думаете об этом?

— Это самое прекрасное животное, какое мне только приходилось видеть! Единственно только… — вдруг сказал Файлс, но, заметив нетерпеливый жест Треслера, удивленного этими словами, не имевшими отношения к его рассказу, сержант точно спохватился и прибавил: — Да, все это очень интересно, конечно…

— Вам Марболт рассказывал что-нибудь о прежних посещениях ночных всадников? — спросил Треслер.

— Он много говорил мне… У меня не было времени выслушать его до конца.

— Что он рассказал вам?

— Главным образом, он говорил мне о революционном духе, который обнаруживается теперь на ранчо.

— Вот как…

Треслер понял ловушку, которая была расставлена ему.

— Вы, по-видимому, подозреваете, что между ночными всадниками и кем-то на ранчо существует соглашение? — заметил он полицейскому.

— Да! Я имел в виду, что вы поймете это!

— Кого же вы подозреваете? И какие у вас основания? — быстро спросил Треслер.

— Мои подозрения ни на чем не основываются пока, — отвечал Файлс, и затем, взглянув прямо в лицо Треслеру, прибавил: — Я рад, что у нас с вами был такой разговор. Я убедился, что вы наблюдательны и осторожны. Если у вас появятся основания подозревать кого-нибудь и вы захотите сообщить мне об этом, то вы можете снестись со мною в любое время дня и ночи. Я хорошо знаю репутацию этого ранчо и сюда приехал специально, чтобы повидаться с вами. Как видите, я вас тоже знаю! У нас есть общие знакомые в Форксе. Вы понимаете, конечно, что вы не можете иметь со мною открытые сношения. Поэтому обратите внимание на эту речку. Наверное, вы найдете способ послать мне сообщение таким путем. У меня поставлен дальше, вниз по течению реки, тайный патруль. По некоторым причинам я не хочу, чтобы об этом знали, но он всегда находится на месте. Однако без положительной необходимости не вызывайте патруля. Но если я получу от вас послание таким способом, то буду действовать немедленно. Я узнал очень многое сегодня, так много, что, мне кажется, мистер Треслер, вам придется, пожалуй, скоро обратиться к этой реке, как к способу сношения со мною. Я прошу вас только быть осторожным, очень осторожным!

Сержант опять обратил свое внимание на лошадь Треслера.

— Что за красавица… Это ваша собственная лошадь? — спросил он.

— Нет! Она принадлежит хозяину ранчо. Мне она дана только в пользование, — отвечал Треслер. — Джек говорил мне, что слепой купил ее у метисов. Хозяин очень ценит эту лошадь, но объездить ее оказалось невозможным. Это было три года тому назад. Я думаю, что она семилетка.

— Да. Ей семь лет. Это благородное животное, — сказал Файлс.

— Вы как будто знаете ее?

Сержант ничего не ответил и, приложив руку к шляпе, повернул свою лошадь налево кругом. На прощание он еще раз крикнул:

— Не забывайте реку.

В течение нескольких минут Треслер смотрел ему вслед, как вдруг его лошадь попятилась назад и плюхнулась в воду. Выбравшись на берег, Леди Изабелла закусила удила, затем, сердито фыркая, вытянула шею и поскакала во весь опор вдоль по дороге. Теперь Треслер знал, что удержать ее невозможно и что ему оставалось одно из двух — либо держаться в седле изо всех сил, пока лошадь не угомонится сама, либо соскочить с нее при первом удобном случае. Взбесившаяся лошадь мчалась как стрела, не обращая внимания на препятствия, и на повороте прямо устремилась в лесную чащу. К счастью, она попала на тропинку, протоптанную скотом. Треслер едва успел увидеть темную тень леса, как уже погрузился в нее. Низко опустив голову и почти зарывшись лицом в развевавшуюся гриву лошади, чтобы защититься от веток, он предоставлял им хлестать свою спину.

Смерть подстерегала его на каждом шагу! В лесу были глубокие ямы, куда он мог свалиться вместе с лошадью и, в лучшем случае, искалечить себя и ее. Несмотря на это, он ощущал какое-то жуткое чувство радости, нечто вроде опьянения от этой головокружительной скачки в сумраке леса, где эхо гулко разносило стук копыт. Тяжело дыша и прижимаясь к шее лошади, он ждал конца.

И вдруг сумрак пронизал луч солнца! Треслер чуть не свалился с седла, потому что лошадь на всем скаку свернула в сторону. Он отчаянно вцепился в ее гриву и обнял ее за шею. Все это продолжалось несколько секунд. Когда же ему удалось восстановить равновесие, то он увидел перед собою старую, давно заброшенную лесную дорогу, свободную от всяких цреград. Деревья расступились, и открылась широкая просека, над которой сияла безоблачная лазурь летнего неба.

Треслер был изумлен. Куда могла вести такая дорога? Далеко впереди, возвышаясь над густой листвой, виднелись мерцающие снеговые вершины, а ближе, совсем близко — опушка леса и неровная, бугристая поверхность предгорий. Непосредственная опасность миновала, и он уже мог обдумать свое положение. Необходимо было во что бы то ни стало остановить или, по крайней мере, умерить неистовый бег лошади, но все усилия задержать ее оказались напрасны. Однако ему бросалась в глаза какая-то перемена в ней; она уже не мчалась слепо вперед, как раньше. Местность как будто была ей знакома. Вскоре Треслер заметил другие следы на этой дороге. Он начал было надеяться, что скачка скоро прекратится. Но и эта надежда была обманута. Зная нрав своей лошади, он понял, что ему предстоит еще скакать несколько миль.

Просека постепенно расширялась, и лес редел с каждой стороны. Почва становилась все более неровной и постепенно повышалась. Треслер знал, что он скоро попадет в лабиринт леса, скал и оврагов, образующих подножие гор. Лес кончился сразу, и перед глазами Треслера открылось пространство, покрытое обломками каменных глыб и изрезанное зияющими пропастями. Чем дальше, тем хаотичнее нагромождались скалы, становясь все выше и выше. Эта пустынная местность носила какой-то особенно зловещий отпечаток. Однако перемена окружающей обстановки не оказала никакого влияния на лошадь, которая продолжала мчаться вперед по знакомой дороге. Треслер стал искать глазами реку. Он знал, что она должна находиться где-нибудь поблизости. Он посмотрел направо и действительно увидал реку Москито, которая текла узким пенящимся потоком между высокими скалистыми берегами. Вверх по течению берега реки скрывались в тени почти обнаженных холмов, образующих узкий вход в долину, находившуюся за ними.

Треслер был не на шутку встревожен. Отверстие между холмами казалось очень узким, дорога же вела прямо в эту расщелину. Он еще раз взглянул на реку внизу и впервые вздрогнул при мысли о надвигающейся опасности. Скалы близко сходились впереди него, и он не мог избежать этого пункта, так как был прикован к своей лошади. Никакой надежды остановить ее у него не было.

Скалы быстро мелькали перед его глазами. Холм с левой стороны превратился в крутой утес, и вся местность, лежавшая перед ним, приобрела вид грозного ущелья. Дорога слегка поднималась, изививаясь так сильно, что он ничего не мог разглядеть впереди.

Вдруг он увидал справа другую, чуть заметную тропинку, ответвлявшуюся от дороги, по которой он ехал. В первую минуту он испугался, что лошадь его свернет на эту тропинку. Он знал, что она вела к реке. Но страх его оказался напрасным. Леди Изабелла не имела намерения покинуть избранный ею путь.

Вслед за тем дорога внезапно оборвалась, и лошадь неслась уже по узкой плоской поверхности, едва покрытой мелким ветвистым кустарником. Треслер боялся думать, что будет дальше. Они достигли уже самого узкого пункта ущелья, между двумя утесами. Там, на расстоянии пятидесяти ярдов впереди, протекала река, и они мчались прямо к ней.

У него оставалась единственная надежда! Он знал, что река в этом месте суживалась. Может быть, еще возможен прыжок? Он заставит лошадь прыгнуть, как только она подбежит к берегу. А может быть, это капризное животное само почует опасность и сделает все, чтобы спасти свою жизнь. Он боялся думать и надеяться и все-таки надеялся…

Он мог теперь рассмотреть пропасть и убедился, что она была шире, чем он предполагал. Кроме того, противоположный берег был ниже, и его края были покрыты зарослями кустарника. Он слышал внизу шум потока, и ему казалось, что этот шум исходит откуда-то из самых недр земли.

Пропасть приближалась к нему с огромной быстротой. Он напряг все свои силы, чтобы удержаться в седле, понимая, что его жизнь зависит от этого, а главное — от сил его лошади. Пригнувшись к ее голове, он громко крикнул ей в ухо, натянув поводья и вонзая шпоры в ее бока. Это произвело мгновенное действие. Точно какая-то невидимая сила приподняла ее, и ему показалось, что лошадь летит в воздухе, увлекая его вместе с собою. Он ничего не слышал, ничего не видел и только изо всех сил старался удержаться, ухватившись за гриву лошади. Затем он почувствовал сильнейший толчок, и прежняя бешеная скачка продолжалась.

Оглянувшись назад, он увидел за собою зияющую бездну. Прыжок был такой необыкновенный, что он невольно почувствовал восхищение и, нагнувшись, ласково потрепал взмыленное плечо лошади. Ее бешеный темперамент нашел, по-видимому, удовлетворение в этом диком прыжке. Треслер даже засмеялся. Он мог теперь смеяться, потому что видел конец своего путешествия. Он попал теперь на дорогу, которая, наверное, являлась продолжением прежней. Она пересекала реку и, прихотливо извиваясь, поднималась вверх, к вершине холма. Подъем был настолько крутой, что, пожалуй, он не придется по вкусу и самой Леди Изабелле.

Так и случилось. Она попыталась взобраться наверх, но рыхлая песчаная поверхность и крутизна несколько раз заставляли ее споткнуться, и, наконец, она упала на колени и остановилась.

Треслер тотчас же соскочил с седла и потянул за поводья, в то время как лошадь делала усилия, чтобы подняться на ноги. Она запыхалась так же, как и ее хозяин, и оба они в течение нескольких минут стояли рядом на склоне холма, стараясь отдышаться. Теперь Треслер мог хорошо рассмотреть речку внизу и оценить сделанный его лошадью прыжок. А немного дальше глазам его представился удивительный вид. В том месте, где течение реки суживалось, через нее был переброшен мост, грубо сколоченный из сосновых бревен. Некоторое время Треслер в раздумье смотрел на него и наконец воскликнул:

— Куда, к какому черту ведет эта дорога?

Потом он повернулся и стал всматриваться туда, где дорога огибала холм, исчезая за ним. Треслер решил исследовать это место и, взяв за повод лошадь, стал взбираться на холм.

Леди Изабелла даже налегке едва держалась на ногах. Песок был глубокий и рассыпался под ногами на каждом шагу. Наконец они достигли того пункта, где дорога исчезала. Они находились на вершине утеса, имевшего не более двадцати футов в ширину и пятидесяти в длину.

Утес возвышался над долиной, простиравшейся вдаль и представлявшей собой углубление среди больших холмов у подножия горного хребта. Вершины этих холмов точно сторожили долину, а внизу, насколько хватало глаз, расстилалось зеленеющее ущелье, дно которого представляло чудесное пастбище, покрытое сочной травой. Холмы были крутые и поднимались прямо над дном долины, но кое-где бока их становились отлогими, и по ним можно было спуститься. Там, где стоял Треслер, утес обрывался в пропасть, и единственным доступом к нему была дорога, извивавшаяся по другую сторону холма.

Но здесь как раз заключалась разгадка этой таинственной дороги. Сбоку крутого утеса прилепилась маленькая хижина, сложенная из бревен, хвороста и глины и вбитая в скалу. У нее была одна дверь и окно, заделанное пергаментом. Такие хижины можно было найти у трапперов прежних времен, устраивавших свои жилища по возможности на недоступных местах ради безопасности от нападения индейцев.

Но какое великолепное стратегическое положение занимало это жилище! Забаррикадировав единственный доступ к нему, осажденный мог смести своим ружейным огнем целый отряд, который пытался бы добраться до него.

Треслер подошел к самой хижине. Дверь была закрыта, а пергаментное окно не позволяло заглянуть внутрь. Наружный вид хижины указывал на то, что она была недавно подновлена. Треслер, внимательно рассматривая постройку, обошел ее с трех сторон и вдруг увидал еще одно доказательство предусмотрительности старых трапперов. Скала, почти отвесно поднимавшаяся на двести или триста футов, сзади становилась отлогой, и тут было высечено в ней нечто вроде примитивной лестницы. Она была достаточно опасна и могла вызвать головокружение у того, кто смотрел на нее. Ступени поднимались все выше и выше, к самой верхушке утеса. Треслер попробовал подойти к началу лестницы, но тотчас же отпрянул назад. Внизу была пропасть, по крайней мере в пятьсот футов глубины.

Его воображению представилась целая картина.

Какой-нибудь бедняга-охотник, преследуемый и осажденный воюющими индейцами, бежал темною ночью из маленького укрепления. Этот страшный утес казался ему единственным спасением. Он начал взбираться на него. Казалось, верхушка была уже близка. Но вот один неверный шаг, и он скользит вниз. Он цепляется руками за известняк, но не может удержаться и летит все ниже и ниже…

Треслер поторопился отвернуться от этой лестницы, испытывая непривычное сосущее чувство. Он привязал лошадь к железному кольцу, вделанному в стену хижины, и продолжал свои исследования. Дверь хижины оказалась запертой на обыкновенную задвижку, и ему нетрудно было открыть ее. Но им овладело какое-то странное чувство, когда он переступил порог этого таинственного жилища, которое, быть может, служило убежищем какому-нибудь охотнику за пушным зверем. Он остановился в дверях, прислушиваясь, и наконец громко крикнул: «Алло!» Ответа не последовало. Тогда он вошел в комнату.

В первый момент он ничего не мог рассмотреть. Переход от яркого света к полутьме, господствовавшей внутри лачуги, был слишком резок. Но когда его глаза привыкли к сумраку, он увидел только пустые стены, обмазанные глиной, и жалкую обстановку, заключавшуюся в двух поломанных стульях, шкафе, сделанном из ящика, где хранилась кое-какая хозяйственная утварь, и в столе, который имел только две ноги и стоял прислоненный спиной к центральному столбу, поддерживавшему крышу. В дальнем углу стояла кровать из досок, положенных на деревянные козлы. Вместо матраца лежал коричневый мешок, набитый соломой, и на нем два скомканных одеяла. Несколько таких же одеял валялось на полу вместе с оторванными от них кусками, служившими, вероятно, для починки других одеял или же верхних рубашек.

Никаких других признаков обитателя этого убогого жилища нигде не было видно, но все-таки можно было заметить, что недавно тут кто-то был. Треслер с удивлением думал, какой человек мог жить в такой лачуге, и, решив наконец, что она служила лишь временным случайным убежищем, вышел наружу, тщательно заперев за собою дверь. Его лошадь встретила его радостным ржанием. Очевидно, и ей хотелось поскорее выбраться из этого места.

Спуск оказался таким же трудным, как подъем, и, пожалуй, еще более опасным! В конце концов все сошло благополучно, и у подножия холма Треслер мог снова сесть верхом на свою лошадь, которая теперь сделалась такой послушной и спокойной, как будто она никогда и не была другой.

На обратном пути Треслер невольно задумался над тем, каким образом бревна, из которых выстроена хижина, были доставлены на вершину утеса. На склоне холма не росло ни одного дерева, ничего, кроме мелкого кустарника. Один человек, конечно, не мог этого сделать. Он не мог бы также построить и мост, переброшенный через реку. Несомненно, здесь работало несколько человек. Но Треслер терялся в догадках, кто были эти люди.

Прошла неделя, прежде чем Треслер снова увиделся с Джеком. Когда он вернулся из своей неожиданной поездки в горы, поимка молодых жеребцов и их объездка уже были в полном ходу, но ему не пришлось участвовать в этом веселом развлечении. Джекоб Смит ждал его с предписанием от Марболта немедленно ехать в Калфорд и там все приготовить к приемке молодых лошадей, предназначенных для полиции. Треслер отлично понял, что его отсылали, чтобы дать время Джеку успокоиться и устранить опасность дальнейшего конфликта.

Получив инструкции, он тотчас же приготовился к отъезду. Старый Джо был искренне огорчен, Аризона же сделал ему характерное предостережение. Он только что отстегал упрямого молодого жеребца, не пожелавшего сдвинуться с места, после того как его оседлали. Увидев Треслера, который уже собрался в путь, Аризона подошел к нему и, тяжело дыша от усталости, прохрипел ему на ухо:

— Держите оружие наготове! Это самый лучший товарищ, на которого вы можете всегда положиться. Остерегайтесь только пускать его в ход без нужды.

В этом совете не было особой надобности. Поездка Треслера была для него настоящим отдыхом после пережитых им волнений. Он хорошо выполнил свое поручение и, когда прибыли лошади, передал их властям. С большим интересом он наблюдал, как полицейские обращались со своими лошадьми, как терпеливо и методично они приучали их к себе. Закончив свои дела, Треслер поехал назад на ранчо в сопровождении Роу Гаррисса и Лью Каули, которые привели лошадей в город.

Возвращение Треслера в Москито-Бенд было совсем не похоже на его первый приезд туда. Ему казалось теперь, что прошло бесконечно долгое время с тех пор, как все встречные осмеивали его костюм для верховой езды. Столько событий произошло с тех пор! Теперь уже Треслер считал себя настоящим жителем прерии. Правда, многому еще надо было научиться, но костюм у него был такой же, как у других ковбоев. Он носил такие же молескиновые штаны, такую же лисью куртку, мексиканские шпоры и мягкую широкополую шляпу. Его больше не называли «франтом в штанах», как в первые дни, и он искренно гордился таким превращением и тем, что теперь все считали его своим товарищем. Он чувствовал свою близость к этой стране, жизнь которой, несмотря на всю ее грубость и суровость, более всего отвечала его натуре.

Был уже вечер, когда он приехал в Москито-Бенд. Солнце низко опустилось над западными холмами, и длинные тени потянулись к земле. Верхушки деревьев и вершины холмов, покрытые лесом, были освещены красноватым заревом заката. В тени, отбрасываемой холмами, на зеленых склонах раскинулось ранчо с его разнообразными постройками и большим домом, наблюдавшим сверху за своим обширным хозяйством.

Треслер был рад вернуться в Москито-Бенд, каково бы ни было будущее, которое ожидало его там. Ему не хватало его товарищей, не хватало Аризоны с его пылким, неукротимым духом, не хватало Джо с его добродушной смешной наружностью и честным, стойким сердцем. Но, конечно, он больше всего хотел увидеть Диану, услышать ее голос. Каждый день, проведенный им в отсутствии, он думал с тревогой о том, что могло случиться с нею. Джо был при ней и, конечно, должен был все сообщать ему, но этого было недостаточно для него. Иногда его тревога была так сильна, что он готов был бросить работу и поскакать домой.

Его чувства достигли высшей степени напряжения, когда он миновал брод и выехал на дорогу на ранчо. Он не говорил ни с кем из своих спутников, да и они, по-видимому, не были склонны к разговорам. Все трое молча проехали корали и подъехали к бараку. Дружеские излияния не в обычае у ковбоев. В прерии редко говорят «прощай», разве только в том случае, если кто-нибудь из товарищей вступит на «путь без возврата», то есть умирает. Но и тогда прощание бывает лишено всякой аффектации.

Джек стоял в дверях своего домика, когда Треслер подъехал к нему, чтобы дать отчет о своей поездке. На лице Джека еще были заметны следы от удара плетью, и Треслер, заметив это, почувствовал сожаление о своем поступке. Однако он не выдал своих чувств. К его удивлению, Джек проявил по отношению к нему только холодную вежливость, и ни одного резкого замечания не сорвалось с его уст.

Кончив свой доклад, Треслер поехал к конюшне и разнуздал свою лошадь на ночь. Затем он направился к бараку, но по дороге его остановил Джо, который, очевидно, поджидал его. Они не здоровались друг с другом, и Треслер только спросил его:

— Ну что?

— Она три раза спрашивала о вас, — отвечал старик, точно сразу поняв, в чем дело. — Она спрашивала, почему вы опять уехали? Я сознался, что ничего не знаю. Ей это было неприятно…

Он сделал паузу, поглядел в сторону дома управляющего и прибавил:

— Она плакала прошлой ночью… Она плакала сегодня…

Он произнес эти слова с каким-то особенным выражением, точно ожидая чего-то от Треслера.

— Что случилось? — коротко и резко спросил Треслер.

— Может быть, она чувствует себя одинокой, — ответил Джо.

— Нет, это не оттого! Вы знаете какую-нибудь другую причину!

Джо посмотрел в сторону и сказал:

— Джек приходил. Но я думаю, что она все же одинока. Она спрашивала про вас.

Треслер понимал его мысли. Если бы Джо мог поступать по своему желанию, он проводил бы их обоих к ближайшему пастору. На это потребовалось бы не больше времени, чем сколько нужно, чтобы оседлать двух лошадей.

— Я увижу ее сегодня ночью, — спокойно ответил Треслер. — А теперь вы лучше уходите к себе. Может быть, я приду к вам потом.

Джо тотчас же удалился. Джек видел их обоих, но это не возбудило в нем особых подозрений. Он думал о ссадинах на своем лице и еще о чем-то другом, что заставило его злобно усмехнуться.

Прием, оказанный Треслеру его товарищами в бараке, был очень радушный. Все были рады его видеть. Кругом шел веселый говор, сыпались шутки, подчас грубые, но всегда чистосердечные. Треслера все любили на ранчо. Пусть он «неженка», но он хороший парень, а это главное.

После ужина Треслер ушел под тем предлогом, что ему нужно вычистить свою лошадь и седло. Он взял ведро с водой и, пройдя к нижним коралям, разложил там свои принадлежности, но не принимался за работу, пока не увидел Аризону. Этот странный человек прошел мимо Треслера с равнодушным видом, точно ему было все равно, вернулся он или нет.

Треслер прекрасно знал повадки своего товарища и продолжал усердно чистить свое седло, не обращая на него внимания. Тогда Аризона уселся на упавшее бревно, сплюнул табачный сок и, обхватив одно колено обеими руками, заговорил свойственным ему решительным тоном.

— Слушай! Джек спрятал свои зубы! Но он еще покажет их…

— Ты думаешь?

— Ну да! Если б я был на его месте, то не оставил бы этого так. Наверно, он что-нибудь замышляет. Ты в такой же безопасности теперь, как если бы попал в лагерь индейцев, готовящихся к войне.

— Какой же новый удар он готовит для меня? — спросил с улыбкой Треслер.

— Ну, я не обладаю такой силой воображения, чтобы угадать это. Никогда не знаешь, какую дорогу изберет слепой мул, чтобы удариться головой. Я только советую тебе наблюдать за ним. Не смотри на восток, когда он находится на западе. Эх вы, британцы! — прибавил он с негодованием. — Какая польза ударить человека и сделать ему больно! Ведь это только приведет его в бешенство. Револьвер в руку и стреляй без промаха — вот что нужно. Ты только наделал себе хлопот. Нет, вы, парни, совсем не годитесь для наших условий.

— Может быть, — отвечал Треслер, добродушно улыбаясь. — Ну, а ты возвращаешься к диким временам, к доисторическим…

— Я мало знаком с теми временами, которые были до меня, — возразил Аризона с важным видом. — Но если ты имеешь в виду таких парней, которые колотили друг друга по голове дубинками, то я позволю себе сказать, что у них было больше здравого смысла, чем у ваших британцев.

Аризона был в ударе и продолжал высказывать свое нелестное мнение о британцах, не встречая возражений со стороны Треслера. Потом он вдруг заговорил о Джо Нелсоне, который в последнее время очень изменился. Как будто его что-то сильно беспокоило.

— Может быть, это религия, — сказал задумчиво Аризона. — Ведь ничто так не путает мысли в голове, как религия. А Джо всегда имел к этому склонность.

— Не думаю, — с улыбкой заметил Треслер. — У Джо есть другие причины для беспокойства. Джек его серьезно преследует, и если Джо все-таки остается здесь, то, вероятно, он имеет в виду какую-нибудь цель. Джо достаточно умен, чтобы добиться своей цели, какова бы она ни была.

— Возможно, — согласился Аризона. — А все-таки религия тоже сбивает с толку. Я видел, как этот самый Джо, ухлопавший человека, напавшего на него на большой дороге, плакал, как новорожденный ребенок, потому что в поселке Лон Брек не оказалось церковных книг, а он сам забыл все молитвы. И вот вместо того, чтобы похоронить убитого как подобает, Джо оставил его лежать там, в добычу койотам. Но это было раньше. Теперь Лон Брек изменился. Теперь у них есть Библия. Она лежит на кафедре в молитвенном доме, и все парни могут ходить туда и любоваться на нее… Нет, религия бедовая вещь, если ей дать ход, — прибавил он, глядя на Треслера своими блестящими глазами. — Нечто вроде лихорадки. Меня ведь она тоже коснулась там, в Техасе, на мексиканской границе. Была там одна леди, к которой я был расположен. В большинстве случаев мы заражаемся религией от женщин. Она является внезапно, и отделаться от нее нелегко. И признаки этой болезни всегда одинаковы. Мы вдруг начинаем возмущаться, если люди разражаются проклятиями и богохульством. Мы охотно помогаем их выпроваживать. Мы ненавидим пьянство и осуждаем тех, кто часто прибегает к бутылке. И сами не можем пить, потому что водка выворачивает наше брюхо. Это все важные признаки. Тот, у кого они появляются, лучше всего сделает, если отправится прямо в молитвенный дом. Так было со мной…

— И ты пошел? — спросил Треслер.

— Да. Это было не так легко, признаюсь. Мои нервы выдерживают многое. Но с религией дело другое! Притом же всегда найдутся парни, которые рады тебя морочить. Тебе говорят и то, и другое. У кабатчика Насси Уилкса была когда-то религия, но, я думаю, он позабыл многое с тех пор, как уселся за стойку. Однако мне он кое-что рассказал, например, что они употребляют много воды и большею частью купают в ней новичков. По этому случаю я влил себе в глотку с дюжину чарок виски, что должно было предохранить меня от простуды. Таким образом я пошел на молитвенное собрание.

— Какой секты? — спросил Треслер с любопытством. — Какой религии? — прибавил он, видя, что Аризона не понял его вопроса.

— Я не знаю хорошенько, — ответил Аризона. — Мне кажется, наши парни называли их «перекрещенцами». Но разве в этом дело! — с жаром воскликнул он, недовольный тем, что его прерывают. Треслер смолчал, и Аризона, успокоившись, продолжал свой рассказ:

— Молитвенный дом был почти пуст, когда я пришел. Был там только один парень, который играл на гармониуме. Я готов был плакать, глядя на него. Лицо у него было такое благородное, его длинные волосы были смазаны жиром, и глаза его были устремлены к потолку. Он играл, ни на что не обращая внимания, и его никто не мог остановить. Собрались другие люди, и пришел дьякон, который и велел ему перестать. Я был рад, что пошел на это собрание. Я чувствовал себя прекрасно и думал, что больше никогда не притронусь к оружию, никогда не буду богохульствовать, хотя бы мне заплатили десять долларов за каждое ругательство. Я сидел и смотрел на всех этих людей, собравшихся на религиозный митинг, и думал, что я всех их могу любить, как братьев…

Аризона с минуту помолчал, и взгляд его как будто смягчился. Потом он глубоко вздохнул и снова заговорил:

— Но так не могло долго продолжаться! Нет, религия не для таких, как я. Нельзя быть чертом и путаться с ангелами. Они выгонят тебя, и это вполне естественно. Знаешь, я ведь жевал табак, а сплевывать было некуда. От этого все и вышло. Сидел против меня на скамье какой-то паренек со своей девицей, и, должно быть, табачный сок попал прямо на ее шелковую юбку. Я видел, что она посмотрела на пол, подобрала свои юбки и вытерла руки платком. Затем она огляделась кругом и взглянула на меня. Я же был полон дружеских чувств и потому улыбнулся ей, не зная, что она возмущена моим поведением. Она шепнула что-то своему соседу, после чего тот повернулся ко мне и, выпучив на меня свирепые глаза, заявил: «Этот дом не для тех, кто жует табак, мистер! Откуда вы притащились сюда?» Но если он забыл, что мы находились в молитвенном доме, то я хотел ему доказать, что я-то не забываю этого, и потому я вежливо ответил ему с улыбкой: «Сэр, я признаю, что мы пьем не из одного и того же корыта». Я видел, однако, что это ему не понравилось. Затем кто-то поднялся сзади и крикнул: «Тише!» Я думал, что дело обойдется, но этот упрямый, тупоголовый мул оказался очень сварливым и пожаловался другому на то, что я жую табак, и тот сказал мне: «Вы не можете жевать табак здесь. Вы пачкаете даме платье». Я все-таки человек и готов был вспылить, но, не желая вызывать ссоры, выплюнул свою жвачку. И вдруг я увидел перед собою дуло револьвера, и этот парень обрушился на меня с ругательствами. Все повскакали со своих мест. Проповедь прервали и позабыли о всякой молитве. Но я не стал больше ждать. Я понял, что случилось: мой второй плевок как раз угодил в локоть даме, когда она оправляла свои юбки. Потом я увидел его высокую, как печная труба, шляпу под лавкой. В один момент я схватил ее и, прежде чем он успел спустить курок, всадил ее ему на голову так глубоко, что закрыл ему глаза и он не мог видеть. Я крикнул ему: «Выходите наружу, и мы решим это дело, как честные граждане». С этими словами я выбежал из молитвенного дома. Он тоже вышел. Мы разрешили это дело. Он умел владеть оружием, и я целый месяц хромал после этого. Но в городе это вызвало большой переполох.

— Ты убил его? — спросил Треслер.

— По правде говоря, мне не было времени расспрашивать о подробностях. Я поторопился исчезнуть как можно скорее, позабыв о религии… Нет, сэр, религия не для меня!

Аризона вздохнул с сожалением. Пока он рассказывал, Треслер успел кончить свою работу. Несколько раз ему хотелось рассмеяться, но один взгляд на серьезное выражение лица Аризоны удерживал от этого. Ему было жаль этого бродягу, у которого не было будущего. Треслер знал, что, несмотря на все свои хорошие задатки, Аризона будет жить так, как жил до сих пор, погонщиком скота, пока будет находить место. Но если когда-нибудь он останется без заработка, то займется тем, чем занимается большинство ковбоев, когда они лишаются работы: начнет воровать скот и кончит свои дни, вероятно, на конце веревки, свешивающейся с какого-нибудь высокого дерева.

Треслер собрался уходить, когда Аризона внезапно поднялся и остановил его жестом.

— Я ведь хотел говорить с тобой о другом, — сказал он. — Я хотел рассказать тебе, что тут было, когда ты уехал. Я слышал разговор Джека и мисс Дианы. Он ей сказал: «Вы больше не будете видеться с Треслером. Ваш отец знает, что вы с ним переговаривались, и это его взбесило. Предупреждаю вас. Вам же я хочу сказать следующее: вы выйдете замуж за меня. Старик вас заставит, если вы сами не хотите». Но мисс Диана расхохоталась ему в лицо, хотя смех ее был не совсем искренний. «Отец никогда не позволит мне выйти замуж ни за кого! И вы это прекрасно знаете…» — «Тогда я заставлю его, — ответил Джек, и лицо его приняло злобное выражение. — Все его великолепное ранчо, весь его скот и земля, все его богатство не помогут ему, если он не отдаст вас мне. Я могу заставить его лизать мои сапоги, если мне захочется. Понимаете!..» Больше не было сказано ни слова.

— Что же, по-твоему, это значит? — спокойно спросил Треслер.

Аризона вспылил. Его дикий нрав вырвался наружу.

— Я не задумывался над этим! — воскликнул он, сверкнув глазами, и затем, подойдя вплотную к Треслеру, проговорил шепотом: — Это должно случиться. Ему нельзя жить. Вот что я думаю. Я пойду прямо в его хижину и скажу ему, кто он… вы понимаете. Он обозлится… прекрасно. Я заплачу ей свой долг благодарности. Другим путем я не могу его уплатить. Я уж позабочусь о том, чтобы моя пуля попала в его голову, прежде чем он попадет в меня…

Аризона поглядел с торжеством на Треслера. Он находил свой план великолепным. Ведь он сразу разрешал все затруднения и навсегда должен был избавить Диану от Джека. Индеец почувствовал себя обиженным, когда Треслер неодобрительно покачал головой и сказал ему:

— Ты плохо уплатишь ей свой долг, если сделаешь это. Джек, вероятно, хотел только попугать ее. Не забудь, что он управляющий ее отца, человек, которому ее отец доверяет и на которого он полагается.

— У вас нет никакой смелости, знаете ли, — возразил Аризона с негодованием. — Ведь ему не нужно будет никакого управляющего, если Джека не будет на дороге. Вы женитесь на его дочери, и тогда…

Но Треслер прервал его.

— Довольно, Аризона, — сказал он серьезно. — Больше мы не будем говорить об этом. Мне надо идти. У меня есть еще другие дела.

Они пошли вместе по дороге, но уже больше не разговаривали. Аризона угрюмо молчал, а Треслер был слишком погружен в свои мысли. Хорошо, что Аризона заговорил с ним о своем плане, прежде чем привел его в исполнение. Но, во всяком случае, из его слов Треслер вывел заключение, что ему надо подумать о том, как помочь Диане. Он должен объясниться с ней. Она не давала ему права вмешиваться в ее дела, но это право дает ему его чувство к ней. Он имеет право, как и всякий другой, добиваться ее любви и стараться победить сопротивление старика.

Было уже совсем темно, когда он снова вышел из барака и направился в сторону леса. Он вспомнил свою прогулку в первую ночь своего прибытия на ранчо и хотел теперь подойти той же дорогой к дому слепого.

Тишина и мрак окутывали ранчо. В прерии смолкли все звуки: мычание скота, лай собак, голоса людей и топот лошадиных копыт. Только жалкое кваканье лягушек на реке Москито да изредка завывание койота, доносившееся издали, нарушали спокойствие летней ночи.

Во время этой прогулки Треслер впервые испытал на себе влияние, которое, рано или поздно, прерия оказывает на каждого человека, серьезно желающего приобщиться к ее жизни. Она начинает подчинять его своему очарованию лишь тогда, когда пройдет первый период приспособления. Безграничность, молчание и глубокая уединенность прерии, не исчезающая даже в ее поселениях и городках, подавляет человека, действуя на его примитивные чувства и возвращая его из области европейской культуры к первобытной жизни и ее требованиям. И тогда дикарь, скрывающийся под обличием цивилизованного человека, вырывается на свободу. Что ж удивительного, если над всем берет верх главный инстинкт — инстинкт самосохранения!

Каждый имеет право защищать себя от нападения врагов, и так всегда поступали люди, которые были теперь товарищами Треслера. Он лучше понимал их теперь, и под влиянием этих мыслей ему начинало казаться, что цивилизованные народы придают слишком большую цену человеческой жизни. Он уже больше не возмущался тем, что здесь прибегали к оружию по малейшему поводу. Это составляло одну из главных особенностей пограничной жизни, где не существовало суда и каждый считал себя вправе отстаивать свою жизнь и свою собственность.

Раздумывая об этом, Треслер сам приписывал свои мысли деморализующему влиянию окружающих условий и его товарищей, не признающих законов. Но, несмотря на это, он чувствовал, что к них было нечто более глубокое, более прочное и жизненное, чем казалось с первого взгляда. И он чувствовал, как росла и крепла его связь с этими примитивными людьми.

Он уже миновал окраину леса и возвращался домой. Густые ветви деревьев заслоняли от него ранчо. Он пристально всматривался, не мелькнет ли где-нибудь огонек. Рабочий барак был окутан темнотою, но в домике Джека все еще виднелся свет. Впрочем, это не казалось ему подозрительным. Он знал, что управляющий имел обыкновение долго не тушить свою лампу. Может быть, он читал по ночам. Треслер улыбнулся при этой мысли. Интересно бы знать, какого рода литература приходится ему по вкусу!

Однако свет в домике Джека скоро погас. Треслер дошел до опушки леса, как раз напротив строений ранчо, как вдруг какой-то непривычный звук заставил его вздрогнуть. Он услышал шепот голосов, доносившийся издали. Говорившие, кто бы они ни были, по-видимому, не двигались с места. Голоса их не затихали, но и не становились громче. Треслер был заинтересован и осторожно начал приближаться. Шагов его не было слышно благодаря мокасинам, которые он носил. Он старался определить, откуда доносились голоса. Ему казалось, что откуда-то по соседству, из отдельной конюшни фермера. Но он еще не был уверен в этом.

По мере того как он приближался к конюшне, голоса становились громче. Он слышал повышение и понижение звуков, но не мог разобрать, кто говорил. Из осторожности он снова остановился. Было небезопасно двигаться дальше. Любопытство, однако, не давало ему покоя, и при обыкновенных обстоятельствах он, конечно, рискнул бы приблизиться к говорившим. Но теперь это могло повредить его главной цели.

Он растянулся под низким кустом, откуда мог наблюдать, оставаясь незамеченным. Быть может, это был тот самый куст, под которым он лежал в ту памятную ночь. Это воспоминание вызвало у него зловещие предчувствия, которые не замедлили оправдаться.

Он услыхал, как была заперта дверь, и голоса внезапно умолкли. Немного позже послышался треск сосновых шишек под копытами лошадей. Это было повторением уже виденного им раньше. Два всадника приближались по направлению к дому. Казалось, он должен был схватиться за оружие, но инстинкт прерии — древний инстинкт самосохранения — уже достаточно овладел им. Он быстро отдернул руку, которая уже прикоснулась к кобуре револьвера.

Может быть, это был Красная Маска. Даже весьма вероятно! Но Треслер не хотел повредить своим планам таким внезапным, необдуманным нападением на разбойника. Если Красная Маска и Джек были одним и тем же лицом, то, хладнокровно застрелив его вблизи ранчо, Треслер оказался бы в глазах полиции простым убийцей, и никакие его показания не убедили бы присяжных Москито-Бенд, что управляющий ранчо был грабителем скота.

Через минуту он мог разглядеть очертания лошадей. Их было две, как и прошлый раз, но все-таки он не мог хорошо рассмотреть всадников. В лесу было темно, и лошади проехали от него довольно далеко.

Они исчезли, как безмолвные тени, и только стук копыт обнаруживал, что это были живые существа.

Треслер подождал, пока звуки замерли окончательно, и тогда поднялся и пошел дальше. Но то, что он видел, навело его на грустные размышления. Ночные всадники опять отправились в свой разбойничий поход. Убийство и грабеж на их пути! Он думал о том, кому суждено стать их жертвой в эту ночь, и с содроганием вспомнил Менсона Орра. Теперь он досадовал на себя за то, что дал им спокойно проехать мимо. Но тут он вспомнил о молодой девушке, такой одинокой и беспомощной в своем собственном доме. Он должен прежде всего позаботиться о ней. В ушах его прозвучали снова характерные слова Джо Нелсона: «Ты должен как можно скорее взять эту девушку в свой кораль и наложить на нее свое клеймо»…

Треслер продолжал соблюдать величайшую осторожность, хотя всадники были уже далеко и не могли его слышать. Теперь ему надо было пройти мимо комнаты слепого, а он знал, что этот человек обладал почти сверхъестественным слухом. Предполагая, что он еще не спит, Треслер двигался очень тихо, поминутно останавливаясь и прислушиваясь. Он подошел к самой конюшне, но не услыхал ничего, кроме тяжелого дыхания животных и бряцания цепей. Ему хотелось бы произвести дальнейшее исследование, потому что стук закрываемой двери исходил как раз отсюда, но он удержался. Было бы совершенно излишним и, пожалуй, даже опасным поднимать Энтони, который спал над конюшней, а между тем не было другого способа узнать, что произошло.

Треслер продвигался неслышными шагами, прячась в тени большого дома. Он уже миновал опасное место, куда выходило окно из спальни фермера, и добрался до кухни. Но тут его ждало первое разочарование. Сначала он обрадовался, увидев там свет, но тотчас же заметил, что плотная штора была опущена, и не было ни одной щелки, через которую он мог бы рассмотреть, что делалось в комнате. Он не решался подойти к двери, не зная, кто находится за нею, и на мгновение остановился в нерешимости. Тут он вспомнил, что в кухне было другое окно с противоположной стороны дома, но для того, чтобы подойти к нему, надо было снова идти через открытое место.

Не колеблясь, он обошел кругом. Он старался не производить никакого шума, но, по-видимому, и это было излишним, так как спальня слепого находилась с другой стороны. Кроме того, если его подозрения были справедливы, то Джек уже отправился на свой ночной промысел.

На этот раз судьба была более благосклонна. Штора была спущена, но нижняя часть оконной рамы оказалась поднятой, и, отодвинув штору, Треслер мог заглянуть в комнату. Он так и намеревался поступить. Вдруг он услышал чей-то тихий плач. Он остановился, прислушиваясь, и затем, затаив дыхание, схватился за конец шторы. Он знал, кто плакал. Это могла быть только Диана!

Любовь к ней, так внезапно вспыхнувшая в его сердце, теперь, при звуке ее рыданий, охватила все его существо. Он быстрым движением отодвинул штору и заглянул в комнату.

Диана сидела в самом дальнем углу кухни, раскачиваясь на стуле, точно под влиянием физической боли. Ее прелестная головка была низко опущена, и все тело ее вздрагивало от сдерживаемых рыданий. Треслер сразу заметил, что ее руки, обнаженные до локтя, распухли и были покрыты ссадинами. Он стиснул зубы и, позабыв всякую осторожность, с силою раскачал плотную штору.

— Диана, это я, Треслер…

Девушка вскочила и посмотрела на окно, прикрывая глаза рукой и стараясь спустить рукава. Ее мужественные усилия совладать со своим горем были напрасны. Она сделала шаг к окну, но тотчас же быстро отпрянула назад, и в ее глазах, наполненных слезами, появилось выражение ужаса. Треслер окинул взглядом комнату, чтобы отыскать причину ее испуга, но не увидел ничего, кроме осколков разбитой лампы на полу и дремлющей кошки. Затем по ее позе напряженного внимания он догадался, что она прислушивается к знакомому и грозному постукиванию палки ее отца. Треслер тоже прислушался, но все было тихо кругом, и он снова прошептал:

— Я должен говорить с вами, мисс Диана. Откройте мне дверь.

Он тотчас же понял, как странно должна была звучать эта просьба в ушах девушки. Ведь она не знала о его решении прийти к ней на помощь и не могла даже подозревать, какое чувство им руководило. Поэтому он с некоторой тревогой ждал ее ответа. Она вытерла слезы и быстро подошла к окну.

— Подойдите к двери скорее! — прошептала она и снова поспешно отошла от окна, точно ей угрожала какая-то невидимая опасность.

Треслер обошел кругом и остановился в тени, ожидая, пока дверь откроется. Щелкнул засов, и дверь тихо приотворилась. Тогда он тотчас же проскользнул в комнату.

— Мы должны закрыть его, — сказал он, указывая на окно.

Диана беспрекословно повиновалась. Потом она подошла к нему и взглянула на него с таким трогательным доверием, что он сразу почувствовал себя ответственным за всю ее жизнь.

— Нам нужно о многом поговорить с вами, и другие не должны слышать этого, — сказал он.

— Кто эти другие? — спросила она с тревогой. Треслер решил, что лучше говорить прямо.

— Ваш отец, например.

— В таком случае нам лучше запереть дверь в коридор, — заметила она и тотчас же пошла сделать это. Она вернулась на прежнее место, спокойная, и глаза ее были сухие.

— При чем тут мой отец? — спросила она резко.

Треслер, не отвечая ей, указал на разбитую лампу на полу.

— Здесь у вас что-то произошло! — заметил он.

Его голубые глаза не отрывались от ее лица.

— Да, — отвечала она после едва заметного колебания и затем с досадой прибавила: — Но ведь вы не ответили на мой вопрос.

— Я отвечу позднее, а теперь позвольте мне действовать, как я нахожу нужным.

Его серьезность произвела на нее впечатление. Она чувствовала, как он подчинял ее своему влиянию. А между тем ей хотелось бы многое скрыть от него. В то время как они разговаривали, она натянула рукава платья на свои израненные руки.

— Подождите, мисс Диана. Дайте мне посмотреть…

Он хотел взять ее за руки, но она отодвинулась от него.

— Сомневаюсь, чтобы это было случайно, — сказал он, пожимая плечами и смело заглядывая ей в глаза.

Диана нетерпеливым жестом откинула голову назад, и легкий румянец гнева окрасил ее щеки.

— А если и так, если это не была случайность! — проговорила она.

— Ссадины на ваших руках или разбитая лампа? — спросил он.

— И то и другое.

— В таком случае это дело рук злобного человека. Вы не станете по своей воле ранить себя, Диана… Есть ли у вас какое-нибудь основание не доверять мне? — продолжал он, и голос его сразу смягчился. — Я хочу избавить вас от неприятности рассказывать мне. Ваш отец был здесь, и все это его дело.

Выражение гнева исчезло с лица девушки, и она исподлобья взглянула ему в глаза.

— Но как вы… — смущенно начала она и замолчала.

— Я не знаю, что тут произошло между вами, и не стараюсь узнать, — продолжал Треслер, не обратив внимания на ее восклицание. — Для меня достаточно видеть результаты. Вы несчастны! Вы были необыкновенно несчастны в течение всех этих дней. Вы много плакали! А теперь на ваших руках видны знаки насилия.

Под его взглядом Диана потупила голову и посмотрела на разбитую лампу.

— Должен ли я говорить дальше, все рассказать вам? Пожалуй, это будет лучше.

Диана кивнула головой, все еще не поднимая глаз.

— Вы знаете многое, но, может быть, смотрите на это иначе, чем я, — продолжал он твердо. — Мы находимся в самом центре гнусного заговора, и нам надо его разрушить. А вам угрожает брак с негодяем, которого следовало бы стереть с лица земли. И это все работа одного человека, которого мы считаем бичом этой страны. Мы называем его Красной Маской или Джеком Гарнак, смотря по тому, когда и где мы встречаемся с ним. Но разве так может продолжаться без всякого протеста с нашей стороны? Можете ли вы покориться этому? Должен ли быть принесен в жертву ваш отец?

Девушка покачала головой.

— Нет, — ответила она, с трудом справляясь со своим волнением. — Но что же мы можем сделать? Я предостерегала отца. Я сказала ему все, что вы говорили мне. Он рассмеялся. Тогда я рассердилась. Он тоже рассердился и… вот это было результатом… О, он ненавидит вас, потому что верит рассказам Джека. Он отвергает все мои обвинения против Джека и обращается со мной хуже, чем с какой-нибудь сплетницей-служанкой. Что же мы можем сделать?

— Мы можем, и мы сделаем. Конечно, не в одиночку, а вместе, вы и я, — сказал он с жаром.

Что-то в его взгляде и в его манерах заставило ее снова опустить глаза. Но он уже не мог остановиться.

— Диана, вы одиноки, так страшно одиноки, и я не знаю, чем это может кончиться, если так будет продолжаться! — воскликнул он. — Я люблю вас, Диана, и хочу быть вашим защитником. Вам нужен преданный друг, я вижу это, и вы сами это понимаете. Поверьте мне, я вовсе не пустой хвастун. Пока я жив, я буду защищать вас. Я принадлежу вам, все равно, возьмете ли вы меня или нет.

Диана имела время оправиться от своего первоначального смущения. Она знала, что любит Треслера, что она полюбила его с первой минуты знакомства с ним. Он был так не похож на других обитателей ранчо. Но она всегда боялась выдать ему свои чувства. Ведь она почти не имела никаких сношений с другими женщинами. Отец старался изолировать ее и держал около себя, как рабыню. Но она не умела притворяться, и теперь, когда он высказал ей все, она без колебания протянула ему руку.

— Джо был моим верным защитником в течение многих лет, мистер Треслер, — сказала она тихо. — Я знаю его и ценю. Но я… я хотела бы иметь вас своим другом.

Треслер больше не сдерживался. В этом теперь не было никакой надобности, и глаза Дианы наполнились слезами, но то были уже другие слезы — слезы счастья.

— А теперь, дорогая моя, мы должны вернуться к действительности, — сказал Треслер, выпуская ее из своих объятий. — Если я хочу быть твоим защитником, то это серьезно, и я должен помнить свое дело. Нам не время предаваться мечтам, это…

Он вдруг остановился, легкое движение шторы позади него привлекло его внимание.

— Я думал, что ты заперла окно?

— Я тоже думала, что заперла его. Но, может быть, я этого не сделала.

Она хотела подойти, чтобы удостовериться, заперла ли она окно как следует, но Треслер отстранил ее и сам подошел к окну. Оно оказалось приоткрытым. Тогда он запер его на задвижку и вернулся к ней с беспечной улыбкой, которая, однако, не обманула девушку.

— Да, ты оставила окно открытым, — сказал он и тотчас же прибавил: — Теперь нам надо торопиться. Джек может угрожать сколько ему угодно, но тебе он ничего не сделает. Прежде чем случится что-нибудь такое, что может тебе повредить, я буду возле тебя. Джо — прошу у него прощения — будет нашей сторожевой собакой. Помни, что ты больше не одинока. Мне нужно, чтобы ты зорко следила за своим отцом и постаралась разузнать, как ведет себя Джек с ним. Боюсь, что Джек замышляет что-то относительно твоего отца. Мы даже не можем угадать всех его планов. Он может попытаться тем или иным способом заставить меня умолкнуть, прежде чем приведет их в исполнение.

— Как? — В голосе Дианы прозвучал испуг.

— Я не знаю, но это не важно. Я уже все обдумал. Важнее всего то, что ночные всадники снова отправились в поход. Я видел их по дороге сюда, в том самом месте, где видел их раньше. На этот раз я не буду скрывать, что знаю это.

— Вы хотите сказать это Джеку прямо в глаза!

Диана испуганно и в то же время восхищенно взглянула на него.

— Конечно, — ответил Треслер. — Для меня это единственный способ вмешаться в борьбу. Тогда я подвергнусь открытому нападению, если только наши догадки справедливы… Но становится поздно, и я должен идти. Я хочу видеть их возвращение.

Диана с застенчивой улыбкой подошла к нему. Она старалась быть мужественной, но, видимо, была взволнованна.

— Мистер Треслер, — сказала она.

— Меня зовут Джон, — прервал он ее.

— Джон, — повторила она, слегка краснея. И то, что она произнесла его имя, казалось, закрепило связь между ними. — Разве так уж абсолютно необходимо говорить Джеку?

— Да, да, абсолютно необходимо, дитя мое, — торопливо проговорил он, обнимая и целуя ее. — Но ты должна доверять мне. Я не буду поступать необдуманно. Я сделаю все, что мне нужно сделать. Но помни одно: если со мною что-нибудь случится, у тебя остаются два друга, на которых ты можешь положиться: Джо и Аризона. Они никогда не допустят, чтобы ты сделалась добычею Джека. Но я надеюсь, что со мною ничего не случится. Не теряй мужества, дорогая моя!

— Джон! Я постараюсь быть мужественной и помогать тебе как умею. Прощай, Джон!

Они еще раз поцеловались, и Треслер быстро вышел наружу. Там он остановился и напряженно прислушался. Он нисколько не обманывался и прекрасно знал так же, как знала и Диана, что она закрыла окно. Кто-то открыл его снаружи. Но кто и с какой целью?

Ночь изменила свой облик. Темнота увеличилась, и на небе не было видно ни одной звезды. Только свет из окна кухни мог служить ему руководителем в окружающем мраке. Он подождал с минуту у крыльца, но, по-видимому, ничего не было такого, что могло бы возбудить его тревогу, и он двинулся в путь.

Теперь ему надо было обойти маленькую пристройку, где спал Джо. Дверь этого помещения оказалась открытой. Треслер заглянул туда и хотел было разбудить Джо, но его не оказалось на месте. Это озадачило Треслера. Где же мог находиться старик, и что он делал в такой час ночи?..

Треслер медленно пошел дальше, раздумывая об этом. По привычке он не оставлял ни малейшей подробности, не подвергнув ее тщательному исследованию. Так же, как открытое окно, отсутствие Джо требовало объяснения, хотя он и не считал его способным на измену.

Надвигалась гроза. Сильный порыв ветра подхватил Треслера, и невидимый дождь стал хлестать ему в лицо. Через минуту сверкнула молния, и послышался отдаленный гром.

Он ускорил шаги и, обойдя дом, вышел на открытое место, не защищенное деревьями. В кухне уже не было света, — очевидно, Диана ушла спать. Вторая молния осветила окно возле него. Он машинально протянул руку и ощупал подоконник. Теперь окно было плотно закрыто.

Гроза приближалась, и дождь начал лить потоками. Треслер бросился бежать. Он хотел видеть возвращение ночных всадников, но при таких обстоятельствах это было невозможно.

Пробежав несколько шагов, он вдруг остановился. Ему показалось, что он слышит сквозь шум дождя где-то недалеко топот ног. Но дождь еще усилился и поглотил все звуки. Бесполезно было ждать дальше. Он быстро направился мимо коралей к бараку, но через несколько шагов снова остановился. Сверкнувшая молния осветила двух бегущих людей. Один бежал прямо на него, другой же подбегал сзади, с левой стороны. Он ясно видел обоих и, невзирая на дождь, стал ждать, когда снова сверкнет молния. Тут было что-то странное, и он хотел разгадать эту тайну.

Гроза продолжалась всего несколько минут, и следующая молния заставила себя долго ждать. Наконец небо на западе снова осветилось, и тогда Треслер увидел перед собою человеческую фигуру с каким-то тяжелым орудием в руке. Он отскочил в сторону, но было уже поздно. Сильный удар по голове свалил его на землю. В ушах его загудело, и он потерял сознание. Затем слабая, отдаленная молния на мгновение осветила человека, нагнувшегося над ним и, по-видимому, желавшего удостовериться в его смерти.

Через полчаса дождь прекратился, и на небе снова засияли звезды. Треслер продолжал лежать, распростертый на земле, в пятидесяти ярдах расстояния от ранчо. Но теперь уже кто-то другой склонился над ним. Это было маленькое смешное существо с седой головой и сморщенным лицом.

Джо Нелсон пустил в ход все свое искусство, чтобы привести в сознание своего приятеля. В течение долгого времени все его усилия казались тщетными, и, когда он уже начал терять надежду, Треслер вдруг пошевелился. Вскоре он пришел в себя и приподнялся, схватившись рукою за голову. На лице его появилось выражение сильного страдания.

— Что это со мной? — пролепетал он. — Моя голова… Джо…

— Тебя чуть было не убили, — сказал Джо. — Я следил за этим негодяем более часа, но затем потерял его из виду. Будь он проклят!..

В этом восклицании вылилась вся ненависть, на которую он только был способен.

— Кто? — спросил Треслер коротко.

— Здесь есть только один человек, который, как мне кажется, готов вас убить.

— Джек? — сказал Треслер тем же тоном.

— Конечно, — решительно ответил Джо.

— Не может быть, Джо! Я видел, что ночные всадники сегодня ночью уехали. Это было за полчаса до начала грозы…

Джо промолчал. Затем он спокойно потребовал, чтобы Треслер отправился домой, и повел его к бараку.

Эта ночь надолго запечатлелась в памяти Треслера. Он устал душевно и телесно, но так и не мог уснуть, когда улегся на свою койку. Голова его страшно болела, в висках стучало, но не это одно мешало ему спать. Мысли его вертелись вихрем, и разные сцены, одна за другой, проносились у него перед глазами без всякой последовательности. Ему казалось даже, что он сходит с ума.

Он долго разговаривал ночью со своим верным советником Джо Нелсоном, и прямым результатом этого разговора было то, что все его подозрения и выводы оказались неправильными. Джек и Красная Маска был не одним и тем же лицом. По всей вероятности, Джек не имел ничего общего с этим разбойником. Они пришли к такому заключению на основании того факта, что в то время, как Треслер наблюдал за выездом ночных всадников, Джо разыскивал следы Джека, но эти следы ни разу не направлялись к собственной конюшне Марболта. Очевидно, Джек сам кого-то выслеживал. Джо был в этом совершенно уверен. Он шел по его следам целых полчаса. Джек прошел через рощу к реке, потом, под покровом темноты, пробрался к веранде дома, точно подстерегая кого-то. На некоторое время Джо потерял его из вида в тени деревьев, и это, по-видимому, совпало с таинственным эпизодом с окном на кухне. Без сомнения, это он открыл окно и был свидетелем того, что происходило в кухне. Это и было причиной его внезапного нападения. Но кого выслеживал Джек раньше — Треслера или кого-нибудь другого? Тут была какая-то тайна.

Треслер заснул только перед самым рассветом. Джо позаботился о том, чтобы его товарищи, вернувшиеся на заре, не мешали спящему, и выпроводил их, рассказав им какую-то небывалую историю, которая, однако, их вполне удовлетворила. После того он быстро справился с своими непосредственными утренними обязанностями и стал терпеливо ждать пробуждения своего друга.

Треслер проснулся поздно. Сон освежил его. Головная боль прошла, и к нему вернулась прежняя бодрость. Он присел на скамье и, увидев Джо, спокойно смотревшего на него, быстро забросал его вопросами:

— Что, приятель? Кажется, уже поздно? Который час?.. А где же остальные ребята?.. Что ты здесь делаешь?

Но Джо не любил терять времени на лишние разговоры. Он пожал плечами и жестом показал, что все уже ушли на работу. Пока Треслер совершал свой туалет, он занялся собственным делом.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.

— Прекрасно, — отвечал Треслер.

— Пойдешь к Джеку?

— Да. А где он?

— В своей лачуге. Послушай, — прибавил старик с несколько смущенным видом, — я полагаю, что сегодня ночью мы с тобою придумывали сказки. Но Джеку ты лучше не рассказывай этого и не слишком припирай его к стене. Такими разговорами на него не подействуешь. Он только посмеется над нами… А может быть, он укажет нам путь, если сам тут не участвует. Понимаешь?

Треслер не отвечал. В сущности, он не совсем понимал старика. Пристегнув к поясу револьвер, он собрался уходить и сказал спокойно:

— Увидим. Я намерен руководствоваться обстоятельствами.

— Это так, — возразил старик. — Но обстоятельствами руководствуются все. Я и прошу тебя сгладить острые углы для этих обстоятельств, чтобы не наткнуться на них.

Треслер улыбнулся. На этот раз совет старика был достаточно ясен.

— Увидим, — повторил он и поспешил выйти.

Джо посмотрел ему вслед и затем отправился на кухню к повару Тедди Джинксу, как будто хотел поговорить с ним, а на самом деле потому, что из окон кухни была видна хижина, где жил Джек.

Треслер быстрыми шагами пошел по направлению к ней. Никогда еще он не испытывал столь сильного желания встретиться с Джеком лицом к лицу. Все его дальнейшее поведение будет зависеть от исхода этого свидания, — он это знал, но о возможных результатах пока не думал. Он предполагал действовать, опираясь на свое знание характера своего соперника, и только на этом основывал свои надежды на успех.

«Там будет видно», — сказал он себе.

Джек, как оказалось, тоже встал поздно, и Треслер застал его за завтраком. Увидев его, Джек вскочил и чуть не опрокинул стол.

— Все хорошо, Джек, — сказал Треслер, улыбаясь. — Я прихожу к вам с самыми мирными намерениями.

С минуту Джек смотрел на него сверкающими глазами, не зная, как поступить. Треслер, не дожидаясь приглашения, сел на скамью и уставился прямо ему в лицо. Припоминая все события прошлой ночи, он чувствовал облегчение, что может презирать человека, который готов был сделаться убийцей.

— Что вам здесь нужно? — резко спросил Джек, потом, поразмыслив, прибавил: — Отчего вы не на работе?

Треслер облокотился на локоть и, положив нога на ногу, небрежно ответил:

— Вероятно, по той же причине, по которой и вы так поздно завтракаете сегодня. Я проспал.

Джек подавил свой гнев. Очевидно, он понял, что в данный момент лучше всего соблюдать холодную сдержанность в отношении своего посетителя. Вместо того, чтобы разразиться бранью, он спросил с наружным спокойствием:

— В чем же дело?

Треслер понял его настроение и сразу принял деловой вид.

— Я должен бы извиниться за мое внезапное вторжение к вам, — сказал он, — но когда вы выслушаете меня, то поймете, что это было необходимо. В эту ночь у меня было серьезное дело.

Но если он рассчитывал, что его слова произведут какое-нибудь впечатление на Джека, то должен был испытать разочарование. Джек продолжал угрюмо молчать, смотря на него.

— Да, — проговорил Треслер. — Этих всадников и Красную Маску — или как его еще называют, — я видел прошлой ночью. Я видел их здесь, на ранчо.

Джек встрепенулся. Он точно хотел пронзить своим взглядом противника, чтобы узнать его мысли.

— Вы видели Красную Маску… прошлой ночью? — спросил он.

— Да. Я видел его и одного из его спутников, — отвечал Треслер.

— Почему вы это рассказываете мне?

— Очень просто. Ведь вы же управляющий ранчо. Интересы мистера Марболта прямо касаются вас.

— Это так. Но я бы желал знать, что вы делали здесь, около дома, в этот час ночи, — возразил Джек.

Треслер ожидал этого. Но он прекрасно знал также, что Джек не ждал ответа, да и не стал бы настаивать на нем.

— Это мое личное дело, Джек, — ответил Треслер. — Но в данный момент мы оставим в стороне личные дела. Без сомнения, у нас есть счеты, которые надо свести. Но то, о чем я хочу говорить с вами теперь, касается интересов каждого в этом округе… То, что я видел сегодня ночью, не было новостью для меня. Я видел то же самое в первую же ночь, как приехал сюда. Но я был тогда новичком и не придал этому значения. Теперь дело другое. Вот почему я и пришел к вам. Но перед тем я тщательно взвесил и обсудил все подробности: время и место появления этих ночных посетителей, которых иногда видели по соседству и другие люди — все это вместе взятое произвело на меня такое впечатление, что именно тут, на ранчо, надо искать главного двигателя всего этого дела.

— Ну а кто же, по-вашему, этот главный двигатель? — спросил Джек, по-видимому, сильно заинтересованный.

Треслер внимательно наблюдал за действием, которое произвели на Джека его слова.

— Кого же здесь, на ранчо, можно подозревать? Только одного человека — Черного Энтони!

Треслер играл большую игру, и если бы ему не удалось втянуть в нее Джека, то было бы плохо. Наступившая пауза казалась ему бесконечной. Наконец Джек заговорил с неожиданной откровенностью:

— Я бы хотел знать наши взаимные отношения, прежде чем мы займемся этим вопросом, хотя, заметьте, я не спрашиваю вас об этом. Я искренно говорю вам, что не питаю к вам расположения, и уверен, что даже в микроскоп не удалось бы увидеть никаких признаков вашего расположения ко мне. Ввиду этого я спрашиваю себя: что привело вас ко мне? Почему вы это рассказали мне? Тут могут быть две причины: или вы думаете, в глубине души, что я кое-что знаю и смотрю на это сквозь пальцы. Другая же причина может быть та, что вы честны и хотите действовать прямо. Я прошу вас не обижаться, если я скажу, что вы до глупости честны. Если б я этого не думал, то… вы, вероятно, были бы выброшены теперь же из этой лачуги.

Джек протянул руку через стол и достал пачку жевательного табаку, от которого откусил кусок своими большими крепкими зубами.

— А теперь я скажу вам, — продолжал он, — что нас разделяет нечто такое, из-за чего мы никогда не сможем сделаться друзьями. Когда-нибудь я с вами посчитаюсь. Но пока оставим это. Говорю вам, что вы честны в этом деле и я буду честен с вами.

«Хитрость!» — промелькнуло в голове Треслера. Но вслух он серьезно заметил:

— Я рад, что вы так думаете, Джек. Моя цель — проникнуть в самую суть дела.

Они разговаривали друг с другом, точно два адвоката, стараясь сохранять любезный тон, но нисколько не доверяя друг другу.

— Ну вот, — сказал Джек, пытаясь выказать добродушие, — так как вы были настолько проницательны, что напали на настоящий след, то я готов рассказать вам все, что знаю. Хотя я еще не захватил их, но уже выследил. Энтони — вот кто тут действует. Я выследил его с другой стороны. Его настоящее имя Теф Мак-Куллок. Кажется, я знаю о нем все, что только можно знать, и знаю его историю, которая довольно-таки гнусная. Его требуют в Монтану в суд за убийство. И не за одно убийство, а за полдюжины убийств. Хотите знать, что он здесь делает? Он выезжает отсюда ночью и присоединяется к шайке паршивых метисов, таких, как он сам, и они-то и совершают набеги вокруг нас. Энтони же — я готов поставить на карту свой последний доллар, — именно и есть тот самый парень, который носит красную маску. Слушайте, я знал, что он отправился прошлой ночью с двумя лошадьми. Я обходил кругом. А на рассвете я пошел в конюшню в то время, как он спал, и этот дурак даже не потрудился стереть на спине лошадей следы от седел… Ну вот, если вы готовы приложить руку к поимке этого негодяя, то вполне можете рассчитывать на меня. Мы с вами не можем, по известной причине, ударить по рукам, но вашего слова мне достаточно.

— Ничего лучшего не желаю, — отвечал Треслер, стараясь угадать цель Джека.

— Хорошо! Теперь пойдем в конюшню. Вы можете сказать, была ли какая-нибудь лошадь недавно под седлом, даже если ее и вычистили после того?

— Могу.

— Тогда я покажу вам. Имейте в виду, что ни Марболт, ни мисс Диана не приказывали седлать для себя лошадей. Это Энтони взял их.

Джек встал, но Треслер остановил его:

— Одну минуту, Джек. Я не хочу вас обидеть, но все же я хотел бы знать, почему вы, зная так много относительно Энтони, предоставили вещи своему течению? Вспомните убийство Орра, рану Аризоны и многие другие злодеяния, которые и мне известны.

Джек несколько мгновений молча смотрел на него. Никаких признаков гнева у него не было заметно. Он слабо улыбнулся, и Треслеру послышалась насмешка в его тоне, когда он ответил:

— Я думал, что вы уже кой-чему научились здесь, где каждый стоит сам за себя. Разве вы не видите, что нет еще ни одной достаточной улики против этого человека? Разве вы когда-нибудь слышали, куда он гоняет свои стада? Разве кто-нибудь заглянул под эту маску? Нашелся ли кто-нибудь, могущий узнать его по фигуре? Нет! Красная Маска — это блуждающий огонь. Это — призрак. Я не так глуп, чтобы идти прямо к Энтони и сказать ему: «Ты — Красная Маска». Он засмеется мне в лицо, а потом я послужу мишенью для его выстрела. Если я укажу на него хозяину, то этим подставлю хозяина под пулю. Это было бы самое худшее. Удерживая же его здесь и действуя осторожно, мы можем не впутывать в это дело никого. Нет, сэр, мы тут имеем дело с самым ловким негодяем к западу от Виннипега. Но я его захвачу. Мы его поймаем. До сих пор никому не удавалось провести меня. Ну, а теперь идем.

Они вышли из хижины.

— Как-никак, а вы уже немало потратили времени на это дело, — заметил с улыбкой Треслер, пока они проходили по открытому пространству.

Джек не обиделся, и только глаза его засверкали. На его темном лице появилась сардоническая усмешка.

— Эх! — нетерпеливо воскликнул он. — Разве поспешность когда-нибудь приносила пользу? С грабителями скота совладать нелегко, и я не двинусь, пока не буду иметь в руках все, что нужно.

Треслер не отвечал, и оба дошли до конюшни, не обменявшись более ни одним словом. Там они нашли Энтони, который чистил сбрую. Треслер посмотрел на него с удвоенным вниманием. Темное лицо Энтони было совершенно неподвижно, но Треслеру почудилось в его черных глазах какое-то дьявольское выражение, и он удивился, почему не замечал его раньше.

Джек кивнул ему, и они прошли к стойлу Бесси.

— Это самая лучшая кобыла, Треслер, во всем ранчо. Осмотрите хорошенько все ее статьи, ее масть. Не правда ли, картина? Я думаю, что в вашей стране дали бы за нее не одну сотню долларов.

Он говорил все это ради Энтони, поглаживая спину Бесси. Треслер последовал его примеру и сразу ощутил рукой отпечаток седла на ее волосяном покрове. После этого он с видом знатока осмотрел ее ноги, а затем они занялись другой лошадью. Поговорив об относительных качествах обеих лошадей, они вышли наружу. Энтони не выказал ни малейшего интереса к тому, что они делали, хотя ничто не ускользнуло от его острых глаз.

Когда они отошли на такое расстояние, что Энтони уже не мог их слышать, Джек повернулся к Треслеру и спросил:

— Ну что?

— Обе лошади были оседланы.

— Прекрасно! Значит, этот факт у нас установлен, Вы слышали, как они подкрадывались к конюшне, и слышали стук двери. Вы видели двух человек, и один из них должен быть Энтони. Во всяком случае, он дал им лошадей. Но я утверждаю, что Энтони сам ехал на одной из этих лошадей, а на другой сидела какая-нибудь девка, его подруга… Ну хорошо. Теперь мы пойдем к хозяину.

— Зачем? — спросил Треслер.

— Чтобы передать ему ваш рассказ, — коротко ответил Джек.

Треслер нисколько не обманывался насчет перемирия, которое было заключено между ним и Джеком. Он прекрасно понимал, что Джек употребит это время, чтобы подготовить оружие против своего врага. Но чтобы помочь девушке, которую он любил, Треслер должен был неотступно находиться на поле битвы. Впрочем, с того момента, как они заключили свое сомнительное соглашение, он уже знал, что его ожидало. Если его догадки справедливы, то именно он явится центром атаки. Тем не менее он испытывал приятное возбуждение и с большим любопытством следовал за Джеком, ожидая дальнейшего развития событий.

Диана несколько встревожилась, увидев их вместе. Сначала она отказывалась вызвать слепого, как этого требовал Джек, но Треслер с улыбкой кивнул ей, и этого было достаточно.

— Хорошо, Джек, — холодно ответила она. — Полагаю, вы не стали бы беспокоить отца из-за пустяков.

Вскоре после ее ухода послышалось постукивание палки слепого в коридоре. Джекс беспокойством посмотрел на дверь, и Треслер, следя за переменой в выражении его лица, невольно подумал о приближении какого-нибудь восточного деспота, перед которым падают ниц его подданные.

Джулиен Марболт на мгновение остановился в дверях. Высокий, аскетического вида, с седой головой, он напоминал священника в своем длинном халате, который мог сойти за рясу.

— Ну, Джек, — сказал он глухим, ласковым голосом, — что тебя привело ко мне в этот час? Какие-нибудь новые затруднения?

— Да, — ответил Джек с легкой усмешкой. — Треслер расскажет об этом.

Холодная дрожь пронизала Треслера, когда незрячие глаза старика, повинуясь какому-то чудовищному инстинкту, устремились на него.

— Ах, это вы, Треслер! Ну хорошо, хорошо! Послушаем, что вы скажете?

Марболт медленно, без помощи палки, двинулся к столу и уселся возле него.

— Это старое дело, — сказал Джек. — Все те же грабители скота. Они снова обнаружены около ранчо.

— Ну! — Марболт повернулся к Треслеру, и тот начал свой рассказ.

Он повторил все, что говорил раньше Джеку, только лишь вскользь упомянул, что находился поблизости дома. Марболт слушал внимательно и с большим спокойствием. Только один раз у него вырвался нетерпеливый жест, когда Треслер упомянул, что Джек разделяет его подозрения относительно Энтони. Выслушав все до конца, слепой повернулся в сторону Джека и, указывая на Треслера, сказал:

— Для нас, Джек, в этой истории нет ничего нового. Я бы хотел, чтобы это было новостью, тогда мы могли бы над этим посмеяться. Но нет, смеяться тут нельзя, — прибавил он с огорчением. — Нет, прошлый опыт научил нас многому. Это очень серьезная вещь. Тут кроется опасность. Но у вас явились подозрения, которые я не могу вполне разделить. Я не говорю прямо, что вы ошибаетесь, — он обратился к Треслеру, — но не могу без оговорок признать справедливость ваших слов. Джек и раньше подозревал Энтони, хотя он никогда не говорил мне этого так прямо, как сказал, по-видимому, вам.

Он сделал паузу и затем снова заговорил:

— Я становлюсь стар. Я видел, как развивалась эта страна. Я видел, как поселенцы устраивались здесь на мелких участках и сеяли хлеб. Я отдавал им внаем луга, продавал им скот. Я наживал деньги, и они тоже наживали их, и страна процветала. Мне особенно приятно вспоминать это, потому что я был первым. Я был господином этой страны. Джек был моим помощником. Индейцы уже больше нас не тревожили, и я видел перед собой только мир и процветание. Говорю открыто: я деловой человек, и все, что я делаю здесь на ранчо, покоится на серьезном деловом основании. Затем является этот призрак — Красная Маска. Энтони был со мной три года, когда появился этот разбойник. С тех пор здесь было не менее двадцати грабежей, сопровождавшихся даже убийствами… Да, двадцать восемь грабежей! И я вместе с другими вычислил стоимость скота, похищенного этим негодяем. Круглым счетом похищено пять тысяч голов скота на сумму сто пятьдесят тысяч долларов только из одного этого округа в течение нескольких лет… Сто пятьдесят тысяч долларов! — повторил он с ударением. Потом вдруг лицо его приняло злобное выражение. — И я в общем потерял пятьсот быков, — почти крикнул он, — пятнадцать тысяч долларов, не считая лошадей! Некоторые из моих людей были ранены, даже убиты.

Он снова замолчал и задумался. Оба, Джек и Треслер, напряженно наблюдали за ним. Его личность приковывала к себе внимание Треслера. Ему казалось, что он теперь может объяснить себе то влияние, которое должен был оказывать Марболт на людей вроде Джека, не обладавших большой нравственной силой.

Наконец Марболт встрепенулся и продолжал:

— Красная Маска опустошал страну совершенно безнаказанно. Он осуществлял свою волю везде, где только хотел, невидимый и неведомый, известный только по одному своему прозвищу. А вы говорите, что он и Энтони — одно и то же лицо. Это великий человек, — потому что он велик в своем роде и на целую голову возвышается над обыкновенными преступниками! И еще скажу вам, в течение трех ночей, когда это чудовище совершало свои опустошительные набеги, Энтони возил меня, или, во всяком случае, был со мной. Один раз он возил меня в Форкс и два раза по направлению к Калфорду. Я знаю, что Энтони мошенник или был им, но он хорошо и верно служит мне с тех пор, как находится у меня. А что касается отметок седла на спине лошади… — Старик откинулся на спинку стула, и на лице у него появилась добродушная улыбка. — Нет, нет, Треслер, этого недостаточно. Не забудьте, что Энтони метис и молодой человек. С точки зрения метисов он недурен собой. Поблизости есть лагерь метисов, и там бывают всякие пляски и оргии. Мы должны расспросить его. Я думаю, что он просто воспользовался моими лошадьми.

— Но вы забываете, что лагеря метисов уже нет здесь, — поспешил заметить ему Джек. — С тех пор, как полиция явилась в Форкс, они исчезли, и мы еще не определили их местонахождение. Я думаю, что они удалились в горы.

— Конечно, Джек, — холодно возразил Марболт, поворачиваясь к своему управляющему. — Я и забыл, что ты мне уже говорил об этом. Но это ровно ничего не значит. Я не сомневаюсь, что Энтони знает, где они находятся… Но я вовсе не питаю особенного пристрастия к Энтони. — С этими словами он снова обратился к Треслеру: — Если бы у меня хоть на мгновение явилась уверенность, что это так, я сам с удовольствием постоял бы рядом, пока его будут вешать на одном из моих деревьев. Я наслаждался бы его криками, хотя бы его подвергали самым ужасным пыткам. Если вы можете доказать, что Энтони негодяй, он должен умереть, каковы бы ни были последствия этого. Мы не станем ждать вмешательства закона. Но вы напали на ложный след, я в этом убежден.

Старик опять вернулся к своей прежней добродушной манере, но Треслер почувствовал, что в эту минуту он его почти ненавидит.

— Вы хорошо защищаете Энтони, мистер Марболт, — заметил он. — Но после того, что я слышал сегодня ночью, я не могу поверить, что он не находится в союзе с этими людьми.

— Я не защищаю никого, Треслер. И тем более не защищаю метиса. Я лишь указываю вам, в чем вы не правы. Ваша неопытность прискорбна, но вы тут ничего не можете сделать. Если я не сумел вас убедить, идите со своим рассказом в полицию. Пусть там обсудят ваши доказательства, и если такой умный и ловкий человек, как Файлс, найдет их достаточно убедительными, то я уплачу вам сто долларов.

Резкий тон, которым были сказаны эти слова, задел Треслера за живое. Однако слепой, вероятно раскаиваясь в своей излишней резкости, сразу изменил свое обращение.

— Вы все-таки хорошо сделали, что пришли ко мне, — торопливо прибавил он. — Я сердечно благодарю вас. Судя по прошлому, то, что вы видели, означает злодейский набег. Может быть, он совершен сегодня ночью… Ты ничего не слышал об этом? — обратился он к Джеку.

— Нет, — ответил тот.

— Во всяком случае, мы предупреждены благодаря вам, Треслер. И не я буду виноват, если мы не вооружимся заранее. Мы должны послать предостережение в ближайшие поселки. Я в самом деле не знаю, что произойдет, если так будет продолжаться.

— Но отчего не прибегнуть к объединенным действиям? — возразил Треслер. — Отчего не сделать того, что предлагали недавно: организовать сторожевой отряд?

Марболт покачал головой и повернулся к Джеку, точно ожидая от него поддержки.

— Что ты на это скажешь, Джек? Я думаю, мы должны предоставить это полиции, а сами быть настороже.

— Конечно, — поторопился ответить Джек. — Мы должны быть настороже. Пожалуй, следует еще установить ночную стражу в некоторых пунктах.

При этих словах он с чуть заметной улыбкой бросил взгляд на Треслера.

— В особенности надо послать людей в Уиллоу-Блеф.

— Почему именно туда? — спросил Марболт с некоторой тревогой.

— Там мы подготовляем к отправке двести быков. Они уже проданы, как вам известно, и только два метиса, Джим и Лаг Гендерсон, присматривают за ними. Ведь это была бы настоящая находка для Красной Маски и его шайки! А станция эта уединенная, в двадцати милях отсюда.

Джулиен Марболт на минуту задумался.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Мы пошлем туда ночных сторожей. Позаботься об этом. Отряди на несколько дней двух вполне надежных человек в Уиллоу-Блеф.

Джек повернулся к Треслеру.

— Подойдет ли это вам, Треслер? — спросил он. — Впрочем, нет, вы, пожалуй, не годитесь. Вы не из тех людей, которые умеют ловить воров. Это грубая работа и требует грубых людей.

Треслер попал в ловушку. Кровь у него вскипела, и он забыл всякую осторожность.

— Не думаю, чтобы я не годился, — горячо возразил он. — Странно, что говорите это вы, имеющий основание знать, что я умею постоять за себя. Вы должны помнить, что я могу справиться и с людьми посильнее меня.

Джек подскочил к нему и голосом, хриплым от злости, прошипел ему прямо в лицо:

— Я ничего не забыл. И клянусь…

Но слепой уже был около него и так крепко схватил его за руку, что он невольно скорчился.

— Остановись! — яростно крикнул Марболт. — Остановись, безумец! Еще одно слово, и я…

Джек старался высвободить свою руку, но Марболт крепко держал его.

— Назад! Слышишь! Я не хочу убийства здесь… Назад, черт возьми! — И Джек, несмотря на его сопротивление, был отброшен к стене. Марболт приставил дуло револьвера к его лицу, говоря: — Я застрелю тебя, как собаку, если ты двинешься.

Быстрота и ловкость движений слепого были почти невероятны, но Треслер убедился в этом собственными глазами и невольно вспомнил все рассказы, которые слышал про этого человека. Его действительно можно было бояться. Огромный, неистовый Джек был в его руках как ребенок. Теперь он стоял прижатый к стене, с лицом, искаженным ненавистью и страхом.

Усмирив Джека, Марболт повернулся к Треслеру.

— Не распускайте языка и помните, что я здесь господин! — сказал он холодно и после короткого молчания спросил: — Ну а как относительно людей для Уиллоу-Блеф?

Треслер поспешил ответить без малейшего колебания:

— Я бы хотел отправиться туда, мистер Марболт.

Он взглянул в сторону Джека и снова увидел на его лице слабую улыбку.

— Отлично, Треслер, — отвечал Марболт. — Можете сами выбрать себе спутника. Идите и собирайтесь в дорогу. А с тобою, Джек, мне надо еще поговорить.

Треслер вышел, чувствуя, что сделал какой-то промах.

Между тем двое людей, оставшись наедине, некоторое время прислушивались к его шагам, и, когда они совсем затихли, Марболт сказал:

— Джек, ты сущий идиот! Отчего ты не оставишь в покое этого парня? Он совершенно безвреден, а мне полезен.

— Безвреден… полезен! — повторил Джек, расхохотавшись. — Мне кажется, слепота поразила и ваши мозги. Лучше было бы, если б вы предоставили мне уничтожить его, лучше для нас… и для вас.

— Я так не думаю. Ты забываешь про деньги! — Слепой произнес это очень тихо. — Ты забываешь, что он хочет купить здесь ранчо и скот, что у него есть двадцать пять тысяч долларов, которые он намеревается истратить. Ба! Я никогда не сделаю из тебя делового человека.

— А как же относительно вашей девочки? — спросил Джек, не обращая внимания на его слова.

— Моей девочки? — Марболт тихо засмеялся. — Ты все только и твердишь об одном. Она прекрасно знает мои желания и будет мне повиноваться. Он оставит ее в покое. Мне нужны его деньги. И если ты усмиришь свой дьявольский нрав, то они будут мои. Твоя доля обеспечена в этом, как и во всех других делах.

На этот раз засмеялся Джек:

— Он оставит ее в покое, — так вы сказали. Ого! А вы знаете, что он делал сегодня ночью, когда видел этих грабителей? Или мне надо сказать вам?

— Говори, — холодно отвечал Марболт.

— Он искал вашу дочь! И что еще важнее, он видел ее. А главное — они целовались!

— Что такое? Повтори!

В словах слепого сквозила какая-то зловещая холодность.

— Я сказал, что он был у вашей дочери и они целовались.

— А…

Несколько минут продолжалось молчание. Красные, незрячие глаза были обращены к окну. Наконец Марболт глубоко вздохнул:

— Я увижу ее… и увижу его… после того, как он вернется из Уиллоу-Блеф.

Джек, привыкший к манерам Марболта, прочел в его словах гораздо больше, чем они выражали. Он все же подождал, не скажет ли тот ему еще что-нибудь. Но Марболт таким резким тоном велел ему выйти, что он поспешил повиноваться.

Треслер был не прочь повидаться с Дианой раньше, чем ехать в Уиллоу-Блеф, но по зрелом размышлении он отказался от своего намерения, — ведь он подверг бы ее ненужному риску. После того, что он видел сегодня, он решил действовать как можно осторожнее.

Своим спутником он выбрал Аризону и послал за ним Джо. Через полчаса индеец явился. Треслер должен был рассказать ему со всеми подробностями, что произошло. Он скрыл только то, что касалось его и Дианы. Выслушав все, Аризона дал волю своему гневу и разразился бранью по адресу Джека, назвав его гнусным негодяем, который пользуется слепотой хозяина. Затем он спросил недоверчиво:

— Значит, мы едем вместе, ты и я?

— Ну да, Аризона. Но ты волен отказаться, если тебе это не по вкусу. Марболт предоставил мне право выбора, и я выбрал тебя.

— Хорошо! Тогда мы отправимся. В Уиллоу-Блеф есть где остановиться. Нам будут нужны только наши одеяла и запас пищи, а также хороший запас патронов. Я все приготовлю.

Он поспешно вышел.

Через два часа все уже было готово к отъезду. Треслер, через посредство Джо, отправил Диане успокоительное письмо.

Они выехали. Около брода Треслер слез с лошади и достал из кармана флягу в соломенном чехле. Держась одной рукой за ветвь дерева, нависшую над водой, он забросил флягу как можно дальше в реку. Затем простоял несколько минут, наблюдая за тем, как ее подхватило и увлекло течение. Аризона с величайшим любопытством следил за его действиями. Вернувшись на дорогу и опять вскочив на лошадь, Треслер сказал ему:

— Отряд Файлса стоит внизу по течению реки. Это послание, которое я отправил, заключает в себе просьбу оказать помощь в Уиллоу-Блеф. Я привел ему хорошие основания для этого, которые сержант Файлс должен будет понять.

Аризона выразил удивление:

— Вижу, что я совсем отстал теперь. Мне это и в голову не пришло бы.

Пока они ехали по лесной тропинке вдоль реки, ни тот, ни другой не проронили ни слова. Треслер наслаждался лесным уединением, которое ничем не нарушалось, кроме слабого жужжания насекомых над рекой. Спустя некоторое время тропинка отклонилась от реки и постепенно стала подниматься. Скоро кустарник поредел, и свежий, бодрящий воздух равнин проник на просеку, по которой они ехали.

Аризона встрепенулся. Он был настоящим жителем прерий, и лесная чаща угнетала его. На просторе он сразу становился экспансивным и разговорчивым.

— Мне кажется, Треслер, — сказал он, — ты без всякой необходимости взвалил на себя это дело. Совершенно не понимаю, зачем ты в это вмешиваешься?

— Зачем человек делает что-нибудь? — равнодушно ответил Треслер.

— Обыкновенно по двум причинам: либо он пьян, либо тут замешана женщина. Но я не слыхал, чтобы ты был таким любителем бутылки, — прибавил Аризона, бросая подозрительный взгляд на своего спутника.

Треслер улыбнулся.

— Может быть, я кажусь тебе безумцем… Но я не могу равнодушно смотреть на то, что происходит и что угрожает одинокой девушке.

— Значит, тут причина в женщине.

— Если хочешь, да.

— Но я все-таки не понимаю, при чем тут эти проклятые грабители, — сказал Аризона.

— Они тут замешаны косвенно. Я не буду вдаваться в подробности, только скажу тебе, что я хочу видеть эту шайку. И знаешь почему? Потому что я хочу открыть, кто такой Красная Маска. От его личности зависит единственная для меня возможность помочь той, которая в этом нуждается. Я должен как-нибудь освободить ее от Джека.

Худая фигура Аризоны нагнулась в седле, и его блестящие глаза заглянули прямо в лицо Треслеру.

— Скажи, это правда… истинная правда? — спросил он серьезно.

— Да, когда я все улажу с ее отцом и… Джеком.

Аризона протянул ему свою большую, мозолистую руку.

— Бери ее, — сказал он. — Я рад, действительно рад!

— Мы все бываем жертвой этого, рано или поздно, Аризона, — проговорил Треслер. — Это случается один раз в жизни, к добру или худу.

— Со мной — два раза! Первая умерла, а вторая…

Треслер взглянул на него.

— Разве ты женат? — спросил он.

— Да.

— А где твоя жена теперь?

— Я не знаю хорошенько. Видишь ли, я поступал не особенно хорошо, как женатый человек. Спустя некоторое время она заскучала. Думаю, что я отчасти испортил ей жизнь. Она любила дом, любила свое хозяйство. Ей хотелось, чтобы в доме было уютно, чтобы там были хорошие вещи. Ну, а я об этом не заботился. Она всегда была со мною ласкова и весела. А я не любил сидеть дома. Я тащил ее с собою в кабак и заставлял ее пить. Я сам себя возненавидел за это. Чтобы сгладить все, я ушел из дому, снова сделался пастухом и отдавал ей все свое жалованье до последнего цента. Но это не поправило дела…

Голос Аризоны стал хриплым от волнения.

— И вот я был в отсутствии несколько недель, сгонял стада и, когда вернулся, нашел свою хижину пустой. Она ушла. Может быть, ей надоело одиночество. Исчезли также телега, одеяла и большинство кухонной утвари. Соседи открыли мне глаза. Соседи большей частью так поступают! Они сделали это по дружбе. Явился один парень из Монтаны, красивый, сильный метис. Он был известен под именем Теф Мак-Куллок.

Треслер вздрогнул. Но Аризона не заметил этого. Его взгляд был устремлен на безграничную прерию.

— Он вертелся все время около хижины, — снова заговорил Аризона после минутного молчания, — а накануне моего возвращения они нагрузили телегу и уехали в горы. Я бросился за ними, но найти их следов никогда не мог. Он оставил на столе послание. Это было одно из его ружей — заряженное. Вероятно, ты не поймешь меня, но я сохранил это ружье. С тех пор я ее не видел… Слушай, Треслер, я терял свиней, терял коров, но на свете ничего нет подлее, как потерять жену…

Треслер промолчал. Произнесенное имя звенело у него в ушах. Ведь под этим именем Энтони был известен в Монтане. Треслер раздумывал, как ему поступить. Сказать Аризоне? Нет, он не решался. Насколько он знал американца, за этим немедленно последует убийство.

— Ты знаешь этого человека? — внезапно спросил он.

— Никогда не видал его. Но думаю, что когда-нибудь столкнусь с ним, — отвечал Аризона.

— А что означает оставленное ружье?

— Это обычай у них в Техасе. Заряженное ружье — своего рода вызов. И это вызов на всю жизнь…

— Понимаю.

Остальную часть путешествия они почти не разговаривали друг с другом.

Теперь можно было убедиться, как далеко простирались владения слепого. Они проехали двадцать миль по прямой линии и все еще не достигли их границ. На замечание Треслера по этому поводу Аризона сказал, что они заходят за линию горизонта.

Уиллоу-Блеф представлял собою лесистый мыс при слиянии двух рек. К югу и западу была открытая прерия. Вся станция состояла только из одной небольшой хижины и группы больших коралей, где могли поместиться тысячи голов скота. Когда Треслер с Аризоной приблизились к станции, они увидели на прилегающей прерии мирно пасущихся быков.

— Хорошее местечко, — заметил Аризона.

— Да, и очень удобное для набега, — возразил Треслер, мысли которого были заняты грабителями.

Они отыскали Джима Гендерсона, молодого метиса, и сразу заставили его приняться за работу и вычистить хижину. Хижина была недурная, но, по свойственной метисам нечистоплотности, они сильно загрязнили ее. Однако, когда она была вычищена, Треслер убедился, что они могут недурно устроиться в ней на время своего пребывания на станции.

По вечерам наступало наиболее горячее время для погонщиков скота. Надо было загонять быков в корали на ночь. Нельзя было позволять им разбегаться в разные стороны, так как они были уже проданы и должны были быть готовы к отправке во всякое время. Эта работа и счет быков требовали большого искусства от погонщика. Быков отделяли от остального стада группами по пятидесяти штук и загоняли в корали. Когда все корали бывали заполнены и все стадо устроено на ночь, быкам приносили свежее сено, чтобы занять их на то время, пока они еще не спали. В этой работе Аризона был незаменим, и она давала ему заметное удовлетворение.

Пока работа не была закончена, приятели почти не разговаривали друг с другом. Только когда последний кораль был заперт, Аризона, облокотившись на ограду, сказал:

— Теперь надо поставить ночную стражу.

— Да, — ответил Треслер. — Эти парни довольно ловкие, как мне кажется. Мы предоставим им сторожить два часа, до полуночи, а остальное время будем сторожить сами попеременно. Наши лошади должны быть оседланы.

— А где эти полицейские?

— Этого я не могу сказать. Пока их нигде не видно.

Таким образом, все было устроено. В сущности, Треслер и Аризона не могли вполне положиться на метисов. Они знали, что им пришлось бы рассчитывать только на свои силы, если бы разбойникам вздумалось произвести нападение.

Первая и вторая ночь прошли спокойно. Никаких тревожных известий не было получено. На третий день явился Джекоб Смит, сторож патруля, объезжавший станции на окраинах. Его известия тоже были успокоительного характера. Никаких признаков присутствия Красной Маски не было заметно нигде.

— Но Красная Маска имеет свои привычки, — заметил он, приготовляясь к отъезду. — Вы сторожите здесь ночью? Я бы не стал этого делать для Слепого Дьявола! — сказал он. — Ну, прощайте. Мне еще надо объехать сорок миль, прежде чем я вернусь домой.

И он отправился в путь, беспечный, как всегда, не думая о действительной опасности, которая окружала его.

Теперь Треслеру хотелось вернуться на ранчо. Он отлично понимал, что своим отъездом помог планам Джека. Он проклинал свою глупость и то, что так легко дал себя провести. Он ведь был устранен с дороги, и уж, конечно, управляющий позаботится о том, чтобы он пробыл в отсутствии как можно дольше. Аризона тоже был в дурном настроении и бранил пастухов-метисов. Никакого ответа на послание Треслера полиции до сих пор не было получено. Ежедневно они осматривали всю местность, но нигде ничего не было видно.

На третью ночь один из метисов пришел разбудить Треслера, который должен был сменить его. Треслер сразу проснулся и был очень удивлен, увидев, что Аризона сидит на бревне возле него. Подождав, когда метис удалился, Треслер спросил Аризону:

— Что случилось?

— Видишь ли, Треслер, я только что хотел просить тебя поменяться со мной дежурством, — проговорил Аризона каким-то изменившимся, усталым голосом. — Я что-то не могу заснуть! Может быть, я ослабел… Я лучше засну потом, после первого дежурства… Я чувствую какую-то тяжесть в груди.

Треслер моментально вскочил на ноги. У него явилось подозрение, что Аризона заболел.

— Глупости, приятель! — воскликнул он. — Иди и ложись сейчас же. Я буду сторожить до рассвета.

— Благодарю, — невозмутимо заметил Аризона. — Но все равно это бесполезно — я спать не могу!

— Хорошо, как тебе угодно. Но я буду дежурить до рассвета.

Треслер говорил решительно, и Аризона как будто согласился с ним.

— Ну, хорошо, — сказал он, — если уж ты так хочешь, я останусь здесь сидеть, пока не задремлю.

Треслер был не на шутку встревожен его поведением, но не показал этого и с равнодушным видом отправился в обход вокруг коралей, стараясь идти в тени ограды. Когда он вернулся к своему посту, то застал Аризону сидевшим на прежнем месте.

Несколько минут продолжалось молчание, затем Аризона спокойно вытащил свой револьвер и стал осматривать заряды. Треслер наблюдал за ним.

— Это хорошая вещица, — заметил Аризона, поймав устремленный на него взгляд Треслера. — А вот эта штучка, — прибавил он, вытащив из кобуры второй револьвер, — убивает быка на расстоянии пятидесяти шагов… А почему ты не носишь своего револьвера на поясе?

— Пояс служит мне для брюк, а револьверы лежат у меня в карманах.

— Неправильно! Нужно носить их на поясе. Это безопаснее.

— Вряд ли они могут мне понадобиться, — возразил с улыбкой Треслер. — А впрочем, кто знает?..

Аризона спрятал револьверы и вгляделся в темноту.

— Я перевел наших лошадей на другое место, — сказал он. — Они тут, в углу, где этот кораль соединяется со следующим. Тут для них лучше, и легче их достать. Луна покажется не скоро, только перед рассветом.

Он опять взглянул на небо. Треслер внимательно наблюдал за ним. В манерах Аризоны было что-то странное: он сделался болтлив и перескакивал с предмета на предмет.

— Слушай, — сказал он вдруг, — я никогда не спрашивал тебя, как ты думаешь разрешить свои затруднения с Джеком? Я видел тебя… видел Джека… — Он встал, вглядываясь в темноту, и продолжал говорить монотонным голосом. — Есть ведь разные способы. Если ты имеешь дело с честным гражданином, то ты честно поступаешь с ним. Я ведь знаю тебя. — Он внезапно обратил свой взор на Треслера, но затем тотчас же стал опять напряженно всматриваться в темную прерию. — Ты будешь говорить разумно и предоставишь решение девушке… — Его рука медленно опустилась к бедру, и он вдруг повернулся к своему приятелю с каким-то свирепым выражением. — Знаешь ли ты, как это бывает между двумя мужчинами? А вот как!.. — Он вдруг вытащил свой шестиствольный револьвер и вытянул руку по направлению к прерии. Треслер отскочил в сторону, думая, что он направляет свое оружие на него. Аризона засмеялся. — Вот как это будет, — сказал он. — Вы выберете место, и если около вас будут друзья, они будут наблюдать за тем, чтобы все было правильно. Я думаю, они будут считать до трех. Вот так: раз, два, три…

Сверкнул огонь, и раздался выстрел. Вслед за тем резкий крик пронизал тишину ночи. Треслер бросился к Аризоне, думая, что он сошел с ума, но раздавшийся крик заставил его остановиться. В тот же момент он почувствовал, что сильная рука Аризоны схватила его и потащила вокруг кораля. Послышался стук лошадиных копыт.

— Это они…

То было единственное объяснение, данное Аризоной. Оба уже подбежали к лошадям и вскочили в седла.

— Нагнись! — шепнул Аризона. — Эти стены спасут нас, мы же можем хорошо видеть все ворота кораля. Стреляй наверняка. Наблюдай за мысом.

Неопытный Треслер понял теперь маневр своего товарища. А он-то думал, что Аризона болен, принимал его за сумасшедшего. По каким-то признакам Аризона узнал, что разбойники приближаются, но не был в этом абсолютно уверен и старался замаскировать свои подозрения, чтобы не вызвать ложной тревоги. Их теперешнее положение было результатом тщательно обдуманной стратегии. Находясь под прикрытием, они имели то преимущество, что все ворота кораля находились у них под выстрелом.

Времени для обдумывания не было. Если явится полиция, тем лучше! Между тем безмолвный, призрачный отряд из двенадцати всадников подвигался к коралям, и единственный шум, который он производил, был топот лошадиных копыт.

Треслер и Аризона, пригнувшись к шеям своих лошадей, не спускали глаз с приближающихся людей. Аризона должен был стрелять первым, и один из всадников со стоном свалился с лошади. После этого выстрелил Треслер, но не с таким успехом, как его товарищ, и вызвал только ответный залп со стороны разбойников.

Это послужило сигналом к настоящей битве. Засада была открыта, и нападающие разделились, чтобы окружить кораль. Но Аризона не зевал. Он повернул лошадь и поскакал к выходу с другой стороны. Треслер последовал за ним. Темнота ночи скрывала их, и нападающие проскочили мимо.

Но дело было уже проиграно. Какой-то из отставших разбойников увидал их и поднял тревогу. Началась погоня. Раздался крик:

— Кругом коралей…

Аризона повернулся в седле и выстрелил в толпу. Град выстрелов раздался в ответ, и вокруг них засвистали пули. Аризона был хладнокровен и осмотрителен, как будто происходила охота на кроликов. Еще двое разбойников свалилось на землю. Но вдруг он заметил, что его спутник ранен. Он вовремя подошел, чтобы не дать ему выпасть из седла.

— Держись, дружище! — крикнул он ему. — Оставайся в седле, насколько хватит сил. Гони лошадь. Я буду удерживать их.

Раненый собрал остаток сил, и обе лошади помчались, как вихрь. Они снова очутились впереди. Хотя Аризона стрелял превосходно, но все же это была безнадежная борьба. Треслер слабел от потери крови и не мог уже хорошо целиться, но старался удержаться в седле. Они мчались по направлению к мысу, и вдруг Аризона осадил свою лошадь так, что она взвилась на дыбы. Лошадь Треслера также остановилась как вкопанная.

Странный поступок Аризоны был вызван тем, что он внезапно увидел впереди одинокого всадника, смотревшего на них. Аризона прицелился, не обращая внимания на преследователей, но в тот же миг позади него раздался крик: «Полиция!» — и всадник тотчас же повернул лошадь и исчез в темноте. Вслед за ним бежали и остальные разбойники, преследуемые полицией, стрелявшей по ним.

— Вы пропустили его! — крикнул Аризона, обращаясь к стрелявшим. — Он ускакал к реке. Это Красная Маска! Я видел его.

Но тут внимание Аризоны было привлечено его спутником, который свалился вперед, на луку седла. Аризона соскочил с лошади, снял его с седла и осторожно опустил на землю. Затем, взяв под уздцы его лошадь, дотащил раненого до хижины. Там он исследовал его рану на шее, откуда медленно сочилась кровь. Его медицинские познания были невелики, но он все же обмыл рану и сделал грубую перевязку. Затем спокойно зарядил свои револьверы.

Глоток виски несколько оживил раненого, и Аризона поторопился взвалить его на лошадь. Потом сам вскочил на нее. Понадобились вся его сила и умение, чтобы справиться с упрямым животным, не желавшим нести на себе двойную тяжесть.

Но Аризона быстро подчинил ее себе и заставил пуститься галопом, зная, что от быстроты ее бега зависит спасение жизни раненого.

Рассвет уже начался, когда изнуренная лошадь прискакала на ранчо, пройдя все расстояние от Уиллоу-Блефа в два с четвертью часа. Аризона прямо подъехал к пристройке, где спал Джо, и громко позвал его, не думая ни о хозяине, ни об управляющем. Все мысли его были сосредоточены на раненом.

— Это ты, Аризона? — спросил заспанный Джо, с трудом рассмотревший всадника в неясном свете раннего утра.

— Конечно, я, — сказал Аризона. — Но я не стану отвечать на глупые расспросы! Удовольствуйся следующими сведениями: Красная Маска напал на Уиллоу-Блеф, Треслер ранен…

— Треслер ранен? — послышался испуганный голос девушки из дверей кухни.

Аризона осторожно приподнял Треслера, передавая его на руки Джо.

— Я не знал, что вы здесь, мисс, — ответил Аризона. — Осторожнее, Джо, осторожнее… Он очень плох!.. Да, его ранили, мисс… в шею. Нужна перевязка… Джо, черт тебя возьми, держи же его плечи и голову. Он изойдет кровью, если ты не будешь осторожен. Стой, проклятая! — крикнул он лошади, испугавшейся белого платья Дианы, которая подбежала помочь. — Нет, мисс, не надо! Вы выпачкаетесь!

Тут он заметил, что она была в ночном одеянии. Очевидно, она прямо прибежала сюда, вскочив с постели. Она непременно хотела помочь Джо снять раненого с лошади. Наконец общими усилиями это удалось, и тогда Аризона с величайшей осторожностью поднял раненого на своих сильных руках. Он хотел внести его в конуру Джо, но Диана запротестовала:

— Нет, не туда. Несите его в дом, через кухню. Я сейчас приготовлю ему постель наверху… А почему же нет? — воскликнула она с жаром, заметив смущение Аризоны. — Он принадлежит мне. Зачем вы стоите, как дурак! Несите поскорее. Вы сказали, что он может изойти кровью… Он не умер? Нет?.. Скажите мне, он не умер?..

— Умер? Ха! Ха! — Аризона разразился смехом. — Я думаю, он не умер… Вздор… Вот вы не спрашиваете, мисс, обо мне. А ведь я мог бы захворать из-за этой проклятой лошади, с которой едва справился… Идите же, приготовьте постель, как хорошая девушка… А ваш отец, мисс?

— Не думайте об отце. Идите за мной…

Она побежала вперед. Аризона последовал за нею со своей бесчувственной ношей. Они прошли через кухню, и в передней Аризона увидел слепого в дверях его спальни.

— Что это такое? — спросил он, наморщив брови.

— Треслер ранен, — сказал Аризона. — Шайка разбойников напала на Уиллоу-Блеф, будь они прокляты!

— А куда же ты его несешь?

— Наверх, — коротко ответил Аризона, потом, вспомнив о своем долге по отношению к хозяину, прибавил: — Думаю, что скот цел, и вы должны поблагодарить за это полицию. Мисс Диана пошла устроить койку для раненого.

Несмотря на свою обычную самоуверенность, Аризона никогда не чувствовал себя хорошо в присутствии слепого. Но обращение слепого внезапно изменилось.

— Да-да, — сказал он ласково. — Неси беднягу наверх и отправляйся за доктором. Ты можешь потом сообщить мне подробности.

Он вернулся в свою комнату. Аризона внес наверх раненого и, положив его на постель, указал молодой девушке на его шею. Посоветовав ей поправить перевязку, он быстро сбежал с лестницы, сел на лошадь и поскакал в Форкс, чтобы привести оттуда ветеринара, единственного сведущего в медицине человека в этой части страны.

Когда Диана очутилась одна с лежащим на кровати раненым, похожим на мертвеца, то в первую минуту у нее из глаз хлынули слезы. Но скоро она овладела собой и, собрав все свое мужество, осторожно сняла пропитанную кровью повязку. Как только она удалила ее, кровь полила снова. Испугавшись, она быстро побежала в свою комнату и принесла оттуда материал для перевязки. Сделав тампон, она прижала им раненую артерию и тщательно забинтовала шею. Потом поспешно оделась, чтобы быть готовой к приезду доктора.

Когда она опять заняла свое место у кровати раненого, на лестнице послышались осторожные шаги. Это был ее отец. В первый раз, с тех пор как она себя помнила, он поднялся наверх.

Джулиен Марболт переступил порог и слегка повернул голову, точно желая удостовериться, где находится его дочь. На мгновение его глаза уставились на лампу, и затем он перевел их на свою дочь.

— Где он? — холодно спросил слепой. — Я слышу только твое дыхание. Он умер?

Диана вскочила с места и нагнулась над раненым.

— Нет! Просто он без сознания вследствие потери крови. Аризона…

— Что такое Аризона! Я хочу говорить с тобой. Дай мне руку и подведи меня к кровати. Я хочу сидеть здесь. Мне это место незнакомо.

Диана исполнила его желание. Она была бледна, но глаза ее выражали решимость.

— Что с тобою, девочка? — спросил он. — Ты дрожишь?

Мягкость его речи не могла ее обмануть.

— Со мною? Ничего! — ответила она холодно.

— А, ты думаешь о нем, — сказал слепой и протянул руку, чтобы дотронуться до Треслера.

Диана ничего не ответила и только пристально смотрела на отца, точно желая проникнуть в его мысли.

— Эти люди поступили хорошо, — продолжал слепой. — Они спасли скот. Аризона дал знать полиции. Я не знаю подробностей, но, кажется, этот человек тоже оказал помощь. Если так, то это очень хорошо с его стороны.

— Да, отец, он честный и смелый, — тихо ответила девушка.

— Смелый? Он только исполнял свой долг, — сердито возразил слепой. — Ты слишком интересуешься им. Меня предупреждали об этом. Я говорил тебе, предостерегал тебя. Если этого недостаточно, то я…

Но он не договорил своей угрозы.

— Нет, этого недостаточно! — воскликнула девушка с пылающими щеками. — Вы не имеете права запрещать мне разговаривать с ним. Я подчинилась вашему решению относительно других людей на ранчо. Там вы, может быть, имели основания запрещать. Но мистер Треслер другой человек. Он джентльмен, и вы сами признаете, что у него безукоризненный характер. Это нелепая тирания с вашей стороны, и я отказываюсь повиноваться вам.

Старик нахмурился, и Диана с отчаянным спокойствием ждала бури. Однако на этот раз все обошлось. Та непреклонная воля, которая внушала страх всем, приходившим с ним в соприкосновение, помогла Марболту подавить свою ярость.

— Ты неблагодарная и глупая девчонка, — сказал он внешне спокойно. — Неблагодарная — потому что ты отказываешься повиноваться мне, а глупая — потому что думаешь выйти за него замуж.

Диана вскочила с места.

— Я? — воскликнула она. — Как вы можете?..

— Тсс! Не протестуй! Я ведь знаю, что ты обещала ему быть его женой. Если ты станешь отрицать это, то солжешь.

Она снова бессильно опустилась на стул.

— Так-то лучше, — проговорил он. — Будем же разумны, не так ли? — Тон его голоса был такой, какой бывает у взрослого, когда он уговаривает ребенка.

— Ты должна прекратить это безумие. Иначе мне придется другим путем заставить тебя повиноваться моим требованиям.

Волнение девушки возрастало с каждой минутой, но она молчала, ожидая, что будет дальше.

— Ты никогда не выйдешь замуж за этого человека, — проговорил он с ударением. — Ты не выйдешь замуж ни за кого, пока я жив! Замужество не существует для тебя, моя милая! И чем безукоризненнее характер человека, тем невозможнее для тебя брак с ним.

— Я не понимаю вас, — сказала Диана, стараясь говорить хладнокровно.

— Да, конечно, ты не понимаешь! — И он зло рассмеялся.

Слезы хлынули из глаз девушки. Она больше не могла сдерживаться. В душе ее поднялся горячий протест.

— Почему я не могу выйти замуж? Почему? Я должна иметь право, как и всякая женщина, выйти замуж за своего избранника. Я знаю, отец, что вы нехорошо относитесь ко мне, и я не могу понять почему? Ведь я всегда повиновалась вам, всегда исполняла свой долг. Если я не выказывала очень большой привязанности к вам, то не по своей вине! С тех пор, как я помню себя, вы старались уничтожить во мне любовь, которую я могла бы отдать вам. Вы сказали, что я неблагодарна! Но за что мне быть благодарной? Никогда вы не выказывали мне ни малейшей доброты. Вы создали преграду между мной и остальным миром за пределами этого ранчо. Я здесь настоящая пленница! И по какой причине? Разве я заслужила ненависть? Разве я не имею права на вашу снисходительность? Разве я не ваша собственная плоть и кровь?..

— Нет!

Слепой проговорил это слово с чрезвычайной силой. Очевидно, он потерял терпение. Но больше он ничего не сказал. Диана смертельно побледнела, и губы у нее так дрожали, что она с трудом могла спросить:

— Что такое? Что вы хотите сказать?

— Твое безумное упрямство довело меня до этого, — отвечал слепой. — О, не бойся! Никакого позорного пятна не лежит на тебе. Но есть нечто, что должно быть еще чувствительнее для тебя, как мне кажется.

— Боже мой, что вы хотите сказать?..

Его слова заставили ее вспомнить кое-какие прежние рассказы и намеки, касавшиеся ее матери. У нее перехватило горло, и она не могла выговорить ни слова.

— Что я хочу сказать? Ты же знаешь историю моей слепоты. Ты знаешь, что я провел три года, посещая в Европе всех известных окулистов. Но чего ты не знаешь и что теперь должна узнать, это вот что: когда я вернулся в Ямайку по истечении трех лет, то увидел себя отцом маленькой девочки, родившейся за три дня до моего приезда.

Он заскрипел зубами, и на его лице отразилось застарелое страдание.

— Да, — проговорил он, скорее обращаясь к самому себе, — да, я вернулся для этого и для того, чтобы услышать последние слова, сказанные твоей матерью при жизни, и видеть ее агонию…

Диана вскрикнула, и это заставило отца встрепенуться.

— Ну что же? Теперь ты оставишь этого человека?

Она молчала, словно не слыша его вопроса, и он снова повторил его. Чувство полнейшей беспомощности овладело ею. Все рушилось, все! У нее не было иного выхода, и она знала, что должна покориться воле отца. Она чувствовала на себе ненавистный взгляд его незрячих глаз. Он покорил ее своей воле, как покорял каждого человека.

— Я понимаю, — проговорила она, и голос ее дрогнул. — Я бы сама отказалась от него, если б знала это раньше. Я бы не могла покрыть его позором моего рождения. Но, вы… вы это скрывали от меня все эти годы, дожидаясь, в своем бессердечии, именно такого момента, чтобы сказать мне… Зачем вы мне сказали?.. Зачем удерживали меня возле себя?.. О, я ненавижу вас!

— Да, да, ты меня ненавидишь, — спокойно ответил Марболт, почти не затронутый ее словами. — Теперь, только теперь ты начинаешь отчасти понимать горе моей жизни. И это хорошо! Грехи родителей падают на детей. Да, ты, конечно, можешь чувствовать…

— Умоляю, оставьте меня! — крикнула девушка.

— Нет еще, я не кончил. Этот человек… — Слепой нагнулся над лежащим и, нащупав его тело, положил руку на его сердце. — Было время, когда я обрадовался, что он сюда приехал. У меня были основания для этого. Его деньги как будто уже лежали в моем кармане. Он купил бы у меня скот за хорошую цену… Ну, а теперь я изменил свое мнение. Я готов этим пожертвовать. И может быть… может быть… Нет, он еще не умер. Но он может умереть. Правда, Диана! Было бы лучше, если бы он умер, это избавило бы тебя от объяснений с ним. Да, предоставь ему умереть! Ты не можешь выйти за него замуж. И конечно, тебе будет неприятно, если он женится на другой. Пусть он умрет! Это будет лучше для тебя…

— Вы… вы чудовище! — вскричала девушка. — Этот человек готов был пожертвовать жизнью, защищая ваши же интересы. Этот человек, ум и храбрость которого вы сами же хвалили… Вы хотите, чтобы я даже не оказала ему помощи. Вам недостаточно, что вы разлучили нас, вы хотите еще отнять у него жизнь…

Она вдруг нагнулась над кроватью и схватила руку отца, лежавшую на груди раненого.

— Не смейте к нему прикасаться, — кричала она, точно безумная. — Вы…

Но дальше она не могла выговорить ни слова. Худая, жилистая рука ее отца сжала обе ее руки, как клещи. Она вскрикнула от боли.

— Слушай же! — сказал он. — Его унесут отсюда. Я скажу Джеку утром, чтобы он это сделал! Ты увидишь, что значит противиться мне.

Он вдруг выпустил ее руки и повернулся к выходу, но остановился, услыхав ее ответ.

— Я буду ухаживать за ним.

— Ты не посмеешь!..

Девушка истерически засмеялась.

— Увидим! — крикнула она ему вслед, когда он выходил.

Все ранчо пришло в сильнейшее волнение, когда Аризона вернулся с доктором Ослером. К ним присоединился и Файлс, который встретил их, возвращаясь из своей неудачной экспедиции. Он лично старался выследить Красную Маску, но разбойник ловко ускользнул от него и скрылся в густой чаще на берегу реки. Также были безуспешны и поиски остальных разбойников, скрывшихся в горах, где, очевидно, было их убежище. У них были великолепные лошади, и полиция не могла тягаться с ними, в особенности в гористой местности. Словом, вся эта экспедиция кончилась ничем.

Доктор прямо прошел к раненому, который все еще был без сознания, а Файлс в это время присоединился к хозяину ранчо и его управляющему, чтобы вместе с ними обсудить события ночи.

Беседа в комнате хозяина была прервана приходом посланного от Дианы, сообщившего, что доктор требует к себе ее отца и полицейского сержанта. Марболт выказал при этом необычайную поспешность и сразу отправился наверх в сопровождении сержанта.

Диана была бледна, но вид у нее был решительный. Лицо ее отца выражало величайшее участие и озабоченность. Доктор стоял у окна и смотрел на пастбища, но он тотчас же повернулся к входившим и сказал:

— Скверно, мистер Марболт, очень скверно! Артерия ранена пулей. Ваша дочь очень искусно остановила кровотечение. Величайшая ей благодарность от нас. Положение очень сомнительное. Но рана пока не представляет опасности. Только истощение вследствие потери крови. Если кровотечение возобновится — неминуемая смерть! Но этого не будет, артерия хорошо перевязана… Мисс Марболт говорит, что вы желаете отправить раненого на его прежнюю квартиру. Я этого не разрешаю. Если его тронут с места, я не ручаюсь за последствия. Сержант Файлс, я строго предписываю, чтобы его оставили здесь. Прав ли я, скажите?

— Без сомнения, — поспешил ответить Файлс и, повернувшись к слепому, сказал: — Приказания доктора для всех закон, мистер Марболт, — и вы отвечаете, если они будут нарушены.

Слепой кивнул головой в знак согласия.

— Хорошо, — сказал доктор, потирая руки. — Пока мне тут нечего делать. Вернусь завтра. Мисс Марболт — превосходная сиделка! Я бы хотел быть ее пациентом. Он поправится в две недели. Артерия маленькая, здоровье у него хорошее, и он молод… О да, не бойтесь! Только истощение от потери крови… Надеюсь, вы поймаете негодяев… Хорошо, что пуля не задела яремной вены… Прощайте!

Доктор Ослер поклонился девушке и вышел, бормоча:

— Чудесная сиделка… и такая хорошенькая!

Как только он вышел, Марболт встал и ощупью пробрался к двери. Проходя мимо дочери, он ласково потрепал ее по плечу и проговорил:

— Дитя мое! Я думаю все же, что ты не права! Ему было бы лучше на его собственной квартире в привычной обстановке и среди своих друзей. Ты совершенно неопытна, а эти люди умеют обращаться с пулевыми ранами не хуже всякого доктора. Но пусть будет по-твоему! Я надеюсь, что тебе не придется в этом раскаиваться…

Диана одержала победу, но это не доставило ей особенной радости. Инстинкт подсказывал ей, что опасность все еще существует и надо быть готовой ко всему. Впрочем, она была уверена, что ее отец постарается каким-нибудь способом обойти приказания полицейского офицера. Но в какой форме выразится это, она не знала. Раздумывая об этом, она решила поговорить со своим постоянным советником Джо и с этой целью сошла вниз, в пристройку, где он помещался. Она нашла там и Аризону, который ждал вызова хозяина, все еще продолжавшего совещаться с Джеком и полицейским сержантом. Она хотела поговорить конфиденциально только с Джо, но, вспомнив, что Треслер любил Аризону, решила и его взять своим поверенным.

— Друзья, — сказала она, входя, — я пришла просить у вас небольшой помощи.

— Я очень рад, мисс, — с живостью ответил Аризона.

Джо только вопросительно взглянул на нее.

— Хорошо, — сказала Диана. — Дело в следующем: Треслера нельзя оставлять одного в течение ближайших дней. Я его сиделка, но ведь у меня есть домашние обязанности, и я вынуждена временами покидать его. Вы, Аризона, не можете быть здесь днем, потому что вы заняты на ранчо. Я подумала о вас, Джо! Вы могли бы помочь мне, оставаясь в кухне как можно больше. Там вы можете слышать каждый звук. Ведь комната находится как раз над кухней. Таким образом я буду иметь возможность заниматься своими домашними обязанностями.

— Кажется, вам было не очень-то легко устроить его наверху? Доктор что-то говорил об этом, уходя, — сказал Джо.

Диана отвернулась. Проницательные глаза старика видели ее насквозь.

— Да, — ответила она чуть слышно. — Отец хотел, чтобы его отнесли обратно, в барак.

— Конечно, я могу дежурить около него. Лучше всего ночью, — заметил Джо.

— Ночью я могу сидеть около него, — поспешно возразила девушка. — Нет, Джо, вы мне нужны днем.

Джо был не совсем доволен таким решением. Тогда вмешался Аризона с предложением своих услуг:

— Я буду ждать снаружи, мисс. Если вы постучите в окно, я буду знать, что вам надо привести доктора, и сейчас же явлюсь к вам за приказаниями.

Девушка посмотрела ему прямо в глаза, как бы желая угадать его мысли. Она чувствовала, что ни тот, ни другой не могут дать настоящего совета.

— Вы славные парни, оба, и я благодарю вас, — сказала она.

— Благодарить тут не за что, мисс, — спокойно возразил Аризона. — Я думаю, что доктор — самая необходимая вещь, если кто-нибудь болен.

— И в особенности в ночное время, — серьезно заметил Джо.

— Ну, а теперь я пойду к своему больному, — сказала Диана и поспешно побежала в дом. В тот же момент они услыхали тяжелые шаги Джека и поняли, почему она так заторопилась.

Весь этот день Диана, при помощи Джо, охраняла раненого. Они никогда не оставляли его одного надолго, а если это бывало абсолютно необходимо, то острый слух Джо не пропускал ни одного звука, ни одного движения наверху, а глаза зорко следили за дверью спальни слепого. Он не знал, что может случиться, но всегда был настороже, и в кармане у него были заряженные револьверы. Аризона был послан сопровождать Файлса в Уиллоу-Блеф, так как там были раненые, личность которых надо было удостоверить.

— Но он вернется ночью, — объявил Джо. — В этом вы не сомневайтесь!

Диана была довольна, но с приближением ночи снова почувствовала тревогу. Однако спокойствие ни разу не было нарушено. Второй и третий день прошли благополучно, но Треслер все еще был без сознания. Доктор приезжал ежедневно. После своего третьего визита он покачал головой в ответ на расспросы Дианы.

— Он должен бы уже очнуться, — сказал он. — Мне это не нравится! Сильное истощение! Он должен скорее прийти в себя, а не то… Три дня… нехорошо! Но вы не падайте духом. Продолжайте лечение. Пошлите за мной, как только он придет в себя.

Доктор, потрепав Диану по плечу, ушел, оставив ее в слезах. Трое суток такого напряженного состояния и бодрствования измучили ее. Она почти не спала все это время, да и то лишь в короткие промежутки, а теперь ей предстояла еще одна ночь. Она так устала, что даже подумала было призвать Джо на помощь. Ведь она могла бы тихонько провести его наверх, после того как ее отец поужинает и удалится в свою спальню. Однако она все-таки не могла прийти к определенному решению. Когда она кончила свою обычную вечернюю работу, то сказала Джо, что пойдет наверх.

Она говорила почти шепотом и устало облокотилась на стол.

— Слушайте, мисс Диана, — сказал Джо. — Доктор говорил, что он еще три дня может быть без сознания. Это достаточно долгое время. Я думаю, что вы должны быть при нем, когда он придет в себя.

— О, конечно, я буду возле него, Джо. Я не засну, — отвечала девушка.

Джо покачал головой. Он кончил мыть посуду и, вытерев свои мокрые руки, подошел к ней.

— Я совсем не могу спать теперь. Я останусь возле него, мисс Диана. Я слыхал, что на больных имеет влияние общее состояние человека, ухаживающего за ними. А вы ведь утомлены и упали духом. Вам надо выспаться хорошенько, чтобы восстановить свои силы. Вы сами можете заболеть…

— Нет, нет, Джо, — возразила она почти с нежностью. — Я знаю, что вы все готовы сделать для меня и поделились бы со мною последней коркой хлеба, хотя бы сами умирали с голоду. Вы много работаете, и вам нужен отдых. Я не допущу, чтобы ради меня вы лишали себя сна.

— Да вовсе не ради вас, мисс. Вы ошибаетесь! Это ради него. Аризона и я, мы ведь отчасти зависим от него. Разве вы не знаете? Видите ли. Он хотел приобрести здесь ранчо… Тогда мы с Аризоной получили бы у него хорошую работу. Ну вот…

— Вы говорите вздор, Джо, и сами это знаете, — прервала его Диана. — Все это вы выдумали для того, чтобы заставить меня лечь спать. Я понимаю… Как будто можно поверить, что вы, Джо Нелсон, думаете о своей выгоде в эту минуту…

«Три дня… последний ерок… — думала она. — Он должен очнуться… или…»

Она не могла удержаться от слез, поднимаясь наверх, в комнату больного. Он лежал неподвижно по-прежнему. Усевшись возле его кровати, она в течение часа старалась бороться со сном, но почти незаметно начинала дремать. И вдруг Треслер пошевелился. Это заставило ее моментально очнуться. Она вскочила на ноги и нагнулась над ним, приготовившись дать ему лекарство, которое оставил ей доктор. Свет лампы падал на лицо Треслера, и Диане показалось, что оно уже не было таким мертвенно-бледным, как раньше. Сердце у нее забилось.

Вдруг она вспомнила с тревогой, что чуть-чуть не заснула, сидя возле него, и могла бы даже не заметить, что он пошевелился. Эта мысль испугала ее. Чтобы прогнать сон, она стала ходить по комнате, потом пошла к двери, ведущей на площадку, и тогда ей пришло в голову забаррикадировать ее. Она взяла два стула и поставила их на лестнице таким образом, чтобы они могли свалиться от малейшего толчка. Затем она опять принялась ходить взад и вперед.

Часы тянулись медленно, и ночь казалась бесконечной. Полночь уже давно миновала. Девушка с трудом могла держать глаза открытыми. Ей так хотелось спать. Несколько раз она спотыкалась и чуть не падата, расхаживая взад и вперед. Наконец, в отчаянии, она взяла лампу и, пройдя в свою комнату, окатила лицо холодной водой. Это ее немного освежило. Она присела на кровать, чтобы отдохнуть, и вдруг ее глаза закрылись против ее воли. Она не могла больше бороться со сном…

Между тем Треслер начал понемногу возвращаться к жизни. Но он был еще слишком слаб и не мог стряхнуть с себя оцепенения, овладевшего им. Он находился в полудремотном состоянии, хотя мысль его усиленно работала. Он отчасти сознавал, что лежит на кровати, но ему казалось, что он скован железными цепями и не может пошевелиться, а Джек смотрит на него и смеется. Он старался освободиться и под конец, изнемогая, стал звать на помощь Аризону. Ему казалось, что он закричал громко, но не мог расслышать собственного голоса. Потом ему показалось, что его оставили совершенно одного. Он лежит в прерии, распростертый на земле, в ручных и ножных кандалах. Светит луна, и он слышит отдаленный крик койотов и степных собак. Он понял, что это сделали с ним его враги. Они бросили его на съедение хищникам прерии.

Прислушиваясь к крикам койотов, которые все приближались, он ждал, когда они бросятся на него. Он видел их, освещенных луной. Они подходили медленно-медленно. Один, самый крупный, шел впереди. И когда он подошел ближе, Треслер увидел у него лицо Марболта, слепые глаза которого блестели, точно два раскаленных угля. Человек-волк остановился около него. Он стоял на задних ногах, и, к своему удивлению, Треслер заметил, что на нем был надет такой же халат, какой всегда носил слепой хозяин ранчо.

Несчастный, скованный по рукам и ногам, не мог оказать никакого сопротивления. Он был во власти странного существа, смотревшего на него дикими глазами. Вот оно нагнуло над ним голову и длинными руками прикоснулось к его шее.

Вдруг произошла перемена, одна из тех фантастических перемен, какие бывают только во сне. Яркий свет осветил все вокруг и точно ослепил хищника, движения которого стали нерешительными. Его руки соскользнули с повязки на шее раненого, которую он начал распутывать. И Треслеру показалось, что он смеется и что невидимые койоты смеются вместе с ним…

Внезапно послышался другой человеческий голос, испуганный и удивленный:

— Что вы здесь делаете, отец?.. Боже мой!.. Повязка!.. Уходите прочь!.. Если вы осмелитесь прикоснуться ко мне, я брошу эту лампу вам в лицо. Я позову на помощь… Помощь близка, она тут внизу… вооруженная помощь!..

Наступило молчание. Человек-волк пристально смотрел на свет и бормотал что-то непонятное. Затем он удалился, двигаясь ощупью, точно слепой. Вскоре исчез и свет, замолкли крики койотов, и только луна продолжала сиять, как прежде…

Видение исчезло, исчезло и воспоминание о нем. Темнота и тишина окружили раненого, и он погрузился в глубокий сон.

Утреннее солнце светило в окно комнаты, где лежал Треслер, когда он наконец пришел в полное сознание. Но, странным образом, Диана не сразу заметила, какая разительная перемена произошла в нем. Он все еще лежал неподвижно, как деревянный, вперив глаза в потолок, и, хотя сознание уже вернулось к нему, он был еще слишком слаб и беспомощен.

Диана всецело находилась под влиянием пережитого! Могла ли она забыть, что жизнь Треслера подвергалась опасности, вследствие попытки открыть его рану. Она припоминала все подробности ночного кошмара с того момента, как она внезапно проснулась ночью. Она сразу бросилась искать лампу. У нее было сознание своей вины, что она могла так крепко заснуть, и она инстинктивно пошла на цыпочках к площадке на лестнице. К своему ужасу, она заметила, что построенная ею баррикада разобрана. Дверь в комнату раненого оказалась закрытой. Когда она открыла ее, то увидела своего отца, нагнувшегося над раненым и старавшегося сорвать с него повязку. И теперь еще, когда уже прошло несколько часов после того, она не могла успокоиться и дрожала при одном воспоминании о том, с каким страхом она поправляла повязку на шее Треслера, думая, что свершилось непоправимое.

И вдруг она заметила, что он вернулся к жизни.

— Джон! — прошептала она с нежностью.

— Где я? — спросил он слабым голосом.

Она сделала ему знак, чтобы он не говорил, дала ему лекарство и тогда только ответила на его вопрос:

— Ты находишься в комнате рядом с моей.

Он слабо улыбнулся и через несколько минут снова закрыл глаза и заснул.

Диана поспешила вниз, чтобы сообщить радостную новость старику Джо. Затем она пошла разыскивать Джека, так как хотела просить его послать кого-нибудь за доктором.

Теперь все представлялось ей в совершенно ином свете. Казалось, солнце светило ярче обыкновенного, и все здания ранчо в этом освещении имели праздничный вид. Даже неуютные корали больше не походили на тюрьмы. Но больше всего ее поразило поведение Джека. Он улыбался и поздоровался с нею самым приветливым образом.

— Я рад, что этот парень поправляется, — сказал он. — Да, я должен сознаться, что дурно думал о нем. Однако он молодец! Между нами было маленькое недоразумение. Как бы то ни было, но теперь это не имеет значения, так как он уезжает.

— Уезжает? — с удивлением спросила девушка.

— Само собою разумеется, — отвечал Джек, на этот раз своим обычным резким тоном. — Вы знаете, что ваш отец очень настроен против него. Да, я хорошо знаю Джулиена Марболта, но никогда еще не видал его разъяренным до такой степени. Как только Треслер немного поправится, он должен уехать.

— Мистер Треслер останется в нашем доме до тех пор, пока доктор не разрешит ему уехать, — твердо сказала девушка. — А если вам интересно знать, то я скажу еще, что доктор Ослер не даст этого разрешения, пока я не захочу.

Джек презрительно фыркнул.

— Я нисколько не забочусь о Треслере. Желаю ему всего хорошего! Пусть он остается здесь, сколько угодно! Ну, а когда он поправится, то уедет отсюда, и тогда, может быть, вы сами поймете, что вам лучше выйти за меня замуж. Не смотрите на меня такими глазами. Меня вы не испугаете. Идите же к вашему красавцу, ухаживайте за ним пока. Это все, что вы когда-либо можете сделать для него…

Диана ничего не ответила и поспешила уйти. Она чувствовала, что больше не может выносить присутствия Джека. Но она знала, что он был прав, говоря о ненависти ее отца к Треслеру.

Пришел доктор и успокоил ее относительно состояния больного. По его словам, он уже находился на пути к выздоровлению. Назначив укрепляющую диету и лечение, он прибавил, что надо тщательно очищать и перевязывать рану, чтобы не случилось каких-либо осложнений.

Быстро пролетели три недели. Треслер провел их в полном спокойствии, окруженный самым внимательным уходом. Но большинство поселенцев в этом округе находилось в состоянии сильнейшей тревоги. Отпор, полученный ночными всадниками в Уиллоу-Блеф, по-видимому, только возбудил их энергию. Раньше их нападения совершались через сравнительно большие промежутки времени, а теперь четыре набега были произведены один за другим. Полиции был брошен настоящий вызов, и она оказалась совершенно бессильной. Много скота было уведено. Кое-где защитники были убиты. Разбойники действовали где хотели и как хотели. Полиции были присланы подкрепления, но никакой пользы они не принесли и своими неудачными действиями только усилили неудовольствие поселенцев. В стране возник настоящий террор. Многие поселенцы объявили о своем желании уехать и поискать других мест. Пусть земля стоит дороже, но, во всяком случае, они будут спокойнее за свою жизнь и свое имущество.

Таково было положение вещей, когда Треслеру наконец было позволено двигаться по комнате и сидеть в кресле у открытого окна, наслаждаясь солнечным светом и весенним воздухом. Однако ему было известно о набегах ночных всадников, и он часто разговаривал об этом с Дианой. Она ничего не рассказывала ему ни о себе, ни о своем отце, и он не знал, что Марболт был против его присутствия в доме. Он ничего не знал также об его угрозах и о его попытке сорвать повязку с раны.

Мирные, спокойные дни скоро пришли к концу. Марболт ни разу не упоминал имени Треслера после той памятной ночи, но вот однажды, встав из-за стола после ужина, он остановился в дверях своей комнаты и сказал, обращаясь к дочери:

— Этот человек, Треслер, уже поправился и может вернуться в барак. Позаботься об этом.

Он оставил Диану совершенно подавленной. Она понимала, что дальнейшее сопротивление невозможно и что даже доктор Ослер не в состоянии ей помочь. Настала решительная минута, и ей надо все сказать Треслеру. Откладывать дольше невозможно.

Треслер сразу заметил, что она была чем-то озабочена, когда она пришла к нему и, по обыкновению, села против него за маленький столик с работой в руках. Она не знала, как ей приступить к разговору, и долго оттягивала эту неприятную минуту. Треслер сидел в своем покойном кресле и курил, искоса поглядывая на нее.

— Джон, — сказала она наконец, собравшись с духом и не глядя на него, как будто занятая исключительно своей работой. — Ты никогда не спрашивал меня, но я все-таки хочу рассказать тебе о себе.

Он улыбнулся и, нагнувшись к ней, хотел ее поцеловать, но она ласково отстранила его.

— Не прерывай меня, — сказала она. — Выслушай мою историю. Отец мой был моряком еще задолго до моего рождения. Сначала он был капитаном китоловного судна, а затем купил собственное судно и плавал вокруг вест-индских островов. Он часто говорил мне об этом времени, но не потому, чтобы у него было желание рассказать мне что-нибудь. Мне казалось, что это просто облегчало его, когда он бывал в дурном настроении. Какую торговлю он вел на своем судне, я не знаю, но он часто говорил о риске, с которым она была сопряжена. Зато эта торговля приносила ему массу денег. Должно быть, отец действительно много зарабатывал в это время. Потом он женился на моей матери. Он купил красивый дом и землю около Кингстона на Ямайке, и у него было множество чернокожих слуг. Он всегда говорил мне, что все его несчастья начались с того времени, как он женился на моей матери, но я не могу считать его добрым человеком и не сомневаюсь в том, что ей было очень тяжело с ним. Впрочем, я не стану касаться этого…

Она сделала небольшую паузу и потом продолжала:

— Вскоре после свадьбы он отправился в свое последнее плавание. Он был вызван на Яву. Джек был у него штурманом, и они должны были вернуться через шесть месяцев с обильной добычей «черной слоновой кости», как они это называли. Я думаю, что это были какие-нибудь местные товары, потому что они добывали их в туземных деревнях. По крайней мере, он так говорил мне. Однако плавание было прервано через три недели. Отец заболел желтой горячкой, и с того дня до этой минуты он больше не видел дневного света… Когда он выздоровел, его привезли домой, и он сам назвал себя «старым негодным судном». Мать ухаживала за ним, вернула ему здоровье и силы, но не могла вернуть ему зрение. Я рассказываю вам то, что слышала от него, когда он становился общительным. Я ясно представляю себе, что все это время он жил в состоянии бессильной ярости против всего мира и главным образом — против той, к которой он должен был бы чувствовать благодарность, — против моей матери. Все его приятели покинули его из-за его дурного нрава, — все, за исключением Джека. Наконец, в отчаянии, он решил ехать в Европу. Сначала мать хотела поехать с ним, но, хотя денег у него хватило бы на это, он вдруг переменил свое намерение и решил ехать один. Он продал свое судно, устроил свои дела и в течение трех лет путешествовал по Европе, посещая всех знаменитых окулистов во всех больших городах. Но это не принесло ему никакой пользы, и он вернулся еще более угрюмым и злым. Я родилась как раз во время его отсутствия.

Диана умолкла. Очевидно, ей было нелегко говорить об этом. Прошло несколько мгновений, прежде чем она возобновила свой рассказ.

— Ко всем затруднениям отца прибавилось еще то, что мать моя была серьезно больна и в тот день, когда он вернулся, она умерла в его присутствии… После этого его характер стал еще ужаснее. В припадках злобы ему доставляло какое-то странное удовольствие говорить о том, какую ненависть и отвращение он внушал всем жителям Кингстона.

Судя по его собственным словам, он давал им повод для этого… Впрочем, это не имеет никакого отношения к моему рассказу. Лично я ничего не помню, кроме этого ранчо, но я думаю, что он пробовал возобновить свою прежнюю торговлю в Вест-Индии. По каким-то причинам это ему не удалось, произошли какие-то затруднения, и он бросил все и приехал сюда. По его собственным словам, он бежал от людей и от всего того, что ему мешало… Вот вкратце вся наша история…

— Да, это как раз такая история, которую должен был иметь твой отец. Очень печальная, — заметил Треслер, удивленный тем, что она не понимала значения слов: «черная слоновая кость».

В течение нескольких минут оба молчали. Потом Диана опять заговорила:

— Я не все сказала… Отец не любит тебя…

— Вряд ли он кого-нибудь любит, кроме Джека, — сказал Треслер.

— Джека он любит больше, чем кого-либо другого. Во всяком случае, он доверяет ему, — возразила она.

— Да, но это равносильно любви у такого человека, как он.

— Отец не хочет, чтобы я говорила с тобою… Он говорит, что я должна отказаться от тебя.

Треслер медленно повернулся к ней и заглянул ей прямо в глаза.

— А ты? — спросил он.

— О, это так тяжело… так тяжело! — проговорила она со вздохом. — Но я должна отказаться от тебя. Я не должна выходить за тебя замуж… Я не смею…

— Не смеешь? Отчего?

— Он говорит это… О, разве ты не понимаешь… Он ведь слепой, а я… я ведь у него единственная… Ах, что я говорю…

Треслер покачал головою.

— Я думаю, что ты говоришь вздор, моя милая девочка, — возразил он. — Я не могу относиться серьезно к твоим словам. Неужели ты откажешься от меня только потому, что он тебе приказывает?

— Не только потому, — прошептала она.

— Ну, так скажи мне другую причину.

Он нежно взял ее за руки, заглядывая ей в глаза. Он догадывался, что она что-то скрывала от него.

— Отец говорит, что ты должен покинуть этот дом сегодня же… А потом тебя выселят из ранчо. Этого не случилось раньше только потому, что полиция поддержала приказание доктора не трогать тебя.

Треслер рассмеялся каким-то необычным злобным смехом.

— Вот оно что! — воскликнул он. — Ну, так послушай меня. Твой отец, конечно, может выгнать меня из своего дома. Впрочем, я избавлю его от этого сам. Но из ранчо он меня выселить не может. Я заплатил за свое пребывание здесь вперед за три года. Мой договор подписан им, и к нему приложена печать. Нет, нет, он должен выдумать что-нибудь получше. Ну, милая моя, говори же, в чем дело? Я вижу, что ты боишься чего-то. Расскажи же мне все, Диана! Во мне ты можешь быть уверена. Ничто не может разлучить нас.

— Разве ты не хочешь поверить мне на слово, Джон?

— В этом случае нет!

— О, не заставляй меня говорить! — вскричала она с мольбой.

— Я должен знать, — сказал он твердо.

Она колебалась с минуту и наконец проговорила едва слышно:

— Он… мой отец… он только законный отец… не настоящий… Он был в отсутствии три года… Я родилась за три дня до его возвращения.

— А! — воскликнул Треслер. — Теперь я понимаю! — Обняв ее, несмотря на все ее сопротивление, он прибавил: — Поверь мне, моя дорогая, что я никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым, как в эту минуту, когда узнал, что Джулиен Марболт не твой отец.

— Но ведь это позор для меня!

— Позор? — Он расхохотался, не выпуская ее из своих объятий. — Не смей никогда повторять эту глупость в моем присутствии. Я тебе прямо говорю, Диана, что я никому тебя не отдам, и ты должна оставаться со мной до конца моей жизни!

Возвращение Треслера в рабочий барак, к прежним товарищам, было для него настоящим триумфом. Он убедился, что они действительно любят его и считают его своим настоящим другом. Их заботливость трогала его. За ужином они старательно выбирали для него лучшие куски и усадили его как можно удобнее. Джо и Аризона также пришли, чтобы отпраздновать его возвращение.

Треслер с удовольствием слушал разговоры своих товарищей, их грубые шутки и смех. Он даже просидел как можно дольше за общей трапезой и неохотно встал, когда она кончилась и пора было расходиться.

Набив свою трубку, он прошел вместе с Аризоной к конюшне, где стояла его Леди Изабелла, которой он справедливо гордился.

— Как жаль, — заметил Аризона, — что у сержанта не было такой лошади, когда он погнался за Красной Маской. Он бы нагнал его.

Треслер ласково гладил свою лошадь.

— Ездил на ней кто-нибудь, пока я лежал? — спросил он индейца.

— Никто. Она все время стояла здесь.

— Пройдет еще немало дней, прежде чем я в состоянии буду снова сесть в седло, — задумчиво сказал Треслер.

Они вышли из сарая и остановились в воротах. Солнце уже спустилось к самому горизонту, и в восточной части неба потянулись ночные тени, окрашенные пурпурным отблеском заката.

— Аризона, — продолжал Треслер немного погодя, — мне надо выполнить одно очень неприятное дело. Я только что видел Марболта в окне его логовища. А мне надо сказать ему несколько слов.

— Относительно мисс Дианы? — спросил Аризона.

— Ты угадал.

— Так иди сейчас. Я останусь здесь и подожду. Может быть, я тебе понадоблюсь.

Треслер засмеялся.

— Ну, ведь я буду иметь дело не с Джеком, — сказал он.

— Конечно! И пожалуй, это еще хуже, — прибавил Аризона.

Треслер пошел по направлению к дому Марболта. Он был слаб и поэтому шел очень медленно. К тому же он был неспокоен. Конечно, его разговор с Марболтом будет простой формальностью, но он должен это сделать ради Дианы. Он горько улыбнулся, думая о том, насколько это бесполезно. Разве Марболт не знает, как обстоит дело, и разве он не высказал окончательно своего решения.

Аризона сидел и смотрел вслед Треслеру, который шел, пошатываясь, к дому Марболта. Американец мысленно награждал своего приятеля разными нелестными эпитетами, негодуя на его безумие. Вскоре к нему присоединился Джо, также заинтересованный тем, куда пошел Треслер.

В это время Треслер уже вошел в дом и находился в маленьком кабинете, у слепого хозяина ранчо. Марболт сидел у окна, уставясь красными, незрячими глазами на заходящее солнце. Он даже не повернулся, когда Треслер назвал себя.

— Мне необходимо поговорить с вами, мистер Марболт.

Слепой ответил не сразу, но тон его ответа был более вежлив, чем это можно было ожидать.

— Если вы находите это нужным, то я вас слушаю.

— Вы знаете, как обстоит дело между мной и вашей дочерью?

— Да.

— Я пришел, чтобы формально попросить у вас согласия на нашу помолвку.

Слепой перевел свои глаза на Треслера, стоявшего перед ним.

— У меня может быть только один ответ для вас. Вы были всегда мне неприятны здесь, на ранчо, и я буду рад, если вы удалитесь отсюда как можно скорее. Я вам выплачу обратно ваши деньги, и наше соглашение может быть уничтожено.

— Итак, вы отказываете мне? — спросил Треслер.

— Я уже ответил вам.

Лицо слепого было похоже на маску.

— Я решительно отказываюсь уехать отсюда, хотя мое присутствие и неприятно вам, — ответил Треслер, стараясь говорить как можно спокойнее. — Отказываюсь также от возвращения мне денег. Я хочу пробыть здесь для изучения дела ровно три года, за которые я заплатил вперед, согласно условию. Вы поймете, что не в вашей власти удалить меня отсюда, легальным или насильственным образом. Если же вы вздумаете прибегнуть к насилию, то это обойдется вам дорого.

Сказав это, Треслер ожидал взрыва ярости со стороны слепого, но ничего подобного не случилось.

— Очень жаль, — ответил Марболт с чем-то вроде улыбки. — Но вы вынуждаете меня прибегнуть к такой мере, которая может быть неудобна для нас обоих. Моя дочь уедет. Я был готов к этому, потому сделал уже некоторые распоряжения, касающиеся ее отъезда. Она отправится к одним нашим друзьям через две недели и пробудет там неопределенное время. Вы понимаете, Треслер? Вы ее больше не увидите. Она останется там, пока вы не уедете отсюда. Если вам придет в голову следовать за нею, то, конечно, наше соглашение будет расторгнуто этим поступком. Тогда она вернется сюда, но вопрос об удалении вас силой будет всецело зависеть от меня. Я должен предупредить вас, что во время своего отсутствия она будет жить в очень отдаленном и уединенном поселении, за много миль отсюда, и все письма, адресованные ей, будут вскрываться раньше, чем попадут к ней в руки.

С этими словами слепой повернулся к выходу, показывая этим, что беседа окончена. Но Треслер остался на месте, понимая, что это бесполезно.

— Во всяком случае, она будет счастливее вдали от этого дома, — заметил он многозначительно.

— Не знаю, — возразил слепой.

Треслер не мог больше сдерживаться:

— Вы бесчеловечно поступаете с вашей дочерью!

— Моей дочерью? — насмешливо повторил слепой.

Но Треслер не обратил внимания на его тон и продолжал, раздражаясь все более и более:

— Вы не имеете права становиться между нами. У вас нет для этого никаких разумных оснований. Говорю вам прямо, я не подчинюсь вам. Когда ваша дочь достигнет совершеннолетия, я увезу ее из этого дома, который никогда не был для нее родным домом, так же как и вы никогда не были для нее отцом.

— Это правда, — отвечал слепой с невозмутимым спокойствием.

— Вы не можете помешать мне. Закон…

— Довольно говорить глупости, — прервал его Марболт, впервые выказывая нетерпение. — Вы никогда не женитесь на Диане, никогда, пока я жив. А теперь уходите прочь…

Треслер невольно повиновался. Он вышел из дома и направился к бараку так быстро, как только позволяла ему слабость. Но, прежде чем он дошел туда, его остановил Джек, очевидно дожидавшийся его возвращения.

— Ну, что? — спросил он с злорадной улыбкой. — Со стариком оказалось не так легко совладать? Вам придется уехать отсюда.

— Нет, — отвечал Треслер. — Я останусь здесь до окончания срока.

Ему пришло в голову подразнить Джека.

— Да, я остаюсь здесь. Но мисс Марболт отсылают отсюда на все время, пока я не уеду из ранчо. Почти на три года, Джек! — прибавил он, усмехаясь.

Джек был поражен неожиданностью, но постарался скрыть свои чувства.

— Так она уезжает! Когда же? — спросил он.

— Через две недели, — отвечал Треслер.

— Ага, через две недели…

Джек смерил соперника с головы до ног и спокойно заметил:

— Было бы лучше, если бы он сейчас же отправил ее отсюда.

С этими словами он пошел к своей хижине.

Через неделю Треслер мог уже сидеть в седле. Силы быстро возвращались к нему, и его товарищи удивлялись, как он скоро поправился. Свежий воздух и физический труд лучше действовали на него, чем все тонические средства, которые давал ему доктор.

Разбойники пока не давали о себе знать, но результаты их недавних набегов еще не исчезли. Полиция находилась в постоянных сношениях с ранчо, и сержант Файлс часто посещал Джулиена Марболта и совещался с ним. Было установлено дежурство для вызова полицейских патрулей. Треслер замечал, что предпринимаются какие-то серьезные действия, но в каком направлении, он определить не мог. И он и Джо, оба были убеждены, что полиция получила какие-то тайные сведения, но проникнуть в эту тайну и разгадать маневры хитрого сержанта они не могли.

Треслеру ни разу не удалось говорить с сержантом после инцидента в Уиллоу-Блеф. Файлс не подходил к нему, и это удивляло Треслера. И вот однажды, находясь на отдаленном пастбище, где паслась небольшая группа годовалых животных, Треслер увидал знакомую фигуру полицейского офицера, который пустил свою лошадь рысью по направлению к нему.

Это неожиданное свидание открыло глаза Треслеру на многое. Он узнал кое-что относительно той системы шпионства, которая тонкой сетью окружила всю эту местность, узнал, между прочим, и о действиях Джека. Оказалось, что он находился в постоянных сношениях с группой метисов, пользовавшихся самой дурной репутацией, и вел какую-то подпольную работу. Файлс сказал, кроме того, что старания Треслера предупредить полицию перед набегом в Уиллоу-Блеф были оценены должным образом. Поэтому Файлс хотел бы и впредь действовать в полном согласии с ним.

Заручившись обещанием Треслера, сержант сообщил ему еще некоторые подробности, которые могли бы служить ему руководством в его дальнейших действиях, и уехал так же внезапно, как и появился, скрывшись за холмами.

В течение всех этих дней Треслер получал очень мало известий от Дианы. Только один раз Джо принес ему коротенькую записку от нее, сообщавшую, что ее отец взял в дом Энтони со специальной целью наблюдать за ней и не допускать ее сношений с Треслером. Все это было известно ему и раньше. Он был бессилен помочь ей и начинал раздумывать о том, хорошо ли он сделал, оставаясь на ранчо против воли Марболта. Может быть, это только ухудшало ее положение. Но, с другой стороны, если бы она уехала отсюда, то освободилась бы от Джека, а каковы бы ни были люди, к которым отсылал ее отец, все же нельзя было представить себе худших условий, чем те, которые существовали для нее на ранчо.

Вскоре Джо сообщил ему, что день отъезда Дианы назначен через два дня и что она уже начала укладываться.

Джек был в прекрасном настроении все это время, и рабочие на ранчо говорили, что никогда им не было так легко, как теперь. Он почти не вмешивался в работу и только делал перекличку по утрам. Треслера он явно игнорировал. Как бы то ни было, но, несмотря на предстоящий отъезд Дианы, он был непривычно весел, и Джо это отметил. Он стал наблюдать за Джеком и побудил Треслера также обратить внимание на его ночные похождения. Джо заметил, что Джек каждую ночь куда-то уходил из ранчо, притом всегда пешком, и оставался в отсутствии несколько часов.

Два раза за последнюю неделю он возвращался только на рассвете, но ничего не происходило такого, что могло бы дать им ключ к объяснению его поведения.

Наступил последний день пребывания Дианы на ранчо. Джек вызвал Диану из кухни и долго разговаривал с нею вне дома. Джо наблюдал за ними издали и, конечно, тотчас же сообщил об этом Треслеру, который в это время ужинал в бараке.

— Тут что-то затевается, — сказал Джо с тревогой. — Я не мог расспросить мисс Диану. Она как будто рассердилась и сразу ушла в свою комнату, а Джек отправился в свою хижину.

Треслер задумался. Не пойти ли ему прямо к Диане? Он вспомнил Энтони и повернулся к Джо, чтобы спросить его о нем. Но в этот момент Джо увидел, что дверь хижины управляющего раскрылась и тот появился на пороге. Схватив Треслера за руку, Джо указал ему на Джека, который направился в сторону житницы. Он шел неверной походкой, слегка покачиваясь.

— Послушай, он, кажется, пьян! — прошептал Джо.

Треслер кивнул головой. Это было что-то новое. Несмотря на все свои недостатки, Джек до сих пор не выказывал пристрастия к спиртным напиткам. Наоборот, он даже отличался среди других своей трезвостью.

— Я посмотрю, в чем дело! — быстро решил Треслер. — Видишь, он пошел к конюшне Марболта.

Уже стемнело, и рабочие давно разошлись по своим делам. Треслер и Джо оставались одни. Они стояли в тени барака, и разглядеть их было трудно. Но Треслер видел, несмотря на возраставшую темноту, неясную фигуру Джека и следил за его движениями. Как только он исчез из виду, Треслер отправился к житнице и спрятался около нее. Он мог оттуда видеть и слышать все, что происходило.

Джек подошел к дверям конюшни и с силой постучал в них.

Треслер, не на шутку встревоженный, решил продолжать свои наблюдения. Но так как стало совсем темно и уже трудно было различать окружающие предметы, то он вышел на открытое место, не заботясь о том, что его могут увидеть. Его мучили дурные предчувствия; надвигалось какое-то несчастье, но какое — он не знал и не мог определить, кому угрожала опасность. Какое-то чувство подсказывало ему, что теперь главным действующим лицом будет Джек.

Он стал напряженно прислушиваться. На стук Джека дверь конюшни открылась, и показалась стройная фигура метиса, освещенная желтоватым светом фонаря, горевшего внутри.

Джек заговорил первый, и его громкий, хриплый голос вполне соответствовал его неуверенной походке. Теперь можно было не сомневаться, что он пьян.

— Энтони, где ты был прошлой ночью? — спросил он сердито.

— А где я мог быть, по-вашему, мистер Джек? — насмешливо проговорил метис.

— Это не ответ! — крикнул Джек.

Метис пожал плечами с равнодушным видом.

— Ты, чертов сын! — закричал Джек необычно визгливым голосом. — Ты будешь отвечать мне. Я бы мог тут же свернуть тебе шею, но я оставлю ее для веревки, которая ожидает тебя… Я скажу тебе, где ты был ночью. Тебя не было здесь на месте. Ты выезжал с лошадьми. Слышишь? И ты не был в лагере метисов. Я-то знаю, где ты был!

— Лучше заткните свою глотку, — возразил Энтони с каким-то угрожающим спокойствием. — Я вам говорю, что я был здесь. Я никуда не уезжал. Вы с ума сошли, вот что!

Джек поднял руку, собираясь ударить метиса, но вовремя спохватился. Треслер невольно затаил дыхание: сцена могла бы иметь кровавый конец. Но Джек только прошипел в ответ: «Ты лжешь, чертов сын, ты лжешь!..» — и, быстро повернувшись, ушел по направлению к дому Марболта, словно ища спасения в бегстве.

Треслер так заинтересовался метисом, что на время забыл о Джеке. Энтони все еще стоял в дверях, и его черные глаза горели ненавистью. Он смотрел вслед уходившему Джеку, пока тот не достиг веранды дома, и потом, вдруг словно что-то надумав, быстро исчез в конюшне. Тогда Треслер снова вспомнил о Джеке. У него тотчас же возникло решение непременно повидаться с Дианой. Ему хотелось предостеречь ее, но от чего — он и сам не знал! В сущности, в посещении Джека не было ничего необычного. Он имел обыкновение каждый вечер приходить к хозяину.

Треслер обошел дом, стараясь держаться в тени. Подойдя к кухне, он услыхал, как слепой позвал дочь и велел ей принести огонь. Когда Диана вернулась, исполнив приказание отца, Треслер уже ждал ее на кухне. Сначала она испугалась и быстрым движением хотела запереть дверь, ведущую в столовую, но он остановил ее:

— Не закрывай! Я пришел сюда именно за этим… Слушай!

До них донеслись звуки голосов, как будто споривших, раздраженных, но слов не было слышно.

— Затевается какое-то дьявольское дело, — шепнул Треслер. — Данни! Я проберусь в переднюю и постараюсь услышать, что там говорится. Я должен быть наготове… Слышишь? Они бранятся. Подожди меня здесь.

Треслер пробрался в переднюю и оттуда к кабинету слепого. Подойдя ближе к открытой двери, он огляделся в поисках какого-нибудь укромного местечка, где бы он мог спрятаться. Передняя была неосвещена, и только слабый свет проникал туда из кабинета. На противоположной стене, прямо против двери, висел длинный плащ. Треслер потихоньку, стараясь держаться в тени, прокрался к нему и спрятался в его складках. Он поместился в нем так удобно, что мог все видеть, что делалось в комнате.

Марболт сидел прямо против двери возле маленького столика, на котором стояла лампа особой конструкции, специально сделанная для него ввиду его слепоты. Его красные глаза были устремлены в ту сторону, где, как предполагал Треслер, должен был сидеть Джек. Пристальный взгляд незрячих глаз производил такое сильное впечатление, что Треслер невольно глубже запрятался в плащ, как будто слепой мог его видеть.

По-видимому, Джек сидел или стоял за дверью. Треслер слышал только его глухой, хриплый голос, но слов разобрать не мог. Поэтому он сосредоточил все свое внимание на слепом и пытался по выражению его лица и его движениям угадать, что происходило.

Красные глаза слепого горели настоящим огнем. Вероятно, это был отблеск лампы, стоявшей на столе. Его густые брови были наморщены. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, как будто совершенно обессиленный, и рука его лежала около лампы, а пальцы лениво выстукивали по доске стола.

Если бы Треслер мог заглянуть за дверь, то, наверное, изумился бы перемене, происшедшей в управляющем ранчо. Джек был страшно возбужден и как будто позабыл обо всем на свете, кроме своей цели. Рабского подчинения слепому хозяину, какое прежде наблюдал в нем Треслер, теперь не было и следа. Очевидно, спирт внушил ему отвагу, и в этот момент он не боялся никого и ничего на свете.

— Для вас нет выбора, Марболт, — бормотал Джек пьяным голосом. — Но вы и мне никогда не оставляли выбора. Я был настоящим дураком в ваших руках, и никогда ни с одним человеком так не поступали, как вы со мной. Сколько лет мы работали вместе! Вспомните те дни, когда мы были товарищами, прежде чем вы ослепли, и вам надо было избегать людей. Вспомните, как мы боролись с чернокожими в Вест-Индии, как мы с вами ссорились и опять мирились. Я любил вас, Марболт, и честно работал для вас. Вы тогда не поступали так гнусно и только не любили расставаться с долларами. Но я не требовал больше, чем мне было нужно. А затем вы ослепли и совершенно изменились. Вы забыли, что было между нами, и для вас я стал не лучше других. Но не стоит теперь говорить об этом. Я всегда оберегал вас и был бы огорчен, если бы вы умерли. А теперь то, что я хочу иметь, я должен получить от вас. Тут никаких отговорок уже быть не может. И говорю вам прямо: я хочу иметь вашу дочь.

Он замолчал, Марболт сохранял невозмутимое спокойствие и по-прежнему слегка барабанил пальцами по столу. Наконец он проговорил:

— Так ты желаешь получить мою девочку?..

— Ну да! — воскликнул Джек с жаром. — Мне она сделалась близка с той минуты, как я вытащил ее из воды. Вы помните? Вы объяснили, что она сама упала за борт. Это было после того, как я вытащил ее наверх, отбив от акул. Вот что вы рассказывали тогда, мистер Марболт.

Он многозначительно замолчал. Но если он надеялся, что Марболт станет возражать, то должен был испытать разочарование, — слепой сидел в прежней позе и по-прежнему лениво постукивал пальцами.

— Продолжай, — спокойно проговорил он.

— Хорошо! Я повторяю: эта девушка должна стать моей женой. Было время, когда вы были рады отделаться от нее. Это было тогда, когда она упала за борт. Если вы тогда хотели расстаться с нею, то отчего не хотите теперь? Я возьму ее или… А что вы получите взамен? Вы знаете уже. Я даже готов остаться вашим управляющим, если вы захотите. Я буду продолжать то дело, о котором нам обоим известно, и вам нечего будет бояться. Это честная и правильная сделка, которую я вам предлагаю.

— Ого… и чрезвычайно великодушная! — проговорил Марболт.

Даже пьяный, Джек понял сарказм, заключавшийся в этих словах, и гнев его усилился. Но он не обратил внимания на то, что пальцы Марболта перестали стучать по столу и придвинулись к медной лампе, стоявшей на нем.

— Я жду вашего ответа, — резко сказал Джек.

— Потише, Джек, потише, — возразил Марболт. — Я хочу хорошенько переварить то, что ты мне так красноречиво изложил.

Язвительный тон его слов стал еще более заметен, и Джек не в состоянии был больше сдерживаться. Он почти прорычал в ответ:

— Вы должны согласиться на мою цену, не то я…

— Тише ты, глупый хвастун! — прошипел Марболт, стиснув зубы.

— Проклятый слепой! — крикнул Джек, вскакивая на ноги и бросаясь на середину комнаты. — Довольно с меня! Больше я разговаривать не буду… Да или нет? Но только помните, — он нагнулся над сидевшим Марболтом и с яростью грозил ему кулаками, — помните, что теперь я ваш господин! И если вы не сделаете так, как я говорю… я заставлю вас визжать и молить о пощаде.

В ответ на это послышался звон брошенной на пол лампы и разбитого стекла. Огонь взвился кверху и сразу погас. Наступила темнота, и среди тишины послышались какие-то странные звуки, словно крадущиеся шаги хищника, готовящегося к нападению.

Треслер ничего не мог видеть, но знал, что смерть подстерегает кого-то в темноте. Он услышал стук передвигаемого стола и хриплый, задыхающийся голос Джека:

— Ты смеешь… смеешь! Правда, или ты, или я…

Треслер хотел броситься вперед. Он даже сам не знал, с какой целью. Но прежде чем он успел сделать шаг, кто-то схватил его за руку сзади и голос Дианы шепнул ему на ухо:

— Нет, Джон! Предоставь это мне… Я могу спасти его… Джека.

— Джека? — переспросил он удивленно.

— Да.

Она вышла и через минуту вернулась с зажженной кухонной лампой. Затем она быстро вошла в комнату и остановилась посредине, держа лампу высоко над головой. Джек, спрятавшийся позади стола, стоял, шатаясь и глядя с изумлением на девушку. Но не он, а слепой приковал к себе внимание Треслера. Он пробирался ощупью, беспомощно цепляясь за край стола и издавая какое-то рычание. В руке он сжимал большой охотничий нож, на острие которого Треслер заметил кровь.

Внезапно Марболт повернулся к девушке.

— Ты, негодяйка! — Он сделал движение, словно хотел броситься на нее.

Треслер выскочил вперед, чтобы защитить ее, но в этот момент внимание слепого было отвлечено в сторону. Джек воспользовался минутой заминки и бросился к двери. Слепой хотел схватить его, но наткнулся на стол и чуть не свалился на пол. Воспользовавшись этим, Диана быстро выбежала вслед за Джеком из комнаты, хлопнула за собой дверью и заперла ее на ключ.

Все это совершилось с такой быстротой, что Треслер не успел опомниться. Он даже не мог хорошенько понять, что все это означало. Джек его не заметил; он так быстро пробежал через переднюю наружу, что ничего не видел.

Треслер сознавал в эту минуту только то, что Диана находилась в безопасности. Он взял ее за руку и привел в кухню. Но девушка не хотела терять времени.

— Нет! — сказала она. — Иди! Следи за Джеком. Джо сидит на кухне и в случае нужды защитит меня. Скорее! Посмотри за Джеком. Нельзя допустить убийства.

Треслер против своей воли должен был повиноваться ей.

Джек покинул веранду, и Треслер мог разглядеть при свете луны его огромную фигуру, спускавшуюся с холма по направлению к его хижине. Он быстро последовал за ним и все-таки опоздал. Он видел все, что произошло, но не мог предупредить. Из конюшни Марболта выскочил какой-то человек. Треслер увидел, что он вытянул руку и что-то крикнул. Джек обернулся, но в то же мгновение раздался выстрел, и он свалился лицом вниз. Треслер бросился к нему, но, прежде чем он успел добежать, раздались еще два выстрела, и пуля просвистела над его головой. Тогда он бросился за человеком, который стрелял. Он знал, что это был Энтони. Но быстроногий метис вбежал в конюшню, где стояла уже оседланная лошадь, вскочил в седло и скоро исчез в направлении соседнего леса.

Убедившись, что догнать его невозможно, Треслер подбежал к раненому. Опустившись возле него на колени, он приподнял его огромную голову. Джек был еще жив. Тогда Треслер стал звать на помощь людей из рабочего барака.

— Бесполезно… — прохрипел Джек. — Со мною покончено! Этот чертов сын… Теф Мак-Куллок… убил меня. Я должен был предвидеть…

Послышались шаги бегущего человека, и громкий голос Аризоны позвал Треслера. Судорога пробежала по огромному телу Джека.

— Скорее, Треслер, — прошептал он слабеющим голосом. — Времени мало… Слушайте. Отправляйтесь в Уидоу-Дэнгли… сегодня ночью… два часа утра… все…

Кровь хлынула у него из горла и прервала его слова. Но он все же успел сказать достаточно. Треслер понял его.

Когда Аризона подбежал, Джек уже лежал неподвижно.

— Это Энтони, — сказал Треслер Аризоне. — Джек поссорился с ним. Энтони застрелил его и ускакал в лес на одной из лошадей Марболта. Скорее, слушай дальше… Другие бегут сюда. Энтони — это Теф Мак-Куллок…

— Кто сказал тебе?

— Джек. Я раньше не говорил тебе, потому что… потому что…

— Он ускакал в горы?.. Да…

Аризона поднялся на ноги. Никакого волнения в нем нельзя было заметить. Можно было подумать, что он вел самый обыкновенный разговор. Подбежали остальные, и послышался громкий голос Марболта, спрашивавшего, что случилось.

Треслер, не обращая внимания на вопросы Марболта, ответил Аризоне, указывая на горы. Они пожали друг другу руки, и Аризона пошел в сторону конюшен, а Джека бережно подняли и понесли в его хижину грубые, мозолистые руки рабочих. Среди этих людей не было ни одного, который не оказал бы ему помощь, если б эта помощь не была уже бесполезной. В прерии смерть заглаживает многое.

В той самой хижине, в которой Джек так долго был хозяином, рабочие ранчо собрались около койки, на которой он лежал. Они так много терпели от него прежде, но преступление, жертвой которого он сделался, поразило всех. Джек Гарнак, которого все на ранчо боялись, больше не существовал. Это казалось почти невероятным.

Треслер снял одежду с убитого, так как доктор и полицейский инспектор, за которыми послали, должны были осмотреть раны. Роу Гаррис, помогавший Треслеру, обратил его внимание на то, что ран было четыре, а не три, как думал Треслер.

— Эта рана нанесена ножом. Края ее слишком чистые, — заметил Роу Гаррис.

Но вопрос о том, было ли произведено три или четыре выстрела, не представлял интереса для присутствующих. Только один Треслер задумался над этим. Четвертая рана, он это знал, была нанесена не метисом.

В то время, как он стоял нагнувшись над трупом, в дверях произошло движение, и он услышал постукивание палки слепого, ощупывавшего дорогу. Сильное волнение охватило его, когда он услыхал этот знакомый звук. Он смотрел на слепого, как смотрел бы на какого-нибудь хищного зверя, не будучи в состоянии оторвать от него глаз. Отвращение и ужас боролись в его душе, а также ожидание чего-то необыкновенного, что должно было произойти. Он не мог выговорить ни слова, не мог швырнуть в лицо слепому обвинение, опасаясь еще худших последствий. Поэтому он молчал и только устремил напряженный взгляд в таинственную глубину красных незрячих глаз, и в его воображении снова пронеслась картина того, что он наблюдал в его комнате.

— Где он… где Джек? — спросил слепой, остановившись прямо у кровати.

Вопрос не был обращен ни к кому специально, но Треслер счел нужным ответить:

— Он лежит на кровати, перед вами.

Слепой быстро повернулся в сторону говорившего.

— А… Треслер! — проговорил он.

Нагнувшись над телом убитого, он стал ощупывать его руками и, дотронувшись до свернувшейся крови вокруг одной из ран, вдруг отпрянул назад.

— Он еще жив? — спросил он с какой-то странной стремительностью, обращаясь к тем, кто стоял вокруг него.

— Нет, умер, — ответил Треслер.

— Кто?.. Кто сделал это? — Слепой задал этот вопрос еще более резким тоном.

— Энтони, — ответили хором люди, окружавшие его. Личность преступника была важнее самого преступления, и так как они все думали о нем, то его имя сразу сорвалось у них с уст.

— Энтони? — повторил слепой. — А где же он? Вы поймали его?..

— Энтони уехал на одной из ваших лошадей, — отвечал Треслер. — Я хотел нагнать его, но он значительно опередил меня.

— Хорошо! Но вы все зачем стоите здесь? Отчего ни один из вас не догадался броситься в погоню за ним? — спросил слепой, оборачиваясь к стоявшим.

— Аризона поскакал за ним. Он не потеряет его следов, не упустит его, а тем временем явится полиция, — многозначительно сказал Треслер.

Слепой резко повернулся к нему и спросил:

— Что вы хотите сказать?

— А то, что Аризона не любит Энтони, — спокойно ответил Треслер.

— А… Ну а Джек? Кто нашел его?.. Кто был при нем, когда он умер.

Марболт уставился в лицо Треслера, и тот не колеблясь ответил:

— Я нашел его. Он был уже мертв. Его смерть, вероятно, была мгновенной.

— Та-ак! — протянул Марболт и повернулся к кровати.

Несколько минут он стоял молча над телом убитого и затем вдруг заговорил тихим голосом, выражавшим глубокое горе:

— Бедный старый Джек! Зачем я не послушался тебя и не выгнал этого негодяя! И ты сделался его жертвой!.. Как это могло произойти? Вероятно, ты был слишком вспыльчив, мой старый друг. Треслер! — воскликнул он, указывая на неподвижное тело. — Вот лежит самый преданный, единственный друг, который был у меня. Этот человек оставался со мной, когда все другие покинули меня… Мы сражались бок о бок с индейцами. Помню время, когда он готов был собственным телом защищать меня. У него были свои недостатки, но кто же их не имеет… Бедный, бедный Джек! И мы никогда не узнаем, что вызвало это преступление. Будь проклят убийца! Слышите вы, каждый из вас, я назначаю тысячу долларов тому, кто поймает Энтони и доставит его сюда, живого или мертвого! Тысячу долларов! Слышите! Кто отправится?

Треслер не мог больше выдержать.

— Не беспокойтесь, мистер Марболт, — сказал он холодно. — Незачем вам предлагать награду. Тот самый человек, который погнался за Энтони, найдет его. И вы можете быть довольны — он ничего не возьмет от вас за это. Вы, может быть, не знаете Аризону, но я-то знаю его.

— Вы доверчивы, — возразил Марболт недовольным тоном.

— Я имею основания для этого, — последовал решительный ответ.

Марболт покачал головой.

— Надеюсь, что это будет так, как вы говорите. Но я все же сомневаюсь. А теперь у нас есть другое дело, — прибавил он более спокойным голосом. — Надо позвать доктора. Пошлите за ним и за полицией завтра утром. Нет нужды беспокоить их сегодня ночью. У полиции есть своя ночная работа, и они будут недовольны, если мы оторвем их от нее. Ничего нельзя сделать до наступления дня. А доктор нужен только, чтобы удостоверить смерть. Бедный Джек…

Он отвернулся, глубоко вздохнув. По дороге к двери он вдруг остановился.

— Треслер, — сказал он, — вы уж позаботьтесь обо всем сегодня ночью. Дверь заприте… А вы уверены, что Аризона поймает этого человека? — прибавил он с беспокойством.

— Вполне, — ответил Треслер. Ему казалось, что он понимал настойчивость Марболта.

Наступило молчание. Затем палка слепого снова застучала, и он вышел, сопровождаемый любопытными взглядами остальных людей. Треслер задумчиво посмотрел ему вслед. Затем он перевел взгляд на своих товарищей, которые продолжали угрюмо молчать, хотя постукивание палки Марболта уже затихло вдали. Джо не было между ними. Треслер знал, что он находился возле Дианы.

— Роу Гаррис, — сказал Треслер, — хочешь ли ты поехать за доктором?

— Он ведь сказал завтра утром, — возразил Гаррис.

— Я знаю. Но если ты хочешь доставить мне удовольствие, поезжай сегодня же ночью и предупреди доктора. А затем отправляйся в Уидоу-Дэнгли, где мы все будем ждать тебя. Там будет устроена засада.

Гаррис посмотрел на него с удивлением, и все в комнате сразу заинтересовались. Что-то в тоне Треслера заставило их встрепенуться, и глаза их заблестели.

— Что это такое? — заносчиво спросил Джекоб.

— Это не какая-нибудь шутка? — заметил Гаррис.

— Я говорю совершенно серьезно, — отвечал Треслер. — Слушайте, ребята: я хочу, чтобы вы поехали все, тихонько, один за другим. Это восемь миль отсюда, в Уидоу-Дэнгли. Устройте так, чтобы быть там в половине первого ночи и… не забудьте свое оружие. Там есть большая роща, прилегающая к дому. Я буду немного раньше, а также будет полиция. Готовьтесь к драке. Я не могу вам пока объяснить. На этот раз я не хотел спрашивать разрешения Марболта. Вы помните, что он сказал однажды. Не стоит рисковать второй раз.

— Я еду с тобой, — решительно ответил Гаррис.

Все выразили согласие и вышли один за другим.

Треслер потушил лампу и запер дверь за собой. Потом он прокрался к кухне Марболта и заглянул в окно. Там была Диана и с нею был Джо, у которого на поясе висели два револьвера. Они сразу заметили Треслера, и девушка забросала его вопросами, но он не стал отвечать на них. Он только спокойно предупредил ее:

— Не ложись спать в эту ночь, моя дорогая. Но только устрой так, чтобы твой отец ничего не знал об этом. — Затем он обратился к Джо и сказал ему: — Джо, если ты заснешь хотя бы на одну минуту сегодня ночью, я тебе никогда этого не прощу…

Треслер ушел, уверенный, что никто из них не изменит своему обещанию. Он оседлал свою лошадь и стал ждать, пока на ранчо не погасли огни. Тогда он выехал на дорогу и, обогнув корали, углубился в темную сосновую рощу позади дома Марболта.

Ранчо Уидоу-Дэнгли казалось при лунном освещении гораздо более обширным, чем оно было на самом деле. В этом странном серебристом свете все принимало увеличенные размеры, ночные тени казались строениями, а контуры настоящих строений искажались до неузнаваемости. В действительности это была самая обыкновенная маленькая деревушка.

Ранчо помещалось в узкой извилистой долине, где протекал ручей, журча прокладывавший себе путь среди густых порослей кустарника к реке Москито. Это была одна из тех долин, которыми изобилует прерия, представляющих собою природный дренаж для нее. Такая долина незаметна сверху, и путник открывает ее случайно, неожиданно увидав перед собою узкий овраг, покрытый густыми зарослями кустов и деревьев. Обломки скал и красный песок по берегу ручья точно рассыпаны какой-то щедрой рукой среди огромных пространств травяной степи.

Дом, стоявший на северном склоне оврага, был окружен с трех сторон сосновой рощей. С правой стороны дома помещались хозяйственные строения, а на расстоянии ста пятидесяти ярдов от них — хорошо скрытые в роще корали для скота.

Треслер приехал в сопровождении сержанта Файлса и еще двух своих спутников.

— Где ваши люди? — спросил его полицейский сержант.

— Они должны быть в роще, позади коралей.

— Сколько их?

— Четыре, считая повара.

— Четверо ваших и шестнадцать моих, итого — двадцать, а с нами двумя будет двадцать два. Это хорошо.

Сержант прямо направился к роще. Ковбои были уже там. Им дана была инструкция держаться вблизи коралей, защищать их до последней возможности или же действовать в качестве подкрепления, если борьба произойдет в другом месте. Треслер и Файлс стали спускаться в долину по очень крутому склону, поверхность которого осыпалась под ногами лошадей. Файлс поглядел на небо, которое становилось слегка облачным.

— Это хорошо, — сказал он. — Лунный свет нам не особенно полезен. Мы должны, главным образом, полагаться на то, что появление наше будет неожиданным.

В глубине долины уже собрался весь отряд полиции. Файлс разделил его на две части, одна из которых должна была находиться в засаде под командой Треслера. Через четверть часа после их прибытия все уже были на своем посту. В долине снова водворился безмятежный сон.

Условленный час приближался. Луна стояла уже высоко на небе, но свет ее становился мерцающим вследствие скопления облаков, временами сгущавшихся в тяжелые тучи. Иногда они прерывались, и серебристый луч отражался на поверхности ручья. Все кругом тогда принимало какой-то фантастический облик. В ароматном воздухе слышалось мелодичное жужжанье насекомых. Ночной мир пробуждался…

Но люди, сидевшие в засаде, ждали молча и напряженно, не замечая никакой красоты в окружавшей их природе. Для них это было поле битвы, и они думали только об условиях и выгодах своего стратегического положения.

Наконец раздался условный сигнал. Где-то прокричала сова, и вслед за тем издалека донесся неясный гул. Один из людей Треслера также ответил криком совы, и третий такой же крик раздался со стороны коралей, где находилась стража.

Гул становился явственнее, и хотя глаз не мог еще различить ни одного движущегося предмета на дороге, но изощренный слух уже улавливал топот лошадиных копыт. Этот топот приближался, и луна, внезапно появившись в облаках, сразу осветила всю картину. Отряд из восемнадцати всадников быстрым галопом обогнул изгиб долины и устремился прямо к засаде. Тогда раздался голос Файлса:

— Стой! Или мы будем стрелять!

Всадники сразу натянули поводья, но ответом был пистолетный выстрел, направленный в ту сторону, откуда раздался голос. Это послужило сигналом для Треслера, который тотчас же сделал знак своим людям. Первый залп произвел смятение в рядах всадников. Битва приняла серьезный характер. Полицейские вскочили на лошадей и наступали с фронта и с тыла на попавших в ловушку всадников. Четыре ковбоя, забыв инструкции, бежали вниз от коралей, чтобы принять участие в схватке. На бегу они кричали во всю глотку, точно рассчитывали навести этим панику на врага и сойти за целый грозный отряд.

Однако их вмешательство принесло пользу. Ночные всадники оказались очень серьезным противником. Когда прошла первая минута замешательства, они устремились прямо на отряд Треслера с такой решительностью, что им удалось преодолеть сопротивление и форсировать свободный проход. Внезапное появление ковбоев отбросило их назад, а в тылу у них находились полицейские силы. Несколько лошадей, лишившихся своих всадников, вырвались на волю в разгар схватки. Один из полицейских выпал из седла рядом с Треслером. В темноте невозможно было с точностью определить, кого еще постигла такая же участь. Шайка Красной Маски попала в западню, и теперь обе стороны решили биться до конца.

Все это время Треслер и Файлс высматривали их вожака — человека, которого они непременно хотели захватить в плен. Темнота, благодаря которой они могли устроить засаду, теперь мешала им ориентироваться. Трудно было даже отличить друзей от врагов, а тем более разглядеть кого-нибудь. Ряды сомкнулись, и возникла жаркая рукопашная схватка. Треслер, помимо воли, был увлечен своей бешеной лошадью в самую гущу сражающихся. Она подвергла его смертельной опасности, но она же своими неистовыми скачками спасла его от многих пуль и, наконец, вынесла его из толпы сражающихся. Треслер не мог совладать с нею. Она понеслась вперед и в своей бешеной скачке прямо наткнулась на лошадь Файлса как раз в тот момент, когда он прицелился в человека, носившего красную маску. Столкновение было таким неожиданным, что всадники и лошади чуть не свалились на землю. Леди Изабелла взвилась на дыбы, а Файлс, отчаянно ругаясь, едва удержался в седле. И, прежде чем он и Треслер опомнились, человек в красной маске уже исчез в темноте, по направлению к тому месту, где начинался крутой подъем.

Перепуганная Леди Изабелла сделала новый прыжок и помчалась вниз по долине. Треслер успел только заметить, что сержант продолжал свое преследование Красной Маски. Через минуту шум битвы остался позади, но Треслер еще долго продолжал сражаться со своей лошадью. Наконец ему кое-как удалось справиться с нею и вскарабкаться вверх на откос. Он решил, что должен исправить ошибку. По его вине, или по вине его лошади, они упустили Красную Маску. Он должен настигнуть его во что бы то ни стало. Он не мог думать ни о чем, кроме преследования, и теперь, когда лошадь повиновалась ему, он снова вполне оценил ее силу и верность ее шага. Она легко преодолевала все препятствия, перескакивая через кусты и ямы. Песок и щебень рассыпались под ее сильными копытами. Она почти под прямым углом вскочила на вершину откоса, и всадник едва удержался за луку седла.

Треслер промчался мимо Файлса, который с трудом взбирался на крутизну.

— На много ли он опередил нас? — успел спросить Треслер.

— Только что поднялся на вершину! — крикнул Файлс.

Треслер вонзил шпоры в бока своей лошади. Теперь вершина холма неясно обрисовывалась на фоне неба, опоясанная густой чащей кустарника. Нагнув голову и почти касаясь носом земли, Леди Изабелла прямо ринулась в чащу. Треслер едва успел пригнуться и уцепиться за шею. Он даже не успел хорошенько сообразить, что случилось, когда лошадь пронесла его сквозь чащу и в следующий момент очутилась в открытой прерии.

Леди Изабелла закусила удила и летела вперед, подобно птице. Треслер уже не мог управлять ею. Он всматривался в даль, надеясь увидеть того, кого искал. Но все было окутано мраком. Тогда он решил довериться случаю и инстинкту своей лошади. Вдруг луна выглянула из облаков и осветила горизонт всего только на несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы различить вдали всадника, повернувшего в правую сторону, к реке Москито.

Его охватило отчаяние. Расстояние более мили отделяло их. Леди Изабелла сама, без принуждения, ускорила свой бег, точно почуяла далекого товарища.

Треслер потрепал ее по шее и постарался по-жокейски облегчить свой вес.

— А теперь, ведьма, — ласково проговорил он, — хоть раз веди себя как следует и скачи что есть духу.

Казалось невозможным догнать всадника, опередившего их на целую милю и скакавшего во весь опор. Даже Треслер, знавший превосходные качества своей лошади и быстроту ее бега, почти не надеялся на это. Тем не менее бешеная скачка продолжалась, и невозможное становилось возможным. Проскакав восемь миль, он уже почти настиг всадника в маске.

Треслер нисколько не удивился, когда вдруг выехал на знакомую дорогу вдоль берега реки. Теперь он мог бы сделать короткий объезд, чтобы преградить беглецу путь, но он опасался, что тот воспользуется временным прекращением погони и ускользнет от него.

Дорога вела прямо на ранчо, и заросли кустарника вдоль нее тянулись до самого речного брода. Треслер продолжал нестись вперед. Время от времени он ласково обращался к своей лошади, и она, как будто понимая его слова, старалась превзойти себя. Они достигли речного брода, откуда дорога поворачивала в сторону ранчо. Луна скрылась за деревьями. Треслер уже больше не мог видеть всадника и только слышал стук копыт его лошади, бежавшей впереди. У самого брода этот стук внезапно прекратился. Треслер остановил свою лошадь у поворота дороги и стал напряженно прислушиваться. Наконец он различил слабый треск ломаемых ветвей где-то впереди. Тогда он повернул лошадь и направил ее прямо в кусты. Это была та самая заросль, в которую он однажды попал нечаянно. Но теперь он уже не чувствовал ни малейшего колебания. Он знал, куда ехал. Леди Изабелла помчалась через густые заросли, прокладывая себе путь к заброшенной дороге, по которой Треслер когда-то уже проезжал.

Беглец опять значительно опередил его. Треслер в первый раз с тех пор, как началась погоня, стал пришпоривать свою лошадь и даже стегнул ее, чтобы она прибавила шагу. Она замахала головой и хвостом и фыркнула, словно протестуя против такого обращения. Но нетерпение наездника усиливалось. Он чувствовал, что наступает последний акт драмы и конец погони уже недалек. Теперь или никогда!

Вскоре разделявшее их расстояние опять сократилось. Лес внезапно кончился. Начинало светать, и в сером сумеречном свете Треслер увидел, что его отделяли лишь тридцать ярдов, или немного более, от всадника, за которым он гнался.

Оба достигли теперь той неровной, бугристой местности, которую Треслер прекрасно запомнил. Перед ним была плоская возвышенность, которая вела к утесу над рекой. Он помнил, что дорога здесь разветвлялась, направляясь к мосту и образуя широкую дугу. Если он спустится прямо к реке, то выиграет, по крайней мере, пятьдесят ярдов. Однако при таком неверном свете это было, конечно, большим риском. С минуту он колебался, но затем решил одним ударом покончить все. Лошадь беглеца уже заметно начала уставать.

Треслер доехал до края обрыва и ласково потрепал свою лошадь по шее, поощряя ее к последнему усилию. К нему опять вернулось доверие к ней. Он чувствовал, что она может еще совершить подвиг, который он от нее требовал.

Он видел, что человек в красной маске направился по дороге к мосту. Треслер бросил тревожный взгляд на небо. Серые предрассветные сумерки еще не рассеялись. Ни один луч восходящего солнца еще не пробился сквозь густой слой облаков. Однако у него не было выбора. Будет ли светло или нет, а он не может возвращаться назад.

На мгновение он даже забыл о Красной Маске. Все его мысли были сосредоточены на том великом усилии, которое он должен был сделать, и глаза его были устремлены вперед на реку. Сможет ли его лошадь после такой скачки переплыть реку и достигнуть берега? Его нервы были напряжены до последней степени. Окружающие предметы становились отчетливее, кусты были яснее очерчены, и ему казалось, что он уже различает оба берега реки.

Леди Изабелла, насторожив уши, точно прислушивалась к журчанию воды, которое все приближалось. Треслер бессознательно сжал коленями бока лошади, и тело его так изогнулось, как будто он сам собирался сделать прыжок.

Наступил критический момент. Лошадь, как стрела, устремилась вниз и в одно мгновение была уже на берегу. Но, вероятно, царивший вокруг сумрак обманул ее. Она прыгнула дальше, чем было нужно, и, ударившись передними ногами о скалу, перевернулась и свалилась головой вперед, выбросив своего всадника из седла на мягкий речной песок.

Треслер, совершенно невредимый, сразу вскочил на ноги, но Леди Изабелла продолжала лежать в том самом месте, где упала. Горькое чувство сожаления и безнадежности охватило Треслера, когда он вернулся к ней, а в это время всадник в красной маске гнал свою измученную лошадь по склону холма. Он был всего на расстоянии каких-нибудь двадцати ярдов, но Треслер не обратил на него внимания. Взглянув на свою неподвижную лошадь, он понял, что убил ее. Она сломала себе шею и обе передние ноги.

Убедившись в этом, Треслер сразу отошел от нее и взглянул наверх. Медлить было нельзя. Всадник уже исчез, но его несчастная лошадь стояла на полпути к вершине холма, увязая почти до колен в рыхлом песке. Очевидно, у нее уже не хватило сил выбраться оттуда. Не раздумывая, Треслер стал карабкаться наверх, к утесу. Красная Маска не намного опередил его, однако спуск с другой стороны был слишком крут и опасен, поэтому вряд ли можно было опасаться, что он ускользнет от своего преследователя. Становилось светлее, облака рассеялись, и небо окрасилось розовым сиянием, предвестником солнца.

Наконец, задыхаясь от напряжения, Треслер влез на плоскую возвышенность, усыпанную гравием. Она была пуста! Он посмотрел на утес, поднимавшийся над его головою, но и там не было видно никаких признаков человека. Затем он увидел знакомую лачугу, построенную неизвестным охотником, и направился к ней, держа револьвер наготове.

Неожиданно дверь ее распахнулась. Перед ним, лицом к лицу, был не кто иной, как сам Джулиен Марболт. Он выскочил наружу с револьвером в руке, смелый и стремительный, но когда поток солнечных лучей упал на него, сразу с криком отчаяния отпрянул назад. Он не рассчитывал на такой резкий переход от сравнительной темноты к дневному свету. Подозрения Треслера подтвердились: Марболт бывал слеп только при ярком свете.

Его замешательство продолжалось лишь одно мгновение. Затем он сразу с изумительной быстротой ринулся вбок и, обогнув лачугу, побежал к ступенькам, проделанным в скале.

Треслер громко окликнул его по имени, но Марболт не обернулся. Нащупав первую ступеньку, он стал карабкаться наверх. Теперь достаточно было бы одного выстрела, но Треслер не хотел прибегать к этому. Он полагался на свои руки и свою силу. Однако когда он подбежал к лестнице, Марболт был уже недосягаем. Ничего другого не оставалось как стрелять или лезть на почти отвесную скалу по этой головокружительной лестнице.

— Ни шагу дальше, или я вас сброшу оттуда пулей! — крикнул Треслер. Но в ответ на это слепой с удвоенной энергией полез выше. У Треслера, наблюдавшего его снизу, начинала кружиться голова. Наконец он решился выстрелить, целясь в скалу, возле правой руки слепого. Он видел, как от удара пули посыпался известняк, и рука слепого снова поднялась, ища следующую ступеньку.

Треслер не знал, что делать. Если этот человек доберется до верхушки утеса, то все пропало. А он приближался к ней шаг за шагом, цепляясь за шероховатую поверхность скал. Треслер наблюдал это восхождение, не будучи в состоянии оторвать от него глаз. По-видимому, слепой руководствовался только своим инстинктом. Его движения напоминали движения каракатицы, выпускающей свои щупальца.

— Предупреждаю вас в последний раз! Я буду стрелять… — крикнул Треслер.

И опять-таки единственным ответом на это было удвоенное усердие карабкавшегося человека.

Треслер уже приготовился спустить курок, но вдруг ужас сковал его движения. Слепой оступился. Ему оставалось только несколько ступенек, чтобы достигнуть цели, и он изо всех сил старался удержаться. Но это ему не удалось, и он начал быстро скользить вниз, судорожно цепляясь руками за скалы. Треслер бросил на землю свой револьвер и закрыл глаза. Раздался пронзительный крик. Вслед за тем что-то тяжелое и мягкое шлепнулось на край плато и покатилось дальше.

Все произошло в одно мгновение, и наступила тишина. Когда Треслер открыл глаза, то ему показалось, будто ничего не произошло. Никакого следа, ни клочка одежды, ни пятнышка крови, ничего! Но он знал: там, внизу, лежало все, что осталось от владельца ранчо Москито-Бенд!

Управление делами ранчо временно взял на себя сержант Файлс. Глядя на него, Треслер часто думал, что сельская обстановка и мирная профессия фермера гораздо более подходили к нему, чем та напряженная военная атмосфера, среди которой ему приходилось жить.

Диана, по совету Треслера, уехала в Форкс, к доктору Ослеру, жена которого охотно приютила у себя молодую девушку и ухаживала за ней, как за больным ребенком. Благодаря влиянию Файлса и его сочувствию к ней она была избавлена от присутствия на суде в Калфорте, где разбиралось это громкое дело. Но ей пришлось все-таки дать свое показание на предварительном следствии.

Она не видела Треслера больше месяца, но думала о нем невольно, проникаясь уверенностью, что запрет ее отца все еще тяготеет над нею. Ведь она дочь убийцы! Разве может уважающий себя человек жениться на ней! Она скажет ему это, когда увидит его, и уедет отсюда навсегда. Она не может здесь оставаться. Здесь кругом живут люди, пострадавшие от ее отца. Могут ли они хорошо относиться к ней? Они должны презирать ее, как дочь Каина!

А между тем не было ни одного человека среди рабочего населения поселка, который не относился бы к ней с величайшей предупредительностью и сочувствием. Большинство этих людей были неграмотны и вели очень тяжелую борьбу за существование. Уделом их был постоянный тяжелый труд. Но под их суровой оболочкой скрывалась настоящая человеческая душа, и они избегали говорить при ней о недавних кровавых событиях, понимая, насколько были мучительны для нее эти воспоминания.

Наконец Треслер приехал в Форкс. Он остановился у трактира Карнея, и первый, кто его встретил, был его старый знакомый Ренкс, по прозвищу Кабачок. В его наружности не произошло никакой перемены с тех пор, как его видел Треслер в последний раз. Он носил ту же самую одежду, и она не стала ни грязнее, ни чище с того времени. Впрочем, и вся окружающая обстановка в трактире осталась в прежнем виде, такая же неприглядная, как была, и во всем поселке не заметно было никаких перемен. Да и какие перемены могли быть? Здесь был полный застой!

— Ну вот, Слепой Черт умер! — воскликнул Кабачок при виде Треслера. — Я думаю, правительство наградит вас за это.

Треслер промолчал. Такое напоминание было ему неприятно. Понимая, однако, что он должен как-нибудь отвечать на приветствия старых товарищей, он позвал хозяина трактира и велел подать виски.

— Я очень рад, — сказал Кабачок, когда узнал, что Треслер намерен с неделю пожить в поселке. Он тотчас же предложил ему поселиться в его доме. Но Треслер отказался, сказав, что Карней, хозяин трактира, конечно, найдет для него свободную комнату.

Кабачок вернулся к столу, за которым играли в покер. Игроки снова заняли свои прежние места, покинутые ими, когда вошел Треслер, и скоро все так увлеклись игрой, что уже забыли о нем.

Треслер смотрел на них и думал, что такую жизнь они ведут из года в год и будут вести еще многие годы. Работа, карты и виски! Но он хорошо знал, как они борются за существование и как трудна их жизнь. Он знал, что в этом благословенном крае человек, оставшийся без заработка, умирает как собака под пыльным придорожным кустом.

Вскоре пришел Файлс и сказал ему:

— Там, снаружи, вас ждет Джо Нелсон. Он не хочет войти сюда. Выйдем к нему.

Джо ожидал у дверей, сидя верхом на лошади, но Треслер заставил его слезть и войти с ним в трактир.

— Джо, я хочу просить тебя об одном одолжении, — сказал он.

Улыбка расплылась по морщинистому лицу Джо Нелсона.

— Видишь ли, мне нужен человек, который мог бы оказать мне дружескую помощь. Я заарендовал маленький участок земли и хочу там устроить собственное ранчо. И вот я хотел бы, чтобы ты, Джо, помог мне в моем хозяйстве. Это все.

В первую минуту Джо растерялся. Он странно заморгал глазами, наконец откашлялся и протянул руку по направлению к Треслеру, но таким решительным жестом, точно собирался ударить его в зубы. Треслер невольно откинулся назад.

— Бери ее! — проговорил Джо хриплым от волнения голосом.

Треслер взял протянутую руку и потряс ее.

— И может быть, наше поле будет без сорной травы, — заметил он, улыбаясь.

— Мистер Треслер, сэр, обещаю вам…

— Зачем тут «мистер» или «сэр», Джо! — прервал его Треслер. — Мы ведь старые товарищи, знаем друг друга хорошо… А теперь, Файлс, — обратился он к полицейскому сержанту, — есть у вас какие-нибудь известия для мисс Марболт?

— Да, решение состоялось, и документ у меня в кармане, — хмуро ответил Файлс. — Имущество конфисковано!

— Хорошо! Но прошу вас, ничего не говорите мисс Марболт, пока я не повидаюсь с нею. Потом вы придете и скажете ей, что ее ожидает… Я хочу, чтобы и ты, Джо, пришел вместе с сержантом, — прибавил он, обращаясь к старику.

— Хорошо, сэр!..

— Нет, Джо, не надо «сэра»!

— Хорошо, Треслер, — пробормотал старик.

Зима наступает в Канаде сразу и без всяких колебаний. Снег выпадает и остается. Солнце сияет на небе, но тепла не дает. Холодный, леденящий воздух проникает сквозь всякое одеяние, сквозь меха, мокасины и меховые сапоги. Мороз очень чувствительно пощипывает тело. Фермеры ищут убежища в своих домах, и почти все работы на открытом воздухе прекращаются, как только зима накладывает свою печать на страну.

Пороги покрываются снежными сугробами, и редко на них можно встретить людей. Иногда появляется одинокий всадник, отправляющийся посетить кого-нибудь, или сани, нагруженные дровами. Случается порой, что какой-нибудь фермер с женой отправляется в отдаленный город за покупками в больших санях на тройке лошадей, запряженных цугом, или же едет в одиночных санках с одной лошадью. Но все это представляет собою редкое явление, и дороги большею частью остаются совершенно пустынными. В сущности, жизнь замирает на все время зимы, и фермеры как сурки могут спать, отдыхая от напряженной работы в течение трех четвертей года.

Даже самый яркий солнечный свет не может оживить огромного мертвого пространства, засыпанного снегом. Дальше, на несколько сот миль к северу от Форкса, где дорога разветвляется и отходит к востоку, общий вид местности становится еще суровее, еще безотраднее вследствие отсутствия листвы на деревьях, растущих на покрытых снегом пригорках. Ветви протягиваются, точно руки скелетов, и ни одно дерево больше уже не может служить защитой против порывов ветра, налетающих со свистом на злополучного путника, застигнутого зимней бурей. Впрочем, зимой эти проселочные дороги обыкновенно никем не посещаются, и редко кто рискует отправляться по ним в далекое путешествие.

На этот раз было очевидно, что какой-то всадник недавно проезжал через поросшую лесом возвышенность. На одной из перекрестных дорог, на той тропинке, которая идет откуда-то со стороны холмов, ясно видны свежие следы копыт лошади, но они оканчиваются в том месте, где начинается перекресток. Там они поворачивают в лес и снова теряются.

В этом пустынном месте, как раз там, где следы сворачивают в лес, стоит одинокая сосна, сожженная молнией, совершенно голая и почерневшая. К одной из почерневших ветвей прикреплена такая же черная доска, как раз на высоте головы всадника. На этой доске находится странная надпись. Крупные буквы этой надписи тщательно выведены мелом, а ниже нарисована рука с вытянутым пальцем, указывающим по направлению тропинки. Надпись гласит: «Путь без возврата!» Каждый житель прерии, прочтя эту надпись, по всей вероятности, постарается избежать указанного пальцем пути. Он даже предпочтет сделать объезд по другой дороге, если ему надо непременно отправиться в ту сторону.

Зачем здесь находится эта доска? Кто прикрепил ее здесь? «Путь без возврата!» Это предостережение не шутка!..

Холодное зимнее солнце уже село, и одинокий всадник въехал на своей лошади в лес. Там он скрылся из виду. Настала долгая, холодная ночь, но когда наступил рассвет, всадник снова показался из лесу и поехал вдоль дороги. К вечеру он снова вернулся, снова исчез в лесу и к рассвету опять появился на дороге. Так продолжается изо дня в день в одно и то же время. И с каждым днем он едет медленнее и в изнеможении опускается в седле. К концу недели вследствие сильного исхудания он становится похожим на тень. Голод положил свой отпечаток на его изможденное лицо, и глаза его лихорадочно блестят. Лошадь его, по-видимому, чувствует себя не многим лучше.

Наконец, однажды вечером, как всегда, он въезжает в лес, но на следующее утро не появляется на опушке. В продолжение всего этого дня между деревьями слышался слабый шорох. Это двигалась стреноженная лошадь; человек же больше не показывался.

С наступлением ночи одинокий всадник опять остановился у дороги, за стеной кустов, закрывающих его. Он сидел неподвижно, тяжело опустившись на седло в своей крайней слабости. Его лошадь низко опустила голову и, по-видимому, дремала, но всадник не спал. Глаза его были широко раскрыты и горели, точно глаза ночной совы, высматривающей добычу.

На заре положение не изменилось. Всадник по-прежнему сидел, низко опустившись в седле. Но как только рассеялся мрак и сероватый утренний свет проник в лесную чащу, лошадь подняла голову и, насторожив уши, смотрела на дорогу. Взгляд всадника устремился туда же.

Вскоре с дороги донесся слабый шорох. Всадник встрепенулся. Он различил заглушенный снегом стук лошадиных копыт, и на изможденном лице его появилась слабая улыбка. Именно этого он так долго и терпеливо ждал. Он осадил лошадь назад в кусты, и рука его опустилась к кобуре револьвера.

Звуки приближались. Острый слух всадника различил, что другой одинокий всадник уже вступил в лес и сошел с лошади, шагая по снегу рядом с нею. Время тянулось бесконечно, но терпение всадника, по-видимому, еще не истощилось. Больше недели тому назад он приехал сюда, в эту снежную пустыню, со скудным запасом пищи, и ждал этого свидания.

Теперь, сквозь заросли кустов, он увидел путника, ведущего свою лошадь. Он был небольшого роста, закутан в меха, и, судя по мрачной улыбке, озарившей лицо поджидавшего, это был именно тот самый человек, которого он желал видеть. Было заметно, что одинокий путник боязливо озирался вокруг и в его черных глазах появился тревожный блеск.

Наконец он увидел на дереве черную доску со странной надписью и остановился как вкопанный.

Он несколько раз прочел ее, повторяя написанные слова, и взгляд его обратился в сторону, указанную рукой, нарисованной на доске.

По его темному лицу пробежала какая-то странная гримаса. Он инстинктивно понял, что это предостережение относилось к нему. Быть может, где-то здесь, недалеко, его подстерегала смерть. И все-таки он не повернулся и не бежал. Он просто смотрел и думал. Взор его то и дело возвращался к надписи на доске, и он опять прочитывал ее.

В его памяти проносились сцены, о которых он хотел бы забыть. Он несколько раз подносил ко лбу руку в меховой рукавице.

Внезапно в кустах раздался треск. Его лошадь шарахнулась в сторону, и он едва удержался в седле. Он быстро обернулся и сразу же отпрянул назад, увидев дуло тяжелого револьвера, направленного на него.

Оба противника смотрели прямо в глаза друг другу. Но ничто не нарушало мертвенной тишины. Выстрела не последовало. Оружие служило только для того, чтобы заставить противника сдаться. В этой стране револьвер был законодательной и исполнительной властью.

Путник, оправившийся от первого замешательства, понял это и покорился. Его положение было невыгодным, особенно вследствие того, что на руках у него были надеты тяжелые меховые рукавицы.

Аризона опустил оружие, не спуская, однако, глаз с рук своего противника. Выпрямившись в седле, чтобы не обнаружить своей слабости, он наконец заговорил медленным, резким голосом:

— Я поджидаю тебя здесь целую неделю, Теф Мак-Куллок! Ты хорошо скрывался, но я все-таки узнал твое местопребывание. Теперь ты уже не уйдешь от меня. С той минуты, как ты бежал, как трусливая собака, стараясь замести следы, я не переставал искать тебя. Ты знаешь, что нам надо свести счеты, и я здесь нахожусь только для этого.

Лицо Аризоны оставалось неподвижным, и в тоне его не было заметно ни малейшего раздражения. Он говорил холодно и спокойно, с некоторым оттенком презрительности. Но и того, что испытывал метис, стоявший перед ним, также нельзя было прочесть на его лице. Оно только как будто еще более потемнело.

По-видимому, он все еще находился под впечатлением странной надписи на доске. Он указал на нее Аризоне:

— Эта штука… Это твоя работа? А!

— Да! И я думаю, ты понимаешь, что это значит. Перед каждым из нас, товарищ, лежит такой «путь без возврата!». Это гладкая дорога, по которой легко идти сначала, когда вступишь на нее. Но вернуться уже нельзя. Она облита слезами и кровью. Не особенно длинен этот путь, даже очень короток и обрывается внезапно. Иногда концом бывает веревка, закинутая на дерево, иногда нож или револьвер вроде моего. Но все это ведет к одному — к смерти! Товарищ, мы с тобой подошли к этому концу. В особенности ты.

Понимаешь, ты должен пройти первым. Может быть, и я пойду вслед за тобой, когда буду готов. Спорить об этом не будем. Я хочу поговорить с тобой о другом, об этой женщине… жене твоего товарища, который никогда не сделал тебе ничего дурного. Но прежде оставь в покое свои руки. Ты как будто хочешь стащить рукавицы?

Метис не обратил внимания на его слова и холодно посмотрел ему в лицо.

— Руки вверх! — проревел Аризона, и тогда метис невольно поднял руки над головой, точно получил удар.

Аризона подошел к нему и обшарил его карманы. Вынув большой револьвер и удостоверившись, что у него нет другого оружия, он спокойно вернулся на свое прежнее место.

— Я вот что хотел сказать, — снова заговорил он. — Ты поступил как свинья в отношении своего товарища. Не скажу, чтобы я был хорошим мужем, но это уже тебя не касается. Ты бродил, как койот, вокруг да около, выжидая удобного случая. Ты употреблял все способы, чтобы сманить ее. Ты понимаешь, что я должен убить тебя за это! Но я не койот. Я поступлю с тобой так, как ты не стал бы поступать со мной, если б я был на твоем месте. Ты пойдешь по «пути без возврата», но ты пройдешь его как человек, а ты этого не заслуживаешь.

Хладнокровный тон Аризоны действовал раздражающим образом на метиса, но он ничем не выказывал этого. Он ограничился только циничным замечанием:

— Я обращался с нею прилично.

Наконец Аризона потерял терпение.

— Ты обращался с нею прилично! Ты, знавший, что ее муж жив… Ты, у которого, может быть, есть с полдюжины жен живых и столько же мертвых. Ты поступал прилично. Хорошо. Ты ответишь теперь за это. Ответишь своей кровью…

Метис вздрогнул. Он старался скрыть свое волнение, но в душе проклинал себя за то, что надел огромные рукавицы, стеснявшие его движения. Он наблюдал за Аризоной, когда тот слезал с седла, и заметил у него признаки слабости, которую тот уже больше не мог скрывать. Но теперь это не имело никакого значения и не могло принести ему пользы. Он знал, что должен был подчиниться и ждать. Блестящее дуло револьвера удерживало его в повиновении, и он не смел, да и не пытался, пошевелиться. Аризона погнал свою лошадь в лес и вернулся к метису, который продолжал стоять на месте, стараясь выказать полное равнодушие.

— Видишь этот револьвер? — сказал Аризона, расчистив ногой маленькую площадку в снегу. — Я кладу его здесь. Затем я отсчитываю назад пятнадцать шагов и останавливаюсь. А теперь, Теф Мак-Куллок, или Энтони, или как ты себя еще называешь, ты умрешь прилично, хоть ты свинья! Ты умрешь на дуэли, как джентльмен, хотя ты этого не заслуживаешь. Да, не сомневайся, ты должен умереть! Слезай с лошади и стань на том месте. А я буду считать до трех: раз, два, три! Вот так! И тогда мы должны поднять оружие и стрелять. Я надеюсь, что ты упадешь первый, потому что я тебя убью. Ну а теперь сделай одолжение и слезай с лошади.

Но метис не шевелился. Тогда Аризона прикрикнул на него, и он сразу исполнил приказание. По-видимому, мужество совершенно покинуло Мак-Куллока. Однако, заметив, что Аризона едва держится на ногах от слабости, он не терял надежды ускользнуть.

— Ты напрасно так уверен, — проговорил он сквозь зубы. — Быть может, ты потом запоешь другую песню. Ба, ты заставляешь меня смеяться. Ну вот, я готов.

— Иди на свое место и смейся, — невозмутимо ответил Аризона. — А пока ты будешь смеяться, я попрошу тебя снять твою овечью куртку. Это неподходящая одежда для тебя в данный момент. Во всяком случае, она слишком толста. Снимай же ее. Живо!

Метис снова повиновался, и они неподвижно стояли друг против друга. Никогда еще Аризона не имел такого внушительного вида, как в эту минуту. Он казался еще выше ростом, и его глаза, ввалившиеся и огромные, сверкали так, что взгляд их был почти невыносим. Следы разгула и пьянства на его лице исчезли и сменились выражением какой-то спокойной внутренней силы. Человек, который стоял перед ним, отнял у него женщину. Он должен умереть!

— Когда я скажу «три», поднимай револьвер с земли и стреляй, — торжественно сказал Аризона.

Наступило молчание. Аризона слегка наклонился и, положив свой револьвер на землю, быстро выпрямился. Потом громко проговорил: раз! Метис нагнулся, точно собираясь прыгнуть.

— Два! — сказал Аризона.

Метис с необычайной быстротой схватил револьвер, и вслед за тем раздались два громких выстрела, после чего он швырнул на землю свое дымящееся оружие. Аризона не пошевелился, хотя его лицо побледнело. Он знал, что он ранен.

— Три! — произнес он и нагнулся, чтобы поднять свой револьвер.

Метис бросился к своей лошади, намереваясь вскочить в седло. Аризона прицелился, и выстрел грянул в тот момент, когда метис просунул ногу в стремя. Затем раздался второй выстрел, и метис свалился, как мешок. Белый снег окрасился кровью, вытекавшей из раны на его виске.

Снова наступила тишина.

Аризона медленно и с трудом прошел, шатаясь, через лес и опустился на краю дороги. У него темнело в глазах, он сделал над собой усилие и все-таки не упал, а кое-как опустился на снег. Он сел, обхватив руками колена, и облокотился спиной на дерево. Он чувствовал, что пришел конец. Теплая струя текла по его груди и смачивала одежду. Но он не чувствовал боли. Жизнь уходила постепенно. Несколько мгновений он сидел с закрытыми глазами, потом вдруг открыл их и осмотрелся кругом. Белый снег потемнел, и все предметы стали неясными, расплывчатыми.

— Что ж… я готов, — прошептал он.

Руки его ослабели, и ноги выпрямились сами собой. Он повернулся и, как усталый бродяга, ищущий покоя, лег лицом в снег.

Аризона прошел до конца свой «путь без возврата».

Ни малейшей тени нигде! Ослепительный блеск летнего солнца наполнял горячий, неподвижный воздух, и зной точно отражался от дощатой платформы станции Эмберли, обжигая подошвы медленно и терпеливо расхаживающего по ней человека.

Это был инспектор Стэнли Файлс, красивый человек, с загорелым, энергичным лицом и серыми глазами, одетый в красный мундир. По-видимому, он был совершенно равнодушен к климатическим условиям и не обращал внимания на несносное жужжание москитов, роем носившихся в раскаленном воздухе. На все это он смотрел как на неизбежную неприятную принадлежность жизни в этих далеких северо-западных прериях и поэтому относился философски к подобным вещам, в особенности когда был занят каким-нибудь серьезным делом. Глубоко задумавшись, он дошел до восточного конца длинной платформы и устремил неподвижный взгляд на расстилавшуюся перед его глазами однообразную волнистую поверхность равнины, отливающую красновато-зеленым цветом и залитую яркими солнечными лучами. Прямая линия рельсового пути тянулась вдаль, теряясь на горизонте, и на протяжении многих миль на ней нельзя было заметить ни одной движущейся точки. Файлс, стоя на конце платформы, некоторое время смотрел вперед на железную дорогу, словно ожидая увидеть на ней что-то заслуживающее его внимания, но, не заметив ничего интересного, повернулся и снова зашагал по платформе.

Как раз в этот момент он увидел худого, со впалой грудью, уже не молодого человека, который вышел из единственного здания, стоявшего у железнодорожной платформы и носящего громкое название железнодорожной конторы. Файлс тотчас же узнал его. Это был Хентли, агент железнодорожной компании, в ведении которого находилась станция Эмберли. Он был, по-видимому, очень взволнован в этот момент и, идя навстречу Файлсу, крикнул ему:

— Поезд прошел уже Новый Лагерь, инспектор. Вероятно, он уже двигается мимо Разломанных Холмов и находится вблизи Белого Пункта. Я думаю, что через час он будет здесь, наверняка!

— Проклятье! — вырвалось у Файлса, в первый раз в жизни потерявшего терпение.

Агент улыбнулся.

— Что пользы выходить из себя? — сказал он с какой-то особенной иронией. — Ведь это товарный поезд. Он может опаздывать. Говорю вам, вот именно такие поезда заставили поседеть мою голову! Да, сэр, для этого существует больше оснований, чем вы даже предполагаете.

— Всего двадцать минут тому назад вы мне сказали, что поезд будет здесь через полчаса? — недовольным тоном заметил Файлс.

— Конечно, — ответил Хентли. — Так должно было быть, согласно расписанию. Только эти расписания для местных товарных поездов редко оправдываются.

Файлс нетерпеливо постучал по доскам платформы каблуком своего блестяще вычищенного сапога для верховой езды, затем, пристально взглянув на Хентли, проговорил своим обычным авторитетным тоном:

— Слушайте, Хентли, я хочу знать, может ли что-нибудь задержать поезд на этом пути? Скажите, тут нет ничего такого?

Хентли покачал головой, и в глазах его мелькнул насмешливый огонек.

— Пророчествовать было опасно даже две тысячи лет тому назад, — ответил он. — Не думаю, чтобы эта страна прерий была исключением в этом отношении. О нет, сэр! Мало ли какие случайности возможны на этой боковой железнодорожной линии. Путь, может быть, поврежден, или локомотив от старости придет в окончательную негодность… Железнодорожная прислуга может запьянствовать и произвести дебош в каком-нибудь придорожном городке. Никогда нельзя ни за что ручаться на такой боковой линии. А тут еще этот груз спирта!..

— Слушайте, дружище! — резко прервал его Файлс. — Что вы тут болтаете? Уверены вы, что с поездом ничего не может случиться?

Хентли усмехнулся.

— Это ведь запретная территория; тут действуют законы трезвости, и потому…

Файлс снова оборвал его. Насмешливый тон агента слегка раздражал его, но он вспомнил обычное добродушие Хентли и то, в каких условиях протекает его жизнь здесь, в Эмберли. В самом деле, только две вещи делают эту жизнь сносной для него, вносят в нее некоторое разнообразие, а именно: действия конной полиции и действия тех, кто делает необходимой существование этой полиции в стране. Несмотря на всю угнетавшую рутину своей жизни в Эмберли, Хентли все же находил в ней некоторый интерес. Тут в Эмберли, внутри Канадской прерии, закон боролся с беззаконием, и эта борьба занимала Хентли. Местная полиция должна была разыскивать и преследовать нарушителей закона трезвости, установленного почтенным правительством в его старческой заботливости о нравственности и благополучии тех, кто, в сущности, гораздо лучше мог бы позаботиться сам о себе. Хентли также возмущался этим запретительным законом, как и каждый взрослый человек, мужчина или женщина, в этой стране, не принадлежащий к узкому кругу проповедников трезвости. Вместо улучшения жизни в северо-западной территории введение этого закона внесло значительное ухудшение; пьянство возросло на сто процентов с тех пор, как объявлен был запрет на ввоз и потребление спиртных напитков, кроме пива, содержащего только четыре процента алкоголя.

Хентли знал, что на инспектора Файлса была возложена обязанность пресечь в этой области контрабандный ввоз виски, ну а он, Хентли, должен был доставлять полиции все сведения относительно контрабанды, которые от него потребуются.

— Вы все тут не прочь глотнуть запрещенный напиток, хотя знаете, что это против закона, — заметил недовольным тоном Файлс.

— А что же вы хотите, чтоб мы тут делали? — с раздражением воскликнул Хентли. — Не думаете ли вы, что мы будем тут сидеть в этом проклятом местечке и развлекаться чтением брошюр Общества трезвости только потому, что кому-то там, среди его членов, пришло в голову запретить нам потребление спиртных напитков? Или, может быть, вы, нарядившись в красные мундиры полицейских, полагаете, что мы будем сосать молоко из детской соски и удовлетворимся этим? Нет, сэр, этого не будет ни в каком случае! Я предупреждаю вас, что пью всякий напиток, который мне удается достать здесь, и этот напиток кажется мне особенно вкусным из-за вас, господа! Я признаю только свой долг по отношению к железнодорожной компании, которой служу, и вне этого не пошевелю и пальцем, чтобы помешать галлону доброго виски проникнуть в город. Не помешаю даже в том случае, если мне будет грозить тюрьма!..

Файлс окинул говорящего пристальным взглядом.

— Конечно, — сказал он холодно. — Но от вас ведь только и требуется исполнение долга. Больше ничего. Я нахожусь здесь именно для того, чтобы следить за выполнением долга. Первое нарушение его, приятель, — и вы уже не будете так легко отзываться о тюрьме. Теперь слушайте. Когда этот поезд придет сюда, то я возлагаю на вас ответственность за сохранность груза в последнем вагоне и неприкосновенность на нем печатей. Груз этот заключается в бочках сахара, отправляемых в Кэлфорд. Вы понимаете меня? Ваш долг наблюдать за тем, чтобы груз этот был отправлен в целости по назначению. Помните это!

Файлс намеренно подчеркнул последние слова, и Хендли отлично понял намек. Он зашел слишком далеко в своем возмущении против закона, и теперь ему ничего больше не оставалось, как выполнять инструкции. Но он ненавидел свое положение. Его лицо передернулось.

— Вы слишком мало работы предоставляете фантазии в данном случае, — заметил он угрюмо.

— Конечно, не представляю ничего, кроме цвета, в который выкрашена та или иная тюрьма, — сказал, уходя, Файлс.

Мистер Мосс был единственным служащим железнодорожной компании на разъезде Белый Пункт. Его служебные часы официально занимали сутки, но странным образом и досуг его был таким же продолжительным. В сущности летом ему совершенно нечего было делать, и длинные летние ночи он почти целиком проводил среди своих растений в огороде и цветочных грядок, посаженных позади хижины, которая одновременно была его домом и конторой. Это и был Белый Пункт.

Если Джек Хентли ворчал на монотонность своей жизни в Эмберли, то что же должен был говорить Мосс об условиях своего существования. Поблизости Белого Пункта не было ни города, ни ферм, ни лагеря метисов, который мог бы внести некоторое оживление в окрестностях. Унылое однообразие равнины лишь изредка нарушалось какой-нибудь группой индейцев, отправляющихся на охоту в прериях, за шестьдесят миль к югу.

Однако положение станции Белый Пункт представляло особый интерес, чем объяснялось ее устройство именно в этом месте. К северу, югу и западу прерия тянулась на многие мили, но на востоке вид местности сразу изменялся. Горы, поросшие лесом, поднимались над прерией. Их обнаженные, неровные, словно изъеденные вершины достигали значительной высоты, а внизу поверхность равнины на большом расстоянии была усеяна обломками скал, разбросанных в живописном беспорядке среди моря зеленой оправы прерии.

Эти горы, прорезанные ущельями, требовали зимой и весной постоянного бдительного надзора за железнодорожной линией, прорезающей равнину. Летом ничто не угрожало железной дороге, но зимой тут бывали большие снежные заносы, а весной, во время таяния снегов, существовала другая опасность: железнодорожное полотно размывалось водой и легко происходили крушения. Все это нарушало душевное равновесие Мосса и мешало ему спать спокойно.

Но теперь было лето и не было никаких оснований тревожиться. Поэтому Мосс мог отдавать все свое внимание уходу за своим огородом. Он усердно копал ряды картофельных грядок, считая, что физический труд является единственным предохранительным клапаном, дающим выход слишком долго сдерживаемым чувствам и не допускающим унынию овладеть человеком. Мосс спокойно работал в огороде, ожидая прохода местного товарного поезда. В его глазах этот поезд не имел большого значения, и время его прохода не было определено в точности. Он мог пройти мимо Белого Пункта сегодня или завтра — для Мосса это было безразлично. Ему надо только сигнализировать на следующую станцию о проходе поезда, и больше он не будет беспокоиться о его дальнейшей судьбе.

Вдруг он прервал на мгновение свою работу и стал прислушиваться. Какой-то странный, непривычный звук поразил его. Ему показалось, что в отдалении заржала лошадь, и затем он ясно услышал ответное ржание. Что бы это означало? Он поднялся и начал тщательно всматриваться в окружающую равнину прерии во всех направлениях. Зрение у него было очень острое, но он нигде не увидел лошади. Вряд ли какая-нибудь заблудшая лошадь искала убежища в соседних высоких холмах. Мосс прислушивался еще некоторое время, но затем решил, что это просто фантазия разыгралась у него вследствие жары и уединенной жизни, и снова вернулся к своей прерванной работе.

Однако этот день был для него полон сюрпризов. Отдаленный гул возвестил ему о приближении товарного поезда. Он улыбнулся и пошел к семафору. Выполнив свою обязанность, он снова принялся за работу. Поезд должен пройти через несколько минут, и ему не о чем больше заботиться. И вдруг он остановился пораженный. Грохот приближающегося поезда, который постепенно возрастал, внезапно прекратился, и Мосс явственно расслышал другой звук: стук вагонов, ударяющихся друг о дружку при внезапной остановке. Что-то было неладно! Он обернулся и взглянул на семафор. Приснилось ему, что ли? Ведь всего полчаса назад он опустил семафор, а теперь он оказался поднятым, и поезд должен был остановиться как раз на повороте, где железнодорожный путь выходил из области холмов. Мосс был в полном недоумении. Несколько секунд он стоял ошеломленный, а затем побежал исправлять свою ошибку.

Но тут его ждал новый сюрприз. Он увидел, что рычаг семафора занимал то самое положение, которое он дал ему. С его стороны, следовательно, не было сделано промаха. Однако когда он взглянул вниз, то тайна объяснилась: выпал болт, и механизм семафора расстроился. Колокол локомотива поезда, остановившегося на повороте, отчаянно звонил. Раздумывать было некогда. Надо было пропустить поезд без дальнейшего промедления. Мосс ловкими руками быстро исправил повреждение, поставил на место болт и снова привел рычаг в действие. На этот раз сигнальная лампа семафора опустилась. Тогда Мосс имел время исследовать причину разобщения механизма семафора. Как могла выпасть сама собой двухдюймовая гайка и нарушить крепление? Однако невозможное случилось. Мосс стоял и смотрел на болт, испытывая какое-то жуткое чувство. Послышался грохот приближающегося поезда. Машинист крикнул ему какое-то нелестное замечание, когда старый паровоз с треском и лязганьем прошел мимо него, таща за собой ряд товарных вагонов. Мосс некоторое время смотрел вслед удаляющемуся поезду, а затем, махнув рукой, вернулся к своим картофельным грядкам. Тайна семафора осталась нераскрытой.

Между тем вот что случилось. Поезд уже почти миновал холмы, и Белый Пункт был недалеко. Никакой задержки в пути не могло быть. Кондуктор и поездная прислуга спокойно сидели в последнем вагоне. Тормозной кондуктор, жизнь которого всегда полна риска и требует особой бдительности, зная, что никакой другой поезд не пройдет тут и ему нечего опасаться каких-либо затруднений на этом небольшом промежутке, тоже расположился вместе с другими на отдых. Некоторые даже дремали. И вдруг без всякого предупреждения поезд остановился. Все повскакивали со своих мест, когда раздался знакомый им звук сталкивающихся друг с другом вагонов, внезапно остановленных на полном ходу.

Кондуктор крикнул одному из своих помощников:

— Эй, Джек! Полезай на крышу и посмотри, что случилось… Отчего мы остановились?..

Джек тотчас же исполнил приказание и быстро полез на крышу. Оттуда он крикнул вниз:

— Я ничего не вижу. Мы у последнего поворота, как раз за Белым Пунктом. Локомотив остановился. Вероятно, нам был дан сигнал…

Как только он с ругательствами слез с крыши вагона, у сцепления вагонов появилась чья-то рыжая, лохматая голова и какой-то человек, с грязным запыленным лицом, осторожно осматриваясь, вылез из-под последнего вагона, под которым он, вероятно, проехал несколько миль, и быстрыми, ловкими движениями отцепил его от поезда. Вскоре после этого люди, отдыхавшие в этом вагоне, услыхали знакомый звук лязганья сцепления вагонов, когда они трогаются с места. Кондуктор презрительно улыбнулся и сказал:

— Сигналист, видно, плохо знает свое дело. Зачем он остановил поезд в пути? Не было для этого никаких оснований. Ведь это нарушает правильное движение на боковой ветви, иначе…

Он вдруг прервал свою речь и прислушался. Толчки прекратились, но грохот колес двигающегося поезда был явственно слышен. Однако вагон оставался на месте.

— Черт побери! Что это значит?.. — крикнул он.

Джек тоже кинулся к дверям вагона, но тотчас с криком отпрянул назад. Четыре ружейных дула высунулись в отверстие двери, а за ними показались два человека в масках. Один из них сказал спокойным повелительным голосом с сильным западным акцентом:

— Оставайтесь смирно на своих местах, не двигайтесь! Мы не намерены убивать вас, но если вы помешаете нам, то вам придется плохо. Слышите?..

Кондуктор был опытный человек, видавший виды на железной дороге. Он пережил много таких насильственных остановок и только в душе благодарил судьбу, что не вел на этот раз поезда, везущего деньги. Он вполне готов был слушаться приказаний грабителей. Пусть они забирают локомотив, вагон, кухню и все, лишь бы его шкура осталась цела!

Как раз за сигнальной станцией Белого Пункта, где над железнодорожной линией громоздились высокие лесистые горы, произошло нечто являющееся вопиющим нарушением запретительных законов.

Место тут было очень уединенное, какое всегда можно найти в горах, высоко поднимающихся над лесом, покрывающим склоны, свои обнаженные, утесистые вершины. Горы, изрезанные ущельями, отделяли это уединенное место от остального мира. Дорога узкой лентой извивалась между холмами и исчезала вдали. Но станция, всего на расстоянии нескольких сот ярдов, находилась уже в совершенно открытом месте в равнине, доступной всем ветрам.

Темный сосновый лес возвышался неподвижной стеной над дорогой. Ни одно дуновение ветерка не нарушало его покоя. Заходившее солнце золотило верхушки гор, а в долину уже заползал мягкий, бархатный сумрак, пропитанный зноем летнего дня. Тишина лишь изредка нарушалась топаньем ног и ударом топора, а затем послышался глухой стук каких-то тяжелых предметов, укладываемых на дно большой телеги.

Люди грузили быстро, хотя и без кажущейся торопливости. По-видимому, все было предусмотрено заранее с величайшей точностью. Поезд двигался к Эмберли, увозя с собой ничего не подозревающих кондуктора и его помощников, а на сигнальной станции агент опять вернулся к своим сельскохозяйственным занятиям. Ничто не могло помешать работе, и погрузка совершалась беспрепятственно. Все эти люди прекрасно знали, что, за исключением сигнальной станции, тут не было ни одного человеческого жилища, а неровности холмов и нагромождения утесов хорошо закрывали их от всяких дорог, кроме железнодорожной линии.

Три человека занимались выгрузкой вагона, а двое других с ружьями в руках держали под страхом поездную прислугу. Все были в масках, за исключением одного, который, судя по одежде и властному обращению, очевидно, был предводителем шайки. Это был молодой человек, почти мальчик, без всякой растительности на лице, стройный и замечательно изящный. Однако, несмотря на его юношескую наружность, взгляд его черных блестящих глаз отличался смелостью и решительностью. Он казался совершенно не у места среди своих товарищей, представлявших хорошо известный тип всякого сброда, которым изобилуют страны в далеких прериях. По виду это был юноша, воспитанный в городе, и его одежда, казалось, была сшита дорогим портным, тогда как другие его товарищи, носившие маски, были в широких грязных рубахах, кожаных штанах и с револьверами за поясом.

Дорожная насыпь была усеяна раскрытыми бочками, и заключающийся в них белый сахар рассыпался во всех направлениях. Бочки были вытащены из товарного вагона, сброшены на землю, и крышки были разломаны топором. Когда они свалились, то под ними обнаружился бочонок виски, хорошо уложенный в сахаре. Очевидно, все это было сделано ловкими людьми, должным образом искусными в деле контрабанды. Сахарный груз был должным образом зарегистрирован, бочки запечатаны, снабжены ярлыками и отправлены по адресу одной фирмы в Кэлфорде, репутация которой была безупречна во всех отношениях. Но в этом-то и заключалась хитрость контрабандистов. Бочки с сахаром не должны были достигнуть Кэлфорда. Однако в своем налете на товарный поезд контрабандисты не трогали чужого груза, а овладели лишь тем незаконным грузом, который принадлежал их вождю.

Пятнадцать бочонков виски были извлечены из бочек с сахаром и нагружены на телегу. Оставалось нагрузить еще пять. Вождь спокойным тоном побуждал своих людей ускорить работу.

— Поторопитесь, ребята! — говорил он глубоким, звучным голосом, пробуя своими несколько нежными руками взвалить бочонок на телегу. Но это оказалось ему не под силу, и один из его товарищей подоспел к нему на помощь.

— Времени терять нельзя, — сказал он через минуту, тяжело дыша от сделанных усилий. — Ведь кондуктор может свистком вызвать помощь, и тогда, — прибавил он с улыбкой, — поезд двинется задним ходом за своим утерянным хвостом!

Все дружно расхохотались.

— Я думаю, Файлс будет рвать на себе волосы от отчаяния, когда этот поезд придет в Эмберли, — заметил тот, который стоял возде вождя.

— Ого! Разве он в Эмберли? — спросил кто-то.

— Его видели тут. Кто же его не знает здесь?.. — послышался ответ.

Наконец последний бочонок был погружен на телегу, и предводитель вздохнул с облегчением.

— Поезжайте по южной дороге к временному тайнику, — сказал он тому, кто был возницей. — Надо ехать быстро. Если Файлс действительно взялся за дело, ребята!..

— Ладно! Ладно! — крикнул возница. — Файлсу не догнать нас.

Предводитель несколько минут смотрел ему вслед, затем он повернулся к другим товарищам, очевидно, ожидающим его приказаний.

— Надо задержать на месте поездную команду, пока те другие ваши товарищи не сядут на лошадей, — сказал он, и люди бросились исполнять его приказание. Никому не приходило в голову спрашивать, и они уже по опыту знали, что не было надобности задавать ему какие бы то ни было вопросы, а надо было только повиноваться. Эти грубые разбойники понимали, что они были только исполнителями, а он был головой, и гораздо более умной, чем даже голова инспектора Файлса.

Отдав все эти приказания и не сомневаясь, что они будут в точности исполнены, предводитель вышел на полотно железной дороги и стал смотреть в сторону поворота вокруг большого холма. В глазах его появилось задумчивое выражение. Возбуждение, которое он испытывал в то время, когда отдавал приказания, исчезло, и решительность сменилась чем-то вроде усталости. Даже наружность его изменилась и выражение лица стало мягче, даже нежнее.

Он остался стоять, пока все не кончилось. Он слышал, как пришли лошади и два человека, оставшихся в вагоне сторожить поездную команду, вылезли из нее и вскочили в седла. Тогда он повернулся и пошел по дороге. Выражение усталости исчезло у него, и в глазах опять блеснула прежняя отвага. Он вошел в чащу кустов, где была привязана его лошадь, вскочил в седло и поскакал к западу. Стук копыт скачущей быстро лошади замер вдали, и к холмам снова вернулась прежняя задумчивая тишина.

Когда грабители удалились, освобожденная поездная команда разразилась проклятиями. Ругательства сыпались на все и всех. В особенности же доставалось агенту на сигнальной станции Белый Пункт. Его считали виновником всего.

Излив все свое негодование и вдоволь наругавшись, они осторожно выглянули в дверь и затем, убедившись, что там никого не было, выскочили все, толкая друг друга, из вагона и, собравшись в кучу на насыпи, с оторопелым видом смотрели на рассыпанный сахар и на бочки с выбитым дном. Кондуктор первым пришел в себя.

— Ах, негодяи! — воскликнул он и повторил даже с некоторым сожалением: — Ишь, негодяи!.. — Затем, обернувшись к своим товарищам, резко закричал: — Нечего тут стоять и глазеть по-пустому! Дело уже сделано. Белый Пункт тут недалеко за поворотом. Там мы найдем этого тупоголового агента — если только с ним уже не покончено! Если же он там находится, то мы заставим этого бездельника известить по своему проклятому телеграфу о том, что случилось. Пусть на этой проклятой станции в прерии приготовятся к поминкам…

Мосс в это время кончил свою работу в огороде, уступая настоятельным требованиям своего голодного желудка. Надо было наконец подумать об ужине. Он выпрямил свою усталую спину, взвалил на плечи лопату и медленным шагом направился к хижине, с недовольным видом человека, который должен для себя готовить пищу. Он прошел к навесу, где хранились его дрова, и положил туда заступ. Взяв охапку дров, он, обойдя вокруг хижины, подошел к дверям спокойным шагом человека, покончившего наконец со своей дневной работой. У двери он остановился и по привычке посмотрел на полотно железной дороги, убегающее вдаль. Жизнь его протекала однообразно, и он не ожидал никакой перемены в ней. Каждый день было одно и то же, и теперь он не надеялся увидеть что-нибудь интересное в пустынной прерии, по которой тянулась железнодорожная линия. Но, взглянув на восток, он вдруг встрепенулся. Его скучающий взор загорелся огнем, и с ним произошла какая-то удивительная метаморфоза. Он вбежал в комнату и затем тотчас же выскочил оттуда, держа ружье в руке. Он больше уже не был похож на фермера, копающего картофель, и весь охвачен был воинственным пылом. Вдоль полотна железной дороги бежали четыре взлохмаченных человека, видимо, очень возбужденные и размахивающие руками. Уединенное место, в котором находилась станция, невольно возбуждало подозрение, и он подумал, что они стремились на станцию с недобрыми намерениями.

— Руки вверх! — крикнул им Мосс таким зычным голосом, что в ближайших холмах раскатилось эхо. — Если вы сделаете хоть один шаг, то я пущу пулю в кого-нибудь из вас!

Эта угроза и воинственный жест Мосса моментально оказали свое действие и заставили бегущих остановиться и поднять над головой руки. Затем Мосс услышал испуганный голос седого тормозного кондуктора, крикнувшего ему:

— Ради бога, не стреляй!.. Мы ведь из поездной команды… товарного поезда… Нас задержали в пути…

Мосс опустил ружье, и вся воинственность его моментально испарилась. Он увидел кондукторскую форму на говорившем и тотчас же поспешил к нему.

— Что такое?.. — начал он, но старый кондуктор не дал ему продолжать и разразился ругательствами.

— Зачем, черт тебя возьми, ты остановил поезд своим сигналом? — кричал он. — Или ты заодно с грабителями? Это тебе даром не пройдет, ручаюсь тебе. Поезд был остановлен сигналом без всякой разумной причины. Ты понимаешь, а? И ты несешь ответственность за это!

Присутствие товарищей возбуждало его храбрость, и он продолжал повелительным тоном:

— А теперь отправляйся к телеграфу и поскорее телеграфируй в Эмберли, слышишь? Уведоми их о том, что случилось. Черт возьми! Ты должен будешь возненавидеть Белый Пункт и будешь желать, чтобы даже это название исчезло из обращения на всем Американском континенте!

Мосс был совершенно ошеломлен, не понимая, в чем дело, и его растерянность только поощряла кондуктора еще больше осыпать его ругательствами и кричать на него. Но наконец и у Мосса загорелось негодование в душе, и, выстукивая телеграмму в Эмберли, он с раздражением ответил своему обвинителю:

— Вы вот тут ругаетесь и кричите, но так как вы стары, то я не обращаю на это внимания. А что касается вашего проклятого товарного поезда, то он по обыкновению запоздал. Вовсе не моя обязанность пропускать его, пока вы не требуете сигналов. Для товарных поездов нет расписания. Если они опаздывают, то это их дело.

Но, несмотря на справедливое негодование Мосса и возмущение против нанесенной ему обиды, слова кондуктора все же оказали свое действие. Он вспомнил загадочный случай с семафором. Ведь как-никак, а поезд был остановлен у Белого Пункта! И Мосс знал, что никакие его объяснения не удовлетворят его начальство, и, кроме того, в его воображении носилась уже, словно зловещий призрак, фигура инспектора Файлса из Конной полиции…

В ожидании уведомления от агента Хентли инспектор Файлс удалился в небольшой деревянный домик, служивший полицейской городской станцией в Эмберли. В домике были две комнаты и чердак под крышей. Меблировка этих двух комнат была самая скудная. Ничего в них не было, кроме деревянных столов и деревянных стульев. На чердаке помещались два полицейских солдата и дежурный унтер-офицер, которые спали на деревянных скамьях.

Стэнли Файлс сидел у окна, облокотившись на стол и подперев ладонью подбородок. Он отдыхал, готовясь к дальнейшей работе, и размышлял о ней. В этих диких областях он пользовался единственной в своем роде репутацией. Не проходило дня, чтобы ему не поручалось его начальством какое-нибудь серьезное и особенно трудное дело, часто даже сопряженное с опасностью для жизни. Сообразительность, находчивость и отвага Файлса не подлежали сомнению. Если он брался за какое-нибудь дело, то успех его считался обеспеченным. Он всегда был спокоен и никогда не выходил из себя и не поступал необдуманно. Его подчиненные говорили про него, что он всегда старался одним ударом попадать в цель.

Файлс был честолюбив. Он был молод, ему еще не было тридцати лет, и полицейская служба, заключающаяся в наблюдении за строгим выполнением закона и в преследовании его нарушителей, давала, по его мнению, наибольшие возможности выдвинуться, сделать быструю служебную карьеру в этой далекой стране, куда стекались из разных мест в целях наживы разного рода авантюристы и преступные элементы. И Файлс идеализировал свои полицейские обязанности, уверяя себя, что они обеспечивают безопасность и спокойствие общества.

С распространением в стране деятельности Общества трезвости и принудительным введением закона, воспрещающего ввоз и торговлю спиртными напитками, исключая пиво, заключающего в себе лишь четыре процента алкоголя, пьянство не только не уменьшалось, но даже стало усиливаться. Контрабандная торговля спиртом возрастала, несмотря на все принимаемые против нее меры. Изловить контрабандистов не удавалось до сих пор никому из полицейских, находящихся в этой области. Стэнли Файлсу, как наиболее способному, было поручено это дело, и он понимал, что от его успеха зависела теперь вся его дальнейшая карьера и будущность.

Он раздумывал об этом, сидя у окна, откуда виднелась вдали маленькая живописная деревня, разбросанные домики которой полускрывались в густой зелени глубокой долины. Это был один из тех видов, которыми прерия очаровывает взоры и привлекает к себе, заставляя забывать ее темные стороны. Файлс тоже залюбовался этим видом, хотя не в первый раз смотрел на него. Он видел внизу, недалеко от того места, где находился, большую старую сосну, поднимавшую свою седую вершину к лазурному своду. Это огромное дерево было хорошо известно в стране, и оно указало Файлсу дорогу к неизвестной деревушке Скалистые Ручьи. Когда он ехал верхом по прерии в Эмберли, то видел все время эту огромную старую сосну, возвышающуюся над окружающей равниной. Любопытство заставило его свернуть с дороги, сойти с лошади и подойти ближе, чтобы осмотреть этот удивительный экземпляр растительного царства, являющийся представителем очень отдаленной эпохи.

Однако Файлсу не удалось хорошенько рассмотреть это дерево. Его внимание было отвлечено присутствием молодой девушки, которая сидела на траве у подножия старой сосны, облокотившись на ее ствол, и, казалось, что-то шила. Ее рабочая корзинка стояла возле нее. Впрочем, когда Файлс подошел ближе, то он заметил, что она не работала, а пристально смотрела куда-то вдаль. Девушка была очень красива. Она была без шляпы, в легком летнем платье, и ее пышные темные волосы были связаны белой лентой. Она не сразу заметила приближение всадника, невольно заглядевшегося на нее и решившего в душе, что она самое красивое существо, когда-либо виденное им.

Девушка наконец услыхала шаги и перевела на него глаза. Файлс заметил, что во взгляде ее прекрасных черных глаз выражалась решительность и строгость. Он даже пожалел об этом. Если она обладала слишком мужественным и твердым характером, то это не соответствовало ее нежной женственной наружности, подумал он.

Девушка медленно повернулась к нему и, окинув его быстрым, испытующим взглядом с головы до ног, спросила глубоким, музыкальным голосом:

— Вы инспектор Стэнли Файлс?

Захваченный врасплох, он немного смешался.

— Да, — ответил он и, заметив улыбку в ее глазах, спросил в свою очередь: — А это Скалистые Ручьи, вон там, в долине?

Девушка кивнула.

— Да, — сказала она. — Эта деревня в прерии заключает в себе много интересного, за исключением, быть может, подчинения законам.

— Поэтому я и приехал сюда, — возразил он, широко улыбаясь.

Девушка весело рассмеялась.

— Само собою разумеется. Мы уже слышали, что вы едете сюда. Вы хотите устроить здесь полицейскую станцию, не так ли?

Он отвечал утвердительно, и тогда улыбка исчезла с ее лица и глаза стали серьезными.

— Это было нужно, — сказала она. — Я слыхала о дурных местах, читала о них, но думаю, что ничто не может сравниться с этим местом. Посмотрите! — вскричала она, вскакивая и указывая своей красивой рукой на долину, с разбросанными по ней домиками, утопающими в зелени, и серебристой лентой реки, извивающейся внизу. — Существует ли еще где-нибудь такая насмешка в природе? Ведь это самая красивая картина, какую только может представить себе воображение художника! Здесь все как будто дышит миром и покоем. А между тем… Скалистые Ручьи — это гнездо беззакония, — прибавила она.

С минуту он ничего не отвечал. Он думал о том, какую прелестную картину представляет она сама, стоя возле огромного дерева, на склоне зеленого холма, внизу которого виднелась долина. Но она нагнулась, подняла опрокинутую корзинку и стала собирать свои швейные принадлежности. Очарование было нарушено, и он возразил, улыбаясь:

— Мы, в полиции, должны быть довольны, что существуют такие места, как Скалистые Ручьи. Подумайте только, если бы их не было, то мы рыскали бы кругом, столь же бесполезные, как голодные койоты зимой! И конечно, правительство не стало бы платить нам деньги за это.

Девушка собрала свои вещи и, указав рукой на тропинку, которую Файлс покинул, сойдя с лошади, отрывисто проговорила:

— Вот дорога в Скалистые Ручьи. Она ведет прямо к трактиру. Видите ли, это самое главное здание в поселении! Прощайте.

Не прибавив больше ни слова, она быстро пошла вниз и скрылась в густом кустарнике, покрывающем склоны холма.

Эту неожиданную встречу Файлс не мог забыть, и теперь, сидя у окна в полицейской конторе, он припоминал все ее подробности. После того он много раз видел эту девушку и даже говорил с нею, так как его служебные обязанности часто заставляли его бывать по соседству со старой сосной. Но знакомство их не продвинулось ни на шаг, и девушка сохраняла холодную сдержанность в своих отношениях с ним.

Между тем Файлсу она нравилась все больше и больше, и он думал о том, что когда наконец успех увенчает его усилия и он выдвинется по службе и займет независимое положение, то он будет добиваться ее руки. Теперь он еще не может этого сделать. Он должен сосредоточить все свои помыслы, все свои силы, чтобы достигнуть цели, к которой стремился. А тогда!..

Мечты его были прерваны стуком в дверь. Вошел капрал.

— Ну что? — спросил Файлс властным голосом.

— Это Хентли, сэр. Он получил известие, — отвечал капрал. — Товарный поезд был остановлен, не доходя Белого Пункта. Грабители вскочили в два последних вагона и удержали в плену поездную команду. Кажется, поезду был дан сигнал к остановке, когда он миновал холмы и был на повороте. Пока он там стоял, два последних вагона были отцеплены, и затем поезду было дозволено продолжать путь. Поезд отправился без этих вагонов и теперь находится в виду. Хентли ожидает вас.

Файлс встал, и капрал тотчас же посторонился, чтобы пропустить его в дверь.

— Где телеграмма? — спросил он взволнованного агента.

Никто не проронил ни слова, пока он читал это важное сообщение, разрушившее все его надежды на немедленный успех. Бросив вопросительный взгляд на агента, Файлс повернулся к капралу.

— Тут сказано, что кондуктор слышал, как предводитель говорил своим людям, чтобы они отправлялись по южной дороге. Это либо просто блеф, либо ошибка. Эта дорога ведет в Скалистые Ручьи, отстоящие на двадцать две мили от Белого Пункта. Они, вероятно, должны были медленно двигаться со своей тяжело нагруженной телегой. Скалистые Ручьи находятся в двадцати шести милях отсюда по дороге. Скажите нашим людям, чтобы они немедленно отправлялись, и если они поедут быстро, то могут перехватить их по дороге или же поедут за ними и выследят их.

Файлс, не обращая внимания ни на капрала, ни на Хентли, ожидающего его, бросился во внутреннюю комнату, где находился телефон, и позвонил на городскую полицейскую станцию.

— Дело в высшей степени важное, — сообщил он начальнику. — Я сейчас еду в бараки, должен повидаться с вами. Спиртные контрабандисты обошли нас…

Три человека в полицейской форме быстро мчались поперек равнины. Впереди ехал сержант Мак-Бэн. Вдруг он остановился и, обратившись к своим двум спутникам, сказал:

— Видите, ребята, вон там Кипарисовые холмы? Мы слишком удалились к югу.

— Верно, сержант, — ответил один из его спутников. — Надо повернуть влево.

Загорелые, бронзовые лица всех троих выражали энергию, и глаза были с напряженным вниманием устремлены вдаль. Служба их была тяжелая, но этого требовало от них правительство, и этого же требовали условия страны, в которой они находились. Беззаконие преобладало в этих прекрасных, залитых солнцем равнинах, и не только беззаконие людей, но и беззаконие самой природы, с которой приходилось бороться, чтобы можно было дышать свободно и жить.

В прерии была военная полиция, но ее методы отличались от военных методов. Полицейские солдаты должны были повиноваться приказам, но этим кончалось их сходство с солдатами армии. Каждому полицейскому предоставлялась свобода думать и действовать по своему усмотрению. Его начальники требовали только одного: достижения успеха. Было ли совершено преступление, бежал ли преступник, или же преступление только замышлялось, — полицейский должен был отправляться на место действия, исследовать дело и арестовать виновников. Полицейский должен быстро соображать и действовать за свой собственный страх. Успех вызывал лишь холодное одобрение со стороны начальства, но за неудачу приходилось тяжело расплачиваться. Полицейская работа могла продолжаться дни, недели, даже месяцы. Ни время, ни расходы не имели значения, лишь бы результат был успешный. Если же результаты были неудачны… впрочем, нет, неудача не допускалась! От этого мог бы пострадать престиж полицейской силы, состоящей из семисот человек, на которых была возложена обязанность подчинить себе и очистить от всех преступных элементов территорию, где легко могли бы затеряться с полдюжины европейских государств.

Сержант Мак-Бэн снова заговорил, устремив свой пристальный взгляд на горизонт.

— Вот она! — воскликнул он. — Стоит там, точно метла. Это знаменитая сосна в деревне Скалистые Ручьи. Скачите дальше, влево от нее, ребята.

Он повернул свою лошадь, и скачка возобновилась. Где-нибудь там впереди, на южной дороге, контрабандисты спирта прячут свой груз. Инспектор Файлс сказал: «Ступайте и окружите их!» — и хотя шансы были против полицейских, но ни один из них не думал об этом. Каждый, напрягая свое зрение и ум, готов был употребить все усилия, на какие только был способен человек, чтобы добиться успеха.

Когда наконец было установлено определенное направление в этой обширной зеленой пустыне, сержант-шотландец, с грубыми, суровыми чертами лица, несколько ослабил свою бдительность, и глаза его приняли добродушно-насмешливое выражение.

— Эй, ребята, — сказал он, — разве не постыдно так растрачивать хороший спирт, выливая его на землю? Впрочем, правительства всегда расточительны, только не там, где это касается жалованья.

— А что, если бы мы пролили немного этого спирта, сержант?

— Пролили? — засмеялся сержант. — Ты неправильно выражаешься, приятель. Разве этим словом можно определить то чудное, теплое ощущение, которое испытывает человек, когда в его горло льется доброе виски? Я думаю…

Другой полицейский перебил его.

— Файлс стал бы проливать даже шампанское, — сказал он. — Это такой человек!

Сержант покачал головой.

— Конечно, Файлс уберет с дороги все и всякого, кто будет мешать ему, оттого он и сует свой нос всюду, где чует дичь. Так и нужно поступать в этой богом забытой стране. Если мы не исполним приказа и не выльем конфискованный спирт, то цена нам будет грош и никто нас больше не купит. Нет, ребята, хотя сердце у нас и будет разрываться от огорчения, когда мы будем выливать виски, но сделать это мы должны, иначе мы будем выкинуты за борт!

Разговоры прекратились, и все опять устремили напряженные взоры в ту сторону, где должна была находиться южная дорога. Через полчаса они уже увидели под ногами песчаную дорогу, это была дорога, которую они искали, и они тотчас же соскочили с лошадей и стали внимательно рассматривать песок, не видно ли на нем следов.

— Мы следуем за ними по пятам, ребята! — крикнул сержант. — И, судя по тому, как они шагают, мы их скоро настигнем.

— С ними четыре верховые лошади, — сказал другой полицейский, рассматривавший дорогу. — С возницей это составляет пять человек. Бродяги прерии — я думаю!

Сержант кивнул головой, продолжая рассматривать следы. Вдруг третий полицейский крикнул:

— А это что?

Все сейчас же бросились к нему. Он спокойно разрывал окурок папиросы, поднятой им на дороге.

— Бродяги прерии не курят таких готовых папирос, — сказал он. — Эта папироса куплена в городе.

— Да! — воскликнул Мак-Бэн. — Это шайка из деревни Скалистые Ручьи. Я в этом уверен. Ведь это самое гнусное гнездо преступлений на северо-западе. Вперед, ребята! Нам надо действовать.

Они погнали лошадей, поднимая облако пыли по дороге. Но вскоре это облако улеглось, так как всадники свернули в сторону и мчались уже прямо по травянистой равнине, к Скалистым Источникам.

Солнце стояло низко на горизонте, и на небе не было видно ни одного облачка. Кругом господствовала тишина, даже пение птиц прекратилось. Низкие холмы, густо поросшие кустарником, окаймляли дорогу в том месте, где она вступала в широкую долину Скачущего Ручья, который за шесть миль далее протекал через середину деревни Скалистые Ручьи. Местность отличалась тут своеобразной красотой. Небольшие холмы были перерезаны ущельями во всех направлениях, густо заросшими и потому почти непроходимыми. Далее, по мере того как долина расширялась и углублялась, вид ее делался более суровым и мрачным. Местность становилась возвышенной, поднималась к большим высотам, характер растительности изменялся. Светлая зелень уступила место более темной: хвойным деревьям, голубым соснам, камедным деревьям и сахарному клену. Чем дальше, тем эта перемена резче бросалась в глаза, так как начали преобладать уже более высокие темные сосны. Обширные участки соснового леса высоко поднимали, среди более светлой зелени, свои мрачные, растрепанные верхушки, придавая этой местности какое-то суровое величие, свойственное только высоким горным областям.

Бархатный сумрак окутывал долину по мере того, как угасал дневной свет. Солнце скрылось за стеной леса. Кругом была тишина, не шевелился ни один листок на деревьях, и казалось, покой и мир царили везде. Природа отдыхала, но не отдыхали люди. В неподвижном затихшем воздухе всадники ясно расслышали шум колес и стук лошадиных копыт, ударявшихся о твердую почву дороги. Наконец показались люди: четыре всадника, сопровождавшие нагруженную телегу. Они появились на вершине холма и начали быстро спускаться по склону вниз, не обращая внимания ни на какие опасные последствия, угрожающие не только целости членов, но и жизни. Возница совершенно перегнулся вперед на своем сиденье и, вытянув руки, натягивал вожжи, понукая лошадей. Лицо его было серьезно, и он, видимо, прекрасно сознавал опасность, которая грозила ему впереди, но он сознавал, что и позади ему грозит, пожалуй, еще большая опасность.

Двое всадников отъехали в сторону и скрылись в кустах на гребне холма, откуда можно было обозревать долину и дорогу к ней. Телега быстро катилась вниз, скрипя и раскачиваясь. Одна лошадь споткнулась, но возница удержал ее от падения одним только физическим усилием своих крепких рук.

— Успеем доехать? — обратился к нему один из его товарищей.

— Должны успеть, — отвечал возница. — Если мы проедем еще двадцать минут внизу, то проклятая полиция не разглядит нас в облаке пыли.

Лошади бежали все быстрее и быстрее в железных руках возницы. Облако пыли, поднимаясь как дым над верхушками деревьев, постепенно рассеялось, и в долине снова восстановились мир и тишина.

Красивая молодая девушка, сидевшая под большим кленовым деревом, густая листва которого защищала ее от знойных лучей полуденного солнца, положила возле себя книгу и устремила мечтательный взор на зеленеющую долину, видневшуюся внизу. В нескольких шагах от нее другая молоденькая девушка, хорошенькая блондинка, занята была шитьем. Она усердно работала иголкой над куском белого батиста, но когда ее сестра бросила читать, то она подняла голову и взглянула на нее своими наблюдательными серыми глазами, в которых блеснул веселый огонек.

— Кэт, — сказала она, заметив, куда устремлены взоры сестры, — ты помнишь ли, что сегодня как раз минуло пять лет с тех пор, как мы приехали сюда? Пять лет! Тебе было тогда двадцать три года. Теперь тебе двадцать восемь лет, а мне двадцать два года, и мы обе скоро будем старыми девами. Знаешь ли, — прибавила она со смехом, указывая не деревню, домики которой виднелись в долине, — как люди, там внизу, будут называть нас? Они будут говорить: «две старые карги», или «эти славные, смешные старенькие сестры Сетон»! Ужасно подумать об этом! Ведь мы приехали на Запад, чтобы найти здесь мужей для себя, а в результате остаемся почти старыми девами!

Кэт Сетон улыбнулась на слова сестры.

— Ты любишь подшучивать, Хелл, — возразила она своим глубоким, красивым контральто.

— Я вовсе не подшучиваю на этот раз, — возмущенно ответила ее сестра. — И я не хочу, чтобы меня называли Хелл[1]. Это похоже на то, как Пит или Ник ругают друг друга, когда пропивают свое жалованье в грязном кабачке О’Брайана. Ведь мое имя Эллен! Впрочем, это не меняет фактов. Не приходится далеко взбираться, чтобы найти нас среди сковородок и других кухонных принадлежностей. Но говорю тебе: все это надоело мне, надоело!.. Не стоит говорить об этом. Ведь я женщина и предпочла бы видеть пару мужских штанов в своем доме, нежели другую пару юбок… хотя бы даже эти юбки и принадлежали моей возлюбленной сестрице.

Кэт перестала смотреть на деревню в долине и окинула улыбающимся, снисходительным взглядом хорошенькое личико своей сестры.

— Что ж дальше? — спросила она.

— Ничего! — воскликнула Эллен и, придвинувшись к сестре, присела возле нее на корточки. — Но ты должна меня выслушать, Кэт. Мне надо высказаться. Так вот, пять лет тому назад, Кэт Сетон, двадцатитрехлетняя девушка, и ее сестра, Эллен Сетон, остались сиротами, с капиталом в две тысячи долларов, который они поровну поделили между собой. Кэт Сетон была не совсем обыкновенная девушка. О нет! Она даже была совсем «необыкновенная», как сказал бы Ник. Она обладала твердым характером и нелепым понятием о женской независимости. Я вовсе не хочу сказать, что она не была женственной, — ничего подобного! Но она твердо верила, что может делать то, что нужно, так же хорошо и обдуманно, как любой мужчина. Она была убеждена, что может мыслить не хуже мужчины. Вообще, она не верила в превосходство мужского пола над женским. Единственное преимущество, которое она признавала за мужчиной, заключалось в том, что он мог просить женщину выйти за него замуж, между тем как женщина не могла обратиться с таким предложением к мужчине. Но даже признавая это, она оставляла за собой альтернативу. Она была уверена, что каждая женщина имеет право заставить мужчину обратиться к ней с такой просьбой.

Терпеливая Кэт кротко протестовала.

— Ты изображаешь меня каким-то ужасным существом, — сказала она, нисколько не обижаясь на сестру. — Не лучше ли мне выслушать далее все обвинения против меня?

Но Эллен нисколько не смутилась ее замечанием.

— В этом нет надобности, — возразила она с насмешливой серьезностью. — Притом же тебе надоест раньше, чем я кончу говорить. Теперь слушай! Кэт Сетон очень доброе и милое существо, в самом деле. Только… только она страдает от своих идей.

Черноглазая Кэт, красивое лицо которой выражало решительность и характер, посмотрела на свою сестру с ласковой снисходительностью матери.

— Ты разболталась, дитя, — вот все, что она сказала.

Эллен кивнула головой.

— Ну что ж, я люблю говорить. Я чувствую себя умнее тогда, — возразила она. Сложив руки на коленях, она с минуту задумчиво смотрела на сестру, которую, в сущности, обожала.

— Хорошо, — сказала она наконец, — будем держаться рамок обвинения. — Пять лет тому назад этот дух независимости был очень силен у Кэт Сетон, гораздо сильнее, чем теперь. Но это мимоходом. Главное же то, что когда сестры остались одинокими в мире, со своими деньгами, то этот дух независимости внушил Кэт порвать со всеми условностями и приличиями, покинуть свою маленькую деревню в Новой Англии и отправиться на Запад, чтобы там, на широких равнинах Канады, поискать людей и счастья. К чему это привело, мы видим!

Она остановилась и опять взглянула на сестру, которая снова обратила свой взор на долину. С покорным вздохом Эллен продолжала:

— Так было пять лет тому назад. Пять лет тому назад две одинокие, осиротевшие девушки покинули свой хороший деревенский дом в Новой Англии, продали все — дом, а не деревню! — и обратили свои любопытные взоры к зеленым прериям Дикого Запада, родине диких лошадей, буйволов и безжалостных москитов.

Веселая улыбка заиграла на лице Кэт.

— Что ж ты остановилась? — спросила она.

— Это от волнения, — отвечала Эллен, делая вид, будто она вытирает глаза, — от волнения, вызванного воспоминанием обо всем этом «проклятом деле», как сказал бы Ник.

— Оставь Ника в покое, — заметила Кэт. — Во всяком случае, он далеко не так часто разражается проклятиями, как делаешь это ты… Ну, я скоро пойду. Мне надо приготовить молитвенный дом для завтрашней службы. Так вот…

— Ах, так и есть! — вскричала Эллен, и в ее смеющихся глазах выразилось торжество. — Пять лет тому назад Кэт Сетон никогда бы не сказала это. Она бы сказала: «Провались он, этот старый молитвенный дом, и с ним все старые кошки, которые собираются там, чтобы злословить и клеветать друг на друга во имя религии!» Вот что она бы сказала тогда! Ну а теперь другое. У нее исчезла любовь к приключениям, исчезло ее презрение к условностям, исчезла ее независимость. Что она теперь? Простой фермер в юбке, чернорабочая незамужняя женщина, выращивающая тыквы и другие овощи. Ее тонкие руки, за которыми она так ухаживала прежде, должны постепенно огрубеть, и ее красивое лицо покроется морщинами.

— Эта незамужняя женщина-фермер, однако, имеет успех, — возразила Кэт своим глубоким музыкальным голосом.

Эллен кивнула головой и с какой-то безнадежностью признала истину ее слов.

— Да, — вздохнула она, — и это самое худшее. Мы приехали сюда, чтобы найти для себя мужей, и нашли — тыквы! Охотники за людьми — мы так называли себя. Это было необычайное выражение, и потому мы употребляли его. Мы хотели охотиться за живыми мужчинами, которые могли бы сделаться нашими мужьями. И вот… Кэт Сетон! — вдруг вскричала она, вскакивая на ноги и потрясая перед ее лицом своим маленьким кулачком. — Вы обманщица, самая настоящая обманщица! Да, да! Не смотрите так на меня! Живые мужчины? Приключения? Пуф! Вы стали такая же ручная, как любая деревенская кошка, и вы такая же… сонная!

Кэт тоже поднялась, но она вовсе не смотрела на сестру, она просто хохотала. Ее красивое смуглое лицо светилось самым искренним весельем под влиянием разглагольствований сестры и ее нападок. Она любила ее безответственную болтовню, так же как любила и ее благородную натуру. Она ласково погладила ее плечо и затем обняла ее.

— Я бы хотела на тебя сердиться, Эллен, но я просто не могу! — сказала Кэт. — В некоторых отношениях ты была близка к истине в своих забавных речах. А знаешь ли, наш основной капитал в банке теперь увеличился. Наша ферма процветает. Мы употребляем рабочую силу: два создания, которые называют себя мужчинами, но в действительности обладают характерными черепами свиней или тигров или каких других столь же ужасных созданий. Мы можем теперь выписывать наши наряды непосредственно из Нью-Йорка или Монреаля. Подумай об этом! Разве это не результат нашей независимости? Я признаю деревенскую деятельность и, по-видимому, люблю Скалистые Ручьи. Это такой выбеленный склеп и обитатели его такие негодяи, но с забавными, огромными сердцами. Да, я люблю даже нелепые собрания здесь. А что касается отваги и любви к приключениям… Ну, мне кажется, она не совсем еще исчезла.

— Во всяком случае, она завязла… среди тыкв и капусты, — быстро заметила Эллен и, высвободившись из объятий сестры, встала перед ней с забавным видом обвинителя. — Подожди минутку, Кэт Сетон. Все это неверно. Я выступаю с обвинением, но защищать себя ты не можешь. Ты должна только слушать и подчиниться приговору. Помни, что это не суд мужчин, а суд женщин. Так вот: мы охотницы за мужчинами. Мы потому только приехали сюда, и я осталась тем же. Мы пять лет охотимся, а каков результат? Я скажу тебе. Мне делали предложения каждые сколько-нибудь подходящие штаны в этой деревне обыкновенно тогда, когда носящий их напьется. Единственные, не просившие меня выйти за них замуж, это два наших работника, Ник и Пит, и то только потому, что заработка их не хватает для того, чтобы они могли напиться в достаточной мере. А что касается тебя, то большинство здешних парней питают к тебе такой благоговейный страх, что даже в припадке белой горячки не осмелятся говорить о женитьбе на тебе. Единственные мужчины, у которых хватает мужества смотреть на тебя другими глазами, это инспектор Файлс, когда долг службы заставляет его бывать в Скалистых Ручьях, и пьяница Чарли Брайант, владелец ранчо и художник. Ну а как принимаешь это ты, охотница за мужчинами? Почему ты убегаешь всякий раз от Файлса, как кролик от охотника? Достаточно только упомянуть его имя, чтобы тебя охватила дрожь и ты бы смутилась, как застенчивая девица. А между тем, ты втайне восхищаешься им. Что же касается другого твоего обожателя, то ты взяла на себя роль какой-то сестры милосердия и проповедника трезвости. Ты так увлеклась своей ролью, что в светлые промежутки, когда он не находился во власти своей болезни, он не мог не влюбиться в тебя и совершенно потерять голову.

Хохочущая Кэт собиралась протестовать, но Эллен остановила ее величественным жестом.

— Подожди, — сказала она. — Выслушай же все обвинения. Всмотрись хорошенько в свою деревенскую жизнь, которую ты ведь тоже обвиняешь. Ты, столь независимая и смелая женщина, обладающая возвышенным умом, ты стала чем-то вроде слуги молитвенного дома, к которому ты примкнула и который, в сущности, управляется сборищем головорезов и пиратов, жены и отродье которых нисколько не лучше их самих. Ты выполняешь деревенские социальные функции, но так же относишься к ним, как любая деревенская мать к своей неумытой, но все увеличивающейся семье. Ты болтаешь с ними и злословишь не хуже их, и я уверена, что в своих дружеских чувствах и милосердии к ним ты готова была бы пойти и вымыть скребницей всех их грязных ребят. Что сделалось с тобой, Кэт? Во что ты превратилась? Возвышенный дух покинул тебя. Семя, столь богатое обещаниями, пустило ростки, которые стали вырастать, но плодами была тыква. И вот мы стареем! Я не могу ничего тут поделать. Я выскочила из сельскохозяйственной борозды, куда мы погрузились, и… Смотри!

Она сделала драматический жест рукой, указывая на худощавого молодого человека, медленно поднимающегося к ним по склону долины.

— Вот он, твой пациент, художник! Твой пьяница, собственник ранчо! Это символ, ходячий символ тех уз, которыми уничтожается мужественный дух наших… гм… молодых сердец.

Но Кэт не обратила внимания на приближающегося человека, она видела перед собой только оживленное личико сестры.

— Ты большой ребенок, — сказала она. — Я должна была бы рассердиться на тебя. Должно быть, ты меня действительно свела с ума. Но право же, твой разговор о тыквах сбил меня с толку. Не беспокойся обо мне. Я вовсе не изменилась. Может быть, я делаю некоторые вещи, которые кажутся тебе странными, но… но… я знаю, что я делаю!.. Бедный Чарли! Взгляни на него. Я часто думаю, чем это кончится…

Кэт вздохнула, но легкомысленная Эллен не так близко принимала к сердцу положение Чарли.

— Если все, что говорят о нем, правда, то это кончится… тюрьмой, — решительно заявила она.

Кэт быстро оглянулась, и глаза ее внезапно стали строгими.

— Что ты сказала? Тюрьмой? — резко спросила она.

Эллен пожала плечами.

— Все тут говорят, что он самый главный контрабандист спирта и… и его образ жизни не таков, чтобы внушать доверие. Знаешь, Кэт, О’Брайен сказал мне, что полиция уже отметила его. Они только ждут, чтобы захватить его с поличным.

Суровое выражение глаз внезапно исчезло, и у Кэт вырвался вздох облегчения.

— Это им никогда не удастся, — решительно заявила она. — Все тут ошибаются насчет Чарли. Несмотря на все свои недостатки, он не занимается таким делом. Он слишком робкий — и… слишком честен, чтобы опуститься до этого.

Вдруг в глазах Кэт вспыхнул какой-то огонек, и, близко подойдя к сестре, она сжала ее руку и заговорила глухим, слегка дрожащим голосом:

— Слушай, дитя, знаешь ли ты, чем рискуют эти нарушители закона, спиртные контрабандисты? Ну, конечно, ты не знаешь! Так я скажу тебе. Они рискуют своей жизнью, так же как свободой. Они постоянно находятся под угрозой. Их ожидает очень строгая кара, и тот, кто сделался контрабандистом спирта, не дастся живым в руки полиции. Подумай об этом, и ты поймешь, как далеко занесла тебя твоя фантазия. Подумай о Чарли, каким мы его знаем. Художник. Мягкосердечный, кроткий человек, который грешит только против себя самого…

Но лицо Эллен выражало недоверие.

— Да, да, каким мы знаем его! — быстро возразила она. — Я как раз думала об этом в то время, как он давал мне урок рисования. Я наблюдала его, когда он смотрел на тебя, и в глазах его выражалась такая удивительная, чисто собачья преданность. Он следил за каждым словом, которое ты произносила. Я думала об этом и почему-то невольно вспоминала название книги, которую читала: «Доктор Джекил и мистер Хайд»… Ты вот уверена, а я… я только удивляюсь!

Кэт выпустила ее руку и холодно проговорила:

— Ты можешь думать как тебе угодно, Эллен, а я знаю. Я знаю Чарли, знаю его благородное сердце, которое руководит всеми его действиями. Говорю тебе, что ты не права, решительно не права! И все не правы относительно него, полиция и другие…

Она повернулась и сделала несколько шагов по склону вниз, навстречу приближающемуся человеку.

Когда Кэт выступила из тени деревьев и Чарли увидел ее, то его глаза заблестели от удовольствия.

— Я видел вас и Эллен, когда вы шли по откосу, и полагал, что встречу вас, если пойду кругом, — сказал он.

Голос у него был приятный, музыкальный и был проникнут какой-то особенной теплотой, когда он говорил с Кэт. Он дышал тяжело, когда наконец взобрался на холм, где стояли обе девушки. Его худая, невысокая, стройная фигура согнулась вперед вследствие усилий, которые ему нужно было сделать, чтобы влезть на откос. Кэт смотрела на него с таким чувством, с каким смотрит мать на своего больного ребенка.

— Я наблюдал за работой парней там внизу, занятых постройкой новой церкви, — сказал он с трудом, переводя дыхание. — Пришел Алан Дэй, принес мою почту, и когда я прочел письмо, то почувствовал, что непременно должен поделиться с вами моими новостями. Видите ли, мне хотелось, чтобы вы обе первые узнали об этом.

Кэт ласково смотрела на его красивое, безусое юношеское лицо, с нежной кожей, как у молодой девушки, покрытое в этот момент ярким румянцем. Но во взгляде Эллен, устремленном на него, не было и следа нежности. Она смотрела на него с каким-то смешанным чувством. В самом деле, он ей нравился и в то же время внушал отвращение. В нем было какое-то очарование. Красивый брюнет. Но в его наружности было что-то женственное и, может быть, именно потому он отталкивал от себя Эллен, которая ценила только мужественную наружность. Женоподобных мужчин она презирала. А между тем как согласовать с его женственным характером то, что говорят о Чарли? Разве он не был самым беззаконным человеком в этой беззаконной деревне? Его кротость, следовательно, была только чисто внешней. Но ведь она никогда не видела его другим, даже в моменты сильнейшего опьянения, а это бывало нередко.

Личность Чарли была для нее загадкой, и притом не совсем приятной загадкой. Она чувствовала что-то нехорошее, скрытое в нем, но вряд ли Кэт замечала это. Несмотря на всю ее горячую защиту, Эллен все-таки не могла отрешиться от своих сомнений относительно Чарли. Она знала, что презирает и в то же время боится его. Эллен забавляла его нелепая, собачья преданность и беззаветная любовь, которую он питал к ее энергичной, обладающей сильным характером и твердой волей красивой сестре.

— Ну, каковы же ваши новости, Чарли? — спросила Эллен. — Я уверена, что они хорошие, иначе вы бы не пришли сюда.

— Хорошие? О да! — воскликнул он. — Разумеется, я бы не пришел к вам с дурными вестями. Впрочем, может быть, это вас не особенно заинтересует. Видите ли, дело касается моего брата. Мой огромный брат Билл едет сюда, чтобы… присоединиться ко мне. Он хочет заняться сельским хозяйством и намерен вложить свои деньги в мое ранчо. Он полагает, что мы можем вместе вести дела. Он говорит, что я приобрел опыт (Чарли слегка усмехнулся), а он приобрел доллары, и мы вдвоем достигнем большого успеха. Он забавный, Билл. У него столько же понимания, как у двухгодовалого бычка, и столько же силы. Он не видит разницы между грешником и святым — все для него одинаковы. Он любит каждого, но тому, кто заденет его, — несдобровать. Во всяком случае, он самый добрый и самый горячий человек в этом мире.

Кэт улыбнулась, слушая его, но ничего не говорила. Как обыкновенно, Эллен и теперь завладела разговором, Кэт только слушала.

— Чарли! — вскричала Эллен со свойственной ей пылкостью. — Вы должны непременно познакомить его со мной. Он большой и… и мужественный. А наружность у него красивая? Впрочем, если он ваш брат, то должен быть красив. Мне до смерти хочется видеть его, — поспешно прибавила она.

Чарли покачал головой, тихо улыбаясь.

— Ну, конечно, вы увидите и услышите его. Он наполнит собой всю деревню, — сказал он. Вдруг его черные глаза стали серьезными, и по лицу пробежала какая-то тень. — Я рад, что он приезжает сюда. Может быть, он… он удержал бы меня… — прошептал он.

Кэт перестала улыбаться и с жаром воскликнула:

— Не надо так говорить, Чарли! Знаете ли, что означают ваши слова? О, это слишком ужасно, и я не хочу этого допустить! Не надо вам ничьей поддержки. Вы сами можете бороться и можете победить свою слабость. Я это знаю.

Он пристально взглянул в лицо любимой девушки, словно желая прочесть ее сокровенные мысли.

— Вы так думаете? — спросил он.

— Я верю в это, верю, как в судьбу! — воскликнула Кэт.

— Вы думаете, что… что всякая слабость может быть побеждена?

Кэт кивнула.

— Всякая, лишь было бы желание победить.

— Если есть желание победить… — продолжал он, — то долговременные привычки… болезни, длившиеся годами, можно, пожалуй, побороть, но… но…

— Но… что же такое? Продолжайте! — почти резко спросила Кэт.

Чарли пожал своими узкими плечами.

— Нет… ничего! Я просто думал — вот и все.

— Но это не все! — воскликнула Кэт. — Говорите!

Глаза Чарли загорелись глубокой страстью.

— Зачем? Зачем мы должны побеждать и бороться с собой? — с жаром заговорил он. — Зачем мы должны подавлять природу, данную нам силой, не подлежащей нашей власти? Почему мы не должны уступать чувствам, которые требуют снисхождения, если это снисхождение никому не делает ущерба? О, я стараюсь смотреть на это с той точки зрения, с которой смотрите вы, Кэт! Но я не могу, не могу… Единственное, что заставляет меня отрекаться от самого себя, это желание заслужить ваше хорошее мнение. Если б не это, то я покатился бы прямо в ад с таким же наслаждением, с каким катится в своих салазках ребенок с ледяной горы. Да, Кэт! Я пьяница. Я сам это знаю. Пьяница от природы. У меня нет ни малейшего желания быть другим, никаких нравственных угрызений. Только вы, одна вы заставляете меня желать исправиться! Когда я трезв, то я несчастен. Зачем я должен быть трезвым, если я так ужасно страдаю тогда? Стоит ли это? Что за беда, если опьянение облегчает мои страдания и доставляет мне минуты покоя, которых у меня иначе не бывает? Есть вещи, о которых я постоянно думаю, и мысли, которые заставляют меня иногда валиться с ног. Но я знаю… да, я знаю, что поступаю дурно, и я знаю, что скорее готов перенести все муки ада, чем потерять… ваше доброе расположение.

Кэт вздрогнула. Что могла она ответить на его страстный призыв. Она знала, что он говорит правду и что если он и делает какие-нибудь усилия над собой, то лишь потому, что его любовь к ней преодолевает даже его болезнь. Безнадежность такого положения вещей подавляла ее. Она не любила его, не могла дать ему той любви, которая была ему нужна. И когда он наконец поймет это, у него исчезнет всякий след самообладания, и он покатится вниз головой. Кэт знала его печальную историю. Он был сыном богатых родителей в Нью-Йорке и получил хорошее образование. Из него хотели сделать художника, и в этом лежал секрет его падения. В Париже, в Риме и других европейских городах он впервые окунулся в омут юношеского разгула, за этим быстро обнаружились дурные последствия, а после его пребывания в университете наступило окончательное падение. Его родители отказались от него, считая его уже погибшим безвозвратно.

Они отправили его на Запад, где приобрели для него маленькое ранчо, и затем предоставили собственной судьбе.

Эллен видела, что Кэт была расстроена словами Чарли, и поспешила к ней на помощь. Она весело заговорила с ним, увидев, что он вынул письмо из кармана.

— Расскажите же нам побольше о своем огромном брате Билле, — сказала она. Затем несколько кокетливо прибавила: — Как вы думаете, понравлюсь я ему? Потому что если я не понравлюсь, то наверное умру от печали.

Чарли невольно улыбнулся, взглянув на веселое, оживленное личико молодой девушки.

— Не беспокойтесь, Эллен, — ответил он. — Билл наверное до безумия влюбится в вас. И знаете ли, Эллен, когда он уставится на вас своими большими простодушными голубыми глазами, то вы и не оглянетесь, как он уже отведет вас к пастору, и вы очутитесь замужем за ним раньше, чем поймете, какой вихрь ворвался в Скалистые Ручьи и закрутил вас.

— Разве он такой вихрь? — спросила она с некоторым сомнением.

— О да, конечно! — отвечал Чарли решительным голосом.

Эллен вздохнула с облегчением.

— Я очень рада, — сказала она. — Вихрь — это нечто вроде летней бури, пропитанной солнечным сиянием. Такой вихрь не похож ни на холодные и бурные ветры, ни на сонные летние зефиры, веющие в этой долине, населенной порочными мужчинами и тупыми женщинами. Да, я предпочитаю вихрь. Глаза у него голубые и… простодушные?

— Да, да, — смеясь, говорил Чарли. — Глаза у него голубые… и большие. Он мой большой брат Билл, и я люблю его.

— Ах, я действительно рада, что он такой, — оживленно вторила ему Эллен. — Подождите. Он большой, глаза у него голубые, он красивый; он похож на вихрь; у него много денег? — Она по пальцам перечислила все его достоинства. — Слушайте, наверное я выйду за него замуж! — воскликнула она в заключение.

— Эллен, — с ужасом проговорила Кэт.

— В чем дело, Кэт? — с удивлением спросила Эллен. — Отчего же мне не выйти замуж за Большого Брата Билла? Уж даже одно только его имя привлекает меня. Как вы думаете, Чарли? — Она с улыбкой поглядела на него. — Хотели бы вы иметь меня… своей сестрой? Я вовсе не такая плохая, не правда ли, Кэт? Я могу стряпать, шить и… штопать. И я не обращаю внимания на ругательства. Пусть наемные работники Кэт разражаются проклятиями. Они такие ужасные люди. Я им не мешаю… Я тут ничего дурного не имела в виду, кроме… кроме штопанья носков Большого Брата Билла. Ну а когда же он приедет? Надеюсь, что это будет скоро, в особенности потому, что он должен ворваться, как вихрь, не правда ли?..

Чарли заглянул в письмо брата и ответил:

— Я думаю, что это будет послезавтра.

— Кэт, ну разве это не чудесно? — вскричала Эллен с блестящими от восторга глазами. — Я как раз получила теперь свои новые платья. Их хватит мне на три месяца, а за это время я уже буду замужем.

Вдруг глаза ее стали серьезными, и она проговорила:

— Надо решить также, где мы будем жить. Уедем ли мы на восток или поселимся на ранчо у Чарли? Так важно не сделать в этом отношении никакой ошибки. Ведь ранчо Чарли нуждается в хорошем присмотре, не правда ли? Вид у него несколько заброшенный. Большой Братец Билл, наверное, требовательный в этом отношении, так как он приезжает с востока.

Все смеялись. Кэт понимала, что ее живая, веселая сестра только забавляется в эту минуту. Так думал и Чарли, принимая участие в ее веселье.

— О да! — вторил он. — Большой Билл должен быть требовательным. Он ведь привык к ресторанам Бродвея.

— Боюсь, что ваша лачуга очень мало имеет общего с рестораном на Бродвее, — заметила с укором Эллен. — Я никогда не могла понять вас, Чарли. У вас есть ранчо, и вы даже похваляетесь им. А между тем вы никогда не едите с фарфорового блюда и не покрываете свой обеденный стол ничем иным, кроме листа газетной бумаги. В самом деле, Чарли, вы меня просто ставите в тупик! Как вы ухитряетесь управлять ранчо и получать с него доход — это для меня настоящая загадка! Я…

Кэт взглянула на нее с нахмуренным видом и строго заметила:

— Ты говоришь глупости, Эллен. Какое имеет отношение забота о внутреннем устройстве дома с управлением и доходностью ранчо?

Эллен хитро поглядела на нее.

— Слушай, Кэт, тебе еще надо многому поучиться, — сказала она. — Ведь Большой Брат Билл приезжает сюда прямо с Бродвея, с запасом денег и установившимися понятиями. Чарли владелец процветающего ранчо. Что же Большой Брат Билл ожидает найти в его доме? Конечно, он приедет с багажом, с прекрасными костюмами и тому подобными вещами. Он, наверное, мечтает о поездках верхом по бесконечным равнинам, о стадах скота, об охоте и всякого рода занятиях спортом. Он, наверное, представляет себе ранчо комфортабельным домом с уютными комнатами, хорошо меблированными, и с ваннами. Разумеется, он думает, что будет получать хорошие обеды и иметь слуг. Но это все только одни мечты! И вот он явится, как вихрь, в Скалистые Ручьи, и что же? Он увидит, что владелец цветущего ранчо живет в какой-то полуразрушенной лачуге, из которой не выметался сор уже в течение пяти лет и не сметалась пыль со стола, устроенного из ящиков, и на котором остаются неубранными следы пищи в течение целой недели. Вот что он найдет в этом ранчо! Вот так зажиточный хозяин ранчо! Слушайте, Чарли, вы так знаете жизнь, как наемные работники Кэт! — Она произнесла эти слова с оттенком презрения и потом вдруг звонко расхохоталась. — И вот куда попадет мой будущий супруг! Нет, это оскорбление для меня!

Она остановилась, поглядывая смеющимися глазами то на одного, то на другую, но Кэт, более хладнокровная, обняла ее за талию и повела с собой вниз по склону холма.

— Пойдем, Эллен, — сказала она. — Мне надо идти прямо в молитвенный дом. Там у меня есть работа. Ты ведь готова болтаться целый день, если я тебе предоставлю свободу.

— Каково! — вскричала Эллен с негодованием. — Я всегда бываю виновата. Она скоро будет обвинять меня в том, что я стараюсь поймать вашего брата… Ну, у меня тоже есть работа сегодня. Я должна быть у миссис Джонс, там устраивается митинг для новой церкви. Кэт, следовательно, не имеет основания важничать… Идем же.

Она побежала и с веселым смехом потащила вниз сестру. Чарли старался не отставать от них. Эллен была общей любимицей в деревне Скалистые Ручьи, даже женщины, встречаясь с ней, ласково улыбались, а про мужчин и говорить нечего, они все готовы были бы сделать, чтобы заслужить ее улыбку.

На полдороге в деревню Чарли снова заговорил с Кэт:

— Эллен своей веселой болтовней выбила все из моей головы. А между тем я хотел сообщить вам следующее. Тут будет теперь полицейская станция: капрал и двое полицейских солдат. Приезжает также Файлс, инспектор Файлс. Это произошло вследствие подвоза груза спирта, что было неделю тому назад. Полиция хочет очистить это место от тайных контрабандистов виски. Файлс поклялся, что он сделает это во что бы то ни стало. О’Брайен говорил мне об этом сегодня утром.

Говоря это, он пристально поглядел на Кэт. Эллен тоже смотрела на нее, наблюдая за выражением ее лица. Но Кэт глубоко задумалась, и по ее лицу никак нельзя было догадаться, что она думает. Эллен уже заметила раньше, что сестре нравится инспектор Файлс, и она думала о том, что теперь, когда он поселится здесь, в Скалистых Ручьях, Кэт в конце концов перестанет избегать его. Ведь он так явно выказывает свое увлечение ею. И вдруг Эллен вспомнила, какое важное значение может иметь для Чарли пребывание инспектора Файлса. Она нисколько не сомневалась, что он направит свою энергию против Чарли Брайанта. А что будет, если настойчивость Файлса и его любовь восторжествуют и разрушится тот барьер, который Кэт соорудила между собой и им? Что будет тогда с Чарли?

Эта мысль сразу заставила померкнуть ее веселость. «Я знала, что рано или поздно это случится», — она взглянула на Чарли, который смотрел мрачными глазами на деревню. Ей казалось, что она читает в его взоре страх перед будущим, и видела в этом признак его нечистой совести, его вины.

— Нет! — вскричала она. — Что-нибудь должно быть сделано. Неужели всех этих людей, которых мы знаем, к которым мы привыкли и которых мы даже любим, погонят как стадо в тюрьму, и мы будем равнодушно смотреть на это? Это было бы слишком ужасно. Конечно, среди них есть такие, об удалении которых я не пожалею. Некоторые из них такие грязные, противные, жуют табак и ругаются, как грабители больших дорог. Но ведь не все же такие, не правда ли, Кэт?

Она сделала паузу, потом опять быстро заговорила:

— Знаешь ли, Кэт, я готова побиться об заклад, что два твоих работника, Ник и Пит Клэнси, участвуют в подвозе спирта. Конечно, они будут на своих местах в Корале, когда Файлс явится к нам. Я ненавижу даже мысль о том, что он может думать, будто мы держим у себя на службе таких людей. Не правда ли, Чарли, это не должно быть? — вдруг обратилась она к нему, пристально взглянув на его серьезное лицо, но затем природная живость взяла у нее верх, и она весело рассмеялась:

— Ах! Я даже подумать не могу о том, что этих двух молодцов заключат в тюрьму на пять лет. Они, конечно, станут чище там, ведь их заставят принимать ванну каждую неделю и наденут на них полосатую арестантскую одежду. Нику обрежут его длинные черные волосы, и его ястребиная шея будет вылезать из верхнего края его одежды, точно… точно нитка со штопальной иглой! Вы можете себе представить Ника в таком виде. А работа, которую он должен будет исполнять, разобьет его сердце… Впрочем, большинство из них будет убито раньше тюремщиками. И кроме того, в течение пяти лет в тюрьме они не получат ни одной капли спирта. Да они там с ума сойдут, в этой тюрьме! Каждый сошел бы с ума на их месте. И подумать только, что все это они должны будут терпеть за каких-нибудь несколько долларов, приобретенных ими незаконным образом. Я бы ни за что не стала этого делать, ни за что, хотя бы умирала с голоду.

Она говорила это Чарли, но он ни слова не отвечал ей и продолжал смотреть вниз на деревню. Эллен обращалась к Чарли, но больше думала в эту минуту о своей сестре. Она знала, какое это будет иметь значение для Кэт, если у Чарли произойдет конфликт с полицией.

Кэт отлично поняла, на что намекает ее сестра, и, покачав головой, спокойно заметила:

— К чему терзать себя такими вещами, Хелл? Нарушители закона должны быть более ловкими и умными, чем те, которые живут, не нарушая закона. He думаю, что в Скалистые Ручьи, пока здесь будет Файлс, стали много привозить виски. А ведь полиция ничего не сможет сделать, пока не поймает этих молодцов с поличным… Ты слишком нервно относишься к этим вещам, Эллен. Один вид полицейского мундира волнует тебя.

Звук голоса Кэт заставил Чарли встрепенуться и прекратить свое угрюмое созерцание деревни.

— Может быть, Эллен права, — сказал он Кэт, — и вы сделаете лучше, если откажетесь от своих работников. Они ведь известны как поставщики спирта.

— А как относительно других людей, которые известны или про которых думают, что они занимаются спиртной контрабандой и с которыми мы имеем сношения? Нет, Чарли, — прибавила она решительно, — я стою за своих работников. Я стою за своих друзей также. Может быть, они все будут нуждаться в той помощи, которую я буду в состоянии оказать им. Файлс должен выполнить свой долг, как он его понимает, а наш долг постоять за наших друзей в Скалистых Ручьях. Что бы ни случилось в этом крестовом походе против нарушителей закона здесь, я буду против Файлса. Я только женщина, и, может быть, женщины в глазах полиции немного стоят, но, как бы то ни было, я останусь верна всем тем, кто помогал мне здесь, в Скалистых Ручьях, и моим друзьям.

Чарли глубоко вздохнул, но к чему относился этот вздох — понять было трудно. Эллен с восторгом смотрела на сестру. Вот она, смелая, отважная Кэт, за которой она так охотно последовала на Запад! Все ее опасения и тревога за Чарли Брайанта испарились после того, как ее мужественная сестра сказала, что она готова помогать своим друзьям и защищать их. Нечего, следовательно, бояться приезда Файлса в Скалистые Ручьи. Его пребывание там только придаст оживление и особенный возбуждающий интерес тамошней жизни. Эллен угадывала, что инспектор Файлс был сильно увлечен ее смелой, красивой сестрой. Быть может, он еще ни разу в своей жизни не встречал такой девушки, как она, и Эллен решила, что не одна только погоня за контрабандистами и желание отличиться по службе привлекали его в Скалистые Ручьи.

Эллен рассталась с сестрой у маленького старого дома молитвенных собраний. Но раньше, чем расстаться с нею, она произнесла целую проповедь по поводу того, что Кэт бессмысленным и бесполезным образом приносит себя в жертву на алтарь морального благополучия деревни, которая погрязла в беззакониях. Затем она выговаривала ей за то, что Кэт является чем-то вроде поденщицы, вынужденной вытирать склеп, белизна которого уже сильно пострадала. Кэт только улыбалась, слушая негодующие речи сестры.

С ее уходом Чарли тоже распрощался с Эллен под предлогом, что у него есть неотложные дела на ранчо. Эллен не удерживала его; она почему-то всегда чувствовала облегчение, когда не оставалась с ним вдвоем. После его ухода она медленными шагами пошла вниз, по направлению к деревне. Она не чувствовала особенного энтузиазма к делам новой церкви и к собранию, которое должно было происходить по этому поводу в доме миссис Джон Дэй, стоявшей во главе всех общественных дел в деревне и муж которой был почетным гражданином и владел небольшим дровяным двором. Эллен больше интересовалась самим новым зданием и той пестрой коллекцией разных индивидов, которые занимались его постройкой. Вообще, она не испытывала к деревне Скалистые Ручьи такой привязанности, как ее сестра Кэт. Впрочем, она вообще интересовалась только мужскими представителями населения. Не раз случалось ей попадать в ловушку благодаря своему легкомысленному отношению ко всему, но ее природная находчивость и веселый нрав всегда выручали ее. Она пользовалась жизнью, не задумываясь и не пугаясь никаких затруднений, уверенная, что ей удастся выпутаться из всякого трудного положения.

Спускаясь вниз по узкой тропинке среди густой зелени, Эллен невольно залюбовалась живописным видом долины с разбросанными по ней маленькими домиками. Действительно, деревня Скалистые Ручьи была красива. Эллен постоянно слышала это, хотя порой ей хотелось бы забыть об этом. Но когда она думала о жизни в Скалистых Ручьях, то жизнь эта представлялась ей каким-то трагическим фарсом. Живописная красота этой долины порою казалась Эллен какой-то насмешкой над людьми, живущими в ней, так же как и постройка новой церкви и те поучения и проповеди о добродетели, которые будет слушать там собрание мужчин и женщин.

По дороге Эллен прошла мимо огромной старой сосны, которая уже в течение многих лет служила вехой, указывающей на существование деревни в долине. Это величественное дерево, стоящее на откосе, видно было издалека, и Эллен всегда с удовольствием смотрела на него, как на замечательный пережиток первобытной жизни. Со своей косматой, словно истерзанной вершиной, своим толстым голым стволом это темное, мрачное дерево, резко выделяющееся на фоне яркой, окружающей его густой мелкой зеленой растительности, представлялось Эллен гигантским остовом какого-то страшного первобытного чудовища. Она знала, что с этим деревом была связана какая-то древняя, мрачная индейская легенда, но благодаря своему живому, веселому характеру она не останавливалась на ней и только улыбнулась, вспомнив ее.

Наконец показалось внизу строящееся здание новой церкви и сразу поглотило все внимание Эллен. Тут были жизнь и движение и много материала для наблюдения, что и привлекало молодую девушку, не склонную к созерцательности.

В деревне строилась церковь, а не молельня и даже не часовня. Эллен с улыбкой подумала, что если б жители могли тут распоряжаться, как хотели, то назвали бы эту новую церковь собором. Это больше бы отвечало их стремлению придать величественный характер новому строению. Собор в Скалистых Ручьях окружил бы особым сиянием деревню и утвердил бы положение ее жителей, уверенных, что спасение их душ было бы тогда обеспечено. Но невозможность иметь собственного епископа в деревне вынудила их отказаться от мечты о соборе и удовлетвориться более скромной постройкой новой церкви.

Когда Эллен пришла, то увидала группы мужчин, праздно стоявших вокруг и смотревших, как работают другие. Желания помочь работе у них не было; они собрались здесь маленькими группами, засунув руки в карманы своих штанов, вооруженные револьверами, и лениво пережевывали свою жвачку табака, глазея на постройку. Все они, именующие себя гражданами Скалистых Ручьев, как мужчины, так и женщины, были заинтересованы в строении новой церкви и подавали за нее голос. Те, кто мог, жертвовали деньги и материал, а кто был не в состоянии сделать это, тот давал свой труд. Эллен поняла, что те, кто праздно смотрел на работу, уже сделали свой вклад и теперь просто только наблюдали, чтобы их менее имущие братья не тратили даром время, а работали как следует. Ведь эта церковь должна была служить доказательством священного рвения граждан Скалистых Ручьев, разгульная жизнь которых и почти повальное пьянство противоречили всем правилам нравственности. Но они были уверены, что таким образом обеспечивают себе отпущение грехов и будущее спасение души. Это была взятка, которую они давали Богу, чтобы приобрести его снисходительное отношение к своей греховной жизни.

Взгляд Эллен перебегал с одной группы на другую, пока не остановился на одном из мужчин, стоявших в стороне. Это был уже немолодой человек, с суровым грубым лицом и злобно насмешливым выражением, с которым он смотрел на окружающих. Наружность его была не из привлекательных, и он отличался от остальных лишь тем, что не выставлял напоказ своего оружия, но Эллен знала, что оно было у него припрятано. Однако он ей нравился, потому что забавлял ее своими умными ядовитыми речами.

— Доброе утро, Дерти, — сказала она, улыбаясь и подходя к нему.

Дерти О’Брайен обернулся, и тотчас же на его лице появилась улыбка. Он быстро переместил языком во рту свою табачную жвачку за другую щеку и проговорил:

— Здравствуйте, мисс Эллен.

— Просто удивительно, — заметила Эллен, кивая на группы стоящих людей, — как все интересуются постройкой церкви!

— Интересуются? — возразил О’Брайен с несколько презрительной усмешкой. — Я думаю, что вы бы тоже интересовались, если б сидели на крыше дома, который горит под вами, и следили бы глазами за приближением спасительной лестницы.

— Какое же это имеет отношение? — спросила Эллен, насмешливо прищурив глаза.

— А вот какое: эта церковь — лестница, которая обеспечивает им спасение души. Построив такую лестницу, они могут продолжать свою жизнь, не заботясь о душе.

— Я думаю, что они больше не будут употреблять таких ругательств, как раньше, — заметила Эллен.

— Вы думаете? Ну, я не пророк, но скажу вам, что наверное все останется так, как было. Вокруг этой церкви будут по-прежнему происходить драки, будут раздаваться выстрелы во имя религии, будут грабить и тайком привозить виски и похваляться своими подвигами перед пастором. Церковь тут ничего не изменит, она только даст им возможность со спокойной совестью заниматься прежними делами. Нет, мисс Эллен, народ должен быть воспитан для церкви. Воспитание — это не пустое слово, и нашим парням оно неизвестно.

Его странное озлобление против всего и всех в Скалистых Ручьях забавляло Эллен, и она отвернулась, чтобы скрыть смех. Вдруг она увидела приближающуюся упряжку лошадей, которые волочили груз бревен.

— Как? — вскричала она с удивлением. — Посмотрите, Дерти! Ведь это наши лошади, и Пит Клэнси правит ими…

— Наверное, — ответил равнодушно О’Брайен.

— Наверное, — сердито возразила Эллен. — Но ведь это такая… такая дерзость!

Но Дерти О’Брайен не видел в этом ничего особенного.

— Ведь Пит всегда правит вашими лошадьми, — заметил он.

— Конечно. Но он должен был ехать к болоту за сеном. Я слышала, как Кэт говорила ему об этом сегодня утром.

Глаза О’Брайена сощурились, и он хихикнул в свою густую бороду.

— Можете поручиться за это? — спросил он. — Возможно, что он везет эти бревна ради шутки.

— Шутка? — вскричала Эллен с негодованием. — Это дерзость, вот что!

— Конечно, — многозначительно подтвердил О’Брайен. — Но видите ли, эти два паршивца, служащие у вас, ничего не могут дать на постройку церкви и потому должны тут работать. Однако работа не улыбается ни мистеру Питу Клэнси, ни мистеру Нику. И вот они решили воспользоваться вашими лошадьми и привезти сюда груз. Таким образом, они вносят по своему счету. Они умные ребята.

— Умные? О! — с возмущением вскричала Эллен. — Они просто дерзкие негодяи и… и…

Она не могла договорить от негодования.

— Ваше возмущение — лучшая похвала для них, — заметил Дерти, смотря на нее с улыбкой.

Но Эллен не была расположена смеяться.

— Это отвратительно, Дерти! — продолжала она кипятиться. — А бедняжка Кэт воображает, что они косят наше сено на зиму… Я еще сегодня утром просила Кэт, чтобы она прогнала их обоих. Я… я уверена, что из-за них мы будем иметь неприятности, когда здесь поселится полиция. Я ненавижу один вид их обоих. Последний раз, когда Пит напился, он… почти сделал мне предложение, хотел жениться на мне… Я думаю, что он непременно объяснился бы мне в любви, если б у меня не было в руках кувшина с кипятком.

О’Брайен снова забавно хихикнул.

— Ну я думаю, что вам нечего бояться неприятностей из-за них, — прибавил он. — Да и сами они им не подвергнутся. Если полиция вздумает наложить на них руки, то они направят ее на другие следы.

В глазах Эллен внезапно выразилась тревога.

— Вы намекаете на… Чарли Брайанта? — прошептала она.

— Разумеется, — сказал он. — И еще на кого-нибудь другого они тоже могут направить полицию…

Он посмотрел вдаль на деревню, и глаза его стали жесткими.

— Там есть немало негодяев, — продолжал он. — Например, Торти Салон, застреливший управляющего банком и бежавший с кассой. Его ищут в Штатах… Затем разбойник Кранк Гейфер, убивший на своем веку столько мужчин и женщин в Монтане, что они могли бы составить население целого городка. Кид Бланей, ловкий картежник, бежавший из тюрьмы в Дакоте год тому назад; Макаддо, производивший налеты на поезда в Миннесоте, и много, много других! А вон, посмотрите на Дика, — указал он на почтенного человека с седой бородой и добрым лицом, сидящего на бревне среди группы праздных зрителей, — правительство штатов судило его за ограбление церкви. А здесь жертвует на постройку церкви… Видите, здесь столько подобных молодцов, что Файлсу остается только выбирать между ними, когда он задумает предпринять чистку этой местности. Пит Клэнси и Ник слишком мелкая дичь в сравнении с остальными, но они могут быть очень полезны Файлсу, как указатели на других. Они донесут на самого сатану, если увидят в этом свою выгоду, и не задумываясь предадут кого угодно.

— Вы так думаете? — спросила Эллен, чувствуя, что тревога ее усиливается, и думая о Чарли и Кэт. Ведь если Файлс наложит руку на Чарли, то разобьет сердце Кэт.

— Я не думаю, а уверен в этом, — отвечал на ее вопрос О’Брайен. — Слушайте, мисс Эллен, — прибавил он серьезно, — вы и ваша сестра самые достойные уважения женщины в этом городке, и среди нас не найдется, пожалуй, ни одного, кто не пожелал бы быть чистым и приличным в вашем присутствии. Ну хорошо, мисс Кэт принимает горячее участие в этом молодом пьянице Чарли Брайант. Так скажите ей, чтобы она зорко следила за своими двумя работниками. Они бывают с ним постоянно и не задумаются донести на него, если это им будет выгодно. Передайте ей, что я предупредил вас ввиду того, что Файлс переносит сюда свою деятельность. А я вовсе не желал бы видеть Чарли в грязном арестантском одеянии. Он мне нужен здесь и мне нужен виски, которое он доставляет мне…

О’Брайен вдруг повернулся и отошел прочь от Эллен. Он был недоволен собой, потому что невольно нарушил неписаные законы в Скалистых Ручьях, где было принято никогда не говорить о прошлом какого-нибудь человека, или обсуждать его теперешние действия, или даже допускать, что знаешь о них. Такое отношение друг к другу составляло незыблемое правило, и никто из «граждан» Скалистых Ручьев не решался переступить его. Но в порочном сердце О’Брайена, как у всего мужского населения деревни, было слабое место, заставлявшее его с особенным чувством относиться к двум девушкам, представлявшим собой светлый контраст с окружающей их обстановкой и обладающих такой чисто женской добротой, которая заставляла их с интересом и сочувствием относиться к населению деревни. О’Брайен поспешно удалился в свой трактир. Он как будто боялся последствий того, что дал волю своим чувствам в разговоре с Эллен и на многое раскрыл ей глаза.

Эллен действительно была взволнована его словами. Она тоже поспешила уйти, но все-таки не могла не обменяться приветствиями с окружающими людьми, радостно встретившими ее появление среди них. Однако она рассеянно отвечала им. В ее душе была тревога. Предостережение О’Брайена имело в ее глазах большое значение. О’Брайен, конечно, был не лучше других граждан Скалистых Ручьев, но она знала, что он был самый умный и проницательный из них. Его слова не были сказаны на ветер. Как же ей поступить теперь? Сказать обо всем Кэт? Но она чувствовала, что это будет бесполезно. Кэт была добрейшее и благороднейшее существо в мире. На ее дружбу можно было положиться. Но она обладала большой решительностью. На все смотрела собственными глазами и, конечно, пойдет собственным путем, невзирая ни на что.

Ведь сколько раз она предостерегала Кэт. И все это было бесполезно. Кэт была для нее чем-то вроде загадки, ходячим противоречием. В самом деле, несмотря на всю свою кроткость и, казалось, мягкий нрав, она была тверда, как железо, в своих решениях.

Эллен вздохнула. Все равно она ничего не могла сделать теперь. Надо было ждать, как сложатся обстоятельства, и тогда уже действовать. Она постаралась отогнать от себя тревожные мысли, и благодаря своему веселому живому нраву ей это удалось, когда она подошла к дому миссис Джон Дей.

Эта госпожа была центром общественной жизни в Скалистых Ручьях, вокруг которой все вращалось, и ослушаться ее призыва было нельзя. Эллен знала, что это навлекло бы на нее неудовольствие всех женщин местного общества. Разумеется, Эллен не желала подвергаться их нерасположению. Довольно того уже, что ей приходится жить среди всех этих людей! Ах, как ей хотелось бы быть свободной, проводить иначе свои молодые годы, веселиться, участвовать в пикниках, танцевать и находиться в той среде, где она выросла. Она зачастую тосковала по обществу культурных людей — мужчин. Она призналась, что ей нужно все то, что украшает жизнь молодых девушек, нужны театры, танцы, катанье на коньках, хоккей и… ну да, и флирт. И вместо того что она имела здесь? И чем она стала сама? Она была декоративным цветком, посаженным на грядку жизни и превратившимся вследствие какой-то ужасной ботанической катастрофы в… тыкву!

Она громко расхохоталась сама над собой. Бросив взгляд за пределы долины, она вдруг увидела свою сестру, возвратившуюся из молитвенного дома, на который падала тень от огромной старой сосны, возвышающейся на отдельном склоне. При виде Кэт мысли Эллен приняли другое направление. В самом деле, что сделалось с ее красавицей сестрой, такой смелой, так много обещавшей и обладавшей таким умом и способностями, такой блестящей во всех отношениях? Посмотрите на нее! Она одета в старые поношенные широкие шаровары. Наверное, ее прекрасные, артистические ручки пострадали от ее стараний очистить от грязных пятен молитвенный дом, который в прошлом попеременно служил разным целям, был и кабаком, и лавкой, и жилищем кровожадного злодея, и мало ли еще чем! А теперь он сделался домом молитв, куда, впрочем, и в настоящее время собирались разные подонки, людская накипь. Изменилось только название и назначение дома, но суть осталась та же, по мнению Эллен. Ей казалось это ужасным, и она не знала, что ей делать, плакать или смеяться.

Некоторое время она оставалась в нерешительности, а затем быстро повернулась и пошла к дому миссис Дей. И когда она переступила порог ее дома, то на лице ее играла прежняя лучистая улыбка.

Стэнли Файлс ехал верхом по песчаной дороге прерий, которая вела к югу, по направлению к речке Ассинибин. Его загорелое лицо дышало серьезным спокойствием, и его большие серьезные проницательные глаза были устремлены на дорогу, уходящую вдаль, как будто он что-то хотел разглядеть впереди. Он ехал не торопясь по зеленой равнине прерии, глубоко задумавшись, и, судя по выражению его лица, можно было догадаться, что мысли его были далеко не веселого свойства. Он не был одет в полицейский мундир, а в обычное гражданское платье для верховой езды, только военные шпоры на его сапогах указывали на его звание полицейского офицера.

Можно было подумать, что Файлс едет так медленно для того только, чтобы иметь возможность любоваться зеленью равнины, по которой там и сям были рассеяны группы деревьев и местами внезапно открывались живописные овраги с журчащими на дне их ручейками, а вдали виднелись холмы, покрытые густым лесом. Но на самом деле он не замечал окружающей природы. Последний разговор, который был у него с его непосредственным начальником Язоном, не выходил у него из головы и совершенно нарушил его душевный покой. Это были неприятные полчаса, которые Файлс провел в кабинете! Язон был очень недоволен, что до сих пор полиция не сумела напасть на след дерзких контрабандистов, остановивших товарный поезд и похитивших оттуда груз виски, тайком перевозимый в бочках с сахаром. Куда был увезен этот груз и где он был спрятан, полиции так и не удалось открыть. Это вывело из себя Язона; он осуждал действие полиции, и в особенности досталось Файлсу, которому было поручено изловить контрабандистов.

Файлс, сильно взволнованный упреками своего начальника и боязнью окончательно сгубить свою репутацию и карьеру, попросил у него разрешения перенести свою резиденцию в Скалистые Ручьи, где, как им обоим было известно, находился центр спиртной контрабанды, и уже на месте постараться выследить контрабандистов.

Язон сначала насмешливо улыбнулся на слова Файлса, но когда Файлс подробно изложил ему свой план, то он наконец удостоил серьезно отнестись к его предложению и дал ему разрешение поселиться в Скалистых Ручьях. Затем он заговорил о полицейских методах с точки зрения требований суровой дисциплины. Файлс отлично понял его намеки и ту угрозу, которая в них заключалась. Он долго не мог забыть этого разговора, сознавая, что в его официальной жизни наступил кризис и ему надо либо победить, либо окончательно отказаться от дальнейшей деятельности и принести в жертву свое положение.

Он вместе с Язоном подробно рассмотрел секретную карту местности, окружающей Скалистые Ручьи. Они были только вдвоем в кабинете, очень неуютном и скудно меблированном. Файлс указал на карте начальнику тот путь, по которому, как он думал, следовали контрабандисты. Язон слушал его не прерывая, и когда Файлс закончил свой доклад, то он бросил на него холодный начальнический взгляд и сказал:

— Я выслушал вас внимательно, и то, что вы говорили, показалось мне вполне разумным. Но говорить одно, а делать другое, и разговора недостаточно, чтобы засадить в тюрьму этих молодцов. До сих пор вы ничего не добились. Теперь ваше дело исправить свою ошибку, и вам дается на это полная возможность. Но смотрите, не пропустите случая! Власти не отнесутся снисходительно к двум ошибкам в одном и том же деле, хотя бы они и были сделаны инспектором Файлсом. Вы понимаете меня? Постарайтесь же не промахнуться во второй раз.

Файлс ушел из кабинета начальника с таким чувством, как будто над ним был произнесен приговор суда, куда он должен был явиться на допрос, как арестованный. Ничего нет удивительного поэтому, что когда он выехал в прерию, то вначале испытывал весьма неприятное чувство, но по мере того как расстояние между ним и главным полицейским штабом увеличивалось, к нему постепенно возвращалось спокойствие и доверие к себе. Скрытая угроза, заключавшаяся в словах Язона, отступила на задний план и перестала его тревожить. Теперь ему нужно было только тщательно обдумать и установить будущий план действий, так как дело шло уже не только о том, чтобы изловить контрабандистов спирта в Скалистых Ручьях, а вообще сделать невозможным дальнейшее нарушение закона во всем округе. И мало-помалу уверенность в результате своих усилий возвращалась к нему.

Его мысли постепенно приняли другое течение. Была и еще одна причина, заставившая его решиться переехать в Скалистые Ручьи и рисковать своей репутацией, взяв на себя такую трудную обязанность, как очищение всего округа от преступных элементов, свивших там гнездо. В Скалистых Ручьях жила девушка, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Это была Кэт Сетон. Файлс сам удивлялся, почему она так неотразимо влекла его к себе, но он был не в состоянии анализировать свои чувства. Он провел свою молодую жизнь на окраинах цивилизации, и большинство женщин, которых он видел там и с которыми приходил в соприкосновение, совершенно потеряли для него всякую привлекательность. Он ожидал, что и в Скалистых Ручьях он найдет такие же отбросы общества, и вдруг увидел там женщину, очевидно принадлежащую к совершенно иной, более культурной среде.

Файлс вспомнил свою встречу с ней, ее разговор и ее удивительно красивую внешность и думал о том, что, живя в Скалистых Ручьях, он будет иметь возможность возобновить с ней знакомство и видеться чаще.

Его размышления были внезапно прерваны появлением на дороге какого-то неизвестного всадника, и сразу другие интересы отступили на задний план. Одинокий всадник в пустынной прерии не мог не привлечь его внимания.

Незнакомец был очень высокого роста и плотного сложения, и, хотя он ехал на очень крупной лошади, тем не менее она казалась небольшой по сравнению с ним самим. Файлс заметил издали, что волосы незнакомца, видневшиеся из-под полей широкополой шляпы, какую носят в прериях, были светлые. В первую минуту Файлс принял его за фермера, но затем тотчас же переменил свое мнение, когда всадник подъехал ближе и Файлс заметил, что на нем был костюм городского покроя. Не раздумывая дальше, Файлс пришпорил свою лошадь, чтобы догнать неизвестного всадника. Но тот, очевидно, нисколько не был в претензии на то, что его одиночество было нарушено, потому что он сам остановил свою лошадь и ждал, чтобы к нему приблизился полицейский офицер.

Файлс и незнакомец обменялись приветствиями, причем у незнакомца лицо засветилось добродушной улыбкой и большие голубые глаза выразили удовольствие.

— Я только что мечтал о том, чтобы встретить здесь, в этой пустыне, хоть одного живого человека, с двумя руками, двумя ногами и тем, что могло бы сделать из него моего товарища! — весело вскричал он. — Скажите, сколько времени надо еще ехать здесь, чтобы добраться до какого-нибудь человеческого жилища?

Файлс помнил, что он полицейский инспектор, и потому был настороже, но тем не менее простосердечные манеры незнакомца победили его недоверчивость, и он приветливо улыбнулся, отвечая ему:

— Это всецело зависит от того, какие будут требования у одинокого всадника, ищущего пристанища.

— Ну, вы мне подаете мало надежды, — засмеялся незнакомец. — Я уже почти неделю езжу по этой вечной траве! И где только я не был за это время. Ха, последние десять миль, которые я проехал, я посетил все постоялые дворы, о которых, слышал, и исследовал все их привлекательные стороны. В одном из них я уже хотел остановиться. Это было в Торонто. Там есть несколько человеческих существ.

Пока незнакомец говорил, Файлс тщательно разглядел его с головы до ног и решил, что он должен быть чужестранцем в этой стране. Вероятно, он прямо приехал из какого-нибудь города восточных штатов. Притом же прекрасная лошадь каштановой масти, на которой он ехал, явно не была родом из прерии и так же, как и ее упряжь, указывала, что владелец ее имел хорошие средства.

— Вы едете целую неделю и не знаете куда? — спросил с забавным изумлением Файлс.

— Ну да, — усмехнулся незнакомец. — Мне надо найти какую-то неведомую никому дыру в местности, называемой Скалистые Ручьи.

— В таком случае нам надо ехать вместе, — сказал Файлс. — Я тоже еду в Скалистые Ручьи. Вы наверное пропустили дорогу, которая ведет туда. Но как вы могли заблудиться? Вы выехали из Эмберли?

— Я должен был бы выехать оттуда! — с комическим огорчением воскликнул незнакомец. — Скажу вам, я еду из восточного штата к своему брату в Скалистых Ручьях. Его зовут Чарли Брайант, а мое имя Билл — Билл Брайант. Ну вот, я должен был доехать до Черного Креста и там пересесть на поезд, идущий в Эмберли. Но я заснул и мирно проспал в вагоне до какого-то местечка, которое называется Муземин. Там какой-то дурак сказал мне, что если я выйду в Муземине, то могу приехать оттуда в Эмберли, а из Эмберли попаду уже на дорогу в Скалистые Ручьи. Хорошо. Я так и сделал. Но затруднение заключалось в том, что нигде не было лошади. Я прервал свою поездку и отправился на поиски, исследовав таким образом все окрестности. Наконец я нашел то, что мне было нужно, и купил лучшую лошадь в городе у конокрада, сумевшего увернуться от тюрьмы. На этой лошади я ехал целых семь дней, изучил каждую тропинку в стране и пытался убедить разных поселенцев, что я вовсе не конокрад и не имею намерения убивать их в их же постелях, а нуждаюсь только в пище и ночлеге, за что я готов заплатить то, что они потребуют. Как я попал сюда, я сам не знаю, но готов побиться об заклад, что в этой стране не найдется и двух человек, которые были согласны между собой относительно указания дороги туда, куда я хотел ехать. И вот я ехал все время наугад. Могу только сказать, что я теперь возненавидел траву и солнце. Такая верховая езда слишком много требует, а портные, по моему мнению, не имеют понятия о том, как надо шить костюмы, удобные для верховой езды. Я мог бы написать целую книгу о синяках и ссадинах, которые причиняет долгое сидение в седле, и скажу только, что когда я наконец слезу с этого проклятого седла, то не сяду на него по крайней мере в течение целой недели. Я думаю, что жизнь на ранчо рисуется в книгах очень привлекательными красками и что бобы, которыми меня там кормили, очень питательны. Но это только в книгах, и я не думаю, что я захотел бы опять питаться ими. Ну, а эта страна Запада — величайшая по своему пространству из всех забытых богом стран на свете! Лучшее, что я до сих пор нашел в ней, — это был человек, которого я повстречал теперь на своей дороге.

Он так чистосердечно захохотал, что это уничтожило у Файлса последнюю тень сомнения в его честности и искренности.

— Меня зовут Файлс, Стэнли Файлс, — сказал он. — Рад с вами познакомиться, мистер Брайант.

— Просто — Билл Брайант, — поправил Билл. — Файлс[2] — это хорошее имя, подходящее для этой страны. Напоминает напильник, гвозди, долото и вообще такого рода железные инструменты.

Он окинул Файлса взглядом своих смеющихся голубых глаз.

— Вы владелец ранчо? — спросил он.

— Едва ли, — отвечал Файлс.

— Ага, знаю! Вы загонщик скота. Вы и одеты так, как они одеваются. Я читал о них. Загонять скот, накладывать клейма, отыскивать заблудившихся животных — это прекрасное, возбуждающее занятие!

Файлс, улыбаясь, покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Мое дело не такое. Я тоже разыскиваю «заблудившихся» и отправляю их туда, где им надлежит быть. И теперь я охочусь за ними.

— Понимаю! — воскликнул Билл. — Они вырываются весной и разбегаются, ища траву по своему вкусу. Затем они пропадают или смешиваются с другим скотом и тогда — тогда приходится их выделять оттуда, а это нелегкая работа — постоянно разыскивать таких заблудившихся созданий.

Инспектор Файлс прищурил глаза, слушая разглагольствования Билла, но его загорелое лицо оставалось серьезным.

— Да, это нелегко, — согласился он, — особенно временами. Трудно бывает напасть на их следы, но если даже это удается, то приходится еще долго путешествовать, пока доберешься до них. Они дичают еще более после того, и окружить их трудно. Некоторые из них даже вступают в борьбу, и дело становится горячим. Видите, что это далеко не легко, и промахи в этом деле не допускаются. Ошибка ведь может навести на ложный след.

Глаза Билла Брайанта загорелись огнем.

— О да, гораздо лучше, чем хозяйничать на ранчо! — вскричал он. — Мне нравится такая жизнь, и я был бы не прочь при случае показать силу своих кулаков. Но в городе, живя в роскоши, приходится поступать иначе.

Он поднял свой огромный кулак и с каким-то нежным восхищением посмотрел на него.

— Но я буду хозяйничать на ранчо, — проговорил он, скромно поглядывая на полицейского офицера, который смотрел на него, как на какого-то большого хвастливого ребенка. — Мой брат имеет ранчо в Скалистых Ручьях. Для него, как художника, дело идет, по-видимому, недурно. Он загребает деньги, даже много денег, и, кажется, ему нравится эта жизнь… Видите ли, Чарли несколько сбился с пути, — продолжал он, — он очень хороший парень, но начал слишком веселиться, когда был студентом академии художеств. Ну, старик отец на него рассердился и услал его подальше, сюда, чтобы он разводил скот и сеял пшеницу. Хорошо. Когда наш отец умер, то он оставил мне большую часть своих долларов. Их было много, и мне было ужасно неприятно, что он совсем позабыл о существовании Чарли. Я много думал о том, что мне делать с таким богатством, которое свалилось мне в руки. Ведь когда работаешь и зарабатываешь, то не думаешь об этом. Ну, а тут… И вот однажды — это было ночью — я проснулся, раздумывая об этом, и внезапно сказал себе: отчего бы не поехать на Запад, присоединиться к Чарли и вложить все деньги в его ранчо? Мы можем расширить дело и вместе вести его. Таким путем у Чарли не явится подозрение, что ему жертвуется богатство, а как будто я сам делаю это для себя. Понимаете вы?

Он бросил на Файлса торжествующий взгляд. Не часто Файлс встречал во время своей неопрятной полицейской работы такого человека, которому бы ему хотелось пожать руку! А этот мягкосердечный, простодушный великан заставил его испытать такое чувство, какое он никогда не испытывал раньше в своей жизни. Он невольно протянул ему свою руку, которую тот сразу схватил точно клещами и с силой потряс.

— Это прекрасно, — сказал он. — Но вы не можете утверждать, что Чарли не догадается.

— Я тоже так думал, — прибавил он радостно. — И я могу быть очень полезен ему в некотором отношении. Не подумайте, что я понимаю что-нибудь в пшенице или в скоте. Но я могу ездить на какой угодно лошади, и вряд ли найдется какой-нибудь парень, с которым бы я не справился. А Чарли? Он такой маленький и… и кроткий.

Он вдруг прервал свою речь и, указав вперед рукой, воскликнул:

— Что это там стоит прямо? Посмотрите! Дерево это, что ли?

Файлс посмотрел в том направлении, на которое он указывал рукой, и увидел гигантскую сосну, служившую вехой, обозначающей близость деревни Скалистые Ручьи. Он объяснил это своему спутнику. Билл Брайант так занимал его своими разговорами, что он даже не заметил, как приблизился к селению.

— Я нигде не вижу никакого селения, — заметил Билл.

— Оно там, в самой долине. Это дерево стоит на откосе долины Скачущего Ручья, — отвечал Файлс.

— Ах, так это та самая долина! — воскликнул с восторгом Билл. — Ранчо Чарли находится там, внизу, должно быть?

Он вдруг умолк, подъезжая к огромной сосне, и задумался о своем брате, которого не видал уже несколько лет. Изменился ли Чарли? Обрадуется ли он ему? Не сочтет ли он его приезд дерзким вмешательством? Он не ответил на его письмо. Биллу не пришло в голову, что Чарли не мог успеть ответить ему.

По мере приближения к цели своего путешествия Билл становился молчаливее и серьезнее, и на его лице появилось выражение какой-то скрытой тревоги.

Файлс украдкой поглядывал на него и замечал каждую перемену в его лице. Он тоже думал о том, какая встреча произойдет между двумя братьями. Ему бы хотелось посмотреть на нее. Он мало знал Чарли, но хорошо знал его репутацию пьяницы и хитреца. А этот большой простодушный ребенок — его брат! Файлсу стало вдруг бесконечно жаль его…

Когда наконец Билл увидел расстилавшуюся у его ног во всей своей красе долину Скачущего Ручья, то он забыл свою тревогу, и восторг засиял в его больших голубых глазах.

— Слушайте! — обратился он к Файлсу. — Тут в этой прелестной долине находится ранчо моего брата? Что за чудесное место!

Файлс только кивнул головой в ответ, и они начали молча спускаться с холма. Он ехал впереди, указывая дорогу. Время отвечать на вопросы Билла уже прошло, и Файлс чувствовал, что лучше умолчать обо всем, чтобы не омрачить радости Билла, приехавшего сюда с намерением устроить здесь свой дом.

Однако Билл сам прекратил дальнейшие расспросы. Снова какие-то сомнения возникли у него, и он глубоко задумался. Вскоре показалась деревня. Они приближались к месту постройки церкви, и шум людской работы нарушил лесную тишину долины. Но это не представляло для них большого интереса. Внимание их привлекла молодая девушка, шедшая по дороге от строящегося здания. Они заметили, что она была одета в хорошо сшитый костюм для гулянья и что ее большие серые глаза с улыбкой смотрели на них. Билл с трудом удержался от громкого приветствия, когда увидел ее, и ограничился лишь почтительным поклоном.

Через минуту девушка исчезла, как луч весеннего солнца, и Билл тотчас же приблизился к своему спутнику.

— Слушайте, — вскричал он, — вы обратили внимание на эту прелестную девушку? Неужели они все здесь такие, в этой стране? Если это так, то я в восторге от долины Скачущего Ручья! Но скажите мне, кто же она такая? Как она попала сюда? Я готов побиться об заклад на тысячу долларов, что она не здешняя.

— Это мисс Сетон, — отвечал холодно Файлс, — мисс Эллен Сетон, а сестру ее зовут Кэт. Они нечто вроде фермеров, мелких фермеров. Они живут здесь уже пять лет.

— Фермеры? — вскричал с презрением Билл. — Эта девушка как будто только вчера вышла из Бродвея, в Нью-Йорке. Фермеры? Трудно поверить!..

— И тем не менее они фермеры, — возразил Файлс, — они ведут фермерское хозяйство уже пять лет.

— Пять лет? Они здесь прожили пять лет, и эта прелестная девушка, такая изящная, не вышла замуж? Ну, интересно бы также взглянуть на здешних молодых людей. Что же они за истуканы? Их стоит казнить за такое равнодушие.

Файлс улыбнулся и, повернув лошадь туда, где дорога уже выходила на главную улицу деревни, сухо заметил:

— Может быть, это не вина молодых людей.

— А чья же в таком случае? — прокричал с негодованием Билл.

Файлс не мог удержаться от смеха.

— Может быть, она чересчур требовательна, — сказал он. — Может быть, она слишком хорошо знает этих молодых людей… Без сомнения, они заслуживают суровой кары, большинство из них, — но только не за это. Когда вы лучше узнаете их, то поймете меня.

Он пожал плечами и указал Биллу дорогу, отходящую в сторону от деревни.

— Вот куда вам надо ехать теперь, все на запад. Проехав по этой дороге около полумили, вы увидите справа тропинку, протоптанную скотом и ведущую снова в горы. Она приведет вас к хижине, вон там наверху. Веранда обращена прямо сюда. Это и есть ранчо Чарли Брайанта. Если я не ошибаюсь, ваш брат как раз стоит на веранде и смотрит сюда. Он, по-видимому, не слишком занят как фермер… Прощайте. Я еду вниз к трактиру. Ну, мы как-нибудь увидимся опять.

Он повернул лошадь и так быстро ускакал, что Билл не успел спросить его больше ни о чем. Но Файлс предвидел эти вопросы и постарался избежать их.

Чарли Брайант действительно стоял на веранде своего маленького домика на склоне холма. Взор его был устремлен через речку, на дальнюю сторону деревни, где виднелся такой же маленький домик. Там жила Кэт Сетон, и Чарли Брайант привык наблюдать, как она выходит из дома каждое утро. Но сегодня она осталась невидимой. Это удивляло и беспокоило Чарли. У нее была привычка рано вставать и уходить, а уже был почти полдень, и она еще не показывалась. «Уж не больна ли она?» — подумал Чарли. Эллен уже давно вышла. Чарли знал, что постройка новой церкви и разные другие мелкие деревенские дела отнимают у Эллен все утро. Тем не менее Эллен была только зрителем деревенской жизни, а Кэт сама составляла часть этой жизни.

Чарли вздохнул, и на его лице выразилась глубокая тоска. С тех пор как он узнал, что инспектор Файлс поселится в деревне, им овладело уныние, которое он никак не мог стряхнуть с себя. Файлс был последним человеком, которого он желал бы видеть в Скалистых Ручьях… по многим причинам.

Он с трудом отвел наконец взоры от маленького домика вдали, повернувшись, спустился вниз к своим коралям, находившимся на склоне, возле его дома. Там нужно было сделать кое-какие исправления, и Чарли имел намерение рано утром приняться за это. Но это намерение осталось у него неисполненным, как и многие другие намерения. Его корали были в очень запущенном состоянии, как и другие вещи в его ранчо.

Он прошел на конец веранды, чтобы оттуда спуститься вниз, но вдруг остановился, увидев вдали двух всадников, которые ехали по дороге к деревне. Сначала фигуры их только мелькали между деревьями, но когда выехали на дорогу, то он уже мог разглядеть их и сразу узнал в одном из них инспектора Файлса, хотя тот и не был одет в полицейский мундир. Вид его настолько поглотил все помыслы Чарли, что на другого всадника он уже не обратил никакого внимания. Лицо Чарли сразу стало мрачным и суровым. Он знал, что появление Файлса означает начало затруднений в Скалистых Ручьях, и чувствовал, что его душевный мир будет нарушен и не восстановится, пока тень Стэнли Файлса будет висеть над деревней.

— Кэт, Кэт! — вскричал он, грозя кулаком отдаленному всаднику. — Если из-за него я потеряю вас, то я… я убью его!

Он отправился к коралю с видом человека, который старается бежать от самого себя, от своих мыслей. Но его работа снова была прервана. Он совсем забыл о втором всаднике, ехавшем с Файлсом, и теперь вспомнил о нем, услышав быстрый лошадиный топот, направлявшийся к его ранчо. Сильное раздражение охватило его. Неужели сюда едет еще другой представитель полицейской силы, той силы, к которой принадлежит Файлс?

Чарли остановился вверху дороги, и взгляд его черных глаз не предвещал ничего хорошего для пришельца. Стук копыт приближался, и наконец Чарли услышал голос, который показался ему очень знакомым. Через несколько минут всадник выскочил из-за кустов, и тотчас же раздались радостные возгласы с той и другой стороны.

— Чарли!

— Билл! Мой славный старина Билл!..

Через минуту Билл соскочил с седла и с большой силой тряс руку своего брата.

— Как хорошо, что я вижу тебя! — вскричал радостно Билл.

— Хорошо?.. Нет, это просто чудесно! А я-то принимал тебя за проклятого полицейского!

Лицо Чарли расплылось в такую радостную улыбку, что все сомнения Билла относительно приема, который он может найти у брата, разлетелись в пух и прах.

— Я тебя ожидаю уже несколько дней, дружище, — сказал Чарли, — и думал, уж не изменил ли ты своего решения?.. Но скажи, где же твой багаж? Едет за тобой? Ты не потерял его? — прибавил он с тревогой, заметив, что лицо Билла вдруг вытянулось.

— Ах, я забыл! Может ли еще с кем-нибудь случиться такая дурацкая штука! — вскричал Билл. — Ведь я оставил его в Муземине и… не сделал никаких распоряжений!

— В Муземине? Черт возьми, как же это случилось? — спросил Чарли с удивлением.

— Я расскажу тебе потом. Мое путешествие было ужасно, и если б я не встретил по дороге одного молодца, то уж не знаю, когда бы я попал сюда. Скажи, Чарли, так ли это необходимо, чтобы кругом ранчо росло так много травы?

Чарли засмеялся.

— Не можешь же ты пасти скот на голой земле! Но почему ты это спрашиваешь?

— Да просто потому, что я… возненавидел траву! Я ничего другого не видел за последнюю неделю, кроме бесконечных пространств травы, и если б не этот молодец, которого я встретил, то я до сих пор продолжал бы блуждать по траве, как те заблудшие животные, которых он разыскивает.

Чарли с удивлением посмотрел на него.

— Про что ты говоришь? Какие это заблудшие животные, которых он ищет в равнине?

— Ну, да он что-то вроде фермера; занимается тем, что разыскивает и загоняет заблудший скот, отправляет стада, где им надлежит быть. Его зовут Файлс, Стэнли Файлс.

Лицо Чарли приняло злобное выражение, какое всегда появлялось у него при одном упоминании имени Файлса. Но затем юмористическая сторона в рассказе Билла взяла верх над его озлоблением, и он разразился хохотом. Билл сначала оторопел, но затем хохот брата подействовал на него заразительным образом, и он тоже рассмеялся.

— Ну, Билл, уморил ты меня! — воскликнул Чарли. — Давно я так не смеялся. Как, Файлс, Стэнли Файлс — фермер? Однако ты, быть может, прав. Его работа действительно заключается в том, что он ищет заблудших, окружает их и гонит к жилищам. Но эти «заблудшие» — люди, а не животные и загоняет он их в тюрьму. Стэнли Файлс — инспектор Конной полиции и считается самым способным человеком у них. Он приехал сюда, чтобы здесь организовать свое поле деятельности и сюда перенести свои операции, так как Скалистые Ручьи пользуются репутацией разбойничьего гнезда. Да, ты как раз приехал вовремя, Билл! Увидишь, какие тут будут дела. Все закипит тут, как в котле.

Позднее, днем, оба брата уселись на веранде и вели откровенный дружеский разговор после нескольких лет разлуки. Они только что вернулись после беглого осмотра маленького ранчо, так как Билл непременно хотел ознакомиться с хозяйством брата. Осмотр, однако, не доставил Биллу такого удовлетворения, на которое он рассчитывал, рисуя себе яркими красками жизнь на ранчо, и мало-помалу энтузиазм его исчезал. Везде он видел запустение: хозяйственные постройки были в плохом состоянии, и ранчо Чарли оставляло желать многого. Только корали производили лучшее впечатление и давали надежду на улучшение.

— Видишь ли, Билл, я очень мелкий фермер, — сказал Чарли, словно оправдываясь. — Мне принадлежит только земля, на которой стоит дом и эти пастбища, а также пара пастбищ дальше в долине. Я плачу правительству за право пасти мои стада. Это вполне удовлетворяет мои требования, и поэтому я держу большей частью одного работника. Весной и осенью я нанимаю в подмогу других. Таким образом, мне удается все-таки получить доход с моей фермы. Билл кивнул головой в знак понимания. Конечно, его прежние мечты получили удар, но мало-помалу он оправился и начал разговор.

— Теперь мы все это изменим, — сказал он, — мы приобретем свои собственные пастбища, если только их можно будет купить, соорудим новые хозяйственные постройки, будем разводить лошадей, так же как и скот, расширим свои владения и будем сеять пшеницу. Мне говорили там, на востоке, что этому делу предстоит большая будущность. Да, сэр, мы займемся всем этим на равных правах. Будем легальными компаньонами в деле. Я вношу свой капитал, а ты даешь то, что уже сделано тобой, свой опыт и знания. Вот для чего я приехал сюда.

При помощи своего громкого голоса и своего энтузиазма Билл старался скрыть свое явное желание помочь брату под видом чисто деловой сделки. Он говорил себе, что такого неделового человека, как Чарли, нетрудно провести таким образом. Но Чарли не был обманут и даже попробовал протестовать. Однако Билл с таким жаром стал доказывать ему, что он не прав, что Чарли ничего другого не оставалось, как подчиниться его твердому решению.

Чарли смотрел на открытое, добродушное лицо брата, на его сверкающие энтузиазмом большие голубые глаза, и в душе его снова зашевелилось то сожаление, которое заставляло его особенно сильно презирать самого себя. Он думал о том, до чего довели его собственные безумства и чем он стал теперь. Что подумает о нем этот добрый, великодушный человек, когда убедится, как мало он изменился с тех пор, как отец отвернулся от него, как от презренного существа, и когда узнает наконец, как низко он пал и что скрывает его жизнь? И хотя он не показывал этого брату, но его опасения и душевные терзания были очень велики, когда он говорил с ним.

Они вернулись в дом и уселись в два неудобных кресла грубой домашней работы. Билл стал развивать свои планы и только когда он кончил, то их деловой разговор принял более личный характер. Чарли заговорил о себе и рассказал брату о том, что спасло его от окончательного падения, когда отец отправил его в этот далекий, заброшенный край, надеясь, что здесь он возродится к новой жизни.

— Да, — сказал Чарли. — Я думаю, что все моральные принципы были разрушены у меня и если я сохранил благопристойность, то лишь вследствие того, что некоторого рода художественное чутье еще оставалось у меня, несмотря на мое нравственное падение. Когда я только что приехал сюда, то я не чувствовал никаких угрызений совести и готов был идти по старому пути. Мне было все равно. Но здесь я встретил женщину, самую благородную и самую лучшую, какая только существует на свете. Она прекрасна, умна, обладает возвышенной душой и твердым характером. Она приехала сюда, чтобы заработать здесь средства к жизни со своей сестрой. Ее стремление к независимости и желание жить вне узких рамок условностей было единственной причиной, заставившей ее покинуть Восток и переселиться сюда, на Запад. И вот эта женщина почти спасла меня от самого себя. Я люблю ее и дорожу ее хорошим мнением, больше чем всем другим на свете. Я не хотел бы потерять его. Но бывают времена, когда даже ее влияние не может удержать меня. Вот почему я говорю, что она почти спасла меня, почти, но не совсем! Билл, я борюсь, борюсь с собой. И она борется, не зная этого. Передо мной всегда носится ее прекрасный образ, я вижу ее лицо и ее глаза, смотрящие на меня с укоризной. Этот образ побеждает в большинстве случаев, но не всегда. Подожди Билл, когда ты увидишь Кэт, то поймешь меня. Я люблю ее бесконечно, а она только расположена ко мне. Она никогда не будет чувствовать ко мне того, что я чувствую к ней. Да и разве может быть иначе? Я думаю, ты знаешь, что я такое. Каждый, кто знает меня, знает, что я безнадежный пьяница.

Он сказал эти слова без всякой горечи, без всякого сожаления о себе. По-видимому, он даже не чувствовал стыда, признаваясь в этом. Билл удивлялся. Он никак не мог понять этого. Он постарался представить себя самого, делающего такое признание. Что чувствовал бы он при этом? Стыд, невообразимый стыд, дальше этого он не мог идти, и его доброе лицо покраснело за брата, который таким образом попирал до некоторой степени ногами его лучшие чувства. Чарли заметил это и с нежностью поглядел на него.

— Не надо, Билл, я не стою этого, — сказал он с горечью. — Я знаю, что ты думаешь. Ты не можешь думать иначе. Ты родился с сильным, крепким телом мужчины. Я же родился слабым, ничтожным. Я вовсе не говорю этого, чтобы извинять себя. Я просто констатирую факт. Посмотри на меня рядом с собой. Мы оба дети одних и тех же родителей. Но во мне есть что-то женственное. Ведь у меня даже нет растительности на лице! Моя мать приходила в восторг, глядя на мои нежные черты лица, на мои тонкие руки с длинными пальцами, и ей нравилась моя мягкость и нежность, какие встречаются только у женщин. Она поощряла меня в этом отношении и бессознательно убивала во мне последние черты мужской натуры. Но эта натура все-таки рвалась наружу, и когда наконец вырвалась, то у меня уже не оставалось никакой нравственной силы, чтобы сдержать ее порывы. Я сделался безвольной игрушкой своих страстей. Я не мог никогда противостоять соблазнам…

Билл молчал. Привязанность к брату и жалость владели всеми его чувствами. Чарли говорил правду, у него не было нравственной силы бороться с собой. Пьянство, со всеми сопровождающими его пороками, вызвало его падение, и Билл теперь ясно видел, после пятилетнего отсутствия, что на его возрождение в этой обстановке надеяться было нельзя. Если его любовь к этой женщине не могла спасти его, то кто же может это сделать? Ему хотелось сказать что-нибудь такое, что заставило бы Чарли убедиться в неизменной привязанности брата к нему. Но он не мог найти подходящих слов и только просто спросил, кто такая эта женщина, о которой он говорит.

— Кэт Сетон, — отвечал Чарли.

Выражение лица Билла сразу изменилось, и он воскликнул:

— Это сестра Эллен Сетон?

— Да, но разве ты знаешь Эллен?

— Я видел ее по дороге. Удивительно хорошенькая девушка! — вскричал Билл с восторгом. — Серые глаза, светлые волосы. Она была одета так, как будто прогуливалась по Бродвею в Нью-Йорке. Файлс говорил мне о ней.

— Файлс? — лицо Чарли сразу омрачилось, и в глазах появилось суровое выражение.

Он встал со стула и прошелся по веранде.

— Что же он говорил тебе? — спросил он брата.

— Ничего особенного. Сказал мне, что у нее есть сестра, которую зовут Кэт; что они в некотором роде фермерши и живут здесь около пяти лет.

— Ну, хорошо. Видишь ли, я не хочу, чтобы он вертелся около Кэт. А теперь пойдем ужинать. Я забыл, что ты, должно быть, голоден, — сказал Чарли, выражение лица которого смягчилось.

Было уже больше шести часов вечера, когда оба брата закончили обсуждение своей будущей деятельности, это был великий день для Билла. Во всяком случае, он чувствовал, что его утомительное путешествие и все испытания, сопряженные с ним, прошли не даром. Многие из его надежд, казалось, были теперь близки к осуществлению.

Билл поражал полным отсутствием эгоизма. Он ничего другого не желал для себя, как только возможности разделить жизнь своего менее счастливого брата и дать ей другое направление. По-видимому, Чарли согласился на такое положение. Он не высказал никакого протеста, и хотя он был сдержан в проявлении своих чувств, но тем не менее его согласие на предложение Билла было достаточно искренним и сердечным, чтобы удовлетворить своего простодушного брата. Если тот был бы более проницательным, то уловил бы тайное сопротивление Чарли некоторым из его планов, хотя он и не сказал этого. Что Чарли радовался приезду брата, — в этом не могло быть сомнения, но великодушие Билла стесняло его. Однако Билл ничего этого не замечал, и его доверие не пошатнулось.

Они просидели два часа на веранде, и наконец Чарли встал и, бросив взгляд вдаль, через долину, туда, где виднелся маленький домик Кэт Сетон, сказал брату:

— Мне надо обойти кругом, пока не стемнело. Может быть, и ты пойдешь прогуляться куда-нибудь, пока не стемнело.

Билл добродушно улыбнулся.

— Это значит, что я тут не нужен, — заметил он. Затем он тоже встал и потянулся, как это делает какой-нибудь большой пес после отдыха.

— Я хочу пойти взглянуть на деревню, — сказал он. — Зайду в трактир и выужу там Файлса. Я ведь должен угостить его за то, что он нашел меня.

При упоминании имени Файлса лицо Чарли передернулось, и он сказал с кривой усмешкой:

— Ты не сможешь распить бутылочку с Файлсом. Для себя ты можешь купить сколько хочешь бутылок виски, но в Скалистых Ручьях не найдется ни одного содержателя кабака на северо-западной территории, который продал бы тебе спиртные напитки, чтобы угостить Файлса. Тут ведь запретная территория, и я полагаю, что Файлса здесь до смерти ненавидят.

На мгновение глаза Билла стали серьезными, и он прошептал:

— Понимаю. Ты… тоже ненавидишь его?

Чарли кивнул.

— За что?

Чарли пожал плечами.

— Конечно, я не питаю симпатии к инспектору Файлсу. Может быть, и по другой причине. Но тут это не имеет значения.

Тон ответа Чарли несколько поразил Билла, и он поспешил оправдаться:

— Мне это очень неприятно, Чарли… И если б я мог подозревать…

— Не беспокойся, — возразил Чарли. — Меня это не трогает. Я думал о другом. Но кое-что имеет значение, и даже очень большое, это — что если ты окончательно утвердишься в Скалистых Ручьях, то, пожалуй, наступит день, когда тебе придется выбирать между Файлсом и…

— И кем? — спросил Билл, когда Чарли внезапно остановился, устремив взор за речку.

— И мной, — спокойно ответил Чарли.

Оба пристально посмотрели друг другу в глаза.

— Ты и Файлс? Я не понимаю. Ведь ты… ты же не можешь быть нарушителем закона?

— Закона? — проговорил с усмешкой Чарли. — Разве быть против полицейского офицера это значит быть против закона? Мужчины, настоящие мужчины могут быть противниками по разным причинам. Но я плохой образчик мужчины, и все-таки… знаешь ли, когда Файлс завладеет положением вещей в Скалистых Ручьях, то я думаю, что он не будет чувствовать ко мне доброго расположения. Ну вот, при таких условиях тебе непременно придется выбирать или то или другое. Ты понял меня, Билл?

— Да… но мне все-таки не ясно… — начал он.

— И не старайся уяснить себе, — ласково сказал Чарли, беря его за руку. — Ну, я иду. Увидимся позднее.

Билл был приведен в большое замешательство. Брат представлялся ему большой загадкой, и он ломал себе голову, стараясь разгадать ее. Когда Чарли ушел, то он постоял несколько минут, глядя ему вслед, и когда он скрылся из вида, то Билл также спустился с веранды и пошел по направлению к деревне.

Сорвиголова Эллен прикладывала немало усилий, чтобы холодно смотреть на ласково улыбающиеся голубые глаза Билла. Это была битва с таким противником, который совершенно не подозревал этого и смотрел самым невинным образом. А черные глаза Кэт смотрели с улыбкой на эту сцену, хотя и не вполне понимали, что произошло.

— Это моя сестра Эллен, мистер Брайант, — сказала Кэт, когда Эллен, несколько успокоившись, хотя и сердясь, на весь мир вообще, внезапно вошла в комнату, явившись, как вихрь, из той части дома, где находилась ее спальня. Когда слова сестры достигли ее ушей и она взглянула на красивое веселое лицо мужчины, то сильнейшее волнение охватило ее. Ведь это тот самый человек, который был свидетелем ее падения, видел, как ее изящно обутые ножки в тонких прозрачных чулках болтались в воздухе, точно две разукрашенные мачты во время празднества 4 июля[3]. Эти глупые голубые глаза пытливо смотрели на нее. Как он смел? Как смел он прийти сюда именно теперь, в этот момент? Как смел он свистеть? И вообще, какое он имеет право находиться в Скалистых Ручьях? Зачем, зачем он вообще живет на земле?

Эллен казалось в эту минуту, что она ничего так не ненавидела на свете, как соединение голубых глаз со светлыми волосами. Она ненавидела также и длинные носы, потому что они всегда суются не в свое дело. Крупные мужчины обыкновенно бывают неловкими. Разве это не было неловкостью с его стороны находиться там именно в этот момент и… видеть? Да, она ненавидела этого мужчину и ненавидела свою сестру за то, что она стояла тут и улыбалась.

Холодный прием, оказанный ему Эллен, смутил беднягу Билла, с наивным огорчением смотревшего на Эллен, которая теперь была одета в том же самом костюме, в каком он видел ее в первый раз. Его смущение не ускользнуло от Кэт и от Эллен, которая даже испытывала злорадное чувство.

— Это было очень удачно, что я проходил там, — проговорил Билл, не подозревая своего промаха. — Ведь если бы эти книги остались лежать там и их смочило бы росой, то они бы испортились. Как видно, судьба заставила меня идти той дорогой и найти их для вас.

— Судьба? — презрительно усмехнулась Эллен, бросив на Билла враждебный взгляд.

— Наверное! — отвечал наивный Билл. — Разве вы не верите в судьбу? А я верю. Случилось так. Мы разговаривали с Чарли, а потом он пошел по своему делу, а меня не желал взять с собой. Я бы, конечно, пошел с ним, если б он этого захотел. Вместо этого я отправился уже сам по себе в деревню. Так как я из тех людей, которые никогда не смотрят по сторонам и видят только то, что находится у них перед носом, то я не заметил вас, пока не увидал…

— Не вдавайтесь в подробности! — прервала его Эллен ледяным тоном. — Я думаю, что это было отвратительно — стоять и смотреть, как я упала, споткнувшись об упавший ствол дерева.

Глаза Билла выразили величайшее удивление, возбудившее запоздалую надежду в расстроенной душе Эллен.

— Лежавший ствол? — вскричал Билл. — Вы упали? О, я очень огорчен, мисс Эллен! Действительно я видел, как промелькнуло что-то белое (Эллен бросила на него предостерегающий взгляд, но Билл его не понял) — и затем исчезло во время бега в кустах. Я догадался, что какое-нибудь животное должно было испугать вас, и бросился в кусты, чтобы поймать его. Но нашел только вот эти книги. Между тем я чувствовал, что у меня даже хватит сил повалить… дом.

Чувства Эллен смягчились. Ее больше не мучило воспоминание о ногах, болтающихся в воздухе. Он их не видел, значит, все хорошо. Она могла обратить внимание на то, что у него были красивые черты лица, красивый нос, чудесные голубые глаза — ее любимый цвет! — прекрасные белокурые волнистые волосы.

Эллен улыбнулась и любезно пригласила его сесть, заметив, что ему нечего стесняться с ними, так как они очень дружны с его братом. Заметив, что Кэт чуть-чуть насмешливо улыбнулась, она решила отомстить ей.

— Особенно Кэт дружна с ним, — поспешно прибавила она. — Скажу вам по секрету, что мы уже знали, что вы приезжаете сегодня и… и Кэт непременно хотела видеть вас. Она говорила, что не успокоится, пока не увидит брата Чарли. Это истина.

— Как ты смеешь, Эллен, говорить подобные вещи? — сердито вскричала Кэт. — Пожалуйста, не обращайте внимания на ее слова. Она не всегда бывает ответственна за них. Видите ли, у нее правдивая натура, но жизнь в этой ужасной деревне несколько испортила ее. О, я иногда болею сердцем за нее! Но что поделаешь? У нее такая ужасная компания.

— Пускай! — возразила Эллен, окончательно пришедшая в хорошее расположение духа, убедившись, что Билл не видел ее позорного падения. — Мистер Брайант скоро сам узнает, кому из нас можно больше верить.

— Я всегда верю каждому, — ответил Билл, искренне рассмеявшись. — Это избавляет меня от большого беспокойства.

— В самом деле? — спросила Кэт, удобно усевшись в качалку.

— Ну нет, — вскричала Эллен, — только не здесь, не в этой ужасной деревне! Здесь, в Скалистых Ручьях, вам надо верить только в то, ради чего вы приехали сюда. Да и то вы не должны быть слишком уверены, что вы не увидите призраков.

— И очень неприятных притом, — со смехом заметила Кэт.

— Представьте себе, я провел в Скалистых Ручьях около пяти часов, и то, что мне пришлось видеть, ничуть не было мне неприятно, — сказал Билл.

Эллен улыбнулась. Она вспомнила свою первую встречу с ним.

— Что вы делали с Файлсом сегодня? — неосторожно спросила она.

— Ах, я так и знал, что это вас видел на дороге! — воскликнул Билл, точно он сделал великое открытие. — Да, да, — прибавил он с наивной простотой, — ведь на вас было это самое платье. Как это я мог не узнать вас раньше?

— Я не думаю, чтобы вы действительно заметили меня, — сказала Эллен. — Вы были заняты рассматриванием местности.

— Да, тут есть на что смотреть, — согласился Билл. — Мы проехали мимо огромной старой сосны, и Файлс сказал мне, что она служит как бы вехой, указывающей, что там, в долине, находится деревня. Я думал о ней.

— Думали об этой сосне? — с живостью спросила она.

— Не только о ней, хотя она заслуживает большего внимания. Странно, когда я увидел эту сосну и долину внизу, то испытал какое-то странное чувство, что-то таинственное, как будто рука судьбы пыталась схватить меня.

Лицо Эллен расплылось в улыбке.

— Понимаю, — заявила она. — Вы почувствовали, как будто ваша судьба связана со всем окружающим.

— Я нисколько не удивляюсь, что старая сосна внушила вам такое… такое суеверное чувство, — вдруг сказала Кэт. — Она производила такое же впечатление на большинство людей даже в старые времена, когда тут были индейцы. Вы знаете, с нею связана легенда. Ее происхождение мне неизвестно. Может быть, это действительно настоящая индейская легенда.

— О, Кэт! — вскричала Эллен. — Я не подозревала, что ты знаешь эту легенду. Ты никогда не говорила мне.

— Я многое не говорю тебе, — отвечала Кэт. — Ты обладаешь слишком большой фантазией, слишком молода и вообще слишком восприимчива. Пожалуй, у тебя сделался бы кошмар. Но в деревне большинство людей знают эту легенду.

— Мисс Кэт, расскажите нам ее, пожалуйста. Я до смерти люблю всякие легенды, — обратился к ней Билл.

— Кэт Сетон! — вскричала Эллен. — Я требую, чтобы вы сейчас же рассказали эту легенду. Если вы этого не сделаете, то я больше никогда не буду говорить с вами… никогда!

— Какая страшная угроза! — улыбнулась Кэт. — Вы не знаете, мистер Брайант, что за ужасный характер у этой девушки. Ведь она способна осуществить свою угрозу… в течение пяти минут.

— Я поддерживаю мисс Эллен, — объявил Билл, — и если вы нам не расскажете ее, то мы оба воздержимся от разговора… на пять минут.

— Ну что ж делать! — вздохнула Кэт. — Вы меня напугали. Так слушайте же.

— Это было очень давно. Один молодой индейский вождь отделился от своего племени с несколькими воинами. Он был влюблен в скво (жену) вождя этого племени, и она тоже любила его. И вот они решили бежать вместе. Сторонники молодого вождя захотели тоже отправиться с ним, забрав с собой своих скво. На общем совещании они все решили уйти от старого вождя, образовать отдельное кочевое племя и странствовать по равнинам, сражаясь, пока им не удастся завоевать достаточное количество земли, чтобы поселиться на ней окончательно и основать новую великую расу. Молодой вождь был великим воином, такими же были и все его товарищи, и в течение некоторого времени, куда бы они ни являлись в стране, они везде были победителями, производя страшные избиения и опустошения. Но и старый вождь также был великим и свирепым воином. Когда он открыл измену жены, то собрал всех своих воинов и бросился с ними преследовать бежавших, чтобы наказать их. Путь, по которому шли беглецы, проследить было не трудно, потому что это был путь крови и огня. Наконец старый вождь настиг их. Произошла жестокая битва, обе стороны понесли большие потери. Но положение беглецов было хуже, потому что число их было меньше. Поразмыслив об этом, молодой вождь, более рассудительный и осторожный, собрал своих воинов и предложил им не сражаться больше и скрыться в долину Скачущего Ручья, где он уже давно хотел устроить свое постоянное жилище. Он слышал об этой долине, знал, где она находится, и полагал, что когда они укроются в густой чаще в этой долине, то на их стороне будут большие преимущества в случае нападения. И вот, приняв такое решение, после битвы, оставив убитых и раненых, молодой вождь со своими спутниками поспешил удалиться. Они мчались всю ночь, пока на рассвете не увидали на горизонте огромную сосну. Это был признак, что им удалось ускакать от своих преследователей. Но скоро их постигло разочарование. Преследователи их тоже скакали за ними всю ночь, и с восходом солнца битва стала неизбежна. Однако эта битва не была решительной, и молодой вождь тешил себя надеждой, что теперь он со своей скво и своими воинами сможет укрыться в долине. Но когда он пересчитал, сколько у него осталось воинов, то радость его омрачилась.

Он потерял почти три четверти своих спутников, между тем орды преследователей были все еще очень многочисленны. Тогда он решил, вместе с остатками своих воинов, ночью достигнуть долины, где надеялся найти спасение. Они опять скакали всю ночь, а за ними скакали их преследователи. И вот тут произошла трагедия. На рассвете они опять увидали сосну, но она по-прежнему стояла далеко на горизонте. Достигнуть ее они были не в состоянии, так как и лошади и люди были одинаково истощены. Молодой вождь был слишком великим воином и понимал, что гибель неизбежна, а преследователи уже приготовились к нападению. Тогда до начала битвы он вывел свою любовницу и на глазах всех убил ее для того, чтобы враги не могли торжествовать над нею и мучить ее. Совершив это, он выпрямился во весь рост и громко проклял сосну и долину, связанную с нею. Если упадет сосна, то в долине прольется кровь и погибнут очень многие, живущие в ее тени. Она стоит на страже долины, и потому ни один топор до сих пор не касался ни ее ветвей, ни ее ствола.

Когда вождь кончил свое заклятие, то враги, окружавшие его со всех сторон, налетели на него, как коршуны, и не оставили в живых ни одного человека из его отряда.

— Спроси молодых парней в деревне, Эллен, что они думают о сосне, — сказала Кэт в заключение.

— Дерти О’Брайен говорил, что он любит ее и не может себе представить, как бы он мог существовать без нее, — ответила Эллен.

— Дерти О’Брайен? Что за имя? Вы видите, мистер Брайант, что я говорю правду: она находится в дурной компании, — сказала Кэт и, взглянув на часы, прибавила: — Однако уже восемь часов, и мне надо выйти.

Билл тотчас же вскочил на ноги.

— А Чарли воображает, что я осматриваю деревню и знакомлюсь с Дерти О’Брайеном! — вскричал он.

— Чарли не сказал вам, куда он пошел? — спросила Кэт.

— Нет. И он, по-видимому, не хотел, чтобы я шел с ним, — ответил Билл.

— Вот этого я никогда не могла понять! — воскликнула Эллен. — Если бы Кэт сказала мне, что она уходит, то я непременно стала бы ее расспрашивать куда и зачем. Но мужчины — странные создания. Они никогда не расспрашивают.

— Прощайте, мистер Брайант, — сказала Кэт, пожимая ему руку. Веселость ее вдруг пропала, и темные глаза стали мрачными. Эллен же, наоборот, вся сияла от радостного возбуждения, и, как видно, ей не хотелось расставаться со своим новым знакомым.

— Знаете ли, я была недовольна вашим приездом, мистер Брайант, — заявила она Биллу. — Говорю вам это откровенно. Когда-нибудь, когда я лучше узнаю вас, то скажу вам, почему я была недовольна. Но теперь я рада, что вы здесь и что вы принесли мне эти книги… Дерти О’Брайен наверняка понравился вам. Он большой прохвост, но очень оригинален и потому нравится мне. Ну, а язык его просто ужасен.

Она протянула ему руку, которую он продержал дольше, чем следует, в своей руке. Ее маленькая смуглая ручка совсем потерялась в его огромной ладони. На его лице появилась сияющая улыбка, и он сказал ей:

— Я рад, что вы относитесь так снисходительно к человеку, который может забыть приличную речь и немного выйти из себя. Это бывает порой и со мной.

Эллен стояла в дверях, когда он ушел, и Билл, оглянувшись назад, невольно залюбовался прелестной картинкой, которую она представляла, окруженная темной дверной рамой. Кэт тоже вышла из дома.

Было уже поздно. Желтоватый свет двух висячих ламп плохо освещал большую низкую комнату, наполненную табачным дымом и людьми, и фантастические тени скоплялись в разных углах и блуждали на лицах посетителей, то появлявшихся в кругу света, то исчезавших в полумраке.

Это был кабачок или трактир О’Брайена, куда собирались каждый вечер жители Скалистых Ручьев и окрестных ферм. Тут можно было видеть прилично одетых граждан, принадлежавших к коммерческому кругу. Но в большинстве это были жители прерии, люди с отдаленных ферм и ранчо, загорелые, бронзовые лица которых и орудия труда, которые они принесли с собой, указывали, что они были рабочими, искавшими здесь развлечения и отдыха после своей тяжелой работы. Было также несколько метисов, тощих, в полуварварских костюмах. Но все эти посетители держались более скромно, не кричали и не изрыгали проклятий и ругательств, подобно тем гражданам Скалистых Ручьев, которые больше всего теряли с появлением инспектора Файлса и имели основание бояться его.

Дерти О’Брайен с суровым и циничным видом стоял за прилавком и обслуживал каждого посетителя с обычным спокойствием и быстротой, которые не могло бы нарушить даже присутствие полиции. У себя в кабачке он был самодержцем, и все должны были ему повиноваться беспрекословно. Поданный в стакане напиток должен был выпиваться тут же, и пустой стакан также быстро передаваться через прилавок, а помощник хозяина поспешно уносил его в смежную комнату, где были спрятаны бочонки со спиртными напитками в потайном подвале, закрытом дерном, и куда был сделан потайной вход в стене комнаты. Все напитки наливались в этой комнате, и при первой же тревоге тайник мог быть закрыт тотчас же и все следы незаконной торговли быстро уничтожены. На полках ничего больше не оставалось, а позади прилавка стояла на виду бочка с четырехпроцентным пивом, ради продажи которого правительство и разрешало существование в области таких трактиров. Дерти О’Брайен прекрасно знал закон, и поймать его в продаже спиртных напитков, а следовательно, в нарушении закона было бы возможно лишь в том случае, если бы в его кабачок явился провокатор. Но вряд ли нашелся бы такой смельчак, который рискнул бы явиться с такой целью в столь опасное место, как Скалистые Ручьи.

Все посетители кабачка были взволнованы известием о прибытии Файлса и его сотрудников в Скалистые Ручьи. Создавалось новое положение, которое надо было обсудить. Низкая комната наполнилась гулом возбужденных голосов, но Дерти О’Брайен не принимал никакого участия в горячих спорах. Понемногу шум улегся, и около полуночи большинство постоянных посетителей разошлись и остались только несколько человек, обычно поздно засиживавшихся в таком учреждении, несмотря на испорченный воздух, пропитанный табачным дымом и спиртными испарениями.

У обоих окон играли в карты, и среди играющих находились оба работника Кэт. Три человека, почтмейстер Алан Дэй, торговец мануфактурными товарами Билли Унгвин и почтенный наружности пожилой человек, известный под именем Святого Дика, стояли у прилавка и разговаривали с хозяином о новом положении дел в Скалистых Ручьях, созданном появлением полиции.

Кроме этих людей в кабачке оставался Чарли Брайант. Он пришел рано и с единственной целью узнать, как относятся в поселении к приезду полиции, и услыхать, что говорят о Стэнли Файлсе и его предполагаемых действиях. Имея перед собой такую цель, Чарли в течение некоторого времени не пил ничего, но ему трудно было устоять от соблазна и случилось так, как и предполагал О’Брайен, — после первого же стакана Чарли не мог уже удержаться и продолжал пить. Он молча сидел на краю угольного ящика, приставленного к стене в конце прилавка и, казалось, слушал без всякого интереса разговоры, происходившие кругом. Дерти О’Брайен наблюдал за ним, и ему очень хотелось втянуть его в разговор, услышать, что он скажет по поводу последних событий. Но Чарли упорно молчал. Тогда О’Брайен решил прямо обратиться к нему, предложив ему выпить с ним стаканчик виски. Чарли молча согласился и так же молча выпил и поставил на прилавок пустой стакан. Его глаза были по-прежнему угрюмо устремлены на играющих в покер.

Билли Унгвин многозначительно подмигнул О’Брайену и прошептал:

— Странный субъект, всегда пьет в одиночестве.

— Несомненный признак привычного пьяницы, — заметил Алан Дэй, также вполголоса.

О’Брайен молча улыбнулся. В это время Ник Деверс, сидящий за картами, обратился к нему с вопросом:

— Слушайте, Дерти, вы не знаете, где же, в сущности, находится Файлс? Тут все так много говорили о нем, а никто из нас еще не видел его. Такие пустые разговоры вызывают у меня тошноту. — Он энергично сплюнул, чтобы доказать свое отвращение к полиции.

— Файлс объезжает местность кругом, — хладнокровно ответил О’Брайен. — Я видел его здесь. После этого он поехал к востоку. Один из парней видел, что он взял с собой сержанта Мак-Бэна и двух полицейских солдат. Удовлетворяет это вас? — саркастически прибавил он.

— Да… пока я сам не увидел его, — сердито сказал Ник, беря колоду в руки и начиная сдавать.

— Ну, успокойтесь, вы скоро увидите его, очень скоро! — ответил с усмешкой О’Брайен. Стоящие у прилавка тоже улыбнулись. — Я думаю, что вам придется видеть его даже больше, чем это было бы для вас желательно… Вероятно, многим вид его будет даже неприятен. — Он бросил взгляд в сторону Чарли и подмигнул стоящим у прилавка.

Пит повернулся к О’Брайену и сказал со злобным видом:

— Полагаю, что мы не одни будем видеть его здесь, если возникнут затруднения. Не думаю, чтобы нашлось тут много людей, которые пожелали бы видеть зимой, у своего очага, полицейского инспектора.

— Не пожелали бы видеть его и летом! До зимы еще далеко, — заметил, смеясь, Святой Дик.

— Кому нужны здесь красные полицейские мундиры? — сердито возразил третий игрок, Сторми Лонгтон, перемешивая карты. — Если Файлс, со своими полицейскими солдатами, начнет вмешиваться, то вокруг Скалистых Ручьев будут летать свинцовые пули. Полагаю, такой свинцовый дождь свалится сюда с неба. Тут есть безумцы, которые думают, что когда дело может дойти до стрельбы, то лучше играть начистоту. Я с этим не согласен и когда сталкиваюсь с полицейскими или подобной сволочью, то честность прячу в карман.

О’Брайен беззвучно засмеялся.

— Файлс и его свора зададут хорошую баню здешним молодцам, — сказал он со свойственной ему резкостью, — говорю вам это прямо. Файлс задался целью изловить всех мошенников, укрывающихся здесь. Ведь только потому, что эта область очень обширна, они и могли до сих пор избегать тюрьмы. Разве вы слепы, что не видите, как стоят вещи? Если б я мог подавать советы, то сказал бы всем мошенникам, чтобы они удирали отсюда как можно скорее, если не хотят нарядиться в арестантский халат. Полицейские красные мундиры теперь просто только осматривают местность, и когда покончат с этим, то начнут очищать страну, подкопаются под крепкую скалу, какую представляют из себя здесь все нарушители закона. Во главе отряда, занимающегося этим, стоит Файлс. Это не шутка. Те, которые укрываются здесь, должны остерегаться… Но поставщики виски находятся в лучшем положении, — сказал он немного погодя, бросив взгляд в сторону Чарли, — хотя полиция разыскивает теперь только их. Но полиция не может арестовать их только по подозрению. Она должна изловить их на месте преступления, с поличным. Она не может захватить контрабандиста через пять минут после того, как он успел спрятать свой товар в безопасное место, хотя бы и знала наверняка, что он привез его. Если полиция найдет тайник, то единственное, что она может сделать, это вылить виски, а того, кто привез его, тронуть она не может. Вот тут-то Файлс и будет побежден. Во всяком случае, — прибавил он, насмешливо усмехаясь, — я бы предпочел быть таким поставщиком виски, чем каким-нибудь преступником, по следам которого идет Файлс.

— Но теперь Файлс занят выслеживанием поставщиков виски, — заметил Святой Дик, задумчиво поглядев на Чарли.

За карточным столом раздался смех.

— А ты доволен этим? — спросил чей-то грубый голос.

Святой Дик со злостью сплюнул.

— Я был бы больше доволен, Пит Клэнси, если б мне удалось натравить Файлса на след кого-нибудь из этих поставщиков виски, — сказал он. — Может быть, после этого он оставил бы в покое Скалистые Ручьи.

— Тут немало занятых этим делом в нашем городе, — вмешался О’Брайен, — и я не думаю, чтобы тот, кто сделался бы доносчиком, не поплатился за это, а тем более, если б он донес на предводителя шайки. Вспомните задержание поезда в Белом Пункте. Было ли когда-нибудь более блестящее дело? Говорю вам, тот, кто руководит этой шайкой, очень умен. Он в десять раз хитрее Стэнли Файлса. Подумайте только: Файлс сидел в Эмберли и ждал этот груз, а вы теперь пьете здесь это виски, да и в городе пьют его. Да, предводитель шайки — просто молодчина!

— Ну а я все-таки рад, что не принадлежу к этой шайке, — заметил Билли Унгвин, собираясь уходить. — Пойдем, Алан, — обратился он к почтмейстеру. — Ведь уже поздно, далеко за полночь…

О’Брайен улыбнулся.

— Старуха ждет? — сказал он.

Билли добродушно кивнул, и они вышли, коротко попрощавшись с хозяином. Когда они ушли, то Святой Дик подошел к прилавку и, облокотившись на него, спросил конфиденциально хозяина:

— Как вы думаете, кто предводитель шайки?

О’Брайен покачал головой.

— Не знаю, — ответил он. — Мне известно только то, что я могу получить все количество виски, которое мне нужно здесь, в этом городке. Когда деньги уплачены, то виски доставляется в указанное место. Предводитель шайки не имеет сношений ни с кем из покупателей. Он необыкновенно умный и хитрый парень. Он все время находится здесь, среди нас, но мы не знаем его.

— Никто никогда не видел его, кроме его шайки, — улыбаясь, прошептал Святой Дик. — И я думаю, что никто из его парней не выдаст его.

— Мне кажется, я однажды видел его, — проговорил О’Брайен.

Он сказал это громко, и его пытливый взгляд снова скользнул по Чарли, который продолжал упорно молчать. В этот момент игра в карты прекратилась, и игроки в покер собрались возле прилавка.

— Как же он выглядит? — спросил Ник с усмешкой.

— Наверное, он жестокий человек, — заметил Пит Клэнси.

О’Брайен холодно посмотрел на обоих. Он не любил метисов, они всегда возбуждали в нем худшие стороны его, в общем, далеко не покладистой натуры.

— Ну, я не уверен в этом, — сказал он хладнокровно. — Если это так, то скажу, что в его наружности нет ничего грубого. Он скорее похож на воспитанного человека, что, однако, не мешает ему быть очень искусным в своем деле. Шайка его состоит из негодяев самого низкого сорта, с которыми я бы не согласился выпить из одного стакана. Этот стакан я должен был бы предварительно хорошенько вымыть, вот так! — прибавил он, беря стакан, из которого пил Пит, и усердно выполаскивая его.

Его манера и действия были явно оскорбительны, но ни Пит, ни Ник не решились останавливаться на этом. Задеть О’Брайена никто из них не осмеливался. Пит счел за лучшее не обращать внимания на его оскорбительные выходки. Зевнув равнодушно, он сказал, что ему и Нику надо завтра рано утром ехать косить и поэтому им обоим следует отправиться домой, так как уже поздно. Надо хорошенько выспаться.

Когда дверь закрылась за ним и за Святым Диком, который ушел последним, О’Брайен нагнулся через прилавок и обратился к Чарли, который продолжал сидеть сгорбившись.

— Я собираюсь закрывать, Чарли, — сказал он.

Чарли оглянулся кругом и, заметив, что уже никого не осталось в комнате, быстро вскочил. Вид у него был растерянный, но скоро его замешательство прошло, и он взглянул в глаза О’Брайена, вероятно, самого умного и хитрого человека в Скалистых Ручьях.

— Вы чувствуете себя лучше? — спросил О’Брайен. — Выпьете еще последний стаканчик?

— О да! — воскликнул Чарли с какой-то идиотской улыбкой.

О’Брайен налил стаканчик себе и ему и наблюдал, с какой жадностью Чарли проглотил напиток. О’Брайен пил медленно. Это был лишь второй стакан, который он выпил в этот день.

— Знаете ли, ром и виски у меня на исходе, — сказал он, беря пустой стакан Чарли. — Мне нужно и то и другое поскорее.

Он стал преднамеренно долго вытирать стаканы, словно ожидая, что скажет Чарли, но тот молчал, только в его глазах мелькнуло что-то вроде улыбки, значение которой трудно было понять.

— Я положил ордер и доллары на прежнем месте. На старом месте! — подчеркнул он, улыбаясь.

— Да… на том же старом месте, — повторил Чарли с полупьяной улыбкой.

— Мне необходимо получить это. Я бы предпочел положить все в своей житнице, чем в обычном месте. Я написал это в своем ордере. Так лучше… принимая во внимание Файлса.

Чарли кивнул головой.

— Ну, конечно, — коротко согласился он.

О’Брайен улыбнулся очень любезно. Для него поставщики спирта имели громадное значение, и поэтому он старался всячески расположить к себе Чарли и ухаживал за ним.

— Да, — хихикнул он, — в коре старого дерева бывало спрятано немало моих долларов за это время. Хорошо, что с деревом связана легенда. Если б не это, то его бы наверное срубили для постройки новой церкви. Это было бы неприятно. Нам пришлось бы искать другой почтовый ящик для наших ордеров и долларов.

Чарли покачал головой.

— Я не думаю, чтобы они решились срубить это дерево, — сказал он. — Народ тут очень суеверный.

О’Брайен перестал улыбаться и конфиденциально проговорил:

— Вас не беспокоит нисколько, что Файлс тут бродит кругом?

Чарли с минуту не отвечал ничего. О’Брайен заметил, что выражение его лица сразу изменилось и кулаки сжались. Он понял, что одного упоминания имени Файлса было достаточно, чтобы вызвать у Чарли приступ сильнейшего раздражения. Но Чарли совладал со своими чувствами и ответил коротко и холодно.

— Имейте в виду, что я сумею постоять за себя…

Не прибавив больше ни слова, он вышел из трактира.

Билл Брайант переменил намерение и не пошел в трактир О’Брайена, как хотел сначала. Надо сказать, что его неожиданный визит к сестрам Сетон внушил ему отвращение к исследованию нечистых закоулков этой прекрасной долины. Поэтому он пошел по дороге к дому брата, надеясь застать его уже там. Он шел и думал об обеих девушках, с которыми только что познакомился. Старшая, несмотря на свою красоту и большие черные, смелые глаза, не принадлежала к тому типу женщин, который привлекал его. Она была слишком самостоятельна, решительного и независимого характера. Ее сестра Эллен, наоборот, показалась ему необыкновенно очаровательной. Ему понравились ее живость, веселость и непоследовательность. Он говорил себе, что жизнь и без того слишком серьезна и незачем еще увеличивать эту серьезность своим отношением.

Размышляя дальше на эту тему, он решил, что Эллен была бы прекрасной женой для такого человека, как он, в особенности теперь, после того, как она уже привыкла к жизни в этой долине. Он представлял ее себе верхом, на горячей лошади прерии, едущей рядом с ним по равнине или кругом изгородей. Ему казалось даже, что он слышит ее веселую болтовню, когда осматривает работы на ранчо, которые быстро продвигаются вперед. Жизнь в ней бьет ключом, и она сможет со свойственным ей юмором взглянуть на такие вещи, к которым ее сестра, обладающая более трезвым умом, отнесется чересчур серьезно.

Погруженный в свои мечты, Билл и не заметил, как подошел к дому. Нигде не было видно огня, и он напрасно искал своего брата. Его, очевидно, не было дома. Но Билл не ограничился только поисками его в доме — он стал его искать везде, в самых неподходящих закоулках, заглянул в корали, в сараи, хлев и даже птичник. Наконец он вернулся на веранду и задумался о том, где еще искать его брата. Пожалуй, было бы благоразумнее лечь в постель и подождать до утра. Ведь Чарли прожил уже пять лет в долине! Однако Билл не мог успокоиться и в конце концов решил идти в кабак О’Брайена, как намеревался сделать раньше.

Билл не знал дороги и поэтому блуждал довольно долго, пока наконец не пришел туда, куда хотел. В кабаке уже никого не было; О’Брайен потушил одну лампу и собирался потушить другую, когда дверь распахнулась и вошел Билл. На мгновение О’Брайен окинул своим проницательным взором посетителя, и его тонкие губы искривились насмешливой улыбкой.

— Что вам нужно здесь? — резко спросил он.

Билл засмеялся.

— Я, кажется, пришел не вовремя, — сказал он. — Очень жалею, что побеспокоил вас. Я думал, может быть, мой брат здесь? Я Билл Брайант и ищу своего брата Чарли.

Большие голубые глаза Билла с любопытством блуждали по комнате; он в первый раз был в таком кабаке на западе и потому был заинтересован.

Между тем О’Брайен оглядел его с головы до ног и, улыбаясь, сказал:

— Вы брат Чарли, а? Я уже слышал, что вы должны были приехать. Ну вот, если вы ищете Чарли, то вам надо искать его подальше. Он ушел отсюда полчаса тому назад. Но если вы не обладаете кошачьим зрением и не представляете из себя ходячей подзорной трубы, то вам лучше подождать до рассвета, чтобы найти его. Тут немало есть людей, которые хотели бы отыскать его ночью, но они не обладают даром ясновидения. Впрочем, так как вы его брат, то я скажу вам, что скорее всего вы можете найти его около старой сосны. И точно так же, принимая во внимание, что вы его брат, я посоветовал бы вам держать язык за зубами, пока вы не найдете его.

Обращение О’Брайена, однако, понравилось простоватому жителю востока. Билл улыбнулся ему и рассыпался в благодарностях.

— Я поищу его там! — вскричал он. — Скажите, это та самая сосна, которая стоит на откосе? Я видел ее, когда ехал сюда.

— Да здесь есть только одна большая сосна.

— Ну, хорошо. — Билл кивнул головой. — Однако что же он там может делать?

— Может делать? — повторил О’Брайен, улыбаясь. — Я не думаю, что он там имеет свидание с какой-нибудь дамой или беседует с Файлсом и его командой. Чарли Брайант — владелец ранчо и, может быть, он разыскивает отбившийся скот с зелеными спинами[4].

— Как это с «зелеными спинами»? Какие же это животные? — воскликнул с удивлением Билл.

О’Брайен расхохотался, и Билл уже не сомневался в том, что он не совсем нормальный человек.

— Это совсем особенный скот, специально выведенный и здесь довольно редкий. Он получается из Оттавы. Его выводят в Штатах… Ну, а теперь прощайте.

Биллу ничего не оставалось, как уйти, так как О’Брайен собрался без церемоний потушить последнюю лампу. Однако, перейдя к дверям, он вдруг догадался, что О’Брайен насмехается над ним, над его «неопытностью». О, это наверное! В первый момент Билл хотел рассердиться, но потом его природное добродушие взяло верх, и он, уже на пороге, крикнул О’Брайену, смеясь:

— Понимаю! Вы говорите о долларах, не так ли? Они ведь имеют зеленый цвет. Чарли пошел собирать их… у своих должников. А я думал в первую минуту, что вы в самом деле говорите о скоте. Наверное, вы смеялись надо мной, а?

О’Брайен утвердительно кивнул, сказав:

— Это правда.

Билл закрыл дверь, и О’Брайен потушил лампу.

Очутившись в темноте, Билл быстрыми шагами пошел по дороге. Вспоминая, что говорил ему хозяин кабака, Биллу становилось все более и более ясно, что О’Брайен попросту насмехался над ним. Эта мысль так рассердила его, что ему даже захотелось вернуться назад, чтобы проучить нахала. Но благоразумие взяло верх, и он решил, что не стоит обращать на это внимание. Без сомнения, он сам был виноват, что О’Брайен так обращался с ним. Как это ни странно, но обыкновенно он ухитрялся внушать людям убеждение, что он простофиля. Но он не дурак, о, ни в каком отношении! И вот он сумеет доказать это в Скалистых Ручьях, докажет и мистеру О’Брайену. Зеленый скот? — скажите пожалуйста! Воспоминание об этом было ему особенно неприятно.

Но пока он взбирался на холм, к старой сосне, его пыл поостыл, и мысли его снова вернулись к брату. Он вспомнил, что Чарли пошел собирать деньги, и вдруг у него словно открылись глаза. Ему показалось чрезвычайно странным, что Чарли вздумал это делать ночью и в окрестностях большой сосны. Все это было очень нелепо. Но, может быть, там, по соседству с деревом кто-нибудь живет? Он не мог припомнить, чтобы видел там, по соседству, дом. А впрочем… Там есть маленькая бревенчатая постройка, недалеко от новой церкви. Да, он видел ее… Пожалуй, О’Брайен говорил ему правду. Зачем только он не сказал ему прямо, а заставлял догадываться?.. Конечно, он пойдет к этому дому…

Вдруг он увидел впереди, сквозь листву желтый, золотистый свет и весело рассмеялся. Ведь это была полная луна, появившаяся на горизонте. В первую минуту он не понял этого. Но до чего была красива теперь долина, освещенная этим волшебным светом…

Внезапно Билл остановился как вкопанный. Он видел огромную сосну, освещенную луной, и фигуру какого-то человека, стоящего возле нее. Неужели это Чарли? Да, это был он. Тут не было никакого сомнения. Ошибиться он не мог. Его тонкая фигура была ясно видна, и он даже мог различить его черные волосы на этом расстоянии.

— Чарли! — крикнул Билл.

И вдруг фигура исчезла, точно по волшебству. Билл остолбенел от изумления. Что это было?.. Затем он услыхал какой-то шорох в кустах, треск ломающихся ветвей совсем поблизости и стук тяжелых копыт. В следующую минуту из чащи кустарника словно вынырнули два всадника и соскочили с лошадей.

— Черт возьми! Чего это вы кричите в такой час ночи?

Билл с удивлением увидал перед собой инспектора Файлса и рядом с ним другого человека в форме, с тремя золотыми нашивками на рукаве. Это был сержант Мак-Бэн.

Билл тотчас же узнал Файлса, но все-таки рассердился и резко ответил:

— Полагаю, что это свободная страна, а? Если я хочу звать кого-нибудь, то это не касается вас, черт побери! Что вам за дело до этого? Я видел своего брата и позвал его, вот и все.

Глаза Билла сверкали гневом, но Файлс тотчас же заговорил примирительным тоном:

— Мне очень жаль, мистер Брайант. Я не узнал вас в темноте. Думал, что вы были в трактире. А тут, значит, был ваш брат?

Гнев Билла тотчас же смягчился под влиянием извинительного тона полицейского офицера.

— Ну да, конечно, это был мой брат, — сказал Билл. — Я искал его несколько часов. Видите ли, О’Брайен говорил мне, что он пошел в эту сторону, и когда я увидел его у сосны, то…

Он вдруг вспомнил предостережение О’Брайена и внезапно умолк. У него было неловкое чувство, что он, пожалуй, сказал слишком много, больше, чем следовало. Но Файлс настаивал, чтобы он продолжал говорить.

— А вы-то что здесь делаете? — обратился к нему Билл, поняв, что он сделал какой-то промах и не желал повторять его. — Ищете здесь заблудившихся, отбившихся от стада?

— Я всегда их разыскиваю, — отвечал Файлс и громко засмеялся. — И вот что забавно. Я тут следил за одним молодцом, и вдруг это оказывается ваш брат! Вы уверены в этом?

Билл кивнул головой, продолжая чувствовать себя очень неловко.

— Я рад, что вы его видели здесь, — продолжал Файлс. — Нам, следовательно, нечего дальше терять время. Едем назад, Мак-Бэн. Надвигается гроза. Надо торопиться, — прибавил он, обращаясь к Биллу и указывая на темную тучу, закрывшую луну.

— Вы едете домой? — спросил Билл, когда Файлс садился на лошадь.

— Конечно.

— Я тоже, — сказал Билл.

— Советую вам поторопиться. Здесь у нас бывают очень сильные грозы, — прибавил Файлс.

— Мне отсюда недалеко, но если, как вы говорите, гроза близко, то я пойду кратчайшей дорогой, через кусты. Это будет скорее, — ответил Билл.

Пробираясь в кустах, он оглянулся и увидел, что оба полицейских и не думали двигаться с места, а продолжали стоять и наблюдать за ним. Очевидно, они вовсе не находили нужным торопиться.

Однако Билл чувствовал некоторое беспокойство. Какая-то тайна окружала его. Но он не любил никаких тайн, ничего скрытного, и это смущало его. Ему самому нечего было скрывать, все его поступки были на виду и не боялись света.

Но он не покончил еще с промахами в этот вечер и сделал новую ошибку, покинув дорожку и углубившись в кусты. Спустя пять минут после того, как он расстался с полицейскими, он уже пробирался в полной темноте, сквозь густую чащу. Луна давно закрылась тучами, и небо почернело. Не было видно ни одной звездочки, и скоро полил теплый летний дождь.

Через полчаса Билл уже вымок до костей, так как дождь лил потоками, и он потерял всякое направление, совершенно не зная, в какую сторону идти. Гроза разразилась не на шутку, гром гремел почти не переставая и оглушал его, а после ослепительных вспышек молнии темнота как будто становилась еще непроницаемее. Он шел наугад, продираясь в кустах, и только его физическая выносливость поддерживала его. Но он совсем не знал, куда он идет. И вдруг, когда особенно яркая молния осветила всю долину от края до края, ему показалось, что он увидел дорожку как раз посредине чащи, где он стоял. Он бросился в ту сторону, продираясь сквозь кусты, ломая ветви, попадающиеся ему на дороге, и напрягая всю свою огромную физическую силу, чтобы пробиться вперед. И вдруг ему показалось, что почва ускользает из-под его ног и перед ним открывается бездна. Он схватился за листву, чтобы удержаться, но тяжесть его грузного тела оказалась слишком велика, листья выскользнули из его рук, и он упал с громким всплеском в речку. Оказалось, что он старался проложить путь сквозь листву, нависшую над рекой, и неожиданно погрузился в нее. Однако он не растерялся ни на минуту, выбрался из густой растительности, нависшей над рекой и, как хороший пловец, выплыл на середину реки. Он утешал себя мыслью, что, по крайней мере, теперь он знает, где он находится.

Через пять минут Билл уже вылез из воды на противоположный берег. Прежде всего ему надо было определить, где он находится. Решив, что он выбрался не на ту сторону реки, которая была нужна ему, он вспомнил о пешеходном мостике против дома Сетонов. Следовательно, его дальнейшей задачей было отыскать этот мостик.

К счастью для него, гроза прекратилась, тучи быстро исчезали на небе, и Билл решил, что лучше подождать, покпока совсем не прояснится и покажется луна, чем снова брести наугад в темноте. А покамест он занялся тем, что стал выжимать воду из своей одежды.

Через десять минут его терпение было вознаграждено: луна осветила реку и приблизительно в ста ярдах он увидал призрачные очертания пешеходного мостика. Не теряя времени, он пошел в ту сторону так скоро, как только позволяла ему его вымокшая насквозь одежда. Но он был так рад, что наконец выбрался на дорогу, что даже начал насвистывать какую-то веселую песенку под аккомпанемент чмокающего звука сапог, наполненных водой.

Подойдя к мостику, он остановился. Дом Сетонов был ярко освещен луной, так что можно было разглядеть все подробности. Билл был поражен. Он увидел открытое окно, и на окне сидела какая-то женщина. Кто это была, Кэт или Эллен? Билл решил удостовериться и с сильно бьющимся сердцем немедленно направился к дому. Он всегда повиновался первому побуждению и лишь редко обдумывал свои поступки, когда дело касалось его склонностей. Когда он подошел близко к дому, то услыхал низкий бархатный голос Кэт, звавший его по имени.

— Это вы, мистер Брайант? — спросила она с удивлением.

Билл быстро приблизился.

— Полагаю, что это я, то есть то, что осталось от меня, не унесенное рекой, — отвечал он со смехом. — Судьба играет со мной удивительные шутки, доставляя мне столько приятных минут и в то же время награждая меня столькими неприятностями. Это большое счастье, что я увидел вас, освещенную лунным светом в эту ночь. А между тем только что судьба сыграла со мной коварную шутку, сбросив меня в поток и заставив вплавь выбираться на этот берег, когда есть мост, по которому я мог бы пройти. Теперь я только испорчу ту чудную картину ночи, которой вы только что любовались. Вид мой после невольного купания в реке далеко не блестящий.

Кэт искренне расхохоталась, увидев его. Действительно, вид у него был довольно комичный, и вода ручьями стекала с него.

— Надо иметь мужество, чтобы так весело относиться к подобным злоключениям, — сказала она. — Ну, а я люблю мужество во всем. Гроза заставила меня встать с постели, одеться и выйти. Я никогда не могла противостоять желанию любоваться грозой. Но почему вы очутились здесь? Расскажите мне о реке и о том, как вы попали в нее.

Билл опять весело рассмеялся при одном воспоминании о своем приключении.

— Я возвращался домой и по дороге встретил этого полисмена Файлса. Он меня предостерег, что надвигается гроза, и это было очень мило с его стороны, потому что я-то не заметил ее приближения. Я хотел поскорее добраться к дому Чарли и потому искал кратчайшей дороги. Но никогда не ищите ее второпях, как я это сделал. Я заблудился во время грозы, а судьба вообще бывает коварной, и тут она тоже сыграла со мной коварную штуку. Я думал, что пробираюсь сквозь чащу, а между тем это оказались просто густые заросли листвы, нависшие над рекой, и я, совершенно неожиданно для себя, очутился в воде. Но до некоторой степени я должен быть благодарен судьбе за то, что попал в реку. Я знал, где она находится, и, следовательно, мог выбраться на дорогу, хотя и в очень плачевном виде. Во всяком случае, я не могу не чувствовать, что судьба посмеялась надо мной.

— Может быть, это случилось потому, что вам, как чужестранцу, не следовало оставаться так долго в незнакомых местах, — заметила Кэт, улыбаясь.

Это замечание, однако, произвело на Билла совсем не то впечатление, на которое она рассчитывала. Веселость Билла вдруг испарилась, и он снова почувствовал вокруг себя атмосферу тайны, которая угнетала его.

— Я… я искал Чарли, — сказал он запинаясь. — Я искал его с той минуты, как ушел отсюда.

Кэт перестала улыбаться, и лицо ее выразило беспокойство.

— Чарли нет дома? — резко спросила она. — А Файлс… где же вы встретили инспектора Файлса?

Темные глаза Кэт были полны тревоги, и ее голос потерял свою мягкость. Но Билл чувствовал, что эта девушка обладает твердым характером.

— Я… я не знаю, где находится Чарли теперь, — несколько беспомощно ответил Билл. — А Файлса я встретил у большой сосны.

— У большой сосны? — повторила Кэт, и повторение этих слов приобрело для Билла какое-то зловещее значение.

— Слушайте, мисс Сетон, — проговорил он вдруг с каким-то отчаянием. — Я смущен… смущен до смерти! Я совершенно растерялся, ничего не понимаю. Я чувствую какую-то тайну. Может быть, вы в состоянии помочь мне. Я думаю, что могу говорить с вами открыто и мне не надо слушать предостережения.

— Кто же предостерегал вас? — спросила Кэт.

— Кто?.. О’Брайен! Видите ли, я зашел в кабак, когда не нашел Чарли на ранчо, и спросил хозяина, был ли у него Чарли? О’Брайен собирался уже запирать, когда я пришел. Он сказал мне, что Чарли был, но уже ушел. Он сказал мне, где я, вероятно, могу найти его. Сказал, что он находится где-нибудь около большой сосны, и еще сказал, что он, должно быть, собирает там деньги… Ну вот я и пошел туда. Сначала мне это не казалось странным. Только когда я подошел ближе и взошла луна, я увидал издали Чарли, около большой сосны. Тут я почуял какую-то тайну. Это чувство овладело мной, когда я крикнул ему и он тотчас же исчез, как призрак. Но…

— Вы позвали его? — резко спросила Кэт.

— Да. Но я даже не имел времени подумать об этом, потому что сейчас же какие-то два всадника неожиданно вынырнули из-за кустов возле меня. Один из них был Файлс. Другого я не знал. На рукаве у него были галуны.

— Это был сержант Мак-Бэн, — спокойно заметила Кэт.

— Вы знаете его?

Она пожала плечами.

— Мы все здесь знаем его, — ответила она.

— Файлс выругал меня за то, что я крикнул. Сказал, что он выслеживал тут одного молодца и не хотел потерять его из вида. Я рассердился и сказал ему, что считаю себя вправе звать моего брата во всякое время. Тогда он вдруг изменил свое обращение, извинился передо мной и спросил меня, уверен ли я, что то был мой брат? Когда я ответил утвердительно, то он поблагодарил меня, сказав, что я избавляю его от лишнего беспокойства и ему незачем больше разыскивать этого человека, раз это мой брат. Затем он сказал мне, чтобы я поторопился вернуться, так как надвигается гроза. Тогда я отправился по кратчайшей дороге и в конце концов попал в реку. Ну вот, кого же он подстерегал и за кого принял Чарли? Вообще, что все это значит? Зачем О’Брайен советовал мне быть осторожным? Тут есть что-то загадочное. Может быть, вы сможете объяснить мне и помочь разрешить эту загадку?

Билл ждал, уверенный, что получит объяснение тайны, но Кэт молчала. Когда она наконец заговорила, то в ее тоне слышался упрек.

— Я жалею, что вы не послушались предостережения О’Брайена. Может быть, вы причинили большую беду сегодня ночью. Я еще не могу сказать, в какой степени, — сказала Кэт.

— Беду? — спросил изумленный Билл.

— Да… беду, большую беду! — повторила она. — Разве вы не знаете, за кем гоняется Файлс? Они ищут здесь контрабандистов спирта. Разве вы не знаете, почему О’Брайен предостерегал вас? А потому что он думает, как и почти все здесь, — а также и Файлс, — что ваш брат Чарли стоит во главе их. Вы говорите: тайна. Тут совсем нет никакой тайны, а есть только опасность, опасность для вашего брата Чарли, когда Файлс следует за ним по пятам. Вы не знаете Файлса. Но мы, в долине, знаем его. Вся его карьера зависит от того, сможет ли он наложить руку на контрабандистов. И если он в состоянии будет обвинить в этом Чарли, то, конечно, сделает это.

Молодая девушка в страшном волнении спрыгнула с подоконника и стала ходить по мокрой земле.

— Чарли! Хотя он ваш брат, но я скажу вам, что он самый невозможный человек на свете, — снова заговорила она. — Все его поступки, его поведение только укрепляют уверенность, что он нарушитель закона. Бог мой, как он пьет! Он всегда шатается по ночам, а товарищи его известны, как контрабандисты. Люди, относительно которых полиция и все знают, что у них не хватит ума придумать и привести в исполнение такие смелые планы под самым носом властей. Каков же результат всего этого? Полиция ищет вдохновителя. А Чарли умен, необыкновенно умен! Все его действия подозрительны. Он точно ищет неприятностей, и он добьется их.

Сильнейший страх овладел Биллом. За себя он никогда не боялся, но тут дело касалось его брата. Он запустил пальцы в свои мокрые белокурые волосы, что всегда было у него признаком полной растерянности.

— Слушайте, — вскричал он голосом, полным отчаяния, — Чарли не может быть контрабандистом, клянусь в этом! Он просто слабый, беспомощный ребенок, с сердцем таким большим, как дом. Чарли — мошенник? Скажите, мисс Сетон, вы-то верите этому?

— Да, я знаю, что это не так, — тихо проговорила Кэт. — Но какая в этом польза? Скажите это людям, там, в долине, и они рассмеются вам в лицо. Скажите это Файлсу… — Она горько засмеялась. — Друг мой, — продолжала она с волнением, — только одно может спасти Чарли от этого пятна и от Файлса — это если бы он уехал отсюда! Пусть он покинет долину! Другого пути нет. А между тем никакая сила не заставит его сделать это, разве только полицейский отряд увезет его отсюда… в тюрьму!

Она вернулась на свое прежнее место на подоконнике и, совладав со своим волнением, заговорила с какой-то особенной, чисто материнской нежностью.

— Я люблю Чарли больше, чем какое бы то ни было другое существо на свете, за исключением Эллен, но не заблуждайтесь. Я нисколько не влюблена в него. Для меня он дорогой, очень дорогой, заблуждающийся больной брат. Он не может или не хочет сам помочь себе. Что же можем сделать мы, чтобы спасти его? Ах, я так рада, что вы приехали сюда! Это сняло огромную тяжесть с моей души. Но что… что мы можем сделать?

— Да, я хотел бы знать, что мы можем сделать? — проговорил Билл, снова запустив пальцы в свои волосы. Потом вдруг он словно встрепенулся и воскликнул: — Мы сами попытаемся выследить эту шайку, чтобы изловить ее.

Кэт устремила неподвижный взгляд вдаль, в ту сторону долины, где находился дом Чарли Брайанта, но восклицание Билла заставило ее обернуться.

— Я не думала об этом, — сказала она.

— Ну, конечно. Вам это не могло прийти в голову! — вскричал он с величайшим энтузиазмом. — Вы ведь не занимались выслеживанием. Это будет мое дело. Вы же будете только мыслить за меня, работать головой. Мы разделим труд. Это будет очень легко. Вот увидите!

— Да, я думаю, это будет легко, — заметила Кэт.

— О, вы не знаете! Я ведь очень упорен в таком деле. Я — охотник, выслеживающий дичь. А ведь кучка этих поставщиков виски не может быть очень велика, — прибавил он конфиденциально.

Кэт внезапно встала и, подойдя к нему, ласково положила свою загорелую руку на его плечо.

— Вы славный, честный человек, с прекрасной душой, — произнесла она нежно, — и, как большинство таких людей, во всякое время готовы действовать… действовать сначала, а потом уже размышлять об этом. Вы сказали, что я должна думать за вас. Ну так вот, я буду думать теперь. Я ведь знаю эту страну, знаю этих людей. Задача полиции искать контрабандистов спирта, контрабандисты же ничего не могут сделать против полиции. А мы, что же мы можем сделать, вы, со своей честностью и неопытностью, и я, со своей женской беспомощностью. Поверьте мне, что люди, занимающиеся этим делом, — отчаянные существа и скорее готовы отдать свою жизнь, чем идти в тюрьму. Жизнь их врага, как и их собственная, не имеет никакой цены в их глазах. Они не придают ей значения. Торговля эта выгодна, хотя она противозаконна, — прибавила она со вздохом. — Жизнь тех, кто занимается этим, полна сильных ощущений, вызываемых борьбой против закона. Это одна из причин, почему Чарли не мог бы вести такую жизнь. Нет, мистер Брайант, мы с вами не можем делать то, что вы предлагаете. Мы должны думать о Чарли, и когда наступит время, — будем действовать. Файлс ведь честный исполнитель долга и необыкновенно способный человек, но, к сожалению, он — полицейский офицер. Спасая Чарли от него, мы окажем ему хорошую услугу, потому что помешаем ему — в сущности, хорошему человеку — поступить дурно и несправедливо с другим хорошим человеком. Удовольствуемся этим. Хотите ли вы помогать мне?

— Конечно! — вскричал Билл, протягивая ей свою большую руку. — Я буду служить вам. Силы у меня достаточно, и я не боюсь борьбы. Мое слабое место — это моя голова. Но с вами мы сделаем то, что нужно, и спасем Чарли. Да, умная женщина — это самое великое, что существует на свете!..

Кэт вздрогнула от силы его пожатия, сдавившего ей руку, и, улыбаясь, взглянула на него, желая ему спокойной ночи.

Но сюрпризы этой ночи еще не кончились для Билла. Он, хотя и совершенно вымокший, все-таки добрался в конце концов до своего дома и нашел там брата, который ждал его.

Чарли все еще находился под влиянием опьянения, но было ясно, что к этому присоединилось еще и какое-то сильное волнение, испытанное им. Даже от внимания Билла не ускользнула перемена в нем, хотя он и не понимал ее значения, но почему-то она заставила его подумать о своих промахах и горько пожалеть о них.

— Чарли, дружище! — вскричал он, входя в маленькую комнату. — Ведь я тебя искал по всей долине, затем я увидал тебя около старой сосны, крикнул тебе, но ты исчез, как призрак. Потом я упал в реку, и со мной были еще другие приключения и вообще… эта долина просто убивает меня!

Простодушие огромного Билла было так велико, что он не замечал сердитого выражения лица Чарли, его сдвинутых бровей и мрачного огня в глазах. Гнев все более разгорался в душе Чарли под влиянием рассказа брата о своих ночных приключениях.

— Ты всегда был дураком! — крикнул Чарли, нагнувшись вперед в кресле, в котором он сидел. — Я сказал тебе, что мне надо выйти, и если б у тебя было хоть немного здравого смысла, то ты бы понял, что я, вовсе не нуждаюсь в такой мокрой няньке, как ты. Зачем понадобилось тебе, черт возьми, выслеживать меня, точно ты полицейский? Впрочем, — прибавил он со злобным смехом, — ты ведь явился в компании Файлса. Быть может, ты от него получил полицейскую заразу…

Билл смотрел на него широко раскрытыми глазами от удивления, но несправедливые упреки Чарли задели его, и он готов был уже с негодованием ответить ему. Однако привязанность к брату одержала верх.

— Успокойся, Чарли, — сказал он, садясь на край стола возле него. — Я не могу быть «мокрой» нянькой ни для кого и, разумеется, не имел ни малейшего желания вмешиваться в твои дела. Я очень огорчен, что рассердил тебя. Мне просто хотелось только рассказать тебе о моих приключениях, и потому я искал тебя. Но я не шпион.

Чарли встал с кресла, слегка пошатываясь. Эти явные признаки опьянения глубоко огорчили добряка Билла. Впрочем, тут не было для него ничего нового. Он все это видел много, много раз в прежние годы, когда его брат напивался. Но в последние годы он надеялся на то, что брат его исправился под влиянием новых условий жизни. Теперь же все его надежды померкли. Кэт Сетон предупреждала его, но ее предупреждение не произвело на него никакого впечатления, как то, что он увидел теперь. Зачем, зачем сделал это Чарли именно сегодня, в первый же вечер, который они проводили вместе в этом новом мире? Билл просто готов был заплакать от огорчения и разочарования. Когда он смотрел на его шатающуюся походку, то ему вдруг захотелось схватить его за плечи своими сильными руками и крепко встряхнуть, чтобы вытрясти из него хмель. Но он не успел привести в исполнение свое намерение, потому что Чарли как будто несколько протрезвился и сказал хриплым голосом:

— Мне не надо твоих оправданий, Билл. Я не стою их. Ты не можешь шпионить за моей душой… И не в этом дело…

Он остановился, и заметно было, что он делает усилие, чтобы собрать свои мысли и говорить последовательно. Потом вдруг спросил:

— Ты видел меня у сосны?..

Билл кивнул. Ему больше не хотелось говорить ничего. Ему вдруг опротивело здесь, и он пожалел, что приехал в эту долину. На мгновение его оптимизм совершенно испарился. То, что говорила ему Кэт, и то, что он сам увидел, уничтожило радость свидания с братом. Слова «нарушитель закона», «пьяница» вертелись в его мозгу и заслоняли все остальное.

Чарли снова уселся на прежнее место. Все его движения носили какой-то автоматический характер.

— Да, я был там, — проговорил он немного погодя. Он провел рукой по лбу, как бы желая смахнуть паутину, окутавшую его мысли. — Отчего же… отчего ты не пришел и не заговорил со мной? Я ходил… кругом.

Билл опять раскрыл глаза от удивления.

— Я звал тебя, — отвечал он. — Когда ты услышал мой зов, то… исчез.

Чарли снова провел рукой по лбу.

— Я… я забыл. Это ты звал, а? Видишь ли, я не знал, что это ты, — сказал он.

Билл был в полном недоумении. Что все это означало?

— Ты не узнал мой голос? — спросил он. — Впрочем, там были Файлс и другой полисмен.

Чарли вдруг выпрямился и крепко сжал ручки своего кресла.

— Полиция была там с тобой? — спросил он дрожащим голосом. — Что же они делали там… с тобой вместе?

Туман, обволакивавший мысли Чарли, как будто испарился окончательно, и его вопросы были заданы трезвым голосом. Билл был ошеломлен. Несмотря на все, сказанное Кэт, на ее уверения, что Файлс и вся долина считают Чарли главой шайки, тайно ввозящей спирт, Билл все же не понимал до этой минуты, какое значение имело присутствие Файлса по соседству большой сосны. Только теперь вдруг стало ясно, что Файлс вовсе не подстерегал там Чарли и то, что Билл подтвердил ему, что это был Чарли, действительно было огромной ошибкой. Как он был глуп, что не понял этого! Кэт была права. Он нанес огромный вред брату.

Билл страшно взволновался и заговорил очень быстро, забывая положение брата и забывая все, кроме той опасности, которая угрожала теперь.

— Слушай, Чарли! — вскричал он. — Я расскажу тебе подробно все, что случилось после того, как я ушел отсюда. Я думаю, что тебе нужно это знать для собственной безопасности.

Чарли слушал его рассказ с закрытыми глазами. Когда Билл окончил, он открыл глаза и взглянул на него. Билл увидел, что глаза его уже не были мутными, как раньше, и, по-видимому, опьянение у него окончательно прошло.

— Спасибо, Билл, — сказал он брату. — Я рад, что ты все рассказал мне. А теперь я пойду спать. Бесполезно обсуждать все это, так как нельзя прийти ни к какому решению. Но я хочу сказать еще кое-что, прежде чем мы расстанемся. Я рад, чрезвычайно рад, что ты приехал ко мне, и могу это сказать тебе. Я готов без оговорок присоединиться ко всем твоим планам. Но в моей жизни есть такие вещи, которые я должен выполнить один, и о них я не хочу говорить. Может быть, часто мои поступки будут казаться тебе очень странными. Но я хочу так поступать и буду. Это не относится к моему пьянству. Ты найдешь также, что я ночной бродяга. Но опять-таки, мои ночные странствования — только мое дело. Ты услышишь, что люди говорят про меня разные вещи. Ты увидишь, что Файлс обнаруживает большую деятельность. Захочешь ли ты их слушать или нет — это твое дело. Я же скажу тебе, что ты не должен сражаться вместо меня. Я сам это сделаю. Понимаешь? Ты можешь принимать участие в моей жизни сколько захочешь, но только не в этом; эту сторону я оставлю себе. Одно я скажу теперь: Файлсу никогда не удастся засадить меня в тюрьму. Я обещаю тебе это, потому что знаю, что именно это беспокоит тебя больше всего, дружище. Ну а теперь спокойной ночи.

Он вышел из комнаты так скоро, что не дал Биллу сказать ни слова. Билл не успел даже пожелать ему спокойной ночи и остался один со своими мучительными мыслями, совершенно ошеломленный всем случившимся. Он забыл о своей мокрой одежде, забыл обо всем, кроме того, что терзало теперь его душу. Было ужасно думать, что Чарли не только пьяница, но и мошенник, стоящий во главе шайки, тайно ввозящей виски на запрещенную территорию. Он был «нарушителем закона»! Его ждала тюрьма. Это был конец его испорченной жизни, так много обещавшей вначале. Что сделалось с добрым, великодушным Чарли, которым Билл всегда так восхищался в прежние дни и так горячо любил? Он стал «нарушителем закона» и… двери тюрьмы уже раскрыты для него!

Утро было чудесное. Долина точно купалась в золоте, пронизанном мириадами оттенков зелени. Насколько хватало глаз, все сверкало и сияло кругом в солнечных лучах, и Скачущий Ручей блестел, пролагая себе извилистую дорогу в центре этого великолепного цветущего сада.

Стэнли Файлс стоял в дверях бревенчатой хижины, где была устроена временная квартира полиции, в пяти милях от деревни Скалистые Ручьи, на западной границе долины. «Настоящий рай», — думал он, блуждая взорами по живописной местности, расстилающейся перед его глазами. Но он не мог отдаваться всей душой созерцанию красот природы. Его мысли постоянно возвращались к тем задачам, которые стояли перед ним. Он находился здесь, чтобы исправить свои прежние ошибки или свои неудачи и не мог возвращаться к своим начальникам, не достигнув цели. Он был пленником своего обещания, своего слова. Он должен был победить или… погибнуть. Если он уедет из долины, не выполнив своего дела, то его карьера будет кончена.

Но была и другая причина, удерживающая его в долине. Его мысли были постоянно заняты Кэт Сетон. Что бы он ни делал, посылал ли он депеши своему начальству, отдавал ли приказания своим солдатам, — он все-таки думал о Кэт. Даже события прошлой ночи не могли отвлечь его мыслей от нее.

Файлс отошел от двери, когда пришел Мак-Бэн, и, подойдя к столу, обмакнул перо в чернильницу, собираясь что-то писать. Файлс закурил свою трубочку и, выпуская клубы дыма, сказал:

— Знаете ли, сержант, меня занимают две вещи, касающиеся этого дерева. Мы с вами видели достаточно прошлой ночью. Несомненно, это дерево играет большую роль у контрабандистов спирта. Но все же не могу понять, в чем тут дело. Предположим, что это дерево каким-нибудь таинственным образом служит способом общения. Но зачем это нужно? Отчего, черт возьми, если всякому известно, кто предводитель шайки, они не сносятся с ним непосредственно?

Файлс смотрел на угрюмое лицо Мак-Бэна и ждал, что он скажет. Он доверял его проницательности и его уму, и ему интересно было узнать, какие факты он наблюдал.

— Три раза за последние две недели я видел ту же самую фигуру в тени дерева, поздно ночью, — сказал сержант. — Не нужно было особенной догадливости, чтобы определить, кто бы это мог быть. Если мы будем исходить из того предположения, что народ в деревне прав и что Чарли Брайант тот человек, который нам нужен, то его поступки становятся очень подозрительными и в особенности его действия около дерева прошлой ночью, принимая во внимание, какой большой груз был привезен сюда недавно. Но все-таки мне кажется, что с этим деревом связано нечто другое. Я выследил Чарли по соседству со старым молитвенным домом и оттуда к этому дереву. Я наблюдал это три раза и, наверное, прошлой ночью снова увидел бы, если б эта проклятая собака, его нежный братец, не помешал всему.

Файлс молча выслушал его. Серьезность Мак-Бэна имела в глазах Файлса большое значение, но все же для такого человека, как Файлс, нужны были более ясные доказательства или неоспоримая вероятность. Откашлявшись, сержант продолжал:

— Перейдем теперь к другим выводам, сэр. Каждый мужчина и каждая женщина здесь считают, что Чарли Брайант руководит шайкой, и даже могут назвать по имени тех, кто образует эту шайку. Вот список этих лиц: Пит Клэнси и Ник Деверс, наемные работники у мисс Кэт. Затем тут есть Кид Бланей, служащий у самого Брайанта, и Сторми Лонгтон, игрок и убийца. Другой участник — это Макаддо, останавливающий поезда, и какой-то субъект, которого называют Святой Дик. Вот шайка, с Брайантом во главе, но тут могут быть еще и другие. Я узнал косвенным путем эти имена от жителей деревни. Но ни одна душа в деревне не видела их за этой работой. Никто не видал, чтобы они покупали, или продавали, или переносили виски, кроме того количества, которое они покупают и выпивают в кабаке. Эта шайка не совершила ни одного поступка, который мог бы выдать ее, и нет ни одного мужчины и ни одной женщины, которые решились бы предать их. Они только болтают, когда напьются… Мошенники здесь крепко спаяны друг с другом, вы это сами знаете. Они доверяют каждому, кто замешан в каком-нибудь преступлении, потому что все они замешаны, но не решатся довериться ни одному человеку, которому не угрожает тюрьма. Что же они делают? Чтобы отвести глаза полиции, они окружают себя тайной. В данном случае, Большая Сосна находится в центре их тайны. Нам она может служить путеводной нитью и дать возможность захватить их с поличным, то есть с грузом. Вот что я знаю и в чем я уверен, сэр, а вы должны указать нам путь к достижению этого. Я следовал вашим указаниям и сделал все, что только может сделать человек. Я организовал надзор над всей деревней и одному из фермеров за пределами этой долины поручил наблюдать и исследовать. Мы уперлись в стенку и не сдвинемся, пока они не доставят сюда новый груз. Судя по тому, как потребляется здесь виски, я полагаю, что это будет скоро. Может быть, у нас останется еще неделя, чтобы разработать наши планы. Я наблюдал за каждым членом этой шайки, и у меня отмечено тут все, что они делали с того времени, как мы упустили груз на железной дороге. Может быть, вы хотите прочесть мои заметки?

— Это хорошо, Мак-Бэн, — сказал Файлс, беря от него тетрадь. — Я думаю, что нам удастся на этот раз, если мы узнаем вовремя, когда будет отправляться сюда груз. Надзиратель Язон находится в сношениях со всеми местными полицейскими силами на востоке, и его тотчас же уведомят об этом. Когда мы получим известие, то остальное будет нетрудно сделать. Скалистые Ручьи имеют только три дороги и это небольшое местечко. У меня уже придуман план действий, когда мы получим известие, а теперь пока мы должны постараться открыть, где находится их тайник. Узнав это, мы будем выжидать. Я прочту ваши заметки и пойду в деревню. Мне хочется посмотреть потом, как работает мистер Брайант на своем ранчо.

Энтузиазм Билла, так же как и его оптимизм, потерпели большой ущерб за короткое время пребывания его в долине. Ему трудно было оправиться после тех ударов, которые были нанесены его надеждам, и он не мог восстановить своего душевного равновесия.

На третий день после его ночной прогулки и невольного купания в реке он опять сидел утром в одиночестве, так как Чарли после довольно продолжительного угрюмого молчания объявил, что у него неотложная работа и он должен уйти на целый день. А Кид Бланей, его работник, покормив и напоив своих лошадей, тоже ушел под тем же предлогом.

Билл остался один и чувствовал, что ему надо воспользоваться своим одиночеством, чтобы хорошенько обдумать все, что так неожиданно обрушилось на него и так сильно угнетало его душу. То, что случилось прошлой ночью, уже не оставляло больше сомнений в том, что Чарли — нарушитель закона, преступник. Полиция подозревает его, и все уверены в этом, за исключением Кэт Сетон. Чарли сам почти сознался ему, и теперь тайна уже исчезла. Все стало ясно Биллу, несмотря на горячее заступничество Кэт, отрицавшей вину Чарли. Несомненно, Чарли был участником в контрабандной торговле спиртом и был главой шайки. Ранчо служило ему только прикрытием для отвода глаз. Его преступление, если оно было в действительности, зависело только от успешного нарушения закона. Для такого простосердечного человека, как Билл, было ужасно убедиться в том, что его брат, которому он был так предан, — не более как самый обыкновенный мошенник, преследуемый законом.

Накануне вечером он сделал открытие, которое окончательно сразило его. Он видел, как брат его доставил хозяину кабака запас контрабандного спирта. Случилось это так. После тех приключений, которые ему пришлось испытать в первую ночь своего приезда, Билл решил быть осторожнее. Чарли уехал верхом тотчас же после ужина, а Биллу захотелось воспользоваться его отсутствием, чтобы повидать сестер Сетон. Они обе, в особенности Эллен, были в его глазах тем солнечным лучом, который освещал эту мрачную долину и делал возможным пребывание в ней.

Обе сестры, по-видимому, были обрадованы его приходом, и Билл никогда в жизни не проводил более приятного вечера, чем тот день, особенно когда Кэт оставляла его вдвоем с Эллен, такой веселой и жизнерадостной. Тяжелые мысли и подозрения, так угнетавшие его весь день, исчезли, и к нему как будто вернулось душевное спокойствие. Оно бы не нарушилось, если б ему не пришло в голову, когда он ушел от сестер, зайти в трактир О’Брайена, чтобы выпить пива, продажа которого была разрешена законом.

Билл быстро пошел по дороге в деревню, мечтая о прелестной девушке, которая совершенно очаровала его своим остроумием и веселым нравом. Но, задумавшись, он повернул не туда, куда нужно, и подошел к трактиру не с той стороны, где находился вход. Увидав в заднем окошке желтоватый свет, он догадался, что по ошибке попал на дорогу, по которой подъезжали к нему телеги, подвозившие какой-нибудь груз. Желая обойти кругом, он наткнулся на низкую проволочную изгородь, окружающую постройки позади главного здания. Освещенное окно находилось прямо против него, когда вдруг он заметил вблизи какое-то движение и услышал голоса, говорившие шепотом.

Он притаился. Луна еще не взошла и было темно. Туманные очертания строений заднего двора едва виднелись среди окружающего мрака, и только свет лампы, падающий из окна, давал возможность кое-что различить поблизости.

Вдруг Билл увидел фигуру человека, худого и высокого, на которого упал луч света. Он нес что-то на плече, и Билл без труда различил, что это был небольшой бочонок. Тотчас же за этим человеком шел другой, тоже высокий и худощавый, также с бочонком на плече. Билл в тот же момент догадался, что он был свидетелем доставки контрабандистами спирта хозяину кабака, и с величайшим интересом наблюдал то, что совершалось перед его глазами. Он не узнал никого из этих людей, и в душе его вспыхнула надежда, что Кэт права и Чарли не имеет дела с ними.

Вскоре контрабандисты исчезли в темном отверстии дверей сарая. Билл слышал их хриплый шепот, но не уловил ни одного слова. Он решил подождать, пока они выйдут из сарая; он хотел окончательно убедиться, что Чарли не с ними. И вот из сарая вышел третий человек. Он был гораздо меньше ростом и гораздо тоньше. Его лица и волос нельзя было разглядеть под его широкополой шляпой, но его темная фигура и широкие штаны для верховой езды были ясно видны. Сердце Билла вдруг сильно забилось. Он узнал в тусклом свете ту самую фигуру человека, которую видел прошлой ночью у большой сосны. Ошибки тут не могло быть. Хотя он не мог видеть лица этого человека, но ему достаточно было видеть фигуру. Он был теперь уверен, что то был его брат и что Кэт была неправа, а все, подозревавшие Чарли, были правы. Да, Чарли был контрабандистом, за которым гонялась полиция.

Разумеется, Билл больше не хотел идти в трактир, где он мог бы встретиться с братом. Он вышел опять на дорогу никем не замеченный и пошел домой. Чарли еще не вернулся.

Сидя утром в одиночестве, он раздумывал, как ему поступить. Надо было либо отказаться от брата и предоставить его собственной участи, либо не покидать его и быть всегда готовым поддержать и защитить его, если понадобится. Все сделать, чтобы спасти Чарли от самого себя.

Однако Билл ничего не мог придумать, как ни ломал себе голову. В его сердце любовь к брату боролась с возмущением против него. Он не знал, на что решиться, и бросал беспомощные взгляды кругом, словно ища какого-нибудь выхода. И вдруг он нечаянно взглянул вдаль, по ту сторону реки, где на холме среди зелени виднелся дом, и увидал фигуру женщины, выходящую из дверей. Это была Эллен. Он узнал ее, и у него тотчас же появилась блестящая мысль обратиться к ней за советом. Билл пришел в восторг от этой идеи. В самом деле, как это раньше не пришло ему в голову. Ведь она была чрезвычайно умна, проницательна и развита. Она много читает. Да, да, он пойдет к ней, и она поможет ему разрешить мучительный вопрос. Ее здравый смысл подскажет ей, что тут надо делать.

Не раздумывая больше, Билл тотчас же пошел быстрыми шагами по дороге к деревне, чтобы встретить ее там. Она должна перейти мостик, а потом, конечно, повернет в сторону новой строящейся церкви. Она всегда так делает, по ее собственным словам, когда идет в деревню. Ну, вот он пойдет ей навстречу кратчайшим путем, мимо большой сосны. Оттуда уже дорога идет прямо к строящейся церкви, и он, следовательно, не мог заблудиться.

Билл был доволен. Он благополучно достиг большой сосны, но тут ему вдруг пришла в голову другая мысль. Он шел слишком быстро, и Эллен еще не могла дойти до церкви. Билл выругал себя за свою всегдашнюю поспешность. Ему ничего другого не оставалось теперь, как ждать еще некоторое время здесь, где он находился, или спуститься по дороге вниз к церкви и подождать ее прихода там. Но тогда будет всем, и ей самой, понятно, что он ее дожидается. Он чувствовал, что это было бы бестактностью с его стороны. Она могла бы счесть это за дерзость, а он так дорожил ее хорошим мнением. Тут он вспомнил ее негодование после их первой встречи и невольно рассмеялся. Но она была права… она думала, что он шпионит за ней. Ну, а теперь он не сделает той ошибки и лучше подождет здесь на месте.

Вдруг он услышал какое-то движение в кустах, возле себя, затем громкое шуршание крыльев, и большая птица вылетела оттуда, неся в когтях маленькую птичку. В этот момент Билл пожалел, что его ружье осталось в багаже, — ему бы хотелось убить этого воздушного пирата, наверное, похитившего птичью матку. Он раздвинул кусты, чтобы посмотреть, нет ли там гнезда с птенчиками. Но заросли кустарника были такие густые, что он ничего не мог найти. Потеряв четверть часа на бесплодные поиски, он решил вернуться, но снова услышал шорох в кустах, и что-то серовато-голубое пролетело мимо и упало возле корней. Билл тотчас же бросился туда и схватил этот предмет, который оказался комком смятой бумаги. Выбравшись из кустов, он вдруг увидел перед собой смеющееся лицо Эллен.

— Мистер Брайант, что с вами? — воскликнула девушка. — Вы гоняетесь за призраком, что ли? Или, по привычке, отыскиваете кратчайший путь? Вы меня напугали до смерти, право.

Билл в смущении смотрел на веселое лицо Эллен и, проведя рукой по вспотевшему лбу, наконец проговорил, запинаясь:

— Вы, наверное, не так испугались, как я… Я увидал ястреба. Этот разбойник вылетел из чащи, неся в когтях небольшую птицу… Я подумал, что там, в кустах, должно быть гнездо и осиротевших птенцов некому кормить теперь… Ну вот я продрался сквозь кусты, чтобы найти их…

Эллен с изумлением посмотрела на этого огромного мужчину, такого наивного и мягкосердечного. Что за удивительный человек, обладающий такой мужественной наружностью и силой и таким нежным, добрым сердцем?

— Что же, вы нашли гнездо? — спросила она.

— Нет… я нашел только это, — отвечал он с каким-то виноватым видом, разглаживая смятую бумажку в руках.

Эллен громко расхохоталась, глядя на его смущенный вид.

— Ах, я так ненавижу ястребов! А здесь их такое множество в нашей долине! — вскричала она. — Впрочем, в долине много и других гадких вещей.

Эти слова напомнили Биллу о его первоначальном намерении, но он уже не знал, как приступить к такому разговору.

— Ну, скажите мне, мистер Брайант, что привело вас сюда, когда вы, по-настоящему, должны были бы находиться на ранчо и знакомиться с делом? — спросила она.

— Конечно, вы можете насмехаться надо мной, — ответил он добродушно. — Ну а если я скажу вам, зачем я очутился на этой дороге, то, пожалуй, вы еще хуже станете смеяться?

Тут он внезапно заметил в руках у нее какие-то вещи и без церемонии завладел ими, воскликнув:

— Я это понесу вам. Что это? Ящик с красками и палитра! Я не воображал, что вы рисуете, — прибавил он с каким-то благоговейным ужасом.

— Рисую? Просто мажу, хотите вы сказать, — возразила она. — Чарли действительно хотел развить в моей тупой голове талант к рисованию. Но так как ничего не выходило, то ему пришлось бросить эту затею. Не думаю, чтобы он надеялся сделать из меня художницу, получающую премии… Однако мне все же хотелось бы продать мою мазню самым худшим пьяницам в деревне.

— Я куплю все ваши рисунки. Назовите только вашу цену! — вскричал Билл с жаром, испуганный перспективой такой продажи. — Я… я хотел бы иметь коллекцию произведений искусства.

Эллен вдруг с гневом посмотрела на него.

— Как вы смеете смеяться надо мной? — сказала она сердито. — Мне бы следовало самой заплатить вам, чтобы вы взяли такой рисунок. Но теперь вы не увидите его. Скажите пожалуйста — произведения искусства! Да как вы осмеливаетесь говорить это мне?.. Ну, чего вы здесь стоите и мнете в руках эту старую бумажку. Давайте ее сюда. Может быть, это чье-нибудь любовное письмо… — прибавила она.

— Она такая грязная и смятая — эта бумажка, — ответил Билл тоном извинения.

— Для меня это ничего не значит, — объявила Эллен. — Любопытство женщины не устоит перед грязью.

Она завладела бумажкой и вдруг с величайшим изумлением воскликнула:

— Это… это вовсе не любовное письмо! Слушайте, что тут написано. «Прошу доставить десять галлонов виски и двадцать рому, положите в ясли сарая. Деньги прилагаю. О’Б.».

Эллен поглядела на Билла, и лицо ее сразу стало серьезным.

— Что это?.. ордер О’Брайена… на поставку спирта! — проговорил он с торжествующим видом человека, сделавшего важное открытие.

— Но как этот ордер попал сюда? — воскликнула Эллен.

— Вероятно, кто-нибудь потерял его, — заметил Билл.

Эллен ничего не отвечала и продолжала рассматривать бумажку, которую держала в руках. Она отошла в сторону и облокотилась на толстый ствол огромной сосны. Это заставило Билла снова взглянуть на дерево и тотчас же напомнило ему многое, что было связано с ним. Ведь около него он увидел Чарли в первую ночь своего приезда в долину! Там, возле этой сосны, полиция подстерегала Чарли, и там он вдруг исчез, когда Билл позвал его. Затем он вспомнил, что говорил ему О’Брайен. Он предупреждал его, что Чарли мог отправиться за долларами в район Большой Сосны. Конечно, он имел в виду свой ордер и вложенные туда деньги. Чарли нашел там этот ордер и деньги, но, услышав зов брата, он бросил ордер.

Так думал Билл, и эта мысль так взволновала его, что он, сам не зная почему, вдруг протянул руку и, взяв ордер из рук девушки, разорвал его на кусочки.

— Зачем… зачем вы это сделали? — вскричала Эллен, не ожидавшая этого.

— Я сам не знаю, — проговорил Билл с непринужденной улыбкой и пожимая плечами. — Этот ордер уже выполнен. — Он с горечью улыбнулся и прибавил: — Я видел вчера ночью, как спирт был доставлен О’Брайену. Я видел контрабандистов за работой. Чарли был с ними… Скажите, где вы рисуете? Здесь?

Эллен взглянула ему прямо в лицо. Щеки ее побледнели, в глазах ее появилось напряженное, серьезное выражение. Она хотела улыбнуться, но ей это не удавалось. Билл, следовательно, знает все. И он видел то, чего никто еще не видел в долине, видел Чарли за работой. Эллен поняла, что этот большой сильный человек получил такой жестокий удар, от которого ему трудно теперь оправиться, и она почувствовала самую горячую симпатию к нему. Ей захотелось как-нибудь его утешить. Она села у подножия дерева и указала ему рукой на место возле себя.

— Сядьте тут, — сказала она, — и мы поговорим. Ведь вы пришли сюда сегодня утром, потому что вам хотелось найти кого-нибудь, с кем бы вы могли поговорить по душам об этом, не так ли?

Билл тотчас же повиновался и опустился на траву возле нее.

— Вы угадали, — сказал он, — но не совсем. Я именно хотел найти вас, чтобы поговорить с вами. Я видел, как вы вышли из дома, и вообразил, что вы пойдете на постройку церкви. Я собирался идти туда, вам навстречу… Да, я хотел видеть вас. Вы знаете, с какими надеждами я приехал сюда. И вот уже через три дня по приезде я узнал, что рука закона протягивается, чтобы схватить моего брата. И я не знаю, что мне делать. Я нуждаюсь в совете и думаю, что вы можете помочь мне.

Он сидел, обхватив руками колени и вперив свои большие голубые глаза вдаль. Эллен смотрела на него. Она была тронута до глубины души его обращением к ней, и ей страстно хотелось взять его большую, сильную руку и крепко пожать ее своими руками. Ей хотелось сказать ему, что она понимает его горе, что она жаждет разделить его с ним, облегчить тяжесть, которая навалилась на него. Но она ничего подобного не сделала. Она молчала и ждала, чтобы он заговорил первый.

— Видите ли, — сказал он наконец после минутного раздумья. — Мне кажется, мы можем думать об этом двояко: один путь указывает нам наша голова, другой — наше сердце. И я не знаю, на что решиться.

Эллен кивнула головой.

— Я думаю, что знаю, какой бы путь я избрала, — спокойно заметила она.

Лицо Билла сразу просияло.

— Я был уверен в этом! — вскричал он. — Но я… я не знаю. Я люблю Чарли.

— Что же подсказывает вам ваш разум? — резко спросила Эллен.

— Мой разум?.. Он говорит, что мне следует как можно скорее уехать отсюда на восток, откуда я приехал и… оставаться там, — ответил Билл.

— И предоставить Чарли своей участи? — быстро возразила девушка.

— Да.

— Ну а что же говорит вам ваше сердце?

— О, оно говорит мне, что я должен оставаться здесь и защищать Чарли до последней капли крови!

Внезапное сильное волнение овладело Эллен, и она отвернулась, чтобы он не прочел этого на ее лице.

— Голова более разумна, — проговорила она, но без особого убеждения.

— Тогда пусть будет проклята голова! — вскричал он с жаром, вскакивая с места и становясь перед ней. — И… и вы указали мне путь. Я знаю теперь, что я должен идти к вам, когда буду находиться в затруднении. Вы укажите мне, что я должен делать… Я останусь здесь, и проклятому полицейскому не поздоровится, если он осмелится наложить руку на Чарли… Пусть Чарли будет кем угодно! Мне это все равно. Если он будет нуждаться в помощи, то я буду возле него, чтобы помочь ему. Говорю вам: если Чарли отправят в тюрьму, то я пойду с ним. Если они повесят его, то повесят и меня. Так чувствует ваша сестра, так чувствую и я. Вот почему…

— Я тоже чувствую это! — радостно прервала его Эллен. — О вы, великий братец Билл, вы самый лучший человек на свете!.. Я подарю вам свою мазню. А теперь пойдемте посмотрим на строящуюся новую церковь, посредством которой здешние благочестивые жители надеются заслужить спасение своих душ.

Чарли Брайант ехал верхом по очень неровной местности в верхей части долины, за несколько миль до деревни. Дороги тут не было никакой, только тропинки, проложенные скотом в густых зарослях кустарника, по которым затруднительно было ехать.

Но Чарли Брайант не торопился и ехал медленно. Он был мрачен и задумчив и совершенно не замечал окружающей красоты и живописных видов, открывающихся перед ним при каждом повороте тропинки. Он был слишком погружен в свои грустные размышления и поэтому не замечал ничего. Он думал о Кэт Сетон. Она почти никогда не покидала его мыслей, и сердце его болезненно сжималось, когда он думал о ней. Он понимал всю безнадежность своей страсти. Разве она могла любить его так, как он желал бы этого, как он ее любит? Чарли не обманывал себя. Он сознавал свою слабость, отсутствие воли и свой ужасный порок — пьянство. Он не мог бороться с ним. Отчего он не такой, как Билл, крепкий человек, со здоровой душой и сердцем? Никаких слабостей у Билла нет. Также не существует для него и соблазна. Он едва ли даже понимает, что это такое?

Чарли проклинал свою судьбу, ненавидел самого себя. Кэт питала к нему нежную привязанность, такую, какую питают к какому-нибудь любимому животному. Она жалела его, но любить не могла! Он знал это. Но все же это было лучше, чем если бы она совсем отвернулась от него, исчезла из его жизни. Он погиб бы тогда, и потому должен был довольствоваться теми крохами, которые перепадали ему. Счастье существовало не для него. Он это знал и должен был примириться со своей горькой судьбой. И он готов был к этому, пока он знал, что нет никого, кто бы мог стоять у него на дороге, никого, кто завладел бы сердцем Кэт! Если бы это случилось и он был бы вычеркнут из ее жизни окончательно, то перенести это ему было бы невозможно. При одной мысли об этом дикая ревность охватывала его и рассудок у него мутился. Он мог переносить все, что уготовила ему жизнь, но только не это, только не это… А сегодня утром, как и накануне, он видел со своей веранды Кэт и Стэнли Файлса, идущих рядом, и кроме того, не раз слышал от нее хорошие отзывы о полицейском офицере. Кэт сожалела только, что он избрал такую профессию, она считала его умным и честным. Чарли не имел никаких оснований думать, что Файлс неравнодушен к Кэт или она к нему, но подозрительность его была так велика в этом отношении, что он готов был бы заподозрить даже Билла в том, что он питает нежные чувства к Кэт, если б не то, что Билл слишком явно увлекался Эллен и не давал брату никакого повода для ревности. А Файлс, несмотря ни на что, возбуждал ревность в сильнейшей степени, и порой он так сильно его ненавидел, что готов был бы убить его. Это было бы нетрудно сделать, и многие, гораздо лучшие люди, чем он, говорил он себе с горечью, убивали того, в ком подозревали своего соперника. Но Чарли знал, что он не мог бы выполнить такое намерение, что, несмотря на горечь, наполнявшую его душу, он больше всего желал бы счастья Кэт. В его характере, нравственно слабом и лишенном всего, что рассматривается как доказательство истинно мужественной натуры, было много великодушия и доброты и ради счастья единственной женщины, которую он любил, он готов был пожертвовать собственной жизнью.

Под влиянием таких мучительных мыслей им снова овладело уныние, еще более подрывавшее его нравственную силу. Он хотел было стряхнуть с себя грусть, вернуть хотя бы некоторую душевную бодрость и дать своим мыслям другое направление. Он почувствовал истинное облегчение, когда его лошадь выехала наконец из густой чащи кустарников на небольшую просеку. В середине этой просеки стоял кораль. Но Чарли проехал его и остановился у очень старой бревенчатой хижины. Место было очень уединенное, находилось за рубежом его владений и было обитаемо только в те времена, когда в долине жили лишь индейцы и метисы. Чарли случайно открыл это убежище и воспользовался им, чтобы устроить там склад таких предметов, которые не часто требуются на ранчо.

Внутри кораля стоял обыкновенный фургон и рядом с ним сельскохозяйственные орудия, главным образом для сенокоса. Очевидно, старый кораль служил именно для этой цели. Чарли мельком взглянул на все эти предметы и прямо направился к хижине, которая казалась давно заброшенной и необитаемой. Стены ее были низкие, и тяжелая, плоская крыша была покатая. Когда Чарли приблизился, то с карнизов крыши с шумом слетели птицы. У дверей Чарли простоял минуту в нерешительности, а затем с силой толкнул дверь, петли которой затрещали, словно протестуя против его вторжения. Он распахнул дверь, и внутри снова послышалось хлопанье крыльев, и птицы с громким криком вылетели оттуда на яркий солнечный свет.

Хижина была очень старая; воздух в ней был затхлый и пропитан плесенью. Пол был покрыт густым слоем гуано. Никакой мебели в хижине не было, но между тем все-таки можно было догадаться, что когда-то, в отдаленные времена, она была обиталищем человека. Круглое отверстие в крыше указывало, что тут некогда стоял очаг, а ржавые гвозди, торчащие из стен, вероятно, служили для развешивания на них утвари и разных вещей. Стены же были обшиты досками почти до самой крыши. Когда-то эта хижина служила убежищем для человека, который, может быть, скрывался здесь, в этой дикой, пустынной местности, от преследования закона.

Чарли прошел в самый дальний конец комнаты и, взяв верхний край обшивки, с силой потянул его к себе, открыв небольшое углубление, проделанное в старых бревнах. Это было нечто вроде шкафа, и там висела разная мужская одежда. Кроме того, тут же висели два пояса с кобурами и револьверами.

Осмотрев все эти предметы, как бы желая убедиться, что все тут на месте, Чарли вынул револьверы из кобуры и исследовал их; они были заряжены. Затем, положив все на прежнее место, он закрыл доски. Теперь никто не мог бы догадаться, что там находится тайник.

Сделав это, Чарли повернулся к двери. Он услыхал тихое ржание своей лошади, привязанной снаружи — очевидно, к хижине приближался какой-то всадник. Чарли быстро вышел и, тщательно заперев за собой дверь хижины, направился к коралю. Как только он вошел туда, то торопливость у него исчезла. Он подошел к фургону и, достав оттуда жестянку с салом и инструмент для смазывания, принялся осматривать колеса и смазывать их. Он, казалось, был до такой степени поглощен своей работой, что даже не обратил внимание на громкое ржание своей лошади и на ответное ржание другой. Этот конский дуэт не заставил его даже поднять головы, и только когда чей-то голос спросил:

— Готовитесь к поездке? — он обернулся и увидал Стэнли Файлса, подъехавшего к изгороди.

— Не совсем, — ответил Чарли. — А у вас есть какое-то дело? — в свою очередь, спросил он полицейского офицера, улыбаясь и с легкой насмешкой в голосе.

— Никакого особенного дела нет. Я просто знакомлюсь с географией местности, — ответил Файлс.

— Я сказал бы, что это составляет особенность… полицейской службы, — заметил Чарли.

Файлс с любопытством рассматривал его. Это был совсем особенный образчик «мошенника прерии», таких Файлс еще не встречал и инстинктивно чувствовал, что тут было нечто другое, чем простое нарушение закона. С ним будет труднее справиться, чем с обыкновенными, дикими и неграмотными плутами прерии, с которыми он всегда имел дело.

— Да, — возразил Файлс, — нам еще надо учиться многому.

— Конечно, — сказал Чарли и прибавил, указывая на косилку: — Скажите, вы бы ничего не имели против, чтобы помочь мне?

— С удовольствием, — отвечал Файлс, соскакивая с седла и входя в кораль. Его зоркий глаз сразу окинул все подробности и остановился на тонкой фигуре человека, стоявшего у фургона. Чарли Брайант был одет в свободные шаровары для верховой езды, но куртки на нем не было, и Файлс обратил внимание, что у него не было никакого оружия.

— Это ведь работа для двух человек, — заметил Файлс весело. — А вы хотели это сделать один?

Чарли улыбнулся самым простодушным образом.

— Вовсе нет, — возразил он. — Завтра придет Кит или, может быть, мой брат Билл.

— Ага, брат Билл! Он ведь участник дела, — сказал Файлс, принимаясь за установку косилки. Дело оказалось легче, чем можно было предполагать сначала, и вдвоем они быстро справились.

— Это ваш фургон? — спросил Файлс как бы мимоходом, между тем как его зоркие глаза подмечали все.

— Да, — кивнул Чарли. — Люди порой заимствуют его у меня. Видите ли, он мне бывает особенно нужен только во время сенокоса.

— Я думаю, что вы действительно не часто нуждаетесь в нем здесь, в этом странном месте. Это старая станция для скота?

В словах Файлса не заключалось вопроса, но они были сказаны им, чтобы получить на них ответ. Чарли заговорил так просто, как будто ему совершенно нечего было скрывать:

— Да, тут было нечто вроде станции. Король метисов Фишер имел тут кораль. Есть еще и другие долины вокруг, но я не знаю где. Король Фишер царствовал в Скалистых Ручьях в том здании, которым теперь население деревни пользуется как молитвенным домом. Ну, он был негодяй самого худшего сорта и там внизу, на дороге из прерии, он поставил столб с надписью: «Это дорога короля Фишера. Идите по другой дороге». Думаю, что многие избегали этой дороги. Однако нашелся один смельчак, который пошел по ней, и это было концом царствования Фишера. Эти тайные корали всегда были прибежищем негодяев.

— Да, — сказал Файлс, улыбнувшись.

Чарли засмеялся и, указав на хижину за коралем, прибавил:

— Хотел бы я знать, что там делалось в былые времена. Теперь птицы гнездятся в крыше хижины, но я думаю, что они не осмелились приближаться к ней, по крайней мере на целые три мили. Говорят, что король Фишер был кровожадным безумцем. Если это так, то здешнее место могло бы многое порассказать.

Чарли, продолжая работу и равнодушно разговаривая с полицейским офицером, в то же время с волнением думал о том, что он видел его в обществе Кэт. Но он улыбался Файлсу и отвечал ему таким же веселым тоном и с таким же простодушием, с каким он отнесся к его приходу. Он прекрасно понимал, зачем Файлс пришел сюда, но это было ему безразлично.

— Где же вы будете косить теперь? — спросил Файлс.

Чарли отвечал, не поднимая головы:

— В полумиле внизу, по течению потока. Тут нет других пригодных мест с западной стороны долины.

— Вот поэтому вы и держите здесь этот фургон?

— Ну, конечно. Это сохраняет лошадей. Они завтра утром придут сюда и останутся до нашего ухода отсюда.

Чарли спокойно рассказал это, кончая работу возле колеса, и затем, поднявшись, резко спросил:

— А вы где же пребываете со своими людьми?

— Тут в окрестностях, — уклончиво ответил Файлс.

— Понимаю. Высматриваете добычу? — Он улыбнулся, глядя прямо в красивое, энергичное лицо офицера. — Необходимость исследовать окрестности, если вы хотите хорошенько вычистить долину. Вам понадобится для этого очень большая метла.

— У нас есть метла, и я думаю, мы сделаем эту работу, — возразил Файлс. — Обыкновенно мы выполняем то, за что беремся.

— Да, я думаю, что вы сделаете ее.

Чарли как-то задумчиво поглядел на него и прибавил:

— Мне надо идти. Нам по дороге?

— Нет, — отвечал Файлс. — Я осмотрю немного окрестности.

— Ах да! Я и забыл про метлу, — засмеялся Чарли.

— Большинство людей так делают… пока не наткнутся на нее, — сказал Файлс.

— Ну, я надеюсь, что она не попадется мне на дороге, — засмеялся Чарли. — Мне бы не хотелось упасть.

— Надеюсь, вам не придется, — ответил полицейский офицер таким же веселым тоном. Уходя, он обратил внимание на прекрасную лошадь Чарли. — Это скаковая лошадь, — сказал он, с восхищением смотря на нее.

— О да! Я могу вам показать ее качества, если вы хотите устроить состязание со мной на своей лошади, — предложил Чарли.

— На моей? Мой Питер — самый быстрый конь к западу от Виннипега. Он наверное сумеет гнаться за вами, когда придет время.

Скрытый смысл, заключающийся в этих словах, не ускользнул от Чарли.

— Мы, значит, подождем, когда наступит время для этого, — сказал он, улыбаясь.

— Конечно, — ответил Файлс, глядя ему прямо в глаза.

— Ну а пока прощайте… Ваш вызов я буду помнить. Спасибо за вашу помощь мне. Вы еще остаетесь здесь?

— Да… немного, — сказал Файлс, и Чарли повернул лошадь и быстро поскакал, с видом человека, который ни о чем на свете не заботится. Но на самом деле в его душе боролись надежда и страх. Он думал о том, может ли быть открыта тайна этого места Стэнли Файлсом. Такой ли он хитрый сыщик, каким его считают, или он просто умный человек, опирающийся на сильную власть… Только время разрешит этот вопрос!

Стэнли Файлс и сержант Мак-Бэн ехали рядом и разговаривали вполголоса. Никто не мог бы думать, судя по выражению их лиц, что разговор их носил сколько-нибудь серьезный характер.

— Вы не заметили ничего особенного в том месте, где находился старый кораль? — спросил сержант.

— Ничего, — отвечал Файлс. — Я удостоверился, что Чарли Брайант действительно косит там сено. Он получил разрешение и обыкновенно собирает до пятидесяти тонн. Может быть, он держит там эту крытую телегу ради удобства? Я не знаю. Но даже если это не так, я все же не могу уяснить себе, зачем она там находится?

— Мы можем стеречь это место, — заметил сержант.

— Это лучше, чем пускаться в разные предположения, но это было бы ошибкой, — возразил Файлс.

— Почему?

— Почему, любезный друг? — резко ответил Файлс. — Не думаете ли вы, что мы можем провести такого мошенника, как он, если будем наблюдать за ним? Притом же…

Файлс оборвал свою речь, потому что увидал вдали идущую по дороге Кэт Сетон. Когда она скрылась из вида, он снова заговорил:

— Я извлек все сведения, которые мне были нужны, из этого места. Вы видели эту крытую телегу и узнали ее. Это была та самая телега, в которой они увезли свой последний груз. Правил телегой Пит Клэнси, принадлежащий к шайке Чарли Брайанта. Я думаю, что пока нам этого достаточно. Мы знаем, куда увезен последний груз спирта. Остальная работа будет у нас в будущем. Сегодня ночью прибудет патруль из Эмберли. Он будет служить хорошим подкреплением для нас. А теперь я хочу поехать навстречу местной почте. Конверты этой почты часто могут доставить хороший материал, кто привык пользоваться им.

— Вы умеете извлекать сведения из одного только адреса на конверте лучше, чем кто-нибудь другой, сэр. Я всегда удивлялся вашему искусству, — заметил сержант.

Файлс пожал плечами, но комплимент сержанта, видимо, доставил ему удовольствие.

— Это дается практикой, — сказал он, — конечно, с примесью некоторой доли воображения. Хорошая память на почерки и почтовые марки, вот и все!.. Посмотрите, кто это там едет по дороге?

— По-видимому, это кто-то из нашего отряда, — ответил сержант, всматриваясь в даль. — Может быть, он везет телеграмму?

— Если начальник посылает мне таким путем сведения, которые я жду, то он просто сумасшедший, — с раздражением проговорил Файлс. — Я просил шифрованной почты.

— Мистер Язон никогда не понимал, что нужно тем, кто работает, — заметил сержант таким же недовольным тоном. — Если этот парень везет нам депешу, то, конечно, уже вся долина знает об этом.

— Нам надо перехватить его по дороге, чтобы он не успел отвезти ее на почту для доставки нам, — сказал Файлс и, пришпорив лошадь, поскакал вниз по направлению к почте.

Сержант не отставал от него. Они оба остановились на дороге, дожидаясь посланного. Очевидно, его появление было уже замечено в деревне. И точно, как по волшебству, мужчины и женщины собрались около трактира и дальше по дороге. Всех интересовало прибытие всадника с депешами. Может быть, он везет какое-нибудь важное известие, касающееся новых действий местных властей. Неудивительно поэтому, что многие с напряженным вниманием следили за приближением всадника к деревне. Но он, увидав двух полицейских офицеров, остановившихся, не доезжая почты, прямо направился к ним. Соскочив с седла, он поклонился инспектору и засунул руку во внутренний карман, очевидно, желая что-то достать оттуда. Файлс понял и тотчас же коротко предупредил его:

— Не здесь! Скажите только одно: это вести с востока?

— Да, сэр. Я так думаю, — отвечал посланный. — Мистер Язон сказал мне, что я должен увидать вас сегодня же и что вы ждете этого письма, чтобы начать действовать. Он не велел мне также ни с кем разговаривать, пока я не вручу вам в руки депеши. Он сказал, что я должен остаться в вашем распоряжении.

— Черт возьми! Ведь мы каждый день получали оттуда письма по почте! — воскликнул Файлс.

— Мистер Язон предупредил меня, что я должен быть очень осторожен и что эту депешу он не может доверить почте.

— Ага! Ну а теперь садитесь опять на лошадь и поезжайте по той же дороге, по которой вы приехали в долину. Затем поверните на запад, и вы доедете до нашей стоянки, в пяти милях отсюда. Это на одной заброшенной ферме. Туда нет другой дороги, кроме тропинки, проложенной скотом. Вам придется объехать кругом, прежде чем вы найдете это место. Избегайте вопросов и в особенности ответов на них.

— Слушаю, сэр, — отвечал посланный и тотчас же повернул назад.

Все это совершилось так быстро, что зоркие жители долины, наблюдавшие эту сцену, не испытали никаких подозрений. Передачи какой-либо депеши не было, и этот человек очень быстро поехал назад по той же дороге, по которой приехал. Очевидно, ничего серьезного тут не было, — рассуждали жители. — Возможно, что это был один из дозорных отдаленной станции.

— Я думаю, что нам предстоит дело, — сказал Файлс сержанту.

Тень улыбки промелькнула на его лице.

— Похоже на то, сэр, — отвечал сержант.

— Я поеду и сам посмотрю почту, — продолжал Файлс, — а вы отправляйтесь назад в лагерь и прочитайте это письмо. Конечно, подождите меня, прежде чем начнете какие-либо действия. Посмотрите, на месте ли патруль? Я приеду позднее.

Почтмейстер Алан Дэй привык к таким посещениям полицейского, как и вообще все другие местные почтмейстеры. Это был шпионаж, который не признавался открыто, но тем не менее был широко распространен во всех подозрительных округах. На это никогда не спрашивалось официального разрешения или согласия.

Файлс приходил в почтовую контору обыкновенно в тот момент, когда сортировали дневную почту, и она была разложена на прилавке так, что обыскивающий взгляд мог рассмотреть ее. И теперь было то же самое. Файлс провел некоторое время в конторе, взял свою почту и почту своих подчиненных, весело поболтал с почтмейстером и ушел. Однако в эти короткие минуты он увидел все, что ему было нужно. Впрочем, ничего особенно интересного для него тут не нашлось.

Выходя из дверей конторы, он увидел Кэт. Она улыбнулась ему, когда он посторонился, чтобы пропустить ее.

— Однако вы рано приходите за своей почтой, мистер Файлс? — заметила она. — Впрочем, ваша почта, конечно, очень важна и не допускает промедления.

— Такова наша профессия, мисс Сетон. Мы всегда получаем приказания, которые должны быть выполнены в ту же минуту, как только мы их получим.

— Вы по-прежнему стараетесь разрешить проблему, которая в действительности не существует?

Она посмотрела на него с насмешливым вызовом в глазах.

— Да, — отвечал он, — такие проблемы должны быть разрешены, несмотря на утверждение, что они не существуют.

— Мне очень жаль, — сказала она, вздохнув, и лицо ее стало серьезным. — К вам приезжал курьер сегодня? Я видела его, когда он ехал по дороге. Все видели его.

— У нас есть там патруль, — отвечал Файлс.

Кэт улыбалась.

— Патруль из Эмберли?

В ее глазах снова появился какой-то иронический вызов.

— Вы слишком хорошо осведомлены, — сказал Файлс.

— Не так, как бы я желала, — возразила она и вдруг весело засмеялась, напомнив свою жизнерадостную сестру Эллен. — Есть множество вещей, которые я хотела бы знать, — прибавила она. — Например, мне хотелось бы знать, почему наше правительство издает законы, которые никому не нужны, и тратит народные деньги на то, чтобы принудить народ выполнять их? Я бы хотела знать, почему вам доставляет какое-то злобное наслаждение превращать таким образом честных людей в преступников? И кроме того, мне хотелось бы знать, почему вы и ваши люди так стараетесь обвинить некоторых людей в преступлении, которого они никогда не совершали? Во всяком случае, их надо поймать с поличным, прежде чем присуждать к наказанию. — Ах, у меня кружится голова, когда я обо всем этом думаю!

Улыбка внезапно исчезла с ее лица, и глаза ее приняли суровое выражение.

— Помните, — прибавила она, — я против вас, пока вы против меня! Я говорила вам это. А теперь прощайте. Я иду за своей почтой.

Невеселые мысли осаждали Файлса, когда он ехал назад в свой лагерь. Он думал о Кэт. Что за странная девушка! С каким изумительным великодушием она защищает Чарли! Не есть ли это какая-нибудь особенная женская извращенность, заставляющая ее цепляться за такое жалкое существо, за явного злодея? Была ли она на самом деле слепа, не видела его поведения или же намеренно закрывала свои глаза, чтобы не видеть этого. Она не была влюблена в Чарли Брайанта — в этом Стэнли Файлс был уверен. Она ведь сама сказала это Файлсу, и глаза ее смотрели на него так открыто и искренне, что он не мог сомневаться в ее правдивости. Все, что он видел и знал о ней, указывало, что она была женщина с сильным характером и волей и, как у большинства таких людей, у нее было стремление поддерживать слабовольных и заблуждающихся.

Поглощенный этими мыслями, Файлс и не заметил, как проехал весь путь к отдаленному лагерю, где находились подчиненные, и грубый голос Мак-Бэна вывел его из задумчивости.

— Я еще не открывал писем, сэр, — говорил он, — но расспросил Джонса. — Мне кажется, все идет как следует.

— А где же депеша? — спросил поспешно Файлс.

Сержант достал длинный официальный конверт и подал его инспектору. Тот быстро разорвал его и, поспешно пробежав глазами, передал его назад сержанту.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Груз отправлен из форта Аллертон на американской стороне. Назначение: Скалистые Ручьи. Это большой груз виски. Ну, нам предстоит работа!

В другое время Стэнли Файлс обрадовался бы чрезвычайно перспективе начать активную борьбу с нарушителями закона и наконец поймать их на месте преступления. Выжидательное состояние всегда тяготило его деятельную натуру. Но теперь в его душе произошел какой-то раскол. Он не мог, как прежде, думать о предстоящей работе и об успехе, окружающем его и открывающем ему блестящую карьеру, к которой были направлены все его честолюбивые мечтания. Его мысли как-то невольно снова обращались к Кэт Сетон, и он видел ее как живую перед своими глазами, ее красивое лицо, стройную фигуру и серьезный пронизывающий взгляд, который она бросала на него, когда говорила с ним о Чарли. И в первый раз его планы оказывались как-то связанными с ней. Чарли Брайант переставал быть в его глазах лишь простым нарушителем закона. Если он направит всю свою официальную деятельность против него и очистит округ от контрабандистов спирта, то этим восстановит против себя единственную женщину, которая ему нравится. Он навсегда лишит себя возможности завоевать ее симпатию. Женщина, оскорбленная в своих самых нежных чувствах, конечно, не простит ему его проступка.

Файлс чувствовал, что перед ним возникает трудная дилемма. Интерес, который Кэт принимала в Чарли, грозил разрушить его планы. Конечно, все ее уверения в невинности Чарли нелепы, и у Файлса не существовало никаких сомнений в его преступных действиях. Но в то же время он не сомневался в честности и искренности заявлений Кэт. Эта мысль сводила его с ума. Он ясно видел свой долг перед собой. Его карьера была поставлена на карту. Перед ним не было другого пути. Он должен идти вперед во что бы то ни стало.

Что, если эта умная, смелая женщина угадала его расположение к ней и решила воспользоваться этим, чтобы спасти своего возлюбленного от угрожающей ему участи, прикрываясь материнским и сестринским чувством к нему? Ведь такие вещи бывают. Тогда он, Файлс, станет простым орудием в ее руках, жалким обманутым дураком, не более!..

Нет, он должен видеть Кэт, должен увидеться с ней сейчас же, чтобы разрешить свои сомнения!..

Кэт Сетон сидела в тени, с северной стороны своего маленького домика, когда Стэнли Файлс проехал вниз, по южному склону долины, направляясь к пешеходному мостику. Она только отправила Билла разыскивать Эллен, чтобы привести ее домой. В сущности же это был только предлог, чтобы удалить его, так как она не чувствовала особенного желания, чтобы Эллен скорее вернулась. У Кэт было очень много дел по хозяйству своей фермы, но она все утро провела со своими наемными рабочими, а потом написала несколько писем. Только покончив со всем этим, она могла наконец взять свою корзину с шитьем и усесться отдохнуть в тени дома.

Топот копыт заставил ее поднять голову, и она увидела приближающегося всадника. Она тотчас же узнала его, но не высказала ни удивления, ни особенного интереса и оставалась по-прежнему спокойной, но между тем она чувствовала, что между ними должна произойти открытая, серьезная борьба. Кэт твердо решила выиграть ее и не допустить одного честного человека нанести вред другому честному человеку.

Файлс остановил лошадь. Нагнувшись вперед и опершись обеими руками на луку седла, он смотрел на Кэт.

— Что может быть прелестнее картины молодой девушки, сидящей в тени и занятой шитьем… каких-то белых вещей? — сказал он вместо всякого приветствия.

Кэт взглянула на него улыбаясь и затем тотчас же снова опустила голову и перевела взгляд на свою работу.

— Наверное, ничто не может произвести такой беспорядок в мыслях, как внезапное появление мужчины в тот момент, когда мозг девушки поглощен трудной задачей согласовать то, что никак нельзя согласовать, — ответила Кэт, продолжая улыбаться.

— Вы меня имеете в виду?

— Тут ведь никого нет другого.

— Может быть, я могу вам помочь? — предложил он, указывая на тесемки, которые она старалась распутать.

— Помочь? — засмеялась она. — Я думаю, вы еще больше запутаете их. Так обыкновенно бывает, когда двое берутся за одно дело. Я всю жизнь старалась согласовать такие вещи, которые не согласуются, и если вы хотите добиться успеха, то делайте это сами по себе.

Ее глаза улыбались, но Стэнли Файлс заметил в них вызов, как всегда, когда она говорила с ним.

— Это недурно, когда полиция становится такой деятельной и… вы находитесь во главе ее в этом округе, — проговорила она, глядя на него.

— Я должен еще раз заметить, что вы прекрасно осведомлены, — возразил Файлс, улыбаясь.

— А я еще раз отвечу вам, что я далеко не так осведомлена, как бы желала.

С минуту оба молчали. Кэт, по-видимому, была опять всецело поглощена своей работой.

— А могу я вас спросить, — сказал наконец Файлс, — откуда вы знаете, что мы стали очень деятельны?

— Видите ли, — чистосердечно расхохоталась Кэт, — у меня служат два самых отъявленных бездельника здесь, и они, по-видимому, считают более чем необходимым для себя следить за всеми вашими движениями.

— Конечно, я думаю, что они шпионят за всем решительно… ради выгоды самого вождя.

— Вот как? — Кэт всплеснула руками. — Вы полагаете, что у них есть вождь?

— Что же, мы опять начинаем свой старый спор? — сказал Файлс с раздражением. — Известно, что когда они не заняты работой на вашей ферме, они помогают Чарли Брайанту осуществлять свои планы доставки спирта в эту запрещенную область. Они его два сообщника.

— И потому, что эти два парня известны среди жителей деревни, вы продолжаете свой поход против другого человека, которого вы надеетесь захватить на месте преступления? — резко возразила Кэт.

— Мне достаточно личного убеждения, чтобы продолжить свой поход, — сказал с ударением Файлс. — Вы правильно заметили, что мы усилили свою деятельность.

— Да, я знаю, — ответила Кэт со вздохом, и ее блуждающий взгляд остановился на западных границах долины. — В вашем лагере замечается большое возбуждение, так же как и в лагере у Зимнего Перекрестка. А те старания, с которыми вы маскируете все свои движения, известны всем и каждому. Тут за самим охотником учреждена охота. Я говорю об этом без всякого раздражения. Я рада, что это так, потому что я… должна знать!

— Раз мы с вами противники, то это вполне понятно, — заметил Файлс.

— Да, мы противники, пока вы против Чарли, — подтвердила Кэт. — Но мы противники только в официальном отношении. О, вы так упрямы! — вскричала она с притворным отчаянием. — Ваши замыслы в этой долине нисколько не беспокоили бы меня, если б не то, что в интересах Чарли я желаю их разрушить. Вы получили какие-то известия вчера. Может быть, они касаются груза, который должен прибыть сюда и который вы собираетесь захватить вместе… с Чарли. Я не намерена выдавать вам никого и не буду говорить вам то, что знаю и даже должна знать, живя в этой долине. Но вы обречены, решительно обречены терпеть жестокую неудачу, если рассчитываете на успех посредством ареста Чарли Брайанта!

Несмотря на веселый тон Кэт, ее слова все же произвели впечатление на полицейского инспектора, и лицо его стало почти суровым. Вызов Кэт лишил его спокойной уверенности и самообладания, и он резко спросил ее:

— Что для вас этот человек? — Его челюсти как-то сжались, когда он почти бросил ей в лицо этот вопрос.

— Вы не имеете права… спрашивать меня об этом! — вскричала она.

— Не имею права?.. Все допускается в любви и… на войне! Между нами теперь война! — воскликнул он.

— Да… война, — сказала Кэт, — может быть, вы правы… Я сказала вам, что такое для меня Чарли, и сказала вам истину. Я пытаюсь защитить невинного человека. Для меня он не более как брат или сын. Я делаю это потому, что он сам, вследствие своего особенного болезненного состояния, не может позаботиться о себе. Вы видите, ему все равно! Его безопасность, его собственное благосостояние ровно ничего не значат для него. Вот по этой причине, потому что ему безразлично, как о нем думают, его и считают бездельником и негодяем. А я говорю вам, что это неправда!..

— Это не я упрям, — холодно возразил Файлс. — Это вы упрямы, мисс Кэт. Что, если я скажу вам, что у меня есть неопровержимые улики против него, уничтожит ли это вашу веру в него?

— Это, может быть, лишь случайное стечение обстоятельств, не более как ложные улики. Ведь известно, что такие случайные обстоятельства наполняли тюрьмы неправильным образом, — с горечью заметила она.

— Но если б не случайные обстоятельства, то у нас было бы на тысячу процентов больше злодеев на воле, чем теперь, — сухо возразил Файлс.

— Это только одно предположение! — воскликнула Кэт.

— Но оно не уничтожает факта…

Они сидели друг против друга с безмолвно вызывающим видом. Кэт улыбалась, но глаза ее блестели под влиянием сильного волнения.

— Я не привык сражаться с женщинами, — проговорил Файлс.

— Какое это имеет значение, если женщина может сражаться? — вскричала Кэт с жаром. — Рыцарские чувства? Но ведь это пережиток веков, тех времен, когда существовало так много нелепых понятий, наполнявших человеческие умы. Я… я люблю сражаться, люблю борьбу…

Файлс глубоко вздохнул.

— В этом нет ничего хорошего, — сказал он каким-то безнадежным тоном. — Вы должны держаться своих верований, а я своих… На одно только я надеюсь, мисс Кэт, что когда я покончу с этим делом, то горе, которое мне придется вам причинить этим, простится мне со временем.

Кэт отвернулась от него, и взоры ее снова обратились вдаль, туда, где виднелся дом Чарли среди зелени.

— Может быть, — сказала она тихо, — но вам не представится случая причинить вред Чарли.

Несколько мгновений спустя она наивно спросила, как бы невзначай:

— А когда прибудет груз?

— Когда? — вскричал он. — Тогда, когда этот бездельник будет готов встретить его… Не стоит спорить, мисс Кэт. Я не могу остановиться или… или я забуду, что вы женщина!.. Признаю, что вы обошли меня, но молодому Брайанту это не удалось. Я…

Он вдруг оборвался на полуслове и, несмотря на свою досаду, рассмеялся. Кэт тоже весело засмеялась над его вспышкой.

— Но он все-таки обойдет вас! — крикнула она Файлсу вслед, когда он повернул лошадь. — Прощайте, мистер Файлс… А теперь я примусь за свое прерванное дело..

В то время, как между полицейским инспектором и Кэт Сетон происходила эта словесная стычка, Чарли расхаживал со своим братом Билли по веранде, обсуждая действия полиции и шансы предстоящей борьбы.

— Да, насколько я могу судить по некоторым признакам, скоро тут должны начаться большие волнения, — сказал Чарли, засунув свои смуглые руки в карманы своих штанов. Голос его был серьезен и слегка дрожал. — Целая масса полиции пригнана теперь в долину. Полицейские разместились лагерем и воображают, что мы этого не знаем! Я удивляюсь, что они думают делать тут? Они, конечно, рассчитывают захватить большой груз спирта и думают захватить с ним меня. Скажу тебе, Билл, что для людей, упражнявшихся в выслеживании, они просто болваны. Все их методы такие топорные, неуклюжие! Я бы посмеялся над ними, если б не чувствовал тошноту от одного их присутствия.

Билл, усевшись верхом в кресло, как-то беспокойно завертелся.

— Если б тут не было контрабандистов спирта, то не было бы и полиции, — заметил он с ударением.

Чарли с любопытством посмотрел на него.

— Нет, конечно, — согласился он. — Но если б тут не было контрабандистов спирта, то не было бы здесь поселения, то не было бы и нас. Кэт и ее сестра тоже не были бы здесь. Ничего бы здесь не было, кроме Большой Сосны, которая существовала бы вечно. Этот поселок существует только благодаря запретительному закону. Файлс может иметь хорошую репутацию, но он неловок, в высшей степени неловок!.. Хотел бы я заглянуть на несколько дней вперед.

— Он пронюхал груз, который прибывает сюда, не так ли? — сказал Билл.

Чарли снова с любопытством посмотрел на него и наконец осторожно ответил:

— Да… кажется…

Билл, блуждая взором по долине, увидел всадника, подъехавшего к дому Сетонов.

— Это, кажется, Файлс, — сказал он.

— Да, это он! — вскричал Чарли с подавленным бешенством.

Билл снова заерзал в кресле.

— Что ему там нужно? — спросил он просто, чтобы сказать что-нибудь.

— Что ему там нужно? — злобно захохотал Чарли. — Да, ему нужно то, чего ему никогда не получить… пока я жив!

Билл видел, что брат его едва сдерживал свое бешенство. Неужели он боялся, что Файлс может выведать у Кэт что-нибудь касающееся Чарли? Наверное это так!

— Ну, он немного получит от нее! — сказал Билл, желая его утешить.

— Немного? — воскликнул Чарли. — Ничего не получит, ничего! Файлс тут имеет дело с самой умной, самой смелой женщиной, которую я когда-либо встречал в своей жизни. Я думаю теперь, как необыкновенно для человека, идущего по неровной дороге, споткнуться и разбиться. Чем больше он уверен в твердости своего шага, тем опаснее бывает его падение… Он рассчитывает на свое счастье, на случайность, и вот!.. Билл, ты понимаешь? Я изранен, изранен до смерти и совершенно обезумел! Я не могу стоять здесь и смотреть, как этот человек говорит с Кэт. Я не страшусь ни человека, ни дьявола, но я не могу выносить этого зрелища! Я должен бежать…

Он в сильнейшем волнении сбежал с веранды вниз. Билл бросился за ним.

— Что ты задумал? Куда ты идешь? — крикнул он, хватая брата за плечо своей огромной рукой. Чарли повернул к нему свое пылающее лицо и сверкающие гневом глаза.

— Не смей хватать меня подобным образом, Билл! — воскликнул Чарли угрожающим тоном. — Я этого не позволю никому… Но я скажу тебе, если ты хочешь знать: я иду к О’Брайену, и сам дьявол не остановит меня!..

Брат Билл в тот же вечер поехал к Сетонам. Он чувствовал себя очень несчастным и совершенно лишился своей прежней жизнерадостности и бодрого оптимизма. Он знал, что Чарли угрожает опасность и что он сам сознает это, но не делает ни малейшей попытки оградить себя. Но он видел также, что Чарли страшится чего-то, страшится настолько, что теряет даже всякий контроль над собой. Это было ему непонятно. Он знал, что Чарли отправился в кабак О’Брайена, чтобы утопить в спирте чувства, раздирающие его душу. Но он был бессилен удержать его и только чувствовал, что начинает ненавидеть полицию, Файлса почти так же, как ненавидит их Чарли. Он знал, что если условия не изменятся, то он потеряет власть над собой и наделает таких вещей, от которых не поздоровится некоторым. Но он знал также и то, что ради Эллен Сетон он готов был перенести и всякие неприятности, и всякое беспокойство.

Он получил наконец сегодня свой багаж неизвестно откуда, и теперь, собираясь к Сетонам, принарядился в свой городской костюм, в свою красную панаму, крахмальную рубашку и новый галстук. Он чувствовал, что ему надо наконец преобразиться, снять свой тропический костюм и предстать перед Эллен в совершенно новом виде.

Молодая девушка ждала его. Она представляла очаровательную картину, сидя в своем светлом, легком платье в старом соломенном кресле, в тени дома. Рядом стояло другое такое же кресло, точно ожидавшее посетителя. Все грустные мысли отлетели от него, как только он увидел Эллен, и он не смог скрыть своего восторга. Эллен весело смеялась, кокетничая и подшучивая над ним. Однако она все-таки заметила, что он был чем-то озабочен, и сказала ему:

— Расскажите мне, в чем дело? Я хочу знать, что вас беспокоит.

Огромный Билл взглянул на нее сбоку каким-то нерешительным взглядом.

— Я не знаю, с чего начать, — проговорил он. — Так много мыслей теснится у меня в голове.

— Если не знаете с чего начать, — сказала Эллен наставительным тоном, — то говорите первую мысль, пришедшую вам в голову. Смелее!

— В самом деле? — воскликнул обрадованный Билл. — Вы думаете, так будет лучше?

— Разумеется.

— Ну, тогда я скажу прямо: хотите вы выйти за меня замуж? — выпалил он.

Молодая девушка бросила на него быстрый взгляд и, откинувшись в кресле, громко расхохоталась.

— Ведь мы же говорили о ваших затруднениях, о беспокойстве! — протестовала она.

— Ну да: о затруднениях, о беспокойстве. А разве мало беспокойства в моем шаге? Ведь это же корень всего! Я схожу с ума от вас. И каждый раз, когда я начинаю думать о Чарли и полиции… и о всех этих мошенниках в долине, вы всегда являетесь мне, примешиваетесь ко всем моим мыслям, так что в конце концов я забываю, где я и что мне нужно делать. Скажите, испытывали ли вы когда-нибудь подобное? Сходили ли вы когда-нибудь с ума по кому-нибудь? Знаете ли вы, что это значит? В голове у вас все мешается. Вы сидите и мечтаете о разных безумных вещах, не имеющих никакого смысла. Затем вы начинаете слагать стихи о луне и цветах. Все кажется вам пустяковым в сравнении с тем, что наполняет вашу душу. Это настоящее безумие! Вы начинаете ненавидеть каждого мужчину, который подходит к женщине, завладевшей вашими мыслями. Вы начинаете ненавидеть ее, потому что вам кажется, что она смеется над вами, ненавидите себя и весь мир! И вот!.. Скажите, хотите вы выйти за меня замуж?

Эллен продолжала хохотать, как безумная, и никак не могла остановиться. Но Билл терпеливо ждал. И когда она немного успокоилась, он повторил свой вопрос.

— Хотите вы выйти за меня замуж?

— Но что это такое?.. — воскликнула Эллен.

Он не дал ей продолжать, упорно повторяя одно и то же. Лицо его покраснело, и он заговорил с нею властным тоном. Эллен вдруг присмирела. Его властный тон вызвал у нее какой-то восхитительный трепет. Она кивнула головой и проговорила:

— Конечно, я хочу. У меня явилось это намерение в первый же момент, как я увидела ваше смешное лицо с огромными глупыми голубыми глазами, когда вы ехали со Стэнли…

— Как? Вы согласны? Эллен, в самом деле согласны выйти за меня замуж?

Этот смешной, огромный человек пришел в такой дикий восторг, что не мог удержаться, вскочил с места и, обхватив девушку своими большими, сильными руками, поднял ее, как ребенка, держа ее на руках, осыпая ее лицо и шею бешеными поцелуями. Но Эллен и не думала противиться его неистовым ласкам; она чувствовала себя бесконечно счастливой в его медвежьих объятиях. Однако к ней скоро вернулось сознание неуместности такой любовной сцены и того, что он держит ее на руках, словно младенца. Поэтому она постаралась поскорее высвободиться из его огромных лап. Он наконец поставил ее на ноги, громко смеясь и с восторгом глядя на ее раскрасневшееся личико.

— О! — воскликнул он. — Вы будете моей женой? Вы — девушка, по которой я схожу с ума?.. Пусть Файлс и все остальные провалятся сквозь землю, мне теперь все равно!..

Эллен пригладила свои растрепавшиеся волосы, поправила платье, которое он смял своими объятиями, и проговорила, смеясь веселым, счастливым смехом:

— Да, я слыхала немало смешных и странных предложений от здешних молодых людей, в особенности, когда они были пьяны. Но чтобы трезвый, воспитанный человек поступал подобным образом, как поступили вы, — это, я думаю, не бывало никогда! О, Билл, Билл! Вы сделали безумную вещь. Ведь я была охотником, а вы дичью. Я приехала сюда на запад, чтобы найти мужа, и нашла его. Я хотела выйти за вас замуж. Я стремилась к этому с первой же встречи с вами…

— Ого! — вскричал Билл, захлебываясь от восторга. — Какая же польза была бы жениться на девушке, которая не имеет желания выходить за вас замуж?

— Но девушка все же не должна была бы показывать своего желания… с самого начала!

— О нет! Я не хочу никакого притворства, никогда! Я хочу взять девушку, которая достаточно честна, чтобы полюбить меня и сказать мне это прямо.

— Билл, но как вы смеете? Как вы смеете утверждать, что я вас полюбила и сказала вам об этом? У меня теперь нет намерения выходить за вас замуж… Билл… вы просто смешны! Сидите же смирно и будем говорить о другом… о том, что вас так беспокоит.

По веселому, радостному лицу Билла пробежала тень. Он послушно уселся на свое место, но кресло все-таки оказалось так близко к Эллен, насколько это допускала его крупная фигура.

— Чарли… Чарли и полиция, — вот что тревожит меня! — сказал он унылым тоном. — И Кэт также!.. Я не знаю… Скажите, Хелл, что должно произойти? Файлс теперь горячо взялся за дело и преследует Чарли, а Чарли и в ус себе не дует! Но он боится чего-то, безумно боится… А потом — Кэт! Он видел Кэт, разговаривающую с Файлсом, и после этого совсем обезумел. А теперь он отправился к О’Брайену, и я даже не смею думать, зачем он туда пошел. Говорю вам, он такой странный! Я совсем не понимаю, что делается с ним. Я недостаточно умен. Я бы, конечно, смог удержать его дома своими руками, но какая польза была бы от этого? Он с ума сходит от любви к Кэт и от пьянства. Он готов решительно на все, лишь бы не подчиняться закону. Вот что я хотел сказать вам, когда пришел сюда, и что хотел бы решить, прежде чем женюсь.

Несколько минут Эллен ничего не отвечала. То, что говорил ей Билл и как раз в такой момент, когда она чисто по-детски обрадовалась мысли, что этот большой человек любит ее и хочет на ней жениться, совершенно лишило ее возможности хладнокровно рассуждать и понять все значение его слов. Когда наконец к ней вернулась способность говорить, то взгляд ее стал настолько серьезным, что Билл даже был изумлен. Он еще никогда не видел у нее подобного выражения.

— Это ужасно, — прошептала она, — поистине ужасно!

Билл даже привскочил.

— Ужасно?.. Да, это ужасно, если подумать, что он мой брат, а… Кэт — ваша сестра. Я не осмеливаюсь заглядывать вперед. Я не могу смотреть на то, куда все это может привести. В этом-то все и есть. Ах, я хотел бы, чтобы во мне было меньше мяса, а больше мозга! — закончил он каким-то безнадежным голосом.

У Эллен пропало всякое желание смеяться. Билл возложил теперь ответственность на нее, и в сердце у нее возникло какое-то особенное, нежное, материнское чувство по отношению к этому огромному мужчине и горячее желание поддержать его, помочь ему. И теперь она могла отнестись к нему и к его словам серьезно.

— Может быть, это хорошо, что вы все это узнали, и в особенности хорошо, что вы такой… такой сильный и так готовы помочь. Вы не можете видеть будущее. И я не могу. Может быть, никто этого не может, кроме… Файлса. Но я скажу вам, что мы можем сделать. Мы должны быть постоянно наготове протянуть руку помощи в надлежащий момент и удержать от падения или же помешать падению…

— Да, да, именно это мы должны сделать! — воскликнул Билл, просияв. — Я рад, что я такой большой и сильный. Вы будете думать и говорить мне, что я должен делать. И мы вдвоем помешаем падению…

— Но мы не должны только стоять и смотреть и ничего не делать. Мы должны идти по следам Файлса, — возразила Эллен. — Мы должны держаться возле Чарли, близко от него, и когда увидим, что ему грозит падение, то должны протянуть руку, чтобы помочь ему. И возможно, что мы будем в состоянии спасти Чарли помимо него самого. Кэт не должна пострадать из-за него… Я не знаю, как это случилось, что он с ума сходит по ней, а она… ей нравится другой.

— Может быть, Файлс? — отважился сказать Билл.

Эллен улыбнулась.

— Я вижу, что вы становитесь догадливы. Пожалуй, скоро вы будете думать за нас двоих…

Чарли Брайант стоял у прилавка в кабачке О’Брайена. Глаза у него были налиты кровью, а лицо покрыто страшной бледностью, в то время как он слушал сообщения О’Брайена. В кабачке не было никого, и О’Брайен мог воспользоваться этим удобным случаем, чтобы откровенно поговорить с Чарли.

— Да, я был очень рад, что прошлой ночью мне благополучно доставили бочонки, — сказал он, снова наполняя стакан Чарли. — Некоторое время тут придется соблюдать осторожность. Предстоит серьезное дело, и если вы согласны последовать моему совету, то будете пока сидеть смирно, совсем смирно.

— Вы имеете в виду Файлса… как всегда, — хриплым голосом проговорил Чарли. — К черту его и всех его проклятых полицейских!

О’Брайен быстро окинул взглядом своего полупьяного посетителя и слегка презрительно заметил:

— Это звучит несколько хвастливо. Но горячность ни к чему хорошему не ведет. Чтобы тягаться с Файлсом, надо иметь светлую голову и действовать обдуманно.

— Мне нет надобности хвастать, — ответил Чарли, взглянув на О’Брайена своими налитыми кровью глазами, и, подняв дрожащей рукой стакан, быстро осушил его.

О’Брайен облокотился обеими руками на прилавок и, пристально глядя на нежное, бледное лицо Чарли, воскликнул:

— Видите ли, большею частью хвастает и пытается пустить пыль в глаза тот, кто бывает напуган или прижат к стенке, как крыса, не находящая выхода. В моих интересах, конечно, чтобы Файлс скорее убрался из Скалистых Ручьев. Теперь выслушайте меня. Я достаточно умудрен в этой игре, иначе не могло быть. Ваши два негодяя, Пит и Ник, были здесь утром, и я слышал их разговор. Затем я заставил их рассказать все мне. Они выследили все движения Файлса. Это хитрые негодяи, и я чувствую, что они слишком хитры для вас. Если вещи пойдут своим путем, то вы будете в безопасности. Но вы должны иметь в виду, что могут возникнуть затруднения… Я предупреждал вас насчет этих двух парней, — продолжал О’Брайен, так как Чарли молча курил, не прерывая его. — Но это мимоходом. Видите ли, Файлс все разведал. Парни знают об этом и, в свою очередь, узнали, что он затевает. Файлс знает, что завтра ночью вам будет доставлен большой груз спирта. Единственное, что он не мог узнать до сих пор, — это где вы его прячете? Как бы то ни было, но он имеет уже в своем распоряжении большие отряды полиции, и Скалистые Ручьи будут окружены целой цепью патрулей завтра ночью. Каждому дана инструкция. Как только он даст сигнал, значит, он определил местонахождение груза. Тогда все соберутся туда, и ваша шайка будет окружена. Понимаете? Вы будете захвачены с поличным. Я думаю, что вы все это отлично знаете. Но вот в чем дело. Я всегда наблюдаю за людьми и выведываю от них то, что хочу знать. Так я сделал и с этими парнями. Они напуганы и выдадут вас Файлсу, как только дело примет худой оборот, в этом вы можете быть уверены. И вот тут замешаны и мои интересы.

Если О’Брайен ждал, что его слова произведут впечатление на Чарли, то ему пришлось испытать разочарование. Выражение лица Чарли нисколько не изменилось.

— Это все? — спросил он равнодушно.

— А разве этого мало? — сказал он почти угрожающим тоном. — Слушайте, я ведь делаю это не ради шутки. Люди здесь могут строить церковь для облегчения своих душ и выставлять напоказ свое благочестие. Но для меня это не имеет значения. Моей душе нужны доллары. Я говорю вам это, потому что вы ведете такую игру, которая доставляет мне эти доллары. Если ваша игра будет проиграна, то я ухожу с дороги, но пока вы ведете ее успешно, я остаюсь в Скалистых Ручьях. Весь мир не кончается для меня в этой долине, и в противном случае — я покину вас. Помните это!

Чарли вдруг вскочил и ударил кулаком по прилавку так, что стаканы зазвенели.

— Файлс? — вскричал он. — Всюду Файлс? Неужели я никогда не перестану слышать это ненавистное имя?.. Вы думаете, что знаете? Но вы ничего не знаете, ничего!..

И прежде чем О’Брайен опомнился, Чарли выскочил из кабака.

Стемнело. На западе бледная полоса света постепенно потухала, поглощаемая бархатистым сумраком летней ночи. Луны не было, но усыпанный звездами небесный свод бросал мерцающий свет на долину, лежащую в тени. Между деревьями мелькал местами желтоватый свет ламп, зажженных в домах, наполовину скрытых в зелени.

Из густой группы деревьев, растущих высоко на северном склоне долины, вышел какой-то человек и начал спускаться вниз. Его движения были медленные, усталые и даже слегка боязливые, точно он пробирался тайком. Несколько минут он простоял неподвижно, глядя на фигуру женщины, быстро двигающейся по крутой тропинке, ведущей к старому молитвенному дому. Очертания ее фигуры были неясно видны в мерцающем звездном свете, но она приближалась, и он различал ее голос, напевающий какую-то старинную знакомую песенку. Очевидно, она не думала, что кто-нибудь может следить за нею и что ее движения представляют для кого-нибудь интерес.

Дойдя до молитвенного дома, она остановилась, и человек, наблюдавший за нею, услыхал стук ключа, вставляемого в замок. Пение прекратилось. В следующий момент он услышал скрип отворяемой двери, и женская фигура исчезла внутри здания. Следивший за ней мужчина вышел из-за кустов на дорогу и пошел к молитвенному дому, стараясь идти сбоку по траве, чтобы заглушить свои шаги.

Усталость как будто совсем прошла у него, и он с напряженным вниманием смотрел на старое здание, пережившее столько странных превращений судьбы, пока не сделалось наконец домом молитвенных собраний. Старые, покрытые штукатуркой стены этого дома были толщиной в фут, и длинная тростниковая крыша тоже была очень толста и тяжела. Здание это было пережитком тех времен, когда люди и звери сражались на общей арене на жизнь и смерть.

Достигнув этого здания, человек осторожно продвигался вокруг стен, пока не пришел к окну. Оно было закрыто и задернуто занавеской. Он отошел к другому окну, которое было открыто наполовину, и хотя занавеска была опущена, но оставалась щель, через которую видна была полоса света. Человек прижался лицом к этому отверстию и тихо, почти шепотом, позвал:

— Кэт!.. Кэт!.. Это я, Чарли! Я… я ждал вас. Мне надо поговорить с вами.

И в ответ послышались быстрые шаги по полу комнаты, занавеска на окне была отдернута, и в следующий момент Кэт появилась по другую сторону окна. Ее красивые глаза, освещенные тусклым светом лампы, вопросительно смотрели на него, и грудь ее тяжело дышала. Но, заметив его бледность и налитые кровью глаза, она все же ласково улыбнулась ему.

— Вы до смерти напугали меня, — сказала она. — Скажите, зачем вы ждали меня здесь?

Чарли потупил глаза и пробормотал:

— Я… я думал, что вы здесь будете вечером!.. Мне надо было поговорить с вами… наедине. Могу я обойти кругом к двери?

После минутного колебания Кэт ответила:

— Да, если вы непременно должны видеть меня здесь.

Чарли не стал дожидаться. Дверь находилась на другой стороне дома, против деревни, лежащей внизу. Когда он открыл дверь, то внутри здания оказалась темнота.

— Сквозной ветер потушил лампу, — сказала Кэт. — Есть у вас спички?

Чарли запер дверь и зажег лампу, Кэт поставила ее на постамент, и комната осветилась. Белые, неровные выбеленные стены обнаруживали первобытное мастерство. Окна были маленькие с деревянными рамами и помещались в нишах толстых стен, напоминая амбразуры средневековой крепости. Длинная покатая крыша поддерживалась тяжелыми, необтесанными балками. Раньше они образовывали нечто вроде чердака, но потом он был уничтожен для того, чтобы увеличить пространство для воздуха, так как на молитвенных собраниях скоплялось довольного много народу. В дальнем углу комнаты находилось два пюпитра, нечто вроде алтаря и за одним из пюпитров дешевый гармониум. По стенам были развешены картонные плакаты с разными религиозными изречениями, а внизу стояли ряды деревянных скамеек для удобства конгрегации.

Чарли, никогда не бывавший здесь, окинул все одним взглядом и затем впился глазами в улыбающееся лицо Кэт. Он думал в эту минуту, что никто на свете не может сравниться с нею по красоте и привлекательности.

— Я должен был прийти сюда, — вскричал он, — должен был отыскать вас! Мне надо поговорить с вами… сказать вам…

Глаза ее, устремленные на него, приняли несколько суровое выражение.

— Разве нужно было приводить себя в такое возбужденное состояние, чтобы прийти сюда и поговорить со мной? — сказала она тоном упрека. — О, Чарли, Чарли, когда же все это кончится? Зачем вы пьянствуете? Все это так безнадежно! Отчего вы не можете взять себя в руки? Сколько раз вы говорили мне, что желаете освободиться от этого проклятия, и между тем с головой погружаетесь в него, как только вас что-нибудь расстроит. Ну скажите мне теперь, в чем дело? Не забудьте, что завтра воскресенье и это помещение надо привести в порядок для предстоящего собрания конгрегации. Я и так опоздала. Меня задержали.

— Я знаю, — смущенно проговорил он, опуская голову. — Знаю, что не имел права мешать вам здесь. Но поймите, что я чувствую теперь, когда тень закона так угрожающе повисла над долиной. Я все время думал о вас, думал о том, как много вы значите в моей жизни. Мне надо было говорить с вами, и я воспользовался случаем. Кто знает, что будет завтра!..

— Завтра? — повторила она. — Почему вы говорите это?

— Выслушайте меня, Кэт, — заговорил он в сильном волнении. — Может быть, вы уже знаете это. Завтра Файлс должен нанести решающий удар. Завтра деревня будет окружена цепью полицейских патрулей, которые будут стеречь все входы и выходы в ожидании прибытия груза виски. Файлс рассчитывает таким образом поймать меня с поличным.

— Вас? — воскликнула Кэт, сверкнув глазами.

— Ну да, так он думает!

Они пристально посмотрели друг другу в глаза. Чарли снова заговорил:

— Планы Файлса вряд ли смутят… кого-нибудь. Бояться законного захвата нечего. Надо бояться измены.

— Измены… Вы боитесь измены?.. — вскричала она. — Это самое отвратительное, что только может быть на свете?.. Я бы способна была собственными руками убить изменника.

— Меня предупреждали об этом. Поэтому я пришел к вам сегодня. Кто знает, каков будет исход завтра, если действительно существует измена?

— Но на кого вы думаете? — спросила она.

— Пит Клэнси и Ник Девере, ваши два работника. Но я в этом не уверен.

— Чарли, мой дорогой мальчик, — сказала она, протягивая ему руки, — вам нечего бояться измены завтра. Предоставьте Пита и Ника мне. Я сумею справиться с ними. Обещаю вам, что Файлс ничего тут не выиграет. А обо мне вы не думайте и будете спокойны.

— Я не могу не думать о вас, Кэт. Я буду думать до конца, — пролепетал он, уходя.

Было уже поздно, когда Кэт вернулась домой. Открыв входную дверь дома, погруженного в темноту, она несколько мгновений постояла на пороге, прислушиваясь, потом, на цыпочках сняв башмаки, прошла в спальню сестры, спавшей крепким, здоровым сном молодого существа, далекого в эти минуты от буйной жизни того маленького мира, среди которого она находилась. Постояв несколько минут над спящей сестрой, Кэт осторожно вышла из комнаты и, приняв какое-то решение, быстро пошла через задний ход наружу. Оставаясь в тени дома, она увидела две фигуры снаружи небольшого сарая и тотчас же узнала своих двух работников, собиравшихся ехать верхом. Она предоставила им спокойно уехать и тогда сама пошла в сарай и вывела оттуда свою лошадь, которая, услыхав ее приближение, приветствовала ее тихим ржанием. Оседлать ее было делом нескольких минут, и Кэт выехала на дорогу, освещенную луной, вслед за своими двумя работниками, которые уехали отсюда раньше.

В старом молитвенном доме уже давно кончилась служба, и странствующий пастор, выполнив свой религиозный долг, давно уехал. Прихожане тоже разошлись с чувством нравственного удовлетворения, так как и они считали свой долг выполненным и могли уже со спокойной совестью заниматься своими обычными делами. Некоторые из жителей сидели на маленьких верандах своих домов, курили и разговаривали вполголоса. Другие же улеглись в свои постели, с кажущимся равнодушием ко всему, довольные, что по крайней мере в этот момент их дома представляли для них безопасную гавань. Однако в Скалистых Ручьях все знали, что готовится что-то и чья-нибудь жизнь будет поставлена на карту в эту ночь. Было действительно удивительно, как быстро распространялись в селении известия, никем, впрочем, не высказанные громко. Все чуяли приближение битвы, борьбы против закона. Долина должна будет пережить исторический момент в эту ночь — это сознавалось всеми, потому тот мир и спокойствие, которые царили теперь в долине, были особенно знаменательны.

В течение целого дня ни Файлс и никто из его полицейских не показывались в Скалистых Ручьях. Никто из них не присутствовал на богослужении, и они как будто совсем исчезли из окрестностей долины.

С наступлением ночи большое количество всадников выехало на дорогу из долины Скачущего Ручья. Всадники ехали по двое, очевидно, следуя полученным инструкциям и направляясь к своим постам. Пост инспектора Файлса находился в таком месте, откуда можно было наблюдать за дорогой в форт Аллертон. Она пролегала через большие волнистые поверхности прерии, и ничто не могло пройти незамеченным по этой дороге, разве только если наступит гроза и тогда все скроется из вида. Файлс, ехавший на своем Питере, наблюдал за тучами, разгуливавшими по небу, как вдруг услыхал выстрел, раздавшийся вдали, по направлению к востоку. Вслед за тем послышался другой выстрел и наконец третий. Это был условный сигнал.

Так и есть! Они, значит, направлялись по южной дороге, в участке Мак-Бэна.

Файлс пришпорил лошадь, и Питер помчался. Три выстрела? Файлс надеялся, что он успеет доехать прежде, чем раздастся четвертый выстрел.

Четыре всадника направлялись к роще, откуда были произведены выстрелы. Каждый из них слышал их и, выполняя условленный тактический маневр, ждал с волнением четвертого выстрела, который должен был известить об открытии контрабанды.

Файлс первый прискакал к роще, но в тот же самый момент огромная лошадь Мак-Бэна сделала прыжок в сторону, Файлс искал глазами на окраинах рощи патруль, давший сигнал.

— Он должен быть на юго-восточной стороне! — крикнул ему Мак-Бэн, повернув лошадь в ту сторону. Файлс поскакал за ним. Они не успели проехать и двести ярдов, как он увидел, что Мак-Бэн соскочил с седла и опустился на колени перед какой-то фигурой, распростертой на земле. Файлс тотчас же последовал его примеру.

На земле лежал человек со связанными руками и ногами и в рот ему был засунут тяжелый кляп. В ту же минуту подъехали еще два полицейских, и слышен был лошадиный топот. Это скакали по дороге другие полицейские, спешившие к тому месту, откуда раздались выстрелы.

Файлсу довольно было одного взгляда на лежащего на земле человека, чтобы понять все: он снова потерпел поражение!

— Это вы подали сигнал тревоги? — спросил он полицейского, когда его развязали и Мак-Бэн вынул у него кляп изо рта.

— Нет, сэр, — отвечал полицейский. — Меня потащили…

— Живее, Мак-Бэн! — крикнул Файлс. — Они нас провели! Следуйте за мной. Они на дороге в форт Аллертон, я в этом уверен.

Питер скакал впереди. Достигнув этой дороги, Файлс и Мак-Бэн соскочили с лошадей и принялись осматривать песчаную почву. Двое полицейских присоединились к ним.

— Мы побиты, Мак-Бэн, — сказал Файлс. — Они сыграли с нами шутку. Минут пять тому назад тут проехала повозка. Посмотрите на следы.

Файлс приподнялся. Глаза его сверкали гневом. В это время он увидел всадника, который остановился на дороге и молча смотрел на группу полицейских. Никто не слыхал его приближения. Файлс в сопровождении Мак-Бэна прямо направился к нему. Взглянув на него, он почувствовал приступ бешенства, который с трудом смог сдержать.

— Что вы здесь делаете, мистер Брайант? — спросил он резко.

Чарли Брайант нагнулся вперед на луку седла. Его темные глаза улыбались, но улыбка была не из приятных.

— Что я делаю? — спокойно спросил Чарли. — Я просто смотрю и удивляюсь, что вы здесь делаете, господа!

— Это не ответ на мой вопрос, — сказал Файлс, едва сдерживая свое раздражение.

— Разве нет? — возразил Чарли с дерзкой улыбкой. — Но знайте, что вы никакого другого ответа не получите от свободного гражданина. Я имею такое же право смотреть здесь на эскапады полиции, как вы — разрешать их. Однако я устал и хочу ехать домой. Прощайте.

Он погнал лошадь и быстро поскакал вниз по дороге, но за ним последовал полицейский, которому было приказано не упускать его из вида до рассвета.

Новости, распространившиеся рано поутру, перевернули все вверх дном в деревне, все дела остановились, и только кабак О’Брайена кишел посетителями, с жаром обсуждавшими события прошлой ночи. Такое настроение отразилось и на церковном строительном комитете, и миссис Джон Дэй, президентша, была в сильнейшем негодовании, так как собрание не могло состояться вследствие отсутствия кворума. «Это настоящий скандал! — говорила она всем и каждому, — действия горсточки негодяев, контрабандистов спирта, препятствуют здесь успеху возвышенного дела, в котором заинтересованы сердца всех благородных граждан!»

В самом деле затруднения миссис Дэй были очень велики в этот день. Распространение известия о новом поражении полиции привело мужскую половину населения в такое состояние, когда ее охватило неудержимое желание отпраздновать в веселой попойке это событие и поглотить большие количества контрабандного напитка. Женская же часть населения предпочитала сидеть на пороге своих домов и громко обмениваться мнениями со своими соседками.

Разумеется, атмосфера деревни в это утро сделалась бы совершенно невыносимой для инспектора Файлса, если бы он позволил себе замечать насмешливые взгляды и улыбки мужчин, мимо которых ему случилось проходить. Но он уже давно приучил себя игнорировать общественное мнение и чувства. Для него имело значение только мнение его начальников, и этого одного было достаточно, чтобы причинить ему сильнейшее беспокойство ввиду его жестокого поражения прошлой ночью. Все его мысли были теперь направлены на то, каким способом он мог бы утешить гнев своего начальства и примирить его с собой.

Церковный комитет должен был собраться в десять часов в доме миссис Джон Дэй, но прошел час, а еще никто из членов не явился, за исключением почетного секретаря Кэт Сетон, которая пришла в назначенный час. Но миссис Джон Дэй приняла энергичные меры. Она пошла сама, вместе с некоторыми другими женщинами, чтобы извлечь из заведения О’Брайена Билли Унгвина и Алана Дэя. Таким образом, ей удалось собрать к одиннадцати часам более или менее действительный кворум и запереть наконец дверь своей приемной.

Величественно заняв свое место, она открыла собрание речью, в которой говорила о пагубе, приносимой запрещенной продажей спиртных напитков. «Я никогда не видела ничего подобного! — восклицала она. — Мужчины здесь пьют по всякому поводу. Если бывают крестины, они пьют, свадьба — тоже пьют; они пьют на похоронах, и если им придется предстать на Страшный суд, то они прежде всего попросят виски!»

Когда она перешла наконец к сути дела и стала развивать свои планы с мельчайшими подробностями, то ее выслушали рассеянно и без всяких возражений. Единственные мужчины, присутствовавшие в комнате, Алан Дэй и Билли Унгвин, думали только о том, как бы поскорее кончилось собрание, и они могли уйти и заняться более интересным времяпрепровождением. Однако они тотчас же оживились, когда был поднят вопрос о старой сосне, которую предложено было срубить. Это было единственное дерево в Скалистых Ручьях, пригодное для центрального столба, который должен был поддерживать крышу. Билли Унгвин поддерживал это предложение, но Кэт Сетон решительно высказалась против.

— Не надо трогать старую сосну, — сказала она горячо. — Это навлечет несчастье на Скалистые Ручьи. Не забудьте старую индейскую легенду. С падением этого дерева связано проклятие.

Присутствовавшие в собрании женщины, за исключением президентши, выразили одобрение словам Кэт, но она не была обрадована этим. Она знала свою президентшу, которая всегда слушала мужчин, но если кто-нибудь из женщин попробовал бы высказать свои собственные мысли, то она тотчас же оказалась бы в оппозиции. И теперь, конечно, она с большим жаром возражала Кэт и предложила поставить вопрос на голосование. Она сделала драматическую паузу и затем, подняв руку, закончила прения словами:

— Те, кто стоит за мое предложение, пусть поднимут руку!

Тотчас же все правые руки поднялись, за исключением рук Кэт и Алан Дэя. Миссис Дэй окинула собрание торжествующим взором и воскликнула: «Принято!» Затем, обратившись к Кэт Сетон, как к секретарю, сказала:

— Потрудитесь занести эту резолюцию в протокол заседания.

Билли Унгвин и Алан Дэй тотчас же ушли, как только заседание закрылось. Они не скрывали своего намерения вернуться в кабак. Ушла и Кэт, которой не хотелось оставаться и вступать в разговор с миссис Дэй. Ее огорчил исход собрания. Она знала, что вопрос о сосне должен заинтересовать всех жителей деревни. Они должны будут высказаться, и в душе ее все-таки теплилась надежда, что суеверие возьмет верх и старая вековая сосна уцелеет.

Алан Дэй, идя в кабак со своим приятелем, увидал едущих по дороге инспектора Файлса и сержанта Мак-Бэна. Это ему напомнило о почтовой конторе, и он, покинув Билли Унгвина, свернул туда и как раз пришел вовремя, чтобы принять телеграмму из Эмберли и передать ее вместе с почтой полицейскому офицеру.

Телеграмма, которую он передал Файлсу, была из главной полицейской квартиры и отличалась краткостью, но получила особенное значение ввиду событий прошлой ночи. Она гласила:

«Фургон вернулся в форт Аллертон пустой. Жду доклада.

Язон».

Алан Дэй был доволен и, подавая телеграмму Файлсу вместе с толстым почтовым пакетом, с любопытством следил за выражением его лица. Файлс был мрачен и неприступен, сержант молчалив и угрюм.

— Это из главной квартиры, от надзирателя Язона, — сказал Алан Дэй, украдкой наблюдая за полицейским офицером. Но он обманулся в своих ожиданиях. Файлс спокойно улыбнулся и сказал, принимая телеграмму:

— Благодарю. Я ожидал ее.

Он повернулся и вышел в сопровождении Мак-Бэна. Но за дверью выражение лица его изменилось. Он протянул телеграмму сержанту и с жаром воскликнул:

— Мы проиграли игру. Мы потерпели поражение. И это не первое наше поражение. Надо ли мне объяснять вам? Мы можем теперь же снять все отличия, соответствующие нашему рангу. Вот что мы можем теперь сделать! Язон пощады не знает и имеет чертовски мало причин для этого.

Однако сержант, по-видимому, не вполне разделял чувства своего начальника. Он был более равнодушен к своему рангу, и это выразилось в его словах:

— Я нисколько не забочусь о своем ранге, сэр, — сказал он. — Мы были обмануты и разбиты, как два младенца, в игре, на которую тратили свою жизнь. И вот это меня угнетает. Вы заметили выражение лиц, сэр, когда мы шли сюда. Мы видели пять или шесть женщин по дороге, сидевших у дверей своих жалких хижин, и они усмехались, глядя на нас. Мы прошли мимо четырех мужчин, и их насмешливое приветствие могло свести с ума. Даже проклятые ребятишки гримасничали, как обезьяны, нам в лицо. Да, они провели нас и насмеялись над нами! Я ненавижу их!

Файлс ничего не ответил на эту вспышку. Он смотрел в этот момент на маленькую группу людей, стоявших внизу на деревенской дороге. Он узнал Кэт и Эллен Сетон и с ними был брат Чарли, Билл. Файлс догадывался, о чем они разговаривали. Конечно, они говорили о его поражении! Ведь теперь все говорят об этом. И большинство, наверное, радуется этому. Он чувствовал, как в душе его поднимается горечь.

— Мы были обмануты, — сказал он наконец, обращаясь к сержанту, — обмануты, но не разбиты. Нет, не разбиты! Только бы Язон оставил нас здесь и продолжал доверять нам. Я надеюсь убедить его. Я расскажу ему, как все произошло, и постараюсь уговорить его не отзывать нас отсюда. Мы должны продолжить свое дело. Он может потребовать моей отставки, может поступить как ему вздумается, но должен предоставить мне кончить мое дело. Я должен сломить эту шайку.

— Я согласен с вами, сэр, — ответил Мак-Бэн, и глаза его сверкнули.

— Мы должны добиться победы или… покинуть эту проклятую страну! — воскликнул Файлс. — Ах, я готов дать тысячу долларов, чтобы только узнать, как они проведали наши сигналы! Ведь эти выстрелы, которые ввели нас в заблуждение, были выпущены кем-то из их шайки. Как они могли узнать про это? Конечно, без шпионства тут не обошлось… Однако вам надо вернуться в лагерь и написать рапорт о событиях прошлой ночи. Вы дадите его мне, и я приложу к нему частное письмо к Язону… Я приду позднее.

— Вы, конечно, будете настаивать, сэр, чтобы вас не отзывали отсюда? — сказал сержант. — Нам необходимо еще раз попытать удачи. Может быть, в следующий раз им не удастся нас обмануть.

Файлс не спеша поехал по дороге вниз, по направлению к группе разговаривающих, среди которых находилась Кэт Сетон. Когда он подъехал ближе, то они прекратили разговор, и Файлс не мог удержаться, здороваясь с ними, от полунасмешливого замечания, в котором сквозила легкая досада:

— Не надо быть очень проницательным, чтобы узнать, о чем вы говорили, — сказал он.

Кэт серьезно посмотрела на него и спросила:

— Что же вы подумали?

— Вы перестали говорить, когда увидели, что я еду по дороге, — ответил он, пожимая плечами и смеясь. — Во всяком случае, этого можно было ожидать. Парни нас провели прошлой ночью. Это была очень ловкая штука. Впрочем, — прибавил он, подумав, — мы получили хороший урок, которым воспользуемся, когда придет время.

Кэт ничего не ответила, но в ее взгляде, когда она смотрела на Файлса, была как будто тень сожаления. Билл и Эллен не разделяли этого чувства относительно полицейского офицера и радовались его неудаче.

— Я должен сказать вам, — серьезно заговорил Файлс, — что эта шайка, доставляющая сюда виски, зашла прошлой ночью в своих противозаконных действиях дальше, чем, может быть, даже думает. Ведь было произведено вооруженное нападение на полицию, а это уже нечто совсем другое, более серьезное, чем простой ввоз запрещенного спирта. Понимаете ли вы? Полиция всегда бывает довольна, когда мошенники решаются на подобный шаг. За это они сильнее расплачиваются… когда наступит время.

Билл ничего не отвечал. Он внезапно почувствовал дрожь, словно от прикосновения холодной стали полицейских методов, и целый ряд тяжелых картин пронесся перед его мысленными взорами. Эллен чутьем угадала это и поспешила к нему на помощь.

— Но кто же укажет того, кто сделал это? — спросила она.

— Те, кто пожелает спасти свою шкуру, — отвечал Файлс, улыбаясь.

На этот раз и Эллен стало страшно. Поражение полиции прошлой ночью было лишь призрачным успехом для тех, кто занимался ввозом виски в эту запретную территорию. Она подумала о Чарли и невольно содрогнулась при мысли о том, что заключалось в словах Файлса. Отвернувшись от него, она обратилась к Биллу.

— Уйдем отсюда! — вскричала она. — Я ненавижу все это и хочу, чтобы все скорее кончилось. Я просто делаюсь больна от всех этих разговоров…

Она быстро пошла вперед, и Билл, как верный сторожевой пес, последовал за ней. Файлс только посмотрел им вслед серьезными, угрюмыми глазами и обратился к Кэт.

— Лучше скажите мне прямо, что я потерпел поражение, как вы это предсказывали мне, — проговорил он.

— Да, — ответила она. — Но я испытываю смешанные чувства в отношении вашего… поражения.

— Это не поражение, а только задержка, — прервал ее Файлс.

— Пусть будет задержка, — сказала она. — Я рада… я в восторге от этого, потому что все ваши подозрения обращены на Чарли. Но мне все же жаль и вас, потому что я знаю, как сурова полицейская дисциплина. В глазах властей вы дважды потерпели поражение. Но зачем, зачем вы предубеждены против Чарли? Зачем вы прислушивались к местным сплетням? Если б не это, я могла бы быть на вашей стороне и из любви к спорту сочувствовала бы вам, хотя…

— Хотя… — вопросительно повторил Файлс, когда она остановилась.

— Вы знаете, как я смотрю на деятельность полиции в этом отношении, на вашу защиту никому не нужных и не справедливых законов, — сказала она.

— Не будем возобновлять старый спор о том, что справедливо и что несправедливо, — возразил Файлс. — Я знаю слишком хорошо цену, которую должен буду заплатить за свое поражение, и откровенно говорю вам, — но только вам, — что моя полицейская карьера здесь кончится. Престиж силы нельзя поддерживать ошибками, а этот престиж очень дорог для меня. Поэтому я не могу бросить все и уйти, признав свое поражение. Но я уйду, одержав победу… В полиции я служить не буду…

Кэт молчала. Тогда он снова заговорил.

— Я знаю, что мы с вами противники, — сказал он тихо, — но как это ни странно, а я хотел бы вашей дружбы.

— Это нелепо! — вскричала Кэт. — Ведь мы же враги!

— Мне это не кажется нелепым. Мы, быть может, не будем противниками… со временем.

— Со временем? — Кэт рассмеялась. — А теперь?.. Скажите мне относительно вооруженного нападения на полицию. Вы говорите, что это составляет разницу? В чем же заключается эта разница?

— В степени наказания, между двенадцатью и двадцатью годами тюремного заключения… для виновников, — отвечал Файлс.

— Двадцать лет! — воскликнула Кэт в ужасе.

— А знаете ли вы, какие логические последствия вытекают из этого? — спросил он.

— Нет, — отвечала Кэт.

— А такие, что в следующем столкновении с нами, произойдет стрельба. Они будут стрелять, чтобы спасти себя, если мы начнем теснить их. И тогда к списку их преступлений прибавится убийство. Это нормальный исход для тех, кто идет против закона.

Чарли Брайант погонял своего коня, заставляя его нестись вскачь по узкой, извилистой и неровной тропинке, проложенной скотом на верхних окраинах долины. Он не обращал внимания ни на что, ни на шипы кустарников, рвущие его одежду, ни на огромные, узловатые корни, покрывающие землю, о которые спотыкалась лошадь, ни на свешивающиеся над тропинкой ветви. Мысли его были поглощены одним только желанием скорее достигнуть цели. Наконец его лошадь выскочила на просеку, где находился тайный кораль. Чарли одним прыжком соскочил на землю и остановился прислушиваясь. Привязав лошадь к одному из столбов изгороди, он поспешил к хижине с плоской крышей, этой таинственной реликвии прошлого века.

Распахнув скрипящую дверь, он подождал, пока стая птиц, приютившихся в хижине, не пролетела мимо него. Тогда он вошел внутрь и опять остановился. В глазах его появилось какое-то мучительное выражение ожидания и страха. Оправившись, он быстро прошел в дальний угол комнаты, туда, где находился в стене тайник. Затем он вынул из внутреннего кармана сафьяновый бумажник в виде записной книжки, отделанной серебром и украшенной монограммой. Несколько мгновений он как будто был в нерешительности, но затем быстро открыл тайник, все еще заключавший в себе странный ассортимент одежды, и, достав оттуда темную куртку, засунул футляр в ее внутренний карман. Сделав это, он снова быстро задвинул на место доски и закрыл тайник.

Вдруг он услышал какой-то подозрительный звук. Его рука тотчас же схватила револьвер и направила его на дверь.

— Чарли! — раздался голос у окна.

Револьвер немедленно был опущен в карман, но Чарли с бешенством крикнул:

— Ты, Билл? Каким чертом ты здесь очутился?..

Но Билл не обратил внимания на разъяренный голос брата и крикнул в сильнейшем волнении:

— Выходи скорей!.. скорей!

— Зачем? — сердито спросил Чарли, направляясь к двери.

— Затем, что Файлс едет позади меня. Я видел его издали.

Чарли вышел и, плотно закрыв двери, обошел кругом здания. Билл отошел от окна к своей лошади, стоявшей возле лошади его брата. Чарли следовал за ним. Они не говорили ни слова, пока не сели на лошадей. Тогда Билл спросил:

— Что это за место?.. И что за шкаф там в стене? Я видел, как ты закрыл его.

Глаза Чарли сверкнули гневом.

— Это тебя не касается, — сказал он шипящим голосом. — Я здесь не для того, чтобы отвечать на какие-нибудь вопросы с твоей стороны, пока ты не объяснишь мне свое поведение. Почему ты имел дерзость следить за мной и откуда ты знаешь, где можно меня найти?

Билл с трудом подавил в себе вспышку гнева и негодующие слова, готовые сорваться у него с языка. Он предпринял розыски брата после зрелого размышления и совещания с Эллен. Но то, что Файлс находился здесь где-то поблизости, заставило его сдержать свой гнев, и он, насколько возможно спокойно, ответил брату:

— Ты думаешь, что я из простого любопытства последовал за тобой. Но ведь мы носим одно имя, и оно может быть опозорено. Ты знаешь это. Впрочем, я нахожусь здесь, чтобы рассказать тебе, что я слышал сегодня утром и что касается событий прошлой ночи. Файлс говорит, что вся шайка и ее вождь обвиняются теперь в вооруженном нападении на полицию и наказанием должно быть двадцать лет тюремного заключения.

— И все-таки откуда ты знаешь, где меня можно найти? — прервал его Чарли, и голос его был полон сдержанного гнева.

— Я не знал, — горячо протестовал Билл, — Один мальчуган сказал мне, что ты поехал наверх, но не сказал куда. Я поехал наугад и попал на следы твоей лошади. Они привели меня сюда. Удовлетворяет это тебя?

— Нисколько! — Голос Чарли по-прежнему дрожал от ярости. — Ты видел эту хижину и этот шкаф. Если б ты не был моим братом, я бы убил тебя. Там моя тайна. И если кто-нибудь узнает это от тебя… я забуду, что ты мой брат, и поступлю с тобой, как будто ты — Файлс!

Билл снова с трудом сдержал приступ гнева, но когда самообладание вернулось к нему, то он рассмеялся. Однако смех его не был веселым.

— Ах, Чарли! — вскричал он, протягивая к нему свои огромные сильные руки. — Ведь я бы мог схватить тебя этими руками и свернуть тебе твою безумную, упрямую голову! Но твои глупые слова нисколько меня не пугают. Неужели ты думаешь, что я хочу отправить тебя в тюрьму? Разве я не пришел сюда, чтобы предупредить тебя об опасности? Дружище, ты обезумел от пьянства! Я здесь, чтобы помогать тебе, помогать, понимаешь…

Чарли холодно посмотрел на него.

— Когда ты уедешь из моего ранчо? — спросил он.

Билл был поражен. Он с силой опустил свой большой кулак на твердый край седла и яростно крикнул:

— Тогда, когда я захочу! Понимаешь? Я знаю, зачем я остаюсь здесь. Если Файлс загонит тебя в тюрьму, то пусть загонит и меня туда же. Я не так ловок, как ты, в этих мошеннических делах, но я твердо решил, что человеку, который наложит на тебя руку, не поздоровится. Я ненавижу тебя и в то же время люблю тебя. Я не могу вынести мысли, что ты двадцать лет будешь сидеть в тюрьме. Если Файлс вздумает тащить тебя туда, то ты будешь последним человеком, которого он сможет когда-либо захватить.

Чарли глубоко вздохнул. Он обвел глазами старый кораль со стоящей в нем крытой телегой и сенокосилку возле него, которая оставалась стоять как прежде, затем он молча взглянул на хижину, около которой снова стали собираться птицы.

— Я бы хотел, чтобы ты не был таким простофилей, Билл, — вдруг сказал он, и тон его стал более ласковым. — Разве ты не видишь, что я должен сыграть свою игру до конца? Я иду своим путем. Ты ведь ничего не знаешь, ни крошечки! Ты знаешь только, что Файлс стремится меня изловить. Пускай, если он сможет это сделать. Желаю ему удачи. Но ему это не удастся. Он будет побежден даже еще раньше, чем выступит в поход. Мне не нужна помощь ни от кого. Умоляю, оставь меня одного!

— Что же, ты хочешь, чтобы он отправил тебя в тюрьму? — воскликнул Билл с негодованием.

— Если он сможет… — Чарли улыбнулся, и улыбка его была полна доверия.

Билл взмахнул руками.

— Ты смеешься надо мной! — воскликнул он.

— Так же, как и над Файлсом… Но выслушай меня, — сказал Чарли серьезно. — Может быть, я негодяй? Может быть, я такой, каким ты и другие считают меня? Пусть так! Но я не изменник. Ты видел эту хижину и этот тайник. Мысль эта терзает меня. Если б это увидел кто-нибудь другой, то не остался бы жив. Забудь же то, что ты видел, забудь! Если тебе это приснится, то ты подумай, что это кошмар, и повернись на другую сторону. Билл, я торжественно клянусь тебе, что убью каждого, кто заговорит об этом или осмелится заглянуть внутрь! А теперь мы уйдем отсюда.

Чарли вскочил в седло и протянул брату свою руку.

— Ты понял меня? — спросил он.

Билл кивнул и, взяв руку брата, торжественно пожал ее.

— Твои слова будут исполнены, — сказал он, — но твоя угроза стрелять не пугает меня нисколько.

Прошло несколько минут. Когда замер последний звук лошадиных копыт и на таинственной просеке снова воцарилась тишина, то в кустах раздался шорох, и какой-то человек просунул голову и плечи сквозь ветви кустарника и оглянулся кругом. Это был Файлс. Через несколько минут он выбрался из чащи и пошел к хижине. Обойдя ее кругом, он открыл двери, из которых опять, навстречу ему, выпорхнули птицы. Тщательно и подробно осмотрев внутренность хижины, он вышел наружу разочарованный. Ничего подозрительного в ней он не нашел.

Несколько минут он простоял в нерешительности, затем свистнул, и умная морда Питера появилась из-за кустов. Файлс вскочил в седло и уехал…

Сильное возбуждение, вызванное в Скалистых Ручьях последней неудачей полиции в ее погоне за контрабандистами спирта, постепенно улеглось. Симпатии населения были на стороне контрабандистов. В сущности, это ведь была простая торговля и велась она во всей стране, только на этой территории благодаря насильственному запретительному закону, введенному Обществом трезвости, эта торговля превратилась в преступление. Такие взгляды открыто высказывались в кабаке О’Брайена.

— Я думаю, когда ребята разделаются с полицией, то этот запретительный закон будет отменен, — говорил О’Брайен одному из своих постоянных посетителей, уверенный в его сочувствии. — Как вы думаете, Сторми Лонгтон? Ловкие молодцы, что и говорить! Будет о чем порассказать жителям долины впоследствии…

Он весело засмеялся, подавая своему гостю стаканчик запрещенного напитка.

Это было на второй день после знаменательной ночи. Кэт возвращалась домой после бурного церковного митинга в очень удрученном настроении. Она была утомлена физически и нравственно. Взойдя на мостик, она долго стояла, опершись на перила, и смотрела вдаль на старую сосну, участь которой была решена в этот день. Кэт не удалось отстоять ее. Это огромное вековое дерево, стоявшее в течение стольких десятков лет, точно на страже, у входа в долину, должно было пасть под ударами топора! Эта мысль не давала покоя молодой девушке, и, несмотря на ее здравый практический ум, какой-то странный суеверный страх прокрадывался в ее душу…

Файлс переживал самое тревожное время своей жизни в течение тех нескольких дней, которые последовали за его последним разговором с Кэт. Эта неделя должна была решить его участь. Он еще не получил ответа от Язона, не знал, примет ли он во внимание его прежние заслуги или без всяких объяснений просто отзовет его из Скалистых Ручьев. А между тем он хотел остаться, хотел еще раз столкнуться с контрабандистами и, главное, захватить их вождя. Он был глубоко убежден, что это был Чарли Брайант, но для Файлса победа и его арест уже не являлись вопросом самолюбия. Все равно он бросает свою службу! Но ему надо было выиграть пари, и это являлось для него вопросом жизни.

Несколько раз в течение этих дней он искал случая увидеться с Кэт, но это ему не удавалось. Ее никогда не было дома, когда он приходил, и он нигде не встречал ее. Она избегала его, это было очевидно.

В субботу он вдруг вспомнил, что Кэт вечером всегда приходит в молитвенный дом, чтобы привести его в порядок для воскресного богослужения. Отлично. Он отправится туда, как бы невзначай, и застанет ее. На этот раз судьба ему благоприятствовала, и он увидел в одном из окон здания свет. Значит, Кэт была там. Не доезжая двадцати ярдов до места, он слез с лошади и пошел пешком. Подойдя к двери, он услышал звук, как от падения чего-то тяжелого, и несколько минут не решался поднять задвижку. Он хотел сделать это очень осторожно, но тем не менее старое ржавое железо заскрипело. Тогда он сразу рванул старую дверь и вошел.

Он увидел Кэт, стоящую на коленях в дальнем углу комнаты и, по-видимому, старающуюся при свете небольшой керосиновой лампы, поставленной на полу, разостлать на место циновку, которая была свернута. Услышав, как скрипнула дверь, она с удивлением подняла глаза, но, увидев Файлса, тотчас же снова принялась за свою работу.

— Я буду чрезвычайно рада, когда окончится постройка новой церкви и богослужение прекратится в этом здании. Тут так грязно, — сказала она.

Файлс сделал несколько шагов к ней, но циновка была уже постлана на полу, и Кэт медленно поднялась на ноги.

— Сколько дней я ищу вас! — воскликнул он. — Но вы исчезаете, как блуждающий огонек… Вы нисколько не удивляетесь, что я явился сюда? Я хотел вам сказать, что я остаюсь здесь до понедельника.

— До понедельника? — повторила она задумчиво и потом прибавила: — Я уезжаю отсюда.

— Как? — воскликнул Файлс. — Почему вы уезжаете? Вы должны подождать решения пари!

— Нет, — отвечала она. — Если я проиграю, я заплачу, как истый спортсмен. Но выдерживать это напряжение нервов больше не могу. Меня мучает предчувствие несчастья.

— Не оттого ли, что ваш комитет постановил срубить старую сосну?

— Не знаю… Но мне очень больно, что это вековое дерево, стоявшее, как страж, у входа в долину, падет под ударом топора. Я уезжаю, чтобы не видеть этого.

— Единственное несчастье, которого вы боитесь, касается молодого Брайанта. А между тем вы утверждаете, что он не имеет отношения к этим делам!

— Да, — ответила она решительно, — утверждаю…

Они вышли вдвоем из молитвенного дома, и Кэт заперла двери на замок. Затем она протянула руку Файлсу. Он нежно пожал ее и робко спросил:

— Отчего вы меня избегаете последнее время?

— Отчего? — ответила она, улыбаясь и глядя ему прямо в лицо. — Вы забываете, что мы с вами антагонисты… до решения пари…

Файлс отъехал довольно далеко от деревни и был уже на полпути от лагеря, когда увидел впереди какого-то одинокого всадника. Время было уже позднее, и поэтому Файлс невольно схватился за свой револьвер, всматриваясь в темноту. Всадник остановился на дороге и как будто подождал его. Когда Файлс подъехал к нему, он сказал ему:

— Не трудитесь выставлять револьвер, инспектор. Ведь если бы я хотел вас застрелить, то мог бы это сделать раньше. Во всяком случае, я не собираюсь грабить на большой дороге. Но я поджидал вас, потому что у меня есть дело к вам.

Файлс подъехал ближе и, нагнувшись вперед, заглянул в лицо говорившему:

— А, Пит Клэнси! — воскликнул он, узнав его. — Мой револьвер не будет стрелять, пока я этого не захочу. Во всяком случае, он более действителен, чем ваш. Спрячьте ваш револьвер в кобуру и отдайте мне.

— Стрелять в красные мундиры полицейских невыгодно, — с грубым смехом ответил Пит, исполняя приказание.

— Ну а теперь говорите, зачем вы здесь поджидали меня?

Пит смущенно засмеялся.

— А потому, что мне до смерти надоело поступать против закона, — ответил он, подавая револьвер Файлсу. — Может быть, он мне больше не понадобится, — прибавил он.

— Конечно, — сказал Файлс, — если вы хотите покинуть дело, которым занимаетесь и… заслужить награду. Теперь скажите, чем вы занимались.

— Я возил виски сюда, — ответил Пит. — Но теперь на меня подействовала постройка новой церкви, и так как я благочестив, то не могу больше заниматься этим противозаконным делом и не могу допустить, чтобы другие этим занимались. Я хочу заняться законной торговлей.

— Это хорошо, — заметил Файлс, глядя на него в упор. — У вас есть покупатель и у вас есть что продать?

— У меня есть что продать, и я думаю, что моим покупателем будете вы.

— Я покупаю только то, что мне нужно. Ну а что вы продаете? — спросил Файлс.

— Я могу вам сказать то, что вам очень нужно знать. И я скажу вам, если вы оставите меня в стороне и я не буду замешан в этом деле. Видите ли, я хочу перейти границу и не желаю видеть внутренность никакой тюрьмы и не хочу идти в суд. Я хочу как можно скорее удрать отсюда. Если вы обещаете устроить мне это, то я скажу вам, как будет доставлен сюда груз виски. Я знаю это, потому что я должен участвовать в его доставке. Дайте мне и моим товарищам обещание, что мы можем свободно бежать отсюда и никто нас не будет преследовать, и тогда я все скажу вам. Дайте мне ваше честное слово и обещание во имя правительства!

— Кто же начальник шайки? — спросил Файлс.

— Тот, кого вы поймаете в понедельник ночью с пятьюдесятью галлонами виски, — отвечал Пит со злобной усмешкой.

— Скажите, зачем вам так хочется упрятать его в тюрьму?

— Зачем? Не все ли вам равно? У меня тут свои счеты, — вскричал Пит с яростью. — Ведь вы хотели бы отомстить, если б вас ударили? Ну, и я всегда плачу такие долги, когда представится случай. Я бываю должен только деньги.

— Ну, говорите! — воскликнул Файлс с нетерпением. Ему хотелось поскорее кончить с этим человеком. — Я заплачу цену, которую вы потребуете. Моего слова достаточно.

— Тогда слушайте! — Глаза Пита сверкнули злобой. — Груз будет отправлен по реке в понедельник около полуночи, а по дороге одновременно поедет воз с сеном и с ним будет большая часть шайки. Они рассчитывают, что, увидев большой воз в такой час, вы станете его обыскивать, чтобы найти виски. А в это время груз поплывет в лодке, и в этой лодке будет только один человек, — тот, кого вы так тщетно подстерегали все эти месяцы!

— Если все, что вы говорите, окажется правдой, то вы получите награду, которая полагается за такую услугу, и вам будет дана возможность перебраться безопасно через границу. Но если вы солгали… то берегитесь!

И прежде чем Пит успел ответить, Файлс пришпорил лошадь и ускакал.

На другой день было воскресенье, и Файлс рано выехал, надеясь увидеть Кэт, которая, как он знал, всегда бывала в этот день в молитвенном доме, но, к своему разочарованию, он встретил по дороге только Эллен в сопровождении Билла и невольно улыбнулся, заметив, как прифрантился Билл, чтобы быть проводником молодой девушки.

Эллен сказала Файлсу, что Кэт не придет в молитвенный дом.

— Она собирается уезжать сегодня в Миртль, и у нее очень много дел перед отъездом, — прибавила Эллен. — Знаете, Пит Клэнси скрылся, и у Кэт остался только один работник Ник.

— Куда же ушел Пит? — спросил Файлс.

— Видите ли, — засмеялась Эллен, — Билл побил его. Пит был пьян и очень нахален. Он стал лезть ко мне с любезностями, обнял меня. Я стала отбиваться и закричала. А в это время подошел Билл. Ну, вы понимаете, что потом было? Пит полез с ним в драку. Но у Билла силища громадная, и, конечно, Питу порядочно досталось от его кулаков. Он и бежал после того.

— Ага, вот оно что! — проговорил Файлс, которому стало понятно поведение Пита и его намеки. Он мстил Биллу в лице его брата.

Распрощавшись с Эллен, он решил все-таки повидаться с Кэт и поехал назад к пешеходному мостику, против ее дома. Кэт он застал снаружи.

— Я приехал сюда по двум причинам, — сказал он ей. — Во-первых, многое может случиться в понедельник, и поэтому я хотел повидаться с вами до вашего отъезда. Я должен сказать вам, что я получил сведения, которые были мне нужны. Это была удача для меня, хотя и отвратительного свойства.

— Отвратительного? — повторила она с изумлением.

— Ну да! Как это ни странно для меня, как полицейского, но я, пожалуй, могу восхищаться лояльным мошенником и даже дружески отнестись к нему. Но изменник, доносчик отвратителен мне до последней степени, хотя нам в нашей профессии и приходится пользоваться услугами этих гадин. Так вот, один из шайки стал изменником и сообщил мне весь план их компании. Я знаю теперь все, что нужно мне.

— Все? — спросила Кэт с плохо скрытым волнением в голосе. — Значит, вы знаете, что Чарли неповинен?.. Вы знаете, как вы были не правы, а я была права, когда спорила с вами? Говорите же мне скорее все, что вы узнали!

— К сожалению, этот человек не сказал мне, кто предводитель шайки. Он сообщил мне только их план действий, но для меня этого вполне достаточно. Я поймаю предводителя.

— Ах, это очень жаль! Если б он сказал вам, то все бы разъяснилось. Вы бы не стали больше подозревать невинного человека и ваш план кампании изменился бы совершенно. А так…

— Но я более чем уверен, что иду теперь по горячим следам, и не сомневаюсь в успехе.

Кэт пристально посмотрела на него и спросила:

— Могу я узнать подробности?

— Конечно! — воскликнул Файлс. — Я не хочу скрывать от вас ничего. Этот человек рассказал мне, что груз виски будет отправлен по реке в небольшой лодке и только один человек будет в лодке — предводитель шайки. А в это время большой воз с сеном будет ехать по дороге, и его будет сопровождать большинство шайки. Они рассчитывают на то, что мы будем обыскивать воз и это нас задержит; лодка же успеет проскользнуть и доставить груз куда нужно. Не правда ли, ловко придумано? И я должен сознаться, — прибавил он с сожалением, — что если б не измена, то этот план бы удался. Ну а теперь, конечно, дело другое. Мы прежде всего обратим внимание на лодку.

— О да, да! — вскричала Кэт с искренним восхищением. — Действительно, это ловкие, умные мошенники. — Но, разумеется, вы должны прежде всего завладеть лодкой. Каково будет их разочарование, когда вы не обратите внимание на воз? Они обманутся в своих расчетах. Вот будет потеха-то!..

Отношение Кэт к этому делу и высказанное ею удовольствие по поводу поражения контрабандистов привело в восторг Файлса. Значит, сочувствие Кэт на его стороне. Если б только тут не был замешан Чарли Брайант.

Вдруг Кэт перестала смеяться и с тревогой сказала:

— Но этот доносчик… они его убьют?

— О, не бойтесь за него! — засмеялся Файлс. — Он переберется через границу раньше, чем они поймут, в чем дело, а потом они будут обезврежены в наших руках.

— Я это упустила из виду, — заметила Кэт. — Я… я презираю доносчиков…

— Как и каждый честный человек, — серьезно ответил Файлс. — Я скорее подам руку убийце.

— Боже мой! — воскликнула Кэт. — Я бы хотела, чтобы поскорее миновал этот день. Мне кажется, что я стою на краю пропасти и готова упасть в нее. Мне представляется все каким-то кошмаром. Я чувствую, что никогда больше не захочу видеть эту долину. Но теперь я отступить не могу…

Файлс видел сильное волнение Кэт и приписывал это ее боязни за Чарли.

— Завтра в ночь все будет решено. Вы или посмеетесь надо мной… или… выйдете за меня замуж! Помните наше пари? Оно имеет огромное значение для нас обоих и… в особенности для меня. Вы будете рады, если я проиграю, и это понятно. А я? Если я выиграю, то выиграю только вас, но не вашу любовь. И поэтому наше пари представляется мне какой-то нелепой, безумной игрой. Я раскаиваюсь, что затеял его. Мне нужна ваша любовь… а не вы! И я отказываюсь от выигрыша…

Кэт ничего не ответила. Файлс, помолчав, продолжал:

— Знаете ли, Кэт, по мере того как проходили дни и приближался кризис, я все менее чувствовал себя полицейским. Я начинал ненавидеть свою деятельность. Прежде я не задумывался над ней и только исполнял свой долг, подчинялся предписаниям начальства. Я и теперь исполняю его, но после того буду свободным и выберу деятельность, которая мне будет больше по душе. Лишь бы вы, Кэт, не презирали меня! Я отказываюсь от пари… Прощайте!

— Прощайте… желаю вам счастья… — прошептала она.

Чарли Брайант очнулся к вечеру от своего опьянения. Он лежал на дороге около кустов; голову у него разламывало от боли, и его мучила сильная жажда. Он присел на земле, но некоторое время никак не мог сообразить, где он находится и что с ним случилось. Наконец он вспомнил, что он был в кабаке О’Брайена и покинул его совершенно пьяным. Он вскочил на лошадь и, должно быть, ехал до тех пор, пока не свалился на землю и заснул там, где упал.

Какой же день сегодня? Понедельник? Ему смутно вспомнилось что-то касающееся понедельника. Он чувствовал себя очень дурно, но мало-помалу мысли его стали проясняться. Он с трудом поднялся на ноги, подошел к своей лошади, щипавшей траву у кустов, и распутал поводья, поправил седло, съехавшее набок, и вскочил в него, предоставив лошади выбрать дорогу.

Лошадь быстро побежала по тропинке, проложенной скотом в чаще кустарника, но Чарли, занятый приведением в порядок своих мыслей, не замечал этого. Вдруг его лошадь закинула голову и поджала уши; в тот же момент Чарли различил невдалеке тихое ржание. Он тотчас же соскочил с седла, привязал лошадь в кустарниках и пошел дальше пешком. Перед ним был тайный кораль, позади которого находилась старая хижина. Он углубился в кусты и, дойдя до просеки, увидал двух лошадей, привязанных к загородке кораля. Одну он узнал тотчас же: это была лошадь Файлса, а чья была другая — это уже не имело значения. Он остановился и стал прислушиваться, опустив руку в карман, где у него лежал револьвер. Скоро до него донеслись голоса. Два человека подходили к хижине: это были инспектор Файлс и Пит Клэнси. Они разговаривали.

Слепое бешенство овладело Чарли, и он с трудом удержался, чтоб не выхватить револьвер и не выстрелить. Но благоразумие взяло верх. Надо было прежде узнать, о чем они говорят. Чарли стал прислушиваться. Для него с самого начала стало ясно, что тут была измена, а теперь он узнал, что Пит выдал Файлсу тайну старого кораля и хижины, поскольку она была известна ему самому.

— Кто же он такой? — допытывался Файлс, требовавший, чтобы Пит назвал вождя шайки.

Чарли затаил дыхание. Но Пит, злобно усмехнувшись, сказал:

— Вы сами увидите кто, когда захватите его в лодке. Я указал вам путь, как овладеть им, и этого с вас довольно. Вы ничего не можете сделать мне потому, что я действовал по закону, я выполнил условие. Теперь ваше дело.

Чарли вздохнул с облегчением, но все-таки ярость его против изменника разгоралась все сильнее и сильнее. Файлс вскочил на лошадь и выехал на тропинку. Первым побуждением Чарли было пристрелить его. Это было нетрудно сделать и, пожалуй, было бы лучшим средством уничтожить последствия измены. Но он вовремя подумал, что наверняка Файлс передал другим своим помощникам рассказ Пита, и они могли заменить его. Одно было верно, что сегодня ночью нельзя доставить сюда запретный товар. Надо было как-нибудь предупредить опасность.

Чарли наблюдал за Питом, который отвязал свою лошадь и отвел ее на некоторое расстояние от ограды кораля. Затем он тщательно запер дверь хижины и уничтожил свои следы и полицейского инспектора. Тогда Чарли вышел из кустов и громко крикнул:

— Проклятый изменник!..

Пит тотчас же повернулся и стал стрелять в Чарли. Одна пуля прострелила его шляпу, другая — рукав, но прежде чем он успел пустить третью пулю, Чарли выстрелил в него, и он сразу свалился.

С полминуты Чарли смотрел на убитого, распростертого на земле, потом толкнул ногой мертвое тело и быстрыми шагами направился к хижине. Он вошел в нее и открыл секретный шкаф. Он был совершенно пуст.

Было уже около полуночи, когда Чарли вернулся домой и разбудил своего брата. Билл испугался, когда увидел его. Чарли был смертельно бледен, и, видимо, он был сильно расстроен, так как едва мог говорить.

— Билл, — простонал он, — Пит Клэнси, которого ты отколотил, сделался изменником, и я… я застрелил его! Сегодня ночью привезут груз виски, и Файлсу все известно… Они все будут захвачены, все, до одного человека!..

— Ты… ты убил Пита? — вскричал Билл, которого поразило только это одно из рассказа Чарли.

— Да! Да! — воскликнул Чарли с нетерпением. — Я бы убил каждого за измену. Но не в этом дело. Главное — другие! Я должен поехать и задержать груз. Бог мой, уже полночь! Если полиция…

— Но ты, Чарли? — вскричал Билл. — Ведь они схватят тебя и… повесят за убийство Пита!

— Ах, не все ли мне равно, что они со мной сделают? Я не о себе думал, когда пришел сюда. Теперь полночь. Я еще могу предупредить других. Билл, ты предлагал мне свою помощь. Так поедем со мной. Полиция будет пытаться остановить нас, но если нас будет двое, один может пробиться и вовремя предупредить опасность…

Билл не колебался ни минуты. Его большие голубые глаза засверкали. Чарли, безумный, но так горячо любимый брат в опасности!..

— Дай мне револьвер и едем! — крикнул он. — Пусть только кто-нибудь посмеет наложить на тебя руки, Файлс, или Мак-Бэн, или даже сам дьявол!..

Через минуту они скакали, как безумные, через деревню, не думая о том, что могут перебудить всех жителей.

Прошло девять дней после последних знаменательных событий, и волнение в долине Скачущего Ручья мало-помалу улеглось. Файлс донес своему начальству о находке склада контрабандистов и смерти вождя шайки, которым продолжал считаться Чарли Брайант. Начальство было удовлетворено, и полиция была отозвана из Скалистых Ручьев. Предполагалось, что контрабандисты после таких чувствительных потерь не скоро будут в состоянии возобновить свою деятельность. Таким образом в Скалистых Ручьях спокойствие постепенно восстановилось, толки прекратились, и только в кабачке О’Брайена по-прежнему собирались обычные посетители, пока еще оставались прежние запасы виски.

Кэт вернулась домой, но она была так расстроена всем пережитым ею в ту памятную ночь, что Эллен просто пришла в отчаяние. Она не узнавала свою мужественную сестру, которая всегда служила ей поддержкой. Теперь Кэт сама нуждалась в поддержке, и Эллен совершенно растерялась, не зная, что с ней творится, когда Кэт, рыдая, объявила ей:

— Не подходи ко мне, Эллен! Оставь меня одну… Я недостойна жить… Я — убийца!.. Я убила его… Какое страшное наказание за мою самонадеянность и легкомыслие! Я не вынесу этого…

Эллен не знала, что ей делать, и выбежала из комнаты, ломая руки. К довершению огорчения, Билл тоже уехал из Скалистых Ручьев и до сих пор не возвращался. Отчего он оставался так долго в отсутствии? Что это означало? Какое новое горе ожидало ее?

Кэт сидела все такая же безмолвная и удрученная, какой она была в первый день своего возвращения домой. Она почти не разговаривала с сестрой, не хотела никого видеть и не выходила на улицу. Она чувствовала себя усталой нравственно и физически, и Эллен, поглядывая на нее, недоумевала, что привело ее в такое состояние и почему она обвиняет себя и называет убийцей Чарли. Каждый день Эллен со вздохом повторяла:

— Ах, если б приехал Билл! Куда он девался? Отчего он не дает о себе никаких вестей?..

Дни проходили за днями, унылые, однообразные, не внося никакой перемены в жизнь сестер.

Однажды Кэт только что покончила с уборкой посуды после ужина и убрала ее в буфет, как вдруг Эллен, раскачивавшаяся в старом качальном кресле, сказала ей:

— Кэт, дорогая я очень устала!.. Мы обе устали, устали до смерти! Но… но помочь этому невозможно! Мы, конечно, должны продолжать свое дело, и никого нет теперь, кто бы помогал нам… Слушай, Кэт, я думаю, мы больше никогда не увидим ни Пита, ни Ника. Скажи мне, придется ли нам самим работать на нашем участке? Посмотри на меня! — Она улыбнулась, и оттенок прежней живости мелькнул в ее красивых глазах. — Разве ты не замечаешь, что я уже давно не надевала ни одного из своих хорошеньких нарядных платьев?.. С того самого дня!.. Я теперь превратилась в бродяжку.

Тень улыбки скользнула по печальному лицу Кэт, и она сказала:

— Может быть, нам можно будет нанять работников в скором времени. Я надеюсь… Конечно, мы вряд ли увидим Ника. А что касается Пита… то полиция нашла его убитым.

— Ты мне не говорила этого! — вскричала Эллен.

— Зачем было расстраивать тебя еще больше? — ответила Кэт. — Скажи мне, когда вернется Билл?

— Я не знаю. Он написал мне только одно письмо, в котором сообщал, что как только покончит с делами Чарли, то непременно телеграфирует мне о дне приезда. Он находится в Эмберли. Но письмо было написано им уже много дней тому назад… Кэт, — прибавила она после минутного молчания, — ведь я никогда не расспрашивала тебя ни о чем. Но я хотела бы знать, как ты вернулась в тот день и почему? Я тебя ждала только на другой день.

— Я вернулась верхом… вернулась… потому что должна была вернуться!..

— Но почему?

— Не расспрашивай меня, Эллен.

— Ты всегда защищала Чарли, ты верила в него. И ты уехала из-за него. Ты хотела помочь ему, спасти его. Но ты знала все время, что он поступал против закона. О, Кэт, и я знала это… я все время знала это!

— Эллен, клянусь, я говорила правду. Чарли был честнейший, благороднейший человек, несмотря на все внешние признаки, и он умер самой благородной героической смертью!

Она замолчала потому, что слезы, хлынувшие из ее глаз, не дали ей говорить.

Прошло четыре недели. Солнце уже склонилось к закату, когда Эллен, покончив с домашними делами, вышла на дорогу и, остановившись у пограничного столба, стала смотреть вдаль. Она так поступала ежедневно, но всегда возвращалась разочарованная; дорога оставалась пустынной по-прежнему. Но сегодня она увидала вдали всадника, который быстро ехал по дороге. Это мог быть только Билл!.. Сердце Эллен запрыгало от радости. Но когда всадник стал приближаться, то Эллен увидала, что она ошиблась. Он не был такой большой и крупный, как Билл. Кто бы это мог быть?

И вдруг она узнала его. Это был Файлс. Он на всем скаку остановил своего Питера, когда подъехал к ней.

— Как, мисс Эллен, вы здесь? — вскричал он с удивлением.

— Я жду Билла, — ответила она.

— Билл едет за мной, — сказал он. — Он выехал из Эмберли раньше меня, но так как я думал, что он не захочет моей компании, то и поехал другой дорогой и даже опередил его. Но он должен быть здесь очень скоро… Да вот и он! Смотрите… там на дороге!

Эллен взглянула на дорогу и тотчас же побежала навстречу скачущему всаднику.

Кэт Сетон стояла у окна, повернувшись спиной к двери, и поэтому не видела, когда вошел в комнату Файлс. Она обернулась, когда он назвал ее по имени.

— Зачем… зачем вы приехали сюда? — вскричала она. — Я так старалась забыть все, что было, а вы явились, чтобы напомнить мне все то ужасно тяжелое, что чуть не свело меня с ума! Будьте же милосердны! Я хочу забыть… забыть!

— Кэт! — воскликнул он, и лицо его покрылось легкой краской. — Неужели вы думаете, что я хочу напомнить вам о нашем безумном пари? Я сам хочу забыть об этом. Это была игра, в которой на карту была поставлена человеческая жизнь, и мне больно думать об этом…

— Ну так зачем же вы приехали сюда? — спросила она.

— Я приехал… потому что люблю вас, Кэт! — проговорил он с чувством. — Я приехал, чтобы молить вас о прощении. Если бы вы могли подать мне хотя бы тень надежды, что я могу искупить свою вину и что вы… вы иначе отнесетесь ко мне!..

— Кто говорит о вине? Вина на моей стороне, — прервала она с горячностью. — Это причина смерти Чарли. Ах, вы не понимаете!.. Спросите Билла. Он тоже участвовал в этой жертве, хотя и не понимал всего, не понимал всей величины самопожертвования и благородства своего брата… Как я могу жить с этим бременем на душе?..

Слезы хлынули у нее из глаз, и она не могла больше говорить.

— Кэт, любимая, дорогая, расскажите мне все, облегчите душу! — молил он, ласково беря ее руку и поглаживая ее. — Ведь я люблю вас, Кэт, люблю вас больше всего на свете! И я ваш друг, помните это!

— Вы ужаснетесь, если я скажу вам, — прошептала она.

— Что бы вы ни рассказывали мне, это не составит никакой разницы для меня, — сказал он твердо. — Я не перестану любить вас… Говорите мне только то, что хотите сказать ради облегчения своей души. Я ведь не судья вам. Повторяю, я ваш друг и хочу быть вашей поддержкой в жизни! Дайте мне вашу руку, Кэт, взгляните на меня!

Кэт подняла на него свои заплаканные глаза и проговорила:

— Я руководила здесь контрабандой виски целых пять лет… Я была вождем контрабандистов, а не Чарли. Разве мое признание не приводит вас в ужас?

— Нет, — отвечал Файлс. — Я не ужасаюсь, но поражаюсь вашей изумительной смелостью и отвагой.

— Это так просто, — возразила Кэт. — Никакой особенной отваги не было нужно, только немного изобретательности, находчивости да присутствие духа. Сам этот глупый закон таков, что облегчает действия против него. Ведь вы же не можете никого арестовать по подозрению, вам надо захватить с поличным, а при известной ловкости… Я находила этот закон нелепым, не видела от него никакой пользы (вы должны согласиться, что это так!) — поэтому меня возмущали люди, которые, подобно вам, преследовали тех, кто нарушал его, и карали, как настоящих преступников. А между тем разве это были преступники? Чьи права они нарушали? Не будь этого закона, они были бы мирными торговцами, и больше ничего… Мы были окружены нарушителями закона, и участие в этой контрабанде доставляло мне такое же удовольствие, как спорт. Мне нравился риск и сопряженные с ним сильные ощущения, нравилось придумывать хитрые уловки, чтобы провести полицию, и пять лет это мне удавалось. И теперь все сошло бы благополучно, если б не измена… Торговля была беззаконная, но доход, приносимый ею, был вполне законный, такой, какой она приносила каждому в других штатах, где не было запретной территории. Эллен ничего об этом не знала, не знает и до сих пор, и я желала бы, чтоб она никогда не узнала. Я выработала план во всех деталях и представила его контрабандистам. Мы обсудили его, и они все примкнули ко мне. Им нравилось, что ими будет руководить женщина, и они безусловно повиновались мне. Мой рост и моя фигура помогали мне в этом, и когда я участвовала в набегах и перевозке бочонков виски, то никому и в голову бы не пришло принять меня за переодетую женщину. Мое же имя и моя личность служили для нас наилучшей защитой. Кэт Сетон никто не мог бы заподозрить! Но я стояла во главе организации и несла на себе всю ответственность. Я закупала груз за границей; остальные были только моими помощниками и абсолютно повиновались моим приказаниям. Я держала их в руках…

Кэт сделала паузу и затем, вздохнув, продолжала тихим голосом:

— Я начала свою исповедь и закончу ее, потому… потому что я тоже люблю вас и хочу, чтобы вы увидели меня в истинном свете… Чарли приехал сюда, и очень скоро положение усложнилось. Он приехал, чтобы заняться хозяйством на ранчо. Отец отказался от него и отправил в изгнание. Мне стало жаль его, и я пробовала отвлечь его от пьянства. Я полюбила его как мать или как старшая сестра. Он был такое доброе, кроткое и благородное создание! Но, к несчастью, он смотрел на меня другими глазами и просил меня выйти за него замуж. Я отказала: он запил сильнее прежнего и заболел. Конечно, я ухаживала за ним, и в конце концов он поправился… Я снова принялась за прежнюю работу. И вот Чарли узнал мою тайну. Как это ему удалось, я не знаю, но однажды он сказал мне, что нашел случайно в лесу таинственный старый кораль, скрытый в верхних границах долины. Об этом корале никто не знает, и он мог бы служить превосходным тайным убежищем. Он уговорил меня пойти с ним и посмотреть, что это такое. Я согласилась. Он показал мне кораль, хижину, потайной шкаф и, глядя мне прямо в глаза: сказал: «Не правда ли, какое чудесное место? Если бы я был крупным контрабандистом виски, то непременно воспользовался бы им. Я здесь прятал бы свой костюм, в который я бы переодевался, и никогда полиция не нашла бы его. Если уж бороться с законом, то надо предвидеть все случайности. Я бы занимался контрабандой в широких размерах и прятал бы товар в погребах молитвенного дома. Никто о них не знает. Я случайно открыл их. Ни одна душа не подозревает их существования!» И он стал развивать мне целую схему, как бы он поступил, если бы был контрабандистом виски. Я поняла, что ему моя тайна известна.

— Вы расспросили его? — спросил Файлс несколько глухим голосом.

— Нет, я была не в состоянии, — отвечала она. — Но я знала, что с этой минуты Чарли постоянно следил за мной. Я усвоила себе его схему; предложила комитету взять на себя заботу о молитвенном доме и содержании его в порядке. Таким образом я могла бывать в молитвенном доме, не возбуждая ни в ком подозрения, и там у нас был склад, как это теперь вам известно…

Она опять сделала паузу. Он молчал и ждал продолжения.

— Но вот явились вы, и тогда начались затруднения. Однако мне нравилось бороться с ними и… побеждать вас. Я привыкла к опасностям. Мне было приятно водить полицию за нос. Помните Белый Пункт? Как и во всех других случаях, я выработала план и привела его в исполнение. Я лично находилась при этом. Мы временно припрятали груз и затем переправили его в погреба молитвенного дома. А позднее? Вы помните ту ночь, когда вы встретили Билла у старой сосны? Это дерево служило для меня почтовым ящиком. Мои заказчики вкладывали туда деньги и ордера в одну из трещин коры. Видите ли, я никогда не входила в личные отношения с ними! Это не его, а меня вы видели тогда! Я как раз пришла, чтобы взять ордер О’Брайена. Билл тоже видел меня и принял меня за Чарли. В эту ночь я была потрясена открытием, что я, переодетая мужчиной, становлюсь как бы двойником Чарли! Поймите мое отчаяние! Для меня стало ясно, что за мои поступки должен будет ответить Чарли. Вот что было ужасно. От этого и возникла уверенность, что Чарли был вождем шайки, и в его пристрастии к спиртным напиткам видели подтверждение этого подозрения. Ведь и вы тоже были введены в заблуждение, и его собственный брат верил в его виновность! Это побудило меня принять решение защищать его до последней крайности, тем более что я была уверена в душе, что он будет всячески стараться навлечь на себя подозрение, чтобы отвлечь его от меня. А когда вы предприняли свой поход против него, то я пришла к отчаянному решению. Я совершала безумно смелые поступки, доставляя сюда один груз за другим. Мне надо было во что бы то ни стало уронить вас в глазах начальства, погубить вашу карьеру. У меня не было другого выбора…

— Я понимаю вас, — глухо проговорил Файлс, глядя восхищенными глазами на ее печальное лицо.

— Вы помните груз из форта Аллертон? Это мои два работника, находившиеся под моей командой, связали вашего патрульного, засунули ему в рот кляп и дали выстрел, который должен был служить сигналом. Это Пит, ставший потом изменником, сообщил мне ваши планы. Он шпионил за вами в вашем лагере. Но тут чуть не случилась со мной беда: я потеряла свой бумажник, в котором находилось много инкриминирующих меня документов. Я узнала о своей потере лишь тогда, когда вернулась в хижину, где в потайном шкафу хранилась моя одежда, в которую я переодевалась, как я испугалась, сделав такое открытие! Я боялась, что этот бумажник найдут ваши полицейские. Но мой ангел-хранитель Чарли оберегал меня. Он тайно следил за мной, нашел мой бумажник и тотчас же водворил его на прежнее место, во внутренний карман моей куртки в потайном шкафу.

— Он нашел его ночью, на тропинке. Я видел его тогда, — заметил Файлс.

— Хотите ли вы знать остальное? Надо ли это? Я продолжала свою бессердечную игру с вами, но вы меня сводили с ума своим упорством, своими подозрениями относительно Чарли. И я решила идти до конца. Я была на дороге в понедельник ночью, вместе с грузом. Бросив телегу в чаще, вскочив на оседланную лошадь, я надеялась спастись. Но счастье изменило мне… может быть потому, что я потеряла голову! Я увидала двух всадников, едущих в противоположном направлении, и, думая, что это полицейские, повернула лошадь к югу и помчалась вниз по склону холма. Я надеялась перескочить ручей и таким образом очутиться по ту сторону границы. Но я упустила из виду топь. Когда я поняла эту опасность и дернула лошадь назад, то она оступилась и упала вместе со мной… Когда я открыла глаза, то увидела Чарли, склонившегося надо мной. Я сказала ему, что случилось. Он поднял меня, передал на руки своему брату, и я снова лишилась чувств. Когда я пришла в себя, Билл отвез меня домой. Эллен, не желая оставаться одна, без меня, тотчас после моего отъезда переселилась к одной знакомой даме, поэтому она и не видела, как я вернулась. Я ничего не рассказывала ей… Но я знаю, что сделал Чарли!..

— Он сел на вашу лошадь и увлек нас за собой! — воскликнул Файлс. — О, Кэт! Он настоящий герой! Ведь он сделал это сознательно!..

Но Кэт уже не слушала его. Она горько рыдала, закрыв лицо руками. Ей казалось, что сердце ее разорвется от горя. Она чувствовала себя тяжкой преступницей, но не потому, что она поступала против закона, а оттого, что из-за нее погиб такой честный человек! «Этой вины мне не искупить никогда!» — шептала она сквозь рыдания.

Файлс встал и, подойдя к стулу, где сидела Кэт, нежно обнял ее голову и, прижав ее к своей груди, поцеловал ее пышные темные волосы.

— Кэт! — взволнованно прошептал он. — Я люблю вас, дорогая, люблю после вашей исповеди, как любил раньше. Люблю за вашу отвагу, за ваше мужество и ум. Вы такая женщина, за которую можно умереть… А я хочу жить для вас!.. Кэт, я бросил свою службу, я больше не вернусь к своей прежней деятельности… Мое честолюбие сгубило Чарли. Вы не должны себя винить. Если б не мое упорство, не желание отличиться, ничего бы этого не случилось!.. Нам обоим надо забыть эту мрачную страницу нашей жизни… Мы уедем отсюда, мы начнем новую жизнь… Моя любимая, верите ли вы мне? Согласны ли вы идти со мной рука об руку, искать забвения прошлого и создать новую жизнь? Взгляните на меня!..

Кэт подняла на него свои заплаканные глаза, и в ее засиявшем взоре он прочел ответ…