Рудольф Фридрих фон Шилленбург, или, как его любовно называли репортеры западногерманских газет, Рудольф Железный, чемпион Федеративной Республики по боксу в полутяжелом весе, расслабив сильное, мускулистое тело, небрежно полулежал в низком модном кресле. Темно-бордовый стеганый халат с широким светлым воротом мягко облегал покатые бугристые плечи; холеное, типично прусское лицо с открытым лбом, прямым носом и надменно закругленным подбородком чем-то напоминало, если смотреть сбоку, профиль римских легионеров.»

Он гордился этим сходством, ибо оно наглядно подчеркивало древность рода фон Шилленбургов, и после очередной победы на ринге, когда репортеры осаждали его, с удовольствием позировал, стараясь развернуться профилем к объективу фотоаппарата. Злые языки поговаривали, что баронский отпрыск красуется, как Нарцисс, более сведущие утверждали, что у Рудольфа Железного была дважды повреждена левая бровь, поэтому-де он и вынужден позировать в три четверти или же в профиль. Впрочем, женщины находили такую асимметрию весьма пикантной деталью его мужественного лица…

Рудольф отдыхал, удобно расположившись в просторном холле трехкомнатного номера. Неслышно работала установка кондиционирования воздуха, наполняя холл терпковатыми запахами соснового леса. Рудольф всегда, когда приезжал в Лондон, останавливался в этом отеле и именно в этом номере с полуовальным холлом, окна которого выходили на Темзу. И не только он один - все Шилленбурги, посещая английскую столицу, как правило, снимали номера в этой гостинице.

- Пора включать,- предложил тренер, взглянув на часы.

- Только убери звук, Хельмут, раздражает…

- Хорошо.

Хельмут Грубер, насвистывая походный марш африканских стрелков, шагнул к телевизору. Среднего роста, средней полноты, среднего возраста и, как он сам о себе говорил, «типичный средний баварец», мысленно добавляя - «чистейшей арийской крови». Правда, до мая сорок пятого последнюю часть фразы он произносил вслух с должным достоинством и апломбом. Ныне же он говорил ее лишь в кругу друзей-единомышленников… Найдя нужную программу, Хельмут повернул экран к Рудольфу.

- Видно?

- Чуть наклони, Хельмут, и дай светлее,- приказал Рудольф и, всмотревшись в цветное изображение на экране, лениво добавил: - Рановато включил, сейчас легковесы боксируют…

- Ну, ну, тебе полезно посмотреть, как работают другие,- ответил Хельмут, высветляя изображение.- Ты же почти не видел турнира. Смотри, смотри, а этот, в красных трусах, ничего…

- Нигер,- полунасмешливо, полупрезрительно заметил Рудольф.

- Араб,- уточнил тренер.

- Один черт африканец. По последним биологическим и антропологическим исследованиям, у людей африканской расы кости в черепной коробке значительно толще, чем у европейцев. Вполне понятно, почему они легче переносят удары. Отсюда и все остальное…

- Мастерство боксера как раз в обратном, в умении не получать ударов. Что ни говори, а араб хорош! Третий раунд, а как держится… Был я у них в Египте. С армией Роммеля. Красивая страна! Если бы тогда эта дубина Паулюс не сломал себе шею под Сталинградом, мы бы победоносно завершили поход. Каир! Александрия! Пирамиды!..

Губы у боксера чуть дрогнули, и кончики их насмешливо поползли вниз, как бы говоря: «Давай, давай, заводи старую песенку!» Тренер увлекся воспоминаниями. Какое было время!

Рудольф взял бокал и, откинувшись на спинку кресла, стал тянуть через соломинку сладкий нектар, изредка поглядывая на экран телевизора. Там, словно в немом цветном кинофильме, двигались, разговаривали, боксировали. Полуфинальные соревнования шли своим ходом, одна пара сменяла другую. Турнир, организованный Английской федерацией бокса под громким названием «Чемпионат чемпионов», приближался к самой напряженной, кульминационной фазе.

Рудольф фон Шилленбург был доволен своими выступлениями на лондонском турнире. Хотя в его весе собрались сильнейшие мастера континента, успех сопутствовал ему. Рудольф трижды поднимался на освещенный квадрат, и три раза судья на ринге раньше положенного времени останавливал бой: два раза ввиду явного преимущества и один раз поднял руку мюнхенца в знак чистой победы - Рудольф в первом раунде нокаутировал чемпиона Португалии.

Сегодня Шилленбург должен был встретиться с итальянцем Джулетти, но утром во время взвешивания тренер итальянца заявил, что его боксер работать не будет: «У него повреждена рука…» Конечно, всем стало ясно, что итальянский тренер не пожелал ставить заносчивого римлянина под кулаки Рудольфа Железного.

Получив передышку - целый день отдыха! - Рудольф не терял понапрасну времени и деятельно готовился к завтрашнему поединку. Правда, он еще не знал, с кем ему придется боксировать. Противник определится после полуфинальной встречи, которая вот-вот должна состояться между трехкратным чемпионом Великобритании негром Джефферсоном Меллом и русским парнем, впервые выступающим на большом международном турнире. Рокотов…

- Думаю, ты завтра отлично сработаешь с Джефферсоном,- сказал тренер, как бы читая мысли Рудольфа.- Русский ему не подарок. Он сегодня нахватается и к финалу вряд ли сможет восстановить силы.

Рудольф хотел что-то ответить, но неожиданно замер: на экране телевизора он увидел, как служащий, одетый в зеленую, расшитую золотыми кантами униформу, снял в синем углу норвежский флаг и на его место укрепил маленькое красное знамя. С Рудольфа слетело сонное оцепенение. Он подался вперед и выдохнул:

- Хельмут, начинается!

Грубер, который возился у журнального столика, устанавливая портативную киноаппаратуру, схватил стул и примостился рядом.

- Включить звук?

- Не надо. Так лучше.

Рудольф уселся поудобнее. Что он знал о своих соперниках? О Джефферсоне буквально все. Спортивные репортеры до пикантных подробностей описали на страницах своих газет жизнь знаменитого боксера на ферме близ Ливерпуля. Его бои на ринге запечатлены на многочисленных кинолентах. Что же касается русского, то он был «темной лошадкой». До этого турнира его мало кто знал. В программе соревнований о Валерии Рокотове приводились лишь сухие данные: возраст - двадцать три года, профессия - офицер, лучшее спортивное достижение - чемпион СССР.

Рудольф ни разу не видел его на ринге. Случилось так, что все дни турнира русский боксировал в следующей паре и, пока Рудольф после поединка принимал душ, переодевался, Рокотов тем временем уже успевал закончить свою встречу. Он, как и Рудольф, одерживал победу раньше установленного времени, заставляя своих соперников или отказываться от продолжения поединка или вынуждая судей останавливать бой и открывать счет.

Фон Шилленбург самодовольно усмехнулся: русскому также не пришлось посмотреть его, Рудольфа, на ринге. В то время, как Рудольф боксировал, Рокотов находился в раздевалке, готовясь к выходу на помост. А это кое-что да значит, особенно сейчас! На ринге, как и на войне, знать противника необходимо заранее. Рудольф приготовился смотреть…

Первым на помост поднялся Рокотов. Оператор показал его крупным планом. Рудольф всмотрелся в русского. Загорелое, слегка скуластое, типично русское, или, как отметил мюнхенец, типично скифское лицо. Волосы темные, волнистые. Лицо не отличалось особой красотой, но невольно вызывало симпатию своей искренностью и простотой. Этому немало способствовали живые, с веселой искоркой карие глаза и мягкая, чуть застенчивая улыбка. Рудольф вспомнил портреты первого космонавта Юрия Гагарина и скривил губы: похож!

Рудольф продолжал рассматривать русского - тот о чем-то разговаривал со своим тренером - ничего боксерского в его облике не нашел, не было даже обычных «боксерских примет» - следов, оставленных на лице жесткими ударами: брови были целы, без шрамов, значит, не знал ранений; нос правильный, не деформирован; губы четко очерчены, без характерной припухлости и следов травм. Странное какое-то лицо, не боксерское, слишком уж чистое. Такие чистые лица, без профессиональных штрихов можно встретить разве что у боксеров малых весовых категорий, у «мухачей». Но Рокотов боксирует в полутяжелом весе, где даже у среднего мастера сила удара достигает пятисот килограммов, не говоря уже о спортсменах экстракласса. Что бы это могло значить? Свидетельство высокого мастерства или же зеленую неопытность?..

И как бы в противоположность Рокотову, негр Джефферсон Мелл на своем круглом лице имел все приметы, какие только мог оставить человеческий кулак, спрятанный в пухлой боксерской перчатке. Да и не только кулак. Черный цвет кожи, иссиня-черный, в какой-то мере выполнял роль маскировочного грима, приглушал и стушевывал рубцы и шрамы. При первом взгляде на Джефферсона в памяти оставались его белые как снег белки больших глаз и два ряда крепких зубов. Лишь присмотревшись внимательнее, можно было прочесть на лице боксера следы суровой и опасной спортивной профессии. Рудольф так и подумал: «…опасной профессии боксера-любителя…». Он хорошо помнил убийственный ответ одного олимпийского чемпиона. На вопрос незадачливого журналиста: «В чем вы видите разницу между боксером-любителем и боксером-профессионалом?» - тот ответил, и его слова облетели страницы многих спортивных газет: «Нагрузки одинаковые, а вознаграждение разное!»

Лучше не скажешь. Статус любительства, записанный в Олимпийской хартии полвека назад, давным-давно устарел, утратил связь с реальным миром и стал прогнившим фиговым листом, которым все еще стараются заслонить трудно скрываемый профессионализм. Результаты и достижения в спорте так возросли, что просто немыслимо подняться на пьедестал почета без серьезной многолетней работы. Чтобы стать мастером ринга, надо потратить пять-шесть лет молодости, а в некоторых видах спорта, как, например, в фигурном катании и плавании, необходимо начинать чуть ли не с пеленок. Так какое же тут «любительство»? Наоборот, ранний профессионализм, как в искусстве…

Гонг прервал его размышления. На середину ринга вышел высокий седовласый судья, одетый в традиционный белый наряд, и взмахнул рукой: первый раунд.

- Рядом с черным крокодилом русский выглядит беспомощным щенком,- заметил Рудольф, когда соперники сошлись в центре ринга.

- Не хотел бы я, чтобы ты оказался в зубах такого щенка,- парировал Хельмут.

- Распотрошу в первом же раунде!

Почти без подготовки, без разведки схлестнулись противники на дальней дистанции и закружились, как истребители, в яростном воздушном бою. Рудольф, вцепившись в подлокотники кресла, хищно следил за перипетиями схватки. Сосредоточенный взгляд, напряженное внимание расширенных зрачков, которые, словно объективы кинокамеры, схватывали и фиксировали на пленках памяти каждую деталь полуфинального поединка, чтобы потом, наедине, перебирая и осмысливая ход предстоящего боя, найти уязвимые места и наметить пути к победе. Боксеры непрерывно атаковали. Темп боя нарастал.

- Смотри внимательнее! - Тренер Хельмут подвинулся к экрану телевизора.

Джефферсон легким, красивым движением тела неожиданно уклонился от атаки русского и стремительно, со скачком вперед, нанес ему свой коронный длинный крюк слева. Рокотов качнулся и, словно бы ему подставили подножку, мягко свалился на обтянутый жестким брезентом пол ринга.

- Все! Можно выключать,- произнес Рудольф и повернулся к тренеру.- Давай прокрутим пленки с Нигером. Надо продумать схему боя.

- Не торопись.

И как бы в подтверждение слов тренера Рокотов неторопливо, словно он упал не от удара, а случайно споткнулся по дороге к противнику, приподнялся и стал на одно колено, опершись руками о пол. Судья, слегка наклонившись, прямо перед лицом русского растопыривал свои узловатые пальцы, показывая счет секунд.

- Четыре… шесть…

Операторы показали русского крупным планом. В глазах ни отчаяния, ни страха. При счете «восемь» Рокотов пружинисто вскочил и поднял руки в боевое положение. Дальнейшие события произошли с молниеносной быстротой. Джефферсон, понимая, как важно не упустить момента и скорее закончить бой в свою пользу - ведь завтра в финале предстоит трудная схватка с опасным тигром ринга фон Шилленбургом,- бросился на русского, осыпая его градом могучих ударов. Это был ураган, смерч, готовый снести, сокрушить все на своем пути. Лицо негра пылало вдохновением и азартом боя, глаза блестели. Он, казалось, в бешеном ритме танцевал немыслимую африканскую пляску. Черная молния!

Русский утонул в этом вихре, он еле успевал защищаться. Все ждали момента, когда боксер, не выдержав натиска, рухнет поверженным… И вдруг все кончилось. Многие даже не успели заметить, как это произошло. На ринге стоял один лишь Рокотов. Он стоял, чуть подавшись вперед и наклонив голову, словно дуб, встречающий порыв бури. Смущенно улыбался, как бы извиняясь и говоря: «Простите, я не хотел этого, но так уж получилось…»

А Джефферсон, могучий Джефферсон, трехкратный чемпион Великобритании, обладатель многих титулов, лежал огромной черной глыбой у ног русского. Он упал так внезапно, словно у него из-под ног выбили почву.

Но Рудольф, его тренер Хельмут и те знатоки бокса, которые находились возле ринга или смотрели телепередачу, видели все. Это был мастерский прием! Русский применил полузабытый и давно не применявшийся способ защиты - отбив ребром ладони перчаток противника, с добавлением - одновременным жестким и быстрым, словно вспышка, ударом. Рудольфу врезалось в память мгновенное движение плеча и взлет кулака. Если бы Рудольфа попросили назвать удар русского, то он наверняка бы задумался: как квалифицировать такой удар? Ибо он не был ни прямым, ни крюком, а чем-то средним, комбинированным - полукрюком, полупрямым. Но снайперским по точности и пушечным по силе…

Рудольф с откровенным удивлением и настороженностью всмотрелся в русского. Тот по-прежнему извиняюще улыбался; грудь дышала ровно и спокойно, словно и не было напряженных драматических минут. От недоброго предчувствия у Рудольфа вспотели ладони…

Судья на ринге жестом указал русскому на нейтральный угол. Выждав, пока Рокотов отойдет, судья поднял руку и стал медленно, нарочито медленно, отсчитывать время. Как он ни старался, его непомерно длинные секунды не помогли поверженному чемпиону. Тот очнулся слишком поздно. Рокотов подошел, дружески помог Джефферсону подняться. Спотыкаясь на ватных ногах, боксер побрел в свой угол.

Не успел Рокотов сойти с ринга, как сразу же попал в руки репортеров. Они плотным кольцом окружили русского. До сегодняшнего вечера представители прессы не баловали Рокотова своим вниманием, а сейчас, раздувая сенсацию, ринулись, как осы на кусок мяса. Нагловатые фотокорреспонденты, толкая и мешая друг другу, спешили запечатлеть на пленку рождение новой знаменитости, вспышки блицев следовали одна за другой. Бойкие радиожурналисты, наладив портативные магнитофоны, совали к губам Рокотова микрофоны, а спортивные репортеры и представители других газет бросились торопливо заполнять страницы своих пухлых блокнотов.

Валерий, разогретый поединком, еще весь во власти пережитого боя, был застигнут врасплох. Он чуть не дрогнул под натиском перекрестных вопросов, с виду весьма безобидных, но таивших скрытую взрывную силу. Хорошо, что ему на помощь поспешил тренер Игорь

Леонидович Микларжевский, привыкший отражать натиски прессы и у себя на родине и за рубежом. Высокий, седой, не по возрасту подвижный, он умело держал себя в любой обстановке. На вопросы отвечал легко и с достоинством, бесцеремонно разоблачал каверзы, ставил на место наиболее зарвавшихся, парировал наскоки, улыбался, шутил. Переводчик Костя, студент МГИМО, поднаторевший на подобных стихийных пресс-конференциях, нес на себе основную часть нагрузки, переводя ответы и вопросы.

Не успел Рокотов освоиться, «войти в форму», как толпа журналистов стала быстро редеть. Репортеры спешили к телефонам и телетайпам, торопясь передать своим редакциям последние новости боксерского турнира. И тогда Валерий увидел, что невдалеке стоит «мухач» Аркадий Беленький и, поглядывая на Рокотова, что-то оживленно рассказывает полному представительному мужчине в темном строгом костюме и молоденькой леди с пышными белокурыми волосами. Леди была стройна, изящна и ослепительно красива. К тому же она бесцеремонно разглядывала Рокотова.

Валерий нахмурился и отвернулся. Он еще не переоделся и стоял, как сошел с ринга, в трусах, в майке, с накинутым на плечи халатом. «Опять Аркашка что-то мелет»,- недовольно подумал Рокотов. Боксер легчайшего веса, «мухач» Беленький, весельчак и заводила команды, был автором всевозможных розыгрышей и хохм. Он вечно над кем-нибудь подтрунивал. Особенно часто от него доставалось тяжеловесу Василию Тишканову, медлительному и добродушному силачу с Волги. Правда, тот на игу точки Аркадия лишь снисходительно улыбался да отмахивался.

…Аркадий остановил Рокотова, который, едва журналисты отхлынули, направился в раздевалку.

- Валера, постой, не уходи!

Рокотов остановился. Беленький, не обращая внимания на весьма выразительный взгляд товарища - «Неужели не можешь подождать, пока оденусь?» - подвел к Рокотову представительного англичанина и его спутницу.

- Валера, познакомься. Мистер Грэндисон, судья международной категории по боксу,- представил он своих знакомых.- А это его племянница Джоан.

- Очень приятно,- произнес Валерий, по очереди пожимая им руки.

- Мистер Грэндисон наш старый знакомый. Помнишь, я рассказывал про одного судью, который на чемпионате Европы… Ну, помнишь? Так это он и есть! Честнейший… Любит справедливость. И к нам хорошо относится, хотя и капиталист. У него в Ливерпуле свой ресторан,- быстро пояснял Беленький.- Его племянница - журналистка, по-русски немного знает. Без нее мы с мистером Грэндисоном ни в зуб ногой…

- Простите, мистер Рокотов,- начала Джоан и наградила Валерия долгим взглядом.- Я, может, плохо изъясняюсь, простите. Мы восхищение ваш победой. Отшень красивый нокаут. По-русски тоже будет - нокаут?

- Конечно,- Беленький опередил Валерия.- Нокаут - международное слово!

Джоан даже не повернулась к Беленькому, словно его и не существовало, и обращалась лишь к одному Рокотову.

- Простите, мистер Рокотов, вы разрешайте, я буду делать у вас маленькое интервью… Несколько слов для наш журнал.

- Пожалуйста,- ответил Валерий; ему понравилась молодая англичанка, смешно говорившая по-русски.

Беседу прервал тренер. Игорь Леонидович, поздоровавшись с судьей и его спутницей, велел Валерию тотчас же отправляться в раздевалку.

- Прошу прощения, господа, но у него завтра финал!

- О! Финал. Мистер Рокотоф… прима майстер, вери гуд! - Грэндисон, широко улыбаясь, поднял кверху большой палец.

- Отпустите его, пусть оденется. Так неудобно же,- тренер легонько подтолкнул Валерия в плечо.- Я отвечу на все вопросы.

- О! Мистер тренёр… Благодарью. Отшень рада. Но я… Но мы, простите… хотел мистер Рокотов.

- А Рокотов будет завтра. Завтра! После финала.

- Пусть будет завтра,- согласилась Джоан.- Я отшень буду ждайт!..

- Вот тебе и щенок! - произнес Хельмут, напоминая Рудольфу слова, сказанные им перед поединком.- Распотрошил черного крокодила в первом же раунде.

Рудольф, поглощенный своими мыслями, молча смотрел на выключенный экран телевизора. Зазвонил телефон. Тренер снял трубку.

- Алло! Да, да, это я, Хельт… Что? И главный судья тоже?.. Великолепно, герр Бломберг! Конечно, конечно… Все будет в порядке. Желаю удачи!

Положив трубку, тренер прошелся по комнате, потирая от удовольствия руки.

- Ты слышал? Клюнули… Ха-ха! Молодчина, Бломберг, побольше бы таких судей! Собрал на «чашку кофе» заправил федерации и, самое главное, вытащил председателя жюри с коллегами… К кофе полагается коньяк, а там и клятвы в верности… Сувениры… Не сувениры, а целые подношения. Кто устоит! И все накануне финала. Великолепно!

- А что им еще остается делать? - прервал его Рудольф.- Через несколько месяцев первенство Европы, и оно состоится у нас, в Берлине. Так что тут особой заслуги Бломберга и не видно. Просто люди смотрят в будущее и понимают, что настала пора Западу объединить свои усилия против Востока.

- В тридцатых годах тоже объединялись,- мрачно заметил тренер.- А что из этого вышло? Расплачиваться пришлось нам, немцам…

- Теперь такое не повторится. Америка с нами!

- Дай бог победы над русским. Сначала спортивной, потом и… - Хельмут, не договорив, мечтательно поднял глаза к потолку.

- Все будет в порядке, штурмфюрер…

- Оберштурмфюрер СС, - поправил тренер.

- Все будет в порядке, оберштурмфюрер СС Хельмут Грубер! - Рудольф вскочил с места.- Мы еще попразднуем в нашем фамильном замке в Кенигсберге! Пруссия снова будет немецкой! Я в это твердо верю…

- Великолепные слова, господин барон! - Тренер вскинул руку в фашистском приветствии.- Зиг хай ль!

- Хайль! - Рудольф рывком выпрыгнул из-за стола и закружил по ковру, нанося удары с обеих рук по воздуху; мысленно он уже представлял перед собой русского чемпиона.

- Отлично! Повтори контратаку… Еще раз! С шагом в сторону… Превосходно! - оберштурмфюрер СС Хельмут

Грубер снова становился тренером,- Старой черной собаке Меллу давно пора дать под хвост. Все закономерно, и в победе русского никакой сенсации нет. Сенсация будет завтра! Ха-ха-ха!

Поглядывая на часы, Грубер следил за бегом секундной стрелки.

- Тайм! Время! - Он жестом остановил боксера и направился к журнальному столику с установленной на нем киноаппаратурой.- Пленку с сегодняшним боем принесут только завтра. Но у меня приготовлен сюрприз,- он сделал паузу и посмотрел на Рудольфа,- два ролика! Личное первенство красной России…

- И там есть он? - спросил Рудольф.

- Только он! - утвердительно сказал Хельмут.- Сотрудники посольства в Москве сумели заснять все первенство. По моей просьбе в фильмотеке сделали монтаж. А сегодня утренним самолетом из Бонна киноленту доставили нам…

- Парни из посольства не зря едят свой хлеб,- Рудольф, накинув на плечи халат, опустился в кресло.- Вы умница, Хельмут!

Грубер погасил свет. Аппарат тихо застрекотал, на стене появился светлый квадрат. Тренер поправил фокус, и сразу же пошли кадры боксерского поединка.

Ночь едва начала переходить в предрассветную серую мглу, когда пронзительная трель электрического звонка ворвалась в казармы и службы дальнего гарнизона. В следующую же секунду в динамике послышался властный и требовательный голос:

- Боевая тревога! Боевая тревога! Все по местам! Все по местам!

Большой и слаженный организм дальнего гарнизона пришел в движение. В приземистой, с толстыми стенами казарме, которую ракетчики любовно именовали солдатским кубриком, воины вскакивали с узких коек, быстро одевались и, на ходу застегивая пуговицы гимнастерок, бежали к своим постам и службам. В просторных коридорах гулко стучали кованые сапоги.

«Ну, наконец-то начинается! - подумал сержант Нестеров, торопливо затягивая ремнем гимнастерку.- Жаль, лейтенанта нет с нами. Без него стрельбы состоятся». Этой минуты все ждали давно, тщательно готовились, тренировались, проводили пробные «пуски», имитирующие запуск боевой ракеты. Сейчас все будет по-другому, по-настоящему.

Боевые учения, или, как их официально именовали, «инспекторская проверка в боевых условиях», нагрянули неожиданно. О них, правда, знали и ждали с минуты на минуту, особенно после того дня, когда вечером по радио передали сообщение ТАСС, в котором говорилось, что район акватории в Тихом океане на такой-то долготе и такой-то широте закрыт для судов.

Нестеров помнил, как в тот же вечер ракетчики собрались в ленинской комнате у политической карты мира. Каждый мысленно очертил путь ракеты, отмечая полет от старта до финиша, где-то в далеком и неведомом уголке земного шара. Майор Иванов, орудуя циркулем и линейкой, тщательно выверял и отмечал на карте координаты, указанные в сообщении ТАСС, потом синим карандашом вычертил квадрат.

- Такой малюсенький! - вслух высказал общую мысль рядовой Сальников.- Мудреная штука попасть…

- Тебе особенно,- сказал старшина, закуривая сигарету.- Ты на сто метров не всегда в яблочко из автомата попадаешь, а тут, брат, тысячи километров…

В центре квадратика майор Иванов красным карандашом нарисовал кружок, потом, поднявшись на табуретку, отметил на территории Советского Союза место, где находился ракетный дивизион, взял метровую линейку и прочертил длинную прямую.

- Расстояньице, да…

- Подальше, чем от Москвы до Нью-Йорка.

- Кое-кто почешется!

Майор Иванов, не выпуская из рук линейки, отступил от карты на несколько шагов. Командир секунду всматривался в карту, и в его небольших, широко посаженных глазах сибиряка вспыхнул огонек охотничьего азарта.

- Вот сюда должны попасть,- он указал концом линейки в центр квадрата.- Попадем? А?

- Обязательно, товарищ майор! Столько работали… - выпалил Нестеров, и ракетчики согласно закивали головами.

…Потом потекли дни занятий. Ежедневные проверки, осмотры механизмов и агрегатов, шлифовка каждого движения. Командир не выпускал из рук секундомера… И вот теперь все позади. Пронзительная трель электрического звонка как бы отделила прошлое от настоящего. Дальний гарнизон жил по законам боевой тревоги…

Сержант Нестеров занял место в кабине оператора. «Эх, жаль, лейтенанта Рокотова с нами нет,- в который уж раз с грустью подумал он.- Сколько старался, налаживал аппаратуру, тренировки устраивал… А самое главное без него пройдет». Руки как бы самостоятельно последовательно включали цепь, выпуклый матовый экран оживал, мелькали линии, пересечения, потом, нагревшись, он стал серо-зеленым, как та далекая океанская волна.

Майор Иванов находился в командирском отсеке. Он сидел в кресле перед пультом управления, широко расставив ноги и чуть подавшись вперед. На больших часах, подрагивая, скользила секундная стрелка. Счет шел на секунды. Иванов, попеременно включая линии телепередач, смотрел на голубой экран и видел все, что делается в отсеках и службах.

- Внимание! Доложить о готовности.- Иванов приблизил к губам микрофон.- Первая?

- Готов! - глухо отозвался динамик.

- Вторая?

- Готов!

- Третья?

- Готов!

Службы одна за другой докладывали о своей готовности.

- Открыть люк!

Вверху, на уровне земли, бесшумно заскользила многотонная броневая плита, обнажая темное отверстие круглой штольни, похожей на жерло огромной пушки. Тускло отливая серебром, целилась в небо остроконечная ракета.

- Приготовиться! Даю отсчет.- Майор сделал короткую паузу.- Четыре… три… две… одна… Пуск!

Томительное мгновение… Потом сквозь многометровую толщу железобетона донесся легкий приглушенный гул, который, стремительно нарастая, превратился в рев грома. Майор впился глазами в экран. Огромное тело ракеты дрогнуло и, окутанное до половины огнем и дымом, словно играя, чуть приподнялось, затем медленно пошло вверх, убыстряя свой ход с каждым мгновением. Вскоре был виден один лишь огненный шлейф, да и тот быстро уменьшался в размерах, пока не превратился в летящую огненную точку.

- Ну, пошла матушка!

Потом последовали доклады станции слежения: курс, скорость, высота… Командир склонился над расчерченной на квадраты картой. Раздался звонкий, радостный голос радиста:

- Товарищ майор! Получена первая квитанция!

«Квитанции» выдавали станции прослеживания. Первая квитанция - это означало, что ракета прошла над первой станцией и курс полета правильный. Потом поступила вторая квитанция, третья. Майор облегченно вздохнул: кажется, все правильно…

Неожиданно зазвонил телефон. Командующий войсками сообщал, что ракеты попали точно в центр квадрата и государственная комиссия оценивает работу ракетного дивизиона на «отлично».

- Спасибо, товарищ генерал!

- Передайте всему личному составу мою благодарность за хорошую службу,- продолжал командующий.- Наградите отличившихся!

Через час состоялся торжественный митинг, потом праздничный завтрак. Повар Урузбаев сварил свой знаменитый «плов по-фергански», поставил на каждый стол по сдобному яблочному пирогу.

Завтрак подходил к концу, когда в столовую вбежал радист.

- Ребята! Минуту внимания! Тише! Последние спортивные новости! На лондонском турнире наш лейтенант, мастер спорта Валерий Рокотов одержал новую победу. Он победил чемпиона Великобритании… Сейчас скажу фамилию… - Он заглянул в бумажку и прочел: - трехкратного чемпиона Великобритании Джефферсона Мелла и, таким образом, вышел в финал!

- Победителю ура! - раздалось несколько голосов.

- Ура!

Сержант Нестеров тоже вскочил на табуретку и отчаянно замахал руками, призывая к спокойствию.

- Ребята! Давайте пошлем ему телеграмму… Прямо в Лондон! Пусть узнает и о наших успехах. И сам… пусть по-нашему, по-ракетному, бьется на ринге. Ждем только с победой! Верно?

Игорь Леонидович, помогая массажисту, склонился над Рокотовым, который распростерся на низком гимнастическом столе. От их теплых грубовато-ласковых ладоней и пальцев исходила энергия, которая вливалась в тело боксера, пробуждая дремавшие в клетках силы.

Валерий, упершись подбородком в свои тяжелые кулаки, сосредоточенно смотрел перед собой и видел не край гимнастического стола, а ринг, мысленно он уже вел поединок с пруссаком фон Шилленбургом. Рокотова нисколько не беспокоило то обстоятельство, что его противник оказался в более выгодных условиях и накануне финала имел день отдыха. На турнире всякое бывает. Мучила досада, что за время соревнований ему так ни разу и не удалось посмотреть знаменитого западногерманского чемпиона в бою. Как сложится встреча? С какой стороны ждать подвоха? Какой «подарочек» готовит ему баронский отпрыск? Наверное, уже все продумал, взвесил и подготовился… А Валерию придется все взвешивать и решать только на ринге.

- Готово! - тренер ласково хлопнул боксера по плечу.- Одеваться.

Иван Никандрович, массажист, подал красную из тонкой шерсти майку с гербом страны на груди, белые шелковые трусы и заботливо накинул на плечи боксера халат:

- Тепло не теряй…

- Попрыгай немного. Только без напряжения,- велел тренер и, читая мысли Рокотова, добавил: - Расслабься. И не думай так напряженно. Ничего страшного из себя он не представляет. Не зарывайся и следи за его правой. Русские прусских всегда бивали!

Микларжевский в который уж раз стал повторять тактический план предстоящего поединка. Он видел Шилленбурга на Олимпийских играх. Валерий слушал, кивал и, мягко скользя на носочках, боксировал с воображаемым противником, вел «бой с тенью». Раздевалка просторная, места много, не то что в первые дни турнира, когда здесь и повернуться негде было. Бодрый тон тренера, его спокойствие рассеивали волнение, вселяли уверенность. Побеждает не тот, кто умеет беспрестанно атаковать и наносить сокрушительные серии ударов, а тот, у кого более гибкая тактика, кто умеет мыслить на ринге. Не самый сильный, а самый умный…

- Главное - следи за его правой,- повторял тренер.

Раздевалка находилась в дальнем конце коридора, но и сюда сквозь стенки и перегородки глухо, тревожно доносился спрессованный гул голосов. Этот гул будоражил нервы, мешал сосредоточиться.

- Рокотов! - в дверях показался молодой длиннолицый парень - судья при участниках,- с уважением глядя на русского мастера, улыбнулся.- Ринг!

- Пошли,- сказал Игорь Леонидович и положил Валерию руку на плечо.

- Ни пуха ни пера! - массажист подмигнул и сплюнул через левое плечо.

Прежде чем шагнуть в гудящий зал, боксер попадал в небольшую комнату, где получал новые пухлые перчатки и эластичные бинты, а придирчивые судьи проверяли его экипировку. Таков порядок…

В первый день турнира Рокотов в этой комнате встретился со своим соперником, бельгийским боксером. Бельгиец, видимо желая произвести устрашающее впечатление, ни с того ни с сего начал размахивать руками, проделывать нелепую, замысловатую гимнастику. Валерий, чтобы не остаться в долгу, тоже стал делать замысловатые упражнения. Так они состязались несколько минут, пока бельгиец не выдохся первым. И потом, на ринге, видимо уверовав в превосходство русского, он только защищался.

Судья при участниках открыл дверь. В комнате уже находился Шилленбург. Соперники встретились взглядами и некоторое время молча рассматривали друг друга. Валерий тут же отметил, что немец на полголовы выше, мужественное, волевое лицо, хорошо сложен, широк в кости, накаченные бугристые мышцы таят в себе запасы недюжинной силы, ноги жилистые, сухие, выносливые. Одет Шилленбург в белую майку с квадратным гербом на груди, атласные короткие трусы с красивым маленьким вырезом на бедрах.

Валерий дружески улыбнулся, хотел было сказать «гутен абенд!» (добрый вечер!) - он знал несколько слов по-немецки,- но холодный взгляд соперника остановил его.

Презрительно скривив губы, Шилленбург демонстративно отвернулся и стал что-то по-английски говорить судье.

«Ну и черт с тобой! - подумал Рокотов и впервые остро почувствовал невыгодность своего положения.- О чем они там переговариваются? Жаль, что по-английски не понимаю. А мог бы знать, была возможность. Если бы тогда, в военном училище, или еще раньше, в школе, кто-нибудь намекнул: «Смотри, Валерка, придется побывать за границей и станешь там ушами хлопать, ничего не понимая»,- ночи не спал бы, выучил. Но разве человек знает, что его ждет впереди?»

Огромный клокочущий зал погружен в полутьму, и лишь в центре, где возвышался помост, с потолка свисала квадратная люстра, заливая ярким светом белоснежный ринг. Густой, разогретый дыханием многотысячной толпы воздух был насыщен дымом крепкого табака, запахами алкоголя и мужского пота. Дюжие полицейские, выстроившись в две шеренги, сдерживали напор зрителей. Когда Рокотов в сопровождении тренера поднялся на помост и разноязыкий гул приветствий начал спадать, откуда-то сверху прорвался сильный русский басок:

- Валера! Держись! Морячки с тобой!

Судья на ринге - весь в белом, поджарый, хлыщеватый, средних лет, с черными, блестящими от бриллиантина волосами, жестом пригласил соперников в центр ринга.

Боксеры, не снимая халатов, приблизились и пожали друг другу руки. Шилленбург растянул губы, обнажая верхний ряд зубов. Издали это было похоже на улыбку. Многочисленные западногерманские туристы, кучно сидевшие в центре зала, дружно зааплодировали. Судья сказал несколько слов, смысл которых сводился к тому, чтобы партнеры уважали друг друга и строго соблюдали правила. Валерий, пока судья говорил, пристально смотрел на противника. Тот по-прежнему изображал улыбку, но в его потемневших зрачках прыгали острые и холодные, как края сломанных льдин, злые блестки. Рокотов насмешливо кивнул, как бы говоря: «Мы и не таких видали!» Шилленбург, вздернув вверх массивный подбородок, круто повернулся и пошел в свой угол.

Глухой звук электрического гонга снова свел их в середине квадрата, на сей раз оба были уже без халатов. И Шилленбург, спрятав свой круглый подбородок под выставленное вперед левое плечо, первым начал атаку с дальней дистанции.

…Западногерманский чемпион выглядел эффектнее. Немец был выше, и это превосходство в росте подчеркивалось и тем, что Шилленбург передвигался на носочках. Его атлетическая фигура с рельефными мышцами, пружинисто перекатывавшимися под тонкой, лишенной жировых прослоек холеной кожей, говорила о многолетней упорной тренировке. Все, что только можно было развить физическими упражнениями, у немца было развито и доведено до совершенства. Это была живая скульптура белокурого арийца, над созданием которой много лет трудились тренеры, врачи и массажисты. Это был боксер с огромным опытом международных соревнований, грозный боец ринга, который за последние годы не знал горечи поражения. Победы рождали уверенность в себе, укрепляли веру в непобедимость.

Рудольф фон Шилленбург начал боксировать легко, непринужденно, в быстром темпе, демонстрируя перед своими многочисленными поклонниками и поклонницами разнообразие технических приемов, в которых они вряд ли разбирались. Но это были прощупывающие удары, удары разведчика, искавшего тайные щели в кольцевой обороне противника. Со стороны бой походил на красивую, напряженную игру. Многие западногерманские почитатели Рудольфа хотели видеть в этой игре забаву кошки с пойманной мышью…

…Русский чемпион выглядел далеко не так просто, как кое-кому казалось. Его победы по пути к финалу служили этому веским доказательством. Внешне Рокотов несколько проигрывал западногерманскому боксеру, как проигрывает юноша рядом с мужчиной. Он был ниже ростом, тоньше в талии, мышцы не выступали так рельефно, да и к тому же их скрашивал и смягчал ровный бронзоватый загар, хорошо сохранившийся с прошлогоднего лета. Но глаза специалистов видели не узкую талию, а броневой щит брюшного пресса, сильные спинные мышцы, не тонкие по сравнению с соперником руки, а длинные боксерские мышцы, таящие неисчерпаемые запасы энергии. Каждое движение целеустремленно, рассчитано. Спокоен, собран, решителен. Техника защиты и атак отработана до виртуозности. Да, Шилленбург непрестанно наносит удары, но все они легко парируются, не доходят до цели. Перед ними ведет бой не мальчишка, не новичок ринга, а молодой лев, вышедший на единоборство с тигром…

Темп поединка возрастал. Все чаще мелькали перчатки, глухо щелкали удары. Боксеры кружились по рингу, словно исполняли замысловатый, только им одним известный загадочный танец. Как легко они скользили на носочках, как стремительно меняли позиции! Глядя на них, трудно было поверить, что ведут бой боксеры «полутяжа», что у каждого из напарников чистый вес превышает восемьдесят килограммов. Но об этом зрителям напоминали двухдюймовые доски, из которых был сделан помост ринга. При каждом шаге соперников они пружинили и тонко поскрипывали.

Нетерпение болельщиков росло. Не слишком ли затянулась «разведка боем»? Не пора ли бить по-настоящему? Гул голосов, перекатьшавшийся над плотными рядами людей, возрастал и переходил в тревожный рокот. Чаще стали звучать выкрики. Особенно старались западногерманские туристы.

Удар гонга развел боксеров по своим углам. Короткий минутный отдых. Рудольф не сел на подставленный тренером табурет, а остался стоять, положив уставшие руки на верхний канат ринга. Он как бы демонстрировал, что раунд боя для него ничего не значит, запас сил у него есть и выносливости хватит.

Рокотов тоже хотел остаться на ногах - раунд кончился так быстро! - но Микларжевский оборвал благодушное настроение.

- Садись, ты не на конкурсе красоты.

И когда Валерий уселся на табурете, расслабился, тренер протер мокрым лохматым полотенцем разгоряченное лицо, затылок, провел по груди и стал коротко анализировать ход поединка.

- Переигрываешь… Зря принимаешь его темп. Закрутит он тебя и обманет. Так и проиграть можно… Следи за финтами и за правой… Особенно за правой!.. - Последние слова тренер сказал уже после удара гонга, когда Рокотов встал и, торопливо потерев подошвы в канифоли, шагнул вперед.

Соперники по диагонали пересекли помост и, не реагируя на требования зрителей, снова закружили в середине ринга, быстро обстреливая друг друга с дальней дистанции. Казалось, боксеры сговорились между собой и заранее отрепетировали атаки и защитные варианты. Слишком все легко и просто у них выходило!

И вдруг наступил перелом. Танец оборвался в самом неожиданном месте. Рокотов, на какую-то долю секунды опережая соперника, шагнул в сторону и нанес два догоняющих друг друга прямых в голову. Под подошвами его боксерок натужно скрипнула канифоль.

Рудольф фон Шилленбург, казалось, только и ждал такого выпада. В потемневших зрачках пруссака мелькнула жадная радость зверя, долго таившегося в засаде. Приняв на подставленное плечо атаку русского, он тигриным, пружинистым скачком рванулся вперед, нанося хлесткие боковые удары с обеих рук. Болельщики западногерманского чемпиона повскакивали со своих мест.

- Бей русского!

Перекрывая гул, снова раздался басистый голос матроса:

- Валера, держись!

А Рокотов и не намеревался отступать. Его не так-то легко было взять врасплох. Конечно, он ждал этой ответной атаки, был готов ее встретить. Отразив бешеный наскок немца, Рокотов схлестнулся с ним на опасной средней дистанции. И тут применил свою коронную комбинацию. Неожиданно и в то же время красиво отбив летящую прямо на него руку западногерманского чемпиона. Рокотов дернул плечом, вкладывая в ответный удар все свои восемьдесят один килограмм, помноженные на реактивную скорость. Сколько прославленных мастеров ринга рухнуло под таким ударом, который нельзя было назвать ни прямым, ни боковым. Это был его, рокотовский удар, его прием, отработанный до совершенства.

Но… удар не достиг цели. Там, где еще мгновение назад находился подбородок Рудольфа фон Шилленбурга, оказалась пустота. Это произошло так внезапно, что Рокотов, вложивший много энергии и надежд в свой удар, не только промахнулся, но, как говорят боксеры, «провалился» - ему стоило больших усилий удержать равновесие, устоять на ногах.

Считая свой промах чистой случайностью, Рокотов дважды входил в среднюю дистанцию и дважды западногерманский чемпион, словно кем-то заранее предупрежденный, вовремя успевал приседать, отскакивать в сторону и оттуда наносить контратаки.

Обескураженный неудачей, Валерий стиснул зубы и снова пошел в атаку: он заставит баронского отпрыска принять темп русского и там, в вихре сменяющихся комбинаций, вновь проведет свой прием!

Председатель жюри, седой, чопорный англичанин, все дни полусонными глазами взиравший на ринг сквозь толстые стекла очков, давно уже ничему не удивлялся и ничем не восторгался. Его память хранила тысячи всевозможных поединков самых крупных и блистательных боксерских звезд. На сей раз сонное оцепенение слетело с бесстрастного лица старика. Протерев очки, он подался вперед, стремясь не упустить ни одной малейшей детали великолепного зрелища: схватка на ринге достигла своего апогея. Тренеры и специалисты по боксу из многих стран, протиснувшись к рингу как можно ближе, нацеливали на боксеров объективы кинокамер, спешили запечатлеть на пленку редкий по красоте и накалу поединок.

Звук гонга, возвестивший об окончании второго раунда, был почти не слышен. Судья на ринге, отталкивая боксеров друг от друга, втиснулся между ними и развел руки:

- Тайм! Время!

Валерий устало опустился на заботливо подставленный тренером табурет. Насыщенный табачным дымом, спертый воздух царапал горло, усиливал жажду. Тренер заботливо приложил губку, она, смоченная в воде, приятной прохладой скользнула по затылку, по разгоряченным вискам. Валерий чувствовал себя отвратительно. Нет, его беспокоила не усталость. Удары Шилленбурга хотя и были тяжелыми, но не потрясали его. Рокотов снова и снова возвращался к прошедшему раунду, искал причину провала своих атак. У него было такое состояние, словно его предали, словно сопернику стали известны его излюбленные комбинации.

Приложив губку к затылку, Игорь Леонидович стал энергично махать перед лицом боксера полотенцем.

- Отлично! - сказал тренер, оценивая поединок.- Так и держать!

Валерий от удивления приоткрыл глаза: не ослышался ли он?

- Отлично,- повторил Микларжевский.- Инициатива в твоих руках. Ты диктуешь ход поединка. А что не удалось провести комбинацию, так огорчаться не стоит. Пруссак наверняка готовился против тебя, изучил твою манеру. А все равно у него ничего не выходит. На ринге диктуешь ты!

Валерий подумал было, что Игорь Леонидович просто его успокаивает и ободряет, но обступившая его угол толпа фоторепортеров подтверждала правоту слов тренера. Фоторепортеров не проведешь, они заранее чувствуют, где и кого надо снимать…

Третий раунд боксеры начали бурно. Оба спешили. Каждый понимал, что добиться чистой победы уже не удастся, и поэтому торопился набрать как можно больше очков. Удар, любой удар, даже легкое прикосновение, только правильно нанесенный сжатым кулаком и достигший цели, давал очко. Боковые судьи, сидящие у самого помоста за маленькими столиками, зорко следят за ходом боя и фиксируют каждое очко.

Рудольф фон Шилленбург, усилием воли сохраняя на потном лице подобие улыбки, петлял по рингу, уходил от русского и торопливо работал обеими руками. Дальняя дистанция - его дистанция! Продержаться так до конца раунда - значит победить.

Валерий, стремясь сократить расстояние между ними, преследовал ускользающего пруссака. Но тот, словно пойманная рыба, одним боковым шагом, резким движением туловища выскальзывал, избегал сближения и снова прятался за частокол прямых ударов. А когда Рокотову все же удавалось сблизиться, Шилленбург не принимал ближнего боя. Он обхватывал русского, прижимался к нему мокрым от пота телом, цепко хватался за руки. Валерий движением плеч стремился сбросить, освободиться от повисшего на нем немца. И когда ему удавалось оттолкнуть противника, тот, отпрыгивая, успевал наносить один-два быстрых удара.

В зале стоял невообразимый гул. В том месте, где находились западногерманские туристы, вспыхнуло несколько карманных фонарей. В скрещенных лучах стоял полнощекий лысеющий немец с вытаращенными глазами и, яростно размахивая трехцветным германским флагом, дирижировал хором:

- Рудольф! Хох-хох!

Пошла последняя минута поединка. Тренер Шилленбурга вытащил из кармана маленькую детскую свистульку и, ко всеобщему удивлению, разразился залихватской трелью. Кое-где в зале раздался смех, который тут же погас. Свист был условным сигналом. Шилленбург преобразился. Он, так старательно избегавший сближения, вдруг ринулся в атаку. Она была похожа на взрыв. Но Рокотов не дрогнул. Он сам жаждал ближнего боя. Тут он чувствовал себя как рыба в воде. Легко ориентируясь в обрушившемся на него водопаде серийных ударов, Валерий работал с вдохновением, четко и красиво защищался - движением тела, подставками, заставляя противника промахиваться или, перемещая вес тела на другую ногу, отклонялся так, что кулак в перчатке не доставал до желаемой цели всего несколько сантиметров. Это была опасная и рискованная игра на самом высшем уровне мастерства. Он шел, зная, что идет по лезвию ножа, по краю пропасти, где один неверный шаг может привести к поражению В эти секунды поединка он выкладывал все, что еще оставалось и на что еще был способен.

Когда же, наконец, прозвучал гонг, которого давно ждали и который тем не менее прозвучал неожиданно, в самый разгар борьбы, противники, расслабившись, повисли друг на друге и несколько секунд стояли, жадно хватая ртом воздух. Ни тот, ни другой не решался разжать рук, боясь, что не удержится и свалится от усталости. А со стороны казалось, что они обнимаются под рев беснующейся публики.

Рефери обошел боковых судей, собрал судейские записки. Председатель жюри, поправив очки, долго рассматривал их, чмокал бескровными губами.

- Победил Рудольф фон Шилленбург!

Рефери торопливо вскинул руку западногерманского чемпиона. Над плотными рядами прокатился вопль негодования. Топот, свист, крики. Туристы-немцы прорвались к рингу и на руках понесли своего кумира в раздевалку.

Микларжевский, накинув Рокотову халат на плечи, посмотрел на световое табло: двое судей дали победу Рокотову, трое - немцу.

Джоан, вернее Ида Мария Бартон - таково ее настоящее имя, готовилась к банкету. Только что закончились финальные поединки «чемпионата чемпионов». Участникам, судьям и тренерам было шутя объявлено, что им дается ровно «двадцать раундов, чтобы привести себя в порядок». Ида также решила использовать эти раунды. На своей машине она помчалась домой.

- Что же выбрать? - задумчиво произнесла Ида, нажимая кнопку стенного шкафа.

Полированная дверца бесшумно скользнула в сторону, открывая широкий гардероб. Ида прошлась вдоль строя своих нарядов. Она хорошо усвоила, что появление в обществе- это выход на линию огня. В наши дни одежда не только подчеркивает достоинства женщины и скрывает ее недостатки, но в умелых руках является и мощным наступательным оружием. Модный, элегантный наряд бесшумным залпом убивает соперниц, помогает покорять мужчин…

Телефонный звонок прервал ее раздумья. Слушая далекого собеседника, она недовольно повела плечами, но вслух сказала:

- Да, полковник… Через тридцать минут.

Ида Мария Бартон не была удивлена неожиданным вызовом к шефу. Впрочем, «удивлена» не то слово, ибо с тех пор как она связала свою судьбу с разведывательным управлением, отвыкла чему-либо удивляться. За четырнадцать лет службы привыкла ко всему: к срочным вызовам, неожиданным командировкам, ко всевозможным резким поворотам в сложной и опасной работе разведчицы.

Где бы она ни находилась, Ида Бартон всегда следила за своей внешностью, за лицом и телом, постоянно тренировалась и находилась в хорошей спортивной форме. Она была вынослива и ловка, умела бегать и плавать, знала боевые приемы японской борьбы дзюдо и русской системы самозащиты, прилично стреляла, могла скакать на лошади, управлять автомашиной и моторной лодкой. По уровню своей разносторонней подготовки Ида могла бы соперничать с офицером морской пехоты из экспедиционного корпуса специального назначения.

В последние годы Ида специализировалась по доставке разведывательных материалов из различных стран. Эти трудные и рискованные операции она проводила успешно, с должным профессиональным блеском. Мисс Бартон привозила то, что не удавалось и дипломатам. Опытная разведчица беспардонно использовала Олимпийскую хартию, согласно которой члены спортивных делегаций и их вещи при переезде границы не подвергаются таможенной проверке и досмотру. С одними делегациями она ездила в качестве переводчицы, с другими - в скромной роли «дочери» или «племянницы» завербованного разведкой тренера или судьи.

На лондонском турнире Ита Бартон не теряла времени даром. Она хорошо изучила спортивный мир и знала, что даже самые великие деятели вне ринга, вне стадиона были мелкими торгашами, пронырливыми спекулянтами. Ида презирала их.

Одни русские держались особняком, выделяясь в этой пестрой толпе. Они - Бартон наблюдала за ними во многих странах - не занимались «бизнесом», не шныряли по универсальным магазинам, а жадно интересовались достопримечательностями, историей, искусством, посещали музеи, картинные галереи. Русские парни - от боксера до тренера и массажиста - выгодно выделялись своей культурой, начитанностью, эрудицией. По своему интеллекту они стояли на голову выше других спортсменов. Ида с раздражением и завистью видела, что за плечами каждого русского солидный багаж знаний, учеба в университете или в ином высшем учебном заведении. Вместе с тем они не чванились, не кичились знаниями и достижениями, держались просто, непринужденно, но с достоинством. Работать с ними было невозможно: дальше вежливой любезности и учтивости дело не шло.

…Неожиданный вызов к шефу был весьма некстати. Ида знала по опыту - это новое задание. Покидать Лондон сейчас ей не очень-то хотелось: только начала, наконец, налаживать контакт с русскими…

Ида Бартон поднялась на третий этаж. Выйдя из лифта, предъявила документы дежурному и пошла по пустынному коридору, освещенному лампами дневного света. На дверях кабинетов таблички с номерами. Мягкий ковер из синтетической ткани скрадывал шум шагов. «Как в фешенебельной тюрьме»,- подумала Ида, вспомнив недавнее посещение тюрьмы, и улыбнулась такому сравнению: там на дверях камер тоже одни номера.

У кабинета номер пять Ида Бартон замедлила шаги, открыла маленькую дамскую сумочку и, взглянув в зеркальце, критически осмотрела лицо: тушь на ресницах, модная прическа… Кажется, все в порядке. Перед своим начальством капитан Бартон тоже привыкла появляться в полном блеске женской обаятельности. Нет, она не стремилась покорить холодное и расчетливое сердце шефа. Это не входило в ее планы. Интимные узы не всегда способствуют карьере. За годы ее службы в отделе «Интеллидженс сервис» сменилось несколько начальников, и многие из них отнюдь не пошли вверх по служебной лестнице. Ида Бартон была выше легкого кокетства. Она знала, что лицо женщины - это не только визитная карточка.

Полковник Чарльз Лоусон расхаживал по просторному кабинету. Невысокий, плотный, с крупной головой, на которой редкие волосы, тщательно зачесанные набок, плохо скрывали крупные залысины. Увидев Иду Бартон, он кивком ответил на приветствие и предложил мягкое кресло около стола.

- Срочное задание. К нам в Лондон залетела птица, начиненная ценной военной информацией. Ее нельзя упускать…

Ида опустилась в кресло. Напротив нее через стол сидел в таком же глубоком кресле рослый Билтс и, поблескивая стеклами очков, не сводил восхищенных глаз с Иды. Он, казалось, совсем не слушал полковника. Перед ним на серебряном подносе стояла открытая бутылка виски, новозеландский ром и сифон с содовой, высокие бокалы, на тарелочке свежие сандвичи. Билтс нацедил несколько капель рома в бокал, дополнил содовой и предложил Иде.

- Прошу, очаровательнейший капитан!

Специалисты по русским вопросам молча сидели в дальнем углу у стола, на котором стоял магнитофон.

- В номерах отеля, где остановились участники сегодняшнего турнира, как вам известно, вмонтированы микрофоны. Утром, разбирая пленки, переводчик обнаружил зерна ценной информации,- полковник повернулся к специалистам по русскому вопросу.- Включите!

Послышалась русская речь. Ида сразу узнала голос Аркадия Беленького.

«Так ты спрашиваешь, почему за мной тогда гонялся тяж? Это была умора!..»

Чарльз Лоусон жестом велел остановить магнитофон. Он, видимо, не раз прослушивал ленту и хорошо усвоил ее содержание.

- Прогоните эту болтовню… Интересно дальше, в конце.

- Разрешите прослушать все, полковник? - попросила Бартон.- Мне важно…

Зашелестела лента, и снова зазвучал голос Аркадия Беленького:

«почему за мной тогда гонялся тяж? Это была умора!.. Мы играли с ним в шахматы… Спать после обеда не хотелось…»

Магнитофон зашипел, голоса удалялись, очевидно, говорившие переходили в другую комнату. Пока автоматически включалась вторая линия, история «почему тяж гонялся за «мухачом», видимо, подошла к концу. Послышался чей-то другой голос.

«За такие шуточки я бы тебя тоже вздул»,- в голосе звучало осуждение.

«Я думал, Валера, ты понимаешь шутки!»,- оправдывался Беленький, и Ида Бартон догадалась, что второй голос принадлежит Рокотову. «Без шуток скучно. Сдохнуть можно.. Да… У-у! - вдруг удивленно произнес Аркадий.- И это тебе одному? Кто бы подумал?.. Столько телеграмм… Можно прочесть?»

«Читай».

«Из Донецка… Ясно, от земляков… От шахтеров, от горкома комсомола… Военное училище… Помнят тебя… А это что за фиговина? Шарада какая-то… Гм… «Бьем точно квадрат. Получили пятерки. Ждем победой квадрат ринга. Сослуживцы». Ну и ну! Когда же ты стал ракетчиком? Насколько нам известно, товарищ Рокотов - лейтенант артиллерийских войск…»

«Не болтай чего не следует»,- оборвал его Рокотов.

«Нет, нет, ты скажи, когда переменил род войск?»

«Здесь не место для подобных разговоров…»

«А хочешь, я расшифрую телеграммку? Квадрат - это акватория в Тихом океане. Туда вы ракетки свои пуляли… Пятерка - это значит точное попадание… Не строй злую рожу, потому что никакого секрета тут нет. Об этом было сообщение ТАСС. Газеты читать надо, товарищ лейтенант! А в акватории, будь спокоен, не один перископ торчал, и наши уважаемые враги все засекли и по траектории вычислили…»

«Замолчишь ты или нет?»

«Ах да, понимаю! - передразнил Беленький.- Мы находимся в чужой стране. Надо проявлять бдительность… Ты унитаз в туалете осмотрел? Нет? А там, знаешь, есть трещина и в ней вмонтирован глазок телекамеры…»

«Дурак ты, Аркадий… Давай-ка лучше спать… У меня завтра тяжелый бой…»

«Ладно, я потопал…»

Магнитофон умолк. Ида Бартон сразу оценила обстановку. Отпив глоток из бокала, она как бы между прочим сказала полковнику, что уже установила контакт с русским лейтенантом и тот обещал с ней встретиться, дать интервью.

- У вас чутье на людей,- удивленно похвалил ее полковник и, подойдя к письменному столу, сказал тоном приказа: - Ракетчика надо задержать. Давайте обсудим возможные варианты. Майор Билтс, выкладывайте ваши соображения!

- …Прогуляться, Игорь Леонидович,- сказал Аркадий, отвечая на немой вопрос тренера.- Пошли, Валера!

- Далеко не отлучаться,- Микларжевский посмотрел на часы.- Через двадцать минут быть здесь.

Валерий и Аркадий двинулись к стеклянному подъезду. Участники банкета только съезжались. В огромном вестибюле гостиницы, похожем на просторный вокзальный зал, в этот вечерний час, кроме спортсменов, почти никого не было. Рокотов все еще переживал поражение и не хотел ни с кем ни встречаться, ни разговаривать. Тренер и ребята по команде утешали, говорили, что второе место на таком большом турнире весьма почетно, тем более для него, по сути дела новичка на международном ринге.

Валерий, конечно, соглашался и наверняка был бы доволен своим выступлением, если бы… нудное, тяжелое «если бы» не давало покоя. И дело совсем не в ценности медали. Дело в другом: кому он проиграл? Кому? Немцу. Немцу из Западной Германии. Тут уж значения не имеет когда - до финала или в финале,- важен сам факт. И это почти накануне празднования разгрома фашистской Германии. Ничего себе, хороший подарок привезет он в свой ракетный гарнизон! Двадцать лет назад его, Валерия, отец - капитан Рокотов - во главе батальона штурмовал Берлин. Может быть, в уличном бою… какой-нибудь фон Шилленбург… Валерий почти не помнил своего отца. В мае сорок пятого пришла похоронная…

- Я же мог выиграть! - с болью вырвалось у него.

- Серебряная медаль на таком турнире, будь уверен, вес имеет. А что проиграл немцу, так это чепуха. Спорт вне политики!-успокаивал его Аркадий.- Идем-ка лучше встречать нашу красотку Джоан. Грэндисон мне обещал, что обязательно приведет на банкет свою племянницу. Только ты не будь деревом… Скоро первенство Европы, и Грэндисон наверняка там будет судить. Понял? Будь погалантней…

- Постараюсь…

- У тебя шиллинги остались? - неожиданно спросил Аркадий.

- Ну, есть несколько.

- Давай сложимся и цветы купим. Джоан тебе подарила, а ты и спасибо не сказал. Надо же и нам быть на высоте.

Рокотов вынул деньги. В небольшом цветочном магазине, который они нашли за углом, несколько минут осматривали букеты, изучая таблички с ценами. Цены были безбожные.

- Ну и дерут, черти! - невольно вырвалось у Аркадия.- Февраль месяц…

В магазине их встретила миловидная женщина. Она, приветливо улыбаясь, быстро затараторила. Боксеры не поняли ни слова. Рокотов выложил деньги и сказал по-русски:

- Вот деньги. Плиз, пожалуйста, один букет.

Продавщица оценивающим взглядом окинула покупателей, задержала взгляд на маленьком красном значке, который был приколот у Беленького на лацкане легкого полупальто.

- Рашен? - удивленно спросила она.- Москау?

- Рашен! Совет Унион! - Аркадий снял значок и протянул женщине.- Сувенир…

Та взяла значок, благодарно закивала и стала считать деньги. Их, конечно, было позорно мало. Рокотов полез в карман, вынул последнюю бумажку.

- Все,- он выразительно развел руками.- Больше нет.

- Нам надо букет. У него леди… Понимаете, леди! - Аркадий, входя в роль, рисовал в воздухе руками женскую фигуру.

- О! Леди! - продавщица понимающе закивала.- Момент, момент!

Она спрятала деньги и направилась к вазам, в которых стояли срезанные цветы. Составила два небольших, но весьма симпатичных букета, вложила их в целлофановые пакеты. Боксеры переглянулись: цветы стоили дороже, чем они дали. Рокотов порылся в карманах.

- У меня ни копейки.

- У меня тоже,- сказал Аркадий и добавил: - Влипли-

Но женщина что-то весело затараторила, заулыбалась, вручила настороженным боксерам по букетику и проводила до дверей.

На улице друзья почувствовали себя свободно, облегченно вздохнули и поспешили к гостинице. У подъезда уже толпились боксеры, тренеры, судьи. Сквозь широкие стеклянные двери было видно, что в вестибюле тоже прибавилось народу. К подъезду одна за другой подкатывали длинные стреловидные машины. Сначала выходили полные солидные мужчины, потом дамы. Дамы были в дорогих мехах. Они проходили, ни на кого не глядя, гордые, уверенные, распространяя вокруг себя тонкий аромат дорогих духов.

- Ты оставайся здесь, а я проверю там,- предложил Аркадий.- Как бы нам не пропустить…

Рокотов обратил внимание на молодую пару, которая робко приближалась к ярко освещенному подъезду. Оба темнокожие. Одеты скромно, если не сказать бедно. Они настороженно озирались, словно боялись переступить какую-то незримую черту, и нежно держались за руки. Перед самым подъездом остановились, словно решая, идти ли им дальше или нет. Над ними вдоль стены здания вспыхнули, запрыгали неоновые огни рекламы, и в их свете Рокотов сразу узнал негра. Это был его вчерашний соперник, чемпион Великобритании.

- Джефферсон! - громко и радостно воскликнул Валерий.- Джефферсон!

Негр и негритянка от неожиданности замерли. На них со всех сторон смотрели белые. Рокотов широким шагом подошел к Меллу.

- Привет, дружище!

Мелл, узнав русского, сразу преобразился, в глазах исчезло тревожное выражение, на больших губах заиграла улыбка.

- Валле! Рокотоф! - Он цепко сжал протянутую руку.

Потом, склонившись к своей спутнице, стал что-то быстро ей объяснять.

- Твоя леди? - спросил Валерий.

Мелл ткнул себя пальцем в грудь, затем на негритянку, как бы говоря, что это и есть его жена, назвал ее Нэнси и добавил, заканчивая пояснения:

- Нэнси… Джефферсон,- он выразительно показал ладонью у своего колена.- Боб… Боб Мелл.

- Ясно, сынок! - Рокотов закивал.- Счастливые!

- Валера! - послышался за спиной голос Аркадия.- Тебя Игорь Леонидович зовет.

Рокотов протянул свой букет жене боксера. На лице негритянки появилось выражение удивления и восхищения. Она, отказываясь, замахала руками, сделала шаг назад, словно прячась за мужа, но Валерий успел галантно вручить ей цветы.

- Встретимся за столом! - он похлопал негра по плечу.- Вери гуд! Очень хорошо!

…Банкетный зал находился на пятом этаже. Приглушенно играл джаз. Вдоль стен стояли длинные столы, покрытые белоснежными скатертями. На столах бутылки с коньяком, виски, вином, сифоны с газированной водой, на подносах - бокалы и фужеры. Тут же легкая закуска: обилие аккуратненьких, художественно выполненных бутербродиков. Около столов небольшими группками собирались приглашенные: дамы в вечерних платьях, мужчины в черных костюмах, белоснежных рубашках. Каждый легко и непринужденно наполнял бокал, курил, разговаривал. По залу в сопровождении галантных мужчин важно расхаживали элегантно одетые дамы, чопорно здороваясь друг с другом, величественно протягивая мужчинам ручку для поцелуя.

Валерий впервые присутствовал на торжественном банкете; он скептически оглядел столы, особенно закуску. «Ну и заграница!» Засосало под ложечкой. Обедал давно, готовился к поединку, а потом, после финала, лишь сжевал полплитки шоколада. Есть хотелось зверски. Тем более сейчас, когда соревнования позади, когда не надо думать о весе, об ограничениях.

Рокотов хотел что-то сказать Игорю Леонидовичу, как у противоположной стены раздвинулись портьеры, открылась дверь и вошел высокий, седой, с пышными бакенбардами пожилой мужчина. Одет он был, как на старинных картинах, в чулках и камзоле. Все сразу притихли, бесшумно двинулись к нему, не дойдя нескольких шагов, остановились. За спиной странно одетого господина ярко горели свечи, виднелись, словно нарисованные, столы с обилием еды, сверкал хрусталь, тускло отсвечивал фарфор, на вазах громоздились фрукты. Валерий сразу повеселел.

- Ну, топай же! - тренер легонько подтолкнул его в спину.

Валерий недоуменно посмотрел на Игоря Леонидовича, как бы говоря: «Почему это я должен идти первым?», как снова раздался голос странно одетого господина.

- Мистер Валери Ро-котоп!

Оказывается, к столу приглашали. Его вызвали вторым, вслед за Рудольфом фон Шилленбургом. Это была большая честь, ибо первыми по традиции приглашались чемпионы. Тренер и Беленький подтолкнули вперед смущенного Рокотова.

Через несколько минут за столами, установленными в виде гигантской буквы «п», стало тесно. Президент поднял бокал, произнес первый тост, зазвенел хрусталь. Рокотов осмотрелся и напротив, в дальнем конце стола, увидел Джефферсона. Тот был почему-то один, без жены. Мелл сидел, низко опустив голову. Остальные боксеры из английской команды, белые, были с женами или девушками. Шилленбурга окружили сразу четыре девицы и наперебой ухаживали за молодым бароном.

- Вставай,- Валерий толкнул локтем Аркадия.- Выйдем на минуту.

- Куда вы? - остановил их тренер.

- Сейчас вернемся,- ответил Рокотов, увлекая за собой Беленького.

В вестибюле негритянки не было. Не одеваясь, боксеры вышли на улицу. Надвигалась ночь, мелко моросил дождь. Улица была пустынной. Редкие прохожие, под зонтами или подняв воротники, торопливо шагали по тротуару. По блестящей ленте шоссе с шуршанием проносились автомашины.

- Неужели ушла? - вслух подумал Валерий.

- Не может быть. Давай заглянем за угол. Одна она не решится ехать через весь город. Наверняка живут где-нибудь на окраине.

За углом возле цветочного магазина, огни в котором были погашены, заметили одинокую женскую фигурку.

- Нэнси! - громко позвал Рокотов.- Нэнси!

Женщина вздрогнула, настороженно оглянулась, но,

узнав Рокотова, облегченно вздохнула.

- О, мосса Валле!

А через несколько минут, сдав пальто в гардеробную, они втроем подходили к двери скоростного лифта. Толпа лощеных мужчин и женщин тут же перекочевала к другой двери, где лифт еще шел кверху. Валерий и Аркадий многозначительно переглянулись… Валерий оглядел Нэнси. Она выглядела прелестно. Стройная, тонкая в талии. Аккуратное, сшитое по моде из недорогого материала вечернее платье подчеркивало изящную фигуру и как нельзя лучше гармонировало с ее темной кожей приятного густо-шоколадного оттенка.

Перед банкетным залом Рокотов нежно взял Нэнси под руку. Почувствовал ее волнение. Нэнси, как натянутая струна, дрожала от нахлынувшей радости и страха. Все головы сразу же повернулись в их сторону, когда Нэнси, как королева, в сопровождении двух русских боксеров вошла в зал. Полусонная чопорная торжественность, царившая за столом, мгновенно испарилась, лица у многих вытянулись, словно они проглотили муху. Две дамы, выразительно звякнув вилками о тарелки, встали и, гордо вскинув подбородки, двинулись к выходу. В наступившей затем тишине Рокотов подвел негритянку к своему месту. Микларжевский и болгарские боксеры, сидевшие рядом, вскочили, галантно уступая место женщине. Темное лицо Джефферсона светилось восхищением и благодарностью.

Президент, лицо которого оставалось бесстрастным и непроницаемым, поднял бокал и, словно ничего не произошло, предложил очередной тост.

Утро выдалось хмурым, туманным. Игорь Леонидович несколько минут стоял у открытого окна, вдыхая сырой, холодный воздух. «Не зима и не весна»,- подумал тренер, смотря вниз. Там по блестящей ленте шоссе неслись мокрые автомобили, по тротуару торопливо шагали пешеходы с поднятыми воротниками.

Взяв пачку сегодняшних газет, Игорь Леонидович направился к Рокотову, который жил рядом, через два номера. Валерий был не один. У него сидел переводчик Костя. На столе ворох газет.

- Изучаете? - спросил Микларжевский, пожимая им руки.- Ну и как?

- Просматриваем,- Рокотов только что побрился, умылся и, налив на ладонь одеколона, поднес к лицу.- Фу! Дерет! Про бокс много пишут…

Костя шелестел пухлыми газетами, отбирал страницах со статьями, раскладывал их на столе. Костя то улыбался, то хмурился, то недоуменно пожимал плечами, бегло знакомясь с содержанием. Мимика и жесты его были весьма выразительны. Игорь Леонидович, положив свои газеты в общую кучу, стал вместе с Валерием рассматривать фотоснимки финального поединка. Почти все газеты на видном месте помещали снимки эпизодов боя Рокотова с Шилленбургом.

- Как с билетами? - спросил Валерий у тренера.

- В порядке. Еще вчера принесли.

- Значит, сегодня?

- Да. Теплоход «Узбекистан» отплывает в два тридцать. Обедаем в час - ив порт.

- А до часу можно побродить по Лондону,- Рокотов подошел к зеркалу и стал завязывать галстук.- До часу, Игорь Леонидович, меня не трогайте, это мое время. Я ведь Лондона почти не видел. Нигде еще не был… Дома никто не поверит, что все дни торчал в спортзале и в гостиница

- Все! Разобрал! - сказал Костя и показал на страницы, лежавшие справа.- Здесь положительное… Высказываются крупные специалисты, признают поединок редким по красоте и динамике. Валерку считают новой боксерской звездой. А здесь,- он положил ладонь на несколько тощих страниц,- льют помои. Связывают спорт с политикой и победу западногерманского чемпиона расценивают с реваншистских позиций. Вот даже заголовок такой подобрали: «Немцы бьют русских». А расхождения, которые были у боковых судей, используют для антисоветской пропаганды: русскому дали победу болгарский судья и югослав, а они не могут быть объективными, потому что их страны оккупированы большевиками… Здесь, так сказать, свобода слова,- пояснил Костя.- Такая свобода кое-кому очень выгодна.

- Между прочим,- вставил Игорь Леонидович,- побеждать надо так, чтобы ни у кого не возникало сомнения. А это будет, как говорил Маяковский, лучшим доказательством нашей правоты и силы.

- Не сыпьте соль на рану,- полушутя-полусерьезно ответил Валерий,- и так покоя нет…

- Соль - штука полезная. Без нее жизни нет.

Раздался приглушенный телефонный звонок Валерий снял трубку.

- Да, да, Рокотов у телефона… Кто?.. Джоан? Добрый день, Джоан. Вернее, доброе утро… - Валерий прикрыл трубку ладонью и посмотрел на тренера.- Это та, корреспондентка- Что делать?

- Обещание принято выполнять.

- Костя, выручай,- боксер умоляюще взглянул на переводчика.- Вдвоем мы ее быстро спровадим… А то я Лондона так и не увижу!

- Не больше десяти минут,- ответил за переводчика Микларжевский,- Костя нужен делегации. А леди вполне сносно болтает по-русски. Ты и сам, без помощников, справишься.

- Алло!» Да, да.» Пожалуйста… У себя… - Валерий говорил в трубку.- Можете подняться… Сто пятая…

Ида Бартон появилась в дверях неожиданно, обворожительно красивая, уверенная и недоступная. Сделав шаг в комнату, она остановилась, холодно всматриваясь большими голубыми глазами в лица мужчин, как бы спрашивая: «Не ошиблась ли?» Увидев Рокотова, «племянница» судьи Фрейда Грэндисона улыбнулась тепло, доверительно.

- О! Мистер Валери!

Она пришла одна. Из ее слов можно было понять, что у «дядюшки» свои дела, он с друзьями-судьями отправился бродить по городу, а она должна трудиться - «делать свой бизнес», выполнять поручение редакции журнала. С ее приходом в комнате как будто стало уютнее, светлее. Журналистка, не теряя времени, достала блокнот и засыпала вопросами не только Валерия, но и тренера и Костю-переводчика. Вопросы ее были целенаправленны и говорили о том, что в спорте она разбирается, хотя разговор шел в основном вокруг боксерской биографии Рокотова.

Все так увлеклись, что не обратили внимания на легкий стук в дверь.

- Простите за вторжение,- сказал незнакомый мужчина на чистом русском языке.- Надеюсь, я вам не помешал?

Он был среднего роста, плотный, в годах, одет в серый поношенный костюм спортивного покроя. Квадратное, ничего не выражающее лицо делового человека, любезное и холодное. В глаза бросился советский орден Красной Звезды, который сверкал на лацкане пиджака.

- Слушаю вас.- Валерий повернулся к незнакомцу и принялся разглядывать его.

- Не ошибаюсь, вы - товарищ Рокотов?

Слово «товарищ» он выделил интонацией, оно прозвучало довольно весомо, но в то же время весьма странно для заграницы. Валерий насторожился. Любезно и вполне корректно Валерий ответил. Игорь Леонидович и переводчик Костя рассматривали вошедшего.

Если бы они повернулись и посмотрели на «племянницу» судьи Грэндисона, то наверняка бы удивились, заметив в ее сузившихся больших глазах властный, требовательный взгляд, устремленный на незнакомца, взгляд начальника на опоздавшего подчиненного. Глаза переговаривались какую-то долю секунды.

- Разрешите представиться. Роберт Мак-Гайер, специальный репортер рабочей коммунистической газеты,- громко и с какой-то внутренней гордостью произнес гость и протянул документ.- Вот мое удостоверение личности.

- Приятно познакомиться,- Валерий дружески пожал протянутую руку, представил тренера, переводчика и подвел к Иде Бартон.- А это ваша конкурентка, журналистка Джоан Грэндисон. Вы знакомы?

- Первый раз вижу английский коммунистический репортер,- сказала Ида, делая акцент на слове «коммунистический».- Мы не знакомы. Наш журнал без политика. Популярейшен спорт. Чистый спорт.

- Друзья! - Игорь Леонидович обратился к журналистам.- Приглашаю всех вниз. Давайте продолжим нашу беседу в ресторане. Пора завтракать. Прошу!

- О, мистер тренер! Благодарью,- Бартон спрятала в сумочку блокнот и ручку.- Я должен редакция… Надо делайт материал…

Уговорить ее не удалось. Валерий проводил журналистку к лифту, попрощался.

За завтраком Роберт Мак-Гайер выпил пару рюмок виски, оживился, рассказал свою биографию, историю ордена. Во время войны Роберт был стрелком-радистом на бомбардировщике дальнего действия. В сорок втором году, осенью, во время ночного налета на Кенигсберг самолет подбили, пришлось прыгать с парашютом. Семь месяцев находился в плену, в концлагере близко познакомился с русскими, вместе с ними принял участие в побеге. Двадцать пять дней пробирались на восток, к фронту. В Польше присоединились к партизанскому отряду, которым командовал майор Василий Федоров. В партизанском отряде англичанин Роберт Мак-Гайер пробыл более двух лет, выполняя задания, ходил в разведку, принимал участие в боях. У него было много русских друзей. Весной сорок пятого, в День Победы над Германией, его наградили орденом.

- Я всегда ношу русский орден,- закончил он с гордостью.

Микларжевский, который бывал в старом Кенигсберге, задал несколько вопросов, но Мак-Гайер уклонился от ответа, шутя сказав, что города он не помнит и не знает, так как гестаповцы не водили его на экскурсии.

- Вы, наверное, догадались, я прибыл к вам не только чтобы знакомиться, но и для дела,- Роберт Мак-Гайер допил кофе и поставил на блюдце чашечку.- Небольшая просьба. Наша газета желает поместить репортаж и фотографии русских боксеров. Фотографии боев имеются. Редактор поручил мне организовать один снимок на Хайгетском кладбище, у могилы товарища Карла Маркса. Мы очень хотели, чтобы там был товарищ Рокотов. Цветы уже приготовлены. Наш фотограф ждет.

- Вообще-то мы не против, но времени в обрез,- сказал тренер.- Сегодня уплываем домой.

- Только один час, рабочая газета просит русских друзей,- настаивал Роберт, трогая Микларжевского за руку.- Только один час! Вы понимаете, это важно… Машина моя к вашим услугам. Разрешите взять товарища Рокотова. Я сам отвезу его туда и обратно.

- Понимаю, дорогой, все понимаю. Но я должен зайти в посольство,- тренер рассуждал вслух.- Костя с боксерами отправляется в музей восковых фигур. Билеты уже есть… Как же нам быть?.. Вот что,- он посмотрел на Рокотова,- Валера, может, ты один съездишь? А? Проявим дух солидарности!

Рокотов умоляюще посмотрел на тренера:

- Игорь Леонидович, мы же с вами договорились…

- Я об этом и говорю. Заодно и Лондон посмотришь,- перебил Микларжевский и обратился к журналисту.- Покажете ему столицу?

- Вы первый раз в Лондоне? - спросил Мак-Гайер у Рокотова и стал уверять, что фотографирование займет считанные минуты и что он рад быть гидом, оказать услугу русскому товарищу, покажет всю столицу, все достопримечательности и даже то, что обычно иностранцам не показывают.

- Договорились,- Валерий встал.- Я сейчас вернусь, только сбегаю за фотоаппаратом.

- Без четверти час быть здесь,- сказал на прощание тренер.- Прошу без опозданий.

- О’кэй! - Роберт Мак-Гайер с благодарностью пожал руку Микларжевскому.- Большое спасибо!

Репортер Мак-Гайер оказался отличным водителем. Его коричневый видавший виды «паккард» старого выпуска был в хорошем состоянии. Мотор работал почти бесшумно. Мак-Гайер, умело лавируя в потоке машин, то стремительным броском выскакивал вперед, то замедлял бег колес, давая возможность русскому боксеру запечатлеть на пленке понравившийся дворец, мост, памятник или просто кусок улицы. Они кружили по площадям, проехались по набережной Темзы, пересекли несколько мостов, постояли у собора святого Павла, медленно прокатились вдоль величественного здания Вестминстерского аббатства, задержались у Букингемского дворца - резиденции английской королевы, где на часах у ворот стояли бравые гвардейцы.

- Елизавета дома,- сказал Мак-Гайер и насмешливо добавил: - Верноподданные должны радоваться.

- Откуда вам известно, что королева во дворце? - спросил Рокотов.

- Все очень просто. Видите, над дворцом развевается знамя? Его поднимают только тогда, когда порог дворца переступит ее величество.

- Любопытная сигнализация.

- Традиция,- Роберт увеличил скорость.- Предлагаю совершать экскурсию ровно до двенадцати, затем полчаса на посещение могилы Карла Маркса и обратно в гостиницу.

- О’кэй! - согласился Валерий, внутренне удивляясь своей беспечности.

В голову полезли всякие нелепости: вдруг откажет мотор или колесо спустит… Как тогда добираться? Времени в обрез, а денег английских в кармане кот наплакал, едва на кружку пива хватит. Но тут же он себя успокоил. Хотелось как можно больше посмотреть. Когда еще придется побывать в столице Великобритании?

Мак-Гайер неплохо знал историю, много пикантных подробностей из жизни города. Они колесили по старым улицам, любовались роскошными кварталами Вест-Энда, Западного района, где в основном проживают банковские промышленные магнаты, крупные дельцы и чиновники, проехали по грязным улицам Ист-Энда, где старые, прокопченные пылью и дымом дома стоят плотно, поддерживая друг друга,- нищета и трущобы рабочей окраины.

- Пора,- Валерий показал на часы.- Без десяти двенадцать.

- Да, время,- Роберт круто развернул машину.- Фоторепортер там тоскует…

Вскоре подъехали к кладбищу. Тяжелая каменная арка, чугунные узорчатые ворота, высокая каменная ограда. Смутное предчувствие шевельнулось в груди боксера. Он много читал о Лондоне, видел фотографии, смотрел киножурналы, в которых показывали, как русские моряки возлагали венки на могилу основоположника Интернационала. Вход на кладбище, кажется, был иным.

- Скорее! - Роберт захлопнул дверцу машины.- Нас там ждут.

На кладбище было удивительно пустынно. Памятники, кресты, склепы, густые заросли низких елок. Вдали одиноко возвышалась белокаменная часовня. Не верилось, что здесь, где похоронен величайший мыслитель, так уныло и безлюдно. Накануне открытия боксерского турнира советские боксеры посетили Хайгетское кладбище и возложили венки на каменное надгробие Карла Маркса. Валерий в тот день не ходил с командой, у него был лишний вес, и тренер заставлял его прыгать и париться под душем. Аркадий Беленький рассказывал, что кладбище ежедневно посещают туристы из многих стран. Где же эти туристы? Почему не видно ни одной живой человеческой души? Сердце учащенно забилось. Куда он идет? С кем? Тревога охватила Валерия. Он ясно почувствовал, что кто-то незримый следит за ним, буквально следует по пятам. «Вернись! Вернись! - кровь застучала молоточками в висках.- Почему доверился человеку, которого видишь первый раз? Вернись, там впереди западня!» Подозрительные тени мелькнули за белым мраморным памятником и скрылись в темных зарослях.

- Далеко еще? - спросил Валерий как можно спокойнее.

- Совсем рядом,- ответил Мак-Гайер, и в его голосе можно было уловить нотки торжества.- Еще три минуты.

- А где же цветы? - Валерию хотелось верить, что он ошибается, зря бьет тревогу.

- Цветы? - недоуменно переспросил Мак-Гайер, и Валерий сразу уловил, что тот думает о чем-то своем, постороннем, но журналист тут же выкрутился: - Ах, цветы? Венок уже там, на месте. Фирме уплачено, и можно быть спокойным - не подведут…

Последние сомнения улетучились. Пора действовать. Действовать, не вызывая подозрений. Надо что-то придумать. Во рту стало сухо.

- Подождите! - Валерий остановился.- Фу ты, черт! Я забыл в машине кассеты.

- Ерунда,- Мак-Гайер продолжал шагать по аллее, увлекая боксера.- У нашего фотографа возьмете.

- У меня цветная пленка,- настаивал Рокотов; он резко повернул и поспешил назад, к воротам.- Я живо вернусь. Минуточку подождите!

Но выбраться с кладбища было не так-то легко. Не успел Валерий сделать и полсотни шагов, как на повороте из-за темного гранитного памятника-креста вышли двое. Штатская одежда мешковато сидела на мощных фигурах. Черные котелки надвинуты на самые глаза. Встали на аллее, скрестив на груди руки и широко расставив ноги. Рослые, плечистые, от них веяло грубой силой и безжалостностью.

Нервно сжимая руль, Валерий тяжело дышал. В каждой встречной машине ему чудилась погоня. Он не чувствовал себя в безопасности: чужой город, чужая страна… Вырулив на широкую улицу, «паккард» влился в поток автомашин. Вот когда пригодились навыки, приобретенные в юности, когда он учился в седьмом классе и торчал вечерами в Донецком областном автомотоклубе. Знал ли боевой танкист, инструктор Иван Степанович, рассказывая ребятам об особенностях вождения машины за границей, что одному из его учеников, веснушчатому забияке Валерке Рокотову, придется на практике применять его знания.

Через несколько минут езды Валерий почти полностью пришел в себя, только ныло ушибленное плечо да болели сбитые в кровь фаланги пальцев, драться пришлось без боксерских перчаток. Особенно сильно болел большой палец левой руки. Он вспух и покраснел. На перекрестке загорелся красный свет, и Валерий вынужден был остановиться. Ожидая, когда откроется путь, Рокотов осмотрелся: в стороне, почти под крышей старинного здания, увидел большие часы. Стрелки показывали без двух минут час. Вихрь мыслей пронесся в его голове. В час боксеры пойдут обедать, затем - в порт, на корабль. А он, Рокотов, еще черт знает где. Правильно ли он держит путь? Может быть, надо ехать совсем в другую сторону? Назойливые гудки стоявших сзади автомашин привели его в себя. «Нет,- подумал он,- дальше двигаться вслепую нельзя». Валерий свернул в первую же улочку. Но у кого и как спросить? Если кто и расскажет, куда держать путь, то что он поймет? По-английски он знает всего два-три слова. Его охватило отчаяние. Как быть?

Возле пятиэтажного серого дома Валерий увидел будку телефона-автомата. Сразу отлегло от сердца. Телефон поможет спастись. Валерий наизусть знал номера телефонов комнат, в которых жили советские боксеры. Остановил машину, достал мелочь. И… три раза подряд набирал номера в комнату тренера, звонил массажисту, боксерам. Никто не взял трубки, никто не подходил. Обедают…

Кусая губы, Валерий вернулся к машине, сел за руль, задумался. Перед ним в центре круглой ручки вспыхивала и гасла красная кнопка. Рокотов повернул ее, раздался чей-то срывающийся хриплый голос. «Радио»,- Валерий убавил звук… Он медленно повел машину вдоль тротуара, рассматривая прохожих. Надо у кого-нибудь спросить. Выбор пал на молодого парня в потрепанной куртке и серой кепке, которая лихо сидела почти на самом затылке. Парень шел впереди по тротуару и на ходу смотрел газету. Валерий узнал спортивную «вечерку». Он ее уже видел утром, там был помещен репортаж боя Рокотова с Шилленбургом.

Валерий поравнялся с парнем и только тут обратил внимание, что это негр. Парень нехотя подошел, хмуро глядя большими навыкате глазами. Валерий взял у негра газету, показал пальцем в фотографию, на которой боксер был изображен крупным планом, потом ткнул себя в грудь.

- Это - я… я… Рокотов… Понимаешь? Русский боксер.

Негр недовольно глянул на странного белого, посмотрел на снимок, снова перевел глаза на сидящего за рулем, и его пухлые губы расплылись в дружеской улыбке, обнажая белые зубы.

- О! Рашер! Боксер! - он узнал Рокотова.- О! Москау! Вери гуд!

Валерий пригласил негра в машину. Тот, что-то вежливо говоря, стал отказываться. Валерий взял его за руку и потянул к себе.

- Садись, друг! Садись!

Негр, повинуясь, с удовольствием примостился рядом. Валерий повел машину, мучительно подыскивая слова, чтобы объяснить негру свое положение, спросить дорогу в порт.

- Я Валерий Рокотов,- боксер указал на себя пальцем,- а тебя как звать?

Негр понимающе улыбнулся и ткнул себя в грудь:

- Том… Том Самерс.

- Ну, вот и познакомились. Меня звать Валерий Рокотов, а тебя Том Самерс.

- Йа, йа! Валлери… Том… Валлери, Том…

Через пару кварталов Рокотов остановил машину. Негр, произнося слова благодарности, хотел было вылезти, он так понял остановку. Но боксер держал его.

- Момент! Момент!

Взяв у Тома шариковую ручку, Валерий на газете нарисовал волнистые линии и латинскими буквами написал «Темза». Негр понимающе закивал.

- Йа, йа, Темза… Темза! - и рукой изобразил волны.

Рокотов быстро набросал контуры парохода. Том снова закивал. Тогда Валерий показал на руль и беспомощно развел руками.

- Заблудился… Понимаешь? Не знаю, как ехать.

Но вот этого Том не понимал. Он преданно смотрел большими глазами и беспомощно пожимал плечами. Валерий дважды принимался объяснять все сначала, но главного негр не понимал. Оба задумались.

- Вот что, друг,- Валерий предложил поменяться местами.- Садись за управление и вези. Темза! Темза! Р-р-р…

- О, Темза! - Том Самерс, наконец, понял русского.

Он сел за руль, умело развернул машину и, поблескивая голубоватыми белками глаз, повел ее в обратном направлении. Рокотову сразу стало легко. Теперь он по-настоящему спасен. Валерий вертанул ручку настройки, прибавил звук. Он хотел послушать радио. Но из приемника слышался все тот же срывающийся хриплый голос.

Негр насторожился, вслушался и вдруг, круто свернув с дороги на боковую улицу, остановился. На его лице появилась растерянность. Том, что-то тревожно говоря, показал на динамик.

- Радио! - попытался успокоить Валерий.- Ваша станция Би-Би-Си…

- Радио но! Радио но! Полицайшен! - он стал жестами показывать на машину, на Рокотова и свел руки у боксера на горле, как бы говоря, что машину ищут и его собираются схватить.- Полиция! Полиция!

Валерий все понял. Борьба, начатая на кладбище, не окончена. Положение его осложнялось тем, что он находится в чужой машине. «Могут пришить угон,- подумал Валерий,- и не отвертишься». Он умоляюще сложил руки и посмотрел в глаза негру.

- Друг, выручай… Темза! Отвези к Темзе… в порт…

Том, слушая хриплый голос, все больше хмурился.

Видимо, там, не стесняясь в выражениях, говорили открытым текстом - машина была специальная. Негр догадался, что русского боксера хотят насильно задержать. Задержать хорошего русского боксера, который привел на банкет жену знаменитого Джефферсона и посадил ее рядом с белыми. Об этом сегодня говорит весь город, об этом пишут газеты, одни со злобой, другие с восхищением. Нет, Том Самерс сделает все, чтобы русский парень не попал в руки полиции и еще кое-кого.

Не говоря ни слова, негр отпустил тормоза и на приличной скорости погнал машину по лабиринту узких мрачных улиц. Валерий понял его: выезжать на проспект опасно, могут схватить.

Вдруг Том резко затормозил, загораживая дорогу автофургону, в котором перевозят продукты, и выскочил из машины. «Неужели бросил?» - с тревогой подумал боксер.

Но Том подбежал к кабине автофургона и, яростно жестикулируя, стал что-то говорить водителю. Тот сначала недоуменно таращил на негра глаза, потом сразу оживился. Том вернулся и взял Рокотова за рукав, приглашая его следовать за собой. Валерий повиновался. Шофер автофургона - белобрысый, полнолицый, крупного телосложения англичанин - распахнул дверцу кабины, Рокотову стал ясен их замысел: полиция ищет коричневый «паккард», а в автофургоне он беспрепятственно может добраться до порта. Желая отблагодарить своего спасителя, Валерий протянул негру фотоаппарат.

- Но! Но! - Том замахал руками и попятился назад.

Водитель автофургона дружески хлопнул Рокотова по плечу, лукаво подмигнул светлыми глазами и включил скорость. Через полчаса Рокотов был в порту…

Вечером, когда теплоход «Узбекистан» бороздил волны Северного моря, а Валерий в который уж раз рассказывал о своих злоключениях, в каюту пришел радист и протянул Микларжевскому радиограмму. Тренер взял лист и, пробежав глазами текст, прочел вслух:

«Мэр города и Федерация бокса огорчены случившимся и приносят господину Рокотову свои самые искренние извинения. Полиция принимает меры, чтобы ликвидировать группу уголовных преступников, которые пытались ограбить русского боксера. Мы надеемся, что неприятный инцидент не повлияет на нашу сердечную дружбу. Желаем счастливого плавания».

Валерий только зло сплюнул в ответ…

Валерий родился и вырос в Донецке, в семье потомственного шахтера. Отца своего он не помнил, но из рассказов матери, бабушки и многочисленной родни знал, что в конце февраля сорок четвертого года его отец, старший лейтенант Константин Рокотов, возвращаясь из госпиталя в действующую армию, восемь дней гостил дома. Валерке тогда было чуть больше года. Отец привез в подарок сыну трофейную высокую белую коляску с витой никелированной ручкой, за которую потом, даже спустя много лет, матери предлагали большие деньги, но она, несмотря на отчаянную бедность, не рассталась с ней. Коляска и сейчас стоит в горнице рядом с зеркальным шифоньером, купленным Валерием на первое офицерское жалованье.

О тех счастливых восьми днях, когда отец был дома, напоминают фотографии, которые бережно хранятся в старом толстенном альбоме, оклеенном выцветшим синим бархатом. На всех снимках - групповых, семейных - отец сфотографирован вместе с сыном. Мать и бабушка не раз рассказывали, что отец все свободные минуты проводил с Валеркой, таскал его на руках, учил ходить, а однажды, подвыпив, напугал всех - сунул в руки ребенка тяжелый пистолет, показывая, как нажимать на курок.

Ничего такого Валерий, конечно, не помнил, но часто, всматриваясь в поблекшие от времени фотографии, смутно ощущал всей своей щекой жесткое сукно командирской шинели, словно не тогда, а именно сейчас сидит он на коленях отца перед объективом фотоаппарата.

Валерию врезались в память строчки из последнего отцовского письма: «…Ненависть к врагу велика, но тоска по дому, по забою спать не дает. Иногда бьешь из пулемета, он дрожит в руках, так знакомо дрожит, как будто снова я в шахте сжимаю отбойный молоток…»

Когда Валерию исполнилось шестнадцать лет и он получил паспорт, не задумываясь, пошел устраиваться на шахту. К тому времени Валерий уже умел хорошо ездить на мотоцикле и прилично водить машину, участвовал в юношеских соревнованиях по фигурному вождению мотоцикла, а инструктор областного автомотоклуба Иван Степанович прочил ему блестящую спортивную карьеру гонщика и настаивал, чтобы он шел работать на автобазу. Однако Валерия тянула к себе шахта, он хотел идти по пути отца. Дядя Афанасий взял парня в свою знаменитую на весь Донбасс бригаду, но только с условием: учебу не бросать. Валерию пришлось записаться в сменную школу рабочей молодежи.

Год спустя молодой шахтер познакомился с боксом и на собственной шкуре понял преимущество техники над грубой силой. Знакомство произошло банально просто. В летний субботний вечер. В тот день шахтеры получили зарплату, и Валерий, не желая отставать от старшего поколения, сидел в душной и грязной закусочной, пил модную тогда «Кровавую Мэри» - водку с томатным соком и слушал воспоминания бывалых горняков, ветеранов шахты. Друг Федька Холод - он был старше на год - предложил «прошвырнуться» на танцульки.

Танцевать как следует Валерий не умел, только начинал осваивать примитивные па, однако держался на площадке нахально-смело. Парни его побаивались - он был почти самый сильный на улице и дрался напропалую по любому пустяку.

Танцы были в полном разгаре, когда туда заявились подвыпившие дружки. На небольшом пятачке, огороженном прочной железной оградой, сотни полторы пар, медленно кружась под звуки оркестра, старательно протирали подошвы о цементный пол.

- Глянь, с твоей Катькой залетный фраер,- Валерка локтем толкнул друга.- Она так и липнет к нему.

Федька насупился. Он был неравнодушен к Катерине, преследовал ее всюду, навязчиво предлагал дружбу. Но девушка оказалась с характером и холодно отсекала все его ухаживания. Пара проплыла мимо. Федька состроил страшную рожу и показал Катерине кулак. Но та, нарочно не замечая Федьку, смотрела куда-то в сторону. Ее партнер - незнакомый высокий парень - что-то шептал на ухо, и она улыбалась.

- Тряхнем стилягу? - предложил Валерий, хотя, если бы его спросили, почему назвал парня «фраером» и «стилягой», он навряд ли ответил, ибо у того ничего стиляжьего ни в поведении, ни в одежде не чувствовалось.

- В антракте,- ответил Федька и двинулся к выходу.

В антракте Холод взял цепкими пальцами парня за руку.

- Идем, потолковать надо…

В глухой темной аллее парень насмешливо спросил:

- Двое? Или еще есть? Так давайте сразу.

- Небось мы и вдвоем тебя разделаем! - Федька смачно выругался и широко размахнулся.- Держись!

Парень не дрогнул, не попятился, а как-то странно пружинисто присел, и Федька промахнулся. Парень выпрямился и, совсем не размахиваясь, от себя, как ребята говорили, «с тычка» ударил Федьку. Со стороны такой удар показался бы не очень сильным, но Холод нелепо взмахнул руками и, словно подброшенный трамплином, подскочил вверх, плюхнулся спиной в колючие остриженные под «ежик» кусты.

Валерий, взревев, прыгнул на парня, но получил такой удар, от которого у него в глазах замелькали разноцветные круги, в ушах странно загудело, и он провалился в мягкую черноту…

Сколько времени Валерий пролежал на усыпанной гравием дорожке парка, он не знает. Очнулся ночью, когда его тормошил Федька. Тот первым пришел в себя.

- Валера!.. Ты живой?.. - умолял Федька.- Вставай, домой пора…

Валерий сел, опираясь руками в гравий. В голове шумело, в горле стояла неприятная сухость. Он облизнул губы.

- Выпить бы…

- Идем. Может, у сторожа «Гастронома» поллитру купим.- Федька помог другу встать.

- Водки не хочу… Ну ее… - Валерий возразил, вяло махнув рукой.- Мне бы водички… Рот сполоснуть.

Они выбрались из парка, нашли на углу водопроводную колонку и по очереди совали свои головы под сильную холодную струю.

- Здорово дерется,- сказал Валерий, вытирая лицо рукавом.- Наверное, бил по-боксерски…

- Завтра соберем всю нашу кодлу и распотрошим его,- зло произнес Федька.- И бокс ему не поможет.

- Я не пойду,- предупредил Валерий.- На меня не рассчитывай.

- Ну?!

- Вот так.

- Сдрейфил, значит?

- Совсем другое. Он, видно, парень свойский. И смелый.- Валерий размышлял вслух.- С таким подружиться надо. А Катьку ты забудь. Она все равно с тобой водиться не будет. Ищи лучше другую.

На следующий день друзья забрались в гущу сада и там, под кустом смородины, разостлали байковое одеяло. Федька порылся в карманах, вручил товарищу пинцет:

- Только полегче ты…

Холод разделся и лег на живот. Колючки были маленькие, вытаскивать их оказалось нелегко. Валерию пришлось повозиться. Вытащив занозу, он прижигал ранку йодом. Вскоре спина у Федьки стала пятнистой, как шкура леопарда.

А у Валерия целую неделю болели скулы, не мог глотать и жевать. В столовой брал одни молочные блюда или котлеты с картофельным пюре, с хлеба срезал корку. Валерий здорово переживал. Ему еще ни разу не приходилось быть битым.

- Вот что,- сказал он Холоду, когда мылись в душевой после смены.- Членские взносы в «Авангард» платим?

- Ну, платим,- ответил Федька.- А что?

- Значит, и мы тренироваться имеем право. Топаем во Дворец спорта. Заниматься в боксерский кружок.

Но во Дворце спорта, едва заглянув в боксерский зал, друзья попятились назад. Там, обнаженный по пояс, прыгал вокруг мешка, подвязанного на веревке, тот самый парень и кулаками в пухлых перчатках колотил по мешку. Они его узнали сразу по курчавым волосам, хотя в зале спортсменов было порядочно.

- Что же теперь делать? - спросил Федька, когда вышли на улицу.- Может, лучше в футбольную команду? А?

Валерий молча мерил шагами улицу, а потом сказал:

- Нет. Пойдем в боксерский кружок. Только сначала потренируемся. Чтобы устоять против чубатого, если сунется.

- Потренируемся? - Федька даже остановился.

- Да,- коротко и загадочно ответил Валерий.

- Как так?

- Запросто! Складываемся… А можно и не складываться. Короче, в эту зарплату каждый покупает себе боксерские рукавицы. Ну и начнем… Самостоятельно! Для подготовки.

- Законно! - согласился Федька и тут же спохватился:- А где это мы биться станем… Если увидят, засмеют…

- Мы вечером, после школы. Ночи-то лунные.

- Ты гений!

В день получки друзья, к удивлению горняков, нарушили традицию: не пошли в закусочную, а двинулись в спортивный магазин. Рокотов выбрал себе коричневые, а Холод черные. Тут же в магазине примерили перчатки, загадочно переглянулись. Валерий постучал перчаткой по прилавку.

- Порядок? - спросил Федька.

- Порядок,- ответил Валерий.

Им не терпелось опробовать покупку, и первая «тренировка» состоялась в тот же вечер на глухом пустыре за старым, поросшим травой терриконом, что возвышался как пирамида. Выбрали небольшую лужайку среди кустов. Для бодрости распили пол-литра водки и, надев пухлые кожаные перчатки, стали друг против друга.

- Сколько раундов? - с видом знатока спросил Валерий.

- Давай без всяких раундов,- сказал Федька.- До первой крови…

- Тогда начинай!

- Нет, ты начинай.

Начинать первому ни тому, ни другому не хотелось. Рука не поднималась бить товарища. Бить просто так, ни за что. Даже в боксерских перчатках. В этом было что-то кощунственное, не соответствующее их простым этическим взглядам и установившимся традициям. Они нерешительно топтались несколько минут.

- Давай по команде,- предложил Валерий и отступил на шаг назад.- Считаю до трех. Раз, два… три!

При счете «три» они, словно петухи, налетели друг на друга, яростно размахивая руками. Каждый бил, как умел. Удары сыпались градом. Федька, широко откидывая руки, словно крылья, наносил размашистые, с оттяжкой, увесистые «подарки». У Валерки в ушах стоял сплошной звон. Но и Валерка не оставался в долгу. Он коротко отводил локти назад и после такого пружинистого размаха посылал удары вперед, бил от себя, и Федькина голова тяжело болталась из стороны в сторону, как футбольный мяч.

Домой Валерий пришел с синяком под левым глазом. Мать устало всплеснула руками:

- Горе ты мое… Опять подрался!..

- Не… Мы с Федькой боксом тренируемся.- И с гордостью показал пухлые кожаные перчатки.

- Еще чего вздумали! Смертоубийством заниматься! - и закончила с угрозой: - Я те покажу боксу!.. Враз все забудешь!

Никакие угрозы и репрессии не смогли сломить упорство доморощенных спортсменов. Они жаждали овладеть искусством кулачного боя, стать сильными, ловкими и смелыми. Каждый день, вернее каждый вечер, друзья украдкой пробирались на пустырь за старым терриконом, натягивали перчатки, и, выпив по бутылке пива, при лунном свете нещадно колотили друг друга. Синяки и ссадины украшали их физиономии. Медные пятаки и свинцовая примочка уже не помогали. Лица осунулись, глаза ввалились, в них появился какой-то нездоровый лихорадочный блеск.

На третью неделю стал пропадать аппетит. Появилось странное безразличие и какая-то вялость, работу выполняли без огонька, по принуждению. Хотелось бросить все, завалиться куда-нибудь, прикорнуть и лежать. Федьке несколько раз удавалось продрыхнуть всю смену. Отлынивал он мастерски. Подойдет к вагонетке, наполненной мелким углем, зажмурится, сунет лицо в пыль, как в воду, и начнет фыркать да дуть. Через пару минут уголь въедается в поры, чернее негра становится. Поди докажи потом, что не работал в забое.

Но бригадир поймал его, вывел на чистую воду.

- Где шлялся? - спросил он Федьку в конце смены.

- Вкалывал,- устало-безразличным тоном ответил Федька и фонарем осветил свое лицо, как бы говоря, смотри, убеждайся, если не веришь.

- Покажь руки,- велел бригадир и направил луч на Федькины ладони.

Руки подвели, они по сравнению с лицом оказались весьма чистыми. Федьке вкатили выговор да еще проработали на общем собрании.

- Валера, давай отдых сделаем,- робко предложил Федька в конце четвертой недели.- Перерыв на пару дней. А? Что-то сегодня нет охоты натягивать перчатки…

- А боксоваться есть охота? - допытывался Валерий.

- Вроде бы нет,- тот неопределенно пожал плечами.

- Давай честно. Хочешь или нет?

- Ну, нет.

- Тогда все, прячь варежки. Мы в форме! - радостно воскликнул Валерий.- Понимаешь, я читал… Когда спортсмен долго и с душой тренируется, ну, как мы с тобой, то перед самыми соревнованиями у него даже отвращение к своему любимому спорту появляется. Тренер дает ему день-другой передохнуть, и на соревнованиях спортсмен бьет рекорды или становится чемпионом. Во! И у нас с тобой так… Понял, голова?

На твердых, вспухших губах Федора появилось подобие улыбки.

- А я думал…

- Два дня отдыха, а потом идем во Дворец спорта, в боксерскую комнату,- сказал Валерий тоном, не допускающим возражения.- Пусть тот, чубатый, только сунется!

Через два дня - парни трудились в первую смену,- отмыв угольную пыль, принарядились и вечером пошли во Дворец спорта. В дверях боксерского зала остановились, присмотрелись. Того, чубатого, не было. В зале тренировались подростки. Одни прыгали через веревочку, как девчонки, другие проделывали упражнения, третьи колотили два подвешенных мешка. В воздухе пахло канифолью и потом. На Валерия и Федора никто не обратил внимания.

- Заходим,- шепнул Валерий и первый шагнул в зал.

- Здравствуйте, пионеры! - громко произнес Федор и встал рядом с Валерием.

Невысокий плотный боксер явно не пионерского возраста, с рельефными мышцами, подошел к ним.

- Буфет в конце коридора,- сказал он с оттенком иронии.- Не мешайте тренироваться.

- Мы… Мы по делу,- сказал Валерий.

- Нам нужен тренер,- добавил Федор.

- Старший тренер,- поправил Рокотов.

- А! Вы к Павлу Антоновичу?

Ни Рокотов, ни Холод не знали, кто такой Павел Антонович, но оба закивали и дружно сказали «да!».

- Сейчас позову,- сказал боксер и направился в конец зала, где темнела дверь.

Вскоре оттуда вышел темноволосый мужчина в синем тренировочном костюме, чуть выше среднего роста, хорошо сложенный, лет тридцати пяти, с усталым, плохо выбритым лицом.

- Слушаю вас.

- Мы хотели бы наедине поговорить,- несмело сказал Валерий.

Вышли из тренировочного зала в коридор.

Выслушав просьбу, Павел Антонович поинтересовался, почему выбрали бокс, а не иной вид спорта, где друзья работают, учатся, и в заключение сказал:

- Записаться в секцию можно, но сначала необходимо пройти медосмотр,- и, посмотрев на часы, добавил: - Сходите вниз, может, Нина Осиповна еще у себя. Вторая дверь налево. Это наш спортивный доктор.

Друзья сразу повеселели. Оказывается, все так просто! Открыв дверь в кабинет врача, Федор выпалил:

- Доктор, нарисуйте нам справочку на предмет нашего здоровья.

Моложавая полная женщина через толстые стекла очков посмотрела на вошедших.

- За справкой дело не станет. Показывайте свое здоровье,- и предложила раздеться до пояса.- Ну, на что жалуетесь?

- Что вы, доктор! Здоров, как трактор!

Нина Осиповна оказалась менее сговорчивой. Измеряла кровяное давление, считала пульс, придирчиво выслушивала сердце, легкие, заставляла то дышать, то не дышать. Ее лицо мрачнело все больше и больше.

- Какой у вас вид?

- Вид? - переспросил Валерий и, оглядев товарища, пожал плечами.- Вид вроде бы нормальный…

- Какой вид спорта, спрашиваю?

- А-а, спорта… Ну, по боксу мы…

- Давно тренируетесь? - продолжала врач, что-то записывая в толстый журнал.

- Не…

- Странно,- Нина Осиповна недоверчиво посмотрела на одного, потом на другого.- У вас все признаки тяжелой перетренированности… Понимаете, организм устал. Очень устал…

- Да что вы, доктор! - удавился Валерий.- Откуда ему устать-то!

- Мы только хотим заниматься,- сказал Федор.

- Как так - хотим? - недоуменно спросила Нина Осиповна.

- Обыкновенно,- ответил Федор.- Хотим боксоваться. Записаться то есть. Вот и пришли.

- А Павел Антонович направил к вам за справкой,- уточнил Валерий.- Без врачебной справки, говорит, не приму.

- Ничего не понимаю! - Нина Осиповна положила ручку.- Давайте все сначала. Начнем по порядку. У кого в секции вы тренируетесь?

- Пока ни у кого…

- Не крутите. Я все прекрасно вижу сама. У вас явная перетренированность. Вы больны. Понимаете, больны! И я хочу вам помочь. Отвечайте, в какой секции вы тренируетесь?

- Мы же сказали, ни у кого,- ответил Валерий, не понимая, почему доктор выходит из себя.

- Мы просто сами… Так сказать, самостоятельно,- разъяснил Федор.- Готовились к поступлению.

- Сами? Без тренера?

- Ага. Купили, значит, с получки боксерские перчатки и самостоятельно… Чтоб подготовиться для приема.

- Гм… Весьма любопытно.- Нина Осиповна снова принялась писать.- И давно вы так самостоятельно тренируетесь?

- Не очень,- сказал Федор.- Почти месяц.

- Че-ты-ре не-де-ли,- уточнил Валерий.

- Понятно. И сколько раз в неделю проходили ваши самостоятельные занятия?

- Каждый день.

- Без выходных.

- Так, так… - Врач подыскивала слова, спрашивала осторожно, боясь спугнуть ребят.- И по скольку времени вы, так сказать, тренировались?

- Мы раундов не считали,- разоткровенничался Федор.- После школы, мы учимся в вечерней, для рабочей молодежи, брали перчатки и уходили на пустырь за террикон. Ну, и боксовались. Правда, без правил. До первой крови.

- Боже мой! - не выдержала врач.- Таких чудаков вижу впервые. Да вы пьяные были, что ли?

- Да не,- застенчиво протянул Федор,- мы только так, чуть-чуть.

- Как? Вы перед занятиями пили спиртное?

- Не, спирт не пили. Водку или пиво. Немного, правда, для бодрости.

Нина Осиповна всплеснула руками и заходила по кабинету.

- Ну, зачем, зачем вы это делали?

- Так, для азарту.

- И каждый день?

- Ага…

- Вы представляете, что вы натворили? - она села за стол, сжала виски ладонями.- Это же самоубийство!

- Да вы не бойтесь, доктор! - сочувствующе произнес Федор.- Нам было не тяжело. Выдюжили!

- Мы шахтеры! - гордо добавил Валерий.

- Вы пока еще семнадцатилетние мальчишки! Нарочно не придумаешь такое!..

Нина Осиповна стала звонить на шахту, в медпункт; Валерий и Федор стояли перед врачом, неловко переминаясь с ноги на ногу, и молчали. Нина Осиповна на непонятном докторском языке, где рядом с обыкновенными русскими словами мелькали иностранные, что-то долго говорила главному врачу. Потом повернулась к парням.

- Вот что, голубчики. Со спортом придется повременить. И не только со спортом. Начнем лечиться.- Она быстро выписала рецепты и протянула их оторопевшим друзьям.- Порошки перед едой. Капли по три раза в день.

На улице Федька скомкал рецепты и, презрительно свистнув, бросил их в цементную фигурную урну.

- Обойдемся…

Но медицина уже взяла их в свое окружение. Наутро в нарядной перед спуском в шахту их задержали, и начальник смены велел немедленно отправляться в медпункт. Там их ждала комиссия. И началось - анализы, рентгены, электрокардиограммы… Человек, когда попадает в руки к медикам, перестает быть самостоятельным… К вечеру начальник шахты подписал приказ - внеочередной двухнедельный отпуск на лечение. Главный врач, вручая Рокотову и Холоду по путевке в шахтерский дом отдыха, расположенный на берегу Азовского моря, сурово сказал:

- Если бы была моя воля, я бы судил тех, кто бессмысленно подрывает свое здоровье. Здоровье - это государственная ценность!

После дома отдыха Валерий и Федька снова очутились в руках у медиков, и те единогласно дали заключение: «Здоровы». Со справками в руках друзья переступили порог боксерского зала.

- Становитесь в строй, если не передумали,- сказал им старший тренер Павел Антонович и тепло улыбнулся, как старым знакомым.

Валерий и Федор заняли место в строю новичков. Перчаток первое время им не давали. Занимались гимнастикой, бегали, прыгали, перекидывались тяжелыми набивными мячами, играли в баскетбол. И постепенно, по элементам, изучали азы боксерского искусства: привыкали к боевой стойке, учились передвигаться по рингу мягкими скользящими шагами, осваивали технику одиночных ударов и защиты от них.

На одном очередном тренировочном занятии парни встретились с тем, с чубатым. Произошло это так. Павел Антонович уезжал в Киев на республиканский семинар тренеров. Он привел с собой в зал кудрявого парня, одетого в тренировочный костюм, и, обращаясь к боксерам, сказал:

- Пока я буду в отъезде, с вами поработает Николай Васильевич. Он кандидат в мастера и в этом году занял третье место на личном первенстве Украины в среднем весе. Николай Васильевич после окончания горного института прибыл к нам и работает инженером на шахте. Надеюсь, вы с ним подружитесь…

Валерий и Федор одеревенели. Они со страхом смотрели на Николая Васильевича - на вид ему лет двадцать пять, хорошо сложен,- и каждый думал: «Ну, сейчас он нам задаст!»

Началась тренировка. Боксеры стали в пары и отрабатывали «прямой левой в туловище и защита подставкой локтя». Валерий и Федор забились в дальний угол зала, подальше от нового тренера. Но тот сам подошел к ним.

- Привет,- сказал он и усмехнулся.

В его усмешке парни прочли угрозу. Валерий сухо, чтобы не показать свою робость, ответил:

- Привет.

- После тренировки не уходите,- сказал тот.- Потолковать надо.

У Валерия и Федора сразу пропала охота продолжать тренировку. Они на собственном опыте знали, чем кончается такое «толкование». Холод предложил «смыться». Но покинуть боксерский зал незаметно им не удалось - казалось, что тренер не спускает с них глаз. К тому же раздевалка была заперта, а ключи от нее в кармане у молодого инженера. Без штанов далеко не уйдешь. Не будешь же топать через центр города в коротких трусиках и в маечке-безрукавке.

- Давай филонить,- предложил шепотом Федор,- экономить силы надо. Отмахиваться будем, если повезет.

Два часа пролетели стремительно быстро, и после легких, расслабляющих гимнастических упражнений молодые боксеры хлынули в раздевалку. Валерий и Федор остались в зале и, не снимая с рук тонких перчаток для работы на мешке, хмуро ждали.

Молодой инженер с забинтованными кистями - не разбинтовывает, пальцы бережет, бить будет! - подошел к ним. Валерий и Федор выжидающе смотрели на инженера.

- Вот что, ребята, у меня к вам просьба,- сказал он, в спокойном голосе можно было уловить дружеские интонации.- Оставьте Катерину в покое. Мы с ней дружим уже почти три года, а познакомились мы на республиканской конференции. В Киеве. У меня серьезно с ней…

Друзья поняли: инженер предлагает им мир. Избиение не состоится. У них сразу потеплело на душе. Валерий сказал:

- Мы же не знали… Всегда пожалуйста.

- Катька… Катерина то есть, нам ничего не говорила,- Федор приосанился, ему было лестно, что он соперничал с таким боксером.- А теперь порядок. Слово! А если кто к ней рыпнется, сами рога пообломаем.

- Спасибо, ребята,- инженер протянул ладонь.- Вот моя рука. На дружбу!

- Идет! - выпалил Федор и крепко ее пожал.

Из Дворца спорта вышла втроем и до троллейбусной остановки шли вместе, разговаривали о боксе, о жизни. Так они подружились. А через полгода Рокотов и Холод гуляли на богатой и шумной свадьбе и хором пели:

Бокс захватил и увлек Рокотова. Трудности его не пугали. Он строго соблюдал спортивный режим и каждую свободную минуту посвящал тренировкам. Даже на работе в шахте во время перерыва уходил за вагонетки и там, в кромешной тьме, взяв в руки по куску тяжелой породы, проделывал специальные боксерские упражнения, вел бой с тенью, с воображаемым противником. Товарищи по работе, особенно пожилые горняки, сначала смеялись над его чудачествами, подшучивали, но потом, когда поняли, что он серьезно работает над собой, когда увидели его первые победы на ринге, стали относиться к нему с теплотой и уважением.

Валерий возмужал, окреп, мышцы налились силой. Работа в шахте закалила волю, воспитала смелость. Труд горняка - дело опасное; спускаясь вниз, шахтер не знает, что ждет его в забое, какая опасность подстерегает.

Молодой боксер стал сдержанным, осмотрительным, научился владеть собой. Шахтерские навыки он перенес в боксерский зал и на ринг. Расчетливость и природная смекалка, умение мгновенно оценить боевую обстановку, принять единственно правильное решение способствовали его успехам. Рокотов стал чемпионом города, потом области, а еще через год выиграл звание чемпиона Украины среди юношей.

После окончания школы Валерий уехал в столицу: сдав экзамены, он поступил в военное училище.

Из Ленинградского морского порта, едва теплоход «Узбекистан» пришвартовался к пристани и пассажиры сошли на берег, Рокотов отправился в аэропорт. Он торопился к месту службы. Несколько часов летел в роскошном и просторном салоне турбовинтового лайнера, и симпатичные стюардессы разносили на подносах минеральную воду, кормили вкусным завтраком. Затем Рокотов пересел в скромный ЛИ-2, где усталая языкастая стюардесса на взлете и посадке угостила немногочисленных пассажиров леденцами, потом час болтался в тесной кабине вертолета, где его уже ничем не угощали, а в круглом окне была видна щетинистая и заснеженная тайга, до боли знакомая и ставшая родной. Где-то здесь, в хвойной чаще, находится его гарнизон, в котором служит он, техник-лейтенант Валерий Рокотов.

Железная стрекоза, взметая снежную пыль, плавно опустилась на ровную площадку. С одной стороны подступала тайга, с другой, по пояс в снегу, темнели срубы поселка.

- За бортом минус тридцать семь,- сказал пилот в темных меховых унтах, критически осматривая парадную шинель Рокотова.- В такой одежонке, товарищ лейтенант, рискованно появляться в наших краях.

- Должны встретить,- ответил Рокотов.

- А если не встретят, заходите к нам без стеснения… Одолжим теплой одежонки-то. Сам испытал, что значит добираться по тайге на попутном транспорте.

- Спасибо,- поблагодарил Валерий и показал на армейский «газик», который мчался к вертолету.- Ну, этот, кажется, за мной.

Шофер, рядовой Пестун, рослый скуластый сибиряк, сразу узнал Рокотова, принес меховой полушубок и валенки.

- С возвращением, товарищ лейтенант! Натягивайте прямо поверх шинельки, теплей будет! С победой вас! Здорово вы их там, по-боксерски…

Рокотов уселся рядом с водителем. В машине было тепло, пахло бензином. «Газик», подпрыгивая на ухабах, помчался по улице. Вскоре поселок остался позади. Пестун вывел машину к замерзшей реке, по ней пролегла санная дорога. Тайга темно-зеленой стеной подступала к заснеженной реке. Столетние сосны, могучие пихты и кедры, стоя по колено в снегу, приветствовали Рокотова, чуть покачивая мохнатыми ветками, на которых тяжелыми лапами лежал снег.

- А в гарнизоне ждут вас, товарищ лейтенант. Ох, как ждут! Корреспондент из окружной газеты вторые сутки слоняется, все о вас расспрашивает,- рядовой Пестун рассказывал о новостях, о жизни в гарнизоне…

- Как стрельбы?

- Прошли, да еще как успешно! Наши ракеты, товарищ лейтенант, в самую точку угодили. Сам генерал, командующий войсками, благодарность объявил всему личному составу.

Рокотов слушал водителя, и к чувству радости и гордости за своих ребят, за боевые ракеты примешивалась легкая зависть, что первые стрельбы боевыми ракетами прошли без него. Сколько пота и бессонных ночей вложил он в сборку и оборудование боевой установки, сколько времени ушло на освоение аппаратуры, на обучение и тренировку солдат-ракетчиков! И вот самое главное произошло без него…

- А как Красуля? Приходит?

- Каждый день точно к обеду приходит из тайги. Умная тварь, привыкла к солдатскому распорядку.

Красулей звали молодого лосенка. В прошлом году ранней весной солдаты нашли его в чаще. Он беспомощно лежал на снегу. Мать-лосиха, видимо, ушла на поиски корма, и там ее задрали волки. Лосенок несколько дней голодал. Солдаты принесли его в гарнизон, по совету врача первые недели отпаивали молоком. Потом кормили жидкой кашей. Лосенок окреп, подрос, привык к новой жизни, доверчиво тянулся к людям. Ракетчики полюбили лосенка, дали ему ласковое имя Красуля. Красуля свободно разгуливал по гарнизону, привык к рокоту машин, нисколько не пугался света фар. К концу лета Красуля незаметно превратился в молодого красивого лося. Он все чаще стал уходить в тайгу, пропадал по нескольку дней, потом снова появлялся в гарнизоне и, к радости узбека-повара, приходил к дверям солдатской столовой. Подойдет, постоит, посмотрит крупными блестящими глазами в окно и начнет робко стучать копытом в дверь, как бы говоря: я пришел, выносите еду.

- Солдаты толковали, что после стрельб боевыми ракетами Красуля больше не придет в гарнизон,- рассказывал шофер,- но на третий день лось появился. Торжественно, словно на параде, медленно прошелся по гарнизону и затопал в столовую. Все сразу обрадовались, загалдели, повыскакивали на улицу, суют лосю конфеты, сахар, печенье. Тот, бродяга, не отказывается, берет одними губами…

В гарнизон добрались поздно вечером. Рокотов устал, утомленный полетом и тряской в машине, хотел спать и есть. На контрольных пунктах солдаты громко приветствовали Рокотова и, проверив документы, поднимали шлагбаум. «Газик», почувствовав под колесами ровную асфальтированную дорогу, помчался стрелой. Освещенные окна домов военного городка приветливо замигали издалека.

Лихо развернувшись на небольшом плацу, Пестун застопорил машину у подъезда приземистого кирпичного здания. Рокотов невольно отметил, что его никто не встречает. Площадь, очищенная от снега, пустынна, у штаба ни души. «Здесь ждут техника-лейтенанта, а не знаменитого боксера»,- подумал он, открывая дверь.

- Товарищ лейтенант, срочно к командиру,- сказал после приветствия постовой.

Валерий снял полушубок, шинель и, отряхнув валенки, зашагал по широкому коридору. Кабинет командира находился в конце. Вот и дверь, обитая коричневым кожзаменителем. Рокотов одернул китель, поправил галстук и взялся за никелированную ручку.

- Товарищ полковник, разрешите войти!

Рокотов знал начальника гарнизона полковника Щетилина как строгого командира. Его побаивались не только солдаты, но и видавшие виды офицеры. Невысокого роста, кряжистый, внешне похожий на штангиста легкого веса, полковник, казалось, редко улыбался и умел только требовать и требовать…

В кабинете находилось несколько офицеров, среди них майор Иванов, непосредственный начальник Рокотова. Валерий, мельком взглянув на погоны командира, с удивлением заметил, что Иванов уже не майор, а подполковник. Подойдя к письменному столу, из-за которого поднялся Щетилин, Рокотов четким голосом доложил о своем прибытии и о готовности приступить к службе.

Полковник, выслушав боксера, кивнул. Кивок, оказывается, был сигналом. Два офицера, улыбаясь, подошли к Рокотову, рывком взялись за его погоны. Валерий оторопел: «Разжаловали? За что?» И тут же в руках офицеров он увидел другие, новенькие погоны, на которых блестели три золотые звездочки. «Неужели мне?» Отлегло от сердца, и тревога сменилась недоумением. А товарищи по службе, наслаждаясь его смущением, прикрепили к плечам новые погоны.

- Поздравляем с повышением!

Полковник улыбнулся и долго пожимал руку Валерию, и Валерий видел, что Щетилин, в сущности, добрый человек. И Рокотову стало неудобно от этой щедрой доброты.

- Как же так, товарищи?.. Я же не участвовал в стрельбах… За что же мне?..

Подполковник Иванов сунул в руку Валерию бокал. Раздался хлопок, и пробка выскочила из бутылки шампанского, стукнула о потолок. Валерию налили бокал до краев.

- За успехи старшего техника-лейтенанта Рокотова!

Потом Валерий читал приказ, подписанный генералом, и среди фамилий других офицеров гарнизона отыскал свою.

- Все правильно и закономерно,- сказал полковник.- Вы заслужили досрочное повышение. Ваши солдаты в отсутствие вас, офицера, действовали в боевой обстановке слаженно и показали высокое мастерство. Это ли не хороший показатель выучки и дисциплины? Еще раз поздравляю! Отлично! Дайте я вас расцелую, наш герой! Ведь мы за вас здесь все болели и переживали.- Щетилин шагнул к Валерию и, обняв его, трижды поцеловал.- А теперь, товарищи, в клуб. Там давно ждут его.

Торжество в клубе, где собрались почти все жители гарнизона, продолжалось ровно до полуночи. Рокотов рассказывал о боксерских соревнованиях, об Англии, о Лондоне, отвечал на многочисленные вопросы.

Прямо из клуба полковник Щетилин повел Валерия к себе домой. За праздничным столом собрались старшие офицеры со своими женами. Жена Щетилина хлопотала на кухне. Ей помогали жены офицеров. За холодными закусками подали жареную медвежатину, затем блюдо с сибирскими пельменями.

Валерий, рассматривая увеличенную фотографию полковника - в полной парадной форме и при всех орденах и медалях,- спросил Щетилина:

- Расскажите, за что вас наградили орденом Ленина?

- Ешьте, ешьте, пока горячие,- полковник подцепил вилкой пельмень, окунул в сметану.- А про орден рассказывать… Про какой? У меня три ордена Ленина…

- Расскажите про первый,- почему-то выпалил Валерий, хотя ему интересно было узнать и про остальные два.

- Ладно. Покончим с пельменями, расскажу.

Гости быстро опустошили блюдо с пельменями. Полковник вытер губы салфеткой, закурил и начал:

- Дело происходило в конце лета в сорок четвертом году. Наши войска успешно переправились через Вислу и закрепились на западном берегу. Был я тогда младшим лейтенантом, командовал батареей противотанковых пушек. Вызывают меня в штаб полка. «Нашей разведке удалось раздобыть важные сведения,- говорит командир полка,- немцы собираются применять новые секретные танки». Что они собой представляют, эти танки, какая у них огневая мощь, где их будут применять, мы, конечно, тогда не знали. Выдали нам пару ящиков бронебойных снарядов новой конструкции и приказали занять рубеж у деревни Боглендув…

Приказ есть приказ. Прицепили противотанковую пушку к машине, погрузили ящики со снарядами и теплым августовским вечером двинулись на передний край. Нас вместе с водителем машины было пятеро. В польскую деревушку Боглендув въехать не смогли, там были немцы.

Заняли боевую позицию на краю оврага, замаскировали пушку в кустах и стали ждать. Наступила ночь. Под покровом темноты в Боглендув въехали грузовики с эсэсовцами и, оцепив деревню, стали прочесывать дворы. Послышались отчаянные вопли женщин, крики детей. Эсэсовцы согнали всех жителей, посадили на машины и увезли куда-то в тыл. В деревне снова воцарилась тишина, но мы уже были настороже. Каждый из нас понял: гитлеровцы что-то замышляют.

Наводчик, сержант Якушин, пошел в разведку. Часа через полтора вернулся и доложил: в деревню прибыла колонна тяжелых танков.

«Сорок штук, товарищ младший лейтенант,- докладывал сержант.- Новенькие, прямо с завода… вроде бы похожи на «тигров», но не совсем такие, крупнее».

«Наверно, «пантеры»?» - спросил я.

«Совсем нет, «пантер» я хорошо знаю, били мы их еще под Курском. Эти совсем другие. Не похожие ни на что…»

«В темноте все кошки серы»,- сказал наводчик Тихомиров, и артиллеристы засмеялись.

«Да нет, ребята! Ей-богу, не вру! - запальчиво ответил Якушин.- Там не «тигры» и не «пантеры». Совсем другие танки».

«А нам одна черт, какой там железная зверь,- глухо произнес казах Жасымов, как бы подводя итог.- Будем их стрелять, а фамилия потом спросим».

Мы тогда и не подозревали, что находимся на самом острие тщательно подготавливаемого гитлеровцами мощного контрнаступления. Перед нами в деревне Боглендув находился бронированный кулак - особый 502-й батальон секретных тяжелых танков «королевские тигры».

Это были мощные сверхтанки, построенные по личному указанию Гитлера. Бесноватый фюрер питал большую страсть к стальным чудовищам, изрыгающим огонь и смерть. Генералы и фельдмаршалы, связавшие свои судьбы с танковыми войсками, такие как Манштейн, Гот, Гудериан, пользовались личным покровительством Гитлера.

Но особой заботой и вниманием фюрера были окружены доктор Порше, владелец крупнейших танкостроительных заводов, глава фирмы «Порше и К°», и генеральный конструктор этой фирмы прусский барон Вильгельм фон Шилленбург, которого в танковых соединениях вермахта с почтением называли «панцерфатером» - отцом танков. В сокровенных беседах Гитлер развивал перед ними свои бредовые идеи: создать сверхтанк. Он должен иметь сверхсильное оружие, сверхтолстую непробиваемую броню и сверхмощный мотор.

«Дайте нам пятьдесят сверхтанков,- убеждал Гитлер доктора Порше и генерального конструктора фон Шилленбурга,- и мы остановим наступление русских!»

Доктор Порше и фон Шилленбург принялись воплощать выдумку фюрера в жизнь. Разведчики многих стран пытались проникнуть в секретную лабораторию, заглянуть в сейф генерального конструктора, но агенты службы безопасности тщательно оберегали тайну танкостроительной фирмы.

К лету 1944 года на подземном заводе в предгорьях Альп был изготовлен опытный образец. Сверхтанк отвечал всем требованиям, предъявленным Гитлером. Испытания на полигоне прошли успешно. Срочно были изготовлены пятьдесят машин.

В начале августа доктор Порше и фон Шилленбург прибыли в Берлин в ставку фюрера для доклада. Хмурые эсэсовцы, бегло взглянув на предъявленные документы, быстро распахивали перед посетителями бронированные двери, пропускали в бетонированный бункер - последнюю штаб-квартиру Гитлера.

Фюрер, просмотрев киноленту, заснятую во время испытаний, пришел в восторг. Новые сверхтанки по своим боевым качествам намного превосходили мощные танки типов «пантера» и «тигр». Новым бронированным чудовищам дали громкое название «королевские тигры». Гитлер пожелал немедленно опробовать машины в бою. Он лелеял надежду, что «королевские тигры» помогут остановить наступление русских, внесут перелом в ход войны. Фюрер подошел к карте и ткнул пальцем на западный берег

Вислы, в Сандомирский плацдарм, где советские войска развивали мощное наступление.

«Здесь мы остановим большевиков!»

Генеральный конструктор «королевских тигров» Вильгельм фон Шилленбург изъявил желание лично участвовать в историческом контрнаступлении и в ходе боев проверить все качества своих боевых машин. Побледневший доктор Порше робко возразил - ему не хотелось рисковать генеральным конструктором,- но Гитлер уже торжественно вскинул руку, разрешая фон Шилленбургу ехать на фронт.

В польскую деревню Боглендув, на передний край, вместе с особым 502-м батальоном секретных «королевских тигров» прибыл и генеральный конструктор Вильгельм фон Шилленбург. Командир батальона и начальник личной охраны конструктора оберштурмбаннфюрер СС пытались удержать знаменитого «отца танков» от участия в наступлении, но фон Шилленбург высокомерно заявил:

«Не рассказывайте мне сказки. У вас устаревшие представления о войне. Броня «королевских тигров» непробиваема. Вперед, и только вперед! - И, жестом отстранив рослого оберштурмбаннфюрера, который встал на его пути, уверенным шагом хозяина подошел к головной машине и влез в нее.- Господа офицеры, первую машину я поведу сам!..»

Мы, притаившись у своей противотанковой пушки, естественно, ничего не знали. Обо всем этом узнали гораздо позже, потом, когда окончилась война и разобрали архив штаб-квартиры.

В предрассветной тишине послышался гул моторов. Он становился все сильней. Наконец стали видны силуэты первых танков.

«Идут,- сообщил сержант Якушин.- Четырнадцать штук!»

Танки приближались. Под их тяжестью чуть вздрагивала земля. Таких машин нам никогда не приходилось видеть. Да, сержант Якушин оказался прав: это были не «тигры» и не «пантеры», а какие-то новые танки. Нас охватило волнение.

«Товарищ командир, разрешите? - шепотом спросил наводчик Тихомиров.- Сейчас самый раз… Ух как врежем!»

«Спокойно! В лоб этих буйволов не возьмешь. Пусть подойдут ближе и подставят бока».

Дорога из деревни шла к оврагу и, свернув, тянулась вдоль обрыва. Я надеялся, что гитлеровцы на своих огромных, тяжелых машинах не решатся штурмовать глинистый овраг. Так и произошло. Головной танк подошел к оврагу. Открылся люк, из танка высунулся фашист.

«Я его сейчас подстрелю, как джейрана»,- казах Жасымов схватился за автомат.

«Отставить!»

Жасымов нехотя опустил автомат.

Фашист скрылся в танке, и бронированная машина, круто повернув, двинулась вдоль оврага. За ней последовали остальные. На грязно-серых бортах виднелись черные кресты, обведенные белым кантом.

«Еще чуть-чуть. Пусть подойдут поближе…»

Танки, гудя моторами и грохоча гусеницами, быстро двигались вдоль оврага. У нас нервы натянуты до предела. Артиллеристы застыли на своих местах. Когда головной танк сравнялся с нашей позицией, я взмахнул рукой:

«Огонь!»

Сухо грохнул выстрел, и над головным танком искристым фонтаном взметнулось пламя взрыва. Снаряд угодил под самую башню и заклинил ее.

«Бери ниже! Огонь!»

Как я уже говорил, у нас были бронебойные снаряды новой конструкции, полученные перед выходом на позиции. Хваленая крупповская сталь не выдержала. Второй снаряд, пробив бортовую броню, попал в снарядный ящик. Раздался оглушительный взрыв. Плоская квадратная башня с тяжелой длинной пушкой, подброшенная взрывной волной, отлетела в сторону. Танк охватило пламя. Огонь безжалостно уничтожил останки генерального конструктора и рослого эсэсовца, начальника его личной охраны. Да, в тот момент мы даже и не подозревали, что точным попаданием нанесли такой непоправимый урон фашистскому танкостроению.

«По второй машине - огонь!»

Дым и бурое пламя плеснули из второй машины.

«По третьему - огонь!»

И третий танк запылал, словно он был сделан не из сверхпрочного металла, а из дерева и пакли. Гитлеровцев охватила паника. Они стали выскакивать из машин и спасаться бегством. Несколько последних танков, замыкавших колонну, поспешно дали задний ход. Но в четвертом танке, остановившемся чуть наискосок нашей пушки, решили принять бой. Развернули башню, и тяжелый одноглазый ствол начал шарить по кустам, ища замаскированное орудие. Исход боя решали секунды.

«По четвертому!»

Но из жерла пушки противника выплеснулось пламя. Земля качнулась под нами. На месте нашей машины зияла огромная воронка. Водитель и сержант Якушин были убиты. Наводчик Тихомиров стонал с перебитой ногой.

«Товарищ начальник, я живой!» - кричал оглушенный Жасымов.

У пушки было повреждено колесо, и она накренилась набок. Я вскочил и кинулся к ней. Успеть бы! Только бы успеть!..

«Разворачивай! Быстрее!»

Вдвоем, не знаю, откуда взялись силы, мы развернули пушку. Зарядили. Опережая на какую-то долю секунды гитлеровцев, выстрелили. В предрассветной мгле запылал четвертый факел. Тяжелый длинный ствол беспомощно ткнулся в землю.

Гитлеровцы больше не сопротивлялись. Бросив два исправных сверхтанка, они в панике бежали назад, в деревню… А мы с Жасымовым вели по ним из разбитой пушки беглый огонь, пока не подоспели наши.

Тайна грозных «королевских тигров» перестала существовать. Через неделю один из танков, новенький, ни разу не выстреливший, сделался очередным экспонатом на выставке трофейного оружия в Московском парке культуры имени Горького.

А после войны, когда я учился в военной академии,- закончил полковник,- товарищи, разбиравшие архив последней штаб-квартиры Гитлера, сообщили мне, что офицеры генерального штаба так и не решились доложить фюреру о разгроме особого 502-го батальона тяжелых танков и о бесславной гибели генерального конструктора «королевских тигров», зловещего «панцерфатера» - отца танков - барона Вильгельма фон Шилленбурга.

Прошло несколько дней, и Валерий втянулся в хлопотливую будничную работу офицера ракетного подразделения. Дел было много, и всюду он хотел поспеть. Напряженный ритм воинской жизни увлек и подчинил. Валерию порой даже казалось, что он никуда не уезжал и в боксерских соревнованиях не участвовал. Зато он часто вспоминал рассказ полковника о разгроме батальона тяжелых танков, особенно о гибели генерального конструктора фон Шилленбурга. Эта фамилия у боксера не выходила из головы. Полковник Щетилин уничтожил одного из баронов, может быть, отца, а он, Валерий, не смог победить на ринге баронского отпрыска…

Наступил март.

Солнце поднялось выше, и в полдень в таежных дебрях, окружавших гарнизон, запахло весной. Еле уловимые приметы близкой весны блуждали и по округе. Все чаще стали появляться в сером свинцовом небе ослепительно голубые окна. Зимний снег приобрел весенние краски и оттенки. Приглядись в солнечный день: на открытой лужайке он то золотисто-розовый, то голубой, а в тени, под кедрачами и елями, он густо-синий. И тихими лунными вечерами плывет над снегами нежный опаловый цвет. Идешь на лыжах, и снег вокруг переливается звездами.

Таежные чащи ожили. Очнулись белки после зимней дремоты. У волков и лисиц пора свадеб. Пернатые жители стали подавать голоса, робкие, тихие, как бы спросонья. Синицы, щеглы, снегири… Весна идет! А по утрам еще лютые морозы. Густой иней покрывает деревья, так что сразу не различишь, где березы, клены и осины. В один тон с заиндевелыми деревьями и посеребренные морозом сигарообразные учебные ракеты. Они почти неразличимы на фоне зарослей.

Солдаты хлопочут у ракет, отрабатывают операции. Лица красные, глаза блестят. Звучит одна команда за другой, и сигарообразная ракета поднимает в небо остроконечный шпиль. Рокотов придирчиво наблюдает за подчиненными. В руках зажат секундомер. Офицер прикидывает в уме, где, на каких операциях можно сэкономить секунду-другую. В современной войне время - важный фактор, у ракетчиков тем более.

И солдаты снова и снова вместе с командиром повторяют приемы, переводя ракету из походного положения в боевое. Сколько однообразно-утомительных движений! Но за этими повторениями путь к дорогим секундам, секундам, отвоеванным упорством и выносливостью.

Рокотов поднимает руку, смотрит на часы: пора заканчивать…

Поодаль среди пушистых молодых елок стоит как изваяние Красуля и смотрит, смотрит на солдат своими умными влажными глазами. Он терпеливо ждет перерыва, перекура, и тогда сам подходит к ракетчикам, ожидая угощения.

У Валерия в кармане кусочки сахара.

- Красуля, полакомься!

Лось потянется длинной мордой, осторожно возьмет мокрыми темными губами с ладони белый квадратик сахара и взамен благодарности кивнет головой, на которой поднялись молодые ветвистые рога.

А вечером - тренировка. Небольшой спортивный зал с низким потолком, на котором, защищенные сетками, горят лампочки. Окна до половины занесены снегом и похожи на перевернутый морской флаг: внизу белые, а вверху темно-синие. В зале тесно. Пахнет потом и канифолью. В одном конце трудятся молодые солдаты, те, что отстают по физической подготовке. Они пыхтят на брусьях, прыгают через коня. В другом, подстелив гимнастические маты, тренируются борцы.

У боксеров свой угол. Тут висит самодельный брезентовый мешок, набитый песком и опилками, укреплен деревянный щит для пневматической груши. Желающих заниматься в боксерской секции много, особенно теперь, после возвращения Рокотова.

Валерий тренирует и сам тренируется. Палец давно зажил. Рокотов написал Микларжевскому, своему тренеру, что работает по графику. График, индивидуальный план тренировок, имеется у каждого члена сборной команды страны. Валерий не теряет времени. Кто знает, может, Всесоюзный тренерский совет утвердит его кандидатуру, вызовет на сбор и пошлет на первенство Европы. Чемпионат континента состоится в мае. Надо быть в форме…

Рудольфа фон Шилленбурга встретили шумно и торжественно, с типично немецкой помпезностью. Знаменитый боксер тридцатых годов Макс Шмеллинг, любимец фюрера, чемпион мира в тяжелом весе среди профессионалов, даже после победы над коричневым бомбардиром негром Джо Луисом не знал таких триумфальных почестей.

Едва самолет западногерманской авиакомпании приземлился на мюнхенском аэродроме и подрулил к массивному зданию аэровокзала, как сводный духовой оркестр грянул боевой марш танкистов. Полторы тысячи молодчиков из «Прусского землячества» в черных кожаных куртках, весьма смахивающих на форму танкистов вермахта, в шлемах, надвинутых до бровей, застыли в почетном строю. Толпа репортеров и фотокорреспондентов различных западногерманских газет и агентств готовилась к штурму чемпиона. Представители различных спортивных организаций со знаменами и эмблемами вышли как на парад. Внушительный отряд полиции сдерживал огромную толпу почитателей боксера и просто любопытных.

- Не могу равнодушно слушать боевой марш танкистов,- тихо сказал Рудольф, когда они с тренером спускались по трапу.- Этот марш был любимой музыкой дядюшки Вильгельма.

- Я никогда не видел, но много слышал об отце танков. На специальных броневых машинах, созданных по его проектам, армия Роммеля победно шла по Северной Африке. Незабываемые дни!

- Дядюшка Вильгельм погиб геройской смертью на Восточном фронте…

- Великий был человек..

Чемпиона приветствовали важный сановник, прибывший из Бонна, генерал бронетанковых войск бундесвера, мэр Мюнхена обнял и расцеловал Рудольфа, а белокурые немки, одетые в старинные прусские наряды, поднесли цветы.

Здесь же, на аэродроме, состоялась летучая пресс-конференция, и Рудольф торжественно заявил в конце:

- Из всех побед считаю самой важной победу над советским чемпионом. У меня к русским особое отношение и личные счеты!

Рудольфа и тренера усадили в роскошную автомашину, украшенную национальным трехцветным флагом, спортивными знаменами и цветами.

Через час фон Шилленбург выступал по телевидению, а потом был почетным гостем на торжественном обеде, организованном в знаменитом ресторане «Золотые фазаны», который в двадцатые годы служил колыбелью зарождавшегося коричневого движения, а в тридцатые годы его посещал Гитлер в сопровождении нацистских бонз и ветеранов партии.

В ресторане собралось избранное общество. Подавали национальные немецкие блюда. Рудольфа усадили на почетное место. Владелец ресторана - тучный, лысый баварец с красным, лоснящимся от пота лицом, с фашистскими орденами на груди - вынес на старинном деревянном подносе массивную серебряную кружку работы старых мастеров, до краев наполненную золотистым пивом. Не обращая внимания на американского полковника, владелец ресторана подошел к чемпиону.

- Господа! Вы все знаете, что великий фюрер был постоянным нашим гостем. Именно здесь он сказал исторические слова: «Офицеры вермахта - люди первого сорта». Это его любимая кружка, из нее он пил за этим столом пиво,- сказал с гордостью баварец.- Разрешите из этой кружки угостить нашего героя, Рудольфа фон Шилленбурга, нашим национальным напитком! Все до дна! Рыцарский тост.

- Все до дна! - подхватили сидящие за столом.

Рудольф взял кружку. Пиво он не любил, спиртные напитки употреблял весьма редко. Он строго соблюдал режим. Но тут не мог отказать. Сдул пену и поднес кружку ко рту…

К концу обеда к Шилленбургу подошел лакей и, почтительно склонившись, сообщил:

- Ваша машина, господин барон.

Рудольф встал, откланялся, поблагодарил за внимание и честь. Вслед за ним двинулся и Хельмут Грубер.

- Хельмут, ты со мной? - спросил Рудольф, когда они вышли из зала.

- Хотелось бы к своей фрау…

- Хорошо. Езжай. Передай фрау Шарлотте мой поклон.

- С удовольствием.

Шофер распахнул перед Рудольфом дверцу роскошного коричневого «мерседес-бенца».

- С победой, господин барон!

- Привет, Ганс,- Шилленбург уселся на заднее сиденье.- Как мой фатер?

- Великолепен, господин барон. Он вчера прибыл из Бонна. С ним приехал сэр Пиллинг. Он теперь стал генералом.

С отцом у Рудольфа были дружеские отношения, хотя тот сначала не очень одобрял его спортивную карьеру, но потом смирился. «Популярность не мешает,- как-то сказал он сыну, но строго добавил: - Только не увлекайся, умей вовремя поставить точку». Рудольф сам понимал это и твердо решил, что после первенства Европы, где он не будет иметь себе равных, прибавит к своему титулу чемпиона континента почетное добавление «двухкратный», повесит навсегда боевые перчатки в своем кабинете и примется помогать отцу управлять машиностроительной фирмой.

Рудольф приоткрыл боковое стекло.

- Как маман?

- Многоуважаемая фрау фон Шилленбург по-прежнему отдает много сил обществу «помощи бывшим беженцам». Все время заседает, хлопочет…

Ганс вел машину по центральной улице города. Вдали, по проезжей части медленно двигался людской поток. По ветру развевались национальные трехцветные знамена. Рудольф присмотрелся. Шли в основном мужчины, одетые в солдатскую форму вермахта. По цвету одежды можно было определить пехотинцев, танкистов, летчиков, артиллеристов… Над головами раскачивались фанерные щиты с надписями. «Старая гвардия зашевелилась»,- подумал Рудольф и вслух спросил:

- Что это?

- Демонстрация протеста, господин барон.

Рудольф сразу изменился в лице.

- Они выступают против создания бундесвера, против атомного оружия…

Рудольф подался вперед и, вцепившись руками в спинку сиденья, сверлил глазами процессию. Ганс притормозил машину. Шилленбург пробежал глазами по фанерным щитам и плакатам: «Под Сталинградом нас погибло триста пятьдесят тысяч. Мы не хотим повторения», «Мы не хотим, чтобы наша земля покрылась атомным пеплом». На Рудольфа двигалась инвалидная коляска, которую катили двое пожилых хмурых ветеранов в форме альпийских стрелков. В коляске сидел безрукий и безногий инвалид и в культяпках рук держал большой плакат.

На тротуарах толпились любопытные. На перекрестке стояли полицейские.

- Свернуть, господин барон? - спросил Ганс.

- Нет.

- Остановить?

- Нет, вперед. Вперед, сквозь вонючую мразь, через гнилые обломки.

Ганс - ярый член неофашистской организации «Коричневая рука», участник многих схваток с красными и налетов на демократические организации - стиснул зубы. Такого ему еще не приходилось делать. Там - свои… Нагнув голову, он медленно повел машину прямо на ветеранов войны.

- Прибавь скорость!

Фронтовики хмуро смотрели на блестящий «мерседес-бенц», который двигался на них. Они не дрогнули, им и не такое приходилось видеть. Но когда машина прибавила скорость, ветераны, изрыгая проклятия, попятились, расступились. Однако пожилые альпийские стрелки не успели откатить инвалидную коляску. «Мерседес-бенц» крылом задел коляску, она перевернулась. Раздался отчаянный крик. Взрыв негодования охватил бывших воинов фюрера. Пошли в ход костыли, палки, камни. Раздался звон битого стекла.

- Гони! - заревел Рудольф, нагибаясь и закрывая голову руками.

Полицейские, которые только и ждали удобного повода, кинулись на демонстрантов, обрушивая на их головы и плечи удары резиновых дубинок.

«Мерседес-бенц» оказался изрядно помятым. Все стекла, в том числе и толстое лобовое, были разбиты. Ехать в машине оказалось невозможным. Оставив ее на попечение шофера, Рудольф сел в первое попавшееся на глаза такси.

Таксист обрадовался такому клиенту, вернее - дальней поездке. Моложавый, белобрысый, с широкой спиной грузчика, он легко и с шиком вел свой потрепанный «оппель». Город остался позади. Мокрая от растаявшего снега лента шоссе слегка поблескивала и казалась голубой.

Закурив, таксист начал разговор:

- Вчера у меня тоже был дальний рейс. Возил двух туристов. Не то поляки, не то болгары. Славяне какие-то. Знаете куда? В Дахау. У них родственника сожгли там в газовой камере. Подъезжаем, ворота закрыты, а дежурный нам кричит: «Проваливайте! Тут теперь военная тюрьма для американских солдат». Но туристы оказались настойчивые. Суют свои документы и требуют пропустить внутрь, чтобы осмотреть бывший лагерь смерти. Дежурный, молодой паренек, посмотрел на них, словно они с луны свалились, да как захохочет: «И вы поверили красной пропаганде? Ничего такого тут не было… Выдумка коммунистов!» Тогда туристы ему в упор: «А Нюрнбергский процесс тоже выдумка и пропаганда?» Знаете, что дежурный ответил? Он сказал совершенно серьезно: «Нет, Нюрнбергский суд не пропаганда… А еще хуже. На нем коммунисты судили вождей нашей нации»,

- Умный парень,- сказал Рудольф, сразу давая понять, на чьей он стороне.

Таксист осекся и замолчал. Вдали показался старинный замок. Он стоял на холме, его зубчатые башни и готические остроконечные крыши внутренних построек отчетливо вырисовывались на фоне бледного серого неба.

- На развилке сворачивай к замку,- сухо приказал Шилленбург.

Таксист искоса взглянул на пассажира и втянул голову в плечи: только теперь он понял, кого везет.

- Слушаюсь, господин барон!

Проехали по каменному мосту через ров, опоясывающий холм, миновали высокую глухую арку ворот, асфальтированная лента полукружьем повела к широким ступеням старинного здания. Второй этаж украшали балконы с массивными чугунными перилами. Рудольф, не глядя на таксиста, бросил ему деньги и выпрыгнул из машины.

По широким ступеням навстречу ему спешила сияющая пожилая женщина в белом переднике и высокой наколке на седеющих волосах. Няня Брунгильда, старая служанка.

- С приездом, мой господин! - она быстро присела и поцеловала руку боксера.

- Гутен абенд,- скороговоркой произнес Рудольф и побежал вверх по ступенькам, где у колонн его уже поджидал высокий мужчина с крючковатым носом и пышными седыми волосами.- Фатер! Фатер!

- Мой сын! - Рудольф оказался в объятиях старика.

Положив сыну руку на плечо, отец повел Рудольфа по широкому коридору, на стенах которого в тяжелых золоченых рамах висели портреты предков, под ними стояли манекены рыцарей в полном боевом облачении и с копьями в руках.

- Объясни, пожалуйста, что это за шутка? Почему ты приехал на такси? Мы послали машину…

- Длинная история…

В дверях гостиной Рудольфа встречала стройная молчаливая женщина с черными подкрашенными волосами. Черное бархатное платье с глубоким вырезом подчеркивало ее спортивную фигуру. На плечи небрежно накинут горностаевый палантин.

- Рудольф,- пропела она приятным томным голосом.- Мальчик мой!

- Маман! - Рудольф нежно обнял ее и поцеловал.

- Привет, старина! - сэр Пиллинг, старый друг дома, в новенькой форме генерала американских сухопутных войск, которая мешковато сидела на его поджарой фигуре, шагнул навстречу.- Привет победителю чемпионата чемпионов! Мы тебя по телевизору видели. Какой ты теперь стал, а? Выпьешь со стариком коктейль?

- Только фруктовый,- ответил Рудольф, усаживаясь на низкий диван.

Он подробно рассказал, что с ним произошло на центральной улице Мюнхена, изменив лишь главное: не он первый велел ехать на демонстрантов, а демонстранты напали на машину.

- Какой ужас! - Луиза фон Шилленбург сжала ладонями виски.

- Я давно говорю вашему министру внутренних дел, что пора, наконец, провести решительную чистку,- сказал генерал.

Отец, ничего не говоря, пошел в свой кабинет и стал звонить комиссару полиции.

На следующий день ведущие газеты Федеративной Республики на видном месте поместили снимки Рудольфа фон Шилленбурга и опубликовали репортаж о «теплой захватывающей встрече на родной земле». Многие газеты, как сенсацию, добавляли, что в тот же день тайные агенты подпольной коммунистической организации спровоцировали нападение на машину, угрожая жизни чемпиона Федеративной Республики. И добавляли: «Виновники арестованы и скоро предстанут перед судом». О демонстрации ветеранов войны нигде не говорилось ни слова.

Мюнхенские газеты подробно расписали спортивный путь Рудольфа фон Шилленбурга, отдали должное его отцу, с налетом сентиментальности описали, как фон Шилленбург-старший вывез будущего чемпиона из окруженного русскими Кенигсберга на подводной лодке.

Но ни одна газета не рассказала полной правды, не поведала читателям, как генерал СС фон Шилленбург запретил нести тяжело раненных офицеров в последнюю подводную лодку и велел грузить ящики с личным имуществом и ценностями, награбленными в оккупированных странах. После ухода подводной лодки тридцать боевых офицеров вермахта вынули пистолеты и покончили с собой…

Газетчики подробно описали спортивный путь Рудольфа фон Шилленбурга, прозванного Рудольфом Железным, называя его гордостью нации, отдали должное и его тренеру, в прошлом известному боксеру Хельмуту Груберу. Но ни в одной строчке не обмолвились о том, как воспитывался Рудольф Железный, как он стал фюрером «викингов» молодежной нацистской организации «Коричневая рука» и потом одним из лидеров неофашисткой ДРП - «Дойче райх партай» - немецкой имперской партии. А об этом стоило рассказать…

В учебниках истории, по которым Рудольф учился в школе, не упоминалось о преступлениях нацистов. Там не было напечатано ни одной строчки о газовых камерах и массовых зверствах, которые совершили гитлеровцы. Но нельзя сказать, что юный фон Шилленбург ни разу не слышал о Бухенвальде и Дахау, о Маутхаузене и Освенциме. Однако он искренне верил своим учителям, утверждающим, что за колючей проволокой содержались в основном предатели-коммунисты и евреи, которые предали отечество…

В учебниках по географии Рудольф изучал карту своей страны в старых довоенных границах и знал, что коварные русские большевики «незаконно захватили немецкие провинции». Он ежедневно видел наглых и нахальных американских солдат, оккупантов и ненавидел их. Он жаждал видеть Германию свободной и великой.

Настольными книгами молодого Рудольфа были воспоминания бывших генералов о минувшей войне, его библией стала книга «Эсэсовские войска в боях», преподнесенная отцом за хорошую учебу. Он читал эту книгу запоем, выучил наизусть целые страницы и любил часто их декламировать своим одногодкам, особенно те места, где поэтизировалась война.

- «Война - великолепное зрелище! - выкрикивал он неокрепшим голосом.- Разрушение и зрелища доставляют наслаждение… Война - вид спорта. Чтобы убивать, нужна отточенная техника, и применять ее нужно спокойно и невозмутимо».

Отец поощрял сына, когда тот со своими дружками разрисовывал фашистской свастикой дома бывших борцов Сопротивления, спасал от суда, когда они избили двух профессоров, бывших узников Бухенвальда.

Юный барон вскоре возглавил местных «викингов», входящих в молодежную неофашистскую организацию «Коричневая рука». Он организовал нашумевшее ночное факельное шествие накануне дня рождения Гитлера. Его друзьями стали бывшие фюреры «Гитлерюгенда» и эсэсовские офицеры.

Рудольф освоил тонкости великосветских манер, научился галантно прикладываться губами к дамским ручкам, но и умел плевать в лицо и выкручивать руки. Боксерские знания, отработанные в спортивном зале, он лихо применял вместе со своим тренером в уличных потасовках, спровоцированных молодчиками «Коричневой руки» против молодежных рабочих организаций.

Седой, но еще крепкий, как дуб, барон искренне восхищался успехами сына и, панибратски похлопывая Рудольфа по плечу, восклицал:

- Чудесно! В твоих жилах течет рыцарская кровь фон Шилленбургов!

Обо всем этом газеты, конечно, молчали. То ли вездесущие репортеры не знали о таких весьма пикантных подробностях биографии Железного Рудольфа, то ли в Федеративной Республике еще не настало время говорить о них открыто.

Национального спортивного кумира возили по стране. Рудольф выступал перед студентами и призывниками, приветствовал орущие толпы молодых неонацистов «Коричневой руки», присутствовал вместе с отцом на закрытом танкодроме, когда там проходили технические испытания новые германские танки, созданные и оснащенные по последнему слову военной техники.

- Наступит день икс, и мы заменим американские танки, которыми вооружен бундесвер, своими, отечественными,- сказал Рудольфу генерал, руководивший испытаниями.- Они будут надежнее и мощнее. Дело, начатое вашим дядюшкой, находится в хороших руках.

В начале марта чемпион по боксу был почетным членом жюри на финальных соревнованиях пятого первенства Федеративной Республики по «двоеборью на пальцах», то есть перетягиванию на пальцах. Чемпионат состоялся в городе Вейлере. В нем приняло участие более ста человек, представлявших почти все земли республики. Огромное количество зрителей бурно реагировало на ход поединков.

Судья по очереди вызывал пары соперников. Они усаживались за небольшой дубовый стол. Затем по знаку судьи они сцеплялись пальцами правой руки и начинали тянуть каждый в свою сторону. Проигравшим считался тот, кто коснется телом стола. Поражение засчитывалось и тому, у кого с пальца была содрана кожа.

После окончания соревнований Рудольф фон Шилленбург под звуки гимна торжественно вручал победителям призы и медали. Западногерманская спортивная газета «Шпорт-депеше» поместила интервью с Шилленбургом, который сказал: «Двоеборье на пальцах» - чисто немецкий вид спорта. Чем сильнее пальцы, тем сильнее рука. Перетягивание на пальцах укрепляет мышцы рук. А сильные руки сильных людей нужны возрождающейся Германии».

В сопровождении генерала-инспектора бундесвера Отто Зальцберга знаменитый боксер посетил специализированную военную школу близ Хаммельсбурга.

- Здесь будущие офицеры бундесвера осваивают программу полной имитации антипартизанской войны,- пояснил начальник школы майор Ганс Герлих.

Рудольф присутствовал на практических занятиях. Двадцатилетние парни учились связывать пленного таким образом, чтобы его пятки касались затылка. В другом классе курсанты практиковали методы пыток и болевых приемов. То и дело слышались резкие, как удары бича, приказы дюжих воспитателей: «Прикладом по шее!», «Бей в живот! Ниже!»

Проходя мимо кухни, Рудольф обратил внимание на курсантов, которые возились с курами. Руки, засученные до локтей, были в крови.

- Что они делают?

- Приобщаются к природе,- пояснил майор.- Учатся бесшумно отрывать головы. Диверсантам это пригодится…

У одного курсанта «бесшумный отрыв головы» не получался. Курица кудахтала и вырывалась. Майор Герлих подошел к нему.

- Смотрите, как надо.

Он взял туловище левой рукой, придавил к скамье, а правой, стиснув голову птице, рванул в сторону. Курица даже не пикнула. Майор вынул носовой платок, стер кровь с пальцев.

- Великолепно,- произнес генерал-инспектор.- Где вы практиковались?

- В Польше и на Украине,- ответил польщенный майор.

- Есть и другой способ,- сказал Рудольф.- Разрешите!

Курсанты достали из решетчатого ящика крупного петуха, тайно надеясь, что у «сноба» ничего не получится.

Рудольф зажал голову петуха между пальцами, поднял руку над головой и резко тряхнул. Петух отлетел далеко в сторону и затрепыхался. Курсанты дружно засмеялись, но тут же смолкли, удивленные. На раскрытой ладони Рудольфа между пальцами лежала петушиная голова. Боксер выкинул ее в корзинку и показал руку: на ней не было ни единого красного пятнышка.

- Война - это вид спорта,- сказал Шилленбург, цитируя заученный абзац из книги «Эсэсовские войска в боях».- Чтобы убивать, нужна отточенная техника, и применять ее нужно спокойно и невозмутимо…

Курсанты с восхищением смотрели на него.

А через день Шилленбург уже находился в столице Федеративной Республики и сидел почетным гостем на торжественном приеме, устроенном промышленными магнатами и крупными финансистами. Им было приятно чествовать знаменитого спортсмена, который знал тонкости светского этикета и происходил из древнего рода. Молодые дамы не сводили с него глаз.

Рудольф не выпил ни капли спиртного. Поднимая бокал с виноградным соком, он сказал:

- Дамы и господа! Смею надеяться, что вы простите мне такую вольность, и разрешите выпить в вашу честь этот напиток,- Рудольф вздохнул и выразительно покачал бокалом.- Впереди у меня трудные бои, и ваш покорный слуга обязан соблюдать строгий режим. Вы знаете, что коммунисты и их приспешники намереваются отпраздновать годовщину нашего поражения. Но я клянусь! - Он сделал паузу и обвел взглядом сидящих за столом: - Клянусь рыцарским именем предков, что на чемпионате Европы, который скоро состоится в нашем многострадальном Берлине, я, фон Шилленбург, сделаю все для победы, для прославления великого рейха, и чтобы в вашу честь, дамы и господа, чтобы в честь немецкого народа на флагштоке подняли наше национальное знамя! Кровь и честь!

- Кровь и честь! - Растроганные мужчины вскочили с бокалами в руках.

Поздним вечером в номере гостиницы, где остановился Рудольф, раздался длинный телефонный звонок. Боксер нехотя взял трубку, но, узнав голос Хельмута, сразу сосредоточился.

- Киноленты, на которых засняты бои всех будущих соперников, уже у меня,- докладывал тренер.- Спортивный зал и весь комплекс приведены в боевую готовность. Восемь спарринг-партнеров, боксирующих в манере соперников, прибыли и ждут. Пора!

- Завтра вылетаю,- коротко ответил Рудольф.

Утренним самолетом Рудольф фон Шилленбург вылетел из Бонна в курортный район Баварских Альп, где в горном санатории его ждал Хельмут Грубер…

Заключительный этап подготовки к чемпионату Европы сборная команда Советского Союза по боксу провела на Черноморском побережье, в Сочи, в международном молодежном лагере «Спутник». Лагерь располагался на окраине города, в уютной долине, у самого берега.

Завхоз лагеря, пожилой полнолицый украинец, хмурился и недовольно ворчал. Он не мог равнодушно смотреть, как в зале, где недавно закончили капитальный ремонт, знаменитые спортсмены дырявили стены, вгоняли в потолок толстые крючья, кувалдой забивали в пол массивные скобы, устанавливали боксерский инвентарь. В кармане у него лежала телеграмма из Москвы, которую вручил ему директор лагеря: «Создать все условия для тренировок…»

Летний туристский сезон еще не начался, и в корпусах международного лагеря жили наши парни и девушки, прибывшие на отдых по путевкам. Они были постоянными зрителями на тренировках.

Море, голубое вдали и кристально-прозрачное у берега, манило к себе, нежно ворковало волнами, перемывая и сортируя полированные камешки. Но вода была еще довольно холодной, купались отдельные смельчаки да жадные до юга северяне.

Валерий Рокотов жил в корпусе номер два, на втором этаже, в восемнадцатой комнате, вместе с бурятом Виликтоном Турановым, серебряным призером Токийской олимпиады. С ним Рокотов подружился на личном первенстве страны. И сейчас, когда они встретились в Сочи, бурят предложил:

- Будем вместе?

- Идет! - ответил Рокотов.

Туранов - типичный легковес: среднего роста, плотный, с мягкими мышцами. Ни в скуластом восточном лице, ни в телосложении ничего особенного не было, и, глядя на Виликтона, не верилось, что перед тобой прославленный боксер.

- На Олимпийских играх в Токио меня обходили любители автографов, принимали за своего,- рассказывал он.- Зато донимали журналисты, все допытывались, не японец ли я. О бурятах они не слышали и недоуменно пожимали плечами. В репортажах они называли меня «бурятом монгольского происхождения».

Туранов был на два года старше, учился на последнем курсе в Бауманском. Готовился стать инженером. Он привез с собой чемодан книг и рулоны плотной бумаги.

- Декану наплевать, куда еду и зачем. Ему подавай вовремя чертежи и проект диплома.

Две недели тренировочного сбора пролетели быстро. Времени свободного почти не было. Тренировки в боксерском зале сменялись легкоатлетическими соревнованиями, за игрой в баскетбол следовали состязания в плавательном бассейне, после туристского похода начиналась игра на футбольном поле или катание на шлюпках, где боксеры, работая на веслах, основательно потели под солнцем. А когда боксеры, надев на головы защитные шлемы, а на руки большие тренировочные перчатки, выходили на ринг, чтобы провести учебный поединок, специалисты усаживались почти у самых канатов и вместе со старшим тренером сборной команды Виктором Ивановичем буквально фотографировали глазами каждое движение спортсменов. У тренеров нелегкая задача - основываясь на объективных научных данных и многолетнем субъективном опыте, отобрать в сборную самых лучших, которым и доверить право защищать честь Родины.

…Боксеры жили дружной веселой семьей. Противники, ярые соперники на ринге, они с нежностью няньки заботились друг о друге. Каждый старался помочь товарищу овладеть новым эффектным приемом защиты или смелым тактическим вариантом атаки. В парной бане старательно массировали друг друга, добросовестно проминая каждую мышцу. А по вечерам помогали тем, кто учится. Олимпийский чемпион в среднем весе Василий Задонченко, адъюнкт военно-инженерной академии, и Валерий Рокотов, хорошо умевший чертить, садились рядом с Турановым и помогали разрабатывать дипломный проект. Заядлые танцоры Ричардас Рамулис и Виктор Бакаев учили друзей красивым па модных танцев.

- Не так сосредоточенно! Вы танцуете, а не боксируете!- поучали они.- Свободнее! За границей всякое бывает, даже на официальном приеме могут грохнуть что-нибудь такое…

Наконец наступил день, когда объявили состав команды. Боксеры расселись по гимнастическим скамейкам, притихли. Тренеры толпились около стола. Рокотов посмотрел на своего тренера, но Микларжевский отвел глаза.

У Валерия полыхнуло внутри, жар бросился в лицо: «Меня не включили!» Но он тут же взял себя в руки. Чем он лучше других? Ну, один раз выиграл медаль чемпиона страны. А тут есть более именитые боксеры полутяжелого веса - Алоис Позднявичас, чемпион Европы, и Алексей Кисельков, серебряный призер Токийской олимпиады. Валерий посмотрел на Алоиса. Тот нагнулся и старательно перешнуровывал боксерские ботинки. Взглянул на Алексея. Загорелое лицо москвича было сосредоточенным. «Жаль, что нельзя послать их обоих,- подумал Валерий.- Где же справедливость? Из какой-нибудь страны привезут серого новичка или приедут неполной командой, без полутяжа, а тут тренеры ломают головы, не зная, кому отдать предпочтение… Один лучше другого».

Виктор Иванович постучал ладонью по столу, хотя и так стояла тишина. Рослый, выше среднего роста, и плотный, словно он был вырезан из цельного ствола столетнего дуба, с сильными короткими руками и могучей грудью, старший тренер чем-то напоминал волжских богатырей-грузчиков. Виктор Иванович хмурил седые кустистые брови и сверлил маленькими глазами притихших боксеров, словно собираясь проникнуть внутрь, прочесть сокровенное. Его уважали, любили и побаивались.

- Вот что, ребята,- начал он тихим голосом.- Если бы нам разрешили, мы смогли бы выставить и три и четыре равноценные команды, но вы сами знаете, любая страна имеет право выставить лишь по одному боксеру в каждом весе… Тут тренеры посоветовались, учли рекомендации научной бригады, рекомендации врача… И вот составили сборную. Хотим знать и ваше мнение… Чемпионат Европы не туристская прогулка… Так что надо самых достойных и самых надежных.

Виктор Иванович не спеша, по весовым категориям, называл кандидатов в основной состав, который должен ехать в Берлин. То и дело раздавались возгласы:

- Правильно!

- Достоин!

Рокотов весь превратился в слух, где-то в глубине сознания таился робкий комочек надежды. Тренер назвал Алоиса Позднявичаса. Валерий качнулся и услышал свой собственный голос:

- Достоин!

- Оправдает! - вторил ему Алексей Кисельков.

Сразу стало легко и свободно. «Так должно и быть,- думал Валерий.- Так должно и быть». Хотя Рокотов не раз на тренировочных поединках с Алоисом невольно фиксировал, что обыгрывает знаменитого боксера. Немного, но обыгрывает. За счет быстроты, за счет координации движений, может быть, молодости…

В дверях показалось длинное лицо массовика.

- Простите, пожалуйста… Рокотов! Вам посылка пришла. Просят зайти, а то завтра наша почта отдыхает, выходной у нее.

Посылка, вернее - не посылка, а небольшая бандероль, пришла от матери. Валерий недоуменно рассматривал небольшой пакетик, обвязанный шпагатом и запечатанный сургучом. Он часто получал посылки из дому и когда учился и теперь, во время службы. Посылки приходили объемистые и тяжелые. В фанерных ящиках, обшитых тканью, мать присылала куски домашнего сала с чесноком и перцем, нежного, как масло, домашнего изготовления колбасу, банки с медом и вареньем, теплые шерстяные носки. Она заботилась о единственном сыне, который служит «на краю земли, в ледовитой Сибири». Но такой маленькой бандероли он не получал ни разу. Может, шутка чья-нибудь? Он посмотрел на печати, проверил адрес. Нет, все правильно. И почерк ее. Странно!

Валерий сунул бандероль в карман и зашагал в свой корпус. «Слетаю на пару дней домой, в Донецк, к матери,- думал Валерий,- а потом к себе, в гарнизон».

Виликтон ходил по комнате, собирал книги и складывал в чемодан.

- Думал, мы с тобой везучие, думал, вместе поедем в Берлин.

- Хорошо хоть тебя включили. И то хлеб…

- А диплом? А чертежи? Понимаешь, я рад, я хочу ехать. Но декан меня съест… Живого съест!

В комнату бочком протиснулся тяжеловес Василий Тишканов, за ним «мухач» Беленький. Ни тот, ни другой не попали в счастливую десятку.

- Что такое не везет и как с ним бороться,- глухо произнес Вася.

- Валера, доставай посылку,- сказал Аркадий.- Люблю пищу домашнего приготовления. Давай пожуем с горя и запьем водопроводной водичкой.

Рокотов вынул из кармана бандероль и положил на стол:

- Ничего особенного, ребята…

- Открывай!

Валерий разрезал шпагат, развернул плотную оберточную бумагу. Внутри был небольшой картонный коробок, обвязанный суровыми нитками. Открыл коробок. В нем лежали какие-то темные клубни, коричневые плоские луковицы и семена.

- М-да! - многозначительно произнес тяжеловес.

- Йе! - тихо присвистнул Виликтон.

- Ребята, ша! - Аркадий поднял палец.- Это символы. В древности, когда еще не было букв и люди ходили неграмотными, они с помощью семян и кореньев составляли послания. Лихо? А теперь ближе к нашим дням: очаровательная шахтерочка втрескалась в Валерку и решила объясниться в любви таким древним…

- Хватит! - оборвал его Рокотов.- Это от матери.

Под семенами и клубнями лежал листок из ученической

тетради, сложенный в несколько раз. Валерий развернул письмо. «Сынок,- писала мать,- дядя Афанасий на праздник Первое мая ездил с шахтерской делегацией в Берлин. Там он ходил на братское кладбище в Трептов-парк и возле памятника солдату-освободителю видел могилку отца, она с правой стороны, сынок, посылаю тебе клубни и семена: садовый мак, гвоздика и фиалка, отец очень любил такие цветы, посади их на могилку, как зайдешь, она с правой руки…»

Валерий протянул письмо товарищам. Те молча прочли корявые строчки, выведенные химическим карандашом.

Беленький тронул Рокотова за руку.

- Извини меня,- сказал он.

- Что такое не везет и как с ним бороться,- повторил тяжеловес, почесывая квадратный подбородок.

- Валера, ты… Я тебе друг? - спросил Виликтон, смотря прямо в глаза Рокотову.

- Конечно, друг.

- Тогда слушай. Мой отец был в Сибирской дивизии,- он говорил быстро, глотая концы слов, боясь, что его перебьют.- Начал воевать под Сталинградом… Дай мне цветы, я обещаю. Сам посажу… Честное слово, сумею! Думаешь, буряты не умеют сажать цветы?

Рокотов закрыл коробок, перевязал его суровой ниткой и протянул Туранову.

Боксеры, не попавшие в основную десятку, разъезжались по своим городам. Рокотову после получения бандероли расхотелось ехать в Донецк. Там проходу не дадут, начнутся расспросы-допросы: «Почему да отчего не взяли…» Он решил лететь в Москву, побыть там денек и из столицы отправиться в свой ракетный гарнизон.

Самолет на Москву отлетал в двенадцать двадцать. После завтрака Валерий пожал руки товарищам, пожелал им побед, попрощался с тренерами, врачами, научными работниками. Микларжевский проводил Рокотова до автобусной остановки.

- За тебя большинство тренеров, и Виктор Иванович тоже,- говорил Игорь Леонидович, шагая рядом.- Но сам должен понимать, этот чемпионат особенный. Во-первых, юбилей Победы, и во-вторых, в Берлине… Проигрывать никак нельзя… А на международном ринге титулы и звания имеют вес. Поэтому и решили поставить Алоиса. Чемпион Европы - звучит…

Аэропорт находился в Адлере. Валерий прибыл вовремя, зарегистрировал билет и, ожидая посадки, с чемоданчиком в руках прогуливался по просторному залу ожидания.

- Внимание! Рейс на Москву задерживается до пятнадцати часов. В Москве сильная гроза.

«Не везет, так везде не везет»,- вздохнул Валерий. Он купил в книжном киоске газеты, свежий номер «Огонька» и уселся на свободное кресло. Ждать надо было часа три, а то и больше. Он знал по личному опыту, что если в Москве начинается дождь, то он может идти сутки.

- Внимание! - раздался голос диктора.- Совершил посадку самолет из Донецка.

Рокотов отложил журнал и стал наблюдать за прилетевшими. Может, знакомый встретится, земляк. Пассажиры шли торопливо, весело переговариваясь, вели за руки детей. «Счастливые,- подумал Рокотов.- Торопятся к солнцу, к морю». Вдруг в толпе прибывших он увидел знакомую фигуру. Не может быть! Валерий даже встал. Плечистый молодой человек в сером габардиновом макинтоше и кепке стоял спиной, но широкий затылок с крупной родинкой был слишком хорошо знаком. Рядом, держа его под руку, весело щебетала миловидная девушка, круглолицая, с черными глазами.

- Федя! - крикнул Рокотов так, что многие пассажиры обернулись в его сторону.

Федор вздрогнул от неожиданности, недовольно повел плечами - видимо, его давно не называли так на людях - и не повернулся.

- Федя! - Рокотов сам поспешил к нему.- Рано зазнаешься!

У Федора брови взметнулись кверху, лицо от удивления вытянулось.

- Валерка! Ты?!

Они обнялись, хлопая друг друга ладонями по спине.

- Ты как тут очутился?

- Я на тренировочном сборе. А ты?

- Я… То есть мы с Настюшкой второй месяц медовый справляем. Профком выделил путевки в Гагры. А ты почему к нам на свадьбу не приехал?

- Не отпустили… Служба! Телеграмму получили?

- Телеграммой захотел отделаться! Ладно, мы еще с тобой потолкуем по-нашему, по-шахтерски. А сейчас познакомься с моей половиной.- Он повернулся к жене и представил Рокотова: - Это тот самый знаменитый Валерка, друг детства.

- Старший техник-лейтенант Валерий Рокотов! - Валерий вскинул руку к козырьку и лихо щелкнул каблуками.- Поздравляю и желаю счастливой супружеской жизни!

- Анастасия,- она улыбнулась и пожала руку.- Спасибо.

- Вот что, Валера, теперь ты от нас не отвертишься,- Холод брал инициативу в свои руки.- Сегодня мы устраиваемся в санатории, а завтра милости просим, ждем. Штрафной бокал тебя дожидается. Верно, Настюшка?

- Не могу,- ответил Рокотов.- Сегодня улетаю.

- Тогда мы начнем сейчас, как у нас говорят на шахте, не отходя от кассы. Командовать парадом буду я. Где тут ресторан?

Через несколько минут они сидели за столиком в ресторане Аэрофлота, и Федор, тыча пальцем в меню, заказывал одно блюдо за другим. Усатый официант торопливо записывал. Валерий попытался возразить, но Холод его не слушал.

- Сегодня гуляют шахтеры. Не пищать! - и снова к официанту: - Первым делом на стол фрукты, цветы и шампанское.

- Внимание, внимание! - загудел репродуктор.- Пассажир товарищ Рокотов, вас срочно просят зайти к начальнику аэропорта! Пассажир товарищ Рокотов, вас срочно просят зайти к начальнику аэропорта!

- Я сейчас вернусь,- Валерий встал.

Кабинет начальника находился в другом конце здания. Пожилой загорелый мужчина в форме летчика гражданской авиации произнес осипшим голосом:

- Если вы Рокотов, возьмите трубку телефона. Вас давно ищут.

Валерий пожал плечами. Он знал, что его никто не ищет. И взял трубку.

- Слушаю.

- Алло! Кто это? Валерий! - донеслось из трубки, и Рокотов узнал голос Микларжевского.

- Я! Я, Игорь Леонидович!

- Наконец-то… Заставил старика поволноваться. Поздравляю тебя, ты едешь…

- Я, Игорь Леонидович, никуда не еду и не лечу, погода нелетная,- ответил Рокотов, ничего не понимая.- Сижу на аэродроме.

- Ты едешь! Понимаешь, в Берлин едешь.» Скорее возвращайся в лагерь.

- Что?! - у Валерия вспотела ладонь, он сильнее прижал к уху трубку.- Что вы сказали? Не понял-.

- Едешь в Берлин… Алло! Ты слышишь? Позднявичас сейчас на тренировке повредил ногу… недели на две слег в больницу… Алло! Сдавай билет и возвращайся. Тренерский совет утвердил тебя… Виктор Иванович уже разговаривал с Москвой.

Май 1965 года.

Берлин.

В столицу Германской Демократической Республики одна за другой прибывают спортивные делегации.

- Ребята, да это же «Юность»! - весело крикнул Виликтон, когда автобус подвез боксеров к отелю.

Светло-серое четырехэтажное здание с большими квадратными окнами действительно чем-то напоминало московскую гостиницу «Юность».

- Значит, будем как дома,- сказал Виктор Иванович.

Он произнес эти слова с особой уверенностью, и

боксеры поняли своего тренера. Он намекал не только на внешнее сходство. Два года тому назад на чемпионате Европы, проходившем в Москве, все десять советских спортсменов добились права выступать в финальных боях и установили своеобразный рекорд - завоевали шесть золотых и четыре серебряные медали. Фактически в финале они выступили против сборной Европы и победили. В словах Виктора Ивановича звучала уверенность, что и здесь, в Берлине, не только можно, но и нужно повторить прежний успех.

В отеле уже разместились спортсмены Польши, Венгрии, Англии, Франции. В коридорах и холлах разноязыкая речь, восклицания, дружеские похлопывания по плечам. Встречаются старые соперники и друзья, завязываются новые знакомства, звучат песни, кто-то играет на гитаре. Царит атмосфера подлинного спортивного товарищества.

Журналисты, едва успев взять интервью у русских мастеров кинулись к подъезду встречать дебютантов европейского чемпионата - боксеров Турции. Их приехало всего пять человек: четверо офицеров и пятый - полицейский.

Советские боксеры разместились на четвертом этаже. Рокотов вставил ключ в замок, открыл дверь, пропустил вперед Туранова и подошел к окну. Перед ним лежал Берлин. Валерий смотрел на остроконечные готические крыши, на новые, выстроенные здания, на зеленые островки скверов и бульваров, и вдали в сизой дымке не то вечернего тумана, не то дыма заводских труб вставали скелеты многоэтажных домов с пустыми глазницами окон, без крыш и этажных перегородок, словно гигантские перевернутые ящики. Памятники войны…

Валерий всматривался в дома, в лабиринты улиц. Где-то здесь двадцать лет назад шел во главе батальона его отец. Боксер смотрел на кирпичную стену двухэтажного особняка со следами пуль на фасаде. Здесь дыбилась земля фонтанами взрывов, пули щербатили стены и асфальт тротуаров…

- Валерий, любуешься городом? Ничего, хороший,- Виликтон уже успел переодеться в синий тренировочный костюм с белыми буквами «СССР» на груди.- Только надо поторопиться. Папа сказал, сейчас пойдем в спортзал на разминку, там на весах сделаем прикидку, а потом в баню.

«Папа» - это старший тренер. Так Виктора Ивановича любовно называют боксеры. Его слово -закон. Он не любит, когда кто-либо опаздывает. Дисциплина для всех одна. Валерий стал поспешно раскладывать вещи.

Раздался стук в дверь.

- Можно,- сказал Валерий, не поднимаясь, и добавил: - Битте! Пожалуйста!

В комнату вошел Виктор Иванович, за ним высокий негр. В руках он держал увесистый сверток. Рокотов сразу узнал негра - это был чемпион Великобритании Джефферсон Мелл. Увидев Рокотова, негр заулыбался, обнажая белые зубы.

- О! Валле! Сальют!

Они обнялись как старые друзья.

- Ищет тебя по всему этажу,- пояснил Виктор Иванович,- ко мне пристал, давай Рокотова. Подарок, говорит, привез, вручить надо, пока не испортился.

В дверях толпились советские ребята, болгары, немцы. Джефферсон протянул Валерию пакет и быстро заговорил по-английски. В комнату протиснулся высокий смуглолицый болгарин и стал переводить:

- Он говорит, что его миссис - по-русски жена - и такой малый Боб дают сюрприз… Такой птица,- он поморщил лоб, подыскивая подходящее слово, но не найдя, загоготал, как гусак: - Го-го-го! Понимаешь, га-га-га! Наздар… На счастье… Такой обычай…

Виктор Иванович, удовлетворяя желание любопытных, развернул пакет. В нем лежал крупный, янтарный от жира, свежезамороженный гусь…

- Что с ним делать? - спросил Валерий, когда они остались одни.

- Не беспокойся, повара знают.

Спортсмены «обживали» боксерскую столицу. Накануне открытия чемпионата их можно было встретить всюду: на улицах, в парках, в залах музеев и картинной галерее. Берлинцы тепло встречали гостей.

- А теперь куда? - спросил Рокотов, когда осмотрели исторический музей,- ему не терпелось поскорее отправиться к памятнику советским воинам.

- К гнезду фюрера.

Автобус помчался по улице, где новые здания стояли рядом со скелетами бывших дворцов. Наконец, миновав парк, выбрались на обширный пустырь. Молодая ярко-зеленая трава покрывала лужайку, пробивалась среди камней. Всюду царило запустение.

Спортсмены вышли из машины и молча рассматривали темные, грязные обломки, беспорядочное нагромождение толстых бетонных глыб.

- Здесь, друзья, находилась канцелярия Гитлера,- пояснил экскурсовод.- Сердце нацистской империи. Здесь, под землей, в бетонном бункере, он и принял яд…

Валерий смотрел на обломки бетона, что громоздились рухнувшей пирамидой, и думал: сколько снарядов потребовалось людям, чтобы превратить в развалины змеиное гнездо фюрера. А теперь достаточно только одной ракеты…

- Поехали!

Улицы, мосты, площади…

Вместительный автобус плавно остановился у ворот советского посольства. Женщины вынесли два больших венка, обвитых красными шелковыми лентами.

- Надо помочь, ребята,- предложил Виктор Иванович.

Боксеры внесли в машину венки. Сразу запахло сосновой хвоей и розами.

- Один твой,- сказал Рокотову старший тренер, показывая на венки.

- Хорошо, Виктор Иванович, я понесу.

- Ты не понял. Один твой, на могилу отцу.

У Валерия перехватило дыхание. Ему? Венок? А он только хотел просить, чтобы остановили автобус у какого-нибудь цветочного магазина. Валерий с благодарностью посмотрел на старшего тренера.

- Спасибо, Виктор Иванович…

- А ты не меня одного благодари, тут весь наш коллектив руку приложил. И товарищи из посольства постарались. И немецкие друзья из федерации.

Впереди на розоватом фоне вечернего неба возникли очертания триумфальной арки - Бранденбургские ворота. На массивной арке четверка металлических коней, впряженная в колесницу, грызла удила.

Водитель нажал на тормоза, и автобус остановился перед часовым на контрольном пункте. Высунувшись в дверцу, он протянул солдату документы.

- О! Боксе! - воскликнул он, восхищенно посматривая через окна на спортсменов, и дал знак ехать.- Битте!

Автобус, лавируя в потоке машин, помчался по Шарлоттенбургскому шоссе, которое пролегло между парками Тиргартена. Наконец, развернувшись, остановился у входа на братское кладбище. Спортсмены вышли из машины, вынесли венки. Вместо ворот по краям входа - огромные, высеченные из красного гранита печально приспущенные знамена. Зелень, аккуратно подстриженные кусты. Впереди на высоком пьедестале знаменитая фигура воина-освободителя с мечом в одной руке и с девочкой, доверчиво прижавшейся к нему, в другой. Ногами солдат попирал раздавленную свастику. По ясному, словно вымытому, весеннему небу плыли редкие мелкие облака, и лицо воина, освещенное вечерним солнцем, то светлело, озаряясь, то становилось мрачно-задумчивым.

Братское кладбище, расположенное в парке, представляло собой гигантский ансамбль-памятник. Величие подвига запечатлено в камне и граните. Боксеры, примолкшие, сняв головные уборы, несли венки по длинной аллее, поднялись по широким ступеням к подножию главного памятника и возложили венок. Несколько минут стояли в скорбном молчании. Медленно пошли назад.

Соленый туман застилал Валерию глаза. Он не плакал, но слезы навертывались сами. Где-то здесь лежит отец. Сердце глухо стучало, гоня толчками кровь. Нет, он не думал о смерти. Отец, которого он знал лишь по фотографиям, был для него живым. И сын спешил к нему на свидание.

Строгие надгробные плиты, выстроенные в шеренгу, как солдаты на параде. И фамилии, фамилии, фамилии… От четких позолоченных букв рябило в глазах.

Валерий шел от одной плиты к другой. И вдруг, словно кто толкнул в спину, он остановился, замер. По спине струился холодный пот. Дважды прочел короткую надпись, проверяя каждую букву:

Открыв дверь в раздевалку, где находились советские боксеры, Рокотов сразу попал в объятия Микларжевского. Игорь Леонидович прилетел в Берлин с группой тренеров в составе туристской делегации.

- Понимаешь, чуть было не опоздали. В проспектах написано, что открытие завтра… Прямо с аэродрома и сюда… А ты? Как себя чувствуешь? Противника видел?

Валерий еле успевал отвечать. Настроение прекрасное. Да, видел соперника, на взвешивании. Он из Норвегии, моряк торгового флота. Говорят, левша. Вчера на тренировке работал с тяжеловесом Укосимовым, он тоже левша, а ему попался ирландец-правша, так что у нас с тяжеловесом был обоюдный интерес.

Микларжевский раскрыл чемодан и достал тренировочный костюм, боксерские лапы.

- Пора разминаться,- он посмотрел на большие квадратные электрические часы, укрепленные над дверью.- Легкая гимнастика, пятнадцать минут…

Виликтон Туранов, закутанный в теплый мохнатый халат, двинулся к выходу. Виктор Иванович, обняв боксера за плечи, шел рядом и что-то говорил на ухо.

- Виля! Ни пуха ни пера! - крикнул Рокотов.

- Топай к черту! - ответил Виликтон и на его сосредоточенном лице вспыхнула и тут же погасла улыбка; мысленно он был уже не здесь, а там, на ринге.

Валерий машинально проделал гимнастику и взял кусок тонкого кабеля в резиновой изоляции - скакалку.

- Сколько?

- Два раунда. В слабом темпе,- и, хитро улыбаясь, добавил: - Подарок тебе привез: письмо от матери. Оно долго путешествовало. Из военного гарнизона отправили в Сочи, но и там оно тебя не застало.

- Где же оно? Давайте, Игорь Леонидович.

- Наберись терпения. Долго ждал, придется еще подождать,- Микларжевский сделал паузу, посмотрел на Рокотова, и трудно было понять, говорит ли он серьезно или шутит: - Письмо получишь после полуфинала. Выйдешь в полуфинал, сразу получишь.

- А если не выйду, проиграю…

- Ну, тогда,- Микларжевский вздохнул и хитро улыбнулся,- отдам только в Москве. Вот так. Точка. Не стой на месте, двигайся!

Каждый боксер по-своему переживает минуты перед ударом гонга. Один становится раздражительно-взвинченным, второй уходит весь в себя, молчун молчуном, никого не видит, никого не слышит, третий нарочитой веселостью старается прикрыть тревожную взволнованность. У каждого спортсмена свой характер и темперамент. Только в романах да на экранах кино можно видеть невозмутимых спортсменов, у которых нервы из проволоки, а мышцы из первосортной стали. В жизни все сложнее.

…Тревожное ожидание нарастало. Но оно не было похоже на переживание человека, идущего на суд, хотя ринг - это место открытого суда, где на глазах тысячной толпы специалисты в белых судейских одеждах решают спортивные судьбы. Валерий переживал по-своему, по-рокотовски, волновался, как солдат накануне парада, ибо для солдата парад, как и бой на ринге, проходит каждый раз по-иному и наполнен новым содержанием. Глухой рокот многотысячной толпы доносится сюда сквозь толщу железобетонных стен, к нему невольно прислушиваются, ибо он, как барометр, чутко реагирует на ход поединка.

По длинному коридору идет долговязый молодой немец с блеклыми, навыкате глазами и приветливой улыбкой на губах. В одной руке он держит связку пухлых боксерских перчаток, издали похожих на огромные груши, в другой - листок бумаги. Он бесцеремонно заглядывает в раздевалки, быстро говорит, глотая окончания слов, говорит требовательно, но вежливо и уважительно и всегда улыбается. Это судья при участниках. Он предупреждает боксеров, раздает перчатки, выводит очередную пару на ринг.

- Рокотоф! - Он заглянул в раздевалку, где находилась советская команда.- Битте! Пожалюста!

Микларжевский и Рокотов, закутанный в мохнатый халат, направились по коридору в гудящий зал. Навстречу, быстро перебирая ногами, спешил Виктор Иванович.

- Я за вами… Виликтон молодец! Во втором раунде ввиду явного… - рассказывал он.- Не захотел уходить, остался там, чтобы посмотреть итальянца… Завтра ему с ним работать.

Огромный полутемный зал, словно кратер вулкана, полыхнул горячим разогретым дыханием толпы, прокуренным, спертым воздухом. Вокруг яркого пучка света, падавшего на ринг, плавал сизый табачный дым. В горле запершило.

Норвежец был уже на ринге. Высокий костистый блондин с длинными руками. Белая майка и белые трусы с синим поясом подчеркивали белизну кожи. Норвежец то и дело поднимал костистые плечи до самых ушей и правой рукой растирал хрящ носа.

- Только не торопись,- Микларжевский пододвинул к ногам широкую плоскую коробку с канифолью.- Чаще работай правой.

Судья на ринге - седой голландец с обветренным, испещренным морщинами, мужественным лицом, в прошлом известный боксер, боец армии Сопротивления - за руку поздоровался с Микларжевским и Виктором Ивановичем.

Глухо прозвучал электрический гонг, на больших часах зажглась цифра «один» - первый раунд - и запрыгали, сменяя друг друга, секунды.

- Чаще правой,- Игорь Леонидович легонько подтолкнул Рокотова ладонью.

Норвежец был выше ростом и после рукопожатия стал в правостороннюю стойку. Работать с левшой всегда неудобно, тем более если он выше и руки у него длиннее. Черные перчатки, поднятые на уровень глаз, готовы нанести штыковой удар с дальней дистанции.

Валерий, приняв боевую позицию, слегка приподнялся на носочки и стал, подыскивая дистанцию для атаки, плести кружево финтов, обманных движений. От цепкого взгляда судей и зрителей не ускользнуло ни его спокойное, уверенное выражение лица, ни быстрые движения в плечах, имитирующие начало ударов. Внимание всех было приковано к его перчаткам, готовым любой финт закончить хлестким ударом, готовым вот-вот обрушить лавину атаки.

Но мало кто, за исключением специалистов, видел точную и легкую работу его ног. Со стороны все было просто и обычно. Но именно ноги несли на себе основную нагрузку. «По работе ног,- говорят тренеры,- определяется и класс мастерства».

Рокотов не отвечает на удары, не принимает вызова. Он, уклоняясь или защищаясь подставкой плеча, медленно и настойчиво ищет нужную ему дистанцию, выбирает момент. Он теснит норвежца к канатам, а тот меняет позиции, уходит, кружит по рингу. А Валерий, как тень, все время рядом. И расстояние между ними постепенно сокращается. Выставив вперед левую ногу, Рокотов быстро и осторожно, словно он ступает по льду, скользит вперед. Весь его облик - обманные толчки плеч, резкие движения туловищем, порывистые короткие взмахи рук - говорит об атаке. Атака готовится, она носится в воздухе, в ожидании ее зрители замерли на своих местах. И сам Рокотов, не скрывая своего намерения, весь устремлен вперед.

Норвежец старается предотвратить атаку русского, опередить его. Но всплески его торопливых ударов, большинство из которых глохнет в воздухе, не меняют положения. Нервное напряжение растет, моряк чутко реагирует на каждый финт, на каждое движение Рокотова, быстро меняет позиции, принимает одну защиту, другую… Он готов встречными ударами отбить атаку, но ее почему-то все нет и нет… Тогда он, не выдержав нервного напряжения, втягивает голову в плечи, сжимается, на какую-то секунду застывает на месте. Норвежец стоит на полных ступнях, словно придавлен тяжелым грузом нервозности. Это уже цель. Неподвижная цель.

Рокотов, продолжая финтовать, чуть выдвинул вперед левую ногу, которая сократила расстояние между ними, и тут же, словно вспышка молнии, проследовал залп ударов. Все произошло так быстро, что рефери просмотрел основной удар. Судья только увидел, как у норвежца подкосились ноги, и, подняв руку, зычным басом подал команду.

- Стоп! - начал отсчитывать секунды: - Раз… Два…

Норвежец, опершись на канаты, хмуро смотрел перед

собой. Он злился сам на себя: как мог прозевать атаку? И после счета «восемь» стал в боевую позицию.

- Бокс!..

И снова, уже в конце раунда, норвежец просмотрел, как нога русского двинулась вперед, сокращая расстояние, и не только просмотрел, а сам, не подозревая опасности, качнулся навстречу. Рокотов, как бы защищаясь, сделал полшага в сторону и вперед и без замаха, из того положения, в каком находились в тот момент руки, провел стремительную атаку. Удар в голову и в корпус. Молниеносно и четко.

Норвежца и на этот раз спасли канаты. Он устоял.

- Раз… - судья вторично открыл счет.- Два… Три. Тренер норвежца, понимая бессмысленность дальнейшего боя, грустно поджал губы и выкинул на ринг мохнатое полотенце - знак отказа от продолжения поединка.

Многодневный боксерский турнир, который журналисты вполне справедливо назвали «марафонским», подходил к концу, к своему кульминационному дню - финальным поединкам. Напряжение росло прямо пропорционально уменьшению количества участников. Правила жестки - проигравший выбывает. Оставались лишь самые лучшие.

Четыре раза поднимался Рокотов на ринг, и четыре раза судья поднимал его руку. Если в первый день турнира спортивные журналисты не баловали советского чемпиона, дебютанта чемпионата, своим вниманием, то в последующие дни Рокотов завоевал их сердца. Завоевал не столько убедительными победами, сколько рыцарским благородством, уважением к сопернику. Рокотов не подавлял своих противников на ринге силой и мощью ударов, а красиво и эффектно обыгрывал их, демонстрируя филигранную технику и аптекарскую точность многосерийных комбинаций, тонкое чувство дистанции и многогранность тактических приемов. Одним словом, Рокотов являлся как бы примером нового направления в международном боксе - представителем игрового стиля.

Его прямой противоположностью был западногерманский чемпион Рудольф фон Шилленбург. Тот тоже победно шел к полуфиналу, заканчивая поединки в первых раундах, шел, как образно писали журналисты, «по спинам нокаутированных соперников». Тяжелый правый кулак фон Шилленбурга после удара гонга обрушивался на противника, как бронебойный снаряд, ломая защиту и парализуя волю к сопротивлению. Ярый и яркий представитель старого силового стиля, фон Шилленбург, насмешливо усмехаясь, заявил группе журналистов:

- Основа бокса - удар, а все остальное - как бесплатное приложение… Потуги слабых скрыть отсутствие природной силы. Кто умеет, тот бьет, а кто не умеет, развлекает публику кривляниями на ринге.

В полуфинале жребий свел Рудольфа с турецким боксером Османом Али-беем. Это был самый короткий поединок турнира, он продолжался всего тридцать три секунды. Смуглый Али-бей, стоя в своем углу, приложил большие пальцы к кончикам ушей, одними губами зашептал молитву, стихи корана. Зазвенел электрический гонг, и Рудольф прыжками пересек ринг по диагонали. Осман, не обращая на него внимания, молился. Все боксеры, с кем приходилось встречаться Али-бею, на почтительном расстоянии ждали секунду, вторую, пока он кончал молитву, а потом начинали бой. Но Рудольф не стал ждать. Он рванул турка за плечо, поворачивая его к себе лицом, и тут же нанес ему удар в живот. Над рядами зрителей пролетела волна негодования.

Турок устоял. Лицо его исказила гримаса. Забыв о защите, с криком «Алла!», он бросился на Шилленбурга. Рудольф зло усмехнулся, сделал короткий замах, и пушечный удар правого кулака отбросил Османа назад в угол…

С ринга Османа унесли на носилках. Он пришел в себя через час на больничной койке.

А три тысячи западногерманских туристов, прыгая на своих местах, топотом и ревом приветствовали «успех» своего кумира.

К рингу на специальной тележке подкатили весы и попросили Рудольфа взвеситься. Во всем боксерском снаряжении он весил восемьдесят два килограмма триста граммов. Тучный представитель крупнейшей западногерманской шоколадной фирмы взбежал на ступеньки ринга и, держа микрофон в руках, объявил по-немецки:

- Наша всеми уважаемая фирма поручила мне вручить двухкратному чемпиону Европы…

- Позвольте! - перебил его югославский журналист.- Вы предваряете события. Финал будет только завтра!

- У Рудольфа Железного здесь нет достойных соперников! Ни один не смог выстоять даже два раунда! - хвастливо выкрикнул тучный немец.- Повторяю, господа! Наша всемирно известная фирма поручила мне вручить двухкратному чемпиону Европы Рудольфу фон Шилленбургу в знак уважения и признания его заслуг набор плиточного шоколада весом восемьдесят два килограмма триста граммов. То есть равный весу чемпиона!

Три тысячи туристов снова запрыгали и заревели от восторга. Служащие фирмы выкатили красиво оформленную тележку, на которой высокими штабелями лежали плитки шоколада.

Тренер Хельмут Грубер от имени Рудольфа и от своего имени поблагодарил представителя фирмы за внимание и сказал, что такое огромное количество шоколада может повредить Рудольфу Железному завтра успешно выступить на чемпионате, и поэтому он берет лишь две плитки, а остальной шоколад просит раздать детям и дамам, присутствующим в зале.

В полуфинале Валерий боксировал с парижанином Жаном Долье. Накануне поединка Валерий встретился с Отто Позером, боксером среднего веса из Германской Демократической Республики. Они подружились еще на лондонском турнире. Валерий знал, что отец Позера погиб в Бухенвальде. Отто был серьезным парнем, аспирантом физического факультета. В свободные часы Позер со своими товарищами-немцами возил Валерия по Берлину, показывая свой родной город.

- Завтра ты боксуешь с Долье,- сказал Отто.- Понимаешь, такой неудобный боксер. Надо очень осторожно. Все время защита, защита - француз Жан Долье действительно оказался, как предупреждал Позер, «неудобным» соперником. Это Валерий почувствовал в первом же раунде.

Невысокий, кряжистый, с длинными руками, он как-то странно вел себя на ринге. То ли сказывалась слабая подготовка к турниру, то ли нервозность, и Жан бессмысленно бегал по рингу, прятался в угол, закрываясь в глухой защите, и изредка без подготовки бросался вперед бессмысленно и сумбурно. Рокотов спокойно встречал наскоки француза и одним-двумя ударами тут же охлаждал его пыл. Однако Валерий не знал, что делать, когда тот уходил в глухую защиту.

По нашим правилам судья на ринге в таких случаях останавливает бой ввиду явного преимущества. А здесь сухопарый англичанин во втором раунде остановил поединок и сделал Рокотову предупреждения за «неведение боя».

Получив незаслуженное наказание, Валерий вспылил и шагнул к французу. Тот стоял в глухой защите. Защита его была типичной для профессионалов: Жан держал руки горизонтально, закрывая ими лицо и живот, выставив вперед острые локти. Валерий в горячке провел пулеметную серию, и острая боль обожгла большой палец. «Напоролся на локоть!» - мелькнула мысль, но удержать себя он уже не мог. Один из ударов Рокотова прошел сквозь перчатку француза, которую тот держал у своей скулы.

У Жана слегка дрогнули ноги, и он сам, чуть улыбаясь, опустился на одно колено. Судья англичанин вынужден был открыть счет.

При счете «семь» француз встал и, не приняв боевой стойки, шагнул к Рокотову, дружески протягивая руки:

- Бокс - но! Но!

Он отказывался от продолжения поединка, его, видимо, вполне устраивала и бронзовая медаль. Жан сам поднял руку Валерия, объявляя его победителем, потом они обнялись и, сопровождаемые аплодисментами, покинули ринг.

А к ночи у Рокотова вздулся палец. Тот самый большой палец левой руки, который был поврежден еще в Лондоне. Ни примочки, ни согревающие парафиновые ванны не помогали. Вся кисть пылала огнем.

Валерий уснул далеко за полночь, да и то после таблеток снотворного.

А Микларжевский и Виктор Иванович, заперевшись в номере старшего тренера, не спали до рассвета, обсуждая создавшееся положение. Может быть, не стоит рисковать - и запретить Рокотову выходить на финальный бой? Серебряная медаль тоже почетна.

Утром после бессонной ночи старший тренер в присутствии Микларжевского объявил Рокотову свое решение: на финал не выходить.

Валерий, ничего не понимая, смотрел то на Виктора Ивановича, то на Микларжевского. Потом вскочил и, жестикулируя, стал доказывать, что он хорошо себя чувствует, палец не болит,- Рокотов сжал кулак, показывая, что, мол, все в порядке и готов боксировать.

- Всего пару месяцев назад ты встречался с Шилленбургом на лондонском турнире,- сухо остановил его Виктор Иванович.- И проиграл. Зачем рисковать сейчас?

Но Рокотов не думал соглашаться с их решением. Он настаивал. Да, тогда он проиграл, но проиграл по очкам в равном бою. Двое из пяти судей дали победу ему, Рокотову. И эти месяцы он готовился к реваншу. Он знал, что их пути скрестятся на берлинском ринге. Разучил новые комбинации, подготовил тактические варианты.

- Валера, все это так. Но ты сейчас, по сути дела, с одной рукой,- Микларжевский говорил с сочувствием.- Левая с разбитым пальцем, по сути дела, вышла из строя. А бой предстоит тяжелый…

Надеяться, конечно, было не на что. Тренеры взвесили все шансы. Бокс есть бокс. И мечты о победе при создавшемся положении, мягко говоря, выглядят мальчишеством и авантюризмом.

Виктор Иванович так и сказал: «Это пахнет мальчишеством и авантюризмом»,- когда Рокотов продолжал настаивать. Тренеры знали, что чудес не бывает, и за один день никакими компрессами и парафиновыми ваннами кисть полностью не восстановить.

- Серебро у тебя в кармане независимо от того, выйдешь ты на ринг или не выйдешь,- сказал Виктор Иванович.- Зачем рисковать?

- Двадцать лет назад в мае тут шли рукопашные… - глухим голосом произнес боксер.- И мой отец был…

- После такого боя кисть и за год не вылечишь,- перебил его Микларжевский.- Понимать надо.

- Тут за каждую улицу… За каждый дом… Вы же знаете! - Валерий вынул из кармана письмо.- Мать пишет, отец уже тогда был капитаном…

- Все мы хлебнули в войну. Давай лучше думать о будущем.

Разговор был долгим и трудным. Рокотов упрямо твердил свое. Никакие доводы его не убеждали. Виктор Иванович в конце концов махнул рукой.

- Ладно… Только парь кисть до самого вечера. И массируй… Там посмотрим.

А в коридоре, когда вышел из номера, сказал Микларжевскому:

- К вечеру перегорит и станет благоразумнее. Ну, если будет упрямиться, ладно, пусть выходит на ринг, только ты держи полотенце наготове. Понял?

Игорь Леонидович кивнул.

Массивная бетонная стена, отделявшая раздевалки от огромного зала, не могла сдержать, заглушить рев трибун, и он доносился, глухой и тревожный, то стремительно нарастая, то вдруг затихая, как далекий гул камнепада в горах. Там, за стеной, идут финальные поединки, разыгрываются золотые медали первенства Европы.

В раздевалках пусто. Остались лишь те, кому выходить на ринг, да их тренеры.

В одной из раздевалок - узкой и длинной комнате- около большого зеркала Валерий Рокотов мягко движется на носочках, ведет бой с тенью. Ему скоро выходить на ринг. Он в боевой форме - в белых трусах и в майке, сверху накинут теплый халат. Валерий нетерпеливо поглядывает на квадратные электрические часы, укрепленные над дверью. Стрелки почему-то движутся очень медленно.

…Вечером, перед последними боями, Василий Задонченко, ленинградец, комсорг команды, собрал всех в своем номере.

- Ребята! В Москве мы всей десяткой вышли в финал и завоевали шесть золотых медалей. Здесь, в Берлине, пробиться удалось только нам восьмерым. Неужели выступим хуже, чем дома?

Пока все идет хорошо. Пятую медаль принес Виликтон Туранов. Сейчас начнет работать Василий, а потом его, Валерия, черед.

Валерий следит за своими движениями в зеркало, словно от чистоты их исполнения зависит исход поединка. Игорь Леонидович, искоса поглядывая на боксера, возится с миниатюрным приемником, стараясь настроить его на московскую радиостанцию. Он мысленно ругает себя за беспринципность, за слабохарактерность, за то, что «идет на поводу у спортсменов». Нужно было настоять на своем, нужно было запретить Рокотову. Дома, на первенстве, он не посмел бы и заикнуться. Утром на очередном взвешивании врачи отстранили бы его без разговора, а тут… Наконец тренеру удается поймать волну, и сквозь радиопомехи в раздевалку врывается сильный женский голос, величавозадумчивый и нежный.

- Людмила Зыкина,- говорит Микларжевский, ставя приемник на подоконник.- Мягче двигайся, расслабься…

Рокотов, кивнув, продолжает бой с тенью. Он смотрит зло и решительно, попеременно нанося удары по воображаемому противнику. Впрочем, воображаемый противник имеет вполне реальные черты. Рокотов его слишком хорошо представляет.

- Кончай. Пора бинтовать пальцы.

- Душевно поет,- Валерий взял туго смотанные эластичные бинты.

- Давай помогу.

- Не надо. Я сам. Чувствую палец.

Осторожно, чтобы не причинить боли, Рокотов обмотал пальцы, кисть левой руки. Кисть глухо ныла, особенно большой палец. Каждое прикосновение отдавалось по всей руке. Лицо боксера было спокойным, он даже пытался улыбнуться. Но Микларжевский, зная, каких усилий стоит это спокойствие, не выдержал:

- Хватит! А ну, разбинтовывай.

- Поздно, Игорь Леонидович.

И как бы в подтверждение его слов в раздевалку заглянул моложавый белобрысый немец, улыбнулся и протянул ему новые перчатки.

- Рокотоф, бистро!

Сквозь толщу бетонной стены явственно донеслись звуки советского гимна.

- Валера! Слышишь? - закричал тяжеловес.- Вася завоевал шестую! Ура! Ты идешь на рекорд…

Игорь Леонидович сунул в карман пузырек с нашатырным спиртом и, небрежно размахивая полотенцем, с тяжелым сердцем последовал за боксером.

Бой складывался явно не в пользу Рокотова. Рудольф фон Шилленбург сразу же после гонга пошел в атаку, тесня русского, забирая инициативу в свои руки. Высокий, рослый, длиннорукий, едва касаясь брезентового пола, он летал по рингу и с дальней дистанции осыпал его градом ударов. А что мог сделать Валерий одной здоровой рукой? Одиночные удары да обманные движения?

Трибуны, на добрую половину заполненные туристами из ФРГ, гудели, как кратер вулкана. Наконец-то они могли дать выход своим чувствам. Наконец-то русский мечется по рингу, а его преследует германский чемпион. Как давно они ждали таких сладостных минут! Они чем-то напоминали стареющим неонацистам торжество лета сорок первого…

Каждый удар, который Валерий изредка наносил поврежденной рукой, больно отзывался в сердце тренера. К концу раунда на губах Рудольфа скользнула улыбка. Она обожгла Микларжевского. Кажется, мюнхенец догадывается обо всем… Игорь Леонидович, сжав полотенце, подался к канатам.

Во втором раунде произошло то, чего так опасался Микларжевский. Шилленбург, опережая русского на какую-то долю секунды, провел молниеносную серию из трех прямых и, не опасаясь левой, шагнул вперед, на сближение, нанеся со средней дистанции свой коронный крюк справа. Судья на ринге - сухощавый испанец с редкими, зачесанными набок волосами - оттолкнул мюнхенца и взмахнул рукой.

- Раз…

Рудольф небрежной походкой направился в дальний нейтральный угол.

До сознания Валерия смутно донесся приглушенный, словно через толщу ваты, шум, который все нарастал и нарастал, становился громче, словно к нему навстречу, грохоча колесами, мчался скорый поезд… Валерий усилием воли поднял слипающиеся веки. Тряхнул головой. Его оглушила неприятная и незнакомая тишина. За белыми канатами ринга в сизой полутьме зала он увидел застывшую напряженную толпу. Прямо перед ним, в первом ряду, вислощекий немец держал пальцы во рту, готовый разразиться свистом, а толстая рыжеволосая дама наводила на ринг черный, как дуло автомата, объектив кинокамеры. У Валерия похолодело в груди: «Неужели нокаут»?

Но тут он увидел над собой сухопарого судью, и по его открывающемуся рту, в котором поблескивал золотой зуб, по выставленным пальцам Валерий скорее догадался, чем понял, счет секунд:

- Четыре… пять…

Сразу стало легче. Еще не все потеряно- Как он прозевал удар?..

В красном углу Игорь Леонидович, подавшись вперед, делал руками знак, как бы говоря: «Посиди, не торопись, отдохни».

Валерий, встав на одно колено, оперся перчатками в пол. В голове неприятный гул. В горле пересохло. Очень хочется пить. Сжав зубы, он следит за пальцами рефери.

- Шесть… семь…

Как быстро летят секунды! При счете «восемь» Рокотов вскочил на ноги и, подняв руки в боевое положение, шагнул навстречу противнику. Судья не успел подать команду «бокс!», как прозвучал электрогонг, извещая об окончании раунда. Хельмут Грубер, зло сплюнув в ящик с канифолью, презрительно посмотрел на секундометристов.

Боксеры разошлись по своим углам.

- Дыши глубже! Еще… Глубже…

Валерий, положив на канаты отяжелевшие руки, послушно. выполнял указания тренера. Тот дважды совал к носу склянку с нашатырным спиртом, от которого перехватывало дыхание и прояснялось в голове, смачивал мокрой губкой затылок. Потом, энергично махая полотенцем в такт дыханию, стал анализировать причины нокдауна. О больной руке тренер даже не вспоминал, и Валерий был ему за это благодарен.

- Защищайся не подставками, а нырком. Нырком под его руку и коротким снизу вверх… Коротким снизу вверх…

Дальнейших пояснений Валерий не слышал, слова Игоря Леонидовича заскользили мимо сознания. Слева, за канатами ринга, у судейского стола возвышался флагшток. Два молодца в расшитых золотыми галунами синих куртках начали снимать красное шелковое полотнище…

У Валерия по спине пробежал холодок. Шесть раз в честь побед его товарищей на флагштоке взвивалось алое знамя, шесть раз звучал гимн его Родины. И вот сейчас они уже уверены в победе мюнхенца… Не успел стихнуть глухой звук электрического гонга, как Валерий был уже на ногах.

Рудольф тоже спешил, спешил закрепить успех. Вскинув руки в боевую стойку, нагнув голову, на которой щетинились волосы, пряча круглый подбородок под выставленное левое плечо и сбычившись, не останавливая наступательного движения, он шел прямо на Рокотова. Шел, как танк, грозный и несокрушимый, готовый обрушить залп тяжелых ударов.

Валерий, чуть нагнув голову, с упрямым блеском в сузившихся глазах шел грудью вперед, шел, почему-то не поднимая рук в боевое положение. В прокуренном переполненном зале стало тихо. Одни зрители удивленно смотрели на русского, не понимая, почему он медлит, не поднимает рук. Другие считали его поведение дерзким вызовом прославленному мастеру, мальчишеством, за которое придется расплачиваться дорогой ценой. Третьи, полюбившие Рокотова за дни чемпионата, видели в его опущенных руках не перчатки, а тяжелые связки гранат. Так снежной осенью сорок первого на подступах к Москве вставали против фашистских танков…

В напряженной тишине раздался окающий волжский басок, сильный и уверенный:

- Валера! Покажи ему Сталинград!

Они схлестнулись в середине ринга. И в то мгновение, когда столкновение казалось неизбежным, когда дистанция стала зоной боя, а Шилленбург уже дал залп и его кулаки начали полет, Валерий, так и не поднимая рук, неожиданно сделал резкое движение телом в сторону с поворотом на носках. Такие повороты выполняют тореадоры, пропуская в сантиметре от себя разъяренного быка. Под подошвами боксерских ботинок звучно скрипнула канифоль.

Шилленбург, не ожидавший такого маневра, проскочил мимо, и его удары пошли в воздух. А Валерий с полуоборота, казалось бы неудобного положения, нанес два спаренных удара по корпусу и, шагнув вперед, вошел в ближний бой. Откуда у него взялись силы, он и сам не знал. Забывая о вывихнутом пальце, он пустил в ход свои чугунные кулаки, нанося тяжелые удары по животу, вкладывая в каждый из них восемьдесят один килограмм собственного веса: «Сбить дыхание… сбить… И коротким снизу вверх… Только наверняка!»

Рудольф, защищаясь подставками перчаток и локтем, попятился назад, пытаясь выскользнуть из опасного ближнего боя. Назад, назад… Но никакие силы не могли оторвать русского, он, как гвоздь к магниту, прилип к нему. Они двигались по рингу, словно связанные одной веревкой. Тогда Рудольф, понимая, что он не только теряет очки, но теряет и силы, ибо каждый удар как прямое попадание снаряда, что так можно и проиграть, грубо схватил, обнял Валерия. Не дать работать! Ослабить темп! Судья замешкался. Мюнхенец, держа русского, дважды попытался нанести удар головой. Бровь… Рассечь ему бровь… Тогда судья остановит бой, и этого сумасшедшего русского снимут за «невозможностью продолжать поединок».

- Брэк! По шагу назад! - рефери разнял боксеров, наказывать мюнхенца он и не думал.

В зале раздались свист, топот. Зрители возмущались пристрастным судейством на ринге. Рудольф, отскочив от русского, тяжело дышал. Тренированный организм восстанавливал силы. Шилленбург не забывал, что на него смотрят со всех сторон, и растянул губы в улыбку. Вблизи она была похожа на оскал пантеры. Маневрируя по рингу, он укрылся за частоколом прямых ударов. Западногерманские туристы повскакивали с мест и, размахивая знаменами, дружно скандировали:

- Ру-дольф! Ру-дольф! Хох-хох!

Боксеры закружили по рингу, зорко следя друг за другом.

Оба устали, пот струился по лицам, застилал глаза. «Не уйдешь! Коротким снизу вверх… - Этому была подчинена вся воля Рокотова.- Бить наверняка!»

Пошла последняя минута раунда. Шилленбург, маневрируя и меняя позиции, наносил издалека серии ударов. Так стреляли эсэсовцы по пленным. Очередь, очередь, очередь…

- Ру-дольф! Хох-хох! - гудели трибуны.

Валерий пропустил несколько ударов. Пропустил умышленно. Так надо, иначе не поверит. В голове гудело, ноги стали тяжелыми и непослушными. В пересохшем рту появился солоноватый привкус. «Кровь… губу разбил»,- подумал он и, не спуская глаз с ног соперника, качнулся, качнулся, как бы теряя равновесие…

В глазах мюнхенца мелькнул хищный огонек. Наконец-то! Сделав обманное движение левой, он пустил в ход свою правую. С поворотом плеча, пружинистой силой спинных мышц. Это был не удар, а пушечный выстрел.

Но там, где стоял пошатнувшийся русский, неожиданно оказалась пустота. Рудольф, ничего не понимая и теряя равновесие, еле удержался на ногах. Эти сотые доли секунды и решили исход боя. Рокотов, уклонившись от удара, нырнул под руку мюнхенца и, выпрямясь, с поворота послал свой кулак снизу вверх, в открытый гладко выбритый подбородок. В этот удар боксер вложил все - силу, волю и жажду победы…

Мюнхенец покачнулся и медленно, словно он делает это вполне сознательно, упал к ногам Рокотова и уткнулся лицом в его ботинки.

Поздно вечером Игорь Леонидович привез Рокотова в гостиницу. Они побывали в больнице. Врачи, которые смотрели бой по телевидению, ахнули, когда узнали, с какой рукой боксировал русский. Быстро сделали рентгеновский снимок. Обработали кисть, загипсовали. Пожилой немец, хирург, удивленно и восхищенно качал головой.

- Какой народ! Какое мужество! Какое мужество…

В номер гостиницы, едва Микларжевский уложил Рокотова в постель, без стука вошел Виктор Иванович и с ним незнакомый советский майор.

- Вот еще один представитель печати. Военный корреспондент,- отрекомендовал майора Виктор Иванович.- Замучил меня вопросами.

- Это сенсация! - быстро заговорил майор, усаживаясь рядом с Валерием на кровать.- Вы совершили подвиг!

Валерий, не поворачивая головы, устало произнес:

- При чем тут подвиг…

- Не скромничайте! Я все знаю!

- Да ничего вы не знаете… - ответил Валерий и, помолчав, добавил: - Там, на столе, письмо. От матери…

Журналист взялся за конверт. В листке из ученической тетради, исписанном химическим карандашом, лежала пожелтевшая вырезка из газеты. Майор пробежал глазами письмо. Мать сообщала сыну, что приезжал однополчанин отца, который долго разыскивал семью своего командира, и рассказал о последнем бое - он подарил на память газету. Майор прочел вырезку из газеты, строчки, подчеркнутые фиолетовыми чернилами, посмотрел на боксера и снова перечел:

- «А на площади перед рейхстагом рота залегла. Тогда капитан К. Рокотов схватил знамя и с криком «ура»! побежал навстречу свинцу. Солдаты ринулись за ним. На ступеньках рейхстага капитан упал, не выпуская из рук знамени. Бойцы подхватили командира вместе со знаменем и ворвались под колонны. Знамя было пробито пулями в нескольких местах…»

Майор молча вынул пухлый блокнот и стал торопливо переписывать строчки из пожелтевшей фронтовой газеты.

Дорогой читатель! Ты только что прочел приключенческую повесть Георгия Свиридова «Последний раунд». Если ты любишь и знаешь бокс, в образах героев этой книги ты, наверное, нашел знакомые черты многих твоих любимых героев ринга - Валерия Попенченко, Бориса Лагутина, Геннадия Шаткова,- их судьбы, пути в «большой бокс». Сегодня некоторые из них - гости нашего «Клуба героев».

Варшава. Соревнования по боксу. Идет финальный поединок боксеров полусреднего веса. Советский спортсмен Ричард Тамулис проводит стремительную атаку, и… острая боль обжигает руку. Врачи ахнули - легкий перелом.

Машина «Скорой помощи» помчалась в госпиталь, но на перекрестке в нее врезался грузовик. Ранен водитель, новые переломы у Тамулиса…

Врачи долго лечили спортсмена, срастили кости, восстановили руку.

- О возвращении на ринг не может быть и речи,- сказал главный хирург.- Подумайте о каком-нибудь другом, более легком виде спорта.

Но Тамулис не мог себе представить жизни без ринга. Перед его глазами стоял образ Маресьева, героя-летчика. «Он смог без ног вернуться в авиацию, а я с руками - и не возвращусь?»

Месяцы упорных тренировок, день за днем. И тут новая беда: во время игры в баскетбол неловко упал, подвернул руку. Снова гипс. Снова надо начинать все с самого начала.

Но он добился своего! И не просто вернулся на ринг, а поднялся на высшую ступеньку пьедестала почета: стал чемпионом СССР, трижды - в 1961-м, 1963-м и 1965 годах - завоевывал звание чемпиона Европы, а на Олимпийских играх в Токио завоевал серебряную медаль. «Ричард Львиное Сердце»,- говорят о нем его товарищи…

На рассвете 22 июня фашистские дивизии перешли государственную границу. Началась Великая Отечественная война советского народа… В первый же день москвичи осаждали военкоматы. Все рвались на фронт. Среди тех, кто шел добровольно, находился и известный боксер Николай Королев. Когда ему удалось добиться приема у военкома, тот посмотрел военный билет чемпиона и категорически заявил:

- Запас второй очереди? Нет, нет, и не просите…

Несколько дней бегал Королев по различным инстанциям, но всюду одно и то же: «Пока подождите…» Это был отказ. И вдруг от друзей Николай узнает: на стадионе «Динамо» формируется особая бригада, берут в основном спортсменов. Снова появилась надежда. В спортивном мире его знают, может, не посмотрят, что у него запас второй очереди… Но врачи и там оказались непреклонными, не посчитались ни с чемпионскими титулами, ни со званиями.

Тогда Королев стал осаждать командование отряда, который скоро должен был пойти в тыл врага. Командиром отряда был Дмитрий Николаевич Медведев. Да, да, именно тот знаменитый Медведев, в партизанском отряде которого сражался легендарный разведчик Николай Иванович Кузнецов.

Медведев тоже отказал.

Но Королев все же добился своего. Он узнал, правда, слишком поздно, что отряд ушел к линии фронта, и кинулся его догонять. Стояла глубокая ночь, когда Королев добрался до Подольска, прифронтового города, и разыскал отряд. Люди отдыхали перед выходом в тыл врага - их было тридцать два, самых закаленных, хорошо подготовленных и обученных.

Среди ночи Медведев и комиссар неожиданно проснулись от шума. Кто-то бродил в темноте по комнате, тормошил спящих, освещал лица карманным фонарем и настойчиво спрашивал: «Где тут командир?» Медведев включил свой фонарь и осветил непрошеного гостя: перед ним стоял широкоплечий, массивный человек, лицо которого было известно всем любителям спорта, и смущенно, по-мальчишески улыбаясь, говорил:

- Это я, Дмитрий Николаевич,- Королев… Возьмите меня, Дмитрий Николаевич!

Медведев понимал: такой и через фронт пойдет сам, если ему отказать. Ведь он шел не в свой тыл, а во вражеский, рвался навстречу опасности… Медведев махнул рукой: «Будешь тридцать третьим…»

Партизаны совершали рейды, громили врага, взрывали железнодорожные мосты, судили предателей, уничтожали эшелоны, устраивали засады на дорогах, нападали на гарнизоны и полицейские управы, по рации передавали разведывательные данные на Большую землю, выпускали листовки, проводили митинги, в селах создавали новые отряды мстителей…

Николай Королев тоже участвовал в боях. Спортивные навыки, приобретенные в боксерском зале,- смелость, выносливость, сила,- не раз помогали ему выходить победителем из самых трудных положений. Он меньше других уставал в походах, легко переносил лишения, был первым в атаках. И дважды спасал жизнь своему командиру (он был адъютантом Медведева).

Однажды зимой на отряд неожиданно напали каратели. Врагов было в несколько раз больше, чем партизан. Королев находился рядом с командиром отряда. Медведев, отстреливаясь от наседавших фашистов, руководил боем.

- Отходить к лесу,- приказал Дмитрий Николаевич.

Партизаны перебежками начали пересекать открытый

участок, а Королев и Медведев прикрывали отход. Весь огонь гитлеровцы сосредоточили на них.

- Уходите, товарищ командир! - крикнул Королев.- Прикрою…

Медведев начинает перебежку, а Королев, высунувшись из-за ствола дерева, ведет автоматный огонь по противнику. Затем, выбрав момент, Королев вскакивает и бежит в сторону леса. И почти у самой опушки видит Медведева: с окровавленной головой тот лежит на снегу, жадно хватая ртом снег.

- Уходи! - говорит командир, перезаряжая пистолет и вытаскивая гранаты.- Я остаюсь… Прикрою тебя.

Николай мгновение медлит - так не раз во время поединка на ринге в десятые доли секунды приходилось осмысливать сложную ситуацию и принимать единственно верное решение,- затем поворачивается к гитлеровцам, швыряет одну гранату за другой, бешено строчит из автомата и, подняв командира с земли, уходит от врага. В тот день Николай более десяти километров нес раненого Медведева на своих плечах, уходя от преследователей…

За свои подвиги Николай Королев был награжден орденом боевого Красного знамени.

Мешок лежал почти у самого кювета. Плотно набитый, чуть потертый, серо-зеленого цвета. В таких мешках обычно перевозят продукты. Видимо, он свалился с какой-нибудь машины.

Черный штабной «оппель» стремительно мчался по шоссе. Темно-зеленый лес сплошной стеной подступал к дороге. Генерал все время торопил шофера, он спешил в штаб дивизии. И вдруг на краю шоссе - мешок. Педантичный генерал не мог проехать мимо упавшего мешка с продуктами, он тронул шофера.

- Притормози! - и повернулся к адъютанту.- Выяснить, что за разгильдяи бросают имущество, и наказать!

Юркий адъютант, хорошо знавший своего шефа, шагнул к мешку.

- Из другой дивизии, майн герр! Вот и штемпель…

Тяжелый взрыв оборвал доклад, вверх взлетела, разламываясь на части, штабная машина.

Выскочив из засады, партизаны осмотрели остатки, нашли у генерала портфель.

- Ого, карта фронта! -командир быстро сложил документы.

В тот же день в Москву передали по радио содержание найденных документов. Они оказались весьма важными…

А 2 августа 1942 года в Москве, в Колонном зале Дома союзов, состоялся антифашистский митинг советских спортсменов. Митинг открыл неоднократный чемпион страны по боксу, боец партизанского отряда Николай Королев.

- Предоставляю слово товарищу по институту, товарищу по рингу, товарищу Борису! - сказал он.

К трибуне подошел плечистый лейтенант с орденом боевого Красного Знамени на груди. Участники митинга так и не узнали его фамилии.

Это был Борис Галушкин - отличный боксер, выпускник Московского института физической культуры, комсомольский вожак студентов. Он добровольцем ушел на фронт, был ранен, бежал из госпиталя в свой полк, сражался под Ленинградом, тяжело заболел туберкулезом и снова встал в строй, добился своего: был зачислен в бригаду особого назначения. Сразу же после митинга на самолете полетел в тыл врага, в свой отряд.

…Взлетали вверх мосты, шли под откос эшелоны, находили свою гибель тысячи гитлеровцев от метких пуль партизан.

В ноябре 1944 года крупным силам гитлеровцев удалось окружить партизанскую базу. Тогда отважные мстители пошли на прорыв. Первую группу возглавил сам командир Борис Галушкин. Отряд прорвал тройное кольцо врагов, но в ночном бою смертью героя погиб старший лейтенант Борис Галушкин…

Указом Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение специальных заданий в тылу противника, за проявленную при этом отвагу и геройство Борису Лаврентьевичу Галушкину посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Сейчас у деревни Маковье, что неподалеку от Минска, на месте последнего боя Галушкина стоит памятник - обелиск со звездой.

Декабрь 1940 года. Переполненный до отказа ташкентский цирк гудит и клокочет: идут финальные поединки первенства Средней Азии по боксу. Зрители сидят в проходах, на полу у самого ринга. Среди сильнейших спортсменов, защищающих честь Узбекистана, находятся Андрей Борзенко, тот самый Андрей, который стал героем книги писателя Георгия Свиридова «Ринг за колючей проволокой», и его друг по команде Владимир Карпов, курсант Ташкентского военного училища имени Ленина.

Оба они добились убедительных побед и стали чемпионами Средней Азии в своих весовых категориях. Первым их обнимал и поздравлял с успехом тренер, невысокий плотный человек с седеющими волосами,- Сидней Джэксон, о котором также написана книга Г. Свиридовым «Джэксон остается в России». И никто из них не знал, что это последнее крупное соревнование, что через несколько месяцев начнется самая жестокая война, гитлеровцы вероломно нападут на нашу Родину. Андрей раненным попадет в плен, несколько раз будет бежать, и все время неудачно, и его отправят в лагерь смерти Бухенвальд…

В хмурый ноябрьский вечер Владимир Карпов прибыл на Калининский фронт. Роту бросали в самые ответственные и опасные места.

Командир полковой разведки узнал, что Карпов был курсантом военного училища, чемпионом Средней Азии и Среднеазиатского военного округа по боксу в среднем весе, и взял его к себе в отряд смелых и отчаянных.

Всю войну Владимир Карпов был разведчиком, выполнял много различных заданий, трижды был ранен, но оставался в строю. Спортивные навыки, приобретенные в боксерской секции, помогали ему выходить из самых невероятных положений победителем. Сила и воля, выносливость и умение за считанные доли секунды оценить обстановку помогали разведчику. Сотни раз Карпов смотрел смерти в глаза, участвовал в захвате 79 «языков» и делом доказал свою преданность Родине.

…Владимир Карпов прошел трудный и почетный путь от рядового разведчика до полковника Советской Армии. Он награжден многими орденами и медалями, удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

- Вовка, вставай!

Вовка, поежившись от предрассветной прохлады, зевнул, потянулся и, подобрав ноги, сел. Конечно, спать на земле не очень удобно, даже если под тобой пушистые ветки елок и охапка сена. Им запаслись с вечера, притащили из ближайшей копны. На сено набросили домотканое рядно, которое Вовка взял у бабушки, плотное и жесткое, как парусина. Укрывались Санькиным пальто и драным зипуном Петруся.

С Санькой и Петрусем Вовка подружился еще в позапрошлом году, когда первый раз приезжал в деревню вместе с отцом. Сейчас отец на учении, а Вовка отдыхает у бабушки Пелагеи с мамой. Петрусь на полголовы ниже Вовки, учится в шестом классе и умеет свистеть с переливами, как соловей. Он охотно показывает Вовке, как надо закладывать пальцы и подгибать язык, чтобы свистеть, но у Вовки пока плохо получается.

Санька приходится Вовке двоюродным братом. Он с Вовкой одного роста, хотя на полгода младше. Санька конопатый, даже на подбородке веснушки, и толстый. Бабушка утверждает, что это от деревенского воздуха да от картошки. Санька хорошо играет в шашки, но в шахматах разбирается слабо, и Вовка всегда делает ему мат. Вовка сразу, как приехал, подарил брату патрон от боевой винтовки и медную пулю с приплюснутым носиком, а Санька в ответ отдал свой длинный пастуший кнут с короткой ручкой, на конце которой выжжена пятиконечная звезда, и научил им лихо щелкать.

На рыбалку отправились с вечера. Вовке все было интересно: и ярко мигающие звезды над головой и тихие всплески реки. А когда в костре испекли картошку и стали ее есть, Вовка почувствовал прямо-таки блаженство. Никогда раньше не ел такой вкусной картошки! Ее палочкой вытаскивали из костра, полуобожженную, с хрустящей коркой и рассыпчатым белым нутром, от которого шел горячий ароматный дух, посыпали крупной солью и, обжигая пальцы и губы, торопливо ели. Это был настоящий походный ужин! А потом, когда улеглись спать, по очереди рассказывали интересные и страшные истории.

Вокруг стоял лес, таинственно-мрачный, полный шорохов и звуков. От реки несло сыростью. Вовка спал плохо, часто просыпался и только перед самым рассветом крепко заснул. Но тут его растолкал Санька.

- Вставай, красноперых проспишь!

Было свежо, и Вовка, чтобы скорей согреться, стал энергично размахивать руками. Дома они с отцом каждое утро делали зарядку. Отец с большими тяжелыми гантелями в руках, а Вовка с маленькими. Отец у него военный, командир батальона. Вовка тоже мечтает стать командиром.

Санька, накинув на плечи старое пальто, искоса наблюдал за Вовкой, потом, подумав, сбросил пальто и начал, подражая брату, широко размахивать руками, приседать, подпрыгивать.

- Ух ты, здорово!

Вовка, разогревшийся зарядкой, зашагал по росистой траве к берегу. Там уже сидел Петрусь.

- Ну как?

- Тише ты! - Петрусь, не оборачиваясь, предостерегающе поднял руку. - Рыбу распугаешь.

Вовка подошел к товарищу и остановился. Река была серебристо-голубая, гладкая, как оконное стекло, и на этой глади застыли в неподвижности поплавки - пробки от бутылок с воткнутыми гусиными перьями. У самого берега согнутые камышинки да корни калинового куста, пружинисто покачивались в такт течению.

Над рекой стлался туман и в беломолочной пелене скрывался противоположный берег. Только видны были над туманом вершины сосен да елей да старая береза с сухой корявой веткой. Небо становилось бледно-голубым, легким, на нем медленно блекли звезды. Птицы еще не проснулись. Стояла удивительная тишина.

Не успел Вовка размотать леску и насадить червяка на крючок, как откуда-то издалека донесся глухой рокот, похожий на раскаты грома.

Мальчики прислушались. Было похоже, что приближается гроза. Но небо было чистым, безоблачным. Спустя минуту ребята ясно услышали рокот моторов.

- Вовка! Смотри, самолеты! - закричал Санька и, задрав голову, стал считать. - Пять… десять… восемнадцать… Ух ты, сколько их!

- И с зажженными лампочками. Зеленые, красные, фиолетовые, - добавил Петрусь, поспешно втыкая в берег основание удочки. - Силища!

На светлеющем предутреннем небе, среди поблекших звезд двигались самолеты с зажженными бортовыми огнями. Гул нарастал.

Вовка тоже воткнул в мягкий край обрыва свои удочки и подбежал к ребятам.

- Это военные учения, - пояснил он, - маневры. Мой папка сейчас там. Когда кончатся, он приедет к нам.

- Вовка, у тебя клюет! - спохватился Петрусь.

Мальчики кинулись к берегу.

Один из поплавков двинулся в сторону и нырнул. Вовка схватил обеими руками удилище и рванул вверх. Удилище согнулось под тяжестью, леска натянулась и почти над самой водой запрыгала, извиваясь, рыба с длинной зубастой пастью.

- Щука! - восторженно крикнул Петрусь. - Вовка щуку поймал!

Но его голос потонул в гуле моторов. Над лесом прошла новая группа самолетов. Не обращая на них внимания, мальчики шумно возились со щукой. Рыба была небольшая, но верткая. С трудом поместили ее в ведро.

Вдруг откуда-то из-за верхушек деревьев вынырнул самолет. Противно воя, он пролетел низко-низко недалеко от ребят. По речной глади внезапно запрыгали фонтанчики, словно с самолета высыпали камешки. «Как в кино, когда по Уралу плыл раненый Чапаев, - почему-то вспомнил Вовка, - а беляки стреляли из пулемета».

- Вот здорово стреляет, как по-настоящему! - закричал Санька, восхищенно провожая взглядом самолет.

- Ребята, а на крыле у него крест, - сказал таинственно Петрусь. - Видели? Это не наш самолет. Наверное, нарушитель! Граница недалеко…

- Сказал! - Вовка насмешливо сощурил глаза. - Какой тут нарушитель, если идут учения! Просто истребитель выкрасили в другой цвет и кресты нарисовали. А то как разберешь, кто где…

В небе снова показались самолеты. Было уже светло, и ребята отчетливо увидели на крыльях черные кресты.

- Братцы, а вдруг это враги? А? Что тогда? - воскликнул Санька.

- Выдумал еще! - Петрусь презрительно свистнул. - Так наши и допустят, чтобы через границу столько перелетело!

- А вдруг враги? - не унимался Санька.

- Если чужие самолеты, то уже бой бы шел, - сказал Вовка авторитетным тоном. - Ты что, не видел кино «Если завтра война»? Как там наши фашистов сбивали! Запросто! Я был в Тушине с папой на авиационном празднике. Знаешь, какие самолеты у нас? А пушки зенитные? Ого-го! Ни у кого таких нет. А летчики? Ты, Санька, скажи, кто первым через Северный полюс в Америку слетал?

- Думаешь, не знаю? Думаешь, только у вас в Москве все знают? - Санька надул губы. - Чкалов, вот кто! Только он погиб недавно.

- Верно, - подтвердил Вовка, - а сейчас таких, как Чкалов, у нас - тысячи! Разве они допустят, чтобы враги на нашу страну напали?

Петрусь, слушавший с открытым ртом, хотел что-то добавить, но не успел. Из-за леса, откуда-то справа, стремительно вылетел истребитель с яркими красными звездами на крыльях.

- Наш! - закричал Санька. - Наш!

- Ура! - замахал руками Петрусь. - Ура!

- Сейчас начнется бой, - пояснил Вовка. - Смотрите, как атакует!

Краснозвездный истребитель, набирая высоту, устремился в самую гущу самолетов. Ребята с интересом и любопытством следили за ним. Он летел прямо на двухмоторный самолет. Расстояние быстро сокращалось. Вдруг от истребителя брызнула голубая струйка. До ребят донеслось непривычное стрекотание - пулеметная очередь. Двухмоторный самолет с черными крестами дрогнул, нагнулся и, словно подбитая птица, отвалился в сторону. В следующее мгновение раздался взрыв, и он исчез в буром облаке. Из облака на землю полетели бесформенные обломки…

Ребята застыли с открытыми ртами. Оказывается, стреляют по-настоящему! Значит, самолеты с черными крестами - вражеские… Вовке стало жутко и вместе с тем обидно, что он не догадался сразу, а Санька оказался прав.

Разгорался совсем не учебный поединок. Ребята с замиранием сердца следили за истребителем. Еще один самолет с крестами клюнул носом и, охваченный пламенем, полетел вниз, оставляя в прозрачно-голубом небе дымный, грязный след.

- Сбил! - закричал Петрусь. - Второго сбил!

- Вот это да! - Санька радостно захлопал в ладоши. - Молодец!

- Смелый какой! Один против всех! - восхищался Петрусь. - Герой!

- Сейчас наши прилетят ему на подмогу, - проговорил Вовка. - Покажут им!

Ребята были уверены, что так именно и произойдет. Появится эскадрилья краснозвездных машин, и вражеские самолеты будут сбиты или трусливо повернут назад. Такое они не раз видели в кино. Но время шло, а Вовкино предсказание почему-то не сбывалось: наших самолетов не было.

А в небе шел неравный жестокий бой. Краснозвездный истребитель, маленький, увертливый, метался в кольце серых стальных птиц, отстреливался, атаковал. Но его со всех сторон все теснее окружали враги. Нити трассирующих пуль чертили небо. Вдруг истребитель, словно натолкнувшись на какую-то невидимую стену, дрогнул, потом как-то странно перевернулся и стал падать.

- Сбили… - Вовка до боли сжал кулаки. - А где же наши?

Над падающим самолетом кружили вражеские машины и продолжали клевать пулеметными очередями. Вдруг от истребителя отделилась маленькая черная точка. И уже совсем низко, около самого леса, над ней вспыхнуло белое облачко.

- Парашют! - выдохнул Вовка. - Летчик живой!

Два самолета с крестами сделали разворот и стали кружить над парашютистом. Ребята услышали прерывистую дробь пулемета…

Покружив над парашютистом, самолеты взмыли вверх и улетели. Ребята долго и с недоумением смотрели им вслед. Они еще ждали и надеялись увидеть, как наши самолеты преградят им путь. Но этого так и не произошло!.. Враги летели на восток, туда, где вставало солнце, где были Минск, Смоленск, Москва…

Потрясенные мальчишки долго стояли с широко открытыми глазами и молча следили за исчезающими самолетами. Над лесом и рекой снова воцарилась тишина, мирная тишина, которую нарушали только проснувшиеся птицы. Где-то под обрывом заквакала лягушка.

- А может, он жив? - Вовка посмотрел на своих приятелей, и каждый понял, о ком тот говорит.

- Или ранен, а мы тут с удочками возимся, - сказал Петрусь. - Побежали! Он опустился около Гнилого болота. Бежим!

- Нас в школе учили раны перевязывать, - на ходу говорил Вовка.

- Но у нас нет бинтов, - возразил Петрусь.

- Рубашки разорвем, - сказал Вовка, - главное, кровь остановить. Потом врача приведем.

- А в нашей деревне есть амбулатория, и фельдшер дядя Феодосий недавно служил в армии, - добавил Петрусь. - Он раны хорошо лечит.

Солнце уже сильно припекало, когда ребята добрались до Гнилого болота. Поросшая кустами темно-бурая жижа, на поверхности которой торчали зеленые бархатные кочки, тянулась на несколько километров. Ребята пошли по краю, пристально вглядываясь и прислушиваясь.

Но летчика нигде не было.

От быстрой ходьбы, от всего пережитого за это утро ребята устали.

Когда присели отдохнуть на кочке, Вовка сказал:

- Мы не так ищем. Надо разойтись шагов на двадцать друг от друга и двигаться цепью. А мы вместе топаем. Так и за месяц не найдешь.

Петрусь молча ковырял палкой землю, а Санька оживился, ему понравилось предложение Вовки.

- Верно, Вовка! Айда сейчас в деревню!

- Это зачем?

- За ребятами! Тогда мы сразу отыщем летчика.

Как они раньше не додумались? Мальчики побежали напрямик через лес. Петрусь радостно засвистел. Вовка тоже попытался свистнуть, но звук получился слабый.

Вдруг издалека донесся чей-то ответный свист. Ребята переглянулись. Петрусь, заложив два пальца в рот, оглушил лес пронзительным, прерывистым переливом.

В ответ зазвучал такой же пересвист.

- Свои! - определил Петрусь и поспешил на звук. - Они там, на дороге.

Скоро ребята выбрались на лесную узкую дорогу, со свежими вмятинами от колес.

И тут с криком «Ура!», ломая ветви пушистых елок, на них кинулись двое подростков.

- Сдавайтесь! - кричал тот, что был повыше, наставляя палку, как ружье.

Это были ребята из соседнего села. Большого звали Антошка Корноухий, он учился с Петрусем в одном классе, а меньший, Борька, - его брат.

- А я тебя, Петрусь, сразу распознал, по свисту, - сказал Антошка, опуская палку.

- Вы не видели летчика? - спросил Вовка. - Он спустился на парашюте. Тут в небе воздушный бой шел.

- Летчика? - переспросил Антошка и насмешливо скривил рот. - Опоздали! Дядя Степан нашел его на той стороне болота и отвез на председательской тачанке в больницу. У летчика был орден. Дядя Степан сказал, что он сильно ранен, может не выжить.

Вовка взглянул на Петруся. Жаль, что опоздали…

- Ну, как ваша деревня? - поинтересовался Антошка.

- А что? - спокойно спросил Вовка.

- Как что?

Антошка уставился на Вовку, потом перевел взгляд на удивленные лица Петруся и Саньки.

- Да вы что, с луны свалились?

- А что? - ответил Санька. - Мы рыбачили.

- Эх вы, тюри-растюри, рыбаки лопоухие! Деревню вашу по-настоящему бомбили… Мы вот с Борькой бежим посмотреть… А вы рыбачили!..

Ребята, не мигая, смотрели на Антошку: не врет ли он? Потом, убедившись, что тот говорит правду, молча повернули и со всех ног помчались в деревню. Антошка с братом кинулись их догонять.

Вовка давно мечтал о приключениях и подвигах. Но ему и во сне не снилось и в самых дерзких мечтах не виделось тех приключений, которые выпадут на его долю. Мог ли он знать, что уезжает из Москвы не в деревню к бабушке Пелагее, а на фронт, не на каникулы, а на войну, что придется ему бродить по тылам врага, сражаться с гитлеровцами, быть разведчиком в партизанском отряде…

…Весь день Вовка вместе с ватагой мальчишек ошалело носился по деревне. Они успевали всюду. До боли в ладонях аплодировали на митинге, толпились у крыльца правления колхоза, где собрались на партийное собрание коммунисты, бежали по пыльному тракту за тремя грузовиками, на которых уезжали в районный центр добровольцы и призывники.

К вечеру деревню облетела тревожная весть: немецкие танки, прорвав оборону наших войск севернее Бреста, движутся к Минску. Говорили, что если их не остановят, то через день-два деревня будет отрезана и окажется в тылу врага…

Из райцентра прискакал на взмыленном коне посыльный и передал пакет председателю колхоза. Через несколько минут сторож дед Архип уже бил молотком по подвешенному железнодорожному буферу, сзывая односельчан. Собрание на этот раз было кратким. Вовка с Санькой влезли на дерево, чтобы лучше видеть и слышать. Новое незнакомое слово «эвакуация» сразу насторожило мальчиков.

- Что это? - спросил шепотом Санька. - Отступление?

- Эвакуация - это организованный отход, - пояснил Вовка.

- Ага, понятно.

Из лесу раньше времени пригнали колхозное стадо. Женщины торопливо доили коров. К свиноферме подкатили два грузовика, на них стали грузить свиней. Животные визжали, упирались. На краю деревни стояли молотилки, сеялки, веялки, туда же привезли и комбайн. Санькин отец в рубашке с засученными по локти рукавами плескал на них из ведра керосином, а хмурый председатель ходил следом и поджигал. Языки пламени сразу охватывали машины, и черный дым поднимался столбом к небу.

Мальчишки, притихнув, толпились возле огромных костров.

- Вовка! Вовка!

Рядом стояла соседская девчонка Поля, которую ребята дразнили «Полька-полячка, старая гордячка».

- Вовка, иди скорее домой! Тебя мамка кличет!

Вовка поморщился: всегда так. Как что-нибудь интересное, так зовут домой.

…В избе творилось что-то невообразимое. Дверцы шкафа распахнуты, сундук открыт, на полу два больших узла, а третий торопливо связывала бабушка Пелагея. Темный с белыми крапинками платок почти сполз на шею, открыв седые взлохмаченные волосы. Глаза у бабушки красные, заплаканные.

Вовкина мать торопливо укладывала вещи в желтый кожаный чемодан. Рядом с грузной бабушкой Пелагеей Вовкина мать, одетая в серую спортивную куртку и узкие синие бриджи, казалась хрупкой и маленькой. Но Вовка знал, что его мама сильная и ловкая. Дома, в Москве, на стене висят три диплома и одна грамота. Весной этого года Вовка сам видел, как проходили на стадионе соревнования, как его мать быстрее всех пробежала два круга и первой коснулась финишной ленточки. Ее тогда поздравляли, играл оркестр, весь стадион аплодировал, а генерал вручил грамоту и часики. Эти маленькие часики и сейчас на маминой руке.

Вовка смотрел на мать и не узнавал ее. Обычно веселая и энергичная, сейчас она была хмурой и озабоченной, в глазах появился какой-то странный лихорадочный блеск.

Неосознанная тревога, ожидание чего-то страшного и непоправимого передалось и ему. Там, на улице, события захватывали Вовку, война казалась огромной увлекательной игрой, в которой принимают участие взрослые. А тут, в избе, война смотрела на Вовку заплаканными глазами бабушки и горем матери.

- Вовочка, не теряй время, собирай свои книги и вещи, - тихо сказала мать. - Мы уезжаем.

Она не ругала его, хотя Вовка, откровенно говоря, ждал взбучки, и не уговаривала. Она просто просила.

- Бабушка тоже с нами?

- Я ей говорю, что надо уезжать. А она упрямится. У нас места не хватит, что ли? Или хуже будет, чем здесь.

- Катерина! Нечего меня уговаривать, - прикрикнула бабушка, вытирая ладонью глаза. - В гражданскую войну никуда не уезжала из своего угла, а теперь тем более. На кого избу новую оставлю? Кто за коровами смотреть будет? Не уговаривай. Спасибо за заботу. Но я уж тут останусь.

- А если фашисты узнают, что вы мать красного командира? Думаете, они с вами цацкаться станут?

- Нужна я им, старая. Какой от меня прок. - Бабушка вздохнула. - Мир не без добрых людей, а чему быть, того не миновать.

Тяжело ступая, бабушка ушла в кухню, и в открытую дверь Вовка увидел, как она в большую плетеную корзину укладывала куски сала, банку с вареньем, кружок сливочного масла, домашнюю колбасу, вареные яички, хлеб.

Надвигалась ночь. Над деревней снова послышался гул самолетов. На западе, где-то далеко за лесом, на краю неба вспыхивало багровое зарево, доносились глухие тревожные раскаты. Спать легли не раздеваясь. Бабушка и мать долго разговаривали шепотом.

Вовка лежал и, закрыв глаза, думал. У него даже мелькнула мысль: не остаться ли ему у бабушки? Пусть мама едет одна. Глупо уезжать из деревни, особенно сейчас, когда началась война. А подбитый фашистский самолет, который наверняка облазили Антошка Корноухий со своим братом Борькой? Вовке тоже хотелось побывать там. Ведь такое не часто случается. Вдруг наган найдет? Потом бы в Москве ребята удивлялись: «Откуда у тебя оружие?» - «Отобрал у фашистского летчика, - ответил бы Вовка, - мы его в плен взяли». И все бы мальчишки завидовали, девчонки ахали. В Москве им никогда настоящей войны не увидеть!

Майор Батурин разжал одеревеневшие пальцы и, отпустив ручки пулемета, выглянул из-за зеленого, исцарапанного пулями и осколками бронированного щитка. Метрах в двадцати от окопа валялись трупы в серо-зеленых мундирах, а вдалеке, пригибаясь к земле, торопливо убегали одинокие фигуры. Туполобый танк с черным крестом на башне уткнулся носом в кювет и чадил густым дымом в вечернее небо.

- Кажется, последнюю отбили, - сказал майор охрипшим глухим голосом, как бы рассуждая сам с собой. - Ночью атаковать не решатся.

Беспорядочная стрельба постепенно стихала. Из окопов стали подниматься усталые, потные, посеревшие от пыли и копоти бойцы, кое-кто из них пытался улыбаться. Долговязый Ромашев, второй номер пулеметного расчета, заложил два пальца здоровой руки в рот и выразительно присвистнул. Вторая рука была забинтована до локтя. Это он в разгар атаки вылез из окопа со связкой гранат и подбил немецкий танк.

Радость победы, пусть небольшой, как пишут в сводках местного значения, но все же победы, подняла настроение бойцов. Ведь это был настоящий первый бой, который они вели! В течение нескольких дней батальон отступал, догонял свой полк. Не было боеприпасов, продовольствия, раненых приходилось нести на руках. Прошлой ночью, наконец, соединились с полком. Батальону отвели боевой участок. Майор Батурин приказал бойцам, шатавшимся от усталости, срочно рыть окопы.

- Дальше ни шагу!

Всю ночь трудились и бойцы и командиры. А утром гитлеровцы пошли в атаку. Они бешено рвались вперед. Любой ценой, но только вперед. Фашисты знали, что за окопами русских начиналась хорошая дорога, которая шла через заболоченные, непроходимые леса и выходила на Минское шоссе.

На этом маленьком участке огромного фронта фашистам так и не удалось продвинуться ни на метр. Бойцы майора Батурина отбили пять атак. Даже тяжело раненные, те, кому, может, осталось жить несколько часов, и те улыбались бескровными губами, шептали друг другу:

- Слышь, отбили!..

- Теперь скоро не сунутся…

- Пятую отбили… Молодцы…

Вовка долго лазил по дымящимся развалинам, растерянно повторяя: «Где моя мама?», пока боец с красной повязкой почти не выволок его на площадь.

- Опасно тут. Уходи!

Пожилая женщина с растрепанными волосами бегала среди разбитых повозок, машин и искала своих детей. Около водокачки рабочие ремонтной бригады засыпали гравием и песком глубокую воронку и на черно-смоляные шпалы укладывали длинные тяжелые рельсы. Красноармейцы тушили охваченные пламенем вагоны.

Спрятавшись за телегой, Вовка выждал, пока солдат с повязкой ушел, и снова побежал к развалинам. Появились люди с лопатами и стали откапывать погибших. На Вовку смотрели с сожалением. Люди работали долго, вытащили несколько десятков изуродованных тел. Но среди них ни матери, ни дяди Семена Вовка не нашел.

Шатаясь от горя и усталости, Вовка побрел к своей двуколке. Конь нетерпеливо перебирал ногами и тихонько ржал. Вовка взобрался на двуколку и обнаружил, что она стала слишком просторной. Куда-то исчезли узлы, корзины и чемодан. Лишь в ногах сиротливо лежал узелок с едой, что дала тетя Мария. У Вовки сразу высохли слезы и где-то внутри полыхнуло жаром: «Украли!»

Наступал вечер. Конь грыз удила и тоскливо ржал. «Поеду назад, к бабушке», - решил Вовка.

Пошарив по карманам, он вытащил перочинный ножик и стал резать ремни упряжки. Распрягать Вовка не умел, да и узлы были слишком сильно затянуты. Потом он влез на двуколку и уже с нее взобрался лошади на спину.

- Но, пошел! - Вовка потянул за обрезанные вожжи.

Конь мотнул головой и послушно побежал. Вовка, подавшись вперед, погонял его:

- Но! Но!

На окраине поселка рыли окопы. Парень в синей рубахе, расстегнутой на груди, крикнул Вовке вслед:

- Куда, очумелый? Там немцы!

Но Вовка не обратил внимания на его слова. Он все еще надеялся, что мать и дядя Семен живы. Ведь не было же их среди найденных в развалинах. Скорее в деревню… Может, они уже давно дома.

- Но! Но!

На дорогу выбежал бородатый мужик и, широко расставив руки, загородил дорогу.

- Стой!

Вовка невольно потянул за вожжи, и лошадь остановилась.

- Чей конь?

Вовка начал сбивчиво рассказывать про бомбежку, про дядю Семена и маму, которые куда-то исчезли, про бабушку, что живет в деревне.

- Брешешь! - мужик проворно схватил за уздечку. - А ну, слазь! Знаем вашего брата!

Вовка старался объяснить, что конь колхозный и он обязан доставить его назад, в деревню.

- Брешешь! - повторил мужик. - А зачем постромки пообрезал, сбрую попортил? То-то! Я тебя сейчас в милицию доставлю, там быстро разберутся. А ну, слазь!

Было очень обидно, что его приняли за вора. Но доказать свою правоту Вовка не мог.

Мужик, взобравшись на лошадь, ускакал, а мальчишка поплелся дальше пешком.

Стояла глубокая ночь, когда Вовка, наконец, добрался до деревни. Синие тени легли на поля, блеклый лунный свет придавал таинственность каждому кусту, каждой лощине. Лесные чащи стали однообразно черными, и на их фоне отчетливо светлели стволы березок. В низинах стлался белесый ночной туман, и из него, как из воды, торчали темные кроны сосен и елок.

Вовка долго смотрел на освещенную луной деревню, на темные уснувшие дома, не решаясь сделать последние шаги. А вдруг там немцы?

Он отломал зеленую веточку черемухи, надкусил ее, во рту стало горько. Вовка сплюнул, задумался. В голове бродили невесёлые, тревожные мысли.

Но нетерпение и желание увидеть родных живыми и невредимыми пересилили осторожность. Огородами, через знакомые дыры в заборах, добрался он почти до центра деревни. Оставалось перейти главную улицу, миновать правление колхоза, окна которого были ярко освещены, потом свернуть налево и там по узкой улочке добежать до бабушкиной избы.

Где-то одиноко мычала корова, да на краю деревни выл пес.

Внезапно в дальнем конце раздался отчаянный крик. Вовка невольно прижался к забору, тревожно озираясь вокруг. Прогрохотали выстрелы.

Вовка нырнул в дыру какого-то забора, упал в картофельную ботву и притаился. Ему стало страшно. Кто кричал? Почему стреляли?

Воцарилась тишина, только кое-где лаяли собаки. Вовка осторожно вылез из огорода и побежал.

Вдруг яркий свет карманного фонаря ослепил его.

- Хальт!

Вовка замер. Он знал, что «хальт» - по-немецки «стой». Значит, в деревне немцы! И он сам попался им в руки. Грубые пальцы схватили его за шиворот и тряхнули.

- Ком! Шнель! - и толчок в спину, такой, что Вовка еле устоял на ногах. - Шнель!

Его вели к правлению колхоза. Луч карманного фонаря выхватил из темноты часть танка. На приплюснутой башне был нарисован крест. У Вовки мурашки побежали по спине. Что же теперь с ним будет? Он невольно вспомнил книжку про войну и Мальчиша-Кибальчиша, которого пытали враги, требуя, чтобы он выдал военную тайну.

Перед домом правления стояло еще два танка и три тупоносых грузовика. Когда подошли ближе, Вовка чуть не вскрикнул. Он увидел силуэты повешенных Их было трое: женщина и двое мужчин. У Вовки сжалось сердце.

- Шнель!

Получив увесистый подзатыльник, Вовка поспешил к освещенному входу.

В большой комнате, которая еще вчера была кабинетом председателя за тем же письменным столом сидел тощий длиннолицый немец в сером мундире с витыми погонами на плечах. Откинувшись на спинку кресла, он курил сигарету. В комнате сидели еще несколько немцев и один русский мужик с хитрым лицом.

«Предатель», - подумал Вовка.

Солдат, приведший Вовку, шагнул вперед, стукнул каблуками, вскинул руку и быстро по-немецки что-то доложил длиннолицему. Тот, не вынимая сигареты изо рта, спросил по-русски, показывая на Вовку:

- Кто он есть?

Мужик с хитрым лисьим лицом вскочил и дважды угодливо поклонился:

- Уже опознал, ваше благородие! Тутошний… то бишь, приезжий мальчонка, сын командирский, майора Батурина. Внук вон той старой стервы, что болтается в петле. - Он кивнул в сторону окна.

У Вовки дрогнули колени.

- Бабушка! - закричал он и кинулся к двери, но тяжелый удар сбил его с ног. Вовка больше не слышал, что говорил мужик немцам, что приказал длиннолицый своим солдатам, не чувствовал, как его тащили по земле.

Мальчишку швырнули в сарай, как мешок с опилками сбрасывают с подводы. Но он не упал, его подхватили чьи-то руки. Он не слышал, как старая учительница Антонина Ивановна горестно произнесла:

- А дети чем провинились?

В сарае было темно и душно. Кто-то чиркнул спичкой, и несколько человек склонились над мальчишкой.

- Не из нашей деревни, - сказала Антонина Ивановна. - Как он попал сюда?

- Беженец, наверно.

- А я, кажется, где-то видал его, - тихо сказал Илларионыч, старый колхозный счетовод.

Спичка погасла, и в сарае снова стало темно. Вовку уложили на землю у самой стенки.

Бабка Егориха, мать председателя колхоза, намочила в ведре платок и положила Вовке на голову.

- Зверюги окаянные, даже детей не жалеют!

Мария Батурина сидела в дальнем углу, качая на руках двухлетнего сына. Охваченная недобрым предчувствием, она стала пробираться, расталкивая в темноте людей:

- Дайте взглянуть… Посветите, люди добрые…

К Вовке медленно возвращалось сознание. Холодный компресс привел его в чувство. Не открывая глаз, Вовка слушал разговор, еще не понимая его смысла. Он доносился глухо, словно через толщу ваты. Так бывает, когда накроешься с головой теплым одеялом да еще нырнешь под подушку. Голоса слышишь, а разобрать слов не можешь.

- Пить, - простонал Вовка, - пить…

В дрожащем свете спички Мария сразу узнала его.

- Вовка! Ты?! - не помня себя, она оттолкнула Илларионыча и схватила Вовку за плечо. - Где мой Семен? Слышишь, где дядя Семен?

Дрожащим, прерывающимся голосом Вовка рассказал все, что произошло на станции. В сарае стало тихо. Слышно было, как за стеной шагает конвоир. И тут в темноте раздался отчаянный жалобный крик: «А-а!» - перешедший в пронзительный плач с причитаниями.

- На кого ты меня бросил, сиротинушку!.. Как же я буду жить-маяться…

В голосе плачущей женщины звучало столько горя и отчаяния, что никто даже не попытался ее утешить.

Вовка понял: дядя Семен в деревню не возвращался. Значит, и мать тоже не вернулась. Они погибли вчера там, на станции… К горлу подкатил ком. Все, что он видел, что пережил за сутки, было на самом деле. Нет больше у него ни мамы, ни бабушки… Он остался один!

Что же с ним будет?

На следующий день, к вечеру, послышались шаги, раздалась отрывистая команда. Потом загремел засов, и широко распахнулись двери. В сарай вбежали два солдата. Размахивая автоматами, они стали выгонять арестованных на улицу.

- Шнель! Шнель! Давай!

Вовка вышел вместе со всеми. Солнце ослепило глаза.

Солдаты хмуро поглядывали на арестованных, держали автоматы наизготовку. Вовка осмотрелся. На улице никого не было, танки уехали. На телеграфных столбах провода оборваны. Около магазина толпились немецкие солдаты, вытаскивали ящики с водкой, горланили песни. Двое, хохоча, играли буханкой хлеба в футбол.

Вовка медленно перевел взгляд на правление колхоза. Сейчас он увидит казненных, увидит бабушку… Но виселица оказалась пустой. Только обрывки веревок чуть покачивались от ветерка.

Снова раздалась команда, и всех погнали по дороге в сторону леса.

На опушке леса стояли три легковые машины. Около них суетились офицеры. У одних на груди висели фотоаппараты, у других кинокамеры.

Вскоре подъехала походная кухня. От котла шел пар. Рыжий здоровенный немец в нахлобученном белом колпаке держал в руках черпак. Сытая лоснящаяся физиономия сияла улыбкой. Его окружили корреспонденты, приготовили аппараты. Измученные голодом дети побежали к котлу. Немцы торопливо щелкали аппаратами.

- Хитро, гады, придумали, - сказал Илларионыч.

Вовка, когда его очередь подошла получать чашку с кашей, свернул фигу и сунул ее в объектив киноаппарата. Нате, фрицы, получите! Пусть там, в Германии, увидят русскую фигу.

И тут вместо каши Вовка получил такой удар в спину, что отлетел на несколько шагов в сторону. Он шлепнулся лицом вниз, и из носу потекла кровь.

Старая учительница подбежала к Вовке, стараясь его поднять.

- Снимайте все! Почему не снимаете? - Она показала на Вовку. - Или это не нравится?

Когда съемки были закончены, арестованных снова загнали в сарай. К вечеру у детей, поевших немецкой каши, заболели животы. Громче всех плакал двухлетний Колька, и тетя Мария со слезами на глазах просила вызвать доктора. На ее мольбу никто не отзывался. Она стала барабанить в дверь.

- Нашла кого просить, - сказала бабка Егориха. - Нехристей окаянных, фашистов тупорылых! Они даже рады будут, если все поколеем тут!

Вовка не отходил от Илларионыча. Ему нравился этот рассудительный и добрый человек. Рядом с ним Вовка чувствовал себя уверенней. Он даже про себя повторял поговорку счетовода: «Главное, не вешать носа».

В сарае быстро стемнело. Свет, проникавший в узкие окошки, становился все слабее. Люди, намаявшись за день, располагались на ночлег. Тетя Мария села на пол, упершись спиной о косяк. Прижимая к себе сына, она тихо, беззвучно плакала.

- Береги себя, Мария, не убивайся, - шептала бабка Егориха. - Муки только начинаются. Попомни мое слово, не то еще будет.

- Куда уж хуже, - всхлипывала Мария. - Мужа лишилась… Сын старшой не знаю где… Горюшко мое, горе!

А в другом конце сарая шептались мужики. Разговор шел о войне, прикидывали - далеко ли германцы прошли в глубь страны и как скоро наша Красная Армия погонит их назад. Говорили о том, что зря остались, не ушли партизанить.

Вовка прижался к плечу Илларионыча и закрыл глаза. Рука старика была теплая, ласковая. Вовке даже показалось, что он дома и рядом с ним отец. Не заметил, как уснул.

Среди ночи Вовка почувствовал, что кто-то тормошит его.

- Проснись, парень. Только тихо…

Вовка узнал голос Илларионыча.

- Чего?

- Тсс! - Вовка почувствовал, как Илларионыч зажал ладонью рот. - Тихо…

Голос счетовода звучал строго и озабоченно. Вовка окончательно проснулся. Илларионыч потянул его за руки.

- Идем сюда… Тише… Осторожней переступай, тут спят люди, разбудишь.

Вовка, перешагивая через спящих, на цыпочках шел за Илларионычем.

- Слушай внимательно, - старик зашептал Вовке в самое ухо. - Мы сейчас будем удирать отсюда. Тебя берем с собой. Ты парень смелый, отец твой командир, тебе нельзя оставаться тут.

«Удирать!..» - от этих слов Вовке стало жарко. Сон сразу пропал. Бежать! Но как они выберутся отсюда?

- Все в сборе? - спросил властным шепотом высокий мужчина, стоявший у стены.

- Все, - тихо ответил Илларионыч.

- Тогда слушайте меня. Ты, Петро, спускаешься по правую сторону и бежишь к амбарам. С тобой Василь и Митрич.

- Понятно.

- Ты, Андрей, с Илларионычем и пацаном спускаешься по левую сторону. Тут через пару шагов сад деда Воронка.

Вовка хорошо знал сад деда Воронка. Какие у него вишни и яблоки! В прошлое лето он, Санька и Петрусь не один раз лазили туда. Вовка улыбнулся, вспомнив, что справа в заборе есть отбитая доска, мальчишечья лазейка.

- Ползи сюда, - приказали ему.

Вовка полз, стараясь не шуршать старой сухой соломой. Вскоре рядом с ним появился Илларионыч. Они подползли к самому краю.

- Тут невысоко, - пояснил он. - Прыгать будем вместе, внизу куча навоза.

Вовка посмотрел вниз. Темно, ничего не видно. Где-то в стороне, топая коваными каблуками, расхаживал часовой. Вдруг по ту сторону крыши, где должны были прыгать Петро и еще двое, вспыхнул свет карманного фонаря и тут же раздалась автоматная очередь.

- Обнаружили! - Илларионыч почти толкнул Вовку. - Прыгай!

Вовка кубарем скатился вниз. Илларионыч тяжело упал рядом.

- Беги! - старик махнул в сторону сада. - Встретимся у Теплого ключа!..

Вовка, не помня себя, бросился к забору и вмиг очутился по ту сторону. Сзади грохотали выстрелы. Но он бежал не оглядываясь. Из сада деда Воронка Вовка выбрался через знакомую дыру в заборе. Дальше хорошо знакомыми лазейками, садами, двориками, огородами, обжигаясь крапивой, он добрался до околицы и нырнул в высокую рожь. До леса было рукой подать.

Небольшой родник, который местные жители называли Теплым ключом, находился в глухом лесу, в узкой лощине, километрах в пяти от деревни. Вовка хотя и знал тропинку к нему, но идти в темноте не решился - боялся заблудиться. Он забрался в кусты и стал ждать.

Как только немного рассвело, Вовка двинулся в путь. Добраться до кривой березы, от которой начиналась едва приметная тропинка, было делом нетрудным. Надо только не забывать об опасности. Вовка остановился передохнуть и, слегка прислонясь к березе, прислушался. Осмотрелся вокруг. В полутемном лесу стояла тишина. Ночные птицы и звери уже устроились в своих гнездах и норах на отдых, а дневные еще не проснулись. Тишина и успокаивала и настораживала. Казалось, что за каждым кустом притаились враги.

Бесшумно, крадучись, шел он по влажной от росы тропинке, которая петляла и вела все глубже в чащу леса. Хрустнет ли под ногами сухая ветка, раздастся ли короткий вздох и одинокий всхлип спросонья какой-нибудь птицы, Вовка невольно вздрагивает, остановившись, подолгу прислушивается.

Когда он добрался до Теплого ключа, солнце уже поднялось над лесом. Вовка, стараясь не шуметь, спустился в лощину. На небольшой полянке лежали рядом два камня, поросших зеленым мхом. Из-под камней чуть заметно бил родник.

Вовка опустился на колени и припал губами к воде. Утолив жажду, он перевел дух и, вытерев рукавом губы, сел на камень. У Теплого ключа по уговору должны были встретиться беглецы.

Пока никого нет. Придется ждать. Вовка устроился поудобней. Хотя утро уже в разгаре, здесь все еще сумрачно. Над головой сплелись могучие хвойные ветви. Ни одной живой твари. Даже птиц не слышно. Только лес шумит монотонно. Вовка вспомнил, как Илларионыч шепнул ему: «Беги к Теплому ключу!» Потом шарящие лучи электрических фонарей, выстрелы, крики…

Шли минуты, часы. Одиночество томило и тревожило. Вовка весь превратился в слух. То чудилось, что где-то скрипнула ветка, то раздались чьи-то шаги. Он вздрагивал, оборачивался. Но по-прежнему лес хранил молчание. Приближался полдень, становилось жарко. К Теплому ключу никто не приходил.

Недалеко от родника Вовка разыскал куст малины. Ягоды были зеленые и кисло-горькие. От них рот сводило оскоминой. Потом он набрел на полянку, где рос щавель, и с жадностью набросился на него.

Щавель немного утолил голод. Тут же, на траве, Вовка прилег отдохнуть. Перед глазами едва заметно раскачивались длинные стебли ромашки, поднимая к солнцу оранжево-белые цветы. Желтые лютики, те самые, которые он изучал в школе на уроках ботаники, робко выглядывали из травы.

Лежать было приятно, клонило ко сну. Веки закрывались сами. Чтобы не уснуть, Вовка мысленно вел разговор с Илларионычем и с командиром партизанского отряда.

Вовка почему-то был уверен, что где-то в лесу должны быть партизаны.

Проснулся Вовка так же неожиданно, как и уснул. Открыв глаза, с удивлением осмотрелся и вскочил на ноги. «Неужели ушли без меня?» - с тревогой подумал он и побежал к роднику. В лощине по-прежнему было тихо и спокойно, только стало еще сумрачней. На земле отчетливо виднелись большие следы, особенно вмятина от мужского каблука. А что, если это следы партизан или приходил Илларионыч с односельчанами и, не найдя его, они отправились в отряд?

Но как же дать о себе знать? Возможно, сейчас решается его судьба, все зависит от находчивости и сообразительности. Может быть, они еще не успели уйти далеко. Нельзя терять ни минуты.

Недолго думая, Вовка заложил пальцы в рот, загнул язык и дунул что было духу. Он трижды пытался свистеть, и трижды ничего не получалось. Только в отчаянии сунул пальцы глубже, сильнее прижал язык, дунул и неожиданно засвистел переливисто, призывно. Не вынимая пальцев изо рта, перевел дух и засвистел снова.

Вовка долго вслушивался. Никто не откликался. Рушилась последняя надежда. Где же искать партизан? Лес огромный, на сотни километров. Ночью, когда он бежал сюда, лес был спасением. А сейчас… Вовка смерил глазами высокие сосны да березы и понял, что у него есть только два выхода: возвращаться назад в село, в лапы гитлеровцев, или погибать с голоду в лесу…

Вовка заложил пальцы в рот и снова засвистел, засвистел длинно и тоскливо. И вдруг издалека донесся ответный свист. Нет, это было не эхо. У Вовки бешено заколотилось сердце. Он дважды свистнул, и каждый раз в ответ доносился прерывистый свист. Сомнения не было: его услышали!

Вовка не стал дожидаться, пока партизаны - а он не сомневался, что они его услышали, - придут сюда. Он сам поспешил к ним.

Так, пересвистываясь, они шли навстречу друг другу. Расстояние быстро сокращалось. И тут совсем неожиданно те, кого он так долго ждал, перестали отвечать на его позывные.

Вовка опешил. Как же так? В голову полезли всякие рассказы про лешего, который заводит в дебри людей. Он со страхом стал оглядываться вокруг. Место было незнакомое. Приближался вечер, в чаще становилось еще сумрачнее.

Вдруг Вовка явственно услышал, как хрустнула ветка и за его спиной раздался отчетливый голос:

- Ни с места! Руки вверх!

Вовка от неожиданности поднял руки, повернулся и чуть не вскрикнул от удивления: перед ним стоял Санька. В руке он держал настоящий боевой пистолет.

- Вовка! - удивленно воскликнул Санька. - Ты? Как ты сюда попал? Вы же уехали на станцию.

- А ты? Что ты тут делаешь?

- Партизаню. - В голосе Саньки звучала гордость. - Вот пистолет нашел. Настоящий, командирский!

Оружие поразило Вовку. Но еще больше его удивил ответ Саньки. Он «партизанит». Вовка недоверчиво оглядел брата.

- Ты тоже в отряде?

- Не-е, я сам партизаню! У меня и патроны есть. Только от винтовки и стреляные. И еще две гранаты. Хочешь, одну подарю? А?

Но Вовку больше всего интересовал пистолет.

- Дай посмотреть!

- Он сломанный, - ответил Санька, - стрелять из него нельзя. Даже не клацает.

Вовка взял пистолет.

- Такой, как у моего папки. - Он тяжело вздохнул. - Сейчас проверим, заряжен или нет.

- Тоже оружейный мастер выискался. - Санька презрительно скривил губы. - Разберешь, а потом кто собирать будет?

Но Вовка, не обращая внимания на Санькины слова, что-то нажал и из рукоятки вынул обойму, в которой плотно сидели патроны с тупоносыми пулями.

- Так это, выходит, не заряжен? Да?

- Я же не знал… - Санька пожал плечами, удивленно рассматривая обойму. - А как же стрелять?

- Запросто! - Вовка вставил обойму. - Вот надо предохранитель снять, и тогда можно стрелять по-настоящему. Хочешь?

Вовка вытянул руку в сторону, но Санька остановил его.

- Не стреляй! Немцы близко! Тут близко дорога проходит. Поймают и, как Антошку Корноухого, штыками…

- Антошку? - Вовка опустил руку с пистолетом.

- Его самого. Мы с ним пробрались на место боя. Оружия там - только успевай собирать! Винтовки, пистолеты, автоматы, патроны стреляные. Я там и ручной пулемет видел. Набрали мы патронов, гранат, взяли по пистолету - и назад. А Антошка решил стрельнуть. Я говорю ему, что рядом дорога, немцы услышат, облаву устроят, а он только смеется: «Фашисты с пацанами воевать не будут!» Тогда я отбежал подальше. Антошка поднял пистолет да и начал бабахать. Раз пять подряд. Что тут началось! Два броневика повернули да по лесу очередями из пулеметов. Солдаты попрыгали с грузовиков - и тоже туда. Я бросился бежать без оглядки. А за спиной слышу крик Антошки. Я догадался, что немцы схватили его, но побоялся возвращаться. А вчера вечером нашли Антошку. Мертвый. Закололи его, гады, штыками. - Санька опустил голову. - Так что, Вовка, лучше не стреляй.

Санька, легко ориентируясь в темноте, вывел Вовку на небольшую поляну, где стояла копна прошлогоднего сена.

- Тут у меня нора, я две ночи спал. - Санька разгреб сено и, встав на четвереньки, пополз в копну.

Сено было сухим, теплым, пахло прелью. Санька расстелил свою куртку, и они улеглись на ней. Ребята долго не спали, прислушиваясь к лесным звукам и разговаривая шепотом. Санька рассказал последние новости. Днем он встретил мальчишек из своей деревни.

- Мамку еще не отпустили. Она там с Колькой. Ребята говорят, что прошлой ночью из каменного сарая побег сделали. Но сколько ушло, никто не знает. Фашисты озверели. Расстреляли директора школы Ивана Игнатьевича и его жену Антонину Ивановну, она нас арифметике учила. И Матвея Кузьмича, главного ветеринара.

- А те, кто убежал, целы? - допытывался Вовка.

- Не, говорят, всех переловили.

Вовка долго не мог уснуть. «Что будет со мной дальше, - думал он, - где отец, жив ли?»

На следующий день Вовка и Санька, крадучись, вышли на просеку. В руках у них были две саперные лопаты, которые они нашли в кювете.

Стараясь не шуметь, ребята торопливо копали, но земля поддавалась туго. К полудню вырос небольшой холмик.

- Жалко, - сказал Санька, вытирая вспотевшее лицо рукавом, - креста нету. Может, с кладбища стянем?

- Надо не крест, а звезду.

- На нашем кладбище звезду не найдешь, там одни кресты.

- Сами сделаем.

Возле окопов они разыскали поломанный фанерный ящик. На куске фанеры Вовка нарисовал карандашом пятиконечную звезду и большим складным ножом (его нашли в полупустом солдатском ранце) старательно вырезал. Санька вытащил из ящика несколько гвоздей, выровнял их и рукояткой пистолета прибил звезду к палке.

- Фамилии хорошо бы написать, - сказал Санька. - Да жаль, мы их не знаем.

Вовка послюнявил химический карандаш и написал на звезде печатными буквами: «Здесь лежат два героя-коммуниста». Потом подумал и приписал внизу: «27 июня 1941 года».

- Кажись, все, теперь айда отсюда, - сказал Санька, оглядываясь. - Место больно опасное.

Но Вовка, казалось, ничего не слышал. В его глазах появился какой-то холодный блеск, губы плотно сжались. Санька, искоса наблюдая за ним, насторожился, догадываясь, что брат задумал что-то, но спросить не решался.

- Клянусь мстить проклятым фашистам! - в голосе Вовки зазвенели глухие железные нотки. - Клянусь своей кровью.

Вовка вынул нож и надрезал указательный палец левой руки. Когда показалась кровь, он пальцем написал на звезде: «Восыком».

- Вот теперь все, - сказал Вовка другим, уставшим голосом, как человек, сделавший большое дело, очень важное для него самого. - Теперь можно идти. До самого фронта.

- А как же я? - спросил Санька, и в его вопросе прозвучала открытая обида.

- Как хочешь, - ответил Вовка.

Санька посмотрел на брата и уже не с обидой, а с тревогой спросил:

- Бросаешь меня, да? Одного оставляешь?

Вовка остановился перед Санькой, посмотрел ему в глаза, в которых готовы были появиться слезы.

- Решай сам. Если ты готов сражаться, не боишься пыток и смерти, то идем со мной. А если дрожишь, то лучше возвращайся домой.

Перед Санькиными глазами стояла страшная картина расправы с командирами и истерзанный Антошка. При одной мысли, что и с ним может такое случиться, у Саньки мурашки пробегали по телу. Но в деревню возвращаться ему не хотелось. Оставаться в лесу одному тоже было боязно.

И Санька решился:

- Иду с тобой.

- Тогда повтори мою клятву, - сказал Вовка сурово и протянул перочинный нож.

Санька взял нож и острием осторожно кольнул в мизинец. Вовка презрительно отвернулся. Тогда Санька зажмурился, резанул и еле удержался, чтобы не вскрикнуть.

Открыв глаза, он увидел, что яркая капля крови вот-вот упадет с пальца. Санька поднес мизинец к фанерной звезде и чуть ниже Вовкиной метки написал две буквы «СБ» - Санька Батурин.

- Теперь, Санька, до самого окончания войны я твой командир, - сказал Вовка, когда они присели отдохнуть возле ручья.

Санька промывал в ручье порезанный палец и прикладывал к нему листик подорожника. Услыхав такие слова, он снизу вверх посмотрел на Вовку.

- Так, выходит, я буду простым бойцом, да? Это не по-честному.

- На войне не рассуждают, - ответил Вовка. - Ты мой помощник, заместитель командира. Понял?

Санька повеселел.

- Это другое дело, сразу бы так и сказал. Помощником командира я согласен.

- Тогда слушай мой приказ. - Вовка снова заговорил строгим тоном. - Ты сейчас отправишься в деревню.

- В разведку, да? - оживился Санька.

- В разведку. И принесешь чего-нибудь поесть.

- Ладно, - согласился Санька.

- Не ладно. Не знаешь, как надо отвечать?

- Знаю. - Санька вскочил и, лихо вытянувшись, отдал честь: - Есть, товарищ командир!

- А я тем временем разберу наше оружие. Что возьмем с собой, а что спрячем. Все тащить сил не хватит.

Санька согласился.

Ему начинала нравиться такая взаправдашняя игра. Он и без приказа сам хотел наведаться домой. Санька знал, что в погребе много вкусной еды; копченый свиной окорок, круги жирной колбасы, а в ящике - куски сала, посыпанные солью и чесноком. И еще банки с вареньем, крынки со сметаной, железная банка с медом. При мыслях обо всех этих лакомствах у него заурчало в пустом животе и ноги сами понесли к деревне.

На опушке Санька нырнул в пшеничное поле. Дождя давно не было, земля потрескалась и колола ноги. Санька ободрал коленки и локти, пока полз по полю, раздвигая головой стебли пшеницы. Потом огородами, знакомыми лазейками, минуя дворы со злыми собаками, добрался до своего дома. Он пролез через дырку в заборе и очутился во дворе. Только бы не попасться на глаза немцам! Санька обошел сарай и осторожно выглянул. Тут его и обнаружил младший братишка Колька, игравший с кошкой.

- Санька, Санька! - радостно захлопал он в ладоши, не обращая внимания на отчаянные знаки старшего брата.

В дверях дома показалась мать.

- Санек, ты?

- Да, мама, это я… - нехотя ответил Санька и вышел из укрытия.

- Шляешься черт знает где, а тут переживай за тебя! - сказала она сердито.

- Я немцев испугался, - попытался оправдаться Санька, - вот и убег…

Мать схватила его большими, тяжелыми руками и сильно прижала к себе.

- Родненький ты мой! Столько я за тебя настрадалась. Спрашивала людей, говорят, не видели… Всех убитых обошла… Нас отпустили, слава тебе господи. Сосед Кондрат Савельевич заступился. Он теперь староста.

Саньке было приятно, что мать так радуется его возвращению. Обычно она не баловала его вниманием. Он обмяк, прижался к матери, заплакал. Хорошо, что их с Колькой отпустили. Может, и папка еще вернется. Ведь Вовка не видел его убитым, а только предполагает, что они погибли с тетей Катей.

- Небось голодный, как волк?

- Угу, - ответил Санька, вытирая со щек слезы.

- Поди умойся и садись к столу.

Постные зеленые щи, заправленные ложкой сметаны, и каша с молоком показались Саньке удивительно вкусными. Он быстро опорожнил тарелки.

- Убегался, бездомный, так и щи пустые понравились. - Мать подошла к столу, вытирая руки о передник. - Где же ты мотался, окаянный?

- В лесу, - ответил Санька.

- Неужто один?

- Не. - Санька посмотрел на мать, как бы соображая: говорить ли. - Вдвоем мы, с Вовкой нашим.

- Значит, он убег все-таки позапрошлой ночью из острога?

Санька кивнул.

Выходит, Вовка правду говорил о побеге. Смелый какой он. С таким не пропадешь.

- Значит, жив? - переспросила мать, и непонятно было, радуется она этому или нет.

- Ждет меня, - охотно ответил Санька.

- Новое горюшко! - вдруг всхлипнула мать. - Что мне делать с вами, шельмецами?

Санька понял материнские слезы по-своему и с готовностью вскочил:

- Мам, я позову его. Он тут недалеко.

Добрые слезы, которые были на лице матери минуту назад, улетучились. Уголки губ угрожающе опустились книзу, а в глазах появилась холодная колючесть. Санька знал, что сейчас будет гроза, и втянул голову в плечи.

- Вот что я тебе скажу. Неча шляться. Дома дел по горло: картошку пора окучивать, огород не полит, сохнет, скотина без корма… Бери-ка тяпку - и марш на огород полоть картошку!

- А как же Вовка? - в отчаянии спросил Санька.

- Чтоб он пропал, твой Вовка! Да если он сунется сюда, нас всех поуничтожают. Беглец из острога! Сын командира! Да таких первым делом расстреливают. Нехай живет как знает!

Санька исподлобья посмотрел на мать. Такой он ее никогда не видел.

- Он там один. Голодный…

Тяжелым выдался этот день для Саньки. После утренних страхов и тревог, после саперной лопатки, от которой на руках набились мозоли, пришлось ему еще картошку окучивать, носить воду из колодца и поливать грядки с капустой, а потом чистить свинарник. К вечеру Санька еле передвигал ноги, а руки и спина казались чужими. Однако его больше, чем усталость, терзала мысль о Вовке. «Какой же из меня помощник командира? - подумал он, ругая себя. - Пошел в разведку и застрял. Сам нажрался до отвала, а командир лапу сосет с голоду. Еще клятву давал!»

Но тут мысли его неожиданно оборвались. У калитки остановились трое немецких солдат с автоматами за плечами. Наверное, это те, что вчера были в лесу! Они пришли за ним. Бросив ведро, Санька побежал к дому. Но немцы его заметили. Один из них крикнул Саньке:

- Киндер! Киндер!

Он понял, что немцы зовут его. Дрожа, как осиновый лист, Санька приблизился к ним.

- Яйки! Млеко! Давай, давай!

Из дома выскочила мать. Она кинулась к Саньке, заслонила его собой.

- Это мой мальчик! Сын! Он ни в чем не виноват!

Наконец до сознания матери дошло, чего хотят солдаты. Облегченно вздохнув, она закивала:

- Есть, есть. Сейчас принесу!

- Давай, давай! - заулыбался рослый рыжий немец. - Шнель!

Мария побежала в дом.

Рыжий немец подошел к Саньке и похлопал его по плечу:

- Гут, киндер!

Санька бессмысленно закивал головой, не зная, как себя вести.

- До есть Петербург? До есть Ленинград? - спросил рыжий на ломаном русском языке. - Километр?

Санька догадался, что рыжий спрашивает, сколько километров до Ленинграда. Он кивнул немцу и показал четыре пальца.

- Отсюда до Ленинграда будет километров четыреста!

- Понималь, - сказал рыжий солдат и начертил на земле цифру четыреста. - Так есть?

- Так, так, - подтвердил Санька.

- До есть Москау? - продолжал спрашивать рыжий.

- Далеко! - ответил Санька. - Тысяча километров.

Он начертил на земле цифру.

- Гут, гут, - немец засмеялся, обнажив крупные редкие зубы, и многозначительно поднял палец. - Завтра вир, мы есть Ленинград! После-после-послезавтра мы есть Москау! Хайль Гитлер! Россия - капут! - немец провел ладонью по горлу.

От его слов, выразительных жестов и самодовольного смеха Саньке стало страшно. Гад, уже победу празднует… Тут до Санькиного слуха донеслось отчаянное кудахтанье. Он оглянулся. Из сарая вышел немец, неся в каждой руке по паре барахтающихся несушек. Другой солдат перелез через загон и старался поймать двухмесячного поросенка. Поросенок визжал и ускользал из рук.

В это время на пороге показалась мать с плетеной корзинкой. и большой крынкой молока. Рыжий солдат поспешил к ней. Внезапно грохнули выстрелы, раздался пронзительный визг поросенка. Мать ахнула и уронила крынку с молоком и корзинку с яйцами. Крынка разбилась, и молоко побежало со ступенек на землю. Из упавшей набок корзинки покатились яйца.

- Русише швайне! - заревел рыжий немец, схватив корзинку с разбитыми яйцами, с размаху ударил Санькину мать. - Русише швайне!

Из дома выбежал Колька и, увидев немцев, с испугу заревел:

- Ма-ма!

Мать упала перед рыжим немцем на колени и взмолилась:

- Пожалейте меня, грешную! Простите!

У Саньки защемило сердце. Он стоял как вкопанный, боясь пошевелиться. Рыжий немец взглянул на своих дружков и, видимо, остался доволен добычей.

- Завтра яйки! - он растопырил перед матерью пальцы обеих рук, показывая десяток. - Завтра млеко! Яйки, млеко! - Рыжий вскинул автомат, изображая стрельбу.

Санькина мать, стоя на коленях, утвердительно закивала головой.

- Все будет! И молоко и яйца! Только не губите душу грешную…

Солдаты ушли, унося четырех кур и поросенка.

Мать долго сидела на пороге, беззвучно рыдая, закрыв лицо ладонями. Маленький Колька, всхлипывая, стал размазывать лужу от молока, потом занялся корзиной - возил ее по молочной грязи, изображая пароход. Скоро ему это наскучило. Он стал макать руки в липкую кашицу от разбитых яичек и мазать по голове, приговаривая:

- Куп-куп! Холосо! Куп-куп!

Санька, выйдя из оцепенения, подхватил братишку и, хотя тот сопротивлялся, потащил его к ведру с водой. Вымыл ему лицо, голову и только потом отпустил играть. А сам, подхватив ведро, побрел к колодцу. «Нет, жить так: невозможно, - думал Санька. - Надо бежать к Вовке».

Вечером, когда мать отправилась доить корову, Санька прошмыгнул в погреб. Там в углу лежала заранее приготовленная пустая сумка, с которой он бегал в школу. Санька втиснул в нее кусок сала, три круга колбасы, спички, завязал в узелок соль.

Выждав удобный момент, он незаметно выскользнул из погреба и, озираясь, побежал к лесу.

Оставшись один, Вовка несколько раз пересмотрел оружие, боеприпасы. Время шло, а Санька не возвращался. И Вовка решил, что брат нарушил клятву и бросил его. От этой мысли стало так тоскливо, что он заплакал. Плакал, пока не кончились слезы. Потом долго сидел неподвижно под кустом орешника и думал. Неужели остался совсем один? Нет бабушки, нет мамы… Но отец? Он, конечно, жив, должен быть живым, он сражается с проклятыми фашистами. И Вовка обязательно его найдет. Обязательно.

Вокруг стоял тихий предвечерний лес, пронизанный золотыми нитями солнечных лучей. Дятел монотонно долбил кору сосны, и стук разносился далеко по лесу.

Вовка вздохнул глубоко и снова начал перебирать оружие. «Если к ночи Санька не придет, - решил он, - утром пойду один. Буду идти на восток, пока не встречу наших».

Все пережитое за эти дни сделало Вовку каким-то неузнаваемым. Он словно сразу вырос на несколько лет. Преследовало только одно желание - мстить фашистам.

Отдаленный гул машин, шедших по дороге, подхлестнул его. Вовка вскочил, сунул пистолет за пояс, взял две гранаты, завернул в носовой платок запалы и пошел к шоссе.

Он прошелся вдоль обочины дороги, выбирая подходящее место для засады. Небольшой пригорок привлек его внимание. С одной стороны он был срезан, видимо, при строительство шоссе, вершина его густо поросла кустарником.

Вовка взобрался на пригорок и там, в кустах, неожиданно наткнулся на пулемет. Рядом лежал убитый красноармеец. Вокруг валялись стреляные гильзы. Вовка невольно попятился. В это время на дороге показались две машины. Первым шел грузовик с солдатами, следом - открытая легковая машина.

«Ну, фрицы, держись!» - подумал Вовка и кинулся к пулемету. Он вспомнил, как однажды отец взял его с собой на стрельбище и бойцы вели огонь по фанерным мишеням.

Сквозь прорезь в бронированном щите были хорошо видны приближающиеся машины. В кузове, у самой кабины, стояли два немца с расстегнутыми воротниками. Вовка вцепился в ручки пулемета, навел его на цель и нажал гашетку. Но пулемет молчал. «Не хватает сил», - сообразил Вовка и, ухватившись двумя руками за ручку, коленом уперся в гашетку. Но пулемет не стрелял.

У Вовки похолодела спина. Машины, казалось, мчались прямо на него. Тут он вспомнил про гранаты. Дрожащей рукой вставил запал. Когда грузовик был рядом, Вовка размахнулся и швырнул гранату.

Раздался взрыв.

Грузовик, не останавливаясь, промчался еще несколько метров. Вовка увидел перекошенные от страха лица солдат. Потом грузовик дернулся и боком поехал в кювет…

Легковая машина резко затормозила. Офицеры, выхватывая пистолеты, выскакивали из машин и ложились у обочины.

Немцы подняли беспорядочную стрельбу. Вовка кинулся в чащу темного вечернего леса. Стрельба продолжалась еще некоторое время и затем утихла. Немцы не решались войти в лес.

Вовка торжествовал. Он мстил фашистам! Мстил по-настоящему!

Наконец, когда совсем стемнело, пришел Санька. Жуя горбушку хлеба с куском сала, Вовка радостно рассказал ему, что произошло.

- Пойдем, посмотришь, как я фрицев гранатами угощал!

Но Санька идти к дороге не решился.

- Лучше давай отсюда сматываться, - предложил он. - А то утром немцы облаву устроят, и мы пропали.

Запретная, или, как ее официально именовали гитлеровцы, особая, зона занимала площадь в несколько десятков квадратных километров. Если посмотреть на карту, что висела на стене в кабинете коменданта района, можно было бы увидеть всю ее территорию. Она, словно гигантская подкова, упиралась в болото, возле которого вчера поздно вечером прошли Вовка и Санька. Удирая от медведицы, они не смотрели по сторонам и, конечно, не обратили внимания на врытые в землю столбики с предостерегающей надписью: «Ахтунг! Внимание! Особая зона. За хождение - расстрел».

Границы зоны тщательно охранялись. Патрули день я ночь ходили вдоль колючей проволоки, которая не была натянута только возле болота. Непроходимая топь и дремучие дебри не вызывали опасений у гитлеровцев.

В особой зоне по специальному плану, разработанному в Берлине, предусматривалось создание гигантского лагеря для военнопленных и «подозрительных лиц» из гражданского населения. Комендант района, полковник Клаус, получая назначение сюда, имел личную беседу с самим Розенбергом, министром оккупированных территорий.

- На вас возлагается высокая миссия, полковник, - ласково сказал в заключение Розенберг. - Все эти русские, белорусы, украинцы и, конечно, в первую очередь коммунисты и евреи подлежат, согласно плану великого фюрера, уничтожению.

Полковник Вильгельм Клаус старался оправдать высокое доверие. В течение одного дня он «очистил» территорию особой зоны от посторонних лиц. Эта операция прошла успешно и с немецкой точностью. На рассвете оцепили две деревни. Ни в чем не повинных жителей этих деревень согнали в церковь, закрыли ее, обложили соломой, облили бензином и подожгли.

Когда пламя охватило церковь, из окон стали выскакивать дети, которых выталкивали обезумевшие матери. Но едва они выбегали из пламени, как попадали под свинцовый дождь пулеметов.

В это время большая группа солдат занималась грабежом, или, как это именовалось в официальном документе: «Производилась конфискация трофейного имущества». Гитлеровцы угоняли коров, свиней, ловили кур, индеек, гусей, рылись в крестьянских сундуках и шкафах, сдирали со стен самотканые ковры, забирали шубы, делили сукна и шерсть в сельском магазине, тащили ящики с водкой и вином.

А потом подожгли все дома. На следующий день на месте двух деревень лежала черная обгорелая земля.

В южной части, где границы особой зоны выходили к шоссейной дороге, в поселке бывшего лесничества расположился штаб полковника Клауса и расквартировался гарнизон.

Полковник Клаус в сопровождении охраны объезжал свои владения. Ему понравилось ровное поле, окруженное лесной чащей. Он ткнул пальцем в землю:

- Здесь!

Через час застучали топоры, завизжали пилы. К следующему утру поле было окружено трехметровым забором из колючей проволоки. Поднялись деревянные вышки, на которых были оборудованы огневые точки. А еще через день пригнали первую партию военнопленных.

Это были в основном бойцы и командиры тех полков, которые на рассвете 22 июня, поднятые по боевой тревоге, вступили в неравный бой с полчищами гитлеровских войск.

Колонны пленных все прибывали и прибывали. Среди них было много раненых. Но помощи им немцы не оказывали. О них заботились лишь товарищи. Разорвав рубахи, они сами перевязывали раны, делились последним сухарем, глотком воды.

Эсэсовцы тщательно отбирали пленных с командирскими знаками отличия на одежде, выискивали коммунистов и евреев. Их выстраивали в отдельную колонну и уводили из лагеря. Они исчезали навсегда.

Вот в эту особую зону и попали Вовка с Санькой.

Незаметно мальчики забрели в глубь леса. Идти стало трудно, путь преграждали колючие кусты ельника. Солнце почти спряталось за верхушками сосен и мохнатых елей. Было тихо, сумрачно, прохладно.

Вдруг где-то далеко впереди раздался лай. Ребята прибавили шагу.

- Деревня близко, - сказал Санька. - Собака без человека не живет - волков боится.

Вовка живо представил себе деревушку, со всех сторон окруженную дремучим лесом. «Они, наверное, и не знают, что идет война, - подумал Вовка. - Живут как в медвежьей берлоге». А Саньке явственно виделись добротные срубы, запах парного молока и свежего хлеба.

- Вовка, слышь, в деревню вместе пойдем?

- Вместе.

- А если спросят, мол, чьи и откуда, что говорить будем?

Вовка задумался. Можно, конечно, сказать правду, что особенного. Живут в деревушке наши, они поймут. Идем, мол, к своим, на фронт. Но, вспомнив историю с лошадью, Вовка сказал:

- Может, вообще ничего не рассказывать про себя. Кто знает, какие люди попадутся. С незнакомыми лучше вести себя осторожно.

- Давай скажем, что мы беженцы, - предложил Санька. - Идем домой, к родителям.

- А откуда же мы идем? - спросил Вовка.

- Ну, скажем, - Санька почесал макушку и вдруг оживился: - Скажем, что мы детдомовские!

- Детдомовские?

- Ну да! Тогда нас никуда не отправят.

- Верно, Санька! Детдом уехал, а мы отстали.

Вовка медленно шел по окопу, разгребая землю палкой, заглядывая в каждый закоулок. Нашел несколько гранат, три винтовки, разбитый станковый пулемет. Добрался до конца окопа. Нагруженный винтовками и подсумками с патронами, он повернул назад. Обходя воронку, которая разворотила окоп, Вовка увидел полузасыпанную землей кожаную кобуру. Потрогал ее носком ботинка. Она плотно сидела в земле.

Вовка вынул тесак и стал выковыривать кобуру из земли. Она была небольшой, но тяжелой. Вовка рукавом стер глину, расстегнул кнопку и тихо присвистнул:

- Вот это да!

Пистолет был маленький, на рукоятке сверкала металлическая планка с надписью не по-русски.

«Хорошая вещь, - подумал Вовка и тут же вспомнил: - Кажется, называется браунинг!» У дяди Коли, командира полка, в котором служил отец, он видел похожий. Вовка осмотрел кобуру. В небольшом карманчике лежала запасная обойма.

Вовка посчитал патроны и проверил боевой механизм. Браунинг был в исправности. Вовка расстегнул ремень и надел кобуру. Ремень сразу оттянулся. Пришлось затянуть его потуже.

Подняв винтовки, подсумки с патронами, Вовка, довольный, пошел назад. Он часто останавливался, поправлял кобуру, гладил рукоятку браунинга. Эх, попался бы еще один такой, для Саньки, вот было бы здорово!

Но другого пистолета, сколько он ни искал, найти не удалось, и Вовка заторопился к брату.

В том месте, где они условились встретиться, лежали гранаты, ящик с запалами, две винтовки. Саньки не было. Вовка сложил свое оружие и стал прислушиваться. Он вытащил пистолет и, разглядывая его, не заметил, как подошел брат. Обернулся, когда тот был уже рядом.

- Смотри! - Вовка протянул пистолет. - Настоящий браунинг!

Но, к его удивлению, Санька остался почти равнодушен к находке.

- А ты знаешь, что я нашел? Танк!

- Ври?! - не поверил Вовка.

- Вот тебе и ври. Наш, красноармейский танк. С пулеметами и пушкой. И звезда на башне! Идем, покажу!

Они пробежали несколько десятков метров, и Вовка действительно увидел настоящий танк. Бронированная башня с пушкой, пулеметы, широкие стальные гусеницы с присохшими комьями земли, узкая смотровая щель. Танк был защитного цвета. На башне яркая пятиконечная звезда и белые цифры «413».

- Танк номер четыреста тринадцать, - сказал Вовка. - Понял?

Ребята с нескрываемым восхищением смотрели на боевую машину, трогали гусеницы, зубчатые тяжелые колеса, броню.

Вовка вспомнил, что совсем еще недавно, в день Первого мая, они с отцом смотрели парад на Красной площади. Тогда шли такие же танки, с красными звездами на башнях, грозно подняв дула орудий.

- Махина какая! - Санька ласково похлопал по броне, как хлопают по шее коня. - Силища!

На башне и корпусе танка были видны следы сражения. Вмятины и царапины говорили о трудном бое, который выпал на долю этого стального великана.

Мальчишки несколько раз обошли его, не переставая восхищаться.

- Смотри, веревка! - Санька показал на темно-серый шнур, который лежал в траве.

- Не трогай, - крикнул Вовка, - может, заминировано!

Санька отскочил в сторону.

Вовка, осторожно ступая, двинулся к кустам, куда вела тонкая страшная веревка. Санька шел сзади. В густых зарослях ольхи они увидели убитого танкиста. На нем был кожаный шлем и измазанный комбинезон. В одной руке он держал конец шнура, а другой сжимал зажигалку. Какого-то мгновения бойцу не хватило, чтобы взорвать танк.

Вовка взял у танкиста зажигалку, чиркнул. Язычок пламени вспыхнул и заплясал.

- Дай мне ее, - шепотом попросил Санька.

- Не потеряй. Она нам пригодится.

Мальчишки возвратились к танку. Вовка полез под стальную махину. Там, у днища, лежал продолговатый пакет, перевязанный этим же шнуром. Вовка догадался: взрывчатка. Он попытался отвязать пакет, но узел был крепко затянут. Тогда Вовка вынул нож и хотел обрезать шнур, но услышал Санькин тревожный возглас:

- Не трожь! Динамит!

Вовка хотя и знал из рассказов отца, что динамит сам не взорвется, однако было страшно брать его в руки.

Дрожащими руками Вовка медленно перерезал серую упругую веревку. Санька, присев, широко раскрытыми глазами следил за его движениями. Но никакого взрыва не последовало.

- А я испугался, - признался он, виновато улыбаясь.

- Сматывай! - Вовка бросил ему конец.

Санька поднялся и с усердием стал сматывать веревку. А Вовка с величайшей осторожностью вытащил пакет из-под танка. На лбу у него выступили капельки пота. Он положил этот страшный груз на землю и улыбнулся побледневшими губами.

- Ну, кажется, все, - и добавил с облегчением и радостью: - Танк теперь наш!

Танк мчался вперед, все сокрушая на своем пути. С грохотом и лязгом вылетел на шоссе. Санька обеими руками еле успевал двигать рычаги. Вовка сидел у пулемета.

- Вовка, легковушка! - крикнул Санька, не отрываясь от щели. - Немцы.

Легковая машина затормозила, подняв пыль, и спешно стала разворачиваться. Вовка нажал на гашетку пулемета. Сидевшие в машине начали выскакивать и разбегаться.

- Ой, сейчас стукнемся! - закричал Санька.

Удар, скрежет и треск металла. Ребята еле удержались на сиденьях. Полураздавленная, истерзанная машина осталась позади. Санька, потирая ушибленный лоб, подпрыгивал на жестком сиденье.

- Во как мы их!

С ходу проскочили через железнодорожный переезд, прогрохотали через какой-то небольшой поселок. Ватаги ребят выскакивали на улицу и с ликующими криками бежали за танком.

- Вовка, а так мы до самого фронта сможем доехать!

- А то как же! Шпарь, Санька, прямо на восток!

- Куда дорога ведет, туда и шпарю.

Шоссе стремительно летело навстречу голубоватой лентой. Стиснутое с двух сторон плотной стеной леса, оно, словно узкая река, сворачивало, прорезало бугры, взлетало на возвышенности и перепрыгивало через речушки.

Но ребята не догадывались, что дорога была пустынной не случайно. По приказу генерала для танка готовили западню: минировали шоссе, установили противотанковые орудия. Взвод автоматчиков занял удобную позицию. В небо поднялся самолет.

Вовка и Санька между тем чувствовали себя в полной безопасности. Они радовались каждому преодоленному километру, тыкали пальцами в спидометр: «Во сколько отмахали!» - не подозревая, что каждый километр приближает их к неминуемой развязке.

Лес густой зеленой стеной бежал рядом по обочине. Вовка и Санька, изрядно уставшие, оглохшие и охрипшие, продолжали мчаться вперед.

- Давай по очереди будем управлять, - предложил Вовка, - один будет двигать рычагами, а второй отдыхать.

- Отдохнешь тут, - пробурчал Санька, - когда тебя трясет, как в железной бочке, и пить хочется.

- Показывай! - Вовка уселся рядом.

Санька объяснял. Вовка, вцепившись в рычаги, напрягая силы, пробовал повторять движения.

Между тем в вышине над танком пронесся немецкий самолет. Немецкий летчик не верил своим глазам: русский танк двигался как-то странно, проделывая непонятные броски из стороны в сторону. «Видно, танк ведет опытный мастер, любитель сложных маршрутов, - определил летчик, - нелегко придется нашим, повозятся с ним, если сразу не подобьют».

Броня, разогретая солнечными лучами, стрельбой и работой мотора, стала почти горячей, и от нее резко пахло краской. К кисловатому острому запаху порохового перегара прибавился неприятный запах солярки и выхлопных отработанных газов.

Вовка облизывал шершавые губы, но они снова сохли. Хотелось пить и есть. Но больше всего пить. Кажется, выпил бы целое ведро. Пот струйками стекал по лицу, убирался в глаза и неприятно пощипывал.

Рассматривая мудреные приборы, Вовка нажал на какую-то кнопку, двинул рычагом, и вдруг мотор сбился с такта, натужно зачихал и смолк. Танк качнулся, словно напоролся на какую-то преграду, и остановился.

- Ой! - вскрикнул Санька, ударившись плечом о рычаг. - Что случилось?

- Приехали, - ответил Вовка неопределенно, вытирая потный лоб.

- «Приехали», - передразнил Санька, потирая плечо. - А куда?

- Ты же сам хотел, чтобы он остановился.

- Я?!

- А кто же? Говорил, что пить хочешь. Вот я и остановил.

- Спасибо, Вовка, - в тон ему ответил Санька, - заботливый ты. Но мне что-то пить расхотелось.

И оба понимающе улыбнулись. Несколько минут сидели молча, оглушенные тишиной и спокойствием.

- Надо бы осмотреться, - сказал Вовка.

Санька уперся плечом и, кряхтя, приподнял тяжелый люк.

На него пахнуло свежим предвечерним воздухом. Измазанное конопатое Санькино лицо расплылось в улыбке.

- Благодать какая!

Они услышали прерывистый гул и подняли головы. В безоблачном голубом небе прямо над ними снижался самолет.

У Саньки округлились глаза.

- Бомбить будет… Пропали мы!..

Едва он успел захлопнуть люк, как сквозь рев мотора глухо донеслись пулеметные очереди и пули гулко застучали по броне. Летчик, дав пулеметную очередь, немедленно сообщил о том, что танк остановился, и указал место его нахождения. Развернув самолет, он начал набирать высоту, чтобы оттуда, сверху, лучше наблюдать.

- Надо выбираться, - сказал Вовка, когда гул удаляющегося самолета стал стихать.

- А вдруг немцы засаду устроили?

Ребята осторожно открыли тяжелый люк. Тишина.

Вовка выбрался из танка и, спустившись на дорогу, осмотрелся. Нигде ни души. Из лесу доносится пение птиц.

- Санька, вылезай!

Санька высунулся из люка и протянул две винтовки.

- Держи, Вовка!

Они взяли еще подсумок с патронами и три гранаты.

- Хватит. Больше не унесем. Давай уходить, - сказал Санька.

- А как же с танком?

- Да ну его! - Санька махнул рукой. - Все равно не едет.

- Так бросать нельзя. - Вовка сорвал травинку, сунул в рот, пожевал. - Ты куда ту веревку сунул?

- В танке осталась. Лежит около сиденья. Зачем она тебе?

- Надо. - Вовка встал. - Дай зажигалку.

Но не успел он сделать и двух шагов, как снова послышался гул самолета. Вовка и Санька притаились под темной сосной. Самолет с ревом пронесся над танком. Пули звонко забарабанили по броне, прошили асфальт.

Едва самолет удалился, Вовка быстро взобрался на танк и нырнул в люк. Санька, озираясь по сторонам, с нетерпением ожидал брата.

Тот что-то долго возился, и Санька уже стал нервничать. Ему хотелось крикнуть, позвать Вовку, но он боялся, что его могут услышать немцы. Саньке они мерещились за каждым кустом. Наконец в люке показалась Вовкина рыжая голова. Санька облегченно вздохнул.

- Бежим скорей! - Вовка схватил винтовки, Санька - подсумок с патронами. - Сейчас бабахнет!

Несколько минут ребята бежали, падая, ломая ветки, не разбирая дороги.

И вдруг раздался оглушительной силы взрыв, дрогнула земля. Ребята инстинктивно присели. Воздушная волна, словно ветер, пронеслась над вершинами деревьев. Лес глухо зашумел.

- Вот это да! - восхищенно прошептал Вовка. - Я обмотал пакет и подложил к снарядам. А сверху придавил сумкой с гранатами…

Санька взглянул на Вовку, на его измазанное пороховой копотью улыбающееся лицо, и ему стало легко и весело.

Ребята шли не оглядываясь. Винтовки они надели на плечи. Конечно, и Вовке и Саньке очень хотелось хоть краешком глаза взглянуть на остатки своего танка. Но они понимали, что дорога каждая минута, надо успеть уйти как можно дальше от шоссе. Лес становился все гуще. Вокруг было тихо, сумрачно, пахло хвоей и прелой землей.

- Вовка, кажется, журчит? - Санька остановился, прислушался. - Ручеек где-то.

- Не, тебе показалось. - Вовка устало махнул рукой. - Это ветер шумит.

Винтовка тянула вниз. Ремень больно тер плечо. Вовка перекинул ее на другое плечо, но легче не стало. Он то и дело цеплялся стволом винтовки за ветви.

- Вовка, сюда! - донесся голос Саньки.

Продравшись сквозь густой кустарник, Вовка увидел небольшую впадину, густо поросшую травой. Где-то под листьями журчала вода.

Санька сидел на мшистом камне, винтовка и сумка лежали рядом. Конопатое его лицо, волосы и рубаха были мокрыми. Санька щурился от удовольствия, и его курносый нос становился еще меньше.

Вовка облизнул пересохшие губы, сбросил ношу и припал к ручью. Ручей был маленьким, проворным, весело журчал, перекатываясь через камушки, обмывая белесые корни трав и деревьев. Вода приятно освежала лицо. Напившись, он, фыркая, стал мыть руки, лицо, шею.

Санька тем временем нарвал заячьей капусты, черники. Ребята подкрепились. Только сейчас они почувствовали, как устали. Некоторое время молчали, лежа на траве.

- Надо выбрать место для ночевки, - сказал Санька, пожевывая травинку. - Давай пойдем вниз по ручью.

Вовка нехотя встал, вынул компас, определил, в каком направлении течет ручей.

- Можно и по ручью, он как раз на восток течет.

Тропинка, петляя среди деревьев и кустарников, то уходила от ручья, то приближалась к нему, а в некоторых местах и пересекала его.

В лесу становилось сумрачней. Деревья потемнели. Лишь остроконечные вершины сосен ярко горели, покрытые позолотой вечернего солнца.

Птицы, словно соревнуясь друг с другом, пели на все голоса, наполняя лесную чащу звонким щебетанием.

Ребята вышли на лесную полянку. С краю возвышалась небольшая копна свежего сена. Ребята с удовольствием взобрались на нее. Сено было душистым, теплым.

- Тут останемся или в кустах будем спать? - спросил Санька.

- Можно и тут, - ответил Вовка. Вставать ему не хотелось.

- Тогда давай нору сделаем, - предложил Санька, - заберемся в нее, как медведи в берлогу, и вход закроем. Нас никто и не увидит, хоть рядом будет стоять. Согласен?

- Можно и нору. Только давай еще чуть-чуть полежим.

- Давай. Люблю поваляться на сене. - Санька оживился, заулыбался. - Знаешь, зимой, когда на дворе морозище лютует, заберешься в сарай, влезешь на сеновал, подымешь слой сена, как одеяло, и нырнешь под него. Укроешься и лежишь. От сена дух такой приятный, каждая травинка пахнет летом и солнцем.

- Я ни разу зимой не лежал на сеновале, - признался Вовка, - у нас дома нет сена. Зато знаешь какая зимой Москва красивая. Идешь из школы, снег скрипит под ногами, деревья в инее, крыши и скверы белые, а кругом - огни, огни!

Вовка и Санька вспоминали о зиме, о доме, о школе, о товарищах. Но, словно по уговору, не говорили о родителях, хотя каждый в эту минуту думал о них.

Ночь наступила как-то сразу. В лесной чаще захлопала спросонья крыльями птица, послышался какой-то писк, тонкий и жалобный.

Вовка долго не спал, прислушивался, ворочался, ощупывал лежащую рядом винтовку, на всякий случай открыл кобуру пистолета. Встреча с медведицей все еще стояла у него в глазах. Он от души позавидовал посапывающему рядом Саньке. «Ему не привыкать, - думал Вовка, переворачиваясь на другой бок, - он в лесу, как дома».

С утра Вовка занимался стрелковым делом; заряжал и разряжал винтовку, щелкал затворами, целился в пролетавших птиц. Потом Вовка строгим тоном учителя объяснил брату устройство браунинга и, к великой радости Саньки, дал ему «поклацать».

- Я тоже себе такой найду, - мечтательно говорил Санька, возвращая оружие.

Ребята так увлеклись, что не заметили, как из лесной чащи вышли два человека. Вовка и Санька опомнились, когда услышали шаги совсем рядом.

- Прячь оружие, - шепнул Санька, засовывая винтовку в сено.

Но незнакомцы уже подходили к ним.

- Вы чьи? Откуда? - спросил один из них сиплым, простуженным голосом. На нем были рваная красноармейская гимнастерка и штатские брюки. Длинный рубчатый шрам, пересекавший лицо от виска до подбородка, придавал ему жесткое выражение.

Его товарищ был выше ростом, с добрым, простодушным лицом. Он придерживал на правом плече грязную, в кровавых пятнах повязку.

Вовка и Санька настороженно, исподлобья смотрели на незнакомцев. Удирать было поздно: их сейчас же догнали бы. Поэтому они молча сидели у стога, незаметно заталкивая подальше торчащие приклады винтовок.

Человек со шрамом повторил свой вопрос.

- А вы кто такие будете? - осмелел Вовка.

- Не твоего ума дело! - оборвал он Вовку. - Отвечай, когда старшие спрашивают.

- Мы? Мы детдомовские, - соврал Вовка.

- Из детдома имени Горького, - поспешно добавил Санька.

- А когда вы попали в детдом? - поинтересовался раненый.

- Давно, - ответил Вовка, - с детства.

- С самого раннего, - подтвердил Санька.

Человек со шрамом усмехнулся и подошел к Саньке.

- Что прячешь? Тебя спрашиваю, что в сено заталкивал?

- Нет… ничего, - залепетал Санька.

- Я тебе дам ничего! А ну, достань!

Санька дрогнувшими руками вытащил винтовку и протянул незнакомцу. Тот с жадностью ухватился за нее.

- Ишь, какая штука! - Он быстро проверил затвор. - Прямо хоть в бой иди.

Его товарищ погладил ствол.

- Наша, красноармейская. Где взяли?

- Нашли, - ответил Вовка.

- У тебя тоже есть? - человек со шрамом посмотрел на Вовку. - Доставай!

Вовка вытащил свою винтовку. Немного подумал, нагнулся и вытянул подсумок с патронами.

- И это берите. Без патронов не стрельнешь.

- Еще есть? - спросил раненый.

- У него тоже патроны. - Вовка кивнул на Саньку.

Санька отдал свою сумку и облегченно вздохнул.

- Все? - спросил человек со шрамом.

- Все, - ответил Вовка.

- А это что?

Вовка оглянулся. Из копны выглядывал конец ремня.

- Ремень, - как можно равнодушнее сказал Вовка.

- Вот что, сорванцы! - человек со шрамом погрозил пальцем. - Разоружайтесь до конца.

К ремню были прикреплены кобура с браунингом и немецкий тесак. Расставаться с ним Вовке не хотелось. Он сел, закрывая торчащий из стога ремень.

- Больше ничего не получите. - Вовка хмуро посмотрел на них. - Свои винтовки небось побросали, а теперь у детей отбираете.

Раненый отвел взгляд, а второй вспыхнул и больно потянул Вовку за руку.

- А ну, вставай! И поговори у меня еще!

Вовка стиснул зубы, чтобы не заплакать. Но он все же заплакал, не от боли, а от обиды, когда увидел, как человек со шрамом вытащил из стога ремень, а вместе с ним браунинг, тесак с ножнами и кожаный планшет с картой и компасом.

- Ты посмотри, Григорий, тут полная экипировка! - обрадовался он.

Василий, так звали того, со шрамом, торопливо раскрыл планшет и, увидев карту и компас, как-то сразу подобрел.

- Вот, Григорий, чего нам не хватало! Теперь мы спасены. Карта - это, дружище, жизнь!

Забыв о существовании ребят, молча сидевших у стога, они развернули карту и стали изучать ее.

- Как ваша деревня называется? - спросил ребят Григорий.

- Не знаем!

- Хватит дурачиться. Отвечайте, когда спрашивают!

- Мы не дурачимся, - буркнул Вовка, - просто не знаем - и все тут.

Василий посмотрел на Вовку, потом на Саньку прищуренным понимающим взглядом, усмехнулся.

- Ну как хотите, голубчики. Мы не собираемся идти в вашу деревню и сообщать родителям. Они и без нас разыщут вас и зададут порку. - Он закрыл планшет и повесил его себе на плечо. - А только насчет детского дома больше никому не врите. Одежда на вас не детдомовская, там такую не носили, это раз. И стригли там всех под нулевку, наголо, это два. А в-третьих, я сам работал, к вашему сведению, в этом самом детдоме имени Максима Горького и оттуда в позапрошлую осень пошел служить в армию, а вас там и не видел.

Вовка и Санька слушали понурив головы. Щеки и уши их пылали.

- А за оружие спасибо. Теперь мы наверняка пробьемся к своим, - неожиданно мягко закончил Василий.

- Молодцы, хлопцы! - добавил раненый. - Выручили нас!

- Что ж, пожалуйста, - грустно сказал Санька.

Вовка вытер кулаком слезы.

- Возьмите нас с собой! - В его заплаканных глазах заблестела надежда. - Мы тоже хотим добраться до Красной Армии!

- Возьмите, дяденьки! - умоляюще вторил Санька. - Мы стрелять умеем! Я из винтовки, а вот Вовка из самой настоящей пушки стрелял, когда мы на танке мчались. Мы даже освободили лагерь, где наши пленные были, - хвастливо закончил Санька.

Василий как-то странно вскинул брови и посмотрел на товарища.

- И эти уже слышали о танке! Уж не четыреста тринадцать, а?

- Он самый, дяденька! - ответили мальчишки.

Василий в сердцах сплюнул.

- Пропащие вы, пацаны! За один раз столько наврать.

- Да не врем мы! Честное пионерское!

Красноармейцы смотрели на ребят осуждающим взглядом. От такого взгляда Вовке и Саньке стало не по себе. Им самим даже показалось, что они врут и что никакого танка вовсе не было.

- И как брешут! - удивленно сказал раненый и поудобнее взялся за винтовку. - Пошли, Василий!

Они зашагали к лесу. Вовка и Санька молча смотрели им вслед: браунинг, подсумки с патронами, винтовки, планшет и даже восторженное воспоминание о своем боевом походе на танке - все унесли эти двое, так неожиданно появившиеся на их пути.

Вовка сидел, опустив голову, а Саньке вспомнились дом и мамка, такой, какой она бывала в самые хорошие минуты, - ласковой и доброй.

Вдруг со стороны ручья раздался свист. Вовка и Санька, как по команде, повернули головы. Густая трава на берегу ручья закачалась, потом из нее показалась сначала голая спина, а затем вихрастая голова мальчишки.

- Ушли? - спросил он деловито, кивая в сторону леса.

- Ну, ушли, - не очень дружелюбно ответил Вовка.

- Я все слышал, - сказал мальчишка, подходя ближе. - Вы теперь без оружия? Это взаправду вы вчера были в танке? Здорово вы его жахнули.

- А тебе что? - хмуро произнес Санька, оглядывая его.

Мальчишка был ростом чуть выше его.

- Я сам видел, как ты, - он ткнул пальцем Вовку, - вылез из танка, а потом танк ка-а-ак гукнет! А потом немцев понаехало! Крутились вокруг, нюхали и обратно укатили.

- Ну и что? - уже заинтересованно спросили ребята.

- А ничего, я после на разорванный танк залазил.

- Эх ты, герой! - насмешливо сказал Вовка и отвернулся.

Но мальчишка не обратил на его тон никакого внимания. Он подсел сбоку и быстро заговорил:

- Я тоже убежал из дома. Хочу на войну. Мой дружок Юрка Машков рассказывал о партизанах. У него дед лесник, и он все о них знает. Наши мужики тоже партизанят. Командир у них во какой смелый! Они немецкие машины на дорогах взрывают, фашистов убивают. Юркин дед сам видел на убитом немце записку: «Смерть фашистам!» Они страсть какие все храбрые, эти партизаны. И штаб у них где-то тут в лесу. Только я не знаю где. За теми двумя дядьками я шел, думал, партизаны, а они, оказывается, вон какие. Видел я, как они у вас все отобрали.

Вовка и Санька с интересом слушали мальчишку. «Не тот ли это отряд?» - подумал Вовка, вспоминая о разговоре мужиков в темном сарае, о словах Илларионыча.

- Я тебя сразу узнал по рыжей голове, - продолжал мальчишка. - Мне как раз такие товарищи нужны.

Санька хмыкнул:

- Еще неизвестно, кто кому нужен.

- Да вы не думайте, - доверительно продолжал мальчишка. - У меня знаете что? У меня два немецких автомата есть!

Вовка и Санька оживились.

- А ты не врешь? - спросил Вовка на всякий случай.

- Они у меня тут, в лесу, закопаны. И патроны есть.

Вдруг из лесу, со стороны села, неожиданно раздался тонкий женский голос:

- Ми-ха-ась! Ми-ха-ась!

Мальчишка вздрогнул и лег в траву.

- Ложись! Ложись скорее! - тревожно заговорил он.

Ничего не понимая, ребята удивленно уставились на мальчишку. Потом Вовка строго спросил:

- Это ты, Михась?

- Тсс! - зашептал мальчишка. - Конечно, я, а то кто же?

- Мать, что ли, зовет?

- Кабы мать! А то сестра. Вредная! Домой зовет.

- Так ты же сказал, что убежал из дому?

- Ну да, убежал.

- Без рубашки? - спросил Санька.

- Во дурень! - огрызнулся Михась. - У меня куртка, а в ней два хлеба припрятаны. Верка думала, что я купаться пошел. Пусть теперь ищет!

- Миха-а-ась! - донесся уже ближе женский голос. - Ми-ха-а-ась!

- Прячьтесь, - шептал Михась. - Она сюда идет!

- Нечего нам прятаться, - сказал Вовка и встал. - Мы навсегда уходим. На войну. Слушай мою команду. За мной!

Вовка, следом Санька и Михась, пригибаясь, побежали к ручью, перепрыгнули через него и скрылись в зарослях леса.

Михась оказался хозяйственным парнем. Кроме двух буханок хлеба, в его тайнике лежали кусок сала, спичечный коробок с солью, две конфеты и десять кусочков пиленого сахару. С щедростью хлебосольного хозяина он выложил свои запасы на куртку, разостланную на траве.

- Во сколько! Ешьте!

Вовка, как старший, вынул складной ножик, отрезал каждому по ломтю хлеба, по полоске сала и дал по куску сахару.

- Обжираться не будем. Еду надо экономить.

- Есть, товарищ командир, экономить, - ответил Санька серьезным тоном.

Михась поморгал длинными выгоревшими ресницами, придвинулся к Саньке.

- Он что, взавправду командир?

- Самый настоящий, и зовут его товарищ Восыком, - шепнул Санька.

- Восыком? Это имя такое?

- Не, полностью будет «Вовка, сын командира». У него отец большой командир, и Вовка у него научился командирским законам.

- Понятно, - Михась закивал. - А с виду совсем обыкновенный, даже рыжий.

- Заткнись! - обрезал его Санька, показывая кулак. - Он для тебя командир, а не рыжий. Запомнил?

- Запомнил, - упавшим голосом ответил Михась. Драться с такими ребятами он не думал. Их двое, и, значит, всегда верх они возьмут. Во-вторых, заберут оружие и прогонят. А уходить от них Михась не хотел, в компании веселее.

Поев, ребята улеглись на траву. Настроение у всех улучшилось. Санька, лежа на спине, сквозь ветви сосны, словно через прорезь прицела, следил за движущимися облаками.

Вовка носовым платком протирал немецкий автомат и кусочком сала смазывал металлические части. Ребята слушали рассказ Михася.

- Три дня назад немцы приказали всем пацанам явиться в комендатуру. Все испугались и попрятались. Тогда немцы ночью облаву устроили. Я спал, как нарочно, в хате, не захотел в подпол лезть. Там духотища. Вдруг немцы! Ворвались в хату. Верка со страху руки подняла, мамка заплакала. Я за трубу хотел спрятаться, но меня немец заметил. Схватил за ногу, стащил на пол и поволок на улицу. Я заорал, стал брыкаться, мать просить начала, говорит, что больной я. Но он не слушал. Верка, бледная, кинула мне телогрейку.

На улице темно. Кто-то кричит, плачет. Соседских ребят всех выгнали. Тут и дружок мой, Юрка Машков, он в пятом «Б» учился. «Зачем мы им нужны?» - спрашиваю его. А Юрка сквозь слезы шепчет: «Не знаю…»

Я без обувки был, палец ушиб до крови. Пригнали нас на школьный двор. А там уже пацанов полным-полно. Говорят, что в какой-то немецкий лагерь отправлять будут.

Подумал я, подумал: ехать в ихний немецкий лагерь ни к чему. И решил бежать.

Стал приглядываться. Через забор нельзя - не подпускают. Солдаты кругом стоят. Протолкался я к школе. А туда тоже не пускают, двери закрыты. Вспомнил, что в одном месте дырка есть в фундаменте, мы как-то из отдушины несколько кирпичей вытащили. Посмотрел я на ту дырку, примерился: вроде бы пролезть можно.

Светать стало. Подъехали к школе три грузовика. Немцы стали ребят в них вталкивать. Что тут началось! Мальчишки упираются, плачут. Немцы ругаются, дерутся. А я увернулся и задом, задом к стене.

Тут Юрка меня и нашел. Плачет. Тогда нагнул я его к дырке и шепчу: «Лезь!» А сам встал и спиной загородил его. Юрка залез и меня за ногу дергает: «Давай и ты».

Скинул я телогрейку и тоже полез. Забрались мы в дальний угол, прижались друг к дружке, дрожим. «Надо, - думаю, - заложить бы дырку кирпичами. Под полом их сколько хочешь валяется. Но боязно к ней подползать». Страшный крик с улицы доносится. Какой-то пацан громче всех кричит: «Мамочка, не отдавай меня!» Мы с Юркой тоже чуть не плачем.

Вдруг машины загудели и уехали. Мы лежим ни живые, ни мертвые. Сердце у меня страх как стучит. Никогда не знал, что оно может так колотиться. Пролежали мы ночь и целый день. Только на следующую ночь, когда закричали петухи, мы с Юркой вылезли. Проползли до забора, нашли отбитую доску. Ее еще весной ребята с одного гвоздя сорвали. Тихонько выбрались на улицу - и по домам.

Прибежал к хате, стучу, а мне двери не хотят открывать. Мать не верит, что я вернулся. Как все обрадовались! Накормили меня, Верка конфету дала и спровадила в подполье: «Лежи, - говорит, - и не высовывайся». Юрку услали в лес к деду. Ну, посидел день-другой, а потом надоело. Из дому меня не выпускают, за каждым шагом следят. Надоела такая житуха. Вроде ты и на свободе, а на самом-то деле как арестованный. Сидишь в подполе, как крот, а рядом война идет. «Нет, - думаю я, - спасибочки! Сидите сами, а я на войну подамся, к партизанам!» Припрятал буханку хлеба и сала. И сегодня утром удрал. Теперь навсегда, - закончил Михась. Он посмотрел на Вовку. - Мне обязательно к партизанам пробраться надо, чтоб немцам отомстить за наших ребят.

Вовка и Санька с нескрываемым интересом слушали длинный рассказ Михася. Санька вздохнул, вспоминая свою школу и товарищей. Неужели и в их деревне немцы такое же творят?

- Что ж, ты нам подходишь, - сказал Вовка. - Как думаешь, Санек?

Саньке Михась тоже начинал нравиться.

- Только мы сначала тебе испытание устроим, - продолжал Вовка. - Выдержишь, возьмем с собой.

- Хоть сейчас давайте. - Михась горделиво выпятил грудь, потом согнул руку в локте, напрягая мышцы. - Во сколько силы!

- У нас боевое испытание, - сказал Вовка, - если не струсишь перед немцами, будешь смело стрелять в них, значит все, годишься. Понял? Вот тогда и клятву с тебя возьмем.

- Какую еще такую клятву? - удивился Михась.

- Военную, - пояснил Санька. - Если нарушишь ее - смерть тебе, как предателю!

Голос у Саньки был настолько таинственным и строгим, что Михась примолк. Минуту назад он сам себе казался героем, а тут вот оно что, клятву дают. Не шуточное дело.

- А ты такую клятву давал? - спросил Михась.

- А то как же! - ответил не без гордости Санька.

Не успели ребята потужить о пролитом молоке, как неожиданно в лесу застрочил пулемет. Вовка, Санька и Михась кинулись в кусты. Стрельба усиливалась.

- Это на большой дороге, - шепотом пояснил Михась. - По ней аж до Гомеля можно доехать.

К пулемету присоединились винтовочные выстрелы, короткими отрывистыми очередями били автоматы. Потом застрочил еще один пулемет. Мальчишки притаились, вслушиваясь. Где-то неподалеку начался бой. Лес наполнился грохотом и треском. «Партизаны или, может, наши разведчики! - мелькнуло у Вовки предположение. - Нужно пробраться туда, зайти в тыл к немцам и бабахнуть из автоматов». Он посмотрел на Саньку, на Михася, соображая, кого бы из них послать в разведку. Потом решил, что идти надо ему самому. Однако стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась.

- Кто же победил? - спросил Михась. - Наши или фашисты?

- Тише ты, - Санька дернул его за рукав.

Ребята долго прислушивались. Робко подала голос какая-то птичка, ей тотчас же ответила другая. Голоса были испуганные, прерывистые.

- Надо узнать, кто с кем воевал, - сказал Вовка.

- Я знаю тропинку. По ней до дороги можно быстро добраться. Тут недалеко.

- Пойдешь со мной, - сказал ему Вовка.

Санька опустил голову и стал усердно ковырять землю ободранным носком ботинка. Оставаться одному не хотелось. Корова никуда не убежит, она привязана. Сумку с едой никто не унесет, ее можно спрятать под кустом. Он так и сказал Вовке.

- Ладно, - согласился тот, - пойдем все. Бери свой автомат.

Шли с предосторожностями. Треск сломанной сухой ветки был далеко слышен. Вскоре вдали показался просвет.

- Дорога, - шепнул Михась.

Ребята подкрались к опушке и, прячась за лохматыми елками, выглянули. Асфальтовая лента шоссе уходила куда-то вдаль, взбегая на небольшой пригорок.

- Там низина и маленький мост через ручей, - пояснил Михась, кивая в сторону пригорка.

Не выходя из леса, ребята добрались до него. Раздвинув придорожные кусты, они увидели мост и перед ним перевернутый немецкий тупоносый грузовик.

Машина горела. Ребята долго рассматривали ее, оглядывали дорогу, деревья. Вокруг никого не было.

- Поползем поближе, - скомандовал Вовка.

Санька и Михась пошли за ним. Вовка пристально осматривал каждый метр. Не было сомнений, что недавно здесь шел бой. Но кто же вел бой? Неужели те двое, что забрали оружие? Михась подобрался к обочине дороги и оттуда поманил рукой.

- Ребята, пулемет!

Вовка и Санька побежали к нему. В придорожных кустах в углублении лежал ручной пулемет с разбитым деревянным прикладом. С одной стороны возвышалась кучка стреляных гильз, с другой валялись два пустых круглых диска. От пулемета и гильз еще несло гарью и порохом.

- Кто мог стрелять? - спросил Михась. - Не сам же пулемет.

- Кто был, тот уже сплыл, - ответил Санька. - Ищи-свищи в поле ветер!

Вовка осмотрел углубление, обратил внимание на следы от немецких кованых сапог и примятую траву, словно по ней что-то проволокли. Следы вели вниз, к небольшому мостику. На топком берегу среди тонких зеленых стрел осоки что-то темнело.

Вязкий болотный берег был весь испещрен сапогами. Когда мальчишки подошли ближе, у них перехватило дыхание. В осоке лежал грузный мужчина. На спине сквозь разодранную рубаху темнели штыковые раны.

- Дядя Олесь! - выдохнул побледневший Михась. - Дядя Олесь это… Олесь Братусевич. Отец Аришки. Его в армию не взяли, потому что еще с той войны у него в ноге пуля сидела. Он деду Евсеичу на пасеке помогал…

У Михася задрожали губы, и он, закрыв лицо руками, беззвучно заплакал. Санька кулаком тер глаза. У Вовки ком подкатил к горлу.

Ребята шли молча, подавленные и потрясенные дикой расправой, свидетелями которой они стали. Михась, сжимая кулаки, мысленно повторял клятву отомстить проклятым фашистам.

Корову Стелку вели за собой. Не бросать же ее одну в лесу. Честно говоря, ее следовало бы отвести домой, в деревню. Так советовали Вовка и Санька. Однако Михась не решался показаться домой, опасаясь, что его больше не выпустят за порог.

Корову вели на веревке. Еще взяли с собой ведро. Доили по очереди Михась и Санька, а Вовка в это время кормил Стелку травой. Корова уже привыкла к ребятам и стояла спокойно. Молока было много, каждый раз ведро наполнялось до половины.

Окончив дойку, корову отвязывали и пускали пастись, а сами устраивались вокруг ведра и по очереди пили через край парное молоко.

Михась оказался общительным и покладистым. Ребята как-то сразу сдружились. Даже странно было вспоминать, что еще два дня назад ни Вовка, ни Санька не знали о его существовании.

На третий день после полудня вышли к железной дороге. Вовка приказал соблюдать полную тишину. Стелку привязали к сосне. Мальчишки некоторое время наблюдали из-за кустов за железнодорожной насыпью, нет ли охраны. Прошел не торопясь обходчик, высокий сутуловатый старик. Три пары детских глаз пристально следили за ним, пока тот не скрылся за поворотом.

- Айда! - Вовка первым вышел из-за кустов.

Ребята вскарабкались на невысокую насыпь. Накатанные рельсы блестели на солнце. Пахло мазутом, разогретыми шпалами и железом.

Санька потрогал рельсы, покачал головой:

- Пустое дело. Голыми руками не возьмешь.

Вовка попытался было отвернуть гайку. Ничего не получилось.

Михась нашел камень и стукнул им по гайке. Камень рассыпался, оставляя белые следы.

- Ха! Тут и ломом ничего не сделаешь, а мы хотим пальцами свернуть. Зря стараемся! - Михась сел на рельс.

Издалека донесся паровозный гудок.

- Поезд идет! Быстро прятаться! - скомандовал Вовка.

Сбегая с насыпи, Михась увидел ободранную галошу и с разбега ударил по ней ногой, как по футбольному мячу. Галоша перевернулась в воздухе и отлетела в сторону.

Из-за кустов ребята хмуро наблюдали за приближающимся составом. Когда паровоз промчался мимо, ребята мельком увидели, что рядом с машинистом стоял немецкий солдат с винтовкой в руках. На открытых платформах под брезентом стояли пушки, грузовики.

- Вон и танки! - Санька первым увидел их.

Танки были привязаны стальными тросами к платформам. На башнях мелькали черные кресты, обведенные белой краской. Танкисты, обнаженные до пояса, загорали. На башне одного танка, свесив ноги, сидел в трусах долговязый немец. Около рта он держал губную гармошку. И хотя музыки ребята не услышали, они поняли, что солдатам очень весело.

- Едут наших бить, - зло произнес Санька.

- Эх, динамиту бы сейчас! - Вовка с отчаянием скомкал ветку можжевельника. - Мы бы им устроили настоящий концерт!

Михась, ломая ветки, бросился к автоматам.

- Чего ждать! Мстить надо!

Вовка тоже схватился за оружие. Положив ствол автомата на сук, стал целиться. Поезд, грохоча, удалялся, и танкиста с губной гармошкой скрыли товарные вагоны и цистерны. Михась нервно нажимал на курок, но автомат не стрелял. Санька подбежал к нему.

- Отдай, раз не умеешь! Надо сначала предохранитель снять.

- Тише вы, вояки! Отставить! - скомандовал Вовка. - Стрелять уже поздно.

Михась погрозил вслед составу кулаком.

Вовка, за ним Санька и Михась снова вскарабкались на железнодорожную насыпь. Стучали по рельсам, пытались отвинтить гайки, пробовали выдернуть железные костыли. Однако ничего не получалось.

- Ура! - вдруг закричал Михась. - Кажется, нашел!

Михась сбежал с насыпи и поднял железную палку, покрытую толстым налетом ржавчины.

- Дай-ка я попробую. - Вовка взял железку, подсунул под рельс и попытался сдвинуть его, но тот не поддавался.

- Зря пыхтим, - устало сказал Санька.

Вовка вытер пот со лба, с досадой размахнулся и запустил палку в телеграфный столб. И попал! От удара провода загудели.

- Меткий ты! - произнес Михась с восторгом.

Возка посмотрел на телеграфный столб, на провода. Они висели в шесть линий, по три с каждой стороны. С верхнего провода опасливо слетели две птички. Так ведь это же связь! Связь! Ее можно нарушить. Ее надо нарушить!

- Санек, Миха! - позвал Вовка. - Мы им сейчас устроим. Айда за мной!

Он кубарем скатился с насыпи и поднял брошенную железку. Санька и Михась спустились к нему.

- Провода! Это телефон и телеграф. - Вовка сделал паузу и посмотрел на одного, потом на другого. - Надо рвать их!

Но его предложение было встречено без энтузиазма.

- Ха! - усмехнулся Михась. - Голыми руками?

- Не голыми, а вот железкой. - Вовка протянул палку.

- Надо перчатки резиновые, током шибанет, - сказал Санька.

Вовка уже хотел бросить палку, но тут неожиданно его поддержал Михась.

- Есть резина!

- Где?

Михась перебежал насыпь, разыскал рваную галошу. Вовка отодрал подкладку и стельку. Осталась подошва и часть носка. Ими он обернул конец железки.

- Ну как изоляция?

- Мировая! - похвалил Санька. - Что надо.

Вовка сунул железку Саньке:

- На, подержи! - и подошел к столбу.

Влезть на него оказалось не так легко. По деревьям Вовка лазил, а по столбам, тем более телеграфным, не случалось. Обхватив столб ногами и руками, кряхтя от напряжения, Вовка медленно поднялся вверх, добрался с большим трудом до изоляторов, уцепился одной рукой за металлическую скобу.

- Давай железяку!

Однако ни Санька, ни Михась подать палку не смогли: Вовка был слишком высоко. Санька огорченно присвистнул. Вовка смотрел вниз, не зная, что предпринять.

- Подожди, я сейчас, - сказал Михась.

Он засунул железку себе за спину под ремень, сунул за пазуху кусок галоши и полез по столбу. Не успел он добраться до середины, как у него выскочила железка и упала вниз.

- А, черт! - выругался Михась.

Пришлось спускаться и лезть снова. На этот раз прошло удачно. Как только Михась спустился и отбежал от столба, раздался треск: Вовка бил изоляционные чашки. Обхватив рукой и ногами столб, Вовка орудовал железкой, словно мечом. Разбив последнюю чашечку, он бросил вниз свое орудие и ловко съехал вниз.

- Все!

Михась поднял железку, схватил кусок галоши.

- Ха! Теперь моя очередь!

Он побежал к другому столбу.

Санька тоже загорелся: чем он хуже? Вовка не стал возражать.

- А теперь куда? - Санька вопросительно посмотрел на Вовку.

- Пойдем рядом с дорогой, - сказал Вовка.

- Еще провода будем рвать? - спросил Михась.

- Может быть, - ответил Вовка неопределенно. - А может, еще что придумаем.

Они шли долго по лесным зарослям неподалеку от железной дороги. Солнце почти село, и лес, пронизанный редкими солнечными лучами, погружался в предвечернюю тишину.

- Надо бы место для ночлега выбрать, - сказал Вовка и добавил уже тоном приказа: - Санька, привяжи корову и догоняй нас. Мы с Михасем пойдем вперед.

Железная дорога делала крутой поворот. Едва мальчишки свернули, как увидели вдали кирпичное здание с освещенными окнами я небольшие избы, крытые соломой. Где-то лениво тявкала собака, доносилось мычание коровы, потянуло дымком, смешанным с запахом жареного мяса.

Подбежал запыхавшийся Санька.

- Станция, - сказал Михась и потянул носом. - Вкусно пахнет.

Сумерки спускались, окутывая голубым туманом дали. Выбрасывая клубы белого дыма, к разъезду медленно подкатил состав и остановился. Из вагонов выскочили несколько человек и побежали к станционному зданию. На семафоре неподалеку от поворота загорелся зеленый огонек.

- Встречного ждут, - догадался Михась.

Вовка обратил внимание на маленькую будку стрелочника, которая стояла за поворотом. Из нее вышел человек с фонарем, поставил его на землю и передвинул стрелку. И вдруг у Вовки родилась дерзкая мысль: «А что, если стрелку поставить на старое место? Тогда встречный поезд врежется в состав!»

Когда ребята подобрались к будке, было уже почти темно.

- Я пойду, - вызвался Михась. - Думаете, не смогу передвинуть рычаг?

- Подожди, - остановил его Вовка. - А если стрелочник увидит, тогда что?

- Давайте запрем его в будке, - предложил Санька.

- У него телефон есть. Позвонит, позовет на помощь.

- А мы провода оборвем.

- Ха! Попробуй! - усмехнулся Михась. - Тут сразу услышат.

Вовка приказал Михасю подобраться к будке и заглянуть в окошко, разведать, что там делается.

Михась ящерицей пополз по картофельному полю. Вовка и Санька сняли автоматы. На разъезде было спокойно, монотонно попыхивал паровоз. Два огненных глаза освещали путь.

- Там один дед, - доложил шепотом Михась, возвратившийся из разведки. - Он сидит на койке и из котелка щи хлебает. Рядом на столике телефон и такая кожаная штука, в которой флажки.

Выслушав донесения разведчика, Вовка тут же принял решение: надо напасть на будку, взять деда в плен, а когда покажется встречный поезд, передвинуть стрелку.

- А если дед не сдастся, как тогда? - спросил Санька.

- Что ты, мы же с автоматами, сдастся, - ответил Вовка тоном, не терпящим возражений, и поднял автомат. - Передвинем стрелку - и ходу.

Пожилой усатый железнодорожник сидел на койке в расстегнутой поношенной форменной тужурке. В руках он держал большую кость и с наслаждением обсасывал ее. Рядом на табуретке, на куске газеты стоял котелок с ложкой и лежал недоеденный кусок хлеба.

Увидев незнакомых мальчишек, стрелочник нахмурился.

- А ну, марш отсюда, шалопаи!.. - Он хотел еще что-то сказать, но осекся, глаза его округлились, кость выпала.

- Ни с места! - как можно солиднее и строже приказал Вовка, поднимая автомат. - Руки вверх!

- Вы… вы што, ребятки? Решили напугать меня, да? - стрелочник заискивающе улыбнулся.

- Ни с места! - сказал Вовка, видя, что он опускает руки. - Убьем.

- Пуль у нас много, - добавил Санька, щелкая затвором. - Мы партизаны.

У старика дрогнули усы, он отшатнулся, торопливо поднимая костлявые длинные руки.

- Партизаны… - прошептал он. - Не трогайте, я русский… Насильно заставили работать… Не хотел, ей-ей, не хотел. Пришли с винтовками… Говорят: или иди работать или становись к стенке… Вот как оно было… Подневольный я… Разве сам пошел бы?

- Когда встречный поезд прибудет? - спросил Вовка.

- Через семь минут, - поспешно ответил стрелочник и добавил: - Эшелон воинский, пройдет без остановки. Ему «зеленая улица» открыта до самого фронта.

- Никак не получается, - сказал Михась, входя в будку. - Стрелка тяжелая, не подыму один.

У железнодорожника затряслись руки.

- Вы… что делаете?.. Я отвечаю…

- А ну выходи, - приказал Вовка. - Передвигай стрелку.

- Попробуй только пискни, - пригрозил Санька.

Железнодорожник вышел. Дрожащими пальцами он сунул ключ, открыл замок, потом, ухватившись двумя руками, передвинул рычаг с квадратным чугунным грузом.

- Теперь что надо, - сказал Михась.

- Запри на ключ, - приказал Вовка стрелочнику.

Тот, косясь на автоматы, щелкнул замком.

- Давай сюда ключ. - Вовка протянул руку.

Железнодорожник отдал ключи и упал на колени.

- Помилуйте! Меня же они… И семью… Не губите… пожалейте старика, - умолял он дрожащим голосом. - Никто же не поверит… Скажут, сам все… Хоть свяжите меня… Свяжите для оправдания.

Санька нахмурился, стараясь скрыть жалость. Михась вздохнул. Вовка, пряча ключ в карман, произнес сочувственно:

- Мы бы связали, но у нас веревки нет.

- Есть веревка, - поспешно сказал стрелочник, - под койкой лежит.

Михась, не дожидаясь приказания, метнулся в будку и вынес моток веревки.

- Ложись, - приказал он железнодорожнику. - Руки за спину.

- Ребятки, - взмолился он. - Вы уж лучше в будке меня свяжите.

- Как хочешь. - Вовка пожал плечами. - Нам все одно.

Стрелочника повели к будке. Его связывали Михась и Санька, а Вовка стоял с автоматом. А чтоб старик не звал на помощь, сунули ему в рот фуражку.

- Глаза надо бы еще завязать, - предложил Михась.

Санька схватил сумку стрелочника, вытряхнул из нее все и натянул на голову.

- Поезд идет! - Михась первый услышал шум приближающегося эшелона. - Бежим!

- Погоди. - Вовка оторвал кусок картона со стены и написал углем: «Заминировано! Восыком». Картонку прикрепил на дверях будки.

Эшелон мчался на полной скорости, сверкая фарами, оповещая о своем приближении гудком.

Вовка, Санька и Михась, не оглядываясь, что есть духу помчались по картофельному полю.

До леса оставалось уже несколько шагов, когда раздался страшный грохот, треск, вспыхнуло огромное пламя, озарившее вершины сосен.

Спустя некоторое время на разъезде послышалась стрельба.

- Ха! - весело произнес Михась. - Попали пальцем в небо.

- Не останавливаться, - оборвал его Вовка, - не шуметь.

Санька тянул на веревке Стелку, но та не спешила. Ей, видимо, не очень хотелось брести по ночному лесу. Михась сорвал ветку и изредка хлестал корову, подгоняя ее.

Ночью пошел дождь. Сразу похолодало. Капли уныло, монотонно стучали по листьям.

- Всю ночь будет лить, - сказал Санька, оглядывая небо, - вишь, как затянуло тучами.

- Обложной дождь. - Михась натянул куртку на голову. - Хорошо бы в копну зарыться.

- А как ее найдешь в такой черноте? - Вовка застегнул мокрую рубаху на пуговицы. - На ощупь, что ли?

Легкая одежда ребят стала сырой и холодной. К тому же они потеряли дорогу, шли, натыкаясь на кусты, сквозь мокрые заросли, которые от легкого прикосновения обдавали потоками воды. Корова стала упираться, упрямо мотала головой и жалобно мычала.

Вовка нес автоматы и ведро. Рубаха и штаны прилипли к телу, в ботинках хлюпала вода. Хотелось есть, пить и спать. Все очень устали. Но надо было как можно дальше уйти от разъезда: не оставалось сомнений, что фашисты утром же начнут прочесывать лес.

Скоро мальчишки совсем выбились из сил. Как выяснилось, они забрели на какой-то полуостров: куда бы ни свернули, всюду натыкались на воду.

- Придется до утра тут мокнуть, - устало произнес Санька и сел, вытирая лицо мокрым рукавом. - Не идти же обратно. Да и сил нет.

Вовка, подумав, позвал Михася посмотреть, куда они попали. Михась пошел влево, а Вовка, оставив автоматы Саньке, направился в противоположную сторону. Но не успел он выбраться из кустов, как донесся радостный крик Михася:

- Копна! Нашел сено!

Вовка вернулся.

Мальчишки были рады и этой маленькой, тощей копешке. Они забились под сено, чуть ли не подняв его на своих плечах. Сухое прошлогоднее сено лезло в рот и нос. Прижавшись друг к другу, ребята старались согреться. Все так же монотонно шумел дождь. Где-то неподалеку в лесной чаще противно и страшно захохотал филин: «Хо-хо-хо!»

От его крика становилось жутко. Мальчишки вслушивались в шорохи, вздрагивая от непонятных звуков.

Вовка проснулся от духоты. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкий слой сена. В них, как в мутной воде, плавали паутинки и пыль.

- Подъем! - Вовка растолкал Саньку и Михася.

Потягиваясь и позевывая, ребята вылезли вслед за Вовкой из-под копны и огляделись. Солнце уже стояло высоко. Вымытые дождем деревья и трава весело, празднично сверкали.

Небольшой луг, на который они набрели ночью, с двух сторон омывала небольшая речушка. Берега ее густо заросли кустарником. А шагах в двадцати от жалкой копны, в которой они провели ночь, дрожа от холода и сырости, возвышалась большая скирда сена. И как только ее не заметили ночью? Санька и Михась ловко взобрались на нее по тонкой жерди, что стояла рядом.

- Ух ты, мягко как! - Санька растянулся на вершине.

- Ха! Как перина! - Михась лег рядом. - Айда сюда, Вовка!

Вовка к ним не полез. Он занялся оружием: протер автоматы, смазал металлические части кусочком сала.

- Слазьте, - сказал он Саньке и Михасю. - Стелку доить надо.

Михась и Санька нехотя спустились вниз. Санька взял ведро.

Едва Михась скрылся в кустах, как оттуда донесся его тревожный возглас:

- Стелку украли!

Вовка и Санька побежали к нему. Действительно, коровы не было. На примятой траве, где топталась она ночью, круглой лепешкой лежал свежий навоз.

- А может, оторвалась? - предположил Вовка. - Ей тоже не хотелось стоять под дождем.

- Ха! Кабы так, тогда бы хоть обрывки веревки остались. - Михась вздохнул. - Увели корову.

- Я двойным узлом завязывал, - как бы оправдываясь, произнес Санька.

- Молоко у нее было вкусное, - сказал Вовка и с грустью подумал о том, что теперь придется снова переходить на подножный корм.

Михась, насупившись, опустил голову. Он готов был заплакать.

- Вот же ее следы! - крикнул Санька, рассматривая вмятины на земле, заполненные водой.

Вовка и Михась подбежали к Саньке.

- Кажись, правда, коровьи, - подтвердил Михась.

Ребята двинулись по следам. Вовка держал наготове автомат.

- Сте-лка-а! Стел-ка-а! - сложив ладони рупором, крикнул Михась.

- Не ори, - одернул Санька Михася, - вдруг немцы близко.

Неожиданно почти рядом раздалось знакомое мычание.

Ребята побежали на звук. На небольшой поляне стояла Стелка и, подняв голову, тревожно вслушивалась. Пожалуй, впервые за прошедшие дни ребята так радовались. Нашлась их Стелка, жива и невредима!

Корова была привязана. Той же веревкой и таким же двойным узлом.

- Вот те на! Чудеса! - недоуменно произнес Санька, осматривая веревку.

- А может, ты ее здесь вчера и привязал? - не скрывая насмешки, спросил Вовка.

- Ха! Мы тама ее привязывали, - ответил за Саньку Михась. - Я же помню.

- Тогда кто же ее сюда привел?

Санька удивленно пожал плечами.

- Леший, что ли? - произнес тихо Санька. - Такое бывает. Он однажды завел в болото деда Игната и там бросил. Чуть не засосала его трясина.

- Наверное, леший, - сразу согласился Михась.

- Выдумки все! - громко произнес Вовка. - Может, вы и в бога верите?

- Ха! Сказал! В бога не верю, потому что его нет, - ответил Михась. - А леший есть. Вот Стелку отвязал, сюда перегнал и снова так же привязал.

Вовка нахмурился. Тут что-то не так. Но что именно, он не понимал. И потому не стал возражать. Видя, что разубедить друзей ему сразу не удастся, Вовка сказал:

- Есть хочется. Давайте доить Стелку.

- Верно, давно пора, - с охотой отозвался Санька.

Он сбегал за ведром. Вовка и Михась за это время нарвали охапку сочной травы и положили перед Стелкой.

- Давай, Михась, начинай.

Михась присел, протянул руки и тут же обернулся к ребятам.

- У нее. У нее… Кто-то молоко выпил, - прошептал он.

В кустах за его спиной послышалось приглушенное хихиканье. Санька и Михась испуганно переглянулись.

Вовка схватил автомат, торопливо щелкнул затвором.

- Эй, кто там! А ну выходи, а то как стрельну!

- Ой! Не надо стрелять! - раздался тоненький девчоночий голосок. - Не надо!

Ветка зашевелилась, и из-за куста вышла девочка лет двенадцати. У нее в разные стороны торчали косички, широко открытые голубые глаза смотрели испуганно.

- Пожалуйста, не стреляйте… Это я привела сюда корову… Пожалуйста, не стреляйте…

Вовка отвел автомат и с нескрываемым интересом стал разглядывать девчонку.

Девочка была примерно одного с ним роста. Вовку удивили ее глаза. Очень большие и очень печальные. Он не выдержал ее взгляда, нахмурился.

- Как тебя зовут?

- Тинка, - ответила девочка и добавила: - Валентина Граматович.

Санька и Михась пришли в себя. Окончательно убедившись, что перед ними не леший, они вдруг разозлились, что какая-то девчонка смела дурачить их. Санька подступил к ней.

- Ты чего в лесу шляешься? Коров чужих уводишь?

Михась, сощурив глаза, подскочил с другой стороны и поднес к ее лицу крепкий кулак.

Но Тина, к удивлению мальчишек, не испугалась, не захныкала. Она только вздохнула. Ее большие глаза все так же грустно смотрели на ребят. Такое спокойствие особенно задело Михася.

- Ха! И подоить ее уже успела.

Девочка молча кивнула.

- И выпила сама все молоко?

- Нет, не выпила, - сказала Валентина тихим голосом. - Я на землю доила. У меня посуды не было.

- Как же ты чужое молоко могла на землю вылить?

Тинка вздохнула и поучительно произнесла:

- Корову доить надо вечером и утром обязательно. А она у вас с вечера не доена стояла. Разве можно так мучить скотину?

Санька хотел было сказать: мол, откуда тебе это известно, но его опередил Михась.

- А твое какое дело? - грозно сказал он.

Тина так же спокойно посмотрела на мальчишек и отвернулась.

«Странная какая-то», - подумал Вовка и спросил:

- Тинка, а где ты живешь?

- Тут.

- В лесу? - удивился Вовка.

- Ага.

- Ха! Мы тоже в лесу живем, - сказал Михась. - А где твой дом?

- Немцы спалили… - чуть слышно ответила Тина, и в ее глазах заблестели слезы.

Она не договорила и бросилась бежать. Не успели ребята опомниться, как девчонки и след простыл.

- Тю! Сумасшедшая! - сказал, улыбнувшись, Санька.

- Ха! Вот драпанула!

Вовка ничего не сказал. Ему было жаль девчонку.

Тина уже третий день жила в лесу одна. Она боялась выйти на дорогу, боялась возвратиться в село, не решалась пойти в соседнюю деревню, где жила ее тетка. Тина знала, что немцы охотятся за ней, хотят затравить собаками, как мамку и маленького братишку Ивася.

Три дня тому назад над деревней шел воздушный бой. Тина с братом полола грядки с капустой. Вдруг прямо над ними низко-низко пролетел самолет. Тина увидела на его крыльях красные звезды. Ивась от страха заплакал. Наш! За самолетом тянулся черный дымный след.

«Сейчас упадет и взорвемся», - подумала со страхом Тина. Она видела, как однажды упал немецкий самолет и взорвался. Тогда от взрыва все задрожало, стекла из окон выскочили.

Девочка упала между грядами, прижимая четырехлетнего Ивася к земле.

Но самолет плавно сел на колхозное поле и остановился возле речки. Тина видела, как из горящего самолета выскочили два летчика. Озираясь по сторонам, они побежали к кустам. Один из летчиков хромал на левую ногу. «Раненый, наверно», - подумала девочка.

Она велела братишке отправляться домой, а сама побежала к летчикам.

- Дяденьки! Дяденьки!

Летчики остановились. Лица у них были усталые, потные. В руках пистолеты. На одном обгорел комбинезон. Второй, тот, что прихрамывал, кусал губу и морщился. Видно, ему больно было. Его товарищ спросил:

- Немцы есть в деревне?

- Нету, - Тина замотала головой. - Вчера были и ушли.

- Надо моего друга перевязать. Принеси, пожалуйста, что-нибудь.

- Идемте к нам в хату, - предложила Тина, - мамка поможет вам завязать рану.

Летчики согласились.

Дома была только бабушка Евдокия. Увидев летчиков, она всплеснула руками, слезла с печи, достала им чистую простыню. Тут прибежала мать. Она помогла обмыть рану на ноге, ловко ее перевязала. Потом подала кувшин молока.

- Пейте, родненькие.

Пока летчики пили молоко с хлебом, она открыла сундук и достала отцовские штаны и рубахи.

- Нате, переоденьтесь.

Валентина смотрела на летчиков и удивлялась. В простых штанах и ситцевых рубахах они выглядели совсем обыкновенными.

- Тинка, неси керосин, - велела мать, поспешно заталкивая военную одежду в печь.

- Сапоги пожалей, - сказала бабушка Евдокия, - еще новые.

Мать вынула из печки хромовые сапоги, посмотрела на них, раздумывая. Сапоги были добротные, хромовые.

- Спрячь в погребе.

Плеснув из железного бидона керосином, она поднесла спичку. Одежда вспыхнула.

- Ну, уходить пора, - сказал раненый и тяжело поднялся.

Мать сунула им на дорогу буханку хлеба и кусок сала, рассказала, как лучше пройти лесом.

- Напрямик через болото нельзя, трясина там. А по краю стежка идет. Она выведет.

Когда летчики ушли, бабушка вдруг рассердилась, стала укорять невестку:

- Отправила людей на верную гибель. Не найдут они дорогу. Тинку пошли. Пусть проводит.

Тина охотно согласилась, когда мать ей велела догнать летчиков и провести их через болото.

- Только до Старого хутора. Там они сами пойдут.

Летчиков она догнала на опушке леса. Те обрадовались ей:

- А, это ты, шустрая!

- Мамка послала меня, - как бы оправдываясь, сказала Тина и, переведя дух, добавила: - Сами через болото не перейдете, заблудитесь.

До Старого хутора надо идти километров десять и весь путь хлюпать по топи. В одних местах болото, словно лужа, мелкое, по щиколотку, в других - по колено. Если не знаешь дорогу, легко свернуть в сторону и попасть в трясину.

Тине не раз приходилось бродить здесь, особенно в пору, когда созревала морошка, клюква. Она шла впереди, уверенно обходя опасные места.

По дороге они познакомились. Раненого звали Геннадием Ивановичем Чуковым, он был старшим лейтенантом. Когда Валентина узнала, что он жил в Москве, у нее загорелись глаза. Тина никогда не была в столице, да и вообще не видела большого города. Папка обещал свозить в Гомель, но ушел на войну, и от него нет писем. Конечно, поговорить с человеком, притом с летчиком, который живет в самой Москве, было очень интересно. У Геннадия Ивановича там остались жена и маленькая дочка Тома. Ей всего два годика.

Второго летчика звали Юрий Васильевич Телеверов. Он тоже был старшим лейтенантом и еще штурманом, жил в городе Ростове, только не в том, что возле Азовского моря на реке Дон, а в другом Ростове, который находится в Ярославской области. У него там жила мама, она работала учительницей истории.

Конечно, Тина не замедлила рассказать и о себе, что она окончила пятый класс, что по истории у нее пятерка, это ее любимый предмет. А по арифметике тройка, что задачки она решает неплохо, но вот примеры ей просто не удаются.

Шли долго. Геннадий Иванович совсем выбился из сил. Он держался одной рукой за плечо товарища, а другой опирался на толстую палку.

- Когда же кончится это чертово болото? - спрашивал он.

Валентина уверяла, что скоро, что осталось совсем немножко идти.

Наконец они выбрались на сухое место, Геннадий Иванович опустился на землю.

- Дальше не могу… Сил нету…

Телеверов сел рядом с ним, вытер рукавом мокрое от пота лицо.

- Ручейка нет ли поблизости? Пересохло во рту.

Тина ответила, что близко нет нигде ни родника, ни ручья, а пить из болота нельзя. Она на уроке в микроскопе видела, сколько всякой гадости живет в одной капле болотной воды.

- Но пить-то все равно хочется. - Телеверов кивнул на товарища. - Особенно ему.

- А если вам ягод нарвать, - сказала девочка. - Они кислые, утоляют жажду.

Телеверов устало улыбнулся.

- Вот Тинка-молодчинка! Давай ягоды.

Валентине очень понравилось, что летчик ее так назвал. Раньше, когда кто-нибудь ее называл Тинкой, она, честно говоря, обижалась. Ей казалось, что имя получается некрасивое, резкое. А вот когда назвали «Тинка-молодчинка», стало даже приятно. Тина рвала морошку, краснобокую клюкву и складывала в подол платья.

- В зеленых больше витаминов, - сказал Телеверов, когда Тина высыпала перед ним ягоды. - Спасибо, Тинка-молодчинка!

Потом они попрощались.

- Мы еще увидимся, - сказал Телеверов, - когда разобьем фашистов, обязательно приеду к вам в деревню.

Чуков, пожимая ей руку, пригласил в Москву.

- Адрес мой легко запомнить. Улица называется Большая Полянка.

Тина подумала, что он шутит. Она засмеялась.

- Вот чудно как! Наша деревня тоже называется Большая Полянка.

- Ну теперь тебе и вовсе ничего не стоит запомнить адрес. Главное, номер дома не забудь.

Валентина повторила вслух адрес и обещала запомнить.

- Когда война кончится, - тихо произнес Чуков, - ты напиши, пожалуйста, по этому адресу, сообщи, как вела нас по болоту… Пусть узнают о нас…

- Ты что, Генка! - воскликнул Телеверов. - Мы еще повоюем! Ну-ка, вставай.

Валентина смотрела им вслед, пока они не скрылись в зарослях.

Обратная дорога показалась очень длинной. Девочка несколько раз падала, промокла насквозь, устала так, что еле передвигала ноги. Ей хотелось скорее добраться до дома, влезть на печь к бабушке и уснуть. И вдруг сквозь просветы между деревьями она увидела, что горит деревня. До ее слуха донеслись стрельба, отчаянные крики, собачий лай, мычание коров, гул моторов…

- Мамочка! Мамочка! - крикнула Тина и, не разбирая дороги, побежала к деревне.

На опушке она в ужасе остановилась и, обхватив ствол корявой березы, бессильно опустилась на траву.

До рассвета гремели выстрелы.

Утром, когда все стихло, она отважилась выйти из леса. Шатаясь, побрела к деревне. Но ни своего дома, ни соседних уже не было - фашисты сожгли их. Нигде ни души. Тина подошла к погребу. Открыла двери и в отчаянии позвала:

- Мама! Мама!

Подвал ответил гробовым молчанием.

Она сделала шаг и за погребом увидела чьи-то ноги. Бросилась туда и застыла на месте. На земле лежали бабушка Евдокия, мать и маленький брат.

Тина опустилась на колени и с ужасом отпрянула. Все были мертвы.

Валентина упала на землю и долго плакала, пока не обессилела.

Очнулась она уже днем. Встала и, шатаясь, пошла искать лопату.

Долго ходила по двору и все никак не могла вспомнить, что ей надо. Наконец вспомнила. И снова зарыдала.

Лопаты нигде не было. Тина заглянула через обуглившийся плетень к соседям. На огороде, возле грядки капусты, валялась лопата. Тина взяла ее и долго думала, где похоронить маму, бабушку, Ивася. Перенести их на другое место у нее не было сил, и она решила копать яму тут же. Ноги, спина и руки были словно ватные, болели, не слушались. В голове звенело, перед глазами плыли черные круги.

Тина набила мозоли на ладонях, но выкопать глубокую яму так и не смогла. Она поцеловала маму, братишку и бабушку, накрыла их остатками одежды и стала засыпать землей.

Девчонка появилась так же неожиданно, как и исчезла.

Санька зашел ей в тыл, чтобы она не вздумала снова удрать.

Вовка насупился. Он тоже не сомневался, что она подслушивала их разговор. Когда он раскрывал боевой план продвижения на восток и мечтательно говорил о скорой встрече с партизанами, она, наверно, сидела в кустах и похихикивала.

«Дать ей надо как следует, - зло подумал Вовка, - будет знать, как подглядывать и подслушивать!»

Сузив глаза, он презрительно посмотрел на девочку. Как и в прошлый раз, встретился с ее печальными глазами и стушевался.

- Ну, бейте, - тихим, чуть насмешливым голосом произнесла Тина. - Вам троим легко будет справиться с одной.

Ребята переглянулись. Михась опустил руки, разжал кулаки.

- А ты не шпионь! - сказал он. - И никто тебя не тронет.

- У нас, может, военная тайна есть, а ты подслушиваешь, - неуверенно поддакнул Санька.

Тина посмотрела на Вовку, словно зная, что он тут старший, и неожиданно попросила:

- Мальчики, возьмите меня с собой… - Тут голос ее дрогнул. - Я тоже хочу к нашим…

Ребята ждали от девчонки все, что угодно, но только не этого. Санька от удивления присвистнул, Михась выразительно хмыкнул:

- Ха! На войну девчонок не берут!

- А пулеметчица Анка? Кино «Чапаев» видели? - Тина смотрела то на одного, то на другого.

- Так то в кино! - сказал Санька.

- Анка была на самом деле, нам учительница рассказывала, - тут же ответила Тина и добавила: - Я еще раны перевязывать умею, в санитарном кружке была. И пушка у меня есть, самая настоящая. Только вот не знаю, стрелять можно из нее или нет.

- Твоя пушка? - недоверчиво спросил Вовка.

- Моя. Я нашла ее. То есть наша, красноармейская пушка… И два ящика со снарядами. Я и за коровой присматривать буду, вы же не умеете доить ее. Я видела, как он, - Тина кивнула в сторону Михася, - дергал ее за вымя. Смехота одна! Как только корова терпит, не бодается. Возьмите меня с собой, не пожалеете.

Михась критически осмотрел ее.

- Ха! Насчет коровы ты, может, и верно говоришь. Но как мы тебя возьмем? У нас, если хочешь знать, боевой отряд.

Сказав это, он запнулся и виновато покосился на Вовку. Может, зря проболтался.

- Я все равно буду идти за вами, если даже не примете, - тихо сказала Тинка и шмыгнула носом. - Мне тут оставаться нельзя. Немцы спалили хату, а мамку, бабушку Евдокию и маленького Ивасика убили… Все равно от вас не отстану… Я тоже хочу к своим, на фронт…

Санька и Михась молча ждали, что скажет Вовка. Пусть решает, он командир. Они-то, может, и не против девчонки, но в то же время и не за нее. С девчонками всегда держи ухо востро.

- Тебя, кажется, зовут Тинка? - спросил Вовка, и в его голосе ребята уловили нотки доброжелательности.

- Ага. - Тина кивнула.

- Где твоя пушка?

Вовка задал вопрос таким тоном, будто речь идет о чем-то самом обычном. Санька с нескрываемым восторгом посмотрел на него. Он понял брата. Михась, сделав безразличное лицо, стал рассматривать свои ноги. Все ждали, что ответит девочка.

- Пушка тут рядом, за болотом. Мне не жалко, берите, - сказала она очень просто, словно давала карандаш или тетрадку. - Хотите, я проведу вас?

Санька пожал плечами, как бы говоря: мне все равно. Михась еще пристальней стал рассматривать ноги, боясь выдать себя хотя бы одним неосторожным движением. Вовка для солидности немного подумал, потом, боясь, что девчонка передумает, сразу предложил тоном приказа:

- Пойдем, что ли, посмотрим, какая там у нее пушка. Может, и взаправду настоящая. - И повернулся к Тинке. - Показывай дорогу.

Девчонка, видимо, ждала этих слов. Она облегченно вздохнула и поспешно сказала:

- Пошли, мальчики.

Путь к пушке был коротким, но трудным. Ребята пересекли болото, прыгая с кочки на кочку, затем брели по вонючей зеленой воде, которая доходила почти до колен.

Пришлось повозиться и с коровой. Стелка не шла за ребятами, упиралась, жалобно мычала.

Нагруженные автоматами и сумкой с патронами, мальчики еле поспевали за Тиной. Она несколько раз оборачивалась и участливо предлагала помочь, но те упрямо отказывались, утверждая, что им не тяжело.

Наконец болото кончилось. Сразу же за осокой, что росла у самого края, пошла твердая земля. Все облегченно вздохнули. Дальше начинался густой осинник с еловым подлеском. Небольшие лохматые елочки плотно закрывали просветы между деревьями. Елки кололись, царапались. На немой вопрос Вовки Тина отвечала кратко:

- Уже пришли.

Послышался глухой гул автомашин: где-то рядом пролегала дорога. Вовка поднял руку.

- Ни звука!

Тина забежала вперед, остановилась возле густого куста, оглянулась и прыгнула в яму.

- Вот она!

В неглубоком окопе стояла, накренившись набок, противотанковая пушка. Около лафета валялись стреляные гильзы. Вокруг зияли воронки. В стороне лежали убитые лошади.

- Вот это да! - выдохнул Михась, не скрывая восхищения. - Настоящая!

Санька деловито обошел орудие, с видом знатока потрогал колеса, заглянул в ствол, погладил по броне щитка и сказал тоном старшего:

- Молодец, Тинка!

Вовка молча проверил замок, осмотрел механизмы, покрутил что-то, и ствол орудия стал подниматься вверх. Покрутил в обратную сторону, ствол начал опускаться.

- Все на месте, исправная пушка, - сказал он после осмотра и подмигнул Саньке с Михасем. - А где же снаряды?

- Они тут. - Тина подошла к стенке окопа и ногой отпихнула сухие ветви. - Два ящика.

В небольшой нише, закрытой ветвями, лежали открытые деревянные ящики. В них рядками тускло поблескивали снаряды.

- Стрельнуть бы, - мечтательно сказал Михась, - по-настоящему.

- Успеется, - ответил Санька, словно речь шла о стрельбе из рогатки.

- Тут еще такие окопы есть, - сказала Валентина. - Пять штук.

Вовка приказал осмотреть их, поискать оружие. Ребята пошли по ходу сообщения, обходя осыпи, перепрыгивая через воронки. В окопах было пусто, одни стреляные патроны валялись всюду.

- Тут бой был страшный, - поясняла Тина. - Целый день стреляли. Наши мужики и бабы потом ходили хоронить убитых. Они, наверно, и пособирали все винтовки.

- Ха! А почему же они пушку не взяли? - удивился Михась.

- На кой им она. Винтовку спрятать можно, а пушку куда денешь?

Со стороны дороги снова донесся гул приближающихся машин. Михась, посланный Вовкой на разведку, вскарабкался на сосну.

- Едут грузовики с солдатами, - сообщил он. - Сейчас сосчитаю. Один, два, четыре… Всего шесть.

Вовка приказал ему влезть повыше и вести наблюдения, а сам вместе с Тиной и Санькой побежал к пушке.

- Санька, неси снаряд.

Зарядив орудие, Вовка стал наводить его на дорогу. Тина побледнела и, заткнув пальцами уши, присела в углу окопа. Санька суетился рядом с Вовкой, помогая ему.

- Вовка, пушка на дорогу не смотрит. Поднимай дуло повыше.

Но выше дуло не поднималось. Пушка стояла как-то боком, стрелять из нее, не видя цели, было рискованно. Машины с гитлеровцами приближались, дорога была каждая секунда.

Раздался прерывистый свист Михася: грузовики подъезжали к повороту. Вовка в отчаянии ухватился за колесо.

- Помогай, скорее! Надо выкатить пушку.

Санька толкнул Тину, и они вдвоем уцепились за другое колесо. Пушка даже не сдвинулась. А за деревьями по дороге мчались один за другим грузовики. Немецкие солдаты сидели с расстегнутыми воротами, сжимали коленями винтовки и горланили песни… Санька, не скрывая разочарования, зло пнул ногой в лафет:

- У, проклятущая!

Вовка, закусив губу, молча смотрел сквозь ветви кустов на дорогу, по которой в облаке пыли удалялись машины.

Михась покинул наблюдательный пункт и прибежал в окоп.

- Чего не стреляли? Упустили столько грузовиков… Эх, вы!

- Герой! Попробуй сам сдвинуть пушку. - Санька криво усмехнулся.

- Ха! А зачем ее сдвигать? Она тяжелая.

- Мы вот тоже в этом убедились.

Вовка открыл замок, разрядил пушку и осторожно передал Саньке тяжелый снаряд.

- Положи на место. - И тихо добавил: - Коня бы нам, тогда бы пушку выкатили запросто.

Тина, молча слушавшая ребят, оживилась:

- А если вместо коня запрячь корову? Мамка рассказывала, что в голодуху на коровах пахали вместо лошади; может, и мы попробуем?

Ребята так и сделали. Много пришлось повозиться, пока выкатили пушку, установили ее и замаскировали. Через ее дуло хорошо просматривался поворот шоссе.

- Засада отличная, - сказал Вовка, усаживаясь на лафет. - Можно немного отдохнуть.

- Хорошо бы чего-нибудь пожевать. - Михась выразительно похлопал себя по животу. - Пустота одна.

- Сейчас бы краюху хлеба да щей горячих, - помечтал вслух Санька. - Соскучился я по горячей жратве.

- Что у нас там в сумке осталось? - спросил Вовка.

- Один воздух, - ответил Михась. - И Стелку доить еще не скоро.

- Можно сходить по ягоды, - предложила Тина.

Вовка нехотя кивнул. Земляника, черника, недозрелая морошка и другие лесные лакомства опротивели. Но что поделаешь, если, кроме молока, это была единственная сносная пища. Вовка посмотрел на ребят.

- Кто пойдет с Тинкой?

Санька и Михась переглянулись. Они оба очень устали.

- Ладно, - сказал, поднимаясь, Вовка и тут же осекся: он уловил еле слышный гул приближающейся автомашины.

- Немцы едут!

Михась с проворством кошки, откуда только у него взялись силы, опять вскарабкался на вершину сосны.

- Одна! - доложил он. - Легковушка, черная. Шпарит вовсю.

- Санька, подавай снаряд, - приказал Вовка и взглянул на Тинку. - Уведи Стелку подальше и привяжи ее там.

Девочка быстро погнала корову в глубь леса.

- Ешь траву и жди нас, - сказала она, погладив Стелку.

Потом, подобрав подол платья, пустилась бежать назад, к окопу. Санька удивленно вытаращил глаза, когда Валентина прыгнула чуть ли не к нему на руки.

- Скаженная! - выругался он. - Из-за тебя чуть снаряд не уронил.

- Я помогать хочу. Давай вместе.

- Тебе? - спросил Санька, криво усмехаясь. - Еще упустишь, и костей потом не соберем.

Он протянул Вовке тяжелый снаряд, блестевший от жирной смазки.

Зарядив орудие, ребята терпеливо ждали появления автомашины. Вовка почувствовал, как от напряжения у него вспотели ладони.

Едва за деревьями у поворота мелькнула легковая машина, окутанная облаком пыли, Вовка закричал: «Пли!», нажал спуск и невольно зажмурил глаза.

Грохнул выстрел. Пушка и куст окутались сизоватым дымом, на дороге взметнулся фонтан земли, раздался взрыв.

Тина вскрикнула и присела.

Санька, бледный, цыкнул на нее, хотя у него самого дрожали коленки. Михась обеими руками цепко ухватился за толстую ветку. Взрыв так тряхнул его, что он еле удержался на сосне. Вытаращив глаза, он радостно заорал:

- Попал! Попал!

Вовка схватил автомат и осторожно высунулся из-за укрытия. От машины осталась целой лишь задняя половина. Она лежала на боку и дымилась, одно колесо продолжало медленно вращаться. «Здорово саданули! - подумал Вовка. - Будут знать, как по русской земле разгуливать». Тут Вовка увидел Михася: с криком «Ура!» он бежал к дороге.

- Назад! - крикнул Вовка. - Кому говорят!

Михась остановился и нехотя повернул назад.

- Ха! Подумаешь, посмотреть нельзя.

- А вдруг там немцы живые? Убьют.

Санька, взяв автомат, стал рядом с Вовкой. Тина стояла в стороне и не сводила с Вовки восхищенных глаз.

- Какие там немцы! - Михась скривил губу. - От легковушки одни колеса остались. Я хотел посмотреть, сколько убили.

- Смотри, фашист! - Санька вытянул руку, показывая на дорогу. - Живой!

Из разбитой машины, шатаясь, с трудом вылез немец. Он был невысокого роста, в сером мундире, на груди сверкали ордена. Ворот мундира расстегнут: немцу, видимо, тяжело было дышать. На плечах тускло поблескивали погоны. Сжимая в правой руке пистолет, он сделал несколько шагов и напряженно замер на месте.

Санька вскинул автомат и выстрелил, не дождавшись Вовкиной команды. Немец упал. Ребята бросились к нему. Вдруг он вынул из кармана носовой платок и замахал над головой.

- Сдается! - крикнул Михась и посмотрел на хмурого Вовку. - В плен будем брать, что ли?

Генерал фон Альгерштейн проклинал себя за опрометчивость, за то, что не послушался добрых советов старых штабных служак, говоривших, что «Россия - это не Европа». Да, они оказались правы. Шофер и молодой офицер связи погибли. Адъютант смертельно ранен. Лежа на шоссе, генерал дрожал мелкой дрожью и отчаянно размахивал носовым платком, выкрикивая по-немецки: «Сдаюсь!»

Фашист надеялся на спасение: в соседнем гарнизоне с минуты на минуту ждут его прибытия. Маршрут был рассчитан с немецкой пунктуальностью. Через час в гарнизоне объявят тревогу, и еще через час тут появятся войска. Они найдут генерала живого или мертвого. Фон Альгерштейну хотелось остаться в живых. Поэтому он решил сдаться в плен. Важно выиграть время!

Санька щелкнул затвором, но Михась вцепился ему в руку.

- Не стреляй!

Санька опустил автомат:

- Жалостливый ты у нас… Кого жалеешь! Гада ползучего.

- Убить завсегда успеем. Погоди! Давайте лучше в плен возьмем. Вот фашист удивится, когда узнает, кому он сдался! Позор на всю Европу.

- Ладно, возьмем в плен, - сказал Вовка и протянул Михасю свой автомат. - Вы с Санькой будете наготове, а я связывать буду. Ну, пошли.

Фон Альгерштейн недоуменно вытаращил глаза, когда увидел трех мальчишек с автоматами. «Страна варваров! Посылают вперед детей, - подумал он. - А там, у пушек и пулеметов, наверняка сидят русские и держат меня на мушке. Одно неосторожное движение, малейший признак сопротивления - и конец. - У генерала на лбу выступила холодная испарина. - Только бы они ни о чем не догадались. Важно выиграть время. Дети, пусть будут дети, черт с ними. Фон Альгерштейн еще покажет себя!»

Тина, закусив губу, вцепилась руками в броневой щит пушки и закричала:

- Ой, мальчики, стойте! У него наган есть, он поубивает вас…

Но Вовка, Санька и Михась уже подходили к немцу. Девочка от страха замерла и закрыла глаза.

Когда она снова посмотрела на дорогу, было чему удивляться. Фашист с погонами не сопротивлялся! Мальчишки подошли вплотную к нему. Санька и Михась наставили автоматы. А Вовка смело забрал у немца пистолет, засунул себе в карман, потом взял фашиста за руку и отвел ее назад, за спину. Офицер сам, помогая Вовке, подал вторую руку. Оказывается, фашисты бывают и трусливые. Вовка расстегнул ремешок и скрутил им руки пленного.

- А где он находится, этот твой Заячий хвост? - спросил Вовка у Тины, когда они решили вести туда пленного

- Рядом совсем! И тыщи шагов не будет. Только осторожно надо идти, трясина кругом.

Заячьим хвостом жители окрестных деревень называли крошечный полуостровок в огромном болоте, к которому вела узенькая лента твердой земли, шириной в один-два шага. Полуостровок маленький, неприметный, словно хвост у зайца, поэтому его так и назвали. Издали его и не заметишь среди зарослей осоки, камыша и тощих деревьев.

- Батька рассказывал, что на Заячьем хвосте в гражданскую войну жили партизаны, - закончила рассказ Валентина. - Они полк белых разбили в этих местах.

- А теперь мы туда пленного полковника приведем, - сказал Санька. - Оттуда не убежит.

- А может, он вовсе и не полковник, а взаправдашний генерал, - сказал Михась. - Вишь, какие у него погоны витые и кресты на груди.

- Фи, кресты. Да еще черные. - Валентина скривила презрительно губы. - Ни за что бы не надела такие.

- Это их боевые ордена, - пояснил Вовка. - Видно, наших много побил, раз столько наград имеет.

- Дал бы я ему еще один крест, только березовый, - пробурчал Санька, по-прежнему не одобрявший пленение фашиста. - Намучаемся мы с ним еще.

- Ха! Сказанул! - ответил Михась. - Вишь, какой он смирный. Хотя и генерал, а тоже понимает, что жизнь на волоске висит. Мы его в штаб Красной Армии приведем, нам за него награду выдадут и в «Пионерской правде» карточки наши пропечатают, напишут: «Пионеры взяли в плен главного фашистского генерала». Вот как будет!

Фашист не сопротивлялся, покорно выполнял волю своих победителей. И Вовку это настораживало. Глаза у него маленькие, хитрые, как у лисы. По всему видать, много знает, такой мигом может обдурить. Прав Санька, нечего с ним валандаться. Однако и Михась дело говорит. Вот папка обрадуется, когда узнает, что его сын генерала взял в плен! А ребята из школы? Все эти мысли пронеслись в Вовкиной голове в какое-то мгновение, пока он наблюдал за пленным.

- Санек, если убьем его, то кто нам поверит, что мы генерала в плен брали? Чем докажем? - сказал Вовка.

Довод был убедительный, и Санька лишь пожал плечами, как бы говоря: делай что знаешь, ты командир.

Вид у генерала был далеко не грозный, а скорее смешной: седой, в мундире, при орденах, со связанными руками, спутанными ногами. Шел он медленно, даже, казалось, нарочно медленно, часто спотыкался, падал. Виновато улыбаясь тонкими губами, он щурил глаза и приговаривал:

- Киндер, гут, гут! Очень карош!

Поднимался он, как Вовке казалось, нехотя, кряхтел, тяжело дышал, хотя не чувствовалось, что он устал. И Вовка грозно покрикивал на пленного:

- А ну вставай! Не придуривайся!

Когда подошли к перешейку, соединяющему Заячий хвост с землей, Тина сказала:

- Дальше поведем только фашиста, Стелку оставим тут, нечего ей там делать. Угодит в трясину, не вытащим.

Санька тоже решил остаться.

- Чего нам всем переться в болото? - сказал он.

- Струсил?

- Ни капельки. Просто противно смотреть, как этот генерал притворяется. Разрешите остаться, товарищ командир, корову покараулю?

- Ладно. - Вовка махнул рукой. - Оставайся. Только автомат отдай Михасю.

- Пожалуйста.

Михась с жадностью схватился за автомат и проворно защелкал затвором.

Узкая полоска перешейка густо поросла травой. Идти было трудно, вода хлюпала под ногами, иногда она доходила до щиколоток. Генерал шел медленно, ощупывая путь. Он уже не падал, а только опасливо косился по сторонам. Михась с завистью смотрел на его сапоги.

- Далеко ли еще? - спросил Вовка.

- Кусты видишь? Там и Заячий хвост будет.

Среди торчащей из болота осоки и камыша Вовка еле различил невысокие заросли кустов. «Здорово замаскирован», - подумал Вовка.

Полуостров был уже близко, но довести до него генерала оказалось не так легко. Фашист часто останавливался, долго выбирал место, куда поставить ногу, охал, жалобно кряхтел, что-то бормотал по-немецки. Только под дулами автоматов он покорно добрел до кустов. Почувствовав под ногами твердую сухую почву, немец заметно повеселел.

- Гул, гут, киндер!

И, улыбаясь, опустился на траву, вытянув ноги, всем своим видом показывая, что дальше идти не может.

- Что же, сиди тут, отдыхай, - сказал Вовка и повернулся к Михасю. - Будешь охранять генерала до захода солнца. Потом тебя сменим. Понял?

- Ха! Конечно, понял. - Михась был доволен, что именно ему первому поручили караулить фашиста. - Будьте уверены!

- Мы с Тинкой пойдем назад. Надо Стелку доить.

- Мне тоже жрать хочется, живот подвело.

- Принесем и тебе, не беспокойся. - Вовка понизил голос и кивнул в сторону пленного. - Будь осторожен. В случае чего сразу стреляй.

Михась понимающе кивнул.

Вовка сидел на полу, обхватив руками колени, и мрачно смотрел перед собой. В камере был полумрак. Небольшое продолговатое окошечко, разлинованное на маленькие квадраты толстыми прутьями, еле пропускало свет.

Близился вечер, и квадратные солнечные зайчики медленно ползли вверх, к потолку. Вовка следил за ними, мысленно переживая события последнего дня.

Они с Михасем попались по-глупому, сами пришли в лапы к фашистам. Едва они ступили на твердую землю, на них набросились немцы. Вовка едва успел опустить Михася и схватиться за автомат.

Однако выстрелить не удалось. Здоровенный рыжебородый немец вырвал у него из рук оружие. Второй подскочил сзади. Вовка почувствовал сильный удар по голове. В глазах стало темно, запрыгали разноцветные звездочки. Что было потом, Вовка не помнит. Не помнит, как его и Михася скрутили и бросили в кузов грузовика, как везли…

Вовка очнулся только в камере. Он почувствовал, что лежит на жестком холодном каменном полу. Все тело болело, голова странно гудела, хотелось пить.

- Воды, - прошептал Вовка и открыл глаза.

Ему никто не ответил. Вовка приподнял голову. «Где я?» - мелькнула тревожная мысль, и тут он увидел почти у потолка продолговатое окошко с толстой решеткой.

- Михась! - Вовка осмотрелся.

Камера была пуста.

Вовка обошел небольшое помещение, держась рукой за стену, чуть не опрокинул ведро с водой, ощупал обитую железом дверь. Стукнул в нее несколько раз, сначала тихо, а потом сильней и сильней. Но там, за дверью, молчали.

Вовка опустился на пол у стены, оперся о нее спиной, подтянул к груди колени, обхватил их руками и задумался. Так он просидел долго.

Сноп лучей вечернего солнца превратился из ярко-желтого в золотисто-оранжевый, и солнечный квадратный зайчик подполз по серой стене почти к самому потолку. Надвигался вечер, в камере стало почти темно. От стен тянуло сыростью. Вовка, до онемения сжимая руки, по-прежнему сидел, опираясь спиной о стену, и думал, думал, силясь разгадать: где Михась, что с ним сделали? Что теперь будет? Где Санька и Тинка?

Внезапно послышались голоса и шаги. Щелкнул замок, лязгнул отодвигаемый засов, и тяжелая, обитая железом дверь медленно, со скрипом открылась.

Вовка, сжавшись в комок, ждал, что сейчас немцы войдут в камеру, схватят его, потащат на допрос. Но этого не случилось. В камеру кого-то грубо втолкнули. Человек не удержался и упал.

Тяжелая дверь снова захлопнулась, лязгнул засов, в замке дважды повернули ключ.

Человек лежал без движения. Вовка издали смотрел на него, боясь пошевелиться. Незнакомец тяжело, прерывисто дышал. Рубаха, разодранная на спине, была в кровавых пятнах.

Отдышавшись, мужчина поднял голову. Вовка увидел его лицо. Оно было все в кровоподтеках. Левый глаз заплыл. Из разбитого носа текла темная струйка крови, на вспухших, разбитых губах засохли темные пятна. Вовке стало страшно.

Мужчина, опираясь на руки, медленно привстал, осмотрел камеру. Они встретились взглядами. Губы растянулись в подобие улыбки.

- А, это ты! - сказал он тихим, добрым голосом уставшего человека. - Очухался, значит?

Вовка недоуменно посмотрел на него.

- А вы откуда меня знаете?

- Я видел, как тебя вчера приволокли. - Мужчина с трудом поднялся и сел. - Давай знакомиться. Меня зовут Андрей Степанович.

- А меня Вовкой… то есть Владимир Батурин, - представился Вовка.

- Батурин? - переспросил Андрей Степанович, пристально разглядывая Вовку.

- Угу, - ответил Вовка, - Батурин.

- Хорошая фамилия, - сказал Андрей Степанович, и в его голосе Вовка уловил какую-то странную интонацию - не то удивление, не то недоумение.

- Ничего, жить можно, - беспечно произнес Вовка, не сводя глаз с арестованного.

- Отца давно видел?

Андрей Степанович спросил просто, но Вовка сразу насторожился. Потом тихо ответил:

- Еще до начала войны. Теперь, выходит, давно.

- А как звать отца твоего?

- А вам зачем это? - сухо сказал он.

- Ну хотя бы для того, чтобы знать, как тебя по отчеству величать.

- Зовите просто Вовка. По отчеству еще рано называть.

- Вижу, ты парень хоть и мал, но калач тертый. - Андрей Степанович помолчал и спросил: - За что же они тебя посадили?

- А вас за что?

- Не понравился, видать, представителям новой власти, вот они и схватили. Со временем разберемся. Дело нехитрое. Верно?

Вовка горько усмехнулся.

- После таких разбирательств подохнуть можно. Живого места на вас не оставили.

- А может, ты немного переборщил или, как вы там мальчишки говорите, присвистнул?

- Будто сами не видите, что с вами сделали, - ответил Вовка.

- Я-то еще ничего, выдюжил. - В голосе Андрея Степановича была все та же доброжелательность. - А вот когда тебя приволокли, так ты, друг, был как тюфяк.

- А вот и очухался! - задорно произнес Вовка.

Его ответ, видимо, понравился Андрею Степановичу, и он потрепал Вовку по плечу. Вовка благодарно улыбнулся. Ему, пожалуй, было неплохо с этим Андреем Степановичем. Взрослый, а не поучает, разговаривает с ним как равный с равным. Он находит в себе силы не только шутить, но и смеется, хотя ему больно. Еще как больно! «Мне бы научиться так», - подумал Вовка.

Вовка хотел рассказать ему все про себя, про отца, про то, как он, Санька, Михась и Тинка пробивались к своим. Но в это время в коридоре снова послышались шаги. Андрей Степанович сжал пальцами Вовкино плечо и, силой нагнув к себе, зашептал в самое ухо:

- Это за тобой, наверно. Слушай меня внимательно. На допросе не называй своей фамилии. Понял?

Тяжелая дверь отворилась, и в камеру вошел, топая коваными сапогами, здоровенный охранник. Он, словно котенка, втащил за шиворот подростка и бросил на пол.

Вовка оцепенел: Михась! У него был страшный вид, словно его топтали, били, рвали и терзали.

- Михась! - Вовка подбежал к нему. - Михась… Это я, Вовка!

Но Михась даже не пошевелился. Вовка поднял его голову, наклонился над обезображенным лицом друга.

- Это я… Вовка… Ты узнал меня?

Изо рта Михася вырвалось лишь хриплое дыхание. Андрей Степанович помог перенести Михася к стене.

- Сволочи! - выругался он. - Звери!

Андрей Степанович оторвал от рубахи кусок рукава, смочил его в ведре и обтер Михасю лицо, шею. Потом оторвал от рубахи длинную полосу и перевязал ему голову.

Надвигалась ночь. Михась метался на цементном полу, срывал со лба влажную тряпку, бредил. Он шептал какие-то бессмысленные слова. Сначала Вовка не понимал их, но потом, когда сам успокоился и перестал плакать, стал разбирать отдельные фразы. Чаще всего Михась повторял Вовкино имя, звал мать, стонал, просил воды. Кричал: «Ничего больше не знаю!»

С наступлением темноты тюрьма ожила. Чаще стали раздаваться шаги по коридору, доносились отчаянные крики истязаемых, слышалась немецкая речь, изредка грохотали выстрелы, от которых становилось жутко.

Андрей Степанович сидел рядом, обняв Вовку за плечи. Всякий раз, когда за стеной звучали выстрелы, он чуть вздрагивал и скрипел зубами.

Наконец Михась успокоился и забылся во сне. Он только тихо стонал.

- Спит? - спросил Андрей Степанович шепотом.

- Спит.

- Скоро за тобой придут.

- А вы откуда знаете? - У Вовки похолодело все внутри.

- Знаю. Тут не санаторий, а гестапо. У них ночью самое рабочее время. - Андрей Степанович выразительно сплюнул, потом шепотом спросил: - Тебя вместе с ним захватили?

- Вместе… - Вовка повернул голову к Андрею Степановичу. - Дядя Андрей, если со мной что случится, знайте, моего папку звать Петром. Петр Антонович, - и доверительно добавил: - Он майор, командир батальона.

Андрей Степанович долго смотрел на Вовку, потом задумался. Неужели рядом с ним сын командира партизанского отряда? Андрей Степанович многое мог бы рассказать Вовке об его отце. Он вместе с ним лежал в госпитале под Минском, когда туда прорвались немецкие танки. В палатах началась паника, несколько раненых командиров, чтобы не попасть в руки врага, застрелились. Батурин был из тех, кто не пал духом. Он организовал из всех, кто мог двигаться, партизанский отряд, достал у местного колхоза подводы, погрузил на них имущество, оружие. Они ушли буквально из-под носа у гитлеровцев.

Отряду приходилось на первых порах переносить большие лишения: не было боеприпасов, не хватало оружия, медикаментов и, главное, продовольствия.

В эти дни кто-то нашел листовки. В них было напечатано обращение к гражданам района. Подпольный райком партии призывал организовать сопротивление подлым захватчикам, саботировать приказы оккупантов, мстить за кровь расстрелянных и повешенных. Командир тут же собрал коммунистов и, показав им листовку, сказал:

- Надо установить связь с подпольным райкомом. Нужны добровольцы. Кто пойдет?

Вызвалось три человека, среди них был и Андрей Степанович Корольков, хорошо знавший район. До призыва в армию он работал в райкоме комсомола.

Однако едва он вошел в поселок, как встретился с Науменко, который служил в полиции. Тот узнал его. Корольков попытался скрыться, но это ему не удалось.

Обо всем этом Андрей Степанович не сказал Вовке Батурину ни слова. Еще неизвестно, как Вовка поведет себя на допросе, а пыток ему не избежать. «Лучше потом скажу», - решил Корольков. Не снимая своей ладони с Вовкиного плеча, он прижал его к себе.

- Если выберешься отсюда, передай отцу, что видел меня здесь. Мне отсюда нет выхода…

У Вовки ком застрял в горле. Он хотел возразить, сказать, что еще не все потеряно, что партизаны могут нагрянуть на гестапо и освободить.

Но сказать он ничего не успел. Открылась дверь, и, освещая камеру электрическим фонарем, вошел охранник.

- Киндер! Шнель!

Вовка понял, что пришли за ним. Он прижался к Андрею Степановичу, ища у него защиты. Андрей Степанович обнял Вовку.

- Шнель! - Охранник схватил мальчишку за руку и рванул к себе. - Шнель!

Вовка приготовился к самому страшному: сейчас его будут пытать. Он знал, что такое пытки, глядя на Михася и Андрея Степановича. Теперь пришла его, Вовкина, очередь, и он ждал. Вовка даже не предполагал, что пытки его уже давно начались. Дело в том, что лейтенант СС Карл Мюллер решил не упускать такой блестящей возможности отличиться. Кто знает, когда еще судьба даст ему в руки такое дело. Не часто же погибают генералы, да еще такие, как Франц Иосиф фон Альгерштейн.

Мюллер решил действовать наверняка. Первым он допрашивал раненого Михася. Мюллер знал, что раненых легче всего заставить говорить, тем более мальчишку. Однако план молниеносного раскрытия таинственного партизанского отряда затрещал по швам. Паренек оказался крепким орешком. Ничего вразумительного под пытками он не сказал, лишь, теряя сознание, бессмысленно повторял: «Вовка - Восыком» и «ничего не знаю».

Таинственный русский Восыком оставался загадочной личностью, хоть Мюллер не сомневался, что это он руководит партизанским отрядом.

Мюллер взялся за второго. Но тут он изменил тактику. Он решил начать с психологической обработки. По указанию Мюллера в камеру к Вовке посадили жестоко избитого Андрея Степановича. Эсэсовец был убежден, что вид окровавленного взрослого человека устрашающе подействует на мальчишку. Чтобы усилить эффект, в камеру был брошен и полуживой Михась.

Вовка остановился на пороге, жмурясь от яркого электрического света. Ефрейтор грубо ткнул его в спину.

- Шнель!

Вовка вылетел на середину комнаты, еле удержавшись на ногах. Осмотрелся. Просторное помещение. От стены отвалились куски штукатурки, обнажив красные кирпичи. Во многих местах выбоины от пуль, засохшие бурые пятна. У Вовки мороз побежал по коже. Он догадался, что это следы крови. Вовка невольно отвел взгляд и стал рассматривать массивный письменный стол, около которого стояла простая табуретка. Вовка поднял глаза и увидел немца в форме офицера. Продолговатое свежевыбритое лицо с большим подбородком и холодными колючими глазами. Он, ловко перекидывая языком сигарету из одного угла рта в другой, сверлил Вовку пристальным взглядом. Вовка опустил голову. «Сейчас начнется», - подумал он.

Офицер сказал что-то по-немецки, и ефрейтор, топая сапогами, удалился. Вовка, не поднимая головы, ждал. За спиной офицера было распахнуто окно. Оттуда лился свежий ночной воздух, насыщенный ароматом цветов и вкусными запахами еды, которые щекотали ноздри и раздражали аппетит. Вовка облизнул губы и сглотнул слюну.

- Проходи, мальчик, - сказал по-русски немец ласковым тоном. - Садись.

Вовка наморщил лоб от удивления.

- Ты, наверно, хочешь кушать? - спросил тот, когда Вовка сел на краешек табурета. - Да?

- Хочу, - признался Вовка, искоса наблюдая за офицером.

Тот подошел к двери, запер ее, потом открыл ящик стола, вынул булку и масло. Подмигнув Вовке, он перочинным ножом отрезал кусок.

- Кушай, - он протянул его Вовке. - Быстро!

Вовка двумя руками схватил кусок и, поглядывая на немца, с жадностью стал есть. Немец уселся неподалеку на край стола и, раскачивая начищенным до блеска носком сапога, улыбался и кивал головой.

Вовка уплетал булку с маслом, а мысли его работали с удвоенной скоростью. Для чего фашист его кормит? Почему так мягко разговаривает?

А немец дружески подмигивал. Прямо перед Вовкой на столе лежала кобура из желтой кожи, она была расстегнута и оттуда торчала рукоятка пистолета.

- Ты меня не бойся, - тихим доверительным шепотом произнес Мюллер и приложил палец к губам. - Тсс!

От таких слов у Вовки кусок застрял в горле. Чтобы не выдать волнения, он продолжал механически жевать.

- Я свой, - продолжал шепотом тот, - только переодетый в немецкую форму. Ты на нее не обращай внимания. - Он презрительно кивнул на свои погоны. - Это для маскировки. Ты должен мне помочь. Надо немедленно предупредить командира партизанского отряда. Ему грозит гибель. Фашисты послали в отряд предателя.

У Вовки на лбу выступила испарина.

Мюллер вошел в роль.

- Командир партизан, - продолжал он, - мой товарищ, мы с ним учились вместе в одной школе. Он очень смелый и храбрый. - Мюллер понизил голос: - Его фамилия Восыком. Он пустил под откос воинский эшелон. Ты знаешь об этом. Так знай и то, что крушение произошло благодаря мне. Это я сообщил товарищу Восыкому о том, что идет особо секретный эшелон с военным грузом. А гибель генерала? Ты думаешь, кто предупредил товарища Восыкома о времени проезда автомобиля? Я. И много других операций делалось благодаря моей информации. Понял? - И Мюллер приступил к самому главному. - Надо сообщить ему, и немедленно, иначе предатель погубит отряд.

Вовка понял все и делал вид, что очень внимательно слушает Мюллера. Мысленно он измерял расстояние до рукоятки пистолета, который лежал так близко, что стоит протянуть руку, и пистолет твой. Не поднимая головы, Вовка тихо спросил, стараясь подавить дрожь в голосе:

- Когда надо идти к Восыкому?

- Сейчас, немедленно.

- Хорошо, - одними губами прошептал Вовка, готовясь протянуть руку к пистолету. - Я проведу вас.

- Гут, киндер! - воскликнул Мюллер и тут же спохватился, мысленно проклиная себя за неосторожность.

Этого секундного замешательства Вовке было достаточно. Выхватив пистолет, он отпрыгнул в угол комнаты.

Мюллер, не раздумывая, схватил тяжелое пресс-папье и запустил в Вовку. Он ловко увернулся. В следующее мгновение гитлеровец с быстротой пантеры бросился на Вовку. Но тот уже успел снять предохранитель.

- Получай, гадина! - крикнул Вовка. - Нет никакого Восыкома, а есть просто Вовка, сын командира!

Прогремел выстрел.

- О доннерветтер! - Мюллер схватился обеими руками за грудь и стал медленно падать. - О доннерветтер!

Вовка еще дважды выстрелил и, обежав стол, вскочил на подоконник. В дверь с криками ломились фашисты. Вовка, не зная, что там, за окном, прыгнул в темноту.

Выпрыгнув из окна, Вовка шлепнулся на цветочную клумбу. Тут же вскочил и, не оглядываясь, пустился наутек. Впереди темнел высокий деревянный забор. С разбегу Вовка взобрался на него и кинулся вниз. Но тут он зацепился краем рубахи за гвоздь и беспомощно повис на нем.

Вовка старался порвать рубаху, но она, на беду, была крепкой. А по двору уже бежали солдаты. Лучи карманных фонарей шарили по забору. В отчаянии Вовка попытался выскочить из рубахи. Он рванул ворот, срывая пуговицы, но было уже поздно. Яркий свет ослепил его. Вовка почувствовал, как сильные жесткие руки вцепились в него…

Удары сыпались со всех сторон. Теряя сознание, он видел перед собой разъяренные лица немцев.

Они забили бы Вовку насмерть, если бы не подоспел ефрейтор Макс. Он грубо растолкал взбешенных солдат.

- Назад, буйволы! Этот щенок еще нужен нам. Его надо в штаб доставить.

Ефрейтор Макс слышал телефонный разговор лейтенанта Мюллера и понимал, какую ценность представляет в данной ситуации этот маленький русский. Он один знает тех, кто убил генерала Франца Иосифа Альгерштейна. Кроме того, этот звереныш ухлопал лейтенанта Мюллера.

Растолкав солдат, ефрейтор склонился над Вовкой. Тот не шевелился. Макс торопливо сунул грубую ладонь под рубаху, прижал к груди. Уловив слабые удары сердца, он улыбнулся в прокуренные усы.

- Жив! - и приказал подчиненным: - Мешок!

Два солдата, топая сапогами, сбегали к складу, где лежали приготовленные к отправке в Германию мешки с пшеницей, быстро высыпали из одного зерно на землю и принесли его ефрейтору.

Вовку затолкали в мешок, ефрейтор сам завязал узел.

- Теперь порядок, - сказал Макс и, отыскав глазами шофера, сказал тоном командира: - Заводи свой примус.

Шофер недовольно повел плечами, но, ни слова не говоря, отправился к грузовику. Он знал, что с плешивым Максом лучше не связываться.

Вовку бросили в кузов. Ефрейтор толкнул его носком сапога. Мальчишка не шевелился.

- До штаба не очухается, - сказал Макс, раздумывая, где ему ехать: в кузове или в кабине.

- После таких оплеух вряд ли он вообще очухается, - произнес шофер, усаживаясь на свое место.

Макс еще раз взглянул на безжизненный мешок и полез в кабину.

- Трогай. - Он вынул пачку папирос, закурил. - Да побыстрее жми!

Дорога была неровной, шофер гнал машину на полной скорости. Грузовик трясся по булыжной мостовой, вздрагивал на ухабах и рытвинах. В одном месте так подпрыгнул, что ефрейтор чуть головой не вышиб лобовое стекло. Он выругался и покосился на шофера.

- Может, сбавить скорость? - спросил шофер, кривя губы.

- Не сбавить, а прибавить, - пробурчал ефрейтор, усаживаясь поудобнее.

От сильной тряски Вовка пришел в себя. Во рту он почувствовал неприятный солоноватый вкус крови, в нос лезла пшеничная пыль.

Сознание быстро прояснилось. Он вспомнил все, что с ним произошло. Вовка ощупал мешок и убедился, что он завязан. По толчкам догадался, что везут его в машине.

Лежать было неудобно. Грузовик бешено мчался, и Вовку кидало из стороны в сторону. «Топить везут, - вдруг обожгла его мысль. - Иначе для чего понадобилось фашистам заталкивать меня в мешок». Вовка где-то слышал, что вот так в прошлом веке топили бунтовщиков и восставших крестьян.

Вовка прислушался. В кузове, кажется, никого нет. Он покатился от борта к борту и стал напряженно думать о том, как бы ему выбраться из мешка.

Он обшарил карманы. В них ничего не было. «Сейчас бы ножик или хотя бы гвоздь, - с отчаянием подумал он, - а голыми руками что можно сделать?» От обиды Вовка чуть не заплакал. Неужели так глупо придется погибнуть? И тут же чуть не подпрыгнул от неожиданной смелой мысли: зубы! Есть же у него зубы!

Вовка схватил руками мешковину, стиснул ее в комок и, сунув в рот, начал быстро жевать. Он двигал челюстями с остервенением. Грубая ткань вскоре поддалась. Вовка прогрыз небольшую дырку и осмотрелся. Не теряя времени, Вовка вставил в отверстие пальцы обеих рук и принялся изо всей силы тянуть в разные стороны. Когда дыра сделалась побольше, Вовка просунул в нее ступню ноги и ухватился за край ее двумя руками. Напрягся, потянул. Мешковина не выдержала, поползла.

Только бы не заметили те в кабине. Он вылез из мешка, подкатился к борту. Дорога бешеной лентой летела под колеса. У него закружилась голова, прыгать было страшно.

Вовка ухватился за край борта, изловчился, перелез, повис на руках сзади, почти доставая ногами землю, и спрыгнул.

По инерции он пробежал несколько шагов вслед за машиной, потом со всего размаха шлепнулся, трижды перекувырнулся, обдирая руки, колени и лицо.

Не чувствуя боли, тут же вскочил на ноги и, задыхаясь от радости, от ощущения свободы, со всех ног кинулся бежать в лес. Ломая ветки, спотыкаясь, Вовка бежал и бежал в глубь леса, бежал до тех пор, пока не выдохся.

Обливаясь потом, задыхающийся, он упал в траву и уснул. Когда он открыл глаза, в лесу стоял полумрак. Небо уже чуть посветлело, звезды поблекли, а туман стлался в лощинах голубым одеялом. Кругом стояла удивительная тишина. Даже не верилось, что рядом враги, идет война.

Болели ноги, особенно ободранное колено, ныли спина и плечо.

Вовка сел, осторожно обтер колено. Потом ощупал, осмотрел синяки на теле. Их было много, и все они болели. «Совсем как побитая собака», - подумал Вовка, и вдруг от мысли, что он жив, на свободе, что он еще повоюет, ему стало весело.

Где-то далеко раздался собачий лай. Вовка насторожился. Лай повторился, но уже ближе. «Меня ищут! - Вовка вскочил на ноги. - С собакой!»

Что делать? Куда прятаться? Надо бежать!

Вовка спешил, но расстояние между ним и собакой быстро сокращалось.

Скоро лес начал редеть, пошли кусты. Запахло водой. Пробираться бесшумно сквозь кусты было трудно. Лай приближался. Вовку охватил страх.

Впереди блеснула полоса воды. Запыхавшийся Вовка остановился у крутого, обрывистого берега. Взглянув на реку, он мысленно ахнул: широкая! А вдруг не переплыву? Преследователи шли за ним по пятам. В любую секунду они могли появиться из лесу. Вовка подошел к самому краю и, раздвинув кусты, заглянул вниз. До воды было метра три. Он прыгнул и съехал вниз. Тут Вовка увидел у самой воды бревно. Видимо, его принесло сюда в паводок.

Вовка вцепился в него руками и начал сталкивать в воду. Упав, бревно быстро поплыло по течению. Вовка кинулся догонять его. Потом, взобравшись на него, стал грести двумя руками.

Сосновый лес на противоположном берегу подступал почти к самой воде. Когда Вовка пристал к илистому, заросшему травой и ивняком берегу, из леса с громким лаем выскочила огромная овчарка.

Вовка торопливо спрыгнул с бревна в воду. Впереди темнел огромный куст. Вовка направился к нему. Вода доходила до груди, а вязкое дно засасывало ноги. Вовка опустился в воду по самую шею и поднырнул под куст, уцепился за ветки, прижался к берегу, притаился. Ему было видно, как два немца, держа автоматы наготове, осматривали тот берег. Замирая от страха, Вовка старался не дышать.

Собака продолжала громко лаять. Стало холодно, но Вовка боялся пошевельнуться. Вдруг он почувствовал, что по левой ноге что-то поползло, потом остановилось на икре и укусило. Вовка нагнулся и пошарил рукой. Под пальцами он ощутил что-то скользкое, холодное, мягкое. «Пиявки!» - догадался он и легонько оторвал пиявку от ноги. Но тут сразу несколько штук впились в правую ногу.

Немцы шныряли по всему берегу, придирчиво осматривая кусты. Не найдя ничего подозрительного, повернули назад. Собака неохотно побежала за ними.

Вскоре шаги и голоса затихли. Но Вовка еще долго не решался выйти из воды.

Солнце выглянуло из-за дальней кромки леса. Стало тепло. Вовка, почувствовав себя в полной безопасности, выбрался на берег. Снял одежду, выкрутил штаны, рубаху и разложил их просушить. Сам улегся на траву, подставил спину солнечным лучам и не заметил, как уснул.

Проснулся Вовка уже вечером, когда солнце опускалось за горизонт. Он сел, поежился от прохлады, осмотрелся. От реки веяло сыростью. Вовка потянулся за одеждой. Рубаха и штаны высохли. Приятно было набросить на продрогшие плечи теплую, пахнущую солнцем и тиной рубаху.

Одевшись, Вовка поднялся и тут только по-настоящему почувствовал, как болели ссадины и ушибы. Особенно левое колено. Оно распухло и покраснело. «Перевязать надо», - подумал Вовка и вспомнил, что у него, кажется, был носовой платок. Грязный, в оружейном масле, в пятнах крови платок лежал в кармане. Но его всего хватило, чтобы один раз обернуть ногу.

Шагать с такой перевязкой оказалось нелегко. Боль усилилась. Некоторое время Вовка терпел, потом не выдержал и, сняв платок, сунул его в карман.

Страшно хотелось есть. Вовка рвал щавель, заячью капусту. От такой пищи еще только сильнее засосало под ложечкой.

Быстро темнело. Вовка решил дальше не идти. Он нарвал несколько пучков травы и сел на нее, положив голову на колени. Молча смотрел на реку, на ночной туман, что стлался над самой водой, и думал свою думу. Он не пугался наступающей темноты, не боялся леса, просто томило одиночество. С тоской вспомнил он дни, когда вместе с Санькой и Михасем ночевали в стогах. «Что с ребятами? Где они сейчас?» - эта мысль не давала ему покоя.

С легким шумом, угловато и стремительно пролетел над рекой козодой и, сложив крылья, сел на влажный песок у самой воды. Где-то спросонья закрякала утка.

Ночь прошла беспокойно. Вовка чутко прислушивался, вздрагивал от каждого шороха, от каждого всплеска волны.

Едва дождавшись рассвета, Вовка выбрался из-под куста и отправился снова в путь, на восток. Он опять обходил болота, перебирался через овраги, осторожно перебегал через открытые места. Сосновый бор сменился березовой рощей, потом густым осинником, а за осинником снова начался густой еловый лес, темный, труднопроходимый.

На третий день пути у Вовки во рту появилась такая оскомина, что он никак не мог заставить себя съесть хотя бы листик щавеля или кусочек гриба. Вовка попытался грызть кору молодых осинок, как это делают зайцы зимой, но кора была горькой, и Вовка долго плевался.

Двигаться вперед становилось все труднее. Силы таяли, Вовка часто останавливался.

На одной из таких вынужденных передышек его взгляд остановился на небольшом кусте, усеянном сочными красными ягодами. Они были очень красивы, таких Вовка никогда не видел. Не раздумывая, Вовка нарвал их целую горсть, сунул в рот и тут же стал выплевывать. Горечью обожгло язык, горло. К вечеру у Вовки разболелся живот, началась рвота. Корчась от боли, Вовка катался по траве и, держась руками за живот, беззвучно рыдал… Ему казалось, что он умирает, что нет спасения. Он мучился долго и только к ночи забылся глубоким сном.

Утром, когда Вовка открыл глаза, он не поверил, что жив. Пошевелил руками, ногами. С радостью посмотрел на небо, по которому плыли редкие облака, улыбнулся еловой ветке, что низко склонилась над ним. Вдали монотонно куковала кукушка. Вовка улыбнулся: «Я жив!»

Он сел на траву. Кружилась голова.

Солнце пригревало спину, и Вовка снова лег. Вверху, прыгая с ветки на ветку, проскакала рыжая пушистая белочка. Она на мгновение задержалась над Вовкой, посмотрела на него глазами-бусинками и, мелькнув хвостиком, скрылась в чаще леса.

К полудню ему стало лучше. Он встал и, шатаясь, добрел до березки. Обхватив ее, некоторое время отдыхал. Тут его взгляд остановился на корявой сухой ветке. Нагнулся, поднял ее. Она была длинная и достаточно крепкая. Вовка попытался было ее обломить, но не хватило сил. Тогда он заложил ее между двумя стволами березок и надавил всем телом. Ветка треснула и переломилась.

«Хорошая палка получилась, - подумал он и попробовал на нее опереться. - Крепкая, выдержит».

От дерева к дереву Вовка продолжал путь.

На шестой день вдалеке послышались глухие человеческие голоса. Вовка насторожился. Забывая об опасности, он кинулся в ту сторону, но споткнулся, упал. И тогда, плача от отчаяния, Вовка закричал. На крик никто не откликнулся. Подняться уже не было сил, Вовка лежал на земле, усыпанной прошлогодней хвоей, и горько навзрыд плакал.

Но что это? Голоса послышались совсем близко.

- Кажись, кто-то кричит, - тихо произнес партизан Иван Супонин, останавливаясь и прислушиваясь.

- Вроде бы голос человеческий, - ответил Василий. - Но ты сам говорил, что на много верст вокруг нет людского жилья.

- Больно жалостно кричит, - сказал Иван Супонин, сворачивая цигарку. - Где-то тут, недалече.

- Некогда нам останавливаться. - Василий хмуро взглянул на товарища. - В отряде ждут нас.

- С такими известиями лучше не приходить, - вздохнул Иван, - Андрей Корольков попал в лапы к немцам. Значит, связь с подпольным райкомом не установили.

Василий взял у Ивана кисет и молча стал скручивать козью ножку. Чиркнул зажигалкой, маленькое пламя осветило светлый его чуб и шрам от виска к подбородку.

- Да, плохие у нас вести. Два дня прождали напрасно. Что командир скажет?

- Слышь, Василь, опять кричит. Никак человек на помощь зовет, давай поглядим.

Вовка прислушивался. Неужели немцы?! Они пришли, чтобы схватить его! Нет, кажется, говорят по-русски. Облегченно вздохнул: свои. Вовка попытался подняться навстречу идущим к нему мужчинам, но не смог.

Один из них, подойдя, склонился над Вовкой и вдруг удивленно вскрикнул:

- Это ты, рыжий пострел? Вот так встреча!

Вовка тоже узнал его, узнал по шраму на лице. Вовка вспомнил, как он отобрал у них и оружие и карту.

- Я, - ответил Вовка и нахмурился.

- Как же ты забрался сюда?

- От немцев убежал, - сказал Вовка.

- Это тот мальчишка, помнишь, я рассказывал, что оружием снабдил нас, - обернулся Василий к товарищу. - Если бы не он, мы бы не добрались до отряда…

Иван Супонин с укоризной посмотрел на него.

- Вот оно как складывается!

Василий присел перед Вовкой.

- Лезь на спину.

Они несли Вовку по очереди. В расположение отряда добрались к обеду. Под раскидистой сосной стояла красноармейская походная кухня и полная женщина-повариха ловко орудовала огромным черпаком, разливая в чашки и миски дымящийся борщ. У Вовки потекли слюни. Он даже не обратил внимания, что его поднесли к крестьянской повозке, на которой сидел человек с забинтованной ногой. Василий доложил ему:

- И вот еще, Петр Антонович, мальчишку в лесу подобрали. Говорит, что фамилия его Батурин.

При этих словах Вовка обернулся и не поверил глазам.

- Папа! - выдохнул он и протянул руки. - Папа!..

Командир вздрогнул и побледнел.

- Вовка! - прошептал он. - Сынок! Ты…

Шло на убыль короткое северное лето. Тепло, которое еще недавно обволакивало густой парной духотою тайги, незаметно таяло и куда-то исчезало, словно его никогда и не было. Ночи стали пронзительно прохладными, а по утрам начали долго держаться туманы. Надвигалась осень, которая несла в эти глухие места бесконечные холода и зимнюю пустоту.

Только река, казалось, не замечала надвигающихся перемен, она нешумно и однообразно мурлыкала бесконечную песенку, омывая каменные осыпи да пологие берега, и лишь на перекатах, прыгая через лобастые пороги, озорно пенилась и шумно разговаривала - то ли радуясь собой, своей настырной проворности, то ли недовольно осуждая неподатливые препятствия, вставшие на ее пути. Река была занята своим извечным делом, своей жизнью, которая была установлена давно и, казалось, навсегда.

Лариса Попугаева сидела на давно поваленной лиственнице, у ее ног лежал тяжелый, набитый образцами, потертый выцветший рюкзак. Лариса привычно завязывала его, стягивая лоснящиеся концы шнурка, и задумчиво смотрела на реку, на пустынный берег, на плавающих в недалекой стеклянной заводи непуганых уток, на пологие откосы, поросшие тонкотелыми лиственницами, небольшими сосенками и осинами, на высокое небо с облаками и прислушивалась. Издалека доносилось тоскливое гоготанье отлетающей станицы гусей. Птицы прощались с родиной, их печальные голоса навевали грустные мысли.

Птиц не было видно, они летели где-то стороной, над зелеными хвойными чащобами, над ртутными водами озер, окаймленными ржавеющими травами и еще не совсем пожухлыми пиками камыша. А по небу рыхлыми ватными пластами двигались облака, спеша куда-то в неведомые дали, словно стаи перелетных птиц, раскрывая на короткие паузы неяркое северное солнце и снова закрывая его. К ночи пробегут последние валы облаков, и на густой, ставшей низкой сини ночного неба вспыхнут, переливаясь далеким светом, покрупневшие звезды, обещая наступление солнечных дней. И Лариса знала, что они еще наступят, тихие и прозрачные, задумчиво обиженные, ясные и насквозь прохладные, словно где-то поблизости выпал первый снег.

На противоположном берегу в ложке? жмутся березки и осины, словно пытаются укрыться от холодного дыхания надвигающейся зимы. Березки - в желтеющем наряде, а осины издали похожи на соблазнительные фруктовые деревца, увешанные плодами. Видны листья розовые, красные, малиновые. Но больше всего лимонно-желтых, они, кажется, просвечивают, будто излучают свет в сумрак чащи. Осиновому листу свойственна особая подвижность, он чувствителен к малейшему движению воздуха и трепещет, крутится и бьется на своей длинной прямой ножке, щелкая друг о дружку и показывая то лицо, то изнанку.

Трудяга ветер, нагнавший стада легких гривастых облаков, мимоходом, словно невзначай, помог своим холодным дыханием подступающей осени скорее перекрашивать деревья и травы в свои цвета, наобрывал нестойких листьев, поразвеял легкие семена и затих. А лето как будто остановило на какое-то время быстрое течение к концу своей жизни, чтобы дать полюбоваться угасающей красотой.

Но Попугаевой было не до красоты уходящего лета. Лариса думала о своем. Заканчивался еще один полевой сезон. И он был пустым. Совсем пустым. Безрезультатным. Надежды, которыми жила всю прошлую зиму, с которыми летела чуть ли не через всю страну, сюда, в этот далекий таежный дремучий край, так и остались надеждами и отодвинулись куда-то в неведомую голубую дымку Завтра, недоступно близкое Будущее.

Лариса так и подумала и мысленно повторила: «Недоступно близкое». Недоступное - потому что, как говорится, факт жизни налицо: в тяжелом, набитом под завязку рюкзаке, который натер плечи и спину, нет ни одной живой искорки Надежды, крохотного приветика оттуда, из Будущего… Не дается оно ей, ускользает. Дразнит, манит и - не дается. А Лариса чувствует, что оно где-то рядом, где-то здесь притаилось и ждет своего часа заветного. Вот и все. И весь сказ. А другим - дается. Прямо в руки. Потому и подумалось - «близкое». Совсем близкое. В каких-нибудь сотнях километров отсюда. Вниз по этой самой, забытой богом и людьми, глухой таежной речушке с коротким безутешным названием Далдын.

Перед мысленным взором Ларисы встала карта, она ее знала наизусть. Голубая тощая петляющая жилка Далдына впадает в норовистую Марху, северный приток полноводного сурового красавца Вилюя. А Вилюй геологи уже не шутя, а вполне серьезно, с затаенным уважением именуют Алмазной рекой. И не только геологи. Четыре года назад, в сорок девятом, бесшабашный весельчак Григорий Файнштейн, возглавлявший геологоразведочную партию, нашел у якутского селения Велючаны первую в Сибири крупную россыпь алмазов промышленного значения. За все лето дружной работы намыли двадцать пять кристаллов. Правда, они были весьма мелкими, как песчинки, и вес их исчислялся миллиграммами. Но это все же была очень большая удача, небывалая даже на Урале. Потом на Вилюе стали находить и другие россыпи, правда, не такие богатые. А в прошлый сезон нашли и на Мархе, в среднем течении. Тоже - россыпь. Везет же людям!

Лариса устало прикрыла глаза и снова, как наяву, увидела перед собой широкую, темную, с буграми мозолей ладонь Владимира Белова, на которой загадочно искрились, переливались крохотные прозрачные кристаллы, похожие на мелкие кусочки льда. Самый крупный - не больше двух миллиметров. Впечатляющее зрелище!

- Марха - река щедрая. - Владимир прятал под усы счастливую улыбку. - Вот, одарила…

То было в прошлом году, по окончании сезона, когда на центральную базу из тайги возвращались поисковые партии. Единичные находки были и у других геологов, но результат Белова был самым убедительным: около дюжины маленьких прозрачных кристалликов. Бассейн реки Марха тут же взяли под прицел. Зимой разрабатывали и рассчитывали маршруты. Завозили продукты. Реку разбили на отдельные участки. Самые перспективные, где были найдены те крохотные кристаллы, оседлали хозяева - геологи Амакинской экспедиции. Им и карты в руки. А ленинградцы работают по договору, вроде бы по найму. Особенно выбирать не приходится. Выше среднего течения Мархи обосновались поисковые партии Научно-исследовательского института геологии Арктики, а в самое верховье направилась партия Центральной экспедиции Всесоюзного геологического института (ВСЕГЕИ). Той самой, в которой числится геологом Лариса Попугаева.

Лариса завязала рюкзак и грустно посмотрела на прозрачные торопливые волны таежной речухи.

- Эх, Далдын, Далдын… Не зря, наверное, так назвали. Одним словом, Далдын, - грустно произнесла она вслух, словно река была в чем-то виновата. - Вот и мы свой полевой сезон, считай, попусту отдалдынили.

Кругом было тихо и тоскливо. И в этой безлюдной тишине одна река безостановочно трудилась, не обращая никакого внимания на обидные слова, потому что была полна добротой и сочувствием, словно знала свое важное место в извечном согласованном движении жизни. Вокруг по ее берегам росли разные деревья и кустарники, они шевелили ветвями, одетыми в листья, а под ними всеми лежала чуткая материнская земля, все породившая, а сама безмолвная и неизменная. И от этой привычной неподвижной земли, серой и равнодушной, нельзя было ни отвыкнуть, ни отказаться навсегда. Она была всему основой.

Лариса уже привыкла любить эту землю, заглохшую и скучную, и очень хотела принести в эти края обновление жизни. Она сердцем чувствовала, что может многое сделать, сработать своими руками самое важное, добыть неизвестную пока силу, способную размалывать в прах всякое зло. Лариса всем существом своим знала, что не может обмануться, ибо что однажды вошло в ее сердце или в чувства ее, то не могло быть там подавлено или забыто. Она была готова яростно бороться ради трудной победы и долговечного торжества.

Мечты ее и работа сплетались в единое целое и составляли основу счастливого существования. Ей было некогда рассиживаться, смотреть по сторонам или отдыхать, она понимала, что должна трудиться долго и беспрестанно, чтобы наступил тот один светлый час, который весь этот край повернет к новой жизни. Но этот светлый час почему-то отодвигался все дальше и дальше и никак не хотел наступать, несмотря на все ее прилежное старание.

- Эх, Далдын, Далдын, - повторила Попугаева, снова оглядывая речную долину.

Ее не интересовали осенние краски. Глаза геолога видят совсем иное. Природа открывает геологу свое сокровенное - что она наработала за тысячелетия. Вода и ветер, зной и холод - каждый старался в меру своих сил. Особенно вода и ветер - главные разрушители и созидатели. Выветренная, смытая дождями горная порода сносилась в долины речек. Тяжелые минералы отлагались на дне. Но проходили тысячелетия, речные потоки глубже врезались в коренные горные породы, и старое, прежнее русло оказывалось выше современной поймы. Так образовывались террасы и погребенные на ее цоколе-плотике россыпи.

Попугаева знала, что строение речных террас в принципе везде одинаково. На ложе коренных пород залегают грубообломочные, наиболее крупные и тяжелые речные отложения. Аллювиальные, как их называют геологи. Это обычно валуны, крупная галька, плохо окатанные обломки сланцев, кварцитов, мрамора. Именно вот тут-то и скапливается обычно россыпь. Это - промышленный слой, и добытчики именуют его «песками». А выше этого слоя, отложенный материал становится мельче, он лучше окатан - это мелкая галька, гравий, грубый песок. Как правило, алмазов здесь нет или очень мало. И этот слой именуют «породой». А еще выше - располагается самая мелкообломочная, «легкая» часть аллювиальных отложений - песок, суглинок, ил… Верхний слой называют «торфами», хотя настоящего торфа там может и не быть.

А в этих северных районах, где грунты охвачены вечной мерзлотой, с приходом теплых летних дней обычно оттаивает лишь верхний слой террасовых отложений. Специалисты по мерзлоте, мерзлотоведы именуют тот верхний слой «деятельным», или «сезонно-оттаивающим». В нем, в маломощном талом слое, скапливается много воды и от дождей, и от вытаивания погребенных ледяных включений. Насыщенная таким образом водой порода начинает двигаться, если не вся, то, по крайней мере, мельчайшие глинистые частицы ее просачиваются в песке и тем более в гравии или гальке. Проходит время, и обычные равнинные поверхности речных террас деформируются, изменяются. Террасовые бровки и уступы разрушаются, сглаживаются. Вместо более или менее четко выраженной лестницы террас, которые хорошо просматриваются в любом горном районе, появляется неровная холмистая поверхность. Бывает, что со склонов движение идет быстрее снос интенсивнее, и получается одна наклонная поверхность, своеобразный пологий скат, ничем не напоминающий о том, что тысячелетия назад здесь имелись террасовые лестницы.

Именно такие наклонные поверхности частенько встречались в пойме реки. До прихода Попугаевой никто не угадывал в ней погребенных, размытых террас. Но и на этих обнаруженных ею древних террасах, в вырытых шурфах и закопушках, на первый взгляд, ничего путного не просматривалось…

Полевой сезон кончался, пора завершать маршрут. Оставалось обследовать еще несколько ключей и притоков Далдына. Но это уже мелочь. Вывод уже напрашивался сам собой. Судя по форме долин и, главное, по геологическому строению, весь участок был бесперспективным. Так что обследование тех оставшихся ключей и притоков носило чисто формальный характер. Лариса просто выполняла задание, собирала образцы, составляла карту. Она знала, что там можно ожидать лишь небольшие остатки некогда высоких террас, в которых обычно ничего еще не находили. Для выявления террас и снимала профиль долины. Работа скучная, однообразная, но нужная. Потом, уже в институте, из отдельных этих черточек, собранных геологами в полевой сезон, по результатам анализов добытых образцов будет составлена геологическая, карта района, часть шлиховой карты огромной Сибирской платформы.

Лариса взяла рюкзак, привычно закинула его за плечи, подняла молоток и зашагала назад, к временной базе. Она неподалеку. За поворотом реки, на каменной косе. Там стоит палатка. Отсюда ее не видать, но над острыми пиками лиственниц тонкой, чуть заметной струйкой тянется в небо дымок от костра. Это - сигнал на обед.

Лариса улыбнулась. Сигнал на обед придумал проводник-якут Семен. Он делал смесь из веток, хвои, листьев, моха, которые клал в костер, и дым струей поднимался вверх.

Вместе с проводником на базе находился рабочий Федор Белкин. Пока Попугаева обследовала берег реки, Федор бил шурфы, иными словами, копал метровые ямы, вынимал оттуда «пробы», сносил к берегу и, вооружившись широким деревянным лотком, тщательно промывал грунт.

Федор Алексеевич Белкин, или Алексеич, Федюня, как его уважительно-ласково называла Попугаева, был тоже из Ленинграда. Горожанин с душой таежника. Бескрайние сибирские просторы притягивали его, манили к себе. Нельзя сказать, что он не любил свой город, что ему было тесно в нем. Он понимал и сердцем принимал каменные громады домов, неповторимую их красоту и строгую четкость городских линий. И всегда скрыто гордился тем, что он из славного Питера. Но тайга была его мечтой, была его второй родиной. Долгую зиму Федор Белкин, занимаясь своей привычной работой на заводе, в цеху, терпеливо ждал приближения весны, когда можно будет отправиться в далекую и сложную, наполненную риском и терпением, геологическую экспедицию.

Федор давно прожил лучшую половину своей жизни и находился в том состоянии возраста, когда многие его одногодки тянулись к убаюкивающей тишине домашнего уюта и безмятежному спокойствию. Но Белкин, был замешен из другого теста. И хотя на его долю выпало немало всяких нелегких испытаний, которых, казалось, хватило, чтобы сломить не одну человеческую судьбу, он терпеливо преодолел все и сохранил в себе мечту и силы для будущей жизни.

Федор не был геологом, никогда не учился даже на самых краткосрочных курсах. Но сердцем прирос к геологии. Он числился рабочим. Свое дело любил и знал основательно. Он мог делать буквально все: разжечь костер под проливным дождем, управлять плотом и лодкой на стремительных перекатах, поразить белку в глаз не хуже таежного охотника, находить дорогу, казалось, в непроходимых местах, навьючить оленя, приготовить еду буквально из ничего, когда из рюкзаков давно вытряхнуты и собраны последние крошки былых съедобных запасов. Терпеливый и выносливый, он легко сносил тяготы бродяжьей походной жизни и был незаменимым человеком в полевом отряде. На вид неказистый, даже щуплый. На самом же деле в его крепко сбитом жилистом теле таилась недюжинная сила и цепкость, бывалого, тертого жизнью мужчины.

Федор не первый сезон находился в экспедиции вместе с Попугаевой. Он привык к ней, как привыкает старший к младшему по возрасту, признавая ее ученые знания и должностное положение начальника партии. Федор был исполнительным и дисциплинированным, всю войну прошел солдатом, и ему даже нравилось подчиняться Попугаевой, женщине-начальнице, которая тоже прошла войну и имела воинское звание сержанта.

За время работы в экспедициях он узнал многое. Попугаева научила его различать породы и минералы и многому другому, что в обязанности рабочего и не входило. Всегда разговаривала с ним, как с равным, как с коллегой. В первый же полевой сезон Попугаева дала ему в руки лоток и с терпеливой настойчивостью тренера обучала Федора сложному и тонкому умению промывать шлихи. Тут было важно все, любая мелочь: и как держать лоток, и как разбивать гребком комки, и как мягкими движениями, покачав лоток, делать промывку, сбрасывая породу, как осторожно сливать остатки воды, удерживая на деревянной плоскости тяжелые осевшие мельчайшие остатки. И Федор быстро и с радостью души вошел во вкус работы, которая была чем-то похожа на немудреную игру со строгими правилами и надеждой, ибо в любом поиске таится надежда на удачу.

Попугаева тренировала не только его руки, но и ум, приучая смотреть на окружающую природу глазами геолога и еще до промывки уметь «читать обстановку», угадывать возможные результаты от взятых проб. И Федор преданно старался, не жалел себя, терпел холод и комаров. И уже на третий сезон мог тягаться с любым классным промывальщиком, словно всю жизнь занимался старательством, мыл золотишко… Он и во сне видел отмели, песчаные косы, галечники, обмелевшие перекаты, влажные отвалы и тонкую, прозрачную, плоскую струю воды, плавно и почти незаметно стекающую с деревянной плоскости лотка. Да вот с прошлого лета по ночам стала мучить тягучая ноющая боль в пояснице. Особенно сейчас, к концу полевого сезона, когда дыхание надвигающейся зимы ощущалось со всех сторон.

Низкое солнце, уже давно не жаркое, ласково проглядывало в редкие окошки меж облаков и, насквозь просвечивая низкорослые лиственницы и березки, казалось, старательно вязало на длинных оранжевых спицах лучистые кружева осени. И они, те кружева, отражались на волнах реки, делая ее нарядной и веселой.

Только у берега на волнах лежала зыбкая длинная синяя тень Федора, да от его ног, вернее от того места, куда сливалась с лотка вода, вниз по течению уплывала коричневым шлейфом жидкая муть. Федор в высоких грубых резиновых сапогах стоял в реке и, нагнувшись, медленно двигал лотком. И было видно, как под замызганной брезентовой курткой в такт движениям ходили его лопатки. Федор не поднял головы, не повернулся на шум шагов. Он узнал свою начальницу и продолжал работу.

Попугаева сбросила у низкой палатки рюкзак, освобожденно повела плечами. Привычно пахло сыростью, хвоей, лесной плесенью, дымом костра и чем-то новым, вкусным, мясным. Она шагнула к костру.

- Видать, охота сегодня удачная. По запаху чую.

Проводник сидел у костра, по-якутски скрестив ноги, и подкладывал в огонь сухие веточки. Над закопченным котелком клубился ароматный пар.

- Сегодня совсем удачная, - ответил ей Семен, и его жидкие усы на смуглом широком плоском лице раздвинулись в улыбке. - Большая гуска попался, начальница, насквозь жирная.

- По дичи ты мастер, Семен, с голоду с тобой не помрешь.

- Я совсем не мастер, начальница, я просто охотник. Всю жизнь свою охотник. Птицу бил, белка бил, лис бил, горностай бил, соболь бил, - проводник загибал короткие узловатые пальцы. - И много-много рыба ловил. Муксун, нельма, чир. А сейчас старый стал совсем, силы мало-мало.

- Не прибедняйся. Ты, Семен, любому молодому фору дашь, - Попугаева присела на корточки у костра, вынула нож, потыкала в мясо. - Еще пусть поварится, твердое.

Задумчиво посмотрела на пляшущий огонь, на языки пламени, которые облизывали черное дно котелка. Поправила кончиком ножа ветки, подталкивая их в жар костра.

- Стой, начальница! - якут цепко и сильно перехватил ее руку. - Не надо так! Нельзя так! Огонь тоже есть жизнь. Нельзя ножом резать. Огонь обижайся будет.

Лариса не улыбнулась в ответ. Она знала многие таежные обычаи и суеверия, хотя сама не верила в них. Но ей не хотелось обижать старого охотника. Она протянула к костру ладони и, склонив голову, попросила у огня прощения.

Семен удовлетворительно кивнул.

- Огонь обижайся не будет. Огонь всегда нам добрый.

Попугаева направилась к реке, мимоходом оглядывая рассыпанный при переноске из шурфа влажный грунт. Тень ее приблизилась на воде к тени Федора. Тот не поднял головы, продолжал плавно, неуловимо мягкими кошачьими движениями, двигать лотком.

- Ну, как там, Алексеич?

- Счас поглядим. - Белкин, водя лоток круговыми движениями, сливал остатки воды, внимательно всматривался в осадок.

- Есть что-нибудь?

- Кажись, как и вчера, - глухо ответил Федор, - сплошное пусто.

Белкин осторожно выпрямился, устало разгибая спину. Высокий, вислоплечий. Держа перед собой лоток красными от холодной воды руками, направился к берегу, шумно плеская резиновыми сапогами.

- Гляньте сами.

Попугаева вынула из кармана большую лупу в медной оправе, повернула лоток к солнцу. Мелкие темные песчинки сразу покрупнели. Ничего особенного. Ничего нового. Действительно, «как и вчера». А если точнее - как и все лето, весь сезон. Лариса еще раз внимательно осмотрела намытую пробу. Никаких признаков.

- Сколько намыл?

- Вона лежат, - Федор кивком головы показал на мокрые ситцевые мешочки.

Попугаева оценивающим взглядом посмотрела на мешочки: Федор трудился на совесть. Даже больше чем на совесть. С каким-то азартом, жгучим ожесточением. Столько проб могли б мыть, по крайней мере, трое промывальщиков. Так упоенно работают, не щадя себя, при фарте, схватив, как говорят, за хвост Удачу. Или - когда надо внутренне для себя убедиться в бесперспективности района… Работают как лошади, тянут из последних сил: надо материально доказать, что район действительно пуст. Так сказать, вполне типичная, не раз применяемая и подтвержденная поисковиками «метода». Доказать тезисы своим горбом, своим потом.

Неужели и здесь… пусто?! Никакой перспективы?

Лариса почувствовала, как у нее повлажнели ладони от такой мысли. Она сдержала себя. «Ну, что я психую. Федор же не геолог, ничего не ведает о таких «методах», - Лариса одернула сама себя. - Он просто добросовестный рабочий. Умеет вкалывать. Да и к концу сезона навыки промывки довел до виртуозности. Прямо артист, а не рабочий!» Попугаева глянула на усталое, посеревшее лицо Белкина, на его красные, распухшие от ледяной, воды руки и как можно теплее произнесла:

- Ну-у, ты и наворотил! Это ж надо столько. Молодчина!

- Стараюсь, Лариса Анатольевна, стараюсь… Да и комарье с мошкой меня подгоняют. Атакуют несусветно, стервецы окаянные. Спасение в работе. На реке вроде бы их поменьше.

Федор стоял рядом, говорил шутливо, а сам напряженно стыл в ожидании. Попугаева развязывала один влажный мешочек за другим и через увеличительное стекло просматривала намытую пробу. И по тому, как она откладывала эти мешочки, у него тоскливо таяла надежда.

- Пусто, да? - чуть слышно выдохнул Белкин.

Попугаева ничего не ответила, продолжая разглядывать пробы. Опять все то же. Никаких признаков. Ни алмазов, ни их спутников - платины и платиновых металлов. А ведь их находили иногда на Вилюе и на Мархе, нащупывая тропинки к россыпям. А здесь, в верховьях той же Мархи, пока им ничего путного обнаружить не удается.

Под увеличительным стеклом проплывали мутные зернышки кварца, черная пыль магнетита, ласкали глаз отдельные крохотные песчинки густо-красного граната да изредка отсверкивали золотые «знаки». Эти «знаки» раздражали ее. Их можно намыть где угодно, даже под Ленинградом, где каждый метр давно облизан геологами. А что толку? Золота там никогда не находили. И здесь, кажется, его нет. И алмазов, по всей вероятности, тоже не имеется. Одни крохотные алые песчинки полудрагоценного граната. Попугаева грустно улыбнулась: именно «полудрагоценного», а не бесценного солнечно-искристого прозрачного алмаза…

- Пусто, да? - повторил Белкин.

- Еще не все потеряно, Алексеич. Найдем! Намоем! Подвернется и нам фарт. Обязательно подвернется! - в голосе Попугаевой сквозила ясная надежда на уверенность поиска. - Да и тут, в мешочках, может кое-что оказаться. Дома посмотрим внимательнее.

Федор знал, что «дома» это - в Ленинграде. А «подсмотрим внимательнее» - будут всю зиму в кабинетах своих через микроскопы обнюхивать каждую пылинку, взвешивать да прикидывать. Друг на дружке сидят. Со всей страны съедутся. Народ все бывалый. В курилке - дым столбом, хоть топор вешай. Федор любит посидеть в курилке, послушать забавные истории. Геолог, он - тоже человек. Мотается бесконечное лето по природе, да больше все в одиночестве, перекинуться словом не с кем. А зимою, как соберутся под крышу института, им лафа - чеши языком за все прошлые немые месяцы. Наговаривайся всласть. И Федору резанула вдруг по сердцу тоска по своим, по родным, по далекому прекрасному городу, лучше которого нет в целом мире. Захотелось домой.

- Обеда готовый, - словно издалека, словно из другого мира донеслись до ее сознания слова проводника-якута. - Гуска поспела.

Из райкома Михаил Нестерович Бондарь поспешил к себе, в контору экспедиции. Дел было по горло, но самое неотложное - бумаги. Вчера весь день промотался, слетал на Марху, где идет детальная разведка россыпей, сегодня с утра - заседал на бюро райкома, где долго и подробно обсуждали предварительные итоги уборочной, заготовку грубых кормов и ход подготовки к зимовке скота… Вопросы все важные, хотя прямо и не касаются их, геологов. Надо просто помогать - выделять людей, которых и так не хватает, выделять транспорт. По пути заглянул на пристань, поторопил с погрузкой. А долгий августовский день все же имеет свои пределы. На бумаге оставалось лишь вечернее время. Придется опять задержаться, перелопатить все «срочные» и «текущие», накопившиеся за два дня. Приказы, инструкции, отчеты, указания, письма, запросы - из министерства, из главка, из облисполкома, обкома, райкома, геологических партий… Бумаги, бумаги, бумаги… Идут потоком. И каждую надо прочесть, вникнуть, осмыслить и дать ей «надлежащий ход». Добрая половина рабочего времени уходит на перелопачивание бумаг. Первое время после назначения Бондарь с тихой злостью думал о тех чистеньких и аккуратных служащих, которые сидят в центре, в теплых кабинетах министерств и ведомств, негласно соревнуются между собой в сочинительстве разных бумаг и этим самым показывают свою ретивость перед вышестоящим начальством… Бумаги порождают бумаги и, катясь от центра вниз на периферию, обрастают, словно снежный ком, новыми, превращаются в поток, в лавину. И каждая бумага, за подписями и печатями, требует, настаивает, предлагает, обязывает… А здесь Север, короткое лето, каждый день на строгом учете, ибо нагрянет зима, кончится навигация, и далекие геологические партии, заброшенные в таежные глухомани, останутся без горючего, без оборудования, без продуктов, без спецодежды…

Бумажный поток выводил из себя Михаила Нестеровича. Много было пустых или практически невыполнимых указаний и требований, потому что время ушло, потерялась их острота, изменилась обстановка на местах. Много было бумаг, дублирующих, повторяющих друг друга… Но каждая требовала внимания, ибо в этом потоке попадались и важные, за невнимание к которым Бондарю пару раз крепко намыливали шею. И с тех пор Михаил Нестерович, не жалея личного времени, сам просматривал все входящие документы.

Он расположился поудобнее в мягком кресле, потянул к себе толстую папку. Но открыть ее не успел. В приемной послышался топот, решительный голос секретарши, а потом, с шумом распахнув дверь, в кабинет ввалились хозяйственники из геологических партий, взлохмаченные, настырные, охрипшие. Всем им чего-то недодали, недогрузили.

- Михаил Нестерович!.. Задерживаю баржи!..

- С меня шкуру спустят, если не доставлю…

- Второй месяц оборудование простаивает…

Они, прорвавшись в кабинет, яростно требовали, просили, доказывали. Одному срочно необходимы были запчасти к дизелям и бульдозеру, солярка; другому - оконное стекло, спецодежда; третьему - недосланные стройматериалы, горючее…

- Что я вам, снабженец, черт побери! - взорвался Михаил Нестерович.

В кабинете сразу стало тихо. Бондарь тут же взял себя в руки. «Если люди все дела бросили и пришли, - подумал он, - значит, им действительно надо. Значит, они, испробовав все иные возможности, вынуждены обратиться именно к начальнику экспедиции».

Михаил Нестерович рассадил хозяйственников, вызвал снабженца. Спокойно, терпеливо выслушал каждого, разобрался. Оказалось, что почти все есть на складах экспедиции, но зажимает главбух.

- Упирает, что лимиты кончились, - краснолицый снабженец разводил короткими руками: - А что я могу сделать, Михаил Нестерович? Документы через бухгалтерию проходят…

Пришел главный бухгалтер. Степенный, уверенный. Погладил белесой ладонью редкие волосы на лысине, поправил очки. Вынул из папки аккуратно подшитые стопки бумажек, показал Бондарю:

- Перерасход сплошной получается, Михаил Нестерович. Требуют того, чего не заказывали. Вот документы.

Хозяйственники негодующе зашумели, припирая снабженца. Тот заерзал, забегал глазами. Оправдывался. Отбивался:

- А кто с заявками тянул? Кто?! Все на последний день… А я что?..

Михаил Нестерович отпустил хозяйственников и главбуха. Задержал снабженца. Оставшись с глазу на глаз, сделал тому соответствующее внушение. Тот из краснолицего превратился в пунцового, скреб затылок, божился, прикладывая руки к груди:

- Да я… Михаил Нестерович, поверьте! Составлю график командировок. Везде побываю… Сам буду по радио запрашивать и собирать заявки.

- Что ж, так-то будет лучше. Идите.

Михаил Нестерович включил настольную лампу, в ворохе бумаг нашел отпечатанное на ротаторе и прошитое нитками «Типовой положение о бригадах и ударниках коммунистического труда (условия соревнования и присуждения)». Бондарь давно ждал этот документ. Вокруг этого новшества ходили разные слухи. В газетах и по радио часто рассказывали о передовых бригадах, удостоенных такого высокого звания. Бондарь даже послал запрос в ЦК профсоюза. Кое-где судачили, что для ударников как будто бы откроют специальные магазины, где будет все, что сейчас не достанешь ни за какие деньги… Михаил Нестерович, конечно, считал подобные толки пустой болтовней, однако пока никто ему вразумительно не мог растолковать, пояснить, как же надо соревноваться по-новому, кто достоин и как присуждать это звание, как быть дальше, если бригада или человек уже удостоены звания… Он с нескрываемым интересом и любопытством раскрыл «Положение». К первой странице приколота короткая записка. Бондарь по почерку узнал руку Афанасьева, секретаря райкома.

- Разрешите?

В кабинет мягкой спортивной походкой, вошел Прокопович, начальник планового отдела. Валерию Семеновичу еще не было сорока, он в молодости увлекался гимнастикой и сейчас по утрам ежедневно занимается с гантелями, следит за своей внешностью. Одет он по последней моде: зауженные брюки, узконосые штиблеты, импортная куртка на молниях, нейлоновая рубаха и тоненький галстук, завязанный маленьким узлом. Жена Валерия Семеновича чем-то заведовала на базе в далеком Иркутске, и Прокопович не раз предлагал свои услуги - выбрать себе или супруге что-нибудь из импортных товаров. Начальник экспедиции «делишек» не терпел и каждый раз вежливо отказывался. Тогда Валерий Семенович нашел подход к его жене. Михаил Нестерович пытался было усовестить жену, но Руфина Макаровна и слушать не пожелала: «Я за все деньги заплатила. По государственной цене - и через кассу. - Тихо, с укором добавила: - Там на базе чуть ли не все областное начальство можно встретить… Один ты у меня такой праведный! Даже в командировке, в Москве, стесняешься в магазин сходить, все покупки твоим заместителям поручать приходится».

- Что будем делать с Беловым? Он опять со сметой задерживается, а нам в Москву слать надо. - Прокопович легонько потирал, словно намыливал, свои ладони. - Две радиограммы послал, а он только обещаниями отделывается.

Михаил Нестерович задумался. Ему не хотелось давать взбучку Белову. Геологоразведочная партия Белова - козырная карта экспедиции, особенно в разговорах с высоким начальством. Там, на Севере, на Мархе - промышленные россыпи. Судя по предварительной разведке - приличные запасы. И разведывают все новые и новые россыпи. На таких партиях и держится экспедиция. В других местах за этот сезон пока еще ничего не нашли. Одни перспективы.

- Пошлите от моего имени предупреждение, - повелел Михаил Нестерович.

- Разболтались они там, никакой дисциплины.

- Еще что?

- Приятная новость. Когда вас не было, звонили из Москвы. Утвердили наконец-то проект и смету на строительство лаборатории.

Бондарь облегченно вздохнул. Он давно ждал этого утверждения. В экспедиции была плохонькая лабораторная база, хотя она и именовалась громко - Центральной научно-исследовательской лабораторией. Она располагалась в неприспособленном помещении. Нужда в производстве анализов нарастала с каждым днем. Накапливались геологические материалы: собранные образцы пород, намытые шлихи… Научно-исследовательские геологические институты, получая эти материалы, обрабатывали их очень медленно. Обычно проходил год, полтора, прежде чем они делали какие-либо выводы. Экспедицию это не устраивало. Жизнь требовала оперативного обобщения поступающих с разных мест обширной сибирской платформы данных и вынутых из глубины земли проб, чтобы скорректировать направления геологоразведочных поисков. Работники лаборатории, главным образом женщины, терпели большие неудобства, но самоотверженно и на хорошем техническом уровне выдавали анализы, вели исследования. Палеонтологи и палинологи изучали фауну, микрофауну, флору, уточняли возраст пород. Литологи и петрографы изучали и определяли породы. Физики и химики уточняли их свойства, определяли химический состав. Минералоги дотошно определяли минералы, группируя шлихи по минералогическим ассоциациям, и классифицировали найденные кристаллы. В тех же неприспособленных помещениях находилась рентгеновская установка, спектральная лаборатория нерудного сырья, радиометрическая и другие…

- Теперь главное - выбивать оборудование. Самое современное!

- Будь сделано, Михаил Нестерович!

Замигал глазок в аппарате. Вызывала дежурная радистка.

Бондарь снял трубку:

- Слушаю.

- Михаил Нестерович, только что приняла радиограмму из Вилюйска.

На Вилюйск возлагали надежду. По всем признакам там должны быть промышленные алмазы. Вместе с геологами послали опытную бригаду промывальщиков, оборудование. Перед отъездом бригада собралась в кабинете начальника. Бондарь обрисовал положение, рассказал о прогнозах ученых и обратился с просьбой пройти шурфовку так же быстро, как и на косе Соколиной.

Бригада уехала. Шурфы били быстрыми темпами. К концу августа перелопатили сотни кубометров, взяли множество проб, выявили перспективные россыпи. В Вилюйск вылетел главный геолог экспедиции.

- Читай, - сказал Бондарь, чувствуя по суховатому голосу радистки, что ничего радостного в телеграмме нет.

- Читаю: «Двадцатого, Бондарю. Заканчивается обогащение. Встречаются отдельные мелкие дикие олени. Промышленного значения пастбища не имеют. Ставлю вопрос о переброске оборудования на пастбища Белова».

Бондарь потер Ладонями виски. «Отдельные мелкие олени» - это значит, что намыли только единичные мелкие кристаллы. Природа не отдает. Опять мелкие и единичные. Как и в других местах. Нет настоящего «пастбища», иными словами - россыпи. И эта россыпь оказалась бедной. Рухнула еще одна надежда. Плановик, собрав документы, вышел.

- Что передать? - спросила радистка.

- Разрешаю перебазировать оборудование на пастбища Белова.

«Пастбища Белова» - россыпь на среднем течении Мархи, притоке Вилюя. Михаил Нестерович посмотрел на карту. Надо успеть по осеннему паводку, пока идет навигация, переправить туда оборудование, главным образом промывочные машины. У Белова самый разгар работы. Сообщения более перспективные, хотя процент «поимки оленей» тоже пока весьма низкий. Но встречаются отдельные кристаллы довольно приличные.

Бондарь смотрел на карту, на голубую ленту Вилюя, на извилистые повороты притоков Вилюя, особенно на его левые притоки, где красными, синими и зелеными красками обозначены места базирования поисковых отрядов, пунктирами обведены районы обследования… Полевой сезон заканчивается, новых россыпей найдено много, но на них «пасутся отдельные единичные дикие олени». Настоящего «стада» пока никто не встретил. Только мелкие «группки». Только, как говорится, перспективные места, требующие более углубленного обследования. Наиболее худо у ленинградцев. Они ведут поиск в верховьях Мархи. Там пока не встретили ни одного «оленя».

Бондарь скользнул взглядом вверх, на Север. Там лето уже почти кончилось. «Интересно, - подумал Бондарь, - а как дела у моего заполярного соседа, у Гаврилова?» До Бондаря доходили слухи, что тем здорово подфартило на реке Муне. Неужели они раньше выйдут на богатое месторождение? Бондарь хорошо знал настырный характер долговязого начальника Заполярной Михайловской экспедиции, у которого за плечами был большой опыт работы на Севере. В начале тридцатых годов этот самый Гаврилов, разбитной Андрюха, проторял первые тропки на Колыме. А после войны привлек авиацию и внедрял здесь, на Севере, и по всей стране аэрофотогеологические методы поисков и геологических съемок.

Михаил Нестерович снова остановил взгляд на среднем течении Мархи, на «пастбище» геолога Белова. Может быть, именно там доберутся до главных сибирских россыпей? По всем признакам, они где-то рядом. Таинственные кладовые, наполненные прозрачно-солнечными бесценными кристаллами.

Бондарь верил в свою счастливую судьбу, хотя в этих краях еще никто не находил настоящей большой промышленной россыпи. Он верил несмотря ни на что. Если, бы у него спросили, на чем же держится его вера, то он наверняка бы не смог ответить, а стал бы приводить известные доводы, прогнозы ученых и перспективные предположения. Но ведь эти же самые доводы и прогнозы кабинетных ученых людей читали и другие, однако вот уже десятилетиями укоренилась и цепко бытовала среди геологов убежденность в том, что глухая Сибирская платформа во всех отношениях пустое место. Здесь ничего нет. И люди ехали сюда с неохотой, а если их все же посылали, то при первом же удобном случае спешили убраться в другие, более перспективные с геологической точки зрения места. Не удерживали их и различные весомые надбавки за отдаленность, ибо в мире есть более высокие ценности, чем пачки денег - геолог, если он действительно геолог, всегда живет надеждой и ожиданием открытия.

Бондарь жил ожиданием открытия. Открытия крупного алмазного месторождения. И в меру своих неуемных внутренних сил стремился приблизить тот, еще им не дожитый, из будущего, день, когда наконец удастся раскрыть сокровенную тайну природы, сбить замки и шагнуть в несметные, сказочно богатые кладовые, чтобы черпать из них пригоршнями, нет, не пригоршнями, а ковшом экскаватора алмазоносную руду…

А экспедиция, которую он возглавил, создана совсем недавно. Она еще маломощная. Всюду дыры, прорехи. Не хватает надлежащего оборудования, задерживается документация, а без нее местный банк режет лимиты, сокращает финансирование. Выбитые с большим трудом очень нужные фондируемые материалы, дизеля, насосы, трубы выгружены за тысячи километров, лежат на пристанях и терпеливо ждут своей очереди, ждут погрузки на баржи, которых давно и отчаянно не хватает для перевоза стремительно растущего потока грузов. А жизнь навигации на Лене короткая, словно куцый заячий хвост. Не успеешь оглянуться, как по реке плывет уже жирная шуга, снежная кашица, а за нею недалек и ледостав…

Не хватает в экспедиции и людей, особенно специалистов. Поисковые партии маломощны, полностью не укомплектованы. И не от хорошей жизни приходится ежегодно вести переговоры с различными научно-исследовательскими институтами, в том числе и московскими, ленинградскими, приглашать их, заключать договора, подписывать соглашения. А они, приезжие, как работают? В первую очередь, конечно, на себя, собирают материал для своих еще не написанных кандидатских или докторских диссертаций. А уж во вторую очередь - по плану экспедиции. И тут ничего не поделаешь. Так повелось издавна. У них свои, согласованные с министерством, плановые задания. Наука она и есть наука, работа на будущее. А геология наука особенная. Бондарь ее хорошо знал. Это тебе не физика и не математика, где все разложено по полочкам и где заранее, сложным лабораторным путем или с помощью формул и вычислений, можно с большой достоверностью предсказать возможные открытия, наметить пути поисков. Это и не химия, где тоже много неизвестного. Геология где-то сродни литературоведению, науке тонкой и своеобразной. Литературоведение базируется на конкретном материале, на том, что уже е с т ь, на тех достижениях художественной литературы, которые отстоялись и утвердились, стали, так сказать, классическими. Каждый новоявленный талант сначала встречается в штыки, как явление чужеродное, нетипичное, ломающее установившиеся каноны и нормы. Но со временем к ним привыкают, их признают, и уже иное поколение литературоведов, основываясь на трудах этих, некогда новоявленных и непривычных, но теперь приобщенных к когорте классиков, пишут свои многотомные исследования, защищают кандидатские к докторские диссертации. Литературоведение живет прошлым. Оно не может заглянуть в завтра, предсказать появление новых крупных произведений, появление новых Пушкиных и Толстых.

Геология также живет тем, что уже е с т ь, что добыто из нутра земли или намыто поисковиками. Тут все разложено по полочкам, написан не один фундаментальный том. А что касается завтрашнего дня, будущего, то в теории - пока еще много, туманного. И обещаний. Часто без конкретной ясности. Впрочем, ясности есть. У каждого ученого мужа свои «ясности», свои взгляды. И своя дружина лихих кандидатов. Они напрочь отвергают общими усилиями другие утверждения и другие теоретические предположения. Спорят до синевы, до надрыва в горле, лупят друг друга критическими статьями и теоретически обоснованными дубинками. Идет бесконечная схватка, бескровная, рукопашная. И в такой обстановке трудно ориентироваться, не знаешь, кому верить, на кого опираться. Сплошная лотерея. Одни доказывали, что никаких алмазов на Сибирской платформе нет и быть не может. Другие - что есть, и именно на Сибирской платформе! И в этом споре главное слово сказали геологи-практики, бродяги-поисковики, добывшие доказательства, которые можно посмотреть и потрогать. Они нашли первые алмазы. Потом еще нашли. Правда, мало. Единицы. И мелкие. Очень мелкие. Но свои, сибирские. Не похожие ни на уральские, ни на какие иные. Значит, следовал научно-теоретический вывод, который уже напрашивался сам собой: кристаллы рождены здесь, на Сибирской платформе. В этом теперь уже никто не сомневался.

Таким образом, выражаясь языком геологических отчетов, была «установлена региональная зараженность алмазами современных речных галечников на огромной территории центральной части Якутской АССР». Однако основная проблема - проблема промышленной алмазоносности этого обширного глухого края еще не была решена. С точки зрения требования промышленности результаты поисково-разведочных работ оказались еще далеко не удовлетворительными, так как были обнаружены лишь весьма убогие алмазные россыпи. Весьма убогие. Одна надежда - на будущее.

Заканчивался еще один полевой сезон. И он не оправдал надежд. Найденные новые россыпи - далеко не промышленные. Бондарь понимал, что надо что-то предпринимать, как-то менять форму и метод поисков. Он сердцем чувствовал, что чего-то им не хватает, недостает какой-то решающей черточки, чего-то очень важного, решающего, чтобы правильно наметить пути к подземным кладовым, еще не найденным, но которые уже виделись ему в воображении. И он внимательно прислушивался к высказываниям «мудрых мамонтов». Мудрыми мамонтами он мысленно называл ученых столпов. А мамонты продолжали спорить. Теперь в новой плоскости: к а к произошли сибирские алмазы? Утверждения были разные, друг друга исключающие. Не решив вопроса происхождения, не могли они ответить и решить самый главный вопрос: что именно искать на Сибирской платформе - р о с с ы п и или к о р е н н ы е м е с т о р о ж д е н и я? И этот научный затянувшийся спор не только касался, а прямо затрагивал интересы именно его, Бондаря, геологоразведочной экспедиции. От исхода теоретического спора зависело многое - определялось направление поиска. Диктовались условия. Утверждались рабочие планы и финансовые сметы! Высокое начальство, а экспедиция подчинялась непосредственно Москве, тресту, склонялось к тем ученым, которые прогнозировали богатые россыпи. Начальство можно было понять. Коренные месторождения - они еще весьма проблематичны. Никто еще не может с уверенностью сказать, что они имеются в наличии, лишь предполагается, что они где-то существуют. А россыпи уже есть. И они, как ниточка, как тропинка, могут привести к еще не найденным кладовым. Логика весьма убедительная: средства вкладывались в то, что в скором времени должно, обязательно должно принести ощутимую отдачу. Стране нужны алмазы. Много алмазов. И вовсе не для женских украшений.

Но вот именно с этой самой отдачей пока ничего не получается. Ускользает подземная кладовая, не дается геологам. Дразнит, манит отдельными, как будто бы нарочно подброшенными кристаллами и - ускользает. Словно испытывает долготерпение и характер.

Михаил Нестерович потер виски. Усталость, которая накапливалась исподтишка, изо дня в день, приобретала чугунную тяжесть. Он потушил настольную лампу, откинулся на спинку кресла. Но тут призывно замигал глазок в аппарате. В трубке - заботливый голос жены:

- Ты скоро?

- Да, да, скоро, - поспешно ответил он.

- У меня пельмени. Забрасывать?

У каждого свои заботы. Он улыбнулся: милая, пришла с работы, успела наготовить. Значит, действительно уже поздно. И он произнес в трубку:

- Забрасывай. Сейчас выхожу.

Бондарь подошел к окну. За стеклом темнел поздний августовский густой вечер. Комарье и бабочки бились за окном. Где-то лаяла собака. Вечерняя темнота скрыла старое таежное село, которое давно и терпеливо ждало своего будущего пробуждения. Но будущее - это всегда то, чего еще нет. Бондарь сердцем чувствовал, что оно где-то рядом, что к нему остался один шаг. Но не знал лишь одного: в какую именно сторону надо сделать тот решающий шаг. Просторы Сибирской платформы лежали за синим окном.

В жарко натопленной бане Агафон лежал на широкой светлой лавке, блаженствовал, дышал духовитым паром, стегал себя свежим березовым веником по упругому телу, мылил домашним мылом, приправленным соком багульника и ромашки, обливался из деревянной шайки, схваченной двумя обручами.

Баня новая, светлая, чистая. Агафон помнит старую, ветхую, с пологой землянистой крышей, поросшей зеленью мха, а местами лебедой, невесть как забравшейся на высоту. Банька та топилась по-черному, двери низкие, щелястые, законопаченные тряпьем. Одним светлым пятном было в баньке лишь четырехклеточное окно, и Агафон еще мальчишкой любил смотреть, как вечернее летнее солнце заглядывало сюда, в темное нутро баньки, высвечивая веселыми рыжими зайчиками на закопченных скользких стенах густые темные потеки выступившей когда-то золотистой смолы. Помнит Агафон, как не однажды дед Матвей собирался срубить новую баню, как даже заготовляли лесины, но их потом тратили на другие надобности.

А вот сейчас, когда воротился со службы, его порадовала новая баня. Все в ней было ладным и добротным. Дед Матвей из ковшика побрызгал на каленые камни травами настоянной водой, и пахнуло ласковой свежестью.

- Дай, унучек, спинку потру.

Руки у деда Матвея цепкие и хваткие, скользят по Агафониной спине, прощупывают жилы и мнут, поглаживают, и приятность расползается по всему телу.

- Покрепчал ты, унучек, покрепчал. В полную силу мужицкую вошел… Служба на пользу пошла.

Агафон улыбается. В армейской бане мылись поротно, торопливо и яростно натирая до красноты друг дружке спины, толкались под жестяным рожком душа. Что говорить, хоть и весело там было, а тут - приятнее. Дома завсегда лучше.

- Девку тебе надо, унучек… Терпеть нельзя, супротив естества это, - голос у деда ласковый, убаюкивающий. - На службе оно можно было и терпеть, а теперя лишь во вред пойдет. Сила мужицкая от близости с бабой крепчает, а без нее чахнет и в землю уходит… Выбирай себе девку и с нею любись.

- Да я что? Я не против… - Афоня смущенно улыбнулся; видя перед собой мысленным взором Таньку Сербиянку, как она дышала ему в лицо. - Совсем не против…

- Самый возраст тебе сейчас, Афоня. Самый твой что ни есть час настал, - дед Матвей обливал теплой водой из деревянной шайки, хлопал ладонью по спине. - Есть на примете у меня…

- Кто на примете-то? - полюбопытствовал Агафон, откладывая исхлестанный березовый веник с редкими оставшимися листиками.

- Ить не одна, а целых три… Выбирай - не хочу! В соку девки.

- Кто ж такие?

- Из кержацких нашинских семей, не иноверов каких-нибудь. Из людей праведных, - дед Матвей выдержал паузу, поставил шайку на полку. - У Васютиных вторая дочка на выданье, у Бардиных тож, ихней Верухе осемнадцатый пошел… Самый раз любиться, И ишо у дальней родни нашей, у Степиных.

- Ленка, что ли? - хмыкнул Агафон.

- Она самая.

- А что в ней-то? Плоская да тощая.

- Наросло мясо, фигуристой стала, в самый сок девка вошла. В талии стройная, коса своя, не приплетенная, до коленок… Да что с тобой баить, сам увидишь. Ты мойсь, мойсь… Ополаскивайся… Раньше как было? Мой отец, отец моего отца ить никогда не советовались, сами выбирали невестку сыну, шли свататься. И нас с Настьёей так обвенчали. А ныне по-другому все. Сами молодые сходятся, сами и расходятся… А ить надо чтоб семья крепкой была, чтоб корень дальше в жизнь пускали, утверждение на земле своего рода делали!

Дед Матвей говорил с запалом, выплескивая наружу давно накопившиеся думы, и Агафон покорно выслушивал его, зная взрывной характер деда. А что спорить? Правду говорит дед. Агафон и сам давно решил обзаводиться семьею и метил себе в жены Таньку Сербиянку. Лучше ее он никого не видел себе в пару, хотя она и не совсем кержачка, а полукровка. Бабка ее была ссыльной полячкой, из Варшавы. Против царя выступала. Агафон, помнит, как смеялся весь класс, когда учительница по ботанике рассказывала, что в старом уездном архиве нашли бумаги, в которых из столицы высокое начальство запрос делало насчет флоры и фауны. На ту бумагу местный полицейский чин ответ написал и копию оставил, в дело приложил. Так в том ответе и были такие слова, что, мол, никакой Фауны в уезде не обнаружено ни среди вольных, ни среди ссыльных людей, а вот Флора одна имеется, отбывает ссылку по суду, и оная Флора Тышкевич, присланная из Варшавы девятнадцати лет от роду, содержалась одна, под надзором, а на шестом году ссылки взята в жены тутошним купцом и живет с ним в мире и полном согласии. Та ссыльная полячка Флора и была прабабкою Таньки Сербиянки…

Выбрав удобный момент, Агафон как бы между прочим спросил и о Таньке Сербиянке.

- Дык ее нету, - ответил охотно дед. - Она уехала.

- Как уехала? - Агафон резко поднялся и сел, уставившись в мокрое от пота бородатое лицо Матвея.

- Пароходом, ишо как можно…

- Каким пароходом? - удивился глупо Агафон, чувствуя, что у него в груди что-то ворочается, обдавая лицо то жаром, то холодом.

- Обыкновенным, что пассажиров возит. Ума-разуму набираться поехала, подалась в институт поступать.

Радость возвращения как-то сразу поблекла и померкла, словно зашедшее за тучу солнышко: видно его, ан уже не греет. Агафон быстро помылся и, машинально отвечая на расспросы деда, пошел в предбанник одеваться. Мысли вертелись. Уехала… Как же так, а? Агафон уселся на прохладной лавке, отодвинув одежку. Солнечные зайчики играли на свежеотесанных плахах стены, высветляя застывшие оранжевые капельки смолы, чем-то похожие на слезки.

В доме дым стоял коромыслом. Шумно. Весело. Сытно. Пришли соседи, родня, дружки Агафона. В окна заглядывала детвора, а за их спинами таились девки. Им невтерпеж поглядеть на Агафона.

Бабка Настасья, или как ее звали в округе Чохо?ниха, жена старого охотника и рыболова Матвея Чохина, на радостях не знала, как угодить и чем угостить внука, возвернувшегося живым и здоровым после службы. Она все подкладывала и подкладывала на стол, обильно уставленный едою, то полный берестяный туесок, то чашку со снедью, то ставила сковородку и, глядя на внука, счастливо улыбалась да ласково приговаривала:

- Закусывай, Афонюшка, закусывай. Вот сохатинка парная, стерлядка вареная… Грибки маринованные, огурчики малосольные… Отведай копченой осетринки, нельмы беломясой. Вот спинка муксуна, ты с детства любил рыбку энту… Ешь-пей, касатик ты наш… А икорку почто не берешь? Неужто на солдатской службе отвык от еды нашей, кержацкой? Икорка свежая, она силы придает, тело крепит…

- Не, не отвык, бабаня. А соскучился только крепко.

Агафон Чохин, сытый, разомлевший, с густым румянцем на скуластом лице то ли после баньки, то ли после выпитого самогона, сдержанно улыбался и послушно брал деревянной самодельной ложкой из зеленой, местами облупленной эмалированной чашки черную, лоснящуюся, отливающую сизоватым маслянистым налетом зернистую икру и подносил ко рту.

- В городе как? Все там есть.

- Все, говоришь? - дед Савелий из пузатого ковшика разливал по рюмкам самогон, закрашенный брусничным соком.

- Все там есть, - повторял Агафон. - И рыба разная, и мясо. Икра тож. Только в магазинах на развес, за деньгу. А у солдат хотя и у танкистов - какие рубли. Видимость одна.

- Служба - она и есть служба, - многозначительно произнес Матвей и поднял свою рюмку. - Ешо по одной, с возвращением, значитца! С прибытием!

Матвей выпил, крякнул, вытер седые усы и, смачно захрустев огурцом, в который раз оглядел рослого и ладного внука. Как есть - вылитый отец! И статью, и обличьем… Как две капли, не отличишь. Плечистый, крепкотелый, с длинными узловатыми руками. И улыбка та же, открытая… И глаза. Спокойные, ясные, с зеленым таежным накрапом, как говаривал дед, «лесные глаза». Все в нем родное, чохинское.

И на миг показалось Матвею, что не внук перед ним, а сын Евстигней, и захолонуло сердце. Сразу припомнилось, как на третий год войны Евстигней приезжал на побывку. После госпиталя. В такой же гимнастерке с погонами. Тогда первый раз видели новую форму и погоны. Евстигней заявился с медалями и орденом. Матвей почему-то припомнил, как суровый покойный дед Анисим ткнул пальцем на орден Красной Звезды, задумчиво пожевав бороду, спросил: «Как же ты, Евстей, отличия эти принимал, а? Ведь не от бога, от безбожной власти дадены». Притихли кержаки тогда, меж собой переглянулись. А Евстигней улыбнулся, ну вот так, как сейчас улыбается Агафон, да и ответил деду Анисиму: «За защиту отечества награждения дадены. А чтобы понять, Анисий Стахеевич, надобно, глядя смерти в глаза, пройти от Сталинграда до Киева, от Волги-матушки до Днепра-батюшки». И смолчал тогда дед Анисим, не возразил и молчанием своим утвердил правильность слов солдата-фронтовика.

Всего одну неделю погостил. Всю неделю радость была в доме. Зима тогда выдалась ядреная, снег метровыми шапками навис на избах и банях. Всем селом провожали Евстигнея. А он шел по улице, ведя сына за руку. Рядом шла враз погрустневшая Дарья, с глазами, полными слез. А Евстигней улыбался, разрумянился от мороза и спирту, говорил, что дойдет до самого Берлина и возвернется домой с победой. Свое слово сдержал, дошел-таки до самого Берлина и остался навсегда в той чужедальней немецкой стороне. Похоронка пришла потом, после всенародного праздника Победы, когда война кончилась. В канун того победного года в дальнее таежное село одна за другой пришли послания с черной каймою на Федота и младшего - Василия… Оба были холостые, не успели обзавестись семьями.

Жестко прошлось военное лихолетье по двору Матвея Чохина, лишило наследников и помощников, подрубило три главных корня у славной кержацкой семьи, оставило для продолжения рода лишь малолетнего внука Агафона… Опустела враз просторная изба Чохина, где каждая вещица, каждое бревно в срубе хранят тепло и следы крепких ладоней троих его сыновей. А через два лета после войны схоронили и жену Евстигнея, сломалось у нее что-то там внутри от горя и страдания, зачахла она на глазах, истаяла как свеча восковая. Как ни старалась бабка Настасья выходить невестку, кореньями да травами отпаивала, парила в баньке, мыла «наговорной водой», терла медвежьим мылом, приправленным соком багульника, ан ничего не помогло. Видать, крепкой силы любовью связаны были души Евстигнея и Дарьи, не могла она совладать с собою, онемело ее сердце до бесчувствия, захлебнулось в бесконечной печали. И остался на руках деда Матвея и бабки Настасьи малолетний внук, последний и единственный отросток когда-то шумной и многолюдной семьи. Старый Матвей много встречал на своем нелегком веку горя, трудных поворотов судьбы, однако такого даже в самом тяжком сне не видывал.

Но жизнь есть жизнь, ничего не поделаешь. Горе - оно не бывает одиноким. Нет избы в селе, где бы война не оставила когтистого следа. Да что село, оно махонькие, затерялось в таежной глухомани. По всей необъятной России черные следы траурной памяти.

Одолевая свое страдание, терпя то, что могло его погубить, он вместе с Настею снова принялся за нелегкое житейское дело: растить внука, учить уму-разуму и оберегать от случайных холодных вихрей судьбы последний и единственный росток от чохинского корня. И пошли впрок старания, видать, добрая закваска была в жилах, крепкие зерна лежали внутри. Вырос внук, вымахал ветвистым кедром, живя простой жизнью, и даже теперь имел свой разум, в истину которого он верил.

Скупой слезой затуманились глаза Матвея, и ему чудилось, что за столом сидит сын Евстигней и улыбается во весь рот, что его другие сыновья подают тихо свои голоса и он слышит их исстрадавшимся отцовским сердцем. Стало ему вдруг светло и грустно. Он, как бы очнувшись, смотрел на Агафона и подумал, что останется чохинский след на земле, что есть кому поднять и унаследовать добро и поучения на будущее время. Матвей вздохнул от этой последней своей мысли. Старый таежник был добрым, и от любви к погибшим ему хотелось, чтоб внук жил за всех умерших, чтобы исполнял их волю и мечты, которые они унесли с собою.

- Вот за Афоню, за корень молодой наш! - дед Матвей счастливыми, осоловелыми глазами глядел на внука, расплескивая из полной рюмки самогон. - За наших кержаков!..

За окном зазывно пиликала гармоника, слышались девичьи голоса. Но Афоне нельзя покидать избу. Не положено. Хошь не хошь, а сиди в красном углу и слушай, отвечай, одним словом, держись главным человеком, уважай родню и старших. Гулянки подождут. И Агафон невольно грустно думал о том, что жизнь его складывается не так, как надо бы, что зря он думал все годы службы солдатской о Таньке Сербиянке, хотя ей не написал ни одного письма, надеясь, что она дождется его, если решилась при народе поцеловать… Зазря, выходит, думал о ней ночами, рисовал в мечтах разные сладкие картины. Нету ее, уехала на пароходе. Пусто без нее на душе. Муторно. Навсегда она поселилась в его сердце, свила там гнездо и точит изнутри тоскою.

Смотрел Агафон в свою рюмку и думал еще о том, что без Таньки Сербиянки в таежном поселке ему нет жизни и надо податься куда-нибудь. То ли пойти на лесоразработки, то ли уйти в урман, в глухую тайгу с охотниками-промысловиками… А рядом шумели подвыпившие мужики, говорили про новые невода, которые прибыли в потребсоюзовский магазин, про цены на рыбу и кожи, про каких-то топографов, которые прорубают в тайге просеки и ставят из бревен вышки, но больше всего обсуждали про «геолохов», что приехали в Нюрбу, чтоб из-под земли разные богатые пласты доставать.

Михаил Нестерович Бондарь родился и вырос за многие тысячи километров от Нюрбы, от таежной глухомани, в тех благодатных южных краях Украины, где и в конце августа еще пышет полной силой долгое и щедрое лето. Нет, он не был горожанином и в городе не бывал, хотя село Хотимля и находилось неподалеку от Харькова, в Волчанском уезде, как именовался район до революции. И родители редко ездили в тот большой город, где трубы прокоптили небо так, что, как выражался отец, Нестер Евдокимович, «дыхнуть нечем».

Что правда, то правда - сельский человек всегда чувствует себя неуютно в городе, где тесные улицы да дома стоят впритык друг к дружке. То ли дело у них в селе! В куще зеленых садов стоят чистенькие и аккуратненькие, любовно выбеленные и подведенные у фундаментов черной сажею домики, или как там именуют на украинский лад - хаты, крытые соломой. Тут же рядом и огород, и сад, и до поля рукою подать.

У Михаила Нестеровича на всю дальнейшую жизнь сохранились самые теплые воспоминания о тех далеких, ушедших навсегда, мальчишеских годах, когда он с ватагой также босоногих и загорелых до черноты хлопчиков носился по пыльной сельской улице, играя в казаков и разбойников, забирался в глухие уголки густых садов, купался в мелководной речушке, где в тихих заводях водилась рыба.

Впрочем, в глухие уголки садов прятались не только во время детских игр. Маленький Мишка помнил, как в село врывались банды то белых, то зеленых, то каких-то голубых «блакитных», а то и вовсе черных, «армии батьки Махно», помнит и чеканные колонны германских войск, оккупировавших Украину. Бурные то были годы. Революция, гражданская война прокатились волнами через небольшое село, оставляя виселицы, трупы убитых да черные пепелища от сожженных домов… Но навсегда запомнилось десятилетнему мальчишке августовский солнечный день, когда проходили, сделав краткую остановку, кавалерийские части красных конников. Они смели всех разномастных и разноцветных, разгромили банды и двигались на юг, к Крыму, добивать Врангеля…

В их доме, где бедность не пряталась по углам, но всегда было чисто и уютно, остановился красный командир. На нем были красные суконные галифе и кожаная тужурка, он весь был перетянут новыми ремнями. Но не одежда поразила Мишку, а сабля командира, вернее, эфес сабли. В нем таинственно мерцали цветные камешки - один красный и три голубовато-зеленых, вставленные искусным мастером в рукоятку. Зелененькие, как у мамки в серебряном колечке, что надевает по праздникам.

«Нравится? - спросил командир, поглаживая ладонью эфес.

- Ага, - ответил Мишка и, осмелев, робко попросил: - Можно потрогать?

- А отчего же нельзя, - командир улыбнулся и протянул рукоятку сабли.

У Мишки перехватило дыхание от радости. Он никогда еще в жизни не дотрагивался до таких важных солдатских вещей, как боевая сабля, а тут еще особенная - с камешками. Видать по всему, дорогими. Не будут же всякие, каких полно на речке, вделывать в саблю.

- Ух ты! - Мишка водил пальцем по округлым, красиво обточенным камешкам, по витой серебряной с золотыми вставками рукоятке боевого ценного оружия, и душа его таяла от восхищения и гордости. - Какая шашка!.. И эти… они, ух!.. горят как!..

- В бою добыл. С одним офицером схлестнулись. Дрался как черт! Но я одолел, потому как правда на нашей, рабоче-крестьянской стороне, и мы всех буржуев загоним, в печенку и душу их!..

Конники ускакали, а в глазах у мальчишки навсегда остались те таинственные камешки, вставленные красиво в рукоятку сабли. И в свободные минуты, когда удавалось побыть на речном берегу, Мишка стал меньше нырять и плавать, а все больше стал бродить по песчаному откосу да высматривать разные красивые, на его взгляд, камешки, черепки посуды да шлифованные песком осколки бутылочного стекла.

- Ну, что ты, бисова дытына, опять каминня в хату натаскал, - серчала мать, Анна Кондратьевна, выметая из-под лавки Мишкины «сокровища».

Братьев и сестер у Мишки было много, но никто из них почему-то не видел красоты в тех черепках и камешках, найденных Мишкой, и каждый из них лишь из чувства солидарности поддерживал увлечение брата. Младшие сестренки, конечно, охотно сопровождали Мишку, но чуть повзрослев, они мастерили самодельные куклы, им по душе приятнее играть в «дочки-матери».

Болезнь камнем, если она действительно захватывает человека, то становится его судьбой, ибо нет от нее избавления и нет от нее лекарства. Она вселяется в человека и живет с ним до конца отпущенных ему дней. В школе он узнал, что есть такая наука мудреная - «геология», что изучает она все, что есть ценные и цветные камни, что лежат и наверху, и глубоко под землею, разные полезные ископаемые - и руду для железа, и уголь, что из Донбасса возят, и мазут, что по-научному нефть называется, и всякие важные редкие богатства - золото, серебро и самую что ни есть дорогую платину.

Когда Михаил окончил школьное обучение, дома собралась на совет вся родня - надо решать дальнейшую судьбу парня. Михаил стоял на своем:

- Поеду учиться на геолога.

Журили его и стыдили, что, дескать, в городе ничего путного из него не выйдет, тем более вдали от родительского глаза и без родственников. Предлагали ему на выбор разные места учебы, близкие от дома, где можно получить уважаемую и нужную для крестьянского общества специальность: такую, как, скажем, агронома (вона как живет Митрий Анисович, дом - полная чаша!) или, скажем, выучиться на ветеринара - так сразу станешь первейший человек в селе.

- Живность, она как и человек, тож ее болесть косит, - уговаривал дед и вздыхал: - И меня б ты на старости годов подлечил малость… Я ж всю жисть при скотине был.

Но Михаил упрямо твердил свое. Отказался даже от серьезного предложения вожака комсомольской ячейки, парня тертого и служившего в Красной Армии, троюродного брата по материнской линии. Василь сообщил, что пришла бумага и надо послать одного молодого грамотного парня учиться на тракториста.

Трактористов в селе еще не было. Но трактор видели - ехал по большаку, тарахтя и пуская колечки дыма, в соседнее большое село, где уже существовала крестьянская коммуна. Старики и бабы охали, а мужики завистливо толковали об этой железной коняге, которая без еды, на одном керосине, может зараз четыре плуга тащить.

Михаил отказался и от этого почетного предложения. Потупившись, он твердил одно и то же:

- Поеду учиться на геолога.

Переубедить его не удалось. В конце концов родня пришла в общее соглашение - пусть идет по этой самой не понятной никому на селе мудреной науке, хотя и отцу и матери стыдно будет кому сказать, что такой крепкий и ладный парень, умом не тронутый, занимается непутевым делом - камни разные ищет да через увеличительное стекло разглядывает.

Придя к такому единому соглашению, родня занялась решать другой не менее важный вопрос: в какую именно сторону податься Михаилу, чтобы познать свою каменную науку. В Донбассе, в Юзовке, там больше учат по углю. В Кривом Роге - по руде для железа. В далеком Баку - нефть, ее из-под земли трубами достают. Потом решили, что одно место по камню главное на земле есть, это Урал. Там и горы, там цветные камни, хоть по горло завались ими, смотри - не хочу! - и живут люди ученые и умельцы по работе с камнями.

И Михаил Бондарь, благословленный родней, в ту же осень поездом отправился на далекий Урал, в Свердловск, поступать на учебу, пробиваться самостоятельным путем в люди.

Учеба давалась легко. В Политехническом, на геологическом факультете, собрались в основном такие же, как и Михаил, молодые люди, заболевшие на всю свою жизнь «каменной болезнью». Наглядные пособия находились рядом - весь Урал, как гигантская кладовая, раскрывал свои богатства.

Лекции, семинары, самостоятельные работы в лабораториях, шумные споры в общежитии о том, как строить новую жизнь, что брать из доставшегося им после революции «наследия прошлого», выбрасывать ли за «борта современности» буржуазно-дворянского Пушкина и других, из той же компанийки, да можно ли и допустимо ли, исходя из рабоче-революционной основы, надевать рабфаковцу шляпу и повязывать галстук - атрибуты загнивающего капиталистического мира?

Молодые хозяева страны, преданные и верные, готовы были, не жалея никаких сил, построить что-то совершенно новое, чтобы принести свет радости для всех будущих поколений.

Рабфаковцы, сверстники Михаила Бондаря, комсомольцы и большевики, недосыпая и недоедая, довольствуясь малым, были одушевлены идеей великой перестройки всего окружающего мира, создания истинно-радостной жизни для трудового большинства людей, которую они заслужили веками тяжкого беспробудного рабства и неисчислимых смертных жертв.

Он, Михаил Бондарь, простой крестьянский парень, получал бесплатно образование и диплом горного инженера, и ему хотелось с радостной благодарностью за это великое доверие служить своей родине, чтобы поскорее наступила эпоха всеобщего братства, блаженства и мира, которые потом постепенно распространятся по всей земле.

Наступило время для практических утверждений полученных знаний. Практику Михаил проходил в Верхне-Камском районе, где геологические поисковые партии нашли фосфор. Фосфора стране не хватало. Будущий горный инженер Бондарь принял участие в обследовании месторождений. Их оказалось два, и оба по запасам - промышленные. Месторождения сразу же начали разрабатывать.

Сейчас, через четверть века, Бондарь нет-нет и глянет на карту страны, где в Кировской области помечена станция Фосфоритная. Она появилась в начале тридцатых годов, когда вырос рабочий поселок и промышленные объекты…

Все для него в тех местах связано с понятием «первое»: первая самостоятельная практическая работа по диплому горного инженера, первые открытые на его глазах и с его участием крупные месторождения и - первая любовь… Здесь он встретил свою подругу на всю дальнейшую жизнь, и потому-то ту станцию они с полным правом называют «нашей».

Свою любовь почти дипломированный горный инженер встретил рядом с месторождением в селе Лойно, где после окончания медицинского техникума применяла свои познания на практике в местном медпункте молодая фельдшерица Руфина Макаровна Малышева. Девушка строгого нрава и самостоятельная.

Геологи - народ общительный и веселый. По случаю обнаруживания залежей фосфорной руды была у них общая радость. На праздник пригласили и сельчан. Михаил сразу обратил внимание на девушку в синем платье, с глазами, блестевшими черным светом. От сидела чуть в стороне, против Михаила, и ему было видно, что ей приятно и весело принимать участие в общем празднике. По временам, когда играла музыка, она исчезала - ее приглашали танцевать, и она каждый раз возвращалась на свое место, довольная от мужского внимания, от окружающей природы и девичьего предчувствия своего настоящего будущего счастья. Иногда она чутко поглядывала по сторонам, словно кого-то хотела увидеть, и у Михаила останавливалось, замирая, сердце, когда их взгляды на какое-то короткое время встречались.

Пригласить ее на танец он почему-то не решался, боялся, что ее уведут другие, а он не успеет подойти и опоздает, или что она может ему отказать. У него еще не было ни опыта обращения с женщинами, ни молодецкой бойкости. И ему вдруг стало грустно и скучно от долгого торжества. Неизвестная девушка почему-то не возвратилась на свое место. Сидевшие за столом женщины были счастливы от внимания своих друзей. Длинный стол давно потерял свой первоначальный привлекательный вид, общество распалось на компании и отдельные пары, которые уже от выпитого вина не замечали, казалось, никого вокруг себя. Музыка играла и покрывала весь шум голосов. Время общего торжества кончалось, звезды, казалось, опустились ниже. Надвигалась ночь. И Михаил собрался уйти отсюда. Он отодвинул свой недопитый стакан с вином, встал и поклонился ближним соседям.

За деревьями, на вытоптанной лужайке, где проходили танцы, Михаил вдруг увидел ее. Девушка стояла с подругой и сразу повернула голову к Михаилу, словно именно его и ждала здесь. И улыбнулась, как уже знакомому, не скрывая своей симпатии. Ему как-то стало легко и тепло от света ее лица, и он ей ответил своей улыбкой. Михаилу уже не хотелось никуда отсюда уходить, и он остался на празднике. Подошел к девушке и пригласил танцевать, сам удивляясь откуда-то появившейся смелости.

Танцевать модное танго Михаил как следует не умел и думал о том, чтобы нечаянно не наступить грубыми ботинками на ее ножку, на узконосые туфельки с пряжкой. А когда Михаил окончательно смешался, она повела его сама, согласуясь с тактом музыки, как нужно.

- У вас хорошо получается, только слушайтесь меня, - ободряюще сказала Руфина, с доверием прижимаясь к нему в танце.

- Стараюсь слушаться, только не совсем получается…

- Нет, нет, вы так не думайте. Уверяю вас, все хорошо. Теперь поворот налево и снова два шага…

Мир вокруг Михаила снова обрел свои привлекательные краски, хотя праздник двигался к своему завершению - столы заметно опустели и многие разошлись. Но первое их свидание продолжалось до появления света на небе. Они просто не могли расстаться. Михаил Бондарь и его новая подруга Руфина пошли вместе ходить по саду, по сонным улицам, вышли к высокому берегу реки, над которой белым облаком стлался предрассветный туман, и из него, словно из пухлой ваты, на том низком берегу торчали остроконечные зеленые пики елей и пушистые шапки сосен. Природа жила пробуждением нового дня. Михаил снял пиджак и отдал девушке. Он не робел от этой нежности к ней, а испытывал какое-то незаметное блаженство.

- Вот и ночь прошла, а мы ведь даже не спали, - тихо сказала Руфина и добавила: - Пора нам прощаться.

- Еще чуть побудем, - попросил Михаил. - Мне скоро уезжать, практика кончилась…

Он смутно понимал, что счастье будущей жизни исходило от этой девушки, с которой он, вероятно, должен расстаться и не встретиться никогда более. Михаил посмотрел на свою подругу и помолчал. Лицо ее словно само засветилось от чистого света встающего вдалеке солнца. Он видел вблизи ее щеки, маленькую родинку за розовым ухом и чуть припухлые губы и чувствовал воодушевление от близости с ней, ее доброту и властную таинственную силу, скрытую в этом живом существе.

- Пора, - сказала Руфина, и они пошли.

Миновали какие-то долгие улицы и наконец остановились у дома с палисадником, густо заросшим сиренью.

- Здесь я живу… снимаю комнату, - она протянула руку. - До завтра!

- Завтра уже стало сегодня.

- Тогда до вечера.

- До вечера, - повторил Михаил, не отпуская ее руки.

Они еще постояли немного, и Руфина, высвободив свою руку, вздохнула:

- Мне ж на работу надо… День наступил.

- Да, да, понимаю… Значит, до вечера?

- До вечера.

Они смотрели друг на друга, произносили вслух обычные слова, а сами жили надеждою и ожиданием близкого счастья, о котором уже договаривались меж собою их молодые сердца.

На следующий год, в начале лета, успешно защитив диплом, Михаил Бондарь получил направление на работу в Иркутское геологоразведочное управление. К месту службы он выехал не один, а вместе со своей молодой женой, которой тоже была обещана работа в том городе.

Иркутск встретил их знойной духотою лета. Женщины щеголяли в открытых платьях и сарафанах, как ходят где-нибудь на юге. На главной улице торговали мороженым и газированной водой, подкрашенной сиропом. Город как город.

- Даже не верится, что мы в Сибири, - сказала Руфина.

- Жить можно? - улыбнулся ей Михаил.

- Вполне можно.

- Значит, будем устраиваться основательно.

В геологоразведочном управлении Михаила Бондаря принял Петр Яковлевич Андропов, главный инженер, исполнявший обязанности начальника. Но он уже знал, что в ближайшем скором времени его должны утвердить начальником, документы уже направлены в Москву.

- Только не засиживайтесь у начальника, - предупредила доверительно секретарша, женщина в летах, приятной наружности. - Петр Яковлевич у нас человек строгий и не терпит напрасной траты времени.

С таким напутствием Михаил открыл тяжелую, обитую черной клеенкой дверь кабинета. Он ожидал встретить насупленный взгляд «геологического волка», «хозяина» крупного управления, хозяйство которого раскинулось по огромным просторам Сибири. Но навстречу ему из-за письменного стола вышел, молодой подтянутый человек, даже совсем ненамного старше Михаила. Он крепко, энергично пожал руку и, дружески обняв за плечи, подвел к потертому кожаному дивану, что стоял у стены.

- Садись, товарищ, в ногах правды нету, - и сам уселся рядом. - Мы тебя давно ждем, телеграмму две недели назад получили.

- Так я ж прямо с поезда к вам, ехали больше недели. - И добавил, словно извинялся: - И не один я, вместе с женою.

- Тоже хорошо.

Михаил не знал, к чему именно отнести это «тоже хорошо», но было приятно услышать одобрение. Андропов ему откровенно нравился. «С таким работать можно», - подумал Михаил, доставая из кармана свои документы и бумаги с печатями.

- Вот мои направления к вам.

- Бумаги сдашь кадровику. А сейчас потолкуем о деле. - Андропов поспрашивал о Свердловске, о преподавателях и профессорах из Политехнического, которых, оказалось, он или лично знал, или был наслышан о их трудах. Потом дотошно выспрашивал, словно экзаменовал, о роторном бурении, о новинках технической литературы по бурению, поинтересовался о том, где и у кого Михаил проходил производственную практику.

- В Верхне-Камском районе, говоришь? Где фосфорное месторождение нашли? Так это здорово! Жизнь в геологии начал с такого открытия. Выходит, ты уже спец не только по бумаге. А нам тут позарез спецы нужны.

Андропов встал и подошел к карте, что висела на полстены, показал южнее Иркутска:

- У Черемхова уголь нашли. По всем наметкам, крупные залежи. Уточняем запасы. Для Сибири иметь свой уголь, сам понимаешь… Сила! Но работы в Черемхове еще много, а людей, спецов по геологии, понимаешь, в обрез. А нам из Москвы новое задание, сразу от двух народных комиссаров. Прямое наше начальство - нарком тяжпрома Орджоникидзе и нарком пищепрома Микоян. Государственное задание - нужна соль. Много соли, Сибири нужна соль! А где она запрятана? Как понимаешь, вопрос пока без ответа. Но есть предположение. Обоснованное наукой, понимаешь.

Андропов взял со стола пухлую плотную синюю папку с белыми тесемками, подошел к Михаилу Бондарю!

- Прости, с этого надо бы было начинать наш разговор. Вы где устроились?

Михаил неопределенно пожал плечами, кисло улыбнулся:

- Тут пока, в Иркутске.

- Что в Иркутске - знаю. Но где? Снял номер в гостинице или у кого остановился?

- Тут пока, тут, - повторил Михаил, - в управлении то есть. Жена внизу на чемоданах сидит.

- Тоже хорошо, - он протянул пухлую папку, - в ней все. И прогнозы, и вся геологоразведка. Принимай и впрягайся, товарищ Михаил… как отца звали?

- Нестер.

- Крепкое, сибирское имя.

- Я с-под Харькова, с Украины.

- А Сибирь и украинцы осваивали. Так что принимай дела, Михаил Нестерович, и выезжай на место сегодня же. Сроки поджимают. Приказ о твоем назначении начальником геологоразведочной партии сейчас подпишу.

Михаил оторопел. Он не ожидал такого поворота. Как же так? Свежеиспеченный инженер, только из вуза, без практики рядовой работы… И сразу круто вверх. Нет, тут что-то не то, ошибка какая-то. Какой из него начальник? Может, его с кем-то спутали, не за того приняли? Надо разобраться, пока не поздно. А то и шею себе свернуть можно запросто.

- Все о тебе знаю, все! И что из вуза, и что без практики руководящей работы. - Андропов сел рядом, положил ладонь Михаилу на плечо. - Но выхода у меня нет. Туда нужен спец, и не поисковик, а с инженерной башкой. Понятно?

- Ну, понятно, - Михаил опустил голову. - И боязно.

- Что?

- Ну, боязно. Как это так, чтоб сразу и - в дамки… Надо бы осмотреться, вникнуть сначала, - и более твердо добавил: - Не хочу в начальники! Давай лучше посылай рядовым инженером.

Андропов ничего на это не возразил. Только внимательно посмотрел. Очень внимательно посмотрел. Михаил хотел было потверже настоять на своем, да под его пристальным взглядом примолк.

- Ты партийный? - спросил Андропов, спросил тихо, но в голосе послышались металлические нотки.

- Партийный, - поспешно ответил Бондарь. - Приняли в члены.

- Так вот что, товарищ. Не я тебя посылаю, а наша большевистская партия. Считай это назначение боевым партийным поручением. Роторное бурение мы только начинаем осваивать. Потому и запрашивали к нам спеца, который бы помозговитей был в бурении. Другого решения не будет. Бери папку. У меня это роторное бурение вот где сидит! - он ребром ладони постучал себя по шее. - И не стесняйся, требуй с меня что надо, чтоб только дело крутилось. Соль надо разведать. Обыкновенную каменную соль, которую возим сюда за тысячи верст.

И, как говорится, колесо закрутилось. Через несколько минут появился приказ о назначении горного инженера Бондаря В. Н. на должность начальника геологоразведочной партии. Андропов представил нового начальника руководителям ведущих отделов, бухгалтерии, где Михаил давал образцы своей подписи, потом вызвал плановика и снабженца:

- Товарищ Бондарь выполняет государственное задание, и потому его заявки выполнять в первую очередь.

Михаил видел, что Андропов действовал энергично, решительно и без спешки, отдавая распоряжения четко и просто, без лишних заумных «словесных накручиваний», и его приказания выполнялись быстро. «Учиться мне надо у него, - подумал Михаил. - Начальником быть не так просто, тут своя мудрость имеется».

- Теперь еще одно важное дело. - Андропов позвонил в гараж, приказал шоферу заводить машину и повернулся к Михаилу: - Жена внизу?

- Внизу, Петр Яковлевич. Где ж ей быть?

- Наверняка как грозовая туча? Готова разразиться громом и молниями? Пойдем вместе, я буду при тебе вроде громоотвода.

- Да я уж постараюсь как-нибудь сам объяснить… Назначение получал, тут дело такое.

- Начальству не перечат. Слышишь - тарахтит? Это наш старенький «форд» к крыльцу подкатил. Так что сейчас забираем твою жену и едем к нам, обедать будем.

«С таким работать можно, - вторично приятно подумал Михаил, выходя вслед за Андроповым из кабинета. Только бы мне самому не опростоволоситься, не шлепнуться физиономией в грязюку».

Так началось его знакомство с Сибирской платформой. Первые самостоятельные шаги, первые принятые решения. А вокруг на тысячи километров простирался богатый и малоизученный таежный край. Нетронутая первозданная природа, она, казалось, ждала прихода человека.

Место под буровую отвели на окраине старинного поселения, что примостилось на крутом берегу Ангары, с поэтическим названием Усолье-Сибирское.

День и ночь гудит-работает буровая, тревожа вековую тишину, и глухой подземный гул растекается на многие версты вокруг. Чуткий зверь тайги, рысь и кабарга, предвидя недоброе, стал покидать свои привычные угодья, уходить в глубь непроходимых дебрей. Осторожный лось мглистым рассветом долго всматривался и принюхивался к незнакомым запахам и, качнув ветвистыми рогами, ушел в чащу. Бродяга волк дыбился шерстью и скалил желтые острые клыки, огрызаясь на непонятный железный шум, спешил обойти стороною гулкое жилье человека. И старые охотники буряты, выйдя из тайги, долго и пристально разглядывали странное сооружение из железа и бревен, попыхивающее дымом, похожее на непомерно большую лестницу, по которой можно, казалось, добраться до самого неба, и удивленно прислушивались, улавливая чутким ухом глухой и непонятный гул, который распространялся из-под земли вокруг от этой самой треугольной лестницы. И было загадочно непонятно им, охотникам, как это может машина без отдыха и без перерыва долгими неделями надсадно гудеть, как самый голосистый паровоз, и никуда не двигаться с этого места…

А на буровой шла своя обычная посменная работа. Сменялись вахты. Тарахтел дизель, грохотала лебедка, звякали трубы, чавкали насосы, и басовито рокотала буровая установка. В глубь земли уходила стальная «змея», прогрызая все новые и новые пласты.

Нелегко приходилось молодому начальнику. Не хватало рабочих. Не хватало обсадных труб. Ломались долота, а чтобы их заменить, надо вытаскивать все трубы… Михаил дневал и ночевал на буровой.

Неподалеку от буровой в добротном срубе, в котором помещалась контора геологоразведки, находилась и полевая лаборатория. В небольшой комнатушке лаборатории, отделенной от бухгалтерии фанерной перегородкой, вдоль стены на полках лежали керны - вынутые из глубины земли образцы. Они тускло поблескивали, словно необработанные куски стекла, полупрозрачные и гранитно твердые. То была самая настоящая каменная соль. И чем глубже, тем она была чище и прозрачнее. Каждый вынутый из-под земли новый керн подтверждал радужные прогнозы: соли много, она хорошего качества.

Старинное поселение Усолье-Сибирское оправдывало свое название - оно стояло буквально на крупных залежах каменной соли.

В Москву отправили первые сообщения, выслали образцы. Вскоре пришла телеграмма от академика Губкина, начальника Главгеологии: командировать начальника партии и главного геолога Управления для доклада в главке.

Главный геолог был в дальней командировке на Севере и потому не в курсе дел по разработке соляного месторождения. В столицу выехали Андропов и Бондарь.

Москва встретила гулом и сутолокой привокзальной площади. Ревели клаксоны машин, бранились извозчики, зазывно кричали лотошники, пирожечники и булочники, а по центру улицы, как корабли, двигались со звоном и шумом набитые людьми трамваи.

Михаил Бондарь даже чуть оробел: в такой людской сутолоке разве трудно затеряться человеку, он, как иголка в стогу сена, пропадет без возврата. Крепче сжал ручку увесистого фанерного чемодана, набитого образцами (о столичных жуликах наслышался всяких небылиц). Михаил старался ни на шаг не отставать от своего начальника.

- Не так шибко, Петр Яковлевич…

- А ты что, впервой в Москве?

- Был однажды, проездом, когда в Свердловск на учебу ехал.

- Ты теперь сибиряк, а сибиряки нигде не теряются. Тут как в тайге - смотри и примечай. Да еще кругом все написано, для грамотного человека специально. - Андропов сбавил шаги и признался: - Я и сам ее, матушку-столицу, плохо знаю. Действую как в «Недоросле», помнишь? Зачем знать географию, когда есть извозчики!..

Московские извозчики действительно прекрасно знали столицу и умели найти между двумя ближайшими адресами самый окольный дальний путь, ухитряясь по отрезку Садовой или какому-нибудь бульвару прокатить неопытного седока дважды, конечно, каждый раз по другой стороне, используя одностороннее движение. Андропов знал эту хитрость и потому сразу сказал молодцеватому возчику:

- Если быстрее доставишь, руль в придачу за лихость!

- Будь сделано, товарищ хороший, - и, хлестнув сытых холеных коней с подрезанными хвостами, извозчик лихо присвистнул: - Целковый на мостовой не валяется!

Михаил, как и любой иной новичок, глядел по сторонам на дома, пытался как-то запомнить или понять систему улиц, которые лежали странным и непознанным лабиринтом, но уже ставшими родными его сердцу, потому что этот шумный большой город и являлся главным центром большой страны, столицей его необъятной и щедрой родины. О чем он думал? Его захлестнула любовь и счастье. Нет для человека, в жилах которого течет славянская кровь, более возвышенной минуты, чем та, когда он вступает на землю Москвы, матери городов русских.

Так думал Михаил Бондарь и был счастлив. Он готовился к встрече со столицей еще в поезде, рано утром, чтобы не будить других пассажиров, заперся в туалете и, мылясь холодной водой, побрился перед заляпанным и треснутым наискось зеркалом, потом надел свой единственный костюм темно-серого цвета в полоску, купленный на свердловском базаре и сбереженный в долгие студенческие годы. И сейчас, расположившись на кожаном сиденье фаэтона, Михаил держал на коленях тяжелый чемодан с образцами, откровенно радовался Москве и думал еще о предстоящей встрече с академиком Иваном Михайловичем Губкиным, труды которого он читал еще на рабфаке, и где-то внутри тихо робел перед таким важным свиданием, словно он шел сдавать сложный экзамен.

Бондарю потом неоднократно приходилось видеться с академиком Губкиным, докладывать ему и слушать выступления, но та первая встреча оставила глубокую борозду в его памяти. Подробности, мелкие детали улетучились, словно их и не было - он не помнит, как они с Андроповым входили в кабинет академика, как он их встретил, пожал руки, усадил. Не помнит Михаил и на чем сидел - то ли кресло было, то ли стул какой-то. Только запомнились карты, их было много в комнате, да шкафы с книгами. Но не это главное, а совсем другое - то большое, человеческое отношение, та атмосфера доверия и дружелюбия, которая установилась с первых же минут встречи. Академик Губкин как-то сразу стал не высоким начальством, а близким старшим уважаемым человеком, внимательным и отзывчивым, и просто душевным Иваном Михайловичем, с которым будто бы всю жизнь до этого были знакомы. Академик жадно интересовался Сибирью. Он многое знал и даже порой сам объяснял Бондарю те или иные места, в которых, естественно, молодой горный инженер еще и не успел побывать. Лишь потом, много лет спустя, Михаил Нестерович смог по достоинству оценить и деликатность крупного ученого, который ненавязчиво, как бы мимоходом поправлял новичка, и его умение слушать, не перебивая и не возражая резко, не обрывая на полуслове, а еще - удивительное мастерство направлять беседу в нужное русло, тактично задавая такие вопросы, которые, казалось, только и ждали иркутяне.

- Сибирь - это еще далеко не опознанная и не раскрытая кладовая России. Помните, как писал Ломоносов: «По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура». Богато царствует! Как точно и метко сказано, - Губкин остановился у карты, провел ладонью по простору от Урала до Владивостока. - И вам, товарищи, вам выпала честь находить, открывать эти несметные богатства.

Они ушли от Губкина окрыленными. Работа, которую они делали, признана хорошей. Образцы подтверждали качество и прогнозы залежей. Утвердили представленные планы работ. А еще с собой уносили важные бумаги на получение самых необходимых и дефицитных материалов, запасных частей, оборудования…

Сейчас в Усолье-Сибирском действует крупный солеваренный завод. Его построили еще до войны. Поселок вырос, стал городом. Появились новые улицы, расширились старые. На окраине поднялась крупная спичечно-фанерная фабрика. Перестроили и пристань на Ангаре, теперь там принимают и отгружают много грузов.

Приятно сознавать, что именно твоя работа, твое старание пробудили к промышленной жизни этот таежный поселок. Запасы каменной соли, разведанные и определенные Бондарем, крупные, промышленные, исчисляются миллионами тонн. Залегает соль чуть ли не на поверхности, добыча не очень сложная, недорогая. И сегодня почти вся Сибирь пользуется той солью. Даже здесь, в Якутии, жена как-то поставила на стол полупустую картонку рядом с солонкой, прижалась нежно к мужу:

- Смотри, Миша… наша молодость. Наши первые годы жизни, - пальцем провела по буквам, прочитала чуть слышно: - «Усолье-Сибирское»…

- Да, наша молодость.

Руфина шмыгнула носом, не удержалась, тихо заплакала. Давнее горе, никогда не излечимая рана памяти. Михаил обнял жену, пытался успокоить боль сердца:

- Не надо, мать. Больше десяти лет прошло…

- Она бы уже… уже в школу… Володька бы ей помогал…

- Не надо, мать… Война не такие метки в семьях оставила.

- Сами, сами виноваты… Только сами виноваты…

В тяжелом сорок втором умерла дочь. Умерла неожиданно, как говорили, сгорела на руках. Жили-то как? И сейчас геологи ютятся в вагончиках да временных, наспех сколоченных бараках. Разве там есть возможность жить нормально с малыми детьми? Не помогли лекарства, самые редкие по тому времени, не помогли ни компрессы, ни уколы. И кровь вводили. Живой огонек погас у матери на руках…

А он, Михаил, мотался по югу той самой Сибирской платформы. Какой там юг? Тайга да степи, сопки да распадки. На фронт не попал, хотя и мобилизовали. Писал рапорты, просился, настаивал. Но ему только разъяснили, что он и здесь воюет - промышленности металлургии нужны были те редкие добавления, без которых не получается высококачественная сталь, непробиваемая броня. И он их искал. Он должен был их найти во что бы то ни стало. И их, эти редкие компоненты, нужные для сталеварения, находили. Вернее, разведывали месторождения и тут же, своими силами, начинали разработку. Если была возможность, строили узкоколейку. Но чаще - на грузовиках по разбитым дорогам доставляли к главной сибирской железнодорожной магистрали. И в тех снарядах, что останавливали гитлеровские танки, пробивая хваленую на весь мир крупповскую сталь, была и его, Бондаря, частица труда. И в тех грозных красавцах, в знаменитых «тридцатьчетверках», в самоходках, мощных тяжелых танках «ИС», что вступали в Берлин, что пришли на помощь восставшей Праге, тоже были те редкие добавления, найденные Михаилом, которые и помогали одевать эти боевые машины в надежную броню.

А потом, после войны, геологам работы прибавилось. Восстанавливалось народное хозяйство. Строились новые индустриальные комплексы. Создавалась отечественная атомная промышленность - могучие раскрепощенные силы природы использовались впервые на практике в мирных целях. И для всего этого нужно было разведывать сырье, раскрывать потайные залежи подземных недр, оценивать их, определять запасы сырья.

Сибирь…

Степи Монголии…

Польша…

Украина…

В Кривом Роге, казалось Бондарю, он и остановился надолго. Жена радовалась - отдельная квартира да в самом центре. И работала она в больнице, неподалеку от дома. В квартире появилась хорошая полированная мебель. Сын Владимир, окончив десятилетку, пошел по стопам отца - поступил в геологический, только выбрал себе геофизику, науку тонкую и сложную.

- Наконец-то и мы заживем как люди, - говорила жена, потратив мужнину зарплату на покупку какого-нибудь дорогого платяного шкафа или буфета из красного дерева.

Михаил понимал ее, не осуждал - женщина всегда остается женщиной, хранительницей семейного очага, хозяйкой своей «пещеры». А что у нее было за все эти годы? Промерзающие «балки», сборно-щелевые бараки, гостиницы, времянки… Только в кино видела, как живут «нормальные люди».

Вызов в Москву, в министерство, не предвещал никаких особых перемен в жизни - Бондаря часто вызывали с докладами, приглашали на различные важные совещания, симпозиумы. В министерстве к нему относились с уважением. И министр к нему благоволил. Министром недавно стал тот самый Петр Яковлевич, у которого Бондарь начинал свою трудовую жизнь горного инженера.

Стройное кирпичное здание министерства, словно скала, возвышалось над соседними приземистыми домами. Перед широким парадным входом громоздились великолепные и объемные глыбы, доставленные издалека в столицу, они красиво лежали на зеленой лужайке, как бы напоминая о первозданности природы. А само здание, построенное еще в те недавние времена, когда архитекторов не корили за «излишества», имело строгий законченный вид, подчеркнутый прямизной линий, выступов и колонн.

Старый лысый гардеробщик, знающий в лицо и по именам руководителей территориальных управлений и чуть ли не всех начальников солидных экспедиций, на сей раз, как показалось Бондарю, слишком подобострастно раскланялся перед ним, принимая пальто и шапку.

Что бы это могло значить? Бондарь хмыкнул, направляясь к лестнице. Он знал, что в министерстве любые новости о повышениях и назначениях распространяются по этажам с быстротою звука. Приказ еще не подписан, он еще печатается в машбюро, а его содержание уже обсуждается в длинных коридорах и тесных кабинетах. У каждого имелось по данному пункту приказа свое мнение, которое порой не совпадало с мнением руководящих товарищей. И это вполне нормально. Геология - особая отрасль, а министерство - своеобразный обитаемый остров, последний трудовой причал для многих именитых, прославленных, забронзовелых бродяг земного шара, открывших миру его подземные и наземные богатства. Это - корифеи, зубры и мамонты, своего рода сверхчеловеки, за плечами у каждого легендарные открытия, крупные месторождения, дальние экспедиции, одним словом, нелегкий почетный груз славы. Они прошли жесткую и безжалостную жизненную школу естественного отбора, выжили, уцелели, не спились в дни громкой славы, и сейчас некоторые, даже после инфарктов, имели полное моральное право, на базе большого личного опыта, руководить отделами, секторами, вести те или иные направления поисков сырья и полезных ископаемых. Эти мужчины и женщины, несмотря на возраст, еще считали себя годными на многое, числились в строю, хотя, откровенно говоря, будущего у них уже не могло быть, имелось лишь одно легендарное прошлое. От них уже и не требовали великих подвигов, а только мудрых советов, ясных перспектив, четких расчетов, анализа и, главное, контроля.

Бондаря, они принимали почти как равного, хотя в свои сорок пять он, рядом с ними, выглядел довольно молодым. Его панибратски шумно хлопали по плечу, тискали медвежьей хваткой ладонь, дружески бросали на ходу «привет», однако за всей этой показной дружелюбностью сквозила профессиональная настороженность: человека, близкого к самому, надо держать на прицеле, он может далеко и высоко пойти. И эти заинтересованные взгляды чутко улавливал Бондарь. Он шел, отвечал на приветствия, но ни с кем не остановился, не задержался в коридоре. Привычно открыл высокую дубовую дверь и шагнул в приемную. Там находились посетители. Среди них Бондарь заметил двух солидных ученых, лауреатов.

- Заходите, Михаил Нестерович, - приветливо улыбнувшись, сказала секретарша. - Петр Яковлевич вас ждет.

Михаил Нестерович учтиво поклонился ей. Молодая и высокая, с тонким правильным лицом, она держалась собранно и строго, не допуская никакой фамильярности. Она была, можно сказать, классической секретаршей - не только украшала собой приемную, уставленную тяжелой дорогой мебелью, но достойно и с успехом поддерживала стиль высокого государственного органа - вежливый и официально холодноватый.

Когда Бондарь вошел, Петр Яковлевич, не вставая, поздоровался и нажал кнопку звонка:

- Никого больше не пускайте. Я занят.

Когда дверь кабинета закрылась, Бондарь обнаружил, что он не один в кабинете министра. В кожаном кресле сидел смуглолицый человек восточного типа с узкими зоркими глазами, разглядывая его.

- Это и есть Бондарь Михаил Нестерович, - сказал министр. - Знакомьтесь.

- Давайте знакомиться. Семен Захарович Борисов. - Он протянул обе руки, шагнул навстречу Бондарю.

Невысокого роста, коренастый, густые черные волосы зачесаны назад. Борисов был на голову ниже Михаила Нестеровича. Пожимая руку, снизу вверх посмотрел в глаза. В том взгляде было что-то необычное: твердый и вместе с тем тревожный, испытывающий, он заставил Бондаря насторожиться. Случайные знакомства в кабинете министра, как правило, исключаются.. По всему было видно, что его, Бондаря, здесь ждали. Михаил Нестерович мысленно прикинул - откуда этот восточный человек с русской фамилией? Из Киргизии? Из Казахстана? А может быть, из Бурятии, там многие носят русские имена и фамилии?

- Товарищ Борисов из Якутии, - уточнил Петр Яковлевич. - Первый секретарь обкома партии.

Все сразу стало на свои места. У Бондаря особой радости это уточнение министра не вызвало. Радужные надежды, которые тайно вырастали в душе, рассыпались в прах. Он знал по опыту, что если его знакомят с секретарем обкома, значит, ему придется туда ехать и работать. Бондарь недоуменно посмотрел на Петра Яковлевича, как бы спрашивая: неужели в Якутию, страну вечного льда, который языкастые в шутку называли «голубыми алмазами»? Бондарь хорошо знал, что из себя представляет таежная Сибирь. Но Якутия - это сплошной север.

- В нашей стране месторождение алмазов с довольно незначительным содержанием минерала известно только на Урале. Но своих, отечественных алмазов явно не хватает промышленности. Ввоз этих минералов из других стран крайне затруднен, так как алмазы рассматриваются и обоснованно считаются стратегическим сырьем, - сказал министр и подошел к карте, что висела на стене. - Теперь наметился еще один алмазоносный район: в бассейнах рек Нижняя Тунгуска и Вилюя найдено значительное количество отдельных кристаллов. Центральный Комитет партии и правительство поставили перед министерством ответственную задачу - разведать и определить возможность промышленных разработок залежей. До сего времени разведкой и поисками алмазов занимались отдельные поисковые партии Иркутского управления, которые тебе, товарищ Бондарь, хорошо известны, да еще москвичи и ленинградцы из научно-исследовательских центров. Такая разобщенность, раздробленность министерство не устраивает. Необходимо в кратчайший срок шире и глубже, более целенаправленно развернуть поисковые работы. С этой целью была создана самостоятельная Амакинская экспедиция, которая подчинялась Иркутскому управлению. Силами экспедиции за последние годы разведаны несколько алмазоносных россыпей. Найденные кристаллы наглядно подтверждают правильность выбранного направления поисков. Однако оперативно руководить и снабжать из Иркутска, за тысячи километров, поисковые партии стало крайне затруднительно. И министерство, учитывая ходатайство якутского обкома, приняло решение о перебазировании штаба экспедиции непосредственно к местам разведки.

Бондарь слушал министра и понимал, что спорить или тем более возражать в данной ситуации бесполезно - прежде чем вызывать в Москву, его кандидатура обсуждалась в соответствующих отделах Центрального Комитета партии. К тому же, как он знал, поиски алмазов ведутся без афишировки, чтобы не вызывать излишнего ажиотажа, чтобы избежать «алмазной лихорадки». История мировой геологии знает немало печальных примеров. Бондарь только спросил:

- Эта экспедиция остается в подчинении Иркутского управления?

- Нет. Амакинская экспедиция административно будет подчиняться непосредственно министерству, - ответил Андропов, - а по партийной линии, как принято везде, - местным партийным органам.

- И обком, и райкомы на местах все сделают, что могут, и помогут. - Борисов уже смотрел приветливо и с добротою сердца, ибо ему было по душе, что не пришлось долго уговаривать, что новый начальник экспедиции все понял с первых же слов.

Через две недели Бондарь уже находился в Якутске. Вместе с секретарем обкома они вылетели в бассейн реки Вилюй для определения места для штаба экспедиции. Они побывали в Вилюйске, Сунтарах и Нюрбе. Выбрали Нюрбу: крупный по северным понятиям районный центр, к тому же удобная пристань и довольно приличный грунтовый аэродром. В поселке базировался авиаотряд.

Лариса как-то сразу проснулась и первое, что увидела, высунувшись из спального мешка, так это тонкий солнечный луч, который лег оранжевой полоской на замызганном темно-сером брезентовом полу палатки, еще не просохшем от дождевой влаги. От солнечного луча, казалось, растекалось тепло и радость света. Она улыбнулась и, как в детстве, протянула руку, чтобы его погладить.

Она соскучилась по солнцу. Последние дни донимали дожди. С рассвета и до позднего вечера по низкому небу бесконечно ползли рыхлые, бесформенные, набрякшие влагой тучи с лохматыми, словно растрепанные хлопья ваты, днищами и, казалось, тащили по земле нерасчесанные космы мелкого дождя. Мириады капель, не долетев до земли, повисали в воздухе, образуя густой мокрый туман. Не то что работать, дышать тяжело. Одежда не просыхала. Вчера они добрались сюда, к устью ручья Кен-Юряха, одному из шумных притоков Далдына, и до наступления темноты успели выбрать удобное место, расположиться, поставить палатки. Костер не хотел гореть, а нудно тлел и чадил. Федор тихо ругался, обзывая разными нехорошими словами северные края, а якут Семен молча курил свою длинную трубку…

Сейчас в палатке никого не было. Федор и Семен уже ушли, у каждого свои дела. Только утро слало свой привет. День обещал быть хорошим. Лариса проворно выскользнула из спального мешка, натянула залатанные брезентовые брюки, сунула ноги в сапоги и, схватив полотенце, отдернула полог.

- Ой! - вырвалось у нее, и она невольно зажмурила глаза.

Прямо в лицо ей улыбалось солнце. Оно недавно поднялось над сопкой, над редким частоколом тайги и обласкивало теплыми лучами стынущую в ночной прохладе землю. Дождевые капли, висевшие на каждой травинке, на ветках лиственниц и берез, искрились маленькими зеркальцами. А над речной долиной стлалась прозрачная ласковая дымка тумана.

- Денек, Лариса Анатольевна, словно подарок нам за все страдания под дождем. Красотища!

Федор сидел на корточках возле костра. Огонь весело потрескивал, облизывая закопченные бока чайника, подвешенного на палке.

- Да, Алексеич! День чудесный, как говорил Пушкин.

- Не, Пушкина здесь нам не надо.

- Это почему же? - Лариса набросила на плечи полотенце и зашагала по влажной гальке к реке.

- Все потому же. Он писал в стихах, я учил их на всю жизнь еще в школе наизусть. Так там, в стихах тех, - Федор нараспев продекламировал: - «Мороз и солнце! День чудесный!» - он сделал паузу. - Вникаете, Лариса Анатольевна? Там про мороз и солнце. Так я вам скажу, что нам тут пока мороза не требуется. А то отсюда и не выберемся.

- Не печалься, до морозов еще далеко. Бабье лето солнце дарит.

Федор хмыкнул, потом сказал?

- Бабье - оно и есть бабье. Нету ему никакой веры.

- Как так нету? - Лариса остановилась и удивленно посмотрела на Федора. Тот редко бывал разговорчивым.

- По естеству своему, - ответил Белкин и добавил: - Природа - она сплошная баба, женщина то есть, с какого края к ней ни подступи. А у женщинского пола, извините, каков норов? У них семь пятниц на неделе, скажу я вам, и все с выкрутасами.

- Ну уж знаете… - Лариса остановилась, повернулась к рабочему: - Выходит, и я такая?

- Нет, не такая.

- Интересно! Однако я ведь тоже женщина.

- Не, вы другая. Свойская, как друг-товарищ. И в штанах мужских ходите. - И уверенно закончил: - Вы надежная.

- Спасибо за комплимент, Федуня!

Воды за ночь прибавилось. Галечная коса заметно сократилась. Река шумно билась в камнях, пенилась и торопилась бежать дальше. Надвигалось осеннее половодье. Попугаева знала, что оно начинается как-то незаметно, исподволь, а потом стремительно нарастает приток грязно-мутной воды, главным образом вырвавшейся из озер и торфяных болот, берега которых быстро подтаивают за короткое лето. И вслед за половодьем пойдет шуга, предвестница зимы. «Надо спешить, - подумала Лариса, - надо спешить».

Она потрогала воду рукой, подняла голову и замерла. На противоположном берегу стоял красавец лось. По рогам было видно, что молодой. Ветер дул оттуда, с той стороны, и он не улавливал чужие запахи, не чуял опасности. Лось вышел привычной тропой к водопою и застыл на месте, удивленно рассматривая людей и пламя костра. С двуногим существом он, возможно, встречался впервые и не испытывал особого страха, не чуял опасности. Но живые языки костра его настораживали. За свою короткую жизнь ему уже приходилось убегать от страшных лесных пожаров. Огня он боялся. Вытянув мокрую морду, лось жадно принюхивался.

Попугаева невольно задержала взгляд на кусках жирной сохатины, что были уложены на шестах. Они сочились кровью, и алые капли, сверкая на солнце рубиновым светом, падали на сухие листья, на траву. Да, Федор прав, мяса много, на всю экспедицию хватит. И они привезут его в экспедицию, через пару дней надо сниматься отсюда и выходить на место встречи с головным отрядом, где была и Наталья Николаевна Сарсадских, которая возглавляла геологическую партию Центральной экспедиции. Ее, Ларисина, начальница и наставница.

Попугаева спустилась к реке, присела на корточки, вымыла руки и стала отмывать от крови финку. Вода сразу зарозовела.

Взгляд ее привычно скользил по сверкающей на солнце водной поверхности, сквозь которую, как сквозь стекло, отчетливо просматривалось речное дно. Ничего примечательного, обычная галька, обычный песок. А место вокруг чудесное. Заросли ивняка и крушинника густо курчавятся почти у самой воды. Ей нравились и кривоствольные уродливые березки, и низкие корявые лиственницы, тянущие ветви в одну сторону, к югу, к солнцу. Природа дышала спокойствием и жила своими немудреными заботами.

Вдруг на дне, за камнем, в намывах желтого песка что-то засверкало необычным алым блеском. Лучи солнца, нырнув в глубину, что-то высветили.

Попугаева, сразу заинтересовавшись, подошла к заводи. На дне алели, словно капельки крови, камешки. «Интересно, что там?» - она присела, сунула руку в воду, замочив рукав брезентовой куртки, зачерпнула пригоршней, конечно, вместе с песком. Два рубиново-красных сгустка выделялись в мокром песке.

«Неужели рубины?!» - догадка пронзила ее светлой торжествующей радостью.

Осторожно, не разжимая пальцев, Попугаева прополоскала кулак в проточной холодной воде, давая возможность уйти легким песчинкам. И она ощущала, как они проскальзывали между пальцами. Лариса не спеша промывала и промывала, не чувствуя холода воды, пока в ладошке не остались вместе с крупными песчинками несколько кроваво-красных сгустков. Она еще раз промыла, освобождаясь от песка.

И вот на ее ладони лежат, поднятые со дна, минералы - три мелких и один крупный, как горошина, и светятся они густым малиновым светом.

- Нет, это не рубины, хотя и очень похожи. Откуда им быть здесь? - вслух рассуждала Попугаева, успокаивая себя. - Рубины здесь не могут быть…

Кому-кому, а ей-то, геологу, досконально известно, что рубинами в этих краях, мягко говоря, и не пахнет. Тогда что же это? Гранаты?

Минералы лежали на левой ладони. Попугаева поднесла ее ближе к лицу и осторожно, словно боялась потерять, двумя пальчиками правой руки переворачивала камешки, внимательно разглядывая каждый из них, присматриваясь к игре сочного алого света. Потом вынула лупу и стала рассматривать через увеличительное стекло. Камешки были круглые, их влажная поверхность оказалась хорошо обкатанной и отшлифованной течением. Сколько времени их полировала вода? Столетия? Видимо, они проделали немалый путь по реке.

- Лариса Анатольевна, что попалось? - к ней шагал Федор, не выпуская из рук оголенного задымленного прута, на котором темнели нанизанные куски поджаренного мяса.

- Вот, смотри-ка, - Попугаева протянула ладонь.

- Ух ты! Да это ж рубины! - воскликнул радостно Федор. - Вот удача вам!

Ларисе пришлось его разочаровывать.

- Нет, к сожалению, это не рубины. Они здесь просто не встречаются. Но что это? - Попугаева рассуждала вслух, отвечая не столько Федору, сколько самой себе. - Сейчас я и сама не знаю. Вижу только, что они, минералы эти, действительно похожи на настоящие рубины. Но только похожи, не больше.

- Тогда что же?

- Скорее всего гранаты. Помнишь, в намытых шлихах попадались нам, и довольно часто, такие же камни?

- Не совсем такие, а все больше мелкие, как песчинки. И, кажись, потемнее, погуще красный цвет был.

Подошел и проводник. Семен щурил глаза, смотрел через камень на солнце, многозначительно цокал и прищелкивал языком и наконец сказал:

- Красивый камень. Важный камень. Якуты знают, что такой красный камень приносит человеку счастье. Потому что это не камень, а твердая кровь живого огня.

Попугаева смотрела на минералы и мысленно сопоставляла их с другими, похожими, виденными ей в минералогических коллекциях. И все больше приходила к выводу, что опять ей попались гранаты. Конечно, гранаты. Только более крупные. Она уже не сомневалась. Только какие? Вопрос пока остается без определенного ответа. Тут можно и запутаться. Она знала, что минералогическое семейство граната весьма обширно, что родственников у него много. Дома, в Ленинграде, все, конечно, прояснится. После лабораторного анализа, сопоставления и всестороннего изучения. А сейчас, в полевых условиях, не так уж важно, к какому семейству гранатов принадлежат найденные ей минералы. Славы они не прибавят, к цели, к заветной цели не приблизят и не помогут решить главной задачи - найти спутников алмазов, таких, как платина, найти коренные залежи прозрачных кристаллов.

Красные камешки заняли место в помеченном номером ситцевом мешочке, где лежали намытые в этих местах шлихи. И Попугаева утратила к ним интерес. Продолжался обычный рабочий день. Федор стал копать шурфы и сносить к воде вынутую пробу, чтобы ее потом тщательно промыть. Попугаева, закинув за плечи рюкзак, пошла вдоль берега вверх по течению, осматривая дно, галечные косы, намечая места шурфовки. И сама брала пробу, промывала. Но нигде не встречала никаких признаков, свидетельствующих о наличии алмазов и их спутников - платины, платиновых металлов, которые иногда находили по дороге к россыпям на Вилюе. Ничего похожего не обнаруживала. Надежда, которая жила в сердце весь сезон, таяла и исчезала, как прошлогодний снег, который держался почти все лето в глухих расщелинах и впадинах.

Пару раз ей снова попадались на дне Кен-Юряха густо-красные сгустки, правда, гранаты мелкие, как пшеничные зерна, и не так отшлифованные. Сквозь лупу хорошо просматривались грани естественного скола. «Чего доброго, а гранат наберу на браслет, вместо алмаза - на кольцо», - усмехнулась Лариса, складывая гранаты в мешочек. А как хотелось, как мечталось, чтобы на зависть всем, носить на пальце кольцо с первым алмазом, да не простым, а тем, первым, найденным на открытой ею богатой россыпи, а еще лучше - верх фантазии! - первой советской кимберлитовой трубки!..

От невеселых размышлений ее отвлекла журавлиная стая. Птицы пролетали низко, их печальные гортанные голоса, пронизанные тоской расставания, будили грустные воспоминания и жалость по давно ушедшим годам, по близким дорогим людям, которых уже не существует на земле, а только живут в памяти тех, кто их знал.

Лариса долго смотрела вслед улетающим к югу птицам. И вспомнились ей сейчас почему-то не самые страшные дни фронтовой жизни, не ослепляющие торжеством радости дни великой победы, а самая первая заурядная бомбежка, под которую она попала, наивная и глупая-в общем-то девчонка, зеленая первокурсница ленинградского университета, не прослушавшая еще ни одной лекции на своем геологическом факультете, да первый неравный бой отчаянных зенитчиков с прорвавшимися на ленинградское шоссе немецкими танками. И побудили воспоминания журавли да кроваво-красные гранаты. А может быть, и не гранаты, а те капли крови, что стекали с кусков лосятины, положенной на жерди, и падали на жухлую траву, на опавшие листья. Найденные ею гранаты лишь напоминали о тех каплях.

Тогда тоже было лето. Знойное лето сорок первого, года.

Война смешала все мечты и планы. В дни, когда началось вторжение гитлеровцев, она с золотой медалью окончила десятилетку. Как и многие сверстницы, она верила в скорое и неизменное поражение зарвавшихся фашистов. Молодость всегда беспечна и самоуверенна. Под вой сирены воздушной тревоги Лариса, затаив дыхание, искала свою фамилию в вывешенном приказе о зачислении на геологический факультет. Она была в числе тех немногих счастливцев, которых приняли в университет без вступительных экзаменов. И тот скромный листок приказа, приколотый канцелярскими кнопками к фанерному щиту, казался Ларисе в те минуты надежной путевкой в грядущую романтическую жизнь. Она даже в самых страшных кошмарных снах не могла предположить, какие жестокие, экзамены ей, всему ее поколению, приготовила судьба, какую школу долготерпения и мужества, какие четыре года фронтового университета ждут ее в близком будущем. Но будущее - это завтрашний день, это то, о чем никто пока не знает, чего еще нет. До него еще надо дожить. И потому сегодняшние радости рождали счастливую надежду.

- Тебя зачислили? - перед Ларисой стояла девушка, темные волосы до плеч, лицо красивое, хотя и в легких веснушках, а в глазах, широко раскрытых, неподдельное счастье.

- Да, зачислили. Третья сверху моя фамилия.

- А моя девятая. Говорят, что девятка - счастливое число. Нам вместе учиться в одной группе. Давай начнем дружить? - предложила девушка и протянула руку. - Согласна?

- Согласна.

- Меня зовут Таня. А тебя?

- Лариса.

- У тебя красивое имя, - сказала Таня, - как у героини фильма «Бесприданница».

- Знаю, там Алисова играет, - ответила Лариса. - Но и у тебя не хуже. Тоже литературное, пушкинское.

Они бы и дальше продолжали беспечно щебетать, но в вестибюле появился долговязый дежурный с красной повязкой на рукаве и противогазом на боку.

- Вы что, вертихвостки, нарушение делаете? Не слышали воздушной тревоги?

- Мы… мы приказ тут читали, - стала оправдываться Татьяна.

- Зачислили?

- Да, да, зачислили, - Лариса закивала.

- Это хорошо. А теперь марш в убежище!

- Счас, дяденька! - озорно крикнула Лариса, устремляясь вниз по широкой лестнице, увлекая за собой Татьяну.

- Какой я вам дяденька, когда учусь на втором курсе. Погодите, доберусь я до вас, вертихвостки симпатичные! - раздавался за спиной голос дежурного. - Эй, не туда!.. Левее и вниз! Стрелками указан путь в убежище!..

С того времени прошло двенадцать лет. И сейчас, с вершин прожитых ею лет, оглядываясь назад, Попугаева с грустной радостью видела первые в ее жизни студенческие дни.

Она помнит, как в просторных залах минералогического музея они немного растерялись от обилия и красоты естественных образцов первозданной природы и еще больше уверовали молодыми сердцами в правильность выбранного жизненного пути и профессии. Попугаева с невольной улыбкой видит себя ту, семнадцатилетнюю, которая впервые попала в богатейший мир бесценных экспонатов, для которой надписи и мудреные названия тогда ровным счетом ничего не значили. Тогда ее привлекали лишь внешняя красота да простое богатство - самородки золота, платины, серебра да драгоценные камни - прозрачные кристаллы алмазов, ярко-алые рубины, густо-зеленые изумруды. Неужели и им придется искать в дикой природе такие дорогие камни? От одной такой мысли захватывало дух.

- Смотри, Лариса, какой алмазище, - Татьяна тыкала пальцем в ограждающее стекло.

- Красота!

Татьяна все искала бриллианты, но почему-то их не находили среди естественных образцов. Попугаева с улыбкой вспоминает, как они были наивны, Даже трудно поверить в такое. Неужели тогда не знали, что бриллианты - это отшлифованные алмазы? Лариса может с уверенностью сказать, что знала, но все же хотелось найти и посмотреть бриллианты.

А потом подолгу рассматривали густо-красные кристаллы гранатов. К их удивлению, оказалось, что и Лариса и Татьяна недавно взахлеб читали «Гранатовый браслет» Куприна.

- Вот это была любовь! - Татьяна вздыхала, и было видно, что она завидовала героине книги. - До самой смерти сплошное самопожертвование. Не то теперешние парни - сплошные приставалы.

- Любовь, конечно, сильная, - согласилась Лариса. - Только мне такие типы не нравятся.

- Почему?

- Потому что безвольные и нецелеустремленные.

И они проходили мимо многих и многих ценных и уникальных минералов, не обращая на них ровно никакого внимания, равнодушно скользя по экспозициям наивно самоуверенным взглядом. Эх, молодость, молодость! Попугаева потом не раз, стыдясь самое себя, вспоминала тот первый студенческий поход в музей. Особенно после войны, когда уже училась в университете и была настоящей студенткой. Музей после войны восстановили, однако многие редкие образцы были безвозвратно утеряны, и о них лишь вспоминали те, кто бывал в залах еще до блокады.

Залы минералогического музея стали для Попугаевой своеобразной аудиторией, где она проводила многие свободные от учебы часы. Здесь наглядно можно было видеть и получить исчерпывающее представление о величайшем могуществе нашей планеты, познакомиться с неисчерпаемыми сокровищами и природными богатствами родной страны. И если семнадцатилетняя Лариса проходила мимо уникальных уральских самоцветов, то уже потом, через четыре года долгой войны, студентка, другими глазами рассматривала редкостные образцы. Что говорить, с давних времен пользуются мировой известностью драгоценные камни Урала: бархатисто-фиолетовые аметисты, сочные изумруды, не уступающие по своей красоте лучшим изумрудам Колумбии, многоцветные турмалины, нежно-голубые топазы, янтарно-желтые гелиодоры, удивительные аквамарины. А как богат и своеобразен мир пестроцветного камня! Причудливы и фантастически ошеломляющи нарисованные рукой природы картины на уникальных образцах яшмы; великолепны, словно выведены искусным мастером, задумчивые узоры малахита, ярка и разнообразна палитра красок у порфиров и мраморов…

Знаменитый Малахитовый зал Зимнего дворца отделан из редкостной двухсотпятидесятитонной глыбы чистейшего малахита, найденного в 1836 году иа Меднорудянском месторождении близ Нижнего Тагила. А великолепной красоты саркофаг, который хранится в Петропавловском соборе, выточен искуснейшими мастерами из крупной монолитной глыбы розового орлеца (родонита), весившего, почти пятьдесят тонн, добытого на Среднем Урале. А уникальная карта Франции, выложенная из многоцветной яшмы! Это выдающееся произведение находится в Лувре и снискало русским мастерам высшую награду Всемирной выставки 1900 года в Париже, а ее автор В. Мостовенко был награжден Командорским крестом Почетного легиона.

Попугаева особенно тщательно знакомилась и старалась запечатлеть в памяти разнообразные естественные формы минералов, какими они встречаются в природе. Здесь и строгие, геометрически правильные кристаллы и потерявшие свою первоначальную форму, и кристаллы, вкрапленные в другие минералы…

Останавливаясь перед окаменелыми древовидными плауновыми растениями, Лариса мысленно переносилась на миллионы лет назад, в далекий каменноугольный период, в пору пышного расцвета наземной растительности. В породах, образовавшихся сотни миллионов лет назад, например, сохранились отпечатки древнего растения, имевшего вид обычного папоротника, но размножавшегося семенами…

Богаты и разнообразны недра, удивительна и неповторима картина далекого прошлого нашей обыденной, на первый взгляд, земли, на которой предстояло жить и работать.

Кто бы мог предполагать, что военные события станут развиваться так трагически и так стремительно! В первые дни казалось, что превосходство немцев временное, пока мы не подтянули главные силы, пока гитлеровцев сдерживают лишь пограничные войска и передовые заслоны, которые, естественно, не могут остановить такую лавину…

Но прошла первая неделя войны. А сколько уже потеряно! На второй день войны фашистские танки ворвались в Каунас, на третий - в Вильнюс, после тяжелых боев пришлось оставить Лиепаю… Утром в четверг гитлеровцы овладели Даугавпилсом, но во второй половине дня их выбили из города, однако к ночи немцы снова овладели этим городом. К этому времени прояснилось и четко определилось направление главных ударов гитлеровских армий группы «Норд», вторгшихся в Прибалтику: головные танковые соединения, как острия стрелок на карте, нацелились на Ригу и на Псков… А от Пскова прямая дорога на Ленинград!..

Война приближалась к границам области. Нужно было срочно создавать оборонительный пояс на подступах к городу Ленина. Военный совет фронта утвердил принципиальную схему инженерных сооружений по реке Луге. На заседании горкома партии Жданов, оценив сложную обстановку, определил конкретные задачи партийных и советских органов в создании оборонительного пояса на ближних подступах Ленинграда.

- Три четверти наших усилий должны быть обращены именно на это, - подчеркнул Андрей Александрович, показывая красным карандашом на карте линию от Кингисеппа на Лугу и далее к озеру Ильмень. - Сделаем неприступной Лужскую позицию!

Многие работники горкома и обкома партии, горсовета пошли на строительные участки как уполномоченные Советской власти.

Строительство оборонительного укрепленного района разворачивалось быстрыми темпами. Десятки тысяч ленинградцев, главным образом женщины и пожилые мужчины, не подлежавшие призыву, возводили огневые точки, копали противотанковые рвы и заслоны. В горком партии поступали сведения о трудовых успехах и первых потерях. Гитлеровцы стали бомбить строительные участки, обстреливать беззащитных из пушек и пулеметов.

В те первые дни ленинградцы, полные решимости и оптимизма, еще не осознавали всех размеров катастрофы и надвигающейся лавиной чудовищной опасности, но они верили в свое неизбежное торжество. И лозунг партии «Все для фронта, все для победы!» проходил через каждое сердце, зажигая и вдохновляя. Судьба страны, судьба города Ленина стала для каждого его собственной судьбой. Заводы и фабрики перестраивались на военный лад, осваивая новую, нужную фронту продукцию. У станков, заменив отцов и мужей, встали женщины и подростки. Десятки тысяч горожан спешно возводили оборонительные рубежи.

Лариса с утра и до позднего вечера пропадала в университете, где у нее оказалась масса работы: тут и курсы гражданской обороны, обязательные для всех студентов и преподавателей, и лекции по оказанию первой помощи пострадавшим, и комсомольские дела, и дежурства в бомбоубежищах, А когда начали формировать строительные отряды, Лариса была в списках одной из первых. Она очень волновалась, что ее, в общем-то лишь формально студентку первого курса, могут и не взять, как не взяли в дивизию народного ополчения, как не взяли в спецшколу при райкоме комсомола, где, по слухам, готовили радисток для партизанских отрядов, как не взяли в школу планеристов и парашютистов, отказали в приеме на снайперские курсы. И везде ответ был примерно один и тот же. Заглянув в документы, ей говорили! «Надо чуть подрасти, вам еще и восемнадцати-то нет». Ну разве она виновата, что появилась на свет лишь в сентябре двадцать третьего года, а не раньше? И вот наконец-то зачислили.

На сборы были отпущены считанные минуты. Она пулей помчалась к себе домой, чтобы предупредить маму, чтобы собрать кое-что в дорогу.

Комната оказалась запертой. Значит, мама еще на работе. В глаза бросилась записка, что лежала на столе. Лариса ее развернула. Мать своим крупным почерком писала, что уезжает со всей конторой куда-то под Кингисепп строить оборону, что подробнее, где она будет, напишет в письме, и просила, чтобы доченька была благоразумной, обязательно варила себе горячую пищу, а не питалась всухомятку, что деньги на первое время лежат в ящике комода под простынями. Чтобы проведала сестренку, она у дяди Коли.

В комод Лариса не полезла, денег не взяла. Обойдется и без них. На строительство оборонительного рубежа их повезут на машинах, там будут они жить на военном положении, на всем готовом. Ей очень хотелось скорее стать самостоятельной, надоело считаться иждивенкой у матери, которая с трудом сводит концы с концами. Каждая копейка на счету. С тех пор как не стало отца, жизнь в их семье резко изменилась. Из многокомнатной квартиры они перебрались сюда, в эту комнатушку. Мебель и ценные вещи постепенно увозились на базар, но вырученные рубли тоже быстро исчезали, а прорехи в семейном бюджете росли и множились. Но теперь, когда Лариса стала студенткой, наметился перелом в их существовании. Как-никак, а отличнице и медалистке, принятой без вступительных экзаменов, положена стипендия. Не ахти какая, а все же подспорье.

Лариса сняла с этажерки томик Островского «Как закалялась сталь». На титульном листе надпись отца, Лариса знала ее наизусть, но все же развернула книгу, пробежала глазами родные буквы:

«Будь такой же честной коммунисткой, как автор этой замечательной книги».

И размашистая уверенная подпись.

Каждый раз, когда ей нужно было принимать какое-нибудь, самостоятельное решение, Лариса мысленно советовалась с отцом. Она брала книгу Островского и думала о том, как бы на ее месте поступил отец, что бы он ей посоветовал. И сейчас, собираясь в дорогу, уезжая со стройотрядом, как им говорили на «непродолжительное время», Лариса и не предполагала, что уходит из дома на долгих четыре года войны. Она чувствовала внутреннюю потребность мысленно обратиться к дорогому ей человеку и доложить ему, как докладывала раньше, с пионерским салютом, о полученных отличных оценках или о проделанных общественных школьных делах. И сейчас ей хотелось заверить, что студенты построят такие огневые рубежи, такие оборонные узлы, что фашисты через них никогда не пройдут!

Потом набросала свою записку и положила ее на стол рядом с той, что написала мать.

День выдался солнечный, теплый, безветренный. Словно бы специально природа расщедрилась на ласку. Именно в такие дни и приятно ехать за город, поближе к природе.

Около университета Лариса вспомнила, что не навестила сестренку. «Не беда, - подумала она, - надо хоть попрощаться с дядей Колей». А у автоматной будки вытянулась очередь. Военных пропускали без очереди. Наконец Лариса вошла в стеклянную будку, быстро набрала служебный номер дяди Коли, вернее, Николая-Гавриловича, ближайшего друга отца еще с дней революции.

- Дядя Коля, до свидания! Мы всем курсом уезжаем на работы.

- Куда же?

- Пока тайна! Но вы сами, наверное, знаете хорошо, куда. Мы на машинах едем.

- Постой-постой, Лариса. Один вопрос тебе. - Николай Гаврилович старался говорить спокойно, чтобы ей не передались его опасения. - А что ты взяла с собой па дорогу?

- Дядя Коля, а что, собственно, надо нам? Ну, взяла мыло, ну, полотенце…

- И все?

- И все. - И добавила, чтоб тот не волновался: - Денег еще чуть-чуть.

- Скажи, а плащ ты взяла? Котелок, ложку уложила в рюкзак? И еще не забудь теплое белье и обязательно продукты.

- Может быть, пару буханок хлеба посоветуете, дядя Коля? - в голосе Ларисы прозвучали недоверчивые и насмешливые нотки. - Мы же на несколько дней всего! Не надо шутить, дядя Коля!.. Никто из девчонок ничего подобного не взял. Не беспокойтесь! Спать будем на сеновале…

Николай Гаврилович долго не опускал трубку. Никакие добрые его советы не принимались. Молодежь уходила в неизвестность налегке, с шутками и песнями. И страшно было за нее и, откровенно, завидно. Не так ли весело, беспечно-уверенно в том, восемнадцатом, они, молодые красногвардейцы, отправлялись на войну с беляками?

Невольно вспомнились те дни юности, тяжелые дни обороны Петрограда, когда чуть ли не у стен города останавливали полки Юденича. От той памятной ночи, вернее ночной яростной атаки, у Николая Гавриловича остался продолговатый шрам на левой ноге; рваная метка осколка снаряда. И радостное сознание - беляков-то остановили!.. Он помнит до сих пор теплый и пряный запах развороченной темной земли, который шел от огромной воронки, а рядом два друга - Санька и Толька охали и ахали, неумело перехватывая чистой портянкой рваную рану на его ноге, радостно приговаривая: «Побегли, офицерики! Побегли, едрена мать их!»

Бомбежка была жестокая. Даже не хотелось верить, что в середине двадцатого века представители культурной нации, используя современную технику, способны на такое зверство: расстреливать с воздуха беззащитных женщин и детей.

Прилетели гитлеровцы в полдень. А с утра ничто не предвещало о надвигающейся опасности. День выдался солнечный, теплый, по небу плыли редкие облака, нежные и легкие, и белые-белые, как стерильная вата. И у Ларисы с утра было хорошее настроение: их группе, первокурсницам, разрешили краткую «постирушку». Выдали по куску хозяйственного темного жесткого мыла и каждой, кроме ее личных тряпок, навалили по охапке грязного, пропитанного потом и задубевшего мужского белья, выгоревших рубах, брюк, курток. Но девчонки-первокурсницы рады были до чертиков, что именно им доверили «постирушку». У каждой до ломоты ныла спина. С рассвета и до темноты не выпускали из рук лопаты, работали с отчаянной злостью и надеждой. Землю отсчитывали по вынутым кубометрам. А противотанковый ров уже принимал свои жесткие очертания. Рядом возводились огневые рубежи, но там почему-то дело не очень спорилось, где-то задерживали доставку цемента и нужных железных конструкций. Потому-то их группе, первокурсницам, которых с копки рва должны были перебросить на подмогу строителям огневого рубежа, и разрешили краткую передышку, разрешили ту самую «постирушку».

Озеро Врево находилось в нескольких километрах, а проселочная дорога туда была сплошной радостью. Белье везли на подводе. Солнечный сосновый бор, задумчиво-хмурый ельник и празднично-белая, как из сказки, березовая роща. А потом деревья расступились, и в глаза ударила манящая синева воды.

- Ой, девочки, красота какая! - воскликнула Татьяна и, схватив туфли в руки, рванулась к берегу.

- Вода теплая!

Никакая сила не могла удержать девчонок. С радостным визгом и смехом, стаскивая на ходу платья, блузки, юбки, они бросались в синь воды.

Лариса надолго запомнила то шумно-беспечное купание. Потом, за годы войны, ей приходилось не раз купаться в озерах и реках, однако всегда старались мыться торопливо, как-то незаметно, тихо и скрытно, ибо в сердце постоянно жило чувство страха и опасности.

После купания, свежие и бодрые, дружно взялись за стирку. Сушили тут же, на солнце. На прибрежных кустах и низких деревьях, а то и просто на траве раскладывали чистое белье и одежду.

- Ой, солдаты! - вдруг отчаянно закричала толстая девчонка, развешивая на кустах белье.

Она бросила постиранные нижние рубахи и стала спешно натягивать на себя непросохшее платье.

- Немцы?! - выдохнул кто-то с испуга.

- Да нет же. Наши!.. - раздался успокаивающий голос преподавательницы.

- Все равно мы раздетые! Не пускайте их сюда!

В группе начался переполох. Лариса тоже спешно натянула влажное платье, поправила волосы.

А бойцы тем временем приблизились к озеру и встали на привил. С ними находились и пушки с длинными стволами. Купаться бойцам, видимо, командир ихний не разрешил. Они только умывались, брызгались друг на друга. А пожилые тут же повалились на траву, в тень под деревья. Видно было, что они устали, пропылились. Давно, видать, двигаются пешим ходом.

Лариса, а с нею Татьяна и еще несколько осмелевших девчонок пошли к бойцам.

- Куда путь держите, соколики?

- Соколы летают, а мы пехом чешем.

Бойцы окружили девушек. Засыпали вопросами. Парни молодые, ухватистые, вопросы с намеками. Девчонки жмутся друг к дружке, хохочут, парируют колкости. А Лариса серьезная. Отвечает просто и спокойно, деловито. Рассказала, что они из Ленинграда, из университета, роют против немецких танков заграждение.

Сейчас, конечно, смешно ей, как вспомнит, а тогда она жила наивной решимостью и надеждой.

- Кто у вас старший? - спросила Лариса. - Мне командира надо.

Выступил ладный из себя сержант:

- Я тоже командир, - и добавил: - Игорем зовут меня. Игорь Миклашов.

Лариса взглянула на его петлицы. Там поблескивали треугольники. Она знала, что треугольники ниже, чем кубики, а кубики ниже, чем продолговатые шпалы. У дяди Коли были на петлицах шпалы. Но сейчас ей было важно высказать свою просьбу. И она, глянув ему в глаза, сказала:

- Возьмите меня к себе, возьмите санитаркой!

Сержант и рад бы, да на каком основании? Без приказа не зачислишь в батарею, на довольствие не поставишь. Обо всем этом он сбивчиво пояснил девушке, которая ему так сразу приглянулась.

- Надо лейтенанта позвать.

Лейтенант не заставил себя долго ждать. Щеголеватый, весь в ремнях, на груди поблескивает значок ГТО-2.

- Командир взвода Кирилл Оврутин, - представился он, не сводя глаз с Ларисы.

Выслушал ее горячую просьбу. Помолчал для важности, потом сказал:

- Сам я не вправе решить. Но вы дайте мне ваш адресок, - и учтиво подставляет ей записную книжку, протягивает карандаш. - Как только я с начальством полка улажу этот вопрос, сразу дам знать.

Лариса и на это была согласна. А вдруг и вправду поможет?

Самолеты появились внезапно. Они вынырнули из облака и с нарастающим воем моторов устремились к земле, к противотанковому рву, где находились безоружные мирные люди, главным образом женщины. Летчикам, конечно, это было хорошо видно.

Нудно и гулко завыла сирена воздушной тревоги. Девчонки в страхе сбились в кучу.

- Что вы делаете, глупые! - срывая голос, закричал старый преподаватель, расталкивая студенток костлявыми руками. - Разбегайтесь! Побьют, как куропаток!..

А куда бежать, когда противотанковый ров кончался вертикальной стеной. На нее без лестницы не влезешь. А тут послышалось еще и тревожное, полное жалобы, мычание коров. Большое стадо паслось на лугу вдоль вырытого котлована. Животные предчувствовали беду. В стороне; за лесом, яростно захлопала скорострельная пушка, и в небе, не долетая до самолетов, стали разрываться белые вспышки.

- Ложись!!! - кричал кто-то хриплым басом. - Ложись!..

Лариса инстинктивно прижалась спиною к глинистой стенке рва, странно ощущая сквозь платье нагретую солнцем каменистую землю. А сверху, со стороны солнца, казалось, прямо на нее стремительно надвигалась тяжелая и громадная ревущая железная птица с намалеванными крестами на крыльях. Тускло сверкнули на солнце края алюминиевых плоскостей, а за прозрачным колпаком одной, гудящей моторами, птицы Лариса на какой-то миг увидела немца, увидела в профиль, и в ее сознании запечатлелась яйцевидная, обтянутая черным шлемом голова.

А в следующее мгновение началась пляска огня и грохота. Земля, как живая, вздрагивала под ногами и у нее за спиной. Бомбы рвались всюду - и в противотанковом рву, и там, где паслось стадо. Обезумевшие животные бросились в разные стороны. Несколько десятков коров вскочили в ров. Они метались, бодая рогами и топча людей.

Вой, рев, мычание, отчаянные крики, взрывы бомб, треск пулеметов, разрывы снарядов - смешалось в едином страшном грохочущем хоре. Где-то вверху, на краю рва, надломилась елка и, поднимая тучу пыли, с треском упала неподалеку от Ларисы. Что-то горячее, обдав жаром щеку и шею, гулко шлепнулось в глинистую стену. Лариса в страхе присела, но тут, же вскочила - мимо бежала, отчаянно ревя, пегая корова, волоча по земле бледно-синие кишки, и она копытами наступила на них…

Гитлеровские самолеты взмывали вверх, делали разворот и снова пикировали на противотанковый ров…

И вдруг грохот кончился. Сквозь вопли раненых и рев животных послышались крики:

- Наши!.. Наши!..

Два краснозвездных истребителя стремительно набирали высоту и смело вступали в неравный бой. Вспыхивали на солнце алюминиевые плоскости, зеркалами отсвечивали плексигласовые колпаки, длинные белесые нити трассирующих пуль чертили прямые линии на синем фоне. Бой как-то сразу переместился в сторону. В огромном небе носились, как вьюны, вроде бы игрушечные самолеты. И оттуда, с неба, доносились, словно работа швейных машинок, пулеметные очереди, глухие торопливые хлопки скорострельных пушек.

Неожиданно Лариса увидела, как от фашистской стаи отделился один двухмоторный самолет, оставляя, за собой черный дымный хвост. Он несся к земле, все убыстряя полет, и вдруг на глазах стал разламываться на куски. Ей показалось, что это был именно тот самолет, в котором она видела яйцевидную голову фашистского летчика в черном шлеме…

- Сбили! Сбили гада!..

Но радостные выкрики тут же прекратились. Словно наткнувшись на преграду, сник и вспыхнул ярким пламенем наш истребитель. Он, теряя равновесие, камнем полетел вниз. Летчик выпрыгнул на парашюте, но возле него закружил немец, расстреливая из пулемета, пронзая тонкими белесыми иглами трассирующих пуль…

А в противотанковом рву, изрытом воронками, продолжался тихий ужас. Кричали и молили о помощи раненые. Ревели животные. То там, то здесь, возле округлых дымящих чадом воронок, лежали убитые. Лариса, оглохшая, словно у нее в ушах заложена вата, нахватавшаяся угарного чада, оцепенела и не могла сделать даже шага от стены, С ужасом оглядываясь вокруг. У нее ознобно похолодела спина, когда неподалеку увидела оторванную человеческую руку, костлявую кисть. Она узнала ее, руку старого преподавателя, которой тот еще несколько минут назад расталкивал их, оглупевших, сбившихся в кучу девчонок…

- Помогите!.. Помогите!.. Хоть что-нибудь сделайте…

Она услышала голос Татьяны. И увидела ее. Чуть в стороне, за небольшой грудой земли, возле двухколесной тачки, на которой вывозили грунт из котлована, Татьяна странно сидела на корточках, прижав обе руки к животу, а сквозь пальцы, расплываясь по светлому платью, сочилась густо-алая кровь.

- Сейчас! Потерпи!..

Лариса кинулась к ней. Но что она могла сделать? Чем помочь? Первое, что пришло в голову, - надо перевязать. Срочно перевязать, остановить кровотечение. Но чем? Где аптечка, где бинты?.. Не долго думая, Лариса схватила подол своего белого, недавно выстиранного платья. Но надорвать его не смогла. Тогда она в отчаянии стала грызть шов зубами и потом, собравшись с силою, оторвала кусок.

- Потерпи, милая… Потерпи…

Рана, к удивлению, оказалась маленькой, почти с ноготок. Но остановить кровотечение никак не удавалось. Перевязка не помогла. Татьяна таяла на глазах.

- Жжет… все внутри горит… не могу… не могу… Мама!.. Мамочка…

Лариса, глотая слезы, уложила ее поудобнее возле тачки, положив под голову чью-то куртку.

- Полежи, я сейчас… Я в штаб. Приведу врача! Мы тебя в больницу. Там вылечат. Обязательно вылечат.

Но штаба не существовало. На том месте зияла огромная, еще тихо чадящая воронка да вокруг валялись разбросанные почерневшие бревна, погнутая спинка железной кровати, какие-то папки бумаг, пробитая тумбочка…

Лариса кинулась искать санитаров. Где-то неподалеку, как она помнила, должны находиться медработники. Ей указали дорогу. В леске разбивали палатки с ярко нарисованными на белом фоне красными крестами. А вокруг них, располагая прямо на траве, укладывали раненых. Крупная женщина в белом халате зычно командовала:

- Только тяжелораненых! Их в первую очередь!..

Раненые стонали, плакали, просили воды, молили о помощи. У Ларисы ком подкатил к горлу. Она растерялась. Тут находились девушки, на которых страшно было смотреть. Одна, белокурая, сидела и держала свою оторванную руку, кость неестественно белела… По сравнению с ними ранение Татьяны казалось пустяковым. Но Лариса все же остановила врача, умоляюще попросила:

- Татьяна лежит, ранена. Давайте бинтов и йоду.

- А какое ранение? - спросила женщина-врач.

- Вот сюда, - Лариса пальцем показала, - в живот. Рана маленькая.

Врач посмотрела на нее, как смотрят на сильно провинившегося, но глупого ребенка. Тяжело вздохнула и повелела тоном, не терпящим возражений:

- Немедленно! - вы меня поняли? - немедленно сюда! В операционную!..

Вместе с Ларисой побежали еще две незнакомых студентки из старших курсов. По пути они захватили грубо сколоченные носилки, на которых выносили грунт.

Но они не успели. Маленькая рана оказалась смертельной. Татьяна все так же лежала на земле возле тачки, только голова ее неестественно запрокинулась и в широко открытых остекленевших немигающих глазах, необычно спокойных, тускло отсвечивало солнце…

Батарея окапывалась. Артиллеристы, уставшие после ночного марша, обнаженные по пояс, остервенело вгоняли лопаты в податливую землю. Сняв дерн и верхний короткий темный пласт плодородной почвы, лезвия лопат вгрызались в бурую слежалую глину. Пахло душно прелью, корнями, хвоей и солдатским потом. Тела артиллеристов лоснились, словно намазанные жиром. Солнце повисло над головой и палило нещадно.

- Хоть бы тучка завалящая подошла бы, - мокрый от пота боец отбрасывал на бруствер вырытую глину. - Изжариться можно вконец!

- Давай, давай вкалывай!

Сержант Петрушин с ожесточением вгонял по самый край лопату и, пружиня жилистое загорелое тело, тренированно ловко швырял бурые комья наверх, углубляясь в землю, прорывая ход сообщения. Чуть впереди, за кустистыми елками, мелькали коричневые тела батарейцев, сооружавших позицию второго орудия.

Издали, со стороны Пскова, до которого было несколько десятков километров, чуть слышно, заглушенно доносились разноголосые беспорядочные раскаты, словно там рокочут, зарождаются громы, повторяемые многократно эхом. И, слушая настораживающий тот гул, батарейцы понимали, что оттуда доносится клокотание тяжелого боя, он наверняка может покатиться стремительной волною сюда, на артиллерийскую позицию, и если не успеешь, не поспешишь зарыться в землю, спрятать за бруствером зенитные пушки, которые не имеют даже обычных защитных щитов, то очутишься перед той волною, словно голый и раздетый, открытый со всех сторон. Не слышно было ни команд, ни поругивания младших командиров, обычно подгонявших на полевых учениях бойцов, торопя их зарываться в землю. Тут каждого подхлестывало сознание надвигающейся опасности. Слышался лишь гортанный придых, стук лопат о прессованную годами глину, тяжелое дыхание да разные ругательные слова, хрипло вылетающие из пересохших глоток.

Лейтенант Кирилл Оврутин расстегнул ворот. Ему бы тоже хотелось сбросить гимнастерку, пропитанную потом и противно прилипающую к телу, остаться обнаженным по пояс, как его подчиненные, подставив спину и бока солнцу и легкому ветерку. Но он не мог позволить себе такой роскоши. На его плечах командирские обязанности. Он знал, что бой может вспыхнуть каждую минуту.

Утром Оврутин получил приказ: выдвинуться вперед, соорудить огневую позицию и нести охрану ленинградского шоссе, прикрывать от воздушного нападения части стрелковой дивизии, которая по указанию командования Северо-Западного фронта находится во втором эшелоне и совершает днем марш из района Дубоновичи к Луге для занятия оборонительного рубежа.

Приказ был прозрачен как стеклышко, и Кирилл понял главное: наши отходят… Подполковник, отмечая на карте место, где должна разместиться батарея, предупредил:

- Фронт на живую ниточку держится… Если немцы его прорвут, то не исключена возможность, что вам придется отражать танковую атаку. Так что, лейтенант, зарывайтесь поглубже и готовьтесь ко всем неожиданностям.

Приказ есть приказ, его надо выполнять. Несколько дней назад, когда создавали дивизион, Оврутин мечтал лишь об одном: попасть на самый опасный участок, в пекло боя, где можно будет проявить себя. Мечтал о самостоятельном задании, чтобы лично, без чьей-либо помощи, принимать решения. И сейчас, когда, казалось, такая возможность ему представилась, Оврутин неожиданно для себя ощутил где-то внутри смутную тревогу одиночества и еще всплывшие откуда-то из прошлого забытые чувства робости и неуверенности, словно ему предстоит одному перейти по тонкому льду широкую реку… Ответственность навалилась на него и давила.

Кирилл позавидовал своим подчиненным. Те энергично рыли землю, действовали, выполняя его волю. И это в какой-то мере снимало с них неуверенность и всякие сомнения. Орудия укрыть надо - значит и вкалывай лопатой, торопись. Чем глубже зароешься, тем больше шансов остаться целым, остаться живым. Логика простая. А Оврутину, помимо обычных задач - окапываться с орудиями и вести огонь по наземным целям приходилось довольно часто за три года командирской службы, - предстоит принимать самому решения в тех непредвиденных ситуациях, о которых никто толком пока не знает. Отход частей может кончиться весьма неожиданно - так, что батарея окажется лицом к лицу с врагом. И сейчас Оврутину очень захотелось иметь где-то рядом старшего командира, слышать его грубоватый окрик, раздраженный голос, короткий приказ, требующий беспрекословного выполнения…

Кирилл выбрался из укрытия и остановился возле тонкой березки, что росла в начале пологого спуска с холма. Отсюда просматривалось асфальтовое шоссе, убегающее по волнистой местности туда, где впереди на линии горизонта чуть виднелись в голубоватом мареве крыши села.

Холм густо порос молодняком, кустами орешника и черемухи, а на вершине его стояли несколько берез, сосны и кряжистые темные елки. Внизу, у подножья, зарывалось в землю боевое охранение - взвод из дивизии народного ополченья. Чуть в стороне две женщины выкашивали небольшой луг, косы сверкали в лучах солнца.

Оврутин прислонился спиной к березке, и на какой-то миг далекий гул боя показался ему знакомым с детства шумом падающей воды… Он прикрыл глаза и увидел дугообразную белоснежную плотину Днепрогэса. В памяти всплыли не тревожные дни штурма, а те краткие минуты отдыха в обеденный перерыв. Увидел крепких, загоревших до темноты ореха друзей-бетонщиков, лежавших вокруг надутой автомобильной камеры, и самого себя в вылинявших синих плавках. За спиною глухо шумели пенистые водопады, шумел Днепр.

- Товарищ лейтенант!

Оврутин круто обернулся на зов. Видение Днепрогэса исчезло. Возле свежего бруствера стоял заряжающий первого орудия казах Тагисбаев, обнаженный по пояс, на голове в виде чалмы накручена гимнастерка.

- Товарищ лейтенант! Там задержание есть.

- Какое задержание? Ты о чем говоришь?

- Переодетый женщина в красноармейский форма, вот какой задержание.

- Что за чепуха!

Оврутин направился в глубь огневой позиции, на ходу окидывая придирчивым взглядом работу бойцов, давал указания. Еще немного, и можно будет сказать, что главное сделали. Какая-то неведомая сила подстегивала людей, они с остервенением долбили землю, понимая, что времени осталось мало, очень мало. Слева, по ту сторону шоссе, в глубине зарослей ельника, окапывалось третье орудие.

- Кого там задержали?

- Здесь она, товарищ лейтенант!

Оврутин вышел к снарядной повозке и возле нее увидел задержанную. Молодая, ладная, лет восемнадцати, В новой красноармейской форме, сапогах, на голове пилотка, из-под которой выбивались и свисали к покатым плечам густые волосы. Лицо девушки показалось Оврутину очень знакомым..

- Что за маскарад? - строго спросил лейтенант, напряженно вспоминая, где и когда они встречались.

Но Лариса, а это была она, облегченно вздохнула и улыбнулась. Она первая узнала его и шагнула навстречу:

- Это я, Лариса… Помните? У озера Врево вы адрес мой записали?..

Ларисе казалось, что ей повезло. Как-никак, а командир знакомый. Не отправит в тыл. После той бомбежки она твердо решила выбраться на передовую. Она стала торопливо рассказывать, как ей выдали полное обмундирование, как дядя Николай Гаврилович переслал тридцать рублей и она на все деньги накупила в аптеке бинтов, йода, даже от головной боли порошки взяла, одним словом, сумка полна медикаментов.

- А на санитарку я немного на курсах училась, кружок Осовиахима при школе в прошлом году кончила. Еще до университета!

Оврутин смотрел на нее и не знал, что предпринять. То ли отправить в тыл, как задержанную на огневой позиции, то ли оставить в батарее, руки санитарки, хоть и неопытной, могут пригодиться, то ли пустить вперед к фронту, но едва ли она доберется до передовой, если по шоссе уже отходит стрелковая дивизия, вот-вот должны показаться первые машины…

- Лейтенант, наше охранение сматывается!

- Что?!

- Сматывает удочки, лейтенант, - сержант, с прилипшими мокрыми волосами, обнаженный по пояс, перемазанный глиной, прибежал с лопатой в руке. - Вон, смотри сам!

- Не уходить никуда, стоять здесь, - повелел девушке Оврутин, а сам чуть не бегом поспешил к шоссе, к пологому скату, где еще недавно пехотинцы старательно рыли окопы.

Окопы были пусты. Последний солдат, держа винтовку за ствол, как палку, торопился догнать уходящих товарищей.

- Стой! - крикнул Кирилл. - Стой, кому говорю!

Он побежал наперерез уходящим пехотинцам, на ходу расстегивая кобуру. Кирилл был полон решимости удержать, заставить вернуться в окопы боевое охранение. Без них зенитчики оставались одни, как раздетые зимой в степи, открытые любым ударам наземного противника.

- Стой, так твою мать!..

На окрик оглянулся командир пехотинцев, невысокого роста, плотный чернявый мужчина с крупными чертами лица. На его петлицах выделялся новенький кубик - знак отличия младшего лейтенанта.

- Ты чего, сосед, горячишься? - деловито-спокойно спросил младший лейтенант, удивленный взволнованностью Оврутина.

- Куда же вы, а? - Кирилл глотнул воздух и еле сдержал себя, чтобы не выматериться. - Бросаете батарею на кого?

- А к вам, лейтенант, разве… не поступал?

- Что - поступал?

- Как что? Разумеется, приказ.

- Какой приказ? - Оврутин готов был вот-вот сорваться.

- Отходить. У меня распоряжение комбата, - младший лейтенант похлопал по нагрудному карману и, понизив голос, доверительно сообщил: - У Николаева позицию велено занимать.

- А как же мы?

- Немного подождите, готовьтесь… Раз нам приказ пришел, значит, и вам придет. А здесь оставаться рискованно!.. Там, у Пскова, кажется, треснула ниточка… Мне приказано скорым маршем, понимаешь?

И он, махнув на прощанье рукой, побежал к своему взводу. Оврутин, сунув пистолет в кобуру, рывком закрыл кнопку. Неужели и ему сейчас последует приказ отходить? Он ничего не понимал. С самого утра вкалывали, сооружали позицию, а теперь бросать?

По шоссе с шумом промчались три грузовые машины с ранеными, за ними на некотором расстоянии катила поврежденная легковушка. Стекла выбиты, одна дверца сорвана. На подножке стояла санинструктор, на рукаве белая повязка с красным крестом. Она согнулась и, выставив вперед голову, вцепилась в дверцу. Ветер трепал ее темные волосы. Машина мчалась как на гонках, от нее веяло тревогой и обреченностью.

Оврутин, чувствуя нутром, что надвигается на него какая-то страшная опасность, ею пропитан застывший воздух, заспешил к своему наблюдательному пункту.

- Телефонист, штаб… Скорее!

Прошло минут пять, когда наконец удалось связаться с дивизионом. Там ничего не знали. Пока Оврутин объяснял, связь неожиданно прервалась. Сколько телефонист ни старался, дивизион молчал.

На НП стали приходить с докладами командиры орудий. Первым явился командир третьего орудия старший сержант Червоненко. Высокий, крепко сбитый, широкоскулый, он напоминал молодого запорожского казака с картины Репина. Червоненко был родом из Николаева, работал клепальщиком на судостроительном, и Оврутин звал его «земляком».

Вслед за Червоненко в блиндаж спустился худощавый и всегда хмурый сержант Беспалов, командир первого орудия. Он пришел, даже не стряхнув с одежды глину, в измазанных сапогах. Вскинул ладонь к виску и хриплым голосом доложил комбату коротко и четко:

- Задание выполнено.

Кирилл Петрушин пришел последним, застегивая на ходу пуговицы гимнастерки, умытый, влажные волосы зачесаны.

- Пожрать чего-нибудь, - произнес Петрушин после доклада, - куском мяса в зубах поковыряться.

- Поросятиной или гусятиной? - в тон ему спросил Червоненко.

- Сейчас они вам наковыряют, что и своих зубов не соберете, - раздраженно сказал Беспалов. - Слышите, какой гул идет? И шоссейка пустая, ни одного беженца, ни отступленца…

Оврутин обвел присутствующих долгим взглядом, хмурым и сосредоточенным, командиры орудий притихли. Вынул пачку «Беломора», протянул, но взял только один Червоненко двумя пальцами папиросу, остальные отрицательно замотали головами. Оврутин закурил, сделал несколько глубоких затяжек, выпуская дым через нос. «Спокойнее, - сказал он сам себе. - Без психики! Раз надо, так надо, ничего не попишешь». Слева в открытый ход просматривалась траншея, и в конце ее виднелась широкая загорелая спина сержанта взвода управления, который устанавливал перед бруствером стереотрубу.

- Командиры орудий, нечего тут лясы точить. - Оврутин хотел сказать как-то по-иному, не так, но слова сами срывались с кончика языка, он злился на себя за непроизвольную резкость, а со стороны лицо лейтенанта казалось хмурым и холодно строгим, как на инспекторской поверке. - По местам. Еще раз изучите местность в своих секторах для стрельбы по наземным целям да проверьте ориентиры. И дальность до каждого уточните. Поточнее определите дальность.

- А как же мы без пехоты, без прикрытия? - вслух сказал Беспалов то, о чем каждый думал.

- У пехоты, свое командование, у нас свое, - так же резко ответил лейтенант, делая упор на слове «свое» и пресекая любое обсуждение, добавил: - Идите!

Командиры орудий гуськом двинулись к выходу. Оврутин с откровенной завистью посмотрел им в спины. Им есть у кого спросить, и они, подчиняясь воле командира, его воле, пошли выполнять приказ. А кто ему прикажет? Связь не работает. Заснули они там, что ли? Если отходить, то надо сейчас, как бы потом не было поздно. Но на себя взять такое решение Кирилл просто не мог. Учеба в училище, годы службы приучили к четкому и беспрекословному повиновению, чего он сам добивался от других. «Раздумывать в бою будет некогда, - повторяли часто в училище. - Четкое исполнение приказа - залог победы!» И он был убежден и верил в эту аксиому, пока вот не пришлось самому перед, первым боем ощутить себя думающей личностью. Все те бои с самолетами были чем-то вроде первой пробы. Он остро и ясно понимал, какую хрупкую боевую единицу они представляют, тем более против наземных целей, особенно против танков. Какая-то неясная, неосознанная обида жгла изнутри, вызывая щемящее чувство отчаянного одиночества, словно он свалился в море с мчавшегося на полном ходу катера и никто не обратил внимание на его отсутствие, как будто так и надо на самом деле, а до берега далеко, и набухшая одежда тянет вниз.

Тонко и нервозно зазвонил полевой телефон. Связист обрадовался и с веселой радостью на лице схватил трубку.

- Да, да! «Чайка» слушает!.. Слушает «Чайка»! - и, прикрыв ладонью микрофон, повернулся к Оврутину. - Лейтенант, связь! Тебя вызывают, - и добавил удивленным шепотом: - Из Ленинграда.

- Откуда?

- Штаб фронта, говорю!..

Оврутин схватил трубку, прижал к уху.

- Лейтенант Оврутин слушает!..

- Кто, кто?..

- Товарищ командующий?! - Кирилл вытянулся, одернул гимнастерку. - Здравия желаю, товарищ генерал!

Приглушенный голос, словно с другого края планеты, тихо доносил тревожную весть: фронт под Псковом немцы прорвали утром. Дорога на Лугу оказалась открытой. Части стрелковой дивизии, которые совершали марш к Лужскому рубежу и которые батарея должна была прикрывать с воздуха на своем участке шоссе, внезапно попала под удар танков и авиации противника… Вот-вот немцы появятся перед батареей.

Командующий приказывал и лично просил лейтенанта Оврутина и всех бойцов батареи: остановить врага и продержаться. Продержаться сколько возможно - два, три часа… За это время там, за спиною, создадут более надежную преграду.

Командующего он видел лишь издалека на параде. Оврутин отвечал быстро, глотая концы слов. Он хотел было сказать, что их батарею никто не прикрывает с флангов, что впереди нет пехоты, нет охранения. Но по тону обращения понял, что там, в штабе фронта, все знают.

- Есть держаться! - крикнул в ответ Оврутин, удивляясь странной бодрости своего голоса. - Будем держаться до последнего, товарищ генерал!..

Генерал простился. Просил передать бойцам, что верит в их мужество, и повесил трубку. Оврутин еще держал ее некоторое время, плотно прижимая к уху, потом, поняв, что разговор окончен, бросил. Посмотрел на шоссе, откуда доносился глухой рокот, где в небе, если прильнуть к стереотрубе, видны были маленькие самолетики, И он своими щеками, напряженным телом вдруг ощутил, как пахнуло издали огнем, услышал в глухом рокоте бесстрастный голос приближающейся стрельбы. Не хотелось верить, что через час-полтора здесь встанет дыбом земля… А вслух сказал:

- Все правильно! Исключительные обстоятельства требуют исключительных действий.

Неопределенность рассеялась. Приказ есть приказ!..

Но почему-то вдруг обида хлестнула в лицо, вопиющая, как ему показалось, несправедливость судьбы, случайно сложившиеся обстоятельства поставили его перед гранью небытия… Шансов выжить один к ста или совсем никаких! Зенитная батарея лишь маленькая затычка в большой дыре, которая возникла в днище корабля… Будущее, о котором мечтал, просто завтрашнего дня может и не быть. Жизнь может кончиться именно сегодня. А надо что-то делать, надо что-то делать!

Он провел ладонью по щеке, по шее и пальцами ощутил на петлице выпуклую глянцевую поверхность лейтенантских кубарей. Маленькие строгие квадраты, знаки воинского отличия, вдруг воскресили в возбужденном мозгу памятное торжественное построение в артиллерийском училище, и Кирилл, как наяву, услышал напутственные слова седого полковника: «Советская Родила верит вам и надеется на вас!» Они стояли тогда гордые и счастливые своей судьбой, в новой парадной форме.

Кирилл с трудом оторвал от земли застывшие и отяжелевшие ноги, сделал шаг, второй и в то же время тренированным командирским взглядом охватывал боевую позицию, которую хотел сделать неприступной. «Нет, мы не затычка в большой дыре!.. Нет, мы артиллерия, - зло и с какой-то отчужденной решимостью повторял он про себя. - Мы им покажем! Через нас не так просто пройти! Дорого им это обойдется! Надо всем командирам орудий и бойцам рассказать о приказе и просьбе командующего…»

- Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, вы что не отвечаете?

Кирилл обернулся и увидел прибившуюся к ним санитарку.

- Товарищ лейтенант, а мне что делать?

Оврутин хмуро окинул взглядом девушку в красноармейской форме, которая мешковато сидела на ней, на ее самодельную санитарную сумку с медикаментами, купленными на свои деньги, и пытался вспомнить, что же он ей говорил в прошлый раз, но никак не мог вспомнить - то ли приказал уходить из расположения батареи, то ли разрешил остаться. Он лишь сухо произнес:

- Ты еще здесь?

- Вы же приказали стоять, вот я и стою, - ответила Лариса и тут же быстро предложила: - Разрешите, я буду помогать вашему санитару отвозить раненых? Разрешите?

В голосе ее звучала такая искренняя просьба, что лейтенант не знал, на что решиться. Он знал, что ей тут делать нечего. Но по глазам видел, что девушка сама понимает, какая опасность надвигается на батарею, и не трусит, не уходит, а просит остаться с бойцами. За нее вступился и санитар, который топтался рядом:

- Мне бы помощница пригодилась… Считай, как из народного ополчения она…

Оврутин понял, что ее никакими силами не выпроводишь в тыл, не стал возражать и утвердительно махнул рукой.

- Спасибо, товарищ командир! - сказала, радостно улыбаясь, Лариса. - Спасибо!

«За что благодарит? Эх, сорвиголова… За то, что в пекло боя разрешил сунуться?» - Кирилл был зол на себя, что не смог отказать, что взял на себя ответственность и за ее девичью судьбу. Обернулся и приказал санитару, человеку пожилому и степенному:

- С первой же повозкой отправишь ее, понял?

- Слушаюсь, товарищ лейтенант.

Санитара звали Константин Онуфриевич. Ему было под пятьдесят. Его призвали в армию неделю назад, из сельской больницы, где он работал вместо выбывшего фельдшера.

- Я буду называть вас дядя Костя, ладно? - предложила Лариса.

- Можно, - согласился санитар, довольный, что у него появилась помощница.

Константин Онуфриевич подвел Ларису к вырытому просторному углублению на северном склоне возвышенности и сказал:

- Вот тут у нас и будет пункт первой помощи раненым.

Над углублением солдаты соорудили настил из неоструганных сосновых бревен, вроде навеса, сверху насыпали земли, чтобы шальные пули и осколки не тревожили раненых.

- Дядя Костя, видите стожок? - Лариса указала на копну прошлогоднего сена.

- Вижу.

- Давайте натаскаем сюда, а сверху расстелем брезент. Все же мягче будет лежать раненым, а? - Она вспомнила, как после бомбежки, когда бегала за помощью для Татьяны, у санитарной палатки пострадавшие лежали прямо на жесткой земле.

- Дело говоришь, - согласился Константин Онуфриевич. - Мы на санитарной повозке и доставим сюда сенцо.

Чуть в стороне от их навеса, в кустах за деревьями, были привязаны кони, которые везли пушки. Ездовые, по приказу лейтенанта, захватив винтовки, пошли в первые окопы. Лошади, предчувствуя беду, топтались и тихо ржали.

До начала боя Лариса и санитар успели привезти две подводы сухого сена, устлать им земляной пол. А когда стали расстилать жесткий брезент, вдруг на них обрушился грозовой обвал, все вокруг загрохотало, загремело и утонуло в огненном смерче. Тут стало пострашнее, чем при бомбежке. Лариса в страхе присела и сжалась в комок, закрыв уши ладонями. Санитар, побелевший враз лицом, никак не мог открыть крышку походного ящика с медикаментами и перевязочными средствами, стоявшего в дальнем углу.

- Помогла бы, что ли… Надо приготовиться к приему…

Но встать она не успела. И это ее спасло. В том дальнем углу, по настилу, что-то глухо шмякнуло, и в следующую секунду раздался оглушающий взрыв, земля качнулась и, казалось, куда-то провалилась в темноту, Лариса, почти теряя сознание, видела падающие на нее бревна настила, задохнулась в горячем удушливом чаде, прогорклом запахе тола…

Сколько пролежала она в забытьи, Лариса не помнит. Но очнулась она оттого, что земля под нею продолжала дрожать и качаться, как живая. Открыв глаза, она увидела, что лежит, обсыпанная землею, у глиняной стены под обрушившимися бревнами настила. Они рухнули только с одной стороны и образовали нечто похожее на странный шалаш. Сквозь неошкуренные бревна просвечивался день. А вокруг по-прежнему все грохотало и гремело, но только ей заложило уши, и она уже слышала все в приглушенном тоне.

Лариса поползла вперед, на свет, таща за собою санитарную сумку, и скоро выбралась из бывшего пункта первой помощи. Отряхнула землю с головы. Огляделась. Там, где обрушился край настила, зияла огромная воронка и со дна развороченной земли исходил прогорклый чад. Санитара нигде не было видно. Она двигалась как заводная, понимая, что надо что-то делать. По кустам и ветвям деревьев, словно в град, сыпались осколки. Впереди, куда вели вырытые ходы сообщения, слышались, сквозь грохот разрывов и выстрелы пушек, молящие крики о помощи…

Она, придерживая свою сумку, направилась по ходу сообщения. Но не успела сделать нескольких шагов, как сбоку и сзади сверкнули одновременно несколько молний и ходуном заходила земля. Взметнулись вверх огромные фонтаны земли, комьев, вырванных с корнями деревьев, и воздух раскололи, разорвали неведомые грохочущие силы…

Лариса инстинктивно упала на дно неглубокого узкого хода сообщения, сжалась, стараясь превратиться в маленький комочек, ощущая щекою влажную сырость глинистой земли. А под нею, над ровиком, свистели осколки, комки земли падали на спину, удушливая тугая горячая волна вдавливала в землю, забивала дыхание…

Первым немецкие танки, два танка, увидел сержант Игорь Миклашов. Он находился в командирском ровике и сначала заметил красную ракету, которая взметнулась вдалеке, над лесом, и тусклым фонарем повисла в небе.

- Лейтенант, ракета!

Красной ракетой разведчики, высланные вперед, извещали о противнике. Миклашов, прильнув к стереотрубе, заметил на шоссе танки. Через несколько минут их можно было видеть простым глазом. Тупоносые, с короткоствольными пушками, выкрашенные в серый цвет танки деловито и уверенно катили по голубоватому асфальту.

- Дистанция тысяча девятьсот метров, - сухо докладывал Миклашов, подавшись вперед, к стенке ровика, слегка нагнув голову. - Дистанция тысяча семьсот метров…

Оврутин, не отрывая бинокля от глаз, выкрикивал команды, которые тут же повторял связист в телефонную трубку, прижимая ее к маленькому розовому уху:

- По танкам на шоссе… Наводить в головной… бронебойными… Без приказа не стрелять! Ждать!..

Танки приближались, уже отчетливо слышался железный скрежет, лязг гусениц и глухой рокот моторов.. Они то ныряли в низины, то показывались на вершинах пологих холмов, что легли застывшими волнами поперек дороги. Вот танки показались на последней вершине, от которой асфальтовая лента бежала прямиком через широкое поле, через луговую пойму к возвышенности, где укрылась зенитная батарея.

- Еще танки!..

Далекий спрессованный гул моторов, лязг гусениц, скрежет катился в лицо, давил в уши, заполнял собой все пространство. Надвигалось что-то тяжелое, страшное. Пыль, поднятая гусеницами, сизоватый дымок из выхлопных труб окутывали серые, мышиного цвета, безжалостные машины. Угрожающе медленно покачивались танковые пушки, готовые выплеснуть смерть. Голос Оврутина, казалось, доносился откуда-то издалека.

- Первые подпустить ближе! - кричал в телефонную трубку хриплым срывающимся голосом лейтенант. - Первый берет Червоненко… Орудие Червоненко по первому, прямой наводкой… По второму - Беспалов!.. Без команды не стрелять!..

Тягуче медленно двигались последние минуты. Два танка были уже почти рядом, можно разглядеть вмятину на башне, а через глаз тупой пушки смотрел прямо в душу холодным пугающим безразличием и непреклонностью. Тускло поблескивали фары. Там, за броней, притаились немецкие танкисты. Прильнув к прицелам, они всматривались в поросший холм, уверенные в своей неоспоримой силе, и выжидали терпеливо и хладнокровно, чтобы обрушить ураган огня и раздавить любую попытку сопротивления…

- Червоненко, без нервов! Ждать команды!.. Не выдавать себя!.. Беспалов, спокойнее!.. Держать на прицеле!.. Не выдавайте себя!.. Ждать, ждать!.. По команде, в упор!.. По два снаряда!.. И сразу потом переносить огонь на другие цели! На другие танки!.. Петрушин берет головной!.. Остальные по колонне!.. Ждать команды!..

Бросив трубку связисту, который напряженно сидел на дне окопа возле телефонного аппарата, Оврутин снова приник к биноклю. Передние два танка подкатили уже близко, они находились метрах в пятистах. Конечно, это разведывательные машины. Они только и дожидаются, чтобы по ним открыли огонь, чтобы обнаружили себя пушки. Им только этого и надо. Не выйдет! Оврутин закусил губу, весь напрягся ожиданием, заставляя себя удержаться, не сорваться, не выкрикнуть последнюю команду, которую так ждут там, у орудий. А танковый лязг и скрежет приближались, хлестали в уши, били в лицо надсадным рокотом. А что если прорвутся?.. Если пройдут?.. На какое-то мгновение он представил себе, как эти два танка вкатываются на позицию батареи, давя и кромсая орудия…

- Миклашов!

Игорь, оторвавшись от стереотрубы, не скрывая волнения, вытянулся перед лейтенантом.

- Здесь я, товарищ лейтенант…

Оврутин глотнул слюну, сказал, стараясь спокойнее произносить слова приказа:

- Бери ездовых… Если прорвутся, глуши гранатами и бутылками со смесью!.. Ясно?

Миклашов понимающе кивнул и, пригнувшись, побежал по ходу сообщения. А за спиною раздался срывающийся в крик голос Оврутина:

- По танкам!.. Ого-онь!!

Взрывы гулко лопались почти рядом, словно старались попасть именно в тот ход сообщения, туда, где находился Миклашов.

Но сделать бросок у него не хватило сил. Тогда он стал уходить из зоны обстрела ползком. Сломанная молодая сосна, рухнувшая колючей кроной на ровик, перегородила его густыми ветками. Игорь чертыхнулся. Надвинув глубже на голову пилотку, нырнул под колючие, приятно пахнущие смолой иглистые ветки.

За поворотом Миклашов наткнулся на бойца. Тот сидел на корточках, закрыв лицо руками. Его била мелкая дрожь. Красноармеец был в новой форме, измазанной глиной, на боку косо висела крупная санитарная сумка. Игорь потряс его за плечо:

- Что? Страшно?..

- Не тревожьте меня!.. Оставьте! - дрожащий женский голос резанул Миклашова. - Мамочка-а!..

Только теперь, задыхаясь от кашля в сизом облаке угара, он наконец понял, что перед ним не зенитчик, а какая-то незнакомая девушка в красноармейской форме. Игорь опешил. Откуда она? Как появилась на позиции батареи?.. Миклашов хмуро и пристально разглядывал странного бойца, которого, казалось, где-то уже видел.

- Ты кто?

- Лариса… Лариса я, - ответила она, даже не пытаясь унять дрожь. - Тут такое… Тут такое!.. Меня послал ваш… этот командир, который с кубиками на петлицах… Еще перед боем, когда ничего не было… Чтобы увозить раненых. А тут началось!..

Ход сообщения был узок, и Миклашов, умостившись рядом с девушкой, невольно прикоснулся своими коленями к ее коленям и тут же отпрянул от них, не понимая, - чьи же колени дрожат - его или ее… «Вот это я даю! Раскис, как цуцик! - мелькнуло в голове. - Хорошо, нечего сказать! Вояка!..»

- Ты… Ты откуда появилась?

- Из студенческого отряда… Перед Лугой ров копали… Против танков, - Лариса не отнимала рук от лица, пальцы ее продолжали дрожать. - Из университета. Мы с вами… встречались… У озера… Помните? Вы сказали, что вас Игорем зовут.

- А форма откуда?

- Выдали. Позавчера выдали.

- И санитарную сумку? - допытывался Миклашов.

- Сумку и все остальное купила… Сама купила.

- Бред какой-то!

Миклашов хотел еще что-то сказать, но рядом, метрах в десяти, грохнул снаряд. Ровик качнуло, подбросило, и железный треск разрываемого воздуха тупо ударил в уши, в лицо, окатил пылью, едким дымом, комьями земли. Взвизгнули над головой осколки. Один из них чиркнул по краю ствола молоденькой елочки, и острый косой срез обнажил белое тело дерева. Несколько секунд они лежали рядом на дне хода сообщения. Лариса хорошо помнит те жуткие мгновения, длинные, как бесконечность. И все же ей было не совсем страшно. Была не одна. Рядом военный человек. Она видела, что и ему страшно. Но он, как ей казалось, умел побеждать свой страх. И это рождало надежду.

Игорь первым приподнялся, нервно стряхивая с себя комья глины, мелкие ветки, хвою, вытер тыльной стороной ладони землю с сухих губ, с подбородка. Во всем теле ощущалась какая-то странная легкость. «Мимо! Мимо! - стучала в голове мысль. - Пронесло! Живой!»

Он сел и впервые осмотрелся вокруг, и тут, неожиданно для себя, Миклашов обнаружил, что ход сообщения, по которому он продвигался, ведет не в тыл батареи, как он надеялся, а наоборот, к переднему краю, к позиции орудия Беспалова. Такое открытие его позвало вперед - там, под огнем, сражаются, ведут бой.

- Я сейчас… я пойду!

- Подожди!.. Стой!.. Не уходи! - Лариса села на дно траншеи, поджав под себя ноги. - Не уходи.

Миклашов приподнялся и выглянул из хода сообщения. Позиция Беспалова находилась метрах в двадцати. Орудие длинным стволом смотрело в сторону шоссе. Вокруг - на станине, на изрытом воронками бруствере, у ящика со снарядами в разных позах прижались бойцы расчета. Казалось, они бросились на землю в момент артиллерийского налета и сейчас встанут, займут свои места. Сержант Беспалов лежал ничком на бруствере, сжимая пальцами полевой бинокль. Только один наводчик метался на своем сиденье, неуклюже согнув спину.

За бруствером просматривался кусок шоссе. Там черными шлейфами дымили танки. Один, странно разворачиваясь, разматывал с катков гусеницу. Слева, за дорогой, сухо бухали торопливые пушечные выстрелы. И справа, на самом фланге батареи, раздавались орудийные выстрелы. «Червоненко и Петрушин работают, - подумал Миклашов. - Долбят! А что же Беспалов?» И вдруг острая догадка кольнула сознание: расчет вышел из строя… Не может быть! Игорь привстал, оглядел позицию. Никто не шевелился.

Лариса смотрела на Миклашова преданно и доверчиво, не решаясь сама выглянуть из ровика.

- Ну, что увидел?

- Весь расчет!.. - Игорь потер кулаком лоб, словно пытался помочь голове переварить такие невероятные события, и в глазах его, потемневших и ставших отрешенно холодными, застыла решительность, и он вымолвил: - Двигай за мной!..

Миклашов выпрыгнул из хода сообщения и, пригибаясь, бросился в ближайшую воронку, что чернела возле срезанной наполовину елки. Из нее он перескочил на позицию орудия. Снаряд разорвался сзади, взметнув фонтан земли и сломанный ствол березы. Лариса видела, как Миклашов упал, потом пополз к раскрытому снарядному ящику. Вынул увесистый, тускло поблескивающий снаряд и, прижимая его к груди, подбежал к орудию.

- Кто живой?.. Заряжаем!..

Лариса, вцепившись руками в край ровика, ошалело смотрела на сержанта. Ему никто не отозвался. Игорь сам вогнал снаряд. Там, на шоссе, катили танки прямо на орудие, выбрасывая сгустки огня из стволов. Миклашов тронул наводчика, и тот плавно повалился на бок. Игорь едва успел его поддержать, затем оттащил в сторону и положил возле бруствера.

Лариса ощупала свою сумку. Настал и ее черед. Ей никто не приказывал, но раненому никто, кроме нее, не поможет.

- Раненый? Куда?..

- Ему уже все… ничего не поможет. - Она услышала голос Миклашова. - Стервы!

Игорь круто повернулся и в два прыжка очутился у зенитного орудия. Усевшись на жесткое металлическое сиденье наводчика, сощурившись, как на стрельбище, простым глазом рассматривал на шоссе танки, выбирая себе подходящую цель. И в этот миг над головой в небе послышался знакомый надрывный гул самолетов. Гул быстро нарастал, вплетаясь в густой лязг и скрежет надвигающихся танков, дрожал и, вырастая в мощный рев, подавлял, глушил другие звуки.

- Летят!.. Ой, бомбить будут! - Лариса, задрав побледневшее лицо вверх, невольно стала пятиться от орудия. Она хорошо знала, что такое бомбежка.

Миклашов взглянул в небо и увидел немецкие самолеты. Они нависли над батареей, изготавливаясь для бомбометания. Игорь, не отрывая глаз от самолетов, торопился скорее поднять ствол орудия в небо.

- Снаряды!.. Снаряды! - крикнул он санитарке. - Быстрее!

Лариса отрешенно уставилась на Миклашова, потом, сообразив, чего же от нее требуют, втянула голову в плечи, пригибаясь, подбежала к раскрытому снарядному ящику.

- Я сейчас… Сейчас принесу!..

Первый немецкий самолет, склонив крыло, озаренный лучами солнца, мягко нырнул вниз, и гудящий, свистящий рев хлестнул в уши. Миклашов разворачивал длинный ствол орудия, видел, как от самолета отделились небольшие продолговатые предметы и, чуть покачиваясь, отвесно полетели вниз. Они падали и росли на глазах, становились похожими на железнодорожные шпалы, тяжелые и темные…

Миклашов спешил. Орудийный ствол длинным указательным пальцем взметнулся вверх и поспешно стал выбрасывать в небо, в живой круг, бледно-фиолетовые стрелы трасс, и они лопались там, высоко, возле тяжелых птиц, удивительно белыми клочьями ваты.

Сделав полукруг, первый самолет, сверкая черно-белыми крестастыми крыльями, на мгновение остановился, а потом сразу начал почти отвесно падать, хищно вытягиваясь тупой мордой вперед, прямо на орудие, на Миклашова, на Ларису, и она видела, ощутила огневой запах и почти осязала кожей, как эта сверкающая ревущая громадина мчится к земле. В эти короткие секунды сержант Миклашов автоматически выполнял обязанности всех номеров - хватал из рук Ларисы увесистый снаряд, заряжал, наводил, прицеливался и стрелял…

- Снаряды!! Давай, давай!.. - кричал Миклашов санитарке, и сам, оторвавшись от прицела, срывался с места, бросался к снарядным ящикам, подтягивал их поближе к орудию.

Самолеты пикировали один за другим на орудие с густым отвратительным воем. Потом этот вой сменял звенящий режущий свист падающих бомб. Свист обрывался тяжелым уханьем разрывов… Взрывы мешали прицельно стрелять. Осколки с визгом и шипением вспарывали воздух, секли ветки деревьев, царапали нагретый орудийный ствол, проносились рядом, обдавая горячей струей.

- Что?! Съели?… Не нравится! - в нервной радости выкрикивал Миклашов, видя, как немецкие самолеты увиливают от вспыхивающих белопенных разрывов. - У нас не пройдешь!..

В те минуты горячего азарта, опьянения боем Миклашов не мог знать, что орудие Червоненко и весь расчет уже перестали существовать. Туда ворвался тяжелый танк и начал давить гусеницами перевернутое орудие, мертвых, уползающих раненых… Сержант не знал, что перестал существовать и НП батареи, а сам лейтенант Оврутин, оглушенный, присыпанный землей в своем окопе, неуклюже полусидел у вздрагивающей стенки с осколком в груди. Миклашов не знал, что орудие Петрушина еще яростно огрызается, но там в живых осталось всего три человека - да и те ранены, двое из них отбиваются гранатами от наседающих немецких пехотинцев, просочившихся в тыл, а третий, сам командир орудия, ведет огонь по танкам.

- Снаряд! Скорее снаряд!.. - Миклашов оторвался от прицела и, не скрывая раздражения, уставился на санитарку. - Снаряд!

Лариса стояла рядом - усталая, ей осколком распороло на бедре брюки, и в косой разрыв защитной ткани узкой полоской проглядывала розовая кожа. Лицо перемазано глиной и копотью, лишь блестят расширенные глаза, она тяжело дышала, хватая воздух открытым ртом:

- Все!.. Нету больше…

- Что?!

- Нету снарядов!..

Миклашов спрыгнул с сиденья и понесся к плоским деревянным ящикам. Хватал их и, по весу чувствуя их пустоту, яростно швырял в сторону. Последний ящик Игорь в сердцах пнул носком сапога, но тот лишь немного сдвинулся. Миклашов легко вздохнул: в раскрытом ящике лежали два снаряда.

- Есть! Есть! - он схватил их и, прижимая к груди, побежал к орудию.

- Держи! - Игорь сунул один снаряд санитарке, а сам - к орудию.

Миклашов приник к прицелу. Самолет рос все больше и больше, заполняя весь прицел. Миклашов, затаив дыхание, сопровождал самолет, выбирая мгновение для выстрела, положив руку на спуск. И в такой важный момент кто-то дернул его за рукав. Игорь недовольно отмахнулся рукой, но его дернули снова, грубо и настойчиво. Миклашов, посылая проклятия, обернулся.

- Танки!.. - Лариса показывала протянутой рукой. - Сюда… на нас!!

Прямо перед позицией, метрах в пятидесяти, подминая кусты и деревца, остервенело двигался на орудие серой громадой железа танк, выбрасывая из короткого ствола оранжевые вспышки огня. У Ларисы похолодела спина. Она на мгновение представила себе, как этакая махина врывается на позицию и подминает, лязгая и грохоча, зенитное орудие…

Быстрота и точность решали исход неравного поединка. В эти секунды Миклашов забыл обо всем, все исчезло и отодвинулось - мир сузился, сошелся в одной точке, как в фокусе, вот на одном хищном железном чудовище. Танк катился вперед, с треском подминая кустарник и мелкие деревца.

Лариса, прижимая к животу снаряд, медленно попятилась к брустверу, а оттуда к ходу сообщения, пригибаясь все ниже и ниже. Пулеметная очередь резанула по брустверу, поднимая фонтанчиками землю.

- Стреляй!.. Стреляй!.. - задыхаясь от слез, закричала Лариса.

Миклашов смахнул пот, застилавший глаза, сросся с прицельной трубой. Танк, казалось, еще секунда - и своими плоскими лапами железных гусениц сомнет наспех насыпанный земляной бруствер и, возникнув перед зенитной пушкой, привстав на дыбы, обрушится всею тяжестью на орудие. Но в эти мгновения Миклашов отчаянно доверялся лишь прицелу.

- Огонь! - скомандовал Миклашов сам себе и нажал на спуск.

Он не услышал ответного танкового выстрела, только молнией плеснул в глаза огонь. Почти одновременно раздались два оглушительных взрыва. На таком коротком расстоянии мощность зенитного снаряда огромна. Башня танка вместе с пушкой отлетела в сторону… И в то же мгновение танковый снаряд, ударившись перед орудием, взметнул фонтан земли, приподнял и опрокинул орудие. Лариса видела, как оно неуклюже свалилось, вытянув ствол, чем-то похожий на хобот раненого слона. Осколки чиркнули по казеннику, разбили прицельную трубу. Страшной силой Миклашова оторвало от орудия и отбросило на край бруствера.

Лариса, сжавшись, сидела на теплой, нагретой солнцем земле и, глотая удушливый перегар тола, видела, как за деревьями перед самой позицией батареи, перед окопом, застыла серо-зеленая громадина с намалеванными на боку белыми крестами, без грозной башни, словно обезглавленная, и ярко-желтые языки пламени весело плясали на ней, чадя в ясное небо черным смоляным дымом…

Игорь приподнялся на руках и чуть улыбнулся сухими глазами. Он тоже видел результат неравного поединка. Он все же смог остановить такую махину!.. Танк горел, как копна сена… Потом Игорь повернулся к санитарке. Та сидела перед ходом сообщения на свежевырытой земле со снарядом в руках. Ему хотелось вскочить и, отбросив теперь ненужный снаряд, увести ее подальше от этого клокочущего разрывами клочка земли в спасительный лес. Но сержант не успел и пошевелиться, как между ними хлестко шлепнул снаряд. В доли секунды Игорь с ужасом увидел, как он вошел наполовину в землю и земля нервно подпрыгнула вверх…

Неведомая тугая и горячая сила оглушила, хлестко ударила густым перегаром, швырнула Ларису на дно хода сообщения, засыпая сверху пылью и комьями земли… Снаряд вырвало из рук и перебросило на другую сторону спасительного углубления. Падая, Лариса больно ушиблась боком, и эта боль вернула ее к действительности. Она очнулась, откашлялась, с трудом стряхнула с себя землю, села и удивленно смотрела на окружающий мир, который внезапно окутался странным туманом и потерял свое звуковое выражение. Падали деревья, взлетала вверх фонтанами земля, а до ее сознания доносился лишь странный глухой ровный гул… Она тряхнула головой, как это делала, когда, вынырнув, старалась освободиться от воды, которая заложила уши. Но это не помогало.

Голова раскалывалась на тысячу частей. Тело болезненно ныло, болел ушибленный бок. И хотелось пить. Во рту пересохло. И сознание постепенно прояснялось. Где-то в стороне, неподалеку, шел бой. И она увидела Игоря. Тот шатался, словно пьяный, в перемазанной изорванной гимнастерке, торопливо, как-то боком поспешил туда, где гудела и фонтанила взрывами земля. Лариса хотела последовать за ним, она протянула к нему руку, закричала ему, но тот не услышал, не остановился. Кусты поглотили его.

Что было потом, она помнит смутно. Сколько раз Лариса пыталась вспомнить, но так ни разу ее память не воскресила тех минут. Возможно, она действовала в полубессознательном состоянии. Оглушенная, наглотавшаяся удушливого перегара, она каким-то чудом добралась по ходу сообщения к тому месту, где находилась коновязь. Ездовых там уже не было. Лошади были убиты. Но одна, оседланная, стояла под березой, трепетно прядая ушами. Как отвязала, как взобралась на нее, не помнит, но ощущение бешеной скачки осталось у Ларисы на всю дальнейшую жизнь. Испуганная лошадь мчалась напрямик, через лес, через овраги, уходя от смерти…

Что было потом? Ее задержали возле реки Плюсса, где наши части готовились дать отпор прорвавшимся гитлеровским частям. Над ее головой пролетали наши самолеты и где-то за ее спиною, вдалеке, гулко рвались авиабомбы, превращая в металлолом прорвавшиеся грозные танки, хваленые изделия крупповских заводов, бронетранспортеры и грузовики с пехотой… Начинались бои в предполье Лужского оборонительного рубежа.

Весна 1949 года была теплой, солнечной. Снега таяли быстро, и вот-вот должен был начаться ледоход на Вилюе. Его с нетерпением ожидали геологи, которые временно разместились в небольших рыбачьих срубах на крутом берегу возле поселка Чохчуолу. Здесь обосновалась южная партия Амакинской экспедиции Восточно-Сибирского геологического управления. Во главе партии стоял молодой геолог, коренной сибиряк, Григорий Файнштейн.

Сюда, в поселок Чохчуолу, в верховье Вилюя, за тысячи километров от железной дороги, еще зимою самолетами и на оленях завезли необходимое оборудование, снаряжение и продовольствие. Геологи жили ожиданием того часа, когда Вилюй освободится ото льда, ждали, как говорят речники, чистой воды, по которой можно будет на лодках двинуться в путь по намеченному маршруту - вниз по Вилюю, в глубь таинственной Сибирской платформы, в глубь Якутии.

Люди заметно волновались, хотя и не показывали вида, жили ожиданием похода и старательно готовились к нему.

Весна на севере начинается ходко. Снег, согреваемый солнцем, быстро оседал и истекал водою. На южных склонах появились проталины. Якуты погнали стада оленей с таежных зимних пастбищ на север в тундру. Но участникам экспедиции некогда было любоваться пестрыми весенними красками. Дел было много, а времени, как всегда бывает в таких случаях, не хватало. Еще зимою нарубили деревьев, распилили их на доски, потом строгали, тесали и под руководством старого якута Семена Кондакова вязали плоты, сбивали лодки, которые тут называли «карбазы», конопатили их, смолили. Карбазы, может быть, не отличались особой привлекательностью, однако были крепко сбиты. Путь предстоял немалый - нужно пройти и проплыть тысячи километров по глухим и малодоступным краям, где населенные пункты встречаются редко.

Геологи готовились к своему летнему сезону, как готовились они обычно. Может быть, несколько тщательнее, но не подозревая, что они этим своим походом, ставшим впоследствии историческим и легендарным, открывали новую страницу в трудной и наполненной долготерпением и надеждами летописи поисков отечественных алмазов, прокладывали тропу к отечественным коренным месторождениям. Но все эти открытия и радости еще ждали геологов в будущей скорой жизни, а сейчас они питали свои сердца светлой мечтой и спешили закончить нужные приготовления.

И природа торопилась. Вскрытие Вилюя произошло довольно рано. В праздничные дни, на рассвете 2 мая, геологи были разбужены необычным шумом и гулким грохотом, похожим на раскаты грома или пальбу из пушки - то трескался толстый, метровой толщины тяжелый зимний панцирь Вилюя и начинался ледоход. Этим гулким треском лопающегося льда природа как бы празднично салютовала и приветствовала участников похода, разведчиков грядущего.

А через несколько дней флотилия карбазов и плотов покачивалась на легких волнах. Командовать флотилией Григорий Файнштейн назначил эвенка Алексея Коненкина, который успешно водил лодки во время экспедиции на Нижней Тунгуске и, судя по его заверениям, неплохо знал и Вилюй. Его помощником, лоцманом, взяли местного молодого рыбака, якута Захара, сына Семена Кондакова, который руководил постройками лодок.

Прощальные возгласы, напутствия, стая ребятишек кричала «ура», а за мысом, за кормой осталась временная «база» и поселок. Они отдалились и вскоре совсем исчезли, словно их и не было вовсе. А могучая сибирская река, главный приток полноводной Лены, и здесь, в своих верховьях, была и глубока, и широка, и величественна. По обеим сторонам возвышались скалистые террасы, густо поросшие хвойным лесом, а внизу, у самой воды, узкой светлой полоской стлался галечник, как бы подчеркивая линию берега и зеркально-голубую гладь воды, которая, казалось, застыла и не двигалась, лишь отражала слепящее солнце, облака да бездонное синее небо.

Григорий Файнштейн сидел на носу первой лодки, подставив свое обветренное и обожженное морозами лицо встречному легкому ветерку, и тот ласково гладил кожу, шевелил смоляные волосы, теребил ворот расстегнутой выгоревшей клетчатой ковбойки. Григорий смотрел на окружающую красоту и мысленно в который раз проверял и пересчитывал, пытаясь вспомнить, не забыли ли чего на «базе», ибо любая мелочь в дальнем походе может обернуться невосполнимой сложностью, не подозревая, что отплывают они не от берега, а от прошлого и делают первый шаг в будущее, которым будут гордиться всю дальнейшую жизнь. Голубая лента полноводного Вилюя простиралась широко и уходила за горизонт, в суровую и загадочную страну Якутию, в край долгих ночей и голубых ледяных алмазов.

Путь в это будущее начался задолго до Великой Отечественной войны в тиши кабинета Владимира Степановича Соболева, заваленного географическими и геологическими картами, книгами, научными трудами, отчетами геологов…

Весной 1931 года, после успешного окончания учебы, молодой ленинградский геолог Владимир Соболев отправился в Восточную Сибирь, где ему предстояло в геологической экспедиции обследовать район небольшой речки Илимпен. Он ехал не на поиски полезных ископаемых, у него была другая задача. По профессии он петрограф. Это был его первый поход, первое знакомство с обширной территорией, которую уже тогда геологи стали именовать Сибирской платформой.

В Ленинград из экспедиции Соболев привез множество образцов различных горных пород. Предстояла долгая и сложная работа в лабораториях и в тиши кабинетов. По привезенным им и другими геологами образцам, по этим крохам, нужно было составить геологическую карту района. Об алмазах он и не думал. У него была своя сложная научная тема, разрабатывать которую ему поручила дирекция Всесоюзного геологического института: сопоставить, сравнить геологическое строение южноафриканских месторождений с геологическими структурами отдельных районов нашей страны - не обнаружится ли где-нибудь хотя бы намек на сходство?

Изучив детально, насколько это позволяла литература, опубликованные труды и карты, геологическое строение Южной Африки, молодой ученый начал искать, сопоставлять, сравнивать.

Геологические карты - документы особые. В них запечатлено не то, что сейчас есть на поверхности, а то, что есть внутри, что когда-то, миллионы лет назад, происходило на поверхности планеты. И каждая геологическая карта - это результат кропотливого труда многих людей, которые исходили тысячи километров и, искусанные комарами, мошкой, мокли под проливным дождем, тонули в болотах, мерзли в легких палатках, езживали на оленях, переплывали реки, питались чем придется, но делали нужную свою работу - добывали образцы, вынимали из земных глубин пробы, чтобы нанести на карту еще одну черточку, еще один штрих… А когда карта составлена, то, глядя на нее, можно ясно представить «биографию» района, увидеть то, что происходило здесь миллионы лет назад, когда земля, окутанная туманами и тяжелыми облаками, дышала огненными жерлами вулканов, выбрасывая из нутра раскаленные глыбы, заливая окрестность потоками лавы, когда рождались горы и опускались большие пространства, образуя ложе морей и океанов.

Много лет потратил Владимир Степанович на изучение и сопоставление отдельных районов страны с районами Южной Африки. Там, в Африке, главные скопления богатых коренных месторождений алмазов открыты на Южно-Африканском плоскогорье, в обширной пустынной равнине Карру. И он сравнивал геологические структуры. Средне-Русская возвышенность? Нет, не похоже. Поволжье? Опять не то… Украина? С Африкой мало общего. Средняя Азия? И в ней нет похожего плоскогорья. Оставалась одна Сибирь. Огромное малоизученное пространство.

И чем больше он знакомился, изучал Сибирь, тем явственнее вырисовывался обширный древний горный район Средне-Сибирского плоскогорья, который раскинулся между двумя великими сибирскими реками Енисеем и Леной, именуемый в научных трудах Сибирской платформой. И чем глубже изучал Владимир Степанович, тем явственнее обозначались сходные черты этой самой Сибирской платформы с Южной Африкой - такие же горизонтально залегающие осадочные породы, такие же мощные извержения базальтов… Захватывало дух от таких сравнений.

Но это были лишь смелые гипотезы, которые необходимо научно доказать, подтвердить конкретными неопровержимыми данными. Потребовалось множество дополнительного материала. Бесконечных лабораторных анализов и исследования. Сопоставлений геологических карт. Не так-то просто произнести утверждающее слово о родстве этих, так не схожих в климатическом отношении районов земного шара.

Кое-кто даже открыто улыбался!

- Ну, что вы, Владимир Степанович, упаси вас бог! Что есть общего между вечной мерзлотой и знойными степями Африки?

- Я сравниваю не то, что находится на поверхности, а то, что лежит под поверхностью. Не путайте географию с геологией, дорогой.

- Как знаете, как знаете… Но пока не очень убедительно.

Но Соболев сам все больше и больше убеждался, что сибирские траппы, основные тяжелые породы, выброшенные из глубинных земных недр, почти полностью совпадают с описаниями африканских долеритов Карру, тех основных пород, которые составляют плоскогорье Южной Родезии. Породы эти очень прочные и стойкие, их даже вода, которая в единоборстве с любыми иными горными породами всегда выходила победителем, не смогла одолеть за прошедшие тысячелетия. При взгляде на карту бросается в глаза даже неискушенному человеку прямолинейность могучего Енисея и крутая изогнутость не менее могучей Лены. Они с двух сторон охватывают Сибирскую платформу, которую иногда еще именуют Ленско-Енисейским плато. Нет сомнения, что русла полноводных сибирских рек как бы очерчивают район, который оказался им не по зубам, который, видимо, имеет свои особенности в строении земной коры.

Начинается углубленное исследование Сибирской платформы. Она представляет собой обширное плато, которое медленно возвышается с севера на юг. Весьма характерными признаками этого района можно назвать столовые высоты, которые служат естественной границей огромных водораздельных территорий. Много плоскогорий и нагорий. Но главное - геологические структуры. Очень, очень все похоже на Южную Африку, только своими размерами значительно превосходит ее. Ведь территория Сибирской платформы больше всей Западной Европы.

Нужны были новые подтверждения. И они скоро появились. Геологи Кордиков и Кабанов привезли из верховьев Хатанги и Майеро многочисленные образцы горных пород. Несколько серых камней сразу же обратили на себя внимание Соболева. Их подвергли лабораторным анализам и исследованиям. Выяснилось то, что и хотел доказать Владимир Степанович: камни, вернее привезенные образцы, принадлежат к ультраосновным породам, иными словами, они являются кровными братьями тех пород, из которых состоит алмазоносное Южно-Африканское плоскогорье!..

Вывод напрашивался один. На Южно-Африканском и Средне-Сибирском плоскогорьях миллионы лет назад произошли гигантские извержения тяжелых глубинных пород. Возможно, эти извержения происходили в одно и то же время. И еще известно, что в Южной Африке такие извержения магмы закончились мощными взрывами газов, которые скопились где-то внутри на громадной глубине. В результате этих взрывов газы пробили в толще вышележащих пород своеобразные жерла, конусообразные трубки, в которых и застывала магма, содержащая в себе кристаллы алмазов. Следовательно, если имеются такие трубки на Южно-Африканском плоскогорье, то они могут быть и на Сибирской платформе!

Научно обоснованное предположение Соболева горячо поддержал известный минералог и крупнейший специалист по алмазам Александр Петрович Буров, который пристально следил за работой ученого. Он верил в него, поддерживал дружескими советами. В те годы среди специалистов твердо господствовало мнение, что алмазов в нашей стране нет. Скептики не раз советовали Бурову оставить «ненужную затею», не искать того, чего нет в нашей природе. Но он был неутомим, и неудачи лишь больше разжигали его сердце, порождали новые силы. Он знал, что в самом конце прошлого века геолог Мамонов нашел на реке Пит, на Енисейском горном кряже, два маленьких алмаза. В своем дневнике Мамонов записал:

«Не сомневаюсь, что и в других местах Сибири отыщутся алмазы».

О находках драгоценных камней на северо-западе Якутии сообщал еще в двадцатых годах вилюйский краевед и учитель Староватов. О возможных находках алмазоносных месторождений предсказывал и видный советский геолог и минералог Н. М. Федоровский, который посетил Южную Африку в начале тридцатых годов, где проходил Международный геологический конгресс. Федоровский был делегатом от молодого советского государства. Вернувшись на родину, он в 1934 году выпустил книгу «В стране алмазов и золота», в которой писал:

«Судя по примеру Южной Африки, алмазы нужно искать в области распространения тяжелых магнезиальных магм… И хотя в Советском Союзе тип южноафриканских месторождений пока не встречен, возможно, он будет найден в многочисленных вулканических областях Сибири и Северного Урала».

А сам Александр Петрович, во время экспедиции в Сибирь, нашел там крохотный осколок алмазного кристалла.

- Ваш труд, ваши выводы, - сказал Буров Соболеву, - это замечательное научное открытие. Оно, словно компас, указывает пути для геологической разведки.

Необходимо было действовать. Буквально накануне Отечественной войны в Госплане СССР состоялось специальное совещание геологов. Владимир Степанович выступил с докладом.

- Вопросам поисков кимберлитов и алмазов должна уделять внимание каждая экспедиция, работающая на севере Сибирской платформы, - убедительно доказывал Соболев. - Особенно нужно обратить внимание на поиски алмазов в разрабатываемых россыпях благородных металлов в районах Норильска и на Вилюе.

Война помешала осуществить задуманное. Карты и исследования пришлось отложить на долгие четыре года.

Накануне войны, в те самые годы, когда Соболев теоретически обосновывал сходство Южно-Африканского плоскогорья и Сибирской платформы, молодой кандидат наук, геолог Михаил Одинцов ведет поиски сибирских алмазов.

А «заболел» он камнями весной 1931 года, когда в Иркутске состоялся первый краевой съезд ученых. На повестке дня важный вопрос - освоение богатых недр Сибири. В Иркутск приехали многие известные ученые, академики, среди них и знаменитый академик А. Е. Ферсман. Михаил приложил все усилия и раздобыл билет на краевой съезд. Он в то время учился на втором курсе биологического факультета, а в свободное время был экскурсоводом в геологических залах Иркутского музея.

Выступление академика Ферсмана произвело на Михаила неизгладимое впечатление. Он слушал ученого затаив дыхание, впитывая, словно губка, каждое слово, каждое научное предположение. И на этом съезде Одинцов принимает решение круто изменить свою жизнь. Он не биолог, а - геолог. Так подсказывает сердце. И Михаил, чтобы утвердиться в правильности своего решения, устраивается коллектором в геологическую партию и отправляется в тайгу, на водораздел между реками Илимом и Ангарой. Потом проводит первую самостоятельную съемку горы Рудной, что находится в двухстах километрах от Братска. Еще год спустя он на Коршунихе. Одинцов становится признанным геологом. Совершает сложный и трудный маршрут: во главе поискового отряда прошел все семьсот километров по таежным дебрям от станции Тайшет до берегов Лены.

Накануне Отечественной войны, весной 1941 года, молодого ученого кандидата геолого-минералогических наук приглашают в Восточно-Сибирское геологическое управление.

- Ознакомьтесь с этим любопытным документом, - сказали ему. - Его недавно обнаружили в якутских архивах.

Пожелтевшие от времени бумаги. Михаил обратил внимание на дату - 1790 год. Он с нескрываемым любопытством прочел распоряжение иркутского губернатора, который приказывал направить команду во главе с сержантом Степаном Поповым в Сунтарское урочище и далее

«вверх Вилюя-реки, по речкам, называемым Антарады, Батобти и озера Чоны, Можары, через хребты Олений, реки: Анбары, Хатунки и Кулусунах к изысканию зеленых куриозных произрастаний и каменьев, так и в горах окаменелостей, заслуживающих внимания ко употреблению».

Этому, как видно из документов, геологическому отряду предлагалось

«о каменьях всякого рода, - какую в себе доброту имеют, стараясь оное всемерно познавать противу описания, зделав ему, колико можно, и познание; и противо того, взять каждого роду по пристойному числу, которые вывезти со всем описанием прямо ко мне, не доверяя отнюдь никому оного ни в чьи руки».

Старинные бумаги убедительно говорили о том, что иркутский губернатор что-то прослышал и решил проверить какие-то предположения. И скорее всего о возможных находках в тех местах северных местах драгоценных камней. Потому и приказывал привезти все образцы прямо к нему, «не доверяя отнюдь никому оного…».

- А состоялся ли тот поход? - спросил Одинцов.

- Состоялся. Вот нашли и журнал. Попов в нем записывал свои впечатления. Есть и весьма любопытные. Посмотрите сами.

Одинцов стал читать.

«Вышли на речку Лимпию, и сия речка чрезвычайно гориста и камениста, и все по ней каменные и алябастровые утесы; широты оной сажен ста полтора; устьем впадает в реку Хатунку с полуденной стороны; рыбы в ней никакой нет; алябастр цветом синий, однако, нехорош… Таковым же манером вышли 20 верст и видели много утесов и в одном каменное масло…»

- Очень любопытный документ, - подтвердил Одинцов.

- Вам желательно выяснить, что за каменное масло обнаружил Степан Попов в тех прибрежных скалах малоизвестной сибирской речки. А заодно и, естественно, это по вашей линии, Михаил Михайлович, какие камни так серьезно заинтересовали губернатора?

- Что вы предлагаете? - спросил в свою очередь Одинцов, мысленно уже соглашаясь с любым предложением, на любую должность.

- Предлагаем вам возглавить эту экспедицию.

Одинцов, не раздумывая, дает согласие.

В начале лета 1941 года отправились в путь. Предстояло пройти по следам команды Попова. Поход оказался утомительным и долгим. Но самое печальное - не принес ожидаемых результатов. «Каменное масло», а так в старину называли нефть, в действительности оказалось всего лишь натеками квасцов, они внешне напоминают нефть. Но повезло в другом: в бассейне трех рек Одинцов обнаружил платину, а она - один из спутников алмазов на Урале.

Когда осенью вернулись в Иркутск, уже полыхала война и бои шли на подступах к Москве. Михаил Михайлович спешно составляет обширную докладную записку о результатах экспедиции и в ней высказывает предположение о том, что в тех краях возможны алмазные месторождения.

- Увы, мой друг, сейчас нам не до алмазов, - в управлении развели руками. - Мы и так работу свертываем.

Но о той записке и отчете вспомнили в конце войны, когда составляли генеральный план геологоразведочных работ, и в нем предлагалось оценить Восточную Сибирь на «алмазоносность». А спустя три года Одинцову поручается возглавить научную работу - Тунгусскую экспедицию. В ее задании - расшифровка белых пятен на геологической карте и поиски алмазов.

Экспедицию возглавил опытный таежник Иннокентий Иванович Сафьянников. Он был самым старшим, много повидавшим в жизни человеком. А весь коллектив экспедиции, вместе с главным геологом Одинцовым, подобрался молодой и дружный. Все хорошо, знали друг друга. Начальники поисковых партий Сергей Соколов, Григорий Файнштейн и Владимир Белов окончили, как и Одинцов, геологический факультет Иркутского университета. Еще студентами бредили дальними экспедициями и поисками прозрачных кристаллов алмазов. Но война разбросала геологов. И вот они снова все вместе.

Последний вечер в Иркутске. Собрались на торжественный ужин. Каждый понимал, что они уже не те юноши-романтики, которыми были до войны. За плечами у каждого - трудная школа. Но все - молоды и полны надежд. Кто-то вспомнил клятву Герцена и Огарева, которую те дали на Воробьевых горах, глядя на Москву, обещая служить отечеству всю жизнь.

- Давайте и мы поклянемся верности общему делу, ребята! - предложил Григорий Файнштейн.

Идея, как спичка, зажгла всех.

Михаил Михайлович тут же написал текст, повторяя пророческие слова Ломоносова, и все хором поклялись:

- Станем искать металлов, золота, серебра и прочих, станем добираться отменных камней и даже изумрудов, яхонтов и алмазов. По многим доказательствам заключаю, что и в северных недрах богато и пространно царствует натура!

Молодость всегда живет верой в мечту, но никто в тот вечер и не предполагал, что мечта их находится не так далеко, хотя путь к ней предстоит нелегкий, что они найдут желанную волшебную алмазную похлебку, которую удалось сварить и на северной земле таинственной колдунье по имени Природа.

Сезон 1947 года. Для поисковых работ избран район Нижней Тунгуски. Величавая сибирская река несет свои воды почти две с половиной тысячи километров по глухой таежной горной стороне. Крутые обрывистые берега, поросшие густыми лесами. Места красивые и дикие. На этой, на Нижней Тунгуске более сорока лет назад руководил гидрологической экспедицией будущий знаменитый писатель, а тогда инженер Вячеслав Шишков, который и назвал ее в своем романе Угрюм-рекой.

Геологов интересовали не только красоты природы. Район был выбран не случайно. Берега Нижней Тунгуски богаты полезными ископаемыми, здесь выходы угля и графитов. Иными словами, есть прямые родственники алмазов.

Разведку начали с фактории Ванавары, что расположена на месте падения знаменитого Тунгусского метеорита. Сюда, по рекам Большая и Малая Ерема, по притокам Нижней Тунгуски, повел первую поисковую партию Сергей Соколов. Вторую возглавил Григорий Файнштейн. Ему предстояло пройти по реке Чоне, притоку Подкаменной Тунгуски, или, как ее называют эвенки, Хатанги. Третью партию повел Владимир Белов. Путь предстоял по реке Илемпее, хорошо знакомый Одинцову.

Бурные таежные реки. Глухие охотничьи и звериные тропы. Тучи комарья и мошки. Проливные дожди и ураганы. Душная влажность и дурманящие испарения таежных болот. Но люди одолевали все. И шли по намеченному маршруту. Промывали пески и галечники, перелопачивали тонны породы. Отбивали молотком образцы, подробно описывали обнажения горных пород. По этим намытым шлихам, по взятым образцам они составят геологическую карту, оценят более подробно исследованный район.

Но алмазов нигде не было. Правда, на первых порах часто раздавались радостные возгласы:

- Нашел! Алмаз!

Но при проверке блестящий прозрачный камешек оказывался не алмазом. Полевой сезон заканчивался, а скупая природа ничем не вознаградила геологов, не приоткрыла своих заветных тайн. Она, казалось, испытывала их любовь и долготерпение.

Сезон 1948 года начался с трагедии - самолет экспедиции, маленький ПО-2, на борту которого находились пилот и заготовитель, попал в ураган, налетевший внезапно. Опытный летчик, Иннокентий Куницын, прокладывавший первые воздушные трассы, потерял ориентировку, сбился с курса, потом - вынужденная посадка. Самолет вышел из строя. Как потом выяснилось, летчик и заготовитель пошли не в ту сторону. Вышли на какую-то реку. Выбились из сил. Продуктов никаких. Построили подобие чума, решили переждать до ледохода, чтобы на плоту спуститься вниз. Удалось подстрелить оленя, им и питались. Еле живые уселись на плот, который соорудили из сушняка…

Плот тот словили якуты на Вилюе, около поселка Вилючан. Заготовитель вскоре окреп, а летчика так и не выходили. Его похоронили на высоком берегу.

Не получая вестей от летчика, Одинцов организовал поиски. Долго искали по тайге, но безрезультатно. Никто не мог даже предположить, что летчик и заготовитель ушли в противоположную сторону… Поисковые отряды вернулись на базу.

Только в конце мая экспедиция приступила к выполнению намеченных планов. Никаких сомнений в том, что где-то поблизости находили алмазы, не было. Единственный намек на алмазоносность района - крохотный обломок крупного кристалла, который был найден Буровым еще до войны. Где же искать? Как искать? Площади - огромные. Задачи - сплошные неизвестные. Путь к алмазам, конечно, долгий. Но более короткого в те времена никто не знал. Чтобы определить алмазоносность реки, геологам приходилось перелопачивать и промывать тысячи кубометров песка и галечника… А если обнаружат алмаз, то поиски будут вести вверх по реке, пока находки не прекратятся. Тогда поисковые работы перенесут на притоки, которые впадают в реку ниже… Так намечалось в планах.

Шло к концу лето, заканчивался еще один сезон. За спиною - сотни километров пройденных по таежному бездорожью, речные перекаты и пороги, тысячи взятых и, как говорили, «пустых» проб… Но день настал. Он пришел нежданно, даже как-то обыденно. На безвестной песчаной косе на реке Малой Ереме, притоке Нижней Тунгуски. Взята очередная партия галечника. В осадочной машине отделили тяжелый материал от легкого, промыли. В остатке, в шлихе, влажном и темном, вдруг тускло блеснул маленький прозрачный камешек. Никто не выразил особого восторга - сколько до этого было похожих, только более ярких и более прозрачных, но все они оказывались то прозрачным цирконом, то горным хрусталем…

Камешек завернули в бумагу, отнесли в избушку. Там находился рентгеновский аппарат. Сколько раз вот так же клали кристаллик, ждали, но беспощадный луч опровергал надежды.

Сергей Соколов, начальник партии, равнодушно взглянул на камень и положил на ложе, кивнув рентгенологу:

- Включай!..

Но на сей раз, едва рентгенолог включил аппарат, как крошечный кристаллик словно ожил - он вдруг засиял ярким голубым светом, характерным только для одного минерала, для царя драгоценностей - алмаза. Сомнений никаких не было. Маленький кристаллик, чуть больше песчинки, оказался самым настоящим алмазом! Соколов не верил своим глазам. А его поздравляли, жали руки…

Радостная весть мгновенно облетела экспедицию. В избушку набились геологи и рабочие. Всем хотелось своими глазами увидеть то, ради чего терпели лишения и трудности, холод и зной, шагали сотни километров по таежному бездорожью. Рентгенолога просили, и он снова и снова включал аппарат, и каждый воочию видел яркий таинственно-голубой, ласкающий сердце блеск алмаза, своего алмаза, найденного здесь, на этой речной галечной косе… А он, казалось, вспыхивал каждый раз все ярче, словно озарял своим голубым блеском всю Восточную Сибирь, укрепляя смелую мечту и надежду.

Маленький кристаллик вселял большую веру.

Если нашли один, значит, будут и другие. Стране нужны не отдельные находки, а россыпи, коренные месторождения. И поиски этих, еще не найденных, кладовых ведутся на правильном направлении. Разведка развертывалась все шире. Из разных городов страны ехали геологи, чтобы отправиться в таежную глухомань. Начиналось наступление широким фронтом. Были созданы два геологоразведочных района. Северный возглавил Владимир Белов, а южный - Григорий Файнштейн.

По традиции, перед отлетом в экспедицию собрались на торжественный ужин. В иркутском ресторане «Арктика».

- Надо придумать название для разведочной партии Гриши, - сказал Одинцов. - Тунгусская для нее не подходит. Во-первых, она значительно отдалена от основной базы, но это не главное. Во-вторых, а оно главное, надо партию зашифровать. Чтобы не было к ней нездорового интереса. Информация о том, что уже найден первый алмаз, просачивается. Тайга - она и есть тайга. Вы меня, ребята, понимаете.

Стали думать и гадать. Каждый понимал, что названия-то партиям да и самим экспедициям дают всякие, они, как правило, часто меняются. И никто не подозревал, что наступил исторический момент, что они должны придумать, назвать расширенную геологоразведку, почти самостоятельную экспедицию, даль ей имя, которое потом войдет в историю, в страницы книг и научных трудов. Настроение у всех было веселое, предлагали и шутливые названия. Кто-то вспомнил, что у Михаила Михайловича появился щенок породистой лайки, и спросил:

- А Коченакская не подойдет?

- А что? Звучит! - послышались возгласы. - Давайте назовем Коченакской, а?

- Вообще-то согласен, название красивое и звучное, - сказал Файнштейн и спросил: - А что оно обозначает?

- Щенок. Коченака по-эвенски это щенок.

- Не, не пойдет. И в Якутии много людей есть, которые хорошо говорят по-эвенски. Какой же авторитет будет у нас? Как будет смотреть местное население?

- Отменяется, - веско сказал Одинцов, вспомнив ласкового пушистого щенка, и улыбнулся: - Мой Амака в историю не войдет.

- Вы сказали Амака? Так это же чудесное название! Вслушайтесь: Амакинская!

- А что это значит?

- Красиво значит. По-эвенски и по-якутски это царь тайги - медведь.

- Так это же здорово! И зашифровано и понятно. - Одинцов поднял бокал шампанского: - За Амакинскую!

Все дружно встали. История великого открытия уже отсчитывала последние годы.

Природа цепко хранит свои тайны, не подпускает к своим кладовым, к своим сокровищам, выставляет на пути преграды и почти непреодолимые препятствия. Так было и здесь. Вилюй - река своеобразная и норовистая. Русло заметно сузилось - и на пути встают крупные пороги. Плавание в этих местах возможно лишь в паводок, да и то с большими предосторожностями. Того и гляди, ударит о камни, расшибет карбаз, разметает плот.

…Григорий внимательно всматривался в отвесные, крутые скалистые берега. Отчетливо просматривалась линия недавнего ледохода. Но не только это видел геолог. Берега сложены из траппов, темных, изверженных из глубины земли пород. Скалистые утесы спускались к самой воде, вздымались вверх, словно башни фантастических замков. Поражали красотой конусообразные или усеченные сопки, похожие чем-то на египетские пирамиды. А глянешь вниз, вода почти прозрачная. Речное дно вымощено белесыми каменными глыбами, которые веками шлифовали и поток воды, и галька, и льды.

Постепенно берега становились ниже. Местами река расширялась, образуя плесы и песчаные косы, но на пути снова вырастали горы, Вилюй резко сужался, сжимался, пружинился и с напористой силой спешил вырваться из каменного плена, чтобы спокойно и величаво разлиться на равнине.

Флотилия двигалась все дальше и дальше по направлению на восток, преодолевая массу извилин, поворотов, изгибов. Местами видны были выходы на поверхность горизонтальных пластов плотного известняка. В устье левого крупного притока - Ахтаранды выходы известняка особенно четко просматривались. Взяли пробу.

Григорий с интересом рассматривал отколотый плотный серовато-зеленый кусок породы, в которой поблескивали кристаллы вилюитов, белые кристаллы ахтарандита и зеленые гроссуляра.

- Ахтарандит - минерал редкий, нигде на всем земном шаре не встречается, кроме Вилюя, - вслух сказал Григорий, - Это еще одна загадка природы, пока не разгаданная.

А за Ахтарандой, стиснутый угрюмыми скалами, Вилюй ускоряет свой бег, и солнце, казалось, редко заглядывало сюда, в узкий каньон. Река сузилась метров до семидесяти, с шумом и пеной перепрыгивала через многочисленные пороги. Плавание становилось все опаснее:

- Впереди самый большой порог - Улахан-Хан имя ему, - сказал Григорию Файнштейну лоцман Захар. - Старые якуты говорят, что место это святое. Здесь живет главный дух, который царь над всей долиной. Духу якуты приносили ясак. Надо, начальник, и нам бросить в воду для духа ясак.

- Жертву, говоришь? - Григорий чуть улыбнулся, но остался серьезным, он знал, что якуты чтят обычаи своих предков. - Но у нас нет ни барана, ни лошади, чтобы заколоть.

- Нет, дух надо другой ясак. Кусок сетки, два конский волос и рубах, брюк старый-старый… Понимаешь, начальник?

- Будет духу ясак, - сказал Григорий.

А на душе было невесело. Он слышал об этом грозном пороге Улахан-Хане. В переводе с якутского Улахан-Хан обозначает «Большая Беда». Впереди отвесные темные берега угрожающе сужались. Река с ревом входила в горловину. Оттуда, издалека, доносился ровный густой натужный гул, напоминающий чем-то рев самолетного мотора. Адмирал флотилии Алексей Коненкин приказал высаживаться на берег. Нашли подходящее место. Укрепили плоты, лодки.

- Надо обследовать, - сказал Григорий и двинулся пешком к порогу вместе с Алексеем.

По берегу, по мокрым камням, добрались до порога. Следом подошли и другие участники похода. Перед глазами открылось величественное зрелище - в пене и брызгах потоки воды стремительно одолевали преграду. Но и дальше река не успокаивалась. За одним препятствием вырастало другое. Цепь порогов. Один за другим, три с половиной километра. И на этом коротком отрезке вода реки падает почти на семь метров. Громадный перепад. Зимою, даже в самые лютые морозы, Вилюй здесь не замерзает. Холод не в силах сковать бурный поток. Но наиболее опасным оказался последний, нижний конец, где река падала отвесным уступом метра на полтора…

- Да, название оправдывает себя. Действительно, Большая Беда, - вслух сказал Григорий. - Но что-то надо делать.

Некоторые участники экспедиции категорически заявили, что плыть через порог на лодках и плотах нельзя. А как же быть? Тащить лодки берегом? Дело гиблое, они тяжелые, за пару недель не управишься. Стали держать совет.

- Как ни прикидывай, а выходит одно - надо рискнуть, попытаться пройти Улахан-Хан, - сказал техник Юрий Хабардин, - а то застрянем здесь надолго.

Парень он бывалый. Родился в Киренске, что на Лене. Мечтал стать капитаном, но встреча с геологом определила его дальнейшую судьбу. В 1945 году, окончив курсы коллекторов, Юрий Хабардин вышел в первый геологический маршрут. Север знает хорошо. Вместе с Григорием Файнштейном обследовал берега Нижней Тунгуски, был на Чоне, в верховьях Вилюя, прошагал и проплыл тысячи километров, побывал в разных «переплетах».

- Только надо лодки связать, по три штуки, - поразмыслив, предложил Алексей. - И плоты скрепить, связать по-другому, чтоб бревна лежали поперек. Так дед меня учил. Они проплывали здесь давно-давно.

- Дельное предложение, - согласился Файнштейн. - Ты, Захар, изобретатель-рационализатор. Просто и мудро!

Он понимал, что при такой связке плот получает подвижность в «суставах», может прогибаться под ударами воды и порогов. Да и опасность «заклинки» между порогами уменьшалась.

Лодки скрепили по три штуки. Проверили весла, багры. Перевязали и плоты, они стали «гибкими». Крепче привязали грузы, оборудование. Женщины остались на берегу. Первую связку повел Алексей Коненкин, сам «адмирал», за ним на порог пошел Александр Деснига, Иван Кочетков, Юрий Хабардин, Александр Долгих…

Вода понесла их с бешеной скоростью. Берега мелькали. Седые гривы пенистой воды, казалось, проглотят и лодки, и плоты. Человеческие голоса глохли в гуле и реве. И вот впереди последнее препятствие - водопад и бурлящий водоворот.

- Держись! Бери правей! - кричал Захар, орудуя шестом, но его почти никто не слышал.

Переднюю связку, которую вел Алексей, швырнуло на камни, потом подбросила вода вверх и ринулась вниз, в пенистую яму…

Прошла первая неделя плавания, заканчивалась вторая. После страшного порога Улахан-Хан Вилюй как бы изменился, нес свои полные воды плавно и величаво. В него влилось множество рек и речушек, он стал широк и глубок, вполне пригоден для нормального плавания. По лесистым берегам стали появляться белые песчаные косы. Длинноногие кулики расхаживали по влажному песку, не пугаясь ни лодок, ни людей. На небольших островках, в плавнях, плавали гуси и утки.

- Птица совсем непуганая, - вслух размышлял Хабардин, оглядывая цепким взглядом, охотника богатую дичь. - Наша тушенка может до зимы не пригодиться.

- Не говори гоп, а то не перепрыгнешь, - отозвался Файнштейн и, раскрыв карту, стал «привязываться к местности». - Где-то здесь надо выбрать подходящее место, разбить лагерь.

«Флотилия» проплыла мимо старинного таежного поселка Велючаны. Течение реки стало спокойнее, появились широкие излучины. Вдоль берегов простирались длинные косы намытого песка и галечника. В окрестностях много протоков и ручьев. Места самые подходящие для «опробования на алмазы».

- Причаливай! - скомандовал Григорий, заметив на бугристом берегу охотничье зимовье - две избушки, срубленные из тонких бревен. - Прибыли!

Берег сразу ожил. Ставили палатки, выгружали оборудование. Деловито задымил первый костер. Заядлые рыбаки быстро наловили рыбы на уху. Улов оказался приличным. Над палаткой радиста взметнулась антенна, и в Иркутск полетела первая радиограмма…

Вскоре шесть каюров пригнали дюжину вьючных лошадей и три десятка оленей. Они привезли недостающее оборудование, снаряжение, продукты. А к вечеру на галечной косе приземлился самолет. Прибыл рентгенолог, и привез рентгеновскую установку. Ее установили в одной избушке.

Началась обычная жизнь поисковой экспедиции. Одни отряды, навьючив лошадей и оленей, с проводниками уходили в дальние маршруты, другие, взяв необходимое, шли своим ходом на обследование ближайших рек и речушек. Деловито запыхтел движок, и стала работать отсадочная машина, промывая тонны песка и галечника…

Геологоразведочная экспедиция - это целое предприятие. Много разных служб. У каждой - свои планы и задачи. Современная наука и техника пришли на помощь геологам. На поиски полезных ископаемых, на штурм таинственных кладовых природы выходят не одиночки, не артели «старателей», а хорошо оснащенные механизмами и приборами коллективы, в составе которых и геологи, и техники, и механики, и дизелисты, и рабочие, и проводники, и представители других нужных профессий. И всюду, где бы ни были геологические партии, им всегда оказывали самую теплую поддержку местные партийные и хозяйственные органы.

Коротко северное лето, быстро оно проходит. Но на сей раз Григорию казалось, что оно тянется бесконечно. Долгие световые дни, когда солнце палит по-южному знойно, когда тучи комарья и мошки висят над головой, лезут в нос, в уши, в рот, забивая дыхание, когда и по ночам светло, как в первые сумерки, хоть книгу читай, в эти бесконечно долгие дни тяжелой изнурительной работы таяла, как свеча, тихая надежда на удачу. Проходили летние месяцы, ушли в прошлое июнь, июль, начался август, а поиски пока не принесли желаемого результата. Даже намека на удачу. Перемыты тонны галечника, сожгли бочки бензина и солярки, неустанно пыхтит работяга-движок, но в намытых пробах, сколько ни просвечивали их рентгеновскими лучами, не появилось и отдаленно похожего на голубой блеск… Алмазами в этом краю, как поговаривали рабочие, и «не пахнет».

В душу начали закрадываться сомнения. По ночам, забравшись в спальный мешок с головой, Григорий мучительно думал, думал. Может быть, зря двинулись сюда, на Вилюй? Может быть, якутские легенды и сказание о чудном камне светозарном, о солнечном камне-счастье не имеют под собой реальной почвы, а чистая фантазия? Может быть, надо было не распылять силы, а вести поиски более концентрированно на Нижней Тунгуске, где в прошлом году нашли крохотный алмазный кристаллик?.. Но где-то внутри, в самой глубине души, теплился робкий огонек надежды. Летний сезон еще не закончился, а это значит, что, может быть, блеснет и в здешних краях солнечный свет удачи. Над спальным мешком тонко пели комары свою нудно однообразную песню, да где-то спросонья крякала кем-то испуганная утка…

А с утра Григорий снова был требовательным и дотошным, ибо в строгости, как он понимал, здесь, вдали от города, на лоне расслабляющей природы, была главная цементирующая сила, мобилизующая людей на выполнение обычного рабочего долга. Жара стояла нестерпимая - ни дуновения ветерка, ни спасительного дождичка. Термометр подвешен в тени, столбик ртути показывает выше тридцати градусов… Рабочие, обнаженные по пояс, загорелые и искусанные комарами, загружают прожорливую машину все новой и новой порцией галечника, взятого на пробу…

Григорий, повязав голову полотенцем в виде чалмы, не отходил от машины. То помогал рабочим ее загружать, то внимательно просматривал намытые шлихи, осадочный материал.

- Зря, начальник, потеете и себя на изъедение комарикам подставляете, - вроде бы миролюбиво говорил рабочий с наколками на груди и руках. - Все одно, как ни крути, а кроме вас самих, никто не поверит, не измерит кучки песка и гальки, которой обмозолим руки и душу…

Григорий понимал, куда тот клонит. Но он не оборвал и не прикрикнул. Приказом делу не поможешь. И ответил спокойно, как само собой разумеющееся:

- Мы поиск ведем, а не просто породу перекантовываем с одного места на другое.

- Вести-то ведем, начальник, а пока за целое лето в итоге ноль целых и…

Но он не успел закончить фразу. Из избушки выскочил сияющий рентгенолог Богословский и во всю мощь закричал:

- Ал-ма-аз!!!

Эта радостная весть мгновенно пронеслась над лагерем из конца в конец, по всей длинной косе и побережью. К избушке бежали как на пожар, а может быть, и быстрее. Каждому хотелось взглянуть на драгоценный камень.

- В гальке он был, в самом нутре, - в который раз рассказывал рентгенолог. - Хотел было ее выкинуть, да на всякий случай навел на нее луч. А она как засветится! Как звездочка на небе, ясно-ясно! Включил, смотрю и ничего не понимаю: галька - она и есть галька, лишь белая крапинка. Тогда стал наводить луч с краю. Сначала никакого свечения, а как до середины луч доходил, до белой отметинки, сразу голубое сияние. Ну и понятно стало - край алмаза. Он сам внутри в каверне.

Кристаллик был крохотный. В поперечник не больше трех миллиметров. Но это был самый настоящий алмаз.

Григорий положил его на свою жесткую, в наростах мозолей ладонь. Вокруг толпились притихшие и взволнованные люди, потные, усталые, но лица их, изъеденные мошкой и комарьем, светились счастливой радостью.

А в избушку втискивались и втискивались, словно она была резиновая. Прибежала и повариха, на ходу вытирая лицо фартуком.

- Покажите! Покажите!

Файнштейн поднял руку над головой, чтобы все могли увидеть кристаллик. Но тут произошло непредвиденное. Кто-то нечаянно толкнул или задел плечом руку. И алмаз упал!

Вздох отчаяния вырвался из многих уст, кто-то тихо матюкнулся. Григорий первым пришел в себя:

- Не двигаться! Всем быть на месте!.. Искать.

В тесной душной избушке долго и тщетно искали исчезнувший алмаз. Он словно провалился сквозь землю. Обшарили каждый уголок, обследовали каждую половицу, каждую щель. Кристалл исчез, вроде его вовсе и не было.

- Давайте сожжем избу, - предложил настырный техник. - Соберем и промоем землю и пепел, пропустим через отсадочную машину и снова найдем алмаз.

Кто-то из геологов резонно ответил:

- Бесполезное дело. Алмаз-то из чистого углерода состоит. Сгорит он вместе с избою без следа и остатка.

Надо было что-то предпринимать. Все алмаз видели, и на глазах он исчез. Улететь он не мог. Значит, где-то прячется в комнате, закатился куда-нибудь или в складках одежды зацепился. И тут же все решают: выходить по одному, тщательно осмотрев одежду и обувь. В полной тишине люди отряхивались, разувались, осматривали сапоги, ботинки… Солнце село и, казалось, через окно насквозь просвечивало желтыми вечерними лучами избу, помогая поискам.

- Есть! У меня… Тут он! - раздался взволнованный голос того рабочего, с наколками на груди и руках. - На резиновом сапоге, смотрите. Прилип к грязи.

- Замри! Не шевелись!.. - зашикали сразу со всех сторон.

Драгоценный кристалл положили в пол-литровую банку из-под компота.

- Теперь не потеряется!..

Крошечный кристалл, первый алмаз, а как он тронул сердце каждого члена экспедиции. Кажется, веселей зарокотал движок, натужнее загудела машина, а рабочие с азартом загружали ее новыми порциями, словно они и не работали с самого утра, словно не знают никакой усталости…

А в палатке радиста Григорий Файнштейн набросал первую радиограмму в штаб экспедиции Одинцову. О находке сообщал условным шифром. Радист тут же отстучал:

«Пропал олень зпт срочно выезжайте».

Вскоре из штаба пришел ответ. Радист недоуменно пожал плечами и протянул ее Файнштейну.

- «Купите другого», - прочел Григорий вслух и улыбнулся. - В штабе или не поверили, или забыли.

- Может, повторим телеграмму?

- Да, надо повторить. Только более утвердительнее. Пиши, - Григорий стал диктовать: - «Олень сдох навсегда, запятая, точный диагноз дал ветеринар Богословский».

- Так Михаил Григорьевич Богословский вовсе не ветеринар, а рентгенолог.

- Ты пиши, как я диктую. Михаила Григорьевича они сами хорошо знают и тогда сразу поймут телеграмму.

День 7 августа 1949 года вошел В историю освоения алмазного края.

На следующий день прилетел Одинцов. Он поздравил с удачей.

Проба, в которой обнаружили первый алмаз, была взята на правом берегу Вилюя, километрах в двенадцати от лагеря, на обширной косе возле Соколиной горы - плоского холма, поросшего редкими лиственницами. Геологи тут же оседлали этот район. Сюда перебазировался весь лагерь. Перелопачивали кубометр за кубометром, загружали в машину, брали пробу и с берега и галечной косы. Геологи становились рядом с рабочими и покрасневшими от воды руками держали лотки и промывали шлихи, не замечая ни зноя, ни туч комарья, ни усталости…

Вскоре в лотке был найден первый алмаз, потом второй, третий, пятый… Песчаная коса оказалась на редкость богатой россыпью. Было обнаружено двадцать пять кристаллов. Такого успеха не знали и на Урале. Правда, они были маленькими, весили миллиграммы. Но это были первые сибирские кристаллы. Адрес таинственной кладовой природы обозначился на геологической карте.

Из Москвы пришла поздравительная телеграмма. Министерство выделяло новые средства и оборудование. А геологи тем временем на Вилюе открывали все новые и новые россыпи, которые получали ласковые имена - «Сказочная», «Славная», «Удачная», «Счастливая». Россыпи были разные, в одних при опробовании находили единицы, в других - десятки кристаллов.

Названия эта болезнь не имеет, его просто нет, болезнь эта не значится в медицинских справочниках. Но, безусловно, она существует. Эта болезнь - болезнь поиска, неутолимая, жажда находок, одержимость первооткрывателя. В отличие от других недугов она поднимает и окрыляет человека, делает счастливым на всю жизнь.

Как и большинство других, этот недуг можно симулировать, прикрывая им скрытую любовь к обыденному благополучию, к вознаграждению, а главное, к наживе. Однако симулянтов выдают их глаза и сердце - в глазах блестит завистливая алчность, а в сердце - холодный расчет. Но у тех, кого в самом деле поймала и захватила эта хворь, навсегда поселяется в сердце вечное беспокойство - жар молодости, а в глазах, зорких и прозорливых, как далекие звезды, горят и лучатся вера в успех и надежда на торжество мечты.

Когда Попугаева заболела алмазами? На такой прямой вопрос можно ответить односложно, ибо на земле, кажется, не отыщется человека, который был бы равнодушен к алмазу, к этому удивительному минералу, к этому чуду, который с полным правом можно назвать великой творческой удачей безгранично талантливого мастера, имя которому - мать-Природа. В нем, в кристалле алмаза, Природа связала в один узел, соединила то, что, казалось, никогда нельзя соединить в одном месте: жар солнца и холод льда, цвета радуги и бесцветную прозрачность капли воды, пышную королевскую красоту и неодолимо упорную твердость рабочего камня, единственного и непобедимого чемпиона, перед могучей силой которого склоняются все минералы и самые сверхпрочные сплавы. Достижения современной техники немыслимы без применения алмазов.

И о поисках этих самых кристаллов Лариса мечтала всю войну, хотя и знала, что в нашей стране, к сожалению, их находили весьма редко. Природа, казалось, обделила Россию, дав ей все, что есть на земле, кроме этих редких драгоценных и нужных технике камней. Лариса по простоте сердечной своей считала, что природа поступила не очень справедливо. Ну чем же наши северные земли хуже индийских и южноафриканских? Впрочем, так думала не только она одна, а многие крупные ученые.

Как-то в одной разбомбленной библиотеке, помогая собирать уцелевшие книги, Ларисе случайно попалась на глаза небольшая книжица профессора Н. Федоровского «В стране алмазов и золота». Впрочем, в этой случайности можно усмотреть и определенную закономерность, знак судьбы, если хотите. Книга попала в руки той, которой через десятилетие предстояло открыть первую в нашей стране кимберлитовую трубку. Опровергнуть несправедливые упреки в адрес щедрой матери-Природы. Умножить богатства Родины, повысить ее технический потенциал.

Но до тех счастливых и неласковых дней еще надо было дожить. Шла война. До победы, до флага над рейхстагом и поверженного Берлина, до торжественного салюта и исторического парада победителей на Красной площади было еще далеко и предстояло пройти с боями тяжелый и полный ежеминутной опасности путь, познать горечь поражений, горе утрат, хоронить друзей и подруг. Путь к великой победе, словно пунктиром, отмечен на лике земли надгробиями братских могил.

Предстояло пройти через это жуткое горнило и уцелеть. Остаться живой. И не надломиться, не очерстветь душою. Сохранить веру и надежду на счастье. Судьба, казалось, оберегала ее. Лариса верила в свою счастливую звезду и могла в шутку сказать, что она «завороженная», что пули и осколки «обходят ее стороной». Но если бы в те фронтовые времена ей кто-нибудь сказал, что самые сложные и трудные испытания ее ждут впереди, что именно ей, а не кому-нибудь иному предстоит сделать уникальнейшее открытие века, то она бы только рассмеялась, принимая все это за шутку, или, что тоже могло быть, еще и рассердиться. Она уже «болела» камнями, «болела» алмазами, и эта тема была для нее святее святых. И ее можно понять. Такова наша жизнь. Люди соорудили сложные телескопы и через увеличительные стекла смотрят на далекие звезды, свет от которых приходит на землю через многие годы, но так и не научились увидеть, познать то, что же ожидает нас завтра, в ближайшем будущем. Впрочем, это, может быть, и к лучшему. Как сказал поэт:

«Жизнь перестала быть бы интересной, коль каждый ознакомился бы со своей судьбой».

А страницы книги профессора Н. Федоровского «В стране алмазов и золота» она знала превосходно. В редкие часы затишья вынимала потрепанную книжицу в мягком переплете и вместе с профессором отправлялась в далекую Преторию, в Южную Африку, присутствовала на Международном геологическом конгрессе, посещала месторождения золота, опускалась в шахты, в подземные рудники Кимберлея, где подневольные чернокожие шахтеры добывают знаменитую «синюю землю» или «синюю глину» - вулканический твердый туф голубовато-зеленого цвета. Тысячи тонн «синей глины», содержащей алмазы, поднимают наверх, в обогатительные фабрики, где эта порода дробится, промывается проточной водой, обрабатывается на вращательных барабанах, а затем пропускается в желобах через ряды концентрационных столов, смазанных специальным жиром, к которому прилипают только алмазы, а кварц, пиропы, пириты и прочие минералы не задерживаются, уносятся струями воды, бегущими по покатому столу…

Закрыв книжку, Лариса мысленно переносилась в те далекие южные страны и невольно думала о том, что алмазы находят только в жарких краях, и в ее сознании величественная красота и солнечный блеск прозрачного кристалла ассоциировались с пышной и богатой природой тропиков, связывались с действиями ярких солнечных лучей.

А по ночам Лариса любила смотреть на синее бархатное небо, на котором, казалось, чьей-то щедрой рукой были небрежно брошены пригоршнями алмазы, и они мерцали, переливались, искрились и тихо сияли загадочным ласковым светом. Далекий, бесконечный мир приносил успокоение и надежду.

Осенью победного года Лариса снова входила в парадный подъезд Ленинградского университета. Те же длинные гулкие коридоры, те же просторные аудитории. Но время оставило на них свои отпечатки, суровые отпечатки страшной блокады, хотя стены были заново покрашены и выбелены, а в окнах вставлены стекла. Война и блокада оголили преподавательский состав, кафедры ощутимо поредели. Да и среди вернувшихся к учебе студентов очень многих недосчитывалось. А те, которые вернулись доучиваться, были уже иными людьми. Не только повзрослевшими на четыре года. За их плечами уже был один университет, который они, окончили с честью, и победно-великая война, которая научила многому, а главное - любить жизнь и свое Отечество. В далеких походах они прошли с боями по иным землям, видели жизнь других народов, чужих сел, и городов, богатых, и красивых, и старинных, за свободу которых проливали свою кровь, исполняя интернациональный долг, прошли победно через разные страны с иной культурой и отличной от нашей системой жизни, но сохранили в сердцах преданность и безмерную любовь к своей великой, торжествующей в правоте Родине. И еще в каждом из них, уверенных, настырных, яростно самостоятельных, распахивалась невероятная жадность к приобретению знаний, к наукам.

Лариса Анатольевна благодарна своим университетским учителям и наставникам. Они научили ее многому. Раскрыли тайну алмазного кристалла. Природу его происхождения, физические и химические свойства. И главное, - уметь самостоятельно работать, мыслить, обобщать и анализировать, по еле заметным признакам, по найденным образцам читать карту окружающей природы и месяцами жить вдалеке от людского жилья, бродить, не уставая и не скисая, по диким дебрям и таежным глухоманям…

Счастья в такой работе, если смотреть на нее глазами обывателя, не очень-то много, если не сказать - никакого. Вечное скитание и бродяжничество в одиночку. И никаких тебе радостей. Сплошные трудности. И еду, и оборудование, и спальный мешок неси с собой. Одним словом, «сознательное вьючное двуногое существо»… Работа мужская. А женщины - единицами, да и те подолгу не задерживаются… Но те, которые остаются - и мужчины и женщины, - люди особого склада. Они - разведчики грядущего, несущие в сердце и за плечами в своих потертых тяжелых рюкзаках будущее. Будущие шахты, разработки, заводы, промышленные комплексы, поселки, города… Превращают в реальность робкую надежду и осуществляют мечту. На географической карте за последние десятилетия появилось много новых индустриальных центров, названия которых известны далеко за пределами страны, они звучат как музыка, как живые памятники геологам, пионерам-первопроходцам. Только среди них нет пока таких памятников алмазникам, нет ни копей, ни шахт, да и самой алмазодобывающей промышленности не существует в нашей стране.

Но надежда была. И мечта была. И они порождали веру. Веру в счастливое будущее. И Лариса, как и многие яростные «алмазники», сердцем понимала, что эта их вера в будущее зиждется не на «сплошной фантастике», как говорили некоторые весьма авторитетные мужи, а на самой настоящей реалистической основе. Хрупкой, мизерной, но все же материально выраженной - алмазы есть в нашей стране. Да, их пока нашли мало. Очень даже мало. Но и эти отдельные кристаллы, несомненно, посланцы тех ненайденных россыпей, а может быть, и коренных залежей… Надо только выучиться ждать, набираться терпения и - работать, искать, искать, искать… Одним предстояло вести поиски непосредственно на местах в полевых условиях, другим - в лабораториях, исследуя добытые образцы, третьим - в тиши кабинетов, обобщая факты, сопоставляя, анализируя, пытаясь понять, проникнуть мысленным взором в святая святых природы, разгадать тайну рождения алмазных кристаллов и определить теоретически возможные места появления алмазоносной провинции. Современная наука может многое. Только надо работать. И запастись терпением.

Истории открытия алмазных месторождений полны курьезов. Двести пятьдесят лет назад были найдены алмазы в Южной Америке, в знаменитой ныне алмазоносными реками Бразилии. В 1695 году Антонио Родриго Арцас, житель, округа Диамантина, штата Минас Жераис, случайно нашел несколько крупных прозрачных камешков. На более мелкие, а их было много в речном песке, вообще не обращали внимания. Песок примешивали к глине, когда мазали скотные дворы, штукатурили стены домов, ограды… Попадется под руку такая прозрачная каменная фасолина или горошина, выковырнут ее, выкинут да еще и чертыхнутся при этом, мол, не смогли песок как следует просеять… И никому в голову не приходило, что эти прозрачные «фасолины» и «горошины» и есть те самые алмазы, которым цены нет.

Крупным камешкам повезло. Антонио Арцас их не выбросил, принес домой. Сначала ими забавлялись дети. Потом камешками стали забавляться и взрослые. По примеру Антонио местные жители в азартных играх стали использовать их в качестве фишек, надежных и к тому же прозрачных.

Прошло долгих три десятилетия. Жители Бразильского Эльдорадо топтали ногами несметные богатства и жили в нужде, занимаясь скотоводством и землепашеством. Лишь в 1725 году в поселении появился некий Бернардо Франциск-Лобо, неглупый малый, повидавший жизнь. Он кое-что смыслил в ценных камнях. И конечно же тут же обратил внимание на весьма оригинальные фишки. Повертел в руках и попросил продать их ему. На него посмотрели, как на чудака: нашел чем увлекаться!

- Да бери их даром! - ответили ему.

Но Бернардо даром не хотел брать. Заплатил. И довольно прилично, по местным понятиям, за «безделушки». В общем, хватило на коллективную выпивку. Бернардо, конечно, не отпустили. Угощали, дружески хлопая по плечу:

- Да такого добра у нас завались!

- Кажется, эти камешки ценные штучки, - говорил заплетающимся языком Бернардо. - Я в город съезжу к знающему человеку.

- Брось, дружище! - советовали ему. - Ты добрый малый, не связывайся. Камни - они и есть камни, хотя и прозрачные. Какой из них прок?

- Нет, я проверю, - стоял на своем Бернардо. - Вдруг это алмазы, а?

Местные жители понимающе переглянулись: куда хватил! Будут алмазы вот так валяться на берегу в дешевом песке?..

- Валяй, дружище, проверяй… Да привози денег побольше, а мы тебе еще понасобираем камешков, только, может, не такие крупные…

Бернардо Франциск-Лобо вскоре вернулся из города. И не один. С ним приехала целая компания. Солидные на вид люди. А в глазах алчный огонь. Скупали прозрачные камешки. Не считаясь с деньгами. Только сначала проводили камешком по стеклу, если оставлял след - платили за камень…

И началось. В район хлынули со всей округи, Потом стали прибывать издалека. Началась горячка. Никто не сеял и не пас. Люди бросали свои привычные дела. Перерыли, пересеяли на берегу реки песок. Перекопали огороды. Ломали глинобитные заборы, сдирали штукатурку, дробили, промывали ее, просеивали, промывали… Алмазы были всюду! Появились перекупщики. Сомнительные дельцы. Люди обезумели. Вспыхивали ссоры, звучали выстрелы, лилась кровь.

За четыре года, к декабрю 1729 года, были разведаны одиннадцать алмазоносных рек. Алмазы преобразили край. Одни люди сказочно богатели, другие разорялись. Бразилия вышла на одно из первых мест по продаже алмазов. Почти сто лет она была главным поставщиком на международном рынке, опередив Индию. И в наши дни Бразилия ежегодно вывозит на мировой рынок где-то около 300-400 тысяч каратов алмазов, и добрую половину всей добычи составляют ценные ювелирные камни.

Русские, да и не только русские, ученые давно обратили внимание на некоторую схожесть Урала с Бразилией. Об этом в свое время писал и знаменитый Александр фон Гумбольт, совершивший путешествие по России: «Урал - истинное Дорадо». И найденные уральские алмазы - прекрасные прозрачные округлые ювелирные камни - поразительно схожи бразильскими.

Первый уральский алмаз был найден 5 июля 1829 года в Адольфовском логе Крестовоздвиженских золотых приисков крепостным 14-летним мальчуганом Павлом Поповым при промывке золота. Вторая алмазная россыпь обнаружилась в увале за церковью селения Промысла. На третью россыпь старатели набрели у деревни Северной, что находилась в 12 верстах от Крестовоздвиженской. Потом алмазы обнаружили в лотках золотоискателей Кушайской россыпи в Гороблагодатском округе, на Ключевском прииске купца Расторгуева, который находился в 138 верстах от Крестовоздвиженской. Блеснули алмазы и в золотоносных песках приисков Цапы и Мостовского, на речке Положихе, в Успенской россыпи и во многих иных местах обширного уральского края.

Почти за век, до революции, в различных районах Урала старатели нашли не более 250 алмазов. Но надо отдать им должное - почти все алмазы были редкие по красоте и чистоте, одним словом, ювелирные камни. Самый крупный из них весил более 25 каратов.

При Советской власти, в тридцатых годах, разведка алмазов на Урале приняла планомерный характер. Ученые составили карту, отметив на ней районы находок алмазов. Получилась довольно пестрая географическая картина. Места, где обнаружены алмазы, сильно разбросаны и находятся один от другого на сотни километров. Но это не смущало советских специалистов. В первую очередь начали разведку в бассейне реки Чусовой, на ее притоках Койве, Вильве, Вижае и других. Геологические партии под руководством известного уральского «алмазного следопыта» Александра Петровича Бурова провели большую работу. В 1938 году на Западном Урале, в Пермской области, были открыты алмазоносные россыпи. Россыпи были бедны, кристаллы мелкие, но все же они давали возможность иметь собственные алмазы, которые необходимы промышленности. Во время Великой Отечественной войны их начали разрабатывать. Затраты почти не окупались, но другого выхода не было.

Факты накапливались, суммировались и обобщались. Какие же выводы делали геологи на основе проведенных разведочных поисков и составленных карт? Алмазы на Урале есть. Их надо искать и далее, И не только в россыпях. Искать следует и сами коренные месторождения. И одним из самых ярых и убежденных поборников алмазного Урала великий знаток этого горного края академик Н. И. Кокшарапов неоднократно указывал на сходство с Эльдорадо, называл Урал «русской Бразилией». Кто знает, может быть, в ближайшее время сбудутся слова академика? Он не одинок в своем мнении. Ведь еще почти два века тому назад, в 1763 году, великий русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов сказал:

«По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура… Сие рассуждая и представляя себе то время, когда слоны и южных земель травы на севере выживались, не можем сомневаться, что могли произойти и алмазы, яхонты и другие драгоценные камни, а могут отыскиваться, как недавно, серебро и золото, коего предки наши не знали».

Что же такое алмаз?

Человечеству он известен давно, несколько тысячелетий. И все это время, с самых древнейших времен, он не перестает привлекать к себе внимание.

Чем же этот прозрачный камень пленил умы и воображение людей? Можно сказать, что в первую очередь внешней красотой. Особенный, яркий блеск, солнечно яркая, разноцветная, как радуга, игра отражаемых лучей. Конечно, не он один может так «играть» отраженными лучами. Есть в природе немало и других великолепных камней, которые так же ярко сверкают. Однако именно алмаз занял главенствующие места среди всех прочих ценных самоцветов, став царем над царями. И тому немало способствовала таинственная загадочность и недоступность минерала, который упорно отстаивал свою самобытную независимость и исключительность. Он веками не сдавался и не поддавался ни глазу, ни руке шлифовальщика, ни сильнейшим реактивам химика, ни проницательно пытливому уму исследователя.

Кристалл, сама природа камня долгие времена представляла загадку. Что же он из себя представляет? На первых порах в древности предполагали, что алмазы по своему составу являются ближайшими родичами прозрачному горному хрусталю, кварцу. Но со временем ученые стали догадываться, что алмаз имеет особую, отличительную от других минералов, химическую основу. Обратили внимание на его «поведение». Он, например, удивительно стоек и не растворяется в сильных кислотах и их смесях, оставаясь как бы нечувствительным к ним. Но - удивительное дело! - легко разъедается и расплавляется в простой соде и калийной селитре. Не правда ли странно? С одной стороны, - предельно стойкий камень, которому все нипочем, а с другой - уязвимо нежный…

В средневековье во Флоренции, - а там уже была своя академия наук! - ученые проводили различные опыты с драгоценными камнями. Триста лет назад там произошло событие, которое попало в историю и таким образом положило начало научному знакомству человека со странными свойствами алмаза. Как-то в один из жарких дней с помощью увеличительного стекла навели на небольшой алмаз пучок солнечных лучей, собранных в фокусе. И алмаз необычно ярко засверкал. Ученые Аверани и Тарджиони позвали коллег, и все стали с удивлением рассматривать необычное явление. Потом опыт повторили в присутствии герцога Казимо III Медичи. На их глазах кристалл алмаза постепенно накаливался и к игре солнечных лучей прибавилось его собственное излучение. Ученые мужи, затаив дыхание, наблюдали редкое и весьма необычное зрелище. И вдруг все кончилось. На их глазах странная голубоватая дымка охватила светящийся кристалл и тут же исчезла, а вместе с дымкой испарился и сам камень. Ученые были поражены необычным результатом своего опыта: оказывается, алмаз - король всех драгоценных камней - может сгореть!

Опыты по сжиганию алмазов производил и русский ученый А. М. Карамышев. Вот как описывается это в старинной книге «Сочинение о драгоценных камнях», вышедшей в России в 1779 году:

«Г-н Обер-Бергмайстер Карамышев в лаборатории Его Превосходительства Карла Федоровича Круза, в присутствии некоторых любопытных мужей, в четверть часа сжег три алмаза нарочитой величины».

Можно только представить, какое впечатление на почтенную публику произвели результаты такого эксперимента. Опыты отдавали таинственностью - как-никак сгорал драгоценнейший из драгоценных камней…

Примерно в то же время такие же показательные, но, может быть, более театрализованные опыты проводил в Париже член королевской академии наук де ла Вуазье, которого обычно называют Лавуазье. Под его руководством инженер де Берньер сооружает прибор внушительных размеров: двояковыпуклая линза собрана из двух выпукловогнутых чечевиц диаметром 120 сантиметров. Тело линзы, пространство между чечевицами, заполнено спиртом. Все сооружение укреплено на раме. Рама опирается на подставку, которая прикреплена к массивной платформе. А для более точной фокусировки луча устанавливается еще одна, меньшая по размерам, линза.

Сохранились не только чертежи, но и подробнейшие протоколы, которые зафиксировали происходившее.

Собралась важная публика - покровители наук и искусства, высокопоставленные дамы. Все взволнованы, ждут чуда. И оно произошло.

Причудливое сооружение разворачивают к солнцу.

Служители двигают рычагами, регулируют винты. И в центре стола обозначился ослепительный кружок - пучок сфокусированных лучей.

И сюда начинают класть различные предметы. Помещают кусок песчаника, иными словами говоря, осколок обычного булыжника, каким вымощены парижские мостовые. Минут через шесть он накаляется, становится огненно-белым, не плавится и не разрушается.

Под луч кладут черный ружейный кремень. Кремень разлетается на куски. Потом на глазах почтенной публики плавят железные опилки. На подставку из песчаника кладут кусочек золота. Солнечные лучи превращают его в блестящую круглую каплю. Только благородная платина выдерживает такой сильный жар да еще кварц.

Но все эти опыты были лишь вступлением, своеобразным прологом к главному. И вот наступают долгожданные минуты. Служитель, по указанию Лавуазье, приносит сосуд, куда кладет кусочек фосфора. Он сгорает. Потом так же вспыхивает и сгорает обыкновенный древесный уголь.

Наступает очередь алмаза. На возвышении стола появляется колба, внутри ее в лучах солнца сверкает и переливается бриллиант. Зрители притихли. Лавуазье сам поднимается на помост и наводит сконцентрированный линзами солнечный луч на сосуд с отграненным кристаллом алмаза. Бриллиант вспыхивает ярким сиянием. И вдруг необычное сияние гаснет, окутываясь голубоватой дымкой. И исчезает на глазах публики. Исчезает и бриллиант. В колбе, кажется, ничего нет.

Всеобщее недоумение. Куда же он делся? Испарился?

А Лавуазье подходит к сосудам, тем самым, в которых сгорели фосфор, и древесный уголь, и алмаз. Вскрывает их, и зрители услышали тонкий свист воздуха, ворвавшегося в колбы. Такой же свист и в вскрытой колбе, где находился алмаз. Он, выходит, не исчез бесследно, а - сгорел! Точно так же, как только что сгорел фосфор и древесный уголь, поглотив часть находившегося в сосуде воздуха… Драгоценный из драгоценнейших, царь всех драгоценностей алмаз на глазах почтенной публики был низведен с царственных высот и опущен в скромное общество серы, фосфора и самого обычного древесного угля. Лавуазье наглядно доказал, что алмаз горит, как самое заурядное вещество. Иными словами, Лавуазье уравнял алмаз с древесным углем.

Конечно, в те времена ученый не мог определить то, что оставалось в колбе после сгорания алмаза, ибо в то время еще не умели отличать кислород от углекислого газа. Но это был один из крупных шагов к познанию тайны.

Через двадцать лет, а именно, в 1797 году, английский химик Смитсон Теннант повторил эти опыты, пытаясь дознаться: из чего же состоит алмаз? Для опыта он не пожалел бриллиант из своего перстня. Теннант тщательно взвесил кристалл, поместил его в золотую колбу, заполнил ее строго отмеренным количеством кислорода и наглухо запаял. И стал нагревать до накаливания. И алмаз исчез бесследно: Но Теннант не спешил. Он тщательно взвесил свою колбу - вес оставался неизменным. Но внутри вместо алмаза и кислорода оказался «связанный воздух», иными словами, углекислота. Ее количество оказалось равным весу исчезнувшего алмаза!

Следует заметить, что, еще задолго до Теннанта, подобное предположение высказал Исаак Ньютон. Еще в 1704 году в своей книге «Оптика» он писал о горючести алмаза. Великий ученый исследовал преломление лучей и составил таблицу, в которой указал величины отношений «преломляющей силы различных веществ к их плотности». Сопоставляя величины преломления масел и смол, Ньютон сделал смелый вывод, что алмаз - это «сгустившееся маслянистое вещество». Таким образом великий ученый угадал углеродную природу алмаза, хотя во времена Ньютона еще не существовало самого понятия и слова «углерод».

Прошли годы. И лишь в 1814 году англичанин Хемфри Дэви опытным путем подтвердил, что алмаз состоит из углерода. Как самые обыкновенные горючие вещества, уголь… И его химическая формула предельно проста - C. А в наше время ученые точно установили, что алмаз сгорает в струе чистого кислорода при 800 градусах. А если его нагревать без доступа воздуха до 2500 градусов, то алмаз превращается в графит.

Графит и алмаз в химическом отношении родные братья, ибо оба состоят из одного и того же вещества - углерода. Но физические свойства этих братьев весьма непохожи друг на друга. Здесь они - чужие.

Графит - черный, с металлическим отливом, весьма пластичный, жирный на ощупь материал, состоящий из крохотных шестиугольных чешуек. Он чрезвычайно легко и хорошо прилипает к металлам. Это его свойство используют и применяют для изготовления карандашей и смазок. Огромное количество графита используется на изготовление электродов, сопротивлений, щеток для электрических машин и для огнеупорных тиглей, ибо температура плавления графита достигает почти четырех тысяч градусов.

Алмаз, в отличие от графита, прозрачен, как вода, очень твердый и плотный. На нем ничто не может оставить царапины, а сам алмаз может резать, пилить, сверлить самые твердые вещества - металл, камень, стекло. Алмаз не проводит электрический ток и является совершеннейшим изолятором. Одним словом, физические свойства их настолько различны, что невольно отказываешься верить в родство графита и алмаза.

Естественно, напрашивается вопрос, в чем же причина такого резкого физического несходства при одновременном химическом родстве? Наука доказала, что различие между алмазом и графитом прячется внутри, в них самих. Оказалось, что атомы одного и того же углерода расположены совершенно по-разному в кристаллах графита и алмаза. Иная внутренняя структура - иные и физические свойства.

Но как проникнуть в тайну кристаллической структуры? В 1912 году немецкий физик Лауэ открыл явление интерференции рентгеновских лучей в кристаллах. Тем самым он установил волновую природу этих лучей и создал метод исследования кристаллов. Так появился в науке эффект Лауэ. Его суть состоит в том, что рентгеновские лучи, обладая большой жесткостью и малой длиной волны, проходя сквозь тела, вследствие интерференции, дают в некоторых направлениях максимальную интенсивность. По ее распределению можно судить о строении вещества. Открытие Лауэ имело огромное значение для исследователей.

Год спустя двое английских ученых, отец и сын Брэгги, используя эффект Лауэ, проникли с помощью рентгеновских лучей внутрь кристалла алмаза и, словно разведчики, добыли секретные данные о структуре этого драгоценного камня в виде рентгенограммы. Таким образом, благодаря лучам Рентгена удалось установить возможность определения подлинности алмаза. Ранее для этой цели химики использовали различные специальные тяжелые смеси - жидкость Туле, йодистый метилен и другие, которые помогали лишь определить удельный вес кристалла, но не давали свидетельства о его подлинности. Только с помощью рентгенограммы можно установить истинное лицо камня, подлинность алмаза.

Февраль 1950 года выдался особенный, вьюжный и морозный. А у студентов-выпускников горячая пора - последние месяцы учебы. Диплом геолога-минералога почти в кармане. Оставался нерешенным лишь главный вопрос - куда пошлют, вернее, куда направят работать. Комиссия по распределению молодых специалистов должна заседать в ближайшее время.

И в те вьюжные февральские дни среди студентов пронесся слух, который взбудоражил всех «алмазников»: где-то на севере, в сибирской тайге, нашли алмазы, нашли много!.. Говорили люди знающие, им можно верить. В печати никаких сообщений, естественно, не было. В те годы поиски алмазов велись без широкой огласки.

Лариса долго стояла у окна и смотрела на заснеженную улицу, где метель наметала сугробы, а дворники спешили очистить тротуары, и мысленно видела такую же пургу в тайге… Новость ее взбудоражила. И подхлестнула - не опоздать бы! Найдут главные клады без ее участия. Сама того не зная, она уже сердцем привязывалась к далекому и неизвестному сибирскому краю.

У нее из головы не уходил рассказ писателя Ефремова «Алмазная трубка». Лариса его недавно прочитала, и он запал ей в душу. В предисловии говорилось, что рассказ «научно-фантастический». А воспринимался он как живая действительность, как описание реальных событий. Особенно ее поразило научно обоснованное сравнение Сибири с Африкой. Она даже выписала тот абзац в тетрадку:

«Средне-Сибирское и Южно-Африканское плоскогорья обладают поразительно сходным геологическим строением. Там и здесь на поверхность прорвались колоссальные извержения тяжелых глубинных пород… Извержения были одновременными и у нас и в Южной Африке, где они закончились мощными взрывами скопившихся на громадной глубине газов. Эти взрывы пробили в толще пород множество узких труб, являющихся месторождением алмазов».

Ей даже показалось, что писатель по образованию геолог, слишком уж пишет профессионально. Своими впечатлениями Лариса поделилась с профессором Кухаренко, с которым в последние годы учебы у нее установились дружеские отношения. Александр Александрович был известным минералогом, возглавлял кафедру. Его лекциями заслушивались студенты. Лариса бывала у него дома. Познакомилась с его женой, тоже геологом. Только Наталья Николаевна, к недоумению Ларисы, носила свою фамилию - Сарсадских. Был у них сын, старшеклассник, который чувствовал себя уже почти взрослым, хотя до получения паспорта ему надо было еще дожить.

- «Алмазная трубка» называется рассказ? Конечно, читал, - сказал Кухаренко и, помолчав, добавил: - Писатель не придумал ничего, я имею в виду геологию. Он просто повторил слова профессора Соболева из его научного труда, в котором он сравнивает геологические структуры Южной Африки и Сибири.

В тот момент Ларисе где-то в душе было чуточку обидно за писателя: не он сам нафантазировал, а взял из научной работы. А сейчас, когда пронеслась ошеломляющая новость о найденных в Сибири алмазах, Лариса как-то по иному взглянула на рассказ: он пророческий! И если правда, что нашли алмазные россыпи, то возможно, найдутся… сами трубки!

Все эти мысли проносились в ее голове, когда Лариса поднималась в квартиру профессора. Ларису встретила Наталья Николаевна, помогла веничком обмести снег с пальто.

- Ну и вьюжит сегодня, как где-нибудь в якутской тайге.

- А вы бывали там? - спросила Лариса с нескрываемым интересом.

- Приходилось, хотя радости там, скажу тебе, никакой. Не тайга, а сплошное редколесье.

- Вот бы меня туда распределили!

- Только изъяви желание. В Ленинграде остаться - вот это сложная задача. Ты к Алексан Санычу?

- Ага. Можно?

- Только ненадолго. У него своих дел на кафедре по самое горло, а тут его завалили диссертациями из других вузов, словно он один-единственный во всей геологии.

- Он и есть такой один-единственный! - сказала Лариса доверительно, словно сама Наталья Николаевна этого не знала.

- Ну, проходи, проходи, он рад тебе будет. А я чай приготовлю, наш, геологический, из смеси разных сортов.

Александр Александрович Кухаренко отложил дела, усадил студентку и, усевшись напротив, некоторое время молча рассматривал ее, потом нахмурился и многозначительно хмыкнул, Лариса сидела как на раскаленных углях, не зная, в чем же заключается недостаток в ее одежде.

- К роскоши привыкаем, к роскоши, - сказал профессор, и в его голосе звучали скорее нотки не осуждения, а беспокойства.

«Роскошью», как скоро выяснилось, были тонкие чулки и туфли на высоких каблуках.

- На улице вьюга, а она, видите ли, щеголяет. А ноги беречь надо, беречь! Они для геолога-поисковика, к сожалению, единственный вид передвижения. Вот так-то, милочка!

Но через несколько минут, когда Кухаренко стала известна причина визита старшекурсницы, он, к ее радости, не опроверг слухи насчет найденных в Сибири алмазов. Александр Александрович сказал, что это не слухи, не вымысел, а самая настоящая реальность.

- В середине января, когда вы сдавали последние экзамены на зимней сессии, меня пригласили в Москву на одно важное совещание. Там выступил с докладом и наш министр. Он и сообщил нам эту радостную новость.

- А где же нашли, если не секрет? - не утерпела Попугаева.

- В Якутии, на реке Вилюй, в среднем течении, в прошлый летний сезон. Там работали иркутские геологи, экспедиция Михаила Одинцова, а научное руководство возглавляет ученый Владимир Степанович Соболев, член-корреспондент Академии наук. Он из Львовского университета. - Александр Александрович говорил спокойно, словно речь шла о самых обыденных делах, а не об алмазах. - Партия Григория Файнштейна открыла приличную россыпь. Ее запасы сейчас изучаются. Министр сказал, что есть все основания надеяться, что эта сибирская россыпь окажется богаче, чем те, что сейчас разрабатываются на Западном Урале, в Пермской области.

Лариса слушала затаив дыхание. Она слышала о том, что сибиряки, главным образом иркутяне, ведут интенсивный поиск. Но ей почему-то казалось, что им далеко до уральцев, где поисковые работы ведутся планомерно еще с довоенных лет. И на практику студенты ездили в основном к уральцам. Там и кадры были солидные, люди именитые, с общепризнанными авторитетами. А удача пришла не к ним, а к сибирякам. У них - огромные малоизученные просторы, не то, что на Урале, где каждая речушка и гора сотни раз исхожены и обследованы геологами. Сибирская платформа, огромное плато между Енисеем и Леной, полна неразгаданных тайн. Слушая профессора, Лариса все больше и больше утверждалась в своем намерении распределиться именно в те края. И она спросила:

- А вы, Александр Александрович, туда не собираетесь в этот полевой сезон? Там же алмазы.

- К сожалению, у меня тут своих хлопот, как говорят, полон рот. У меня Кольский полуостров, как вы знаете. Да еще никто не ведает, где лучше, где крупнее удача. На Кольском, скажу вам, блестящие перспективы. Блестящие! - и, улыбнувшись, добавил: - А вот Наталья Николаевна, как мне известно, уже складывает вещички. Она утверждена начальником партии Центральной экспедиции.

Лариса знала, что Наталья Николаевна работала во Всесоюзном геологическом институте, где и была Центральная экспедиция. Лариса, словно ее подбросили пружиной, сорвалась с места и устремилась на кухню, где Наталья Николаевна устанавливала на поднос фарфоровые чашки с ароматным напитком.

- Это правда, Наталья Николаевна, что вы едете в Якутию начальником партии?

- Правда.

- Возьмите меня с собой, родненькая, очень прошу вас!

- Вопрос довольно сложный, - ответила с улыбкой Наталья Николаевна. - Посмотрим на твое поведение.

- Я буду паинькой.

- Но этого мало, тебе сначала надобно закончить обучение и получить диплом.

- А с дипломом возьмете?

- Конечно, Лариса, с большим удовольствием. Я давно к тебе присматриваюсь и думаю, что не ошиблась. Из тебя выйдет настоящий геолог.

- Ой, миленькая Наталья Николаевна! - Лариса обняла ее и стала целовать. - Спасибо вам!..

На исходе дня усталое и равнодушное солнце опускалось за гребень хребта, и прощальные блики пробегали по темно-зеленой, почти черной кроне низкорослых лиственниц, окрашивая белые стволы березок, они становились пунцовыми, румяно тлели и медленно тухли, как догорающие угли костра. Над взбухающей рекою стлался белесый и густой туман. От потемневшей воды тянуло сыростью и холодом. В тихих заводях тонким стеклом поблескивал ранний ледок, который за день не успевал оттаивать. За короткой осенью угадывалось суровое дыхание надвигающейся зимней стужи.

Лариса вот уже несколько часов подряд моет шлихи. Она работает с каким-то ожесточением и жаждой надежды. Она пересиливает себя, одолевая усталость. Руки от холодной воды покраснели, спина ноет. Голова гудит, искусанное комарами тело неприятно зудит, мешают сосредоточиться. А зачем, собственно, ей сосредоточиваться. И так все ясно как на ладошке. Сезон, на который возлагала столько надежд, ничего хорошего ей не принес. Одно сплошное разочарование. Ни одного даже самого маленького, даже крохотного кристаллика…

Нужно было возвращаться в лагерь. Время вышло. Проводник и рабочий ждут у костра, а в котелке сварена вкусная мясная похлебка. А она изголодалась, еще днем сгрызла остатки сухарей. И не раз пожалела о том, что еще в начале сезона уплела весь запас шоколада. Вот бы когда он пригодился! Но каждый сезон она не удерживается и съедает шоколад в первые же недели. Не может удержаться. Ничего с собой не может поделать. И каждый раз в конце сезона, особенно в последние дни, искренне сожалеет и сама себе дает слово, что в будущем году побережет шоколад, спрячет на дно рюкзака и не будет к нему притрагиваться, не будет о нем думать, словно его и вовсе у нее нет.

- Пора уходить, - сказала Лариса сама себе, смывая в мешочек намытые шлихи, в которых, казалось, ничто не напоминало о кристаллах, лишь мелкими песчинками алели гранаты. - Район обследовали.

Долина простиралась в вечернем свете, тихо окутываясь туманом. И Лариса вдруг впервые ощутила тоскливое одиночество в этом глухом, забытом людьми северном таежном крае. Сознание ее раздвоилось. Она ясно понимала, что стоит на берегу речки с противным названием Далдын у самого Полярного круга, ощущает под брезентовой курткой и под свитером холод. Стынут покрасневшие руки и ноги в давно промокших насквозь сапогах. И в то же самое время она понимала, даже более, осязала движение времени, чувствуя, как мимо нее, как сквозь нее движется поток жизни, бесконечно изменчивый и лукаво непостоянный. Его не ухватишь, не остановишь. Никакие правила и законы не властны над ним, потому что он вечен и бесконечен. И человек ничтожно слаб перед ним, слишком мал и бессилен… Но второй человек, поселившийся в ее сознании, никак не желал примириться, признаться в беспомощности. Он бунтовал. Он жаждал действия и перемен. И потому говорил тому, первому: «Нечего хандрить! Дисциплина нужна, особенно когда невезуха». То были не его слова. Он повторял слова Нашего Комиссара. И Попугаева невольно припомнила тяжелые фронтовые времена, когда казалось, уже не выбраться живыми из огневого пекла, и мысленно увидела улыбающееся, чуть скуластое, перепачканное пороховой гарью смуглое лицо Нашего Комиссара. Нашим Комиссаром бойцы называли замполита батареи капитана Ерасина. Зенитчики его любили, уважали и чуточку побаивались. Он был непререкаемым авторитетом. Одним словом, Нашим Комиссаром. Он всегда находился на самых тяжелых участках, рядом с бойцами. И Лариса невольно вспомнила его слова сейчас, когда стало невмоготу, а впереди - без просвета на радость: «Нечего хандрить! Дисциплина нужна, особенно когда невезуха. Чем крупнее неудача, тем строже внутренняя дисциплина. Не расслабляться, а бороться до конца! До победы!» Давно уже нет рядом бойцов батареи, давно она сняла военную гимнастерку, но почему-то всегда ей казалось, что Наш Комиссар находится где-то неподалеку, он в самую тяжелую минуту появится, встанет рядом, ободрит, поддержит. И смутная волна неясных ожиданий накатывалась на нее.

Солнечный свет, пробив туман, ожил на противоположном берегу. Редкие лиственницы имели форму флага, ветви росли только с одной, южной стороны, а вторая была голой, обожженная морозами и ветрами. Но сейчас, в лучах вечернего солнца, они казались гордыми знаменами Удачи, которая уже ждет где-то поблизости, что к ней надо сделать один-единственный, последний решающий шаг. Сделать простую грубую работу, преодолев грязь и усталость. У нее в запасе не только молоток, лупа, горный компас да промывочный лоток. У нее есть и упорство. И она добьется своего!

Осенний день умирал тихо и долго. Лариса мыла и мыла шлихи, пока окончательно не выбилась из сил.

Она держала в руках тяжелый лоток, но в нем опытным взглядом не увидела никакой радости. Хотелось одним махом выкинуть все в темные, как коричневый густой чай, воды Далдына. Но профессиональная привычка взяла верх. Лариса выкинула из лотка все лишнее и, поводя из стороны в сторону, осторожно процеживая, слила воду. На дне лотка густо алел крупный, с горошину, кристалл.

- Везет же мне, только не в ту сторону, - грустно сказала она. - Сплошняком одни гранаты… Одуреть от них можно.

В лагерь она вернулась поздно. Якут Семен безмятежно сидел у костра, вытянув ноги, и попыхивал трубкой. На его лице отражались веселые блики огня. Но в прищуре глаз таилось спокойствие уверенного в себе человека. Он еще издали ухом охотника услышал шаги и узнал свою начальницу. И потому, как она ступала тяжело и устало, понимал, что прошедший день не принес для нее желаемой радости. А женщина, если у нее нет радости, может терять мудрое спокойствие духа. В такие минуты лучше их не тревожить. И Семен смотрел на огонь костра и питался памятью прошлого, заново переживая давно ушедшие дни своей молодости.

Федор поспешил навстречу, помог снять тяжелый и сырой рюкзак, набитый ситцевыми мешочками с намытыми пробами.

- Что-то много наворочали, - понимающе оценил Федор, - Как только донесли.

- Много, конечно, да сплошное не то, - ответила Лариса и, словно оправдываясь, стала сетовать на высокую воду, что приходится брать пробы не с реки, а с берега, а там, конечно, никакого результата…

Федор понимающе поддакивал. Он уже давно ждал такого разговора. Рабочий привык понимать свою начальницу. И вслух сказал:

- Значит, баста.

- Баста, Федюня. Конец сезону. - Лариса произнесла эти слова как приговор, хотя они давно вертелись на кончике языка, и сама удивилась своему решению. Еще по дороге к лагерю подбадривала себя, вселяла призрачную надежду, хотя продолжать работу уже не имело смысла - начиналось осеннее половодье.

- Так завтра сворачиваем? - переспросил Федор.

- Да, свертываем домики - и в Шелогонцы, - сказала Лариса и пошла в свою палатку. - Наталья Николаевна, наверное, уже дожидается нас.

- В прошлый раз мы ее дожидались, - на всякий случай напомнил Белкин. - Неделю жили на одной муке, затирухе то есть.

Лариса, ничего не ответив, пошла в свою палатку.

Семен, прислушивавшийся к их разговору, оживился. Шелогонцы были его домом. Там ждет жена, сыновья, невестки, внуки… На душе у него было тихо и светло, он честно исполнил свой долг, согласно заключенному договору, записанному на бумаге, хотя ни писать, ни читать он не умел, но верил людям, которые умели на чистом, как заснеженная равнина, листе оставлять мудреные знаки, похожие на четкую вязь следов, которые он умел читать с раннего детства и никогда еще не ошибался.

Утром, после завтрака, двинулись в обратный путь.

На шестой день вдали заметили дымок, который поднимался в небо тонкой струйкой, а в-скором времени, за поворотом реки, на плоском высоком берегу увидели палатки, а у малой воды - надувные резиновые лодки.

Осеннее половодье, хмурое и молчаливое, набирало силы. Река беспокойно плескалась в каменных косах, которые еще совсем недавно поднимали над водой свои серые спины.

У самого берега их встречала Сарсадских, начальник геологоразведки. Наталья Николаевна, по-девичьи стройная и подтянутая, выглядела значительно моложе своих лет. Трудный полевой сезон, казалось, не оставил на ней своих следов. Только ровно лег бронзовый загар да веселее стали смотреть темные угольки глаз. Она поправила привычно свои каштановые волосы и приветливо улыбнулась:

- Как успехи, Неля?

Неля было вторым именем Ларисы, еще в университете она любила себя так, называть. Друзья и подруги и теперь часто именовали ее этим именем.

- Без радости, - тихо ответила Попугаева и, глубоко вздохнув, опустила голову.

- Э-э, да ты авансом не горюй, не распускай нюни. - И тоном начальницы спросила: - Шлихи целые? Довезли, не утопили?

- Целые… Куда им деваться.

- Намыли вагон и маленькую тележку, - вставил слово Федор.

- Значит, жива надежда. В нашем деле главное - терпение. Просветим на рентгене, может, и вспыхнет голубой пламень, - сказала Наталья Николаевна и тут же спросила, меняя тему разговора: - Как у вас с продуктами?

- Мясо вяленое… Федор сохатого завалил.

- Тогда живем! У нас сплошное ничего, харч постный. Рыба, что наловим, да мука. Отощали совсем, - и провернулась к Федору: - Соскучилась по твоим галушкам. Бери в свои руки бразды правления кухней и готовь какое-нибудь вкусное объедение.

А после сытного обеда, когда рабочие и проводники готовились к отплытию и связывали снаряжение, Лариса развязала некоторые мешочки, показала намытые шлихи Наталье Николаевне.

- Понимаете, никаких алмазных признаков, - с горечью говорила Лариса, - даже спутников алмаза не обнаружила. Ни платины, ни платиновых металлов, которые хотя бы косвенно подтвердили правильность выбранного направления. Пусто, и все.

- У меня тоже не очень веселая картина, - призналась Наталья Николаевна, наводя крупное увеличительное стекло лупы на содержимое мешочка. - А там, на Вилюе, до дороге к алмазным россыпям встречали следы платины и платиновых металлов.

- Бесперспективный район у нас, и только. В Нюрбе, в штабе Амакинской экспедиции, там народ тертый. Не геологи, а волки зубастые. Знали, что нам выделяли. По принципу - на тебе боже, что мне негоже.

Наталья Николаевна, казалось, не слушала ее, а пристально разглядывала шлихи.

- Как много у тебя гранатов.

- А какой от них прок? - спросила грустно Попугаева.

- У меня тоже в пробах есть гранаты, только значительно мельче твоих.

- Остается нам только купить серебряные ложки, а можно и вилки.

- Для чего? - спросила Наталья Николаевна, не понимая, куда клонит Попугаева.

- Закажем у ювелира по гранатовому браслету, - грустно произнесла Лариса.

- Из материала заказчика, - в тон ей добавила Наталья Николаевна.

И обе рассмеялись. А что им еще оставалось делать? Тем более что в смехе, как любила утверждать Наталья Николаевна, есть хорошее лекарство от грусти.

Вскоре флотилия надувных лодок тронулась в путь. Желтое низкое солнце совсем уже не грело, а лишь слало ровный свет. Редкий лес продували ветра. Лиственницы роняли на землю лимонную хвою, а березы да осины - последнюю листву. Когда вышли на реку Марху, по ней уже плыло «сало», а по заводям и тихим местам крепко удерживался, припаявшись к берегу, острый ледок…

Через пару недель, когда добрались до Шелогонцев, повалил первый снег. С низких туч падали крупные белые хлопья, и они не таяли. Зима как бы примеряла свой холодный наряд. Но геологов она уже не страшила - они успели вовремя выбраться из таежной глухомани.

После двухмесячных скитаний и одиночества Шелогонцы казались крупным населенным пунктом с магазином и столовой, школой и почтой. Радостно было смотреть на людей. И на дома. Обычные деревянные срубы выглядели крепостями. Приятно дымили трубы. Спать можно в тепле, на кровати, даже на белых простынях. Одним словом, в человеческих условиях.

В Шелогонцах они застали несколько человек из Центральной экспедиции. Одним словом, своих коллег, ленинградцев. Работала и рентгеновская установка.

Наталья Николаевна и Лариса поспешили принести намытые пробы. Им, конечно, не терпелось поверить, прощупать лучом содержимое ситцевых мешочков. Затаив дыхание, обе женщины не отходили от аппарата.

Рентгенолог равнодушно-деловито клал и клал на подставку одну пробу за другой, просвечивал вдоль и поперек проникающим лучом и так же спокойно откладывал их в сторону, приговаривая:

- Давайте следующую партию…

И чем меньше оставалось мешочков, тем горестнее становилось на душе. Наталья Николаевна и Лариса уже наслышались разных счастливых новостей, которые поступали по радио из Нюрбы, из штаба Амакинской экспедиции - открыты новые россыпи, удачные находки, перспективные места… Обе женщины искренне порадовались и за Наталью Владимировну Кинд. Она тоже питерская, окончила Ленинградский университет, попала в «алмазную группу» Всесоюзного геологического института. Она уже третий год ходит в составе Амакинской экспедиции. Прошла Нижнюю Тунгуску, обследовала Вилюй. А вот сейчас ее маршрут по правому притоку Вилюя - речке Малая Ботуобия. По ней в 1950 году прошел Юрий Хабардин и сделал заключение, что алмазов нет… А у нее удача - на этой же реке нашла алмаз.

И Лариса вспомнила разговор с Николаем Бобковым. Тем самым старшекурсником, который в день зачисления в университет гнал их в бомбоубежище. И здесь, в Нюрбе, дороги их сошлись. Впрочем, пути геологов, особенно алмазников, всегда перекрещиваются и сходятся. И все потому, что не так уж много в нашей стране районов, перспективных на прозрачные кристаллы.

Разговор произошел весною, перед выходом в «поле». Допоздна играли в волейбол. Николай сам расчищал площадку, разметил, перемазавшись мелом, раздобытым у снабженцев. Лариса помогала ему натягивать сетку. А потом сколачивались команды. Бобков в тот вечер был неутомим. Когда спустились сумерки и мяча почти не стало видать, они остались вдвоем, и Николай учил Ларису точному пасу, показывал, как лучше подавать… А когда спохватились, столовка оказалась закрытой, и они ужинали овощными консервами, тушенкой, поджаренной на сковородке в комнате общежития. Вот тогда-то он и сказал слова, запавшие ей в душу.

- Знаешь, мне кажется, что наша экспедиция не там ведет поиск, - задумчиво произнес он. - Где ищем алмазы? Только на левом берегу Вилюя. Все полагают, что источниками алмазов являются отложения трапповой магмы. И этих отщеплений много именно на левом берегу, на левых притоках. Но это, Лариса, не совсем так.

Попугаева, не скрывая удивления, посмотрела на Николая, словно видит его впервые. Усмехнулась над его «пророчеством». Ну что он может советовать, когда сам не открыл ни одной россыпи, а торчит в лаборатории, изучая уже найденные другими алмазы? Но ничего подобного не высказала. Не хотела спорить. Не хотела огорчать. Она лишь заметила:

- Знаешь, Николай, алмазы пока находят лишь на левых притоках. Ты это сам знаешь. И наиболее алмазоносными считаются те отложения, где много гальки и валунов.

- Однако там нет ни богатых россыпей, ни коренных месторождений. А ищем уже три года. Экспедиция мощная, целое крупное предприятие. Да рядом ведут поиски геологические партии многих центральных институтов.

- Но ведь правые притоки бесперспективны, - не утерпела Лариса. - Еще в пятидесятом году Юрий Хабардин прошел маршрут по Малой Ботуобии. А Григорий Файнштейн сделал отрицательные выводы. Ты сам читал его заключение - нет и намека на алмазы.

- А ты не допускаешь, что он ошибся?

- Ну, знаешь…

- Вот именно, знаю. И верю. Верю в свою правоту. Объективную правоту. Она рождена не вымыслом, не интуицией, а фактами. Чистыми фактами и математическим анализом. А меня никто не хочет слушать. - Николай говорил горячо, запальчиво, глотая концы слов, торопясь высказать свою идею.

За окном темнел поздний вечер. «В кино опоздала, - подумала Лариса, усаживаясь поудобнее. - А у Коли судьба трудная, надо пожалеть. Сидит целыми днями в лаборатории, уткнувшись в микроскоп. Разве через него увидишь перспективные россыпи? Мудрят они вдвоем с Михаилом Гневушевым, главным геологом, мудрят».

Она знала трудную судьбу Николая. Родился и вырос в деревне. Окончил Школу, как и она, с золотой медалью. С товарищем, таким же медалистом, подались в Ленинград, чтобы поступить в университет. Огромный город оглушил, и они растерялись. В шестнадцать лет впервые попали в недавнюю столицу. Как добраться? Советуют им: езжайте пятым трамваем. А где он? В какую сторону ехать?

Но все же нашли университет. Однако места есть только на горнообогатительное отделение. Другой парень согласился бы. Все ж таки принимают. Но Николай добрался к самому ректору и добился, чтобы зачислили именно на геологический факультет. И там «заболел» алмазами. Перед войной, в студенческие каникулы, побывал на Урале в экспедиции Александра Петровича Бурова, главного алмазника.

Но война спутала все мечты и планы жизни. Николай ушел добровольцем на фронт. Тяжелое время отступления. Прикрывая отход, он был ранен и попал в плен. Начал мыкаться по гитлеровским концлагерям. Несколько раз бежал и - неудачно. Ловили, избивали, засылали в еще более жестокий лагерь смерти. Весной сорок пятого все же он удачно совершает очередной побег - ночью переплыл большую реку. Стал пробираться к своим. На его глазах англо-американские войска «наступали» почти без сопротивления противника. Николай вместе с другими бежавшими товарищами выбежал из леса навстречу союзникам. А союзники тут же их взяли под охрану и запрятали в свой лагерь за колючей проволокой. Никакие объяснения не принимали в расчет. С ними, с русскими, вообще не хотели разговаривать: они пленные! Тогда Николай Бобков совершает побег и от союзников… Он не раз с горечью вспоминал о тех годах, как о самых кошмарных, бесполезно прожитых… И сейчас он спешил наверстать. Работал с упоением..

- Ты знаешь, Неля, я еще студентом увлекся идеями прославленного русского кристаллографа прошлого века Евграфа Федорова. Изучил его архив. Напечатал несколько своих статей, основываясь на его идее - математическом подходе к вопросам кристаллографии, - рассказывал Николай, постепенно успокаиваясь и как бы размышляя вслух. - И здесь, вместе с Михаилом Андреевичем Гневушевым, в лаборатории, целую зиму корпел над алмазами, найденными на Вилюе. Изучал их строгие формы, обрабатывал статистические данные о содержании кристаллов в россыпях, об их размерах. Применял методы современной математики, считал и пересчитывал данные. Тысячи алмазов прошли через мои руки. Понимаешь, в моих руках были факты, одни только факты. И математические выводы. И они заговорили. Убедительно и неопровержимо.

- О чем? - спросила Лариса, поддерживая огонь беседы.

- О самом главном, Помогли нам прийти к важным, очень важным выводам.

- Они не секретны?

- Я тебе уже сказал. Мы не там ведем поиски. И могу пояснить более подробно. - Николай встал и заходил по комнате. - Не там, понимаешь? Надо искать главные россыпи на правом берегу, на правых притоках. Математический анализ полностью опроверг бытующее мнение, что россыпи на среднем Вилюе снабжаются кристаллами из разных притоков, иными словами, из разных источников. А это не так! Кристаллографические исследования показали, что эти россыпи имеют какой-то один источник. Один, понимаешь!

- Может быть, ты скажешь, где он находится? - не утерпела Лариса.

- Скажу, - ответил Бобков. - Он, тот источник, находится где-то выше поселка Сюльдюкар и ниже порога Улахан-Хана. Почему там? Очень просто. Статистика найденных алмазов показывает, что чем дальше вниз по течению Вилюя, тем меньше находят в россыпях алмазов, а главное, они мельчают, заметно снижается их средний вес, Д это определяется закономерностью и подтверждает истину о том, что нет привноса кристаллов сбоку, из других источников.

- Так где же таинственный источник, сорящий алмазами?

- Давай посмотрим на карту. Выше Сюльдюкара в Вилюй впадают три крупных притока. Слева - Ахтаранда, а справа - Большая и Малая Ботуобия. Какая из них алмазоносная? Мне кажется, что надо исключить Ахтаранду. Там, где она впадает, алмазов мало. Надо начинать поиски с Малой Ботуобии. Найденные здесь поблизости алмазы имеют сравнительно небольшую окатанность. Они чистые и свежие. Понимаешь, что это значит? Где-то поблизости коренное месторождение.

Доводы Николая были убедительными. Их невозможно было опровергнуть. И Лариса уже не улыбалась. Она сердцем понимала его правоту. Но невольно напрашивался вопрос: почему же руководство экспедицией не внемлет таким доводам?

Словно понимая ее невысказанный вопрос, Николай вздохнул, похрустел костяшками пальцев, потом сказал:

- Направление и поиск определяют в столице. Там ученые, они спорят и не могут прийти к единому мнению. Разве мои доводы, по их мнению, доводы сопливого геолога, можно принимать в расчет? Но хорошо уже то, что Гневушев с большим трудом добился включить в план разведку на Малой Ботуобии. Правда, она намечена после обследования Ахтаранды. А ведь там главные запасы. Вспомнишь, Неля, мои слова и убедишься в моей правоте.

И она действительно сейчас вспомнила тот разговор. Неужели Николай оказался прав? Не случайный ли кристалл попался в руки Кинд? Или он, найденный алмаз, первая ласточка крупной россыпи?.. Там наверняка наметят глубокую разведку.

Все эти мысли пронеслись у нее в голове, пока рентгенолог просвечивал намытые пробы. Она так задумалась, что даже не обратила внимание, когда тот спокойно и деловито произнес:

- Есть!

- Что есть? - не поняла Попугаева.

- Голубой свет.

- Значит, кристалл? - выдохнула Наталья Николаевна.

- Голубым сиянием светит лишь кристалл алмаза, - ответил рентгенолог.

- Ой, Наталья Николаевна! - Лариса повисла у нее на шее. - Какая радость!

Обе склонились над аппаратом. За смотровым стеклом светилась крохотная голубая звездочка. Алмаз вынули, отделили. Взвесили: ровно девять миллиграммов. Не роскошь, конечно. Скупой подарок природы. Но свой, найденный на своем участке. И с новым жаром вспыхнул огонь надежды. Может быть, в других… Работали несколько часов. Но в других шлихах ничего похожего не обнаружили. Стало до боли в сердце обидно. Трудились лето, как лошади. А что же? По сравнению с иными поисковыми партиями «улов» ленинградцев оказался весьма и весьма скромным.

- Даже домой ехать не хочется, - вздохнула Лариса. - Мотались целое лето, и оказалось все впустую… Какой неудачный сезон!..

Наталья Николаевна обняла ее за плечи, прижала к себе, как ребенка:

- Да, Неличка, видать, алмазные кольца нам не носить. Придется по твоему совету заказывать гранатовые браслеты.

И никто из них - ни Сарсадских, ни Попугаева даже в самых смелых фантастических мечтах не могли предположить, что их «неудачный» сезон скоро обернется настоящим «фартом», как говорят старатели, что в скромных ситцевых мешочках, которые они увезут в Ленинград, лежит разгадка великого секрета, разгадка тайного пути к коренным месторождениям. Но те дни еще ждали их впереди, и о них пока никто не знал.

Там, в Шелогонцах, они еще не знали о том, что радость у Натальи Владимировны Кинд была горькой. Она нашла алмаз именно там, где предсказывал Николай Бобков. Но его уже не было в живых.

Он утонул. Произошел нелепый по своему трагизму случай. Сначала шло изучение устья Ахтаранды. Здесь уже работал отряд профессора П. Е. Оффмана из Академии наук СССР, обследуя трубку Эрринга. Профессору Оффману очень хотелось, чтобы эта так называемая трубка оказалась коренным месторождением алмазов. Здесь, у устья Ахтаранды, обнаружено уникальное скопление прекрасных кристаллов: зеленые гранаты - гроссуляры, и вилюиты, и ахтарандиты… Но по всем признакам то место было не трубкой, образованной взрывом. Но профессор Оффман пытался уверить, что это и есть настоящая кимберлитовая трубка. Геологи в шутку то место стали именовать «трубкой Оффмана». Однако настойчивый столичный профессор добился, чтобы в летний сезон здесь провели широкие поисковые работы. А план есть план, его надо выполнять. Вместе с отрядом Оффмана поиски вел и Бобков. Чуть выше по реке находились, москвичи во главе с Натальей Владимировной Кинд. Нужно было подтвердить или опровергнуть утверждение Оффмана. Люди Бобкова, работая от зари до зари, пробили девять канав и девять глубоких шурфов. Но никаких признаков алмазов и кимберлита не нашли… А время уходило, дорогое летнее время. Надо было еще обследовать устье речки Батар, притока Ахтаранды. Но туда не успели: в тайге возник огромный лесной пожар. Бобков-возглавил борьбу с огнем. Несколько дней вели неравный поединок. Рубили просеки, рыли канавы вокруг жилых бараков, пускали «встречный пал». В начале августа пошел спасительный сильный дождь и помог затушить огонь. Кинд и Бобков с навьюченными лошадьми тронулись в путь по свежему пожарищу. Дышать нечем. Падают подгоревшие лиственницы. Тлеет мох… Обследовали и реку Батар. И здесь никакой радости. С тяжелым сердцем возвращались назад.

- Надо скорее закругляться - и на Малую Ботуобию, - торопил всех Бобков. - Лето кончается, елки зеленые, теплые дни по пальцам пересчитать можно. Надо торопиться, чтобы хоть немного успеть сделать.

На счастье, в геологоразведку прилетел самолет ПО-2, доставил продукты. Кинд и Бобков сразу же вылетели на нем в Сюльдюкар. Там на вилюйской косе, ниже Сюльдюкара, работала крупная группа Журавлева. Небольшая обогатительная фабрика, более трехсот рабочих. Но запасы алмазов весьма небогатые.

- Журавлев будет заинтересован в моих планах, - размышлял Николай. - Он нам поможет снаряжением и переправит на Малую Ботуобию.

Журавлев, как и ожидали, сразу заинтересовался выводами Бобкова. Он даже признался, что запасы бедные, через год - второй здесь нечего будет делать и придется распускать рабочих, которых собрал и сколотил с таким трудом. Но вести самостоятельную разведку им категорически запрещено.

- А если найдете на Малой Ботуобии хоть одну россыпь, мы - живы!

Журавлев выделил снаряжение и продукты. Обещал перебросить в нужный район самолетом. Вылет назначили на 27 августа.

А за два дня до вылета Бобкова не стало. Он утонул, Переправляясь через Вилюй. Тело искали несколько дней…

По намеченному маршруту повела отряд Наталья Кинд. Испытанный проводник, «профессор тайги» Матвей Афанасьев знал эти места как свои пять пальцев. Навьючив лошадей, уложив палатки, резиновую лодку, продукты, двинулись прямиком через тайгу. Наталья Владимировна знала, что устье реки представляет собой узкую долину, прорытую водой в застывших лавах. Там нет террас, удобных для скопления алмазов. И Юрий Хабардин, проходивший здесь, ничего не обнаружил. Следовательно, наиболее перспективные места надо искать где-то ниже среднего течения. Туда и повел проводник небольшой отряд ближним путем через тайгу.

«Профессор тайги» вывел точно в намеченное место. Стояли последние теплые дни. Малая Ботуобия выглядела безобидной речухой. Но проводник пояснил, что Ботуобия по-эвенкийски обозначает «Большая вода». Видать, в весенние паводки река преображается.

Место для лагеря выбрали на покатом берегу, в долине, пробитой тысячелетней борьбой реки с твердыми породами. Где-то вверху по течению монотонно шумел порог. И здесь река течет быстро, унося песок и гравий. Россыпи здесь не могут быть.

Кинд внимательно осматривала долину. Пока развьючивали лошадей, ставили палатки, разжигали костер, чтобы приготовить ужин, Наталья Владимировна обследовала берега. Ее внимание привлек небольшой продолговатый островок, намытый посредине речки.

Захватив алюминиевую миску, которая принадлежала Бобкову, пошла вброд к островку. «Заодно и миску помою», - подумала Наталья Владимировна. Зачерпнула пробу, стала промывать. И глазам своим не поверила. На дне миски блестел алмаз! Чистейшей воды кристалл. Он весело искрился и отливал всеми цветами радуги.

Она смотрела на алмаз, улыбалась, а по щекам текли слезы… В блеске алмаза ей виделся веселый блеск глаз Николая Бобкова и слышались его слова: «Надо торопиться, чтобы хоть немного успеть сделать».

Сделать пришлось ей. И Арсению Панкратову, коллектору из партии Бобкова. Они за неделю, до наступления холодов, обследовали пятьдесят километров вниз по течению Малой Ботуобии, обнаружили перспективные места - намытые косы и острова, береговые отмели, где возможны образования россыпей, составили карту. Но детально обследовать эти самые перспективные места уже не успели. Однако этот короткий маршрут, завершающий летний полевой сезон, давал возможность сделать далеко идущие выводы. Он подтверждал предсказания Бобкова и убедительно опровергал господствовавшее несколько лет твердое убеждение в том, что правые притоки Вилюя - бесперспективные…

В Нюрбу Лариса и Наталья Николаевна Сарсадских добрались самолетом. Здесь было несколько теплее. Листья на деревьях еще не полностью облетели. Приятно зеленела тайга, обступающая аэродром, над которым висело облако пыли. На аэродроме шла напряженная работа, как в столичном аэропорту - одни самолеты взлетали, другие - заходили на посадку. Штабелями лежали грузы - ящики, мешки, бочки… И сама Нюрба чем-то походила на город. Просторное село свободно располагалось на высоком берегу Вилюя. Геологи принесли заметное изменение в спокойном течении жизни старинного поселения. Появились новые улицы из сборных щитовых домов. Деловито запыхтела передвижная электростанция, и в домах вспыхнул электрический свет. На берегу, откуда открывался великолепный вид на таежные просторы, вырастало новое двухэтажное здание штаба экспедиции. Неподалеку достраивался просторный клуб.

Весна и осень - самые шумные времена в Нюрбе. Особенно осень. Весной - видна озабоченность и деловитость. Отряды геологов уходят в тайгу, улетают в далекие районы, уплывают на лодках и баржах. А осень - время подведения итогов и наслаждения радостями жизни. Фасонно бородатые или тщательно, до синевы, выбритые молодые люди, познав одиночество и бесприютность кочевой жизни, с жадностью набрасывались на очаги культуры - на газеты и журналы, смотрят по нескольку раз старые кинофильмы, весело и беззаботно тратят заработанные рубли в магазинах и столовых, заказывая самые вкусные местные блюда, и дорогие вина. Иными словами, живут по-праздничному.

Там, в тайге, не было ни отгулов, ни выходных. Некуда было сходить, негде истратить копейку. А здесь - почти городской комфорт. Просторный вместительный барак, именуемый гостиницей, превращался в эти осенние дни в шумный веселый пароход, который плыл в будущее. Отмечали успехи и удачи, веселились группами и шумными компаниями. Но все это было лишь прелюдией к главному торжеству - традиционному «вечеру полевиков».

Так повелось у геологов издавна: заканчивать летний сезон шумным общим праздником, который ставил своеобразную точку, подводил разделительную черту между прошлым, которое уже ушло в историю, и будущим, которое ждало впереди, отсчет времени которого начинался именно после «вечера полевиков».

После торжественного собрания устраивали общий ужин в поселковой столовой, в просторном продолговатом унылом зале с деревянными квадратными колоннами, подпирающими низкий потолок. Столовая служила главным местом встреч и расставаний, своеобразным почтовым пунктом. На колоннах и на стенах, в условленных местах, известных адресатам, часто оставляли деловые надписи, информационные, вроде: «Вася, я на Соколиной косе», «Серж, пятнадцатого умотали на Марху в 130-ю, догоняй», бытовые - «Ваня, не прозевай очередь на холодильник, меня не будет до ноября», лирические - «Сонечка, в конце сезона выделяют комнату, решайся!», философские - «Нигде нет счастья, а жизнь - сплошная мерзлота», и даже поэтические - «Далдын принес алтын, а на Вилюй - хоть смотри, хоть плюй»… Одним словом, общепитовская столовая являлась своеобразным общественным центром, куда забегали не только пропустить «сто пятьдесят» да поковырять вилкой в стереотипных, традиционных по всей стране котлетах с гарниром из переваренных макарон…

Но в день «вечера полевиков» поселковая столовая преображалась. Она закрывалась сразу же после обеда, и в зале начинали хозяйничать жены местных геологических начальников, расторопные техники и лаборантки, стараясь за несколько отпущенных им часов превратить это обшарпанное помещение в нечто похожее на банкетный зал. Украшали как могли и чем могли. На стенах появлялись приветственные лозунги, самодеятельные художники и юмористы на листах ватмана рисовали карикатуры, в которых, главным образом, доставалось терпеливым снабженцам и скупой на авансы бухгалтерии. А с вымытых абажуров, от стены до стены развешивались новогодние бумажные фонарики, разноцветные флажки и ленточки. К назначенному часу столы стояли встык, образуя гигантскую букву «П», а в углу - взятая со склада новая радиола и к ней - куча простых и долгоиграющих пластинок.

На «вечер полевиков» каждый надевал самое лучшее и праздничное, привезенное с Большой земли и таившееся в течение летних месяцев в чемоданах, сданных в камеру хранения, или приобретенное здесь, в закрытом спецмагазине, то бишь по разнарядке начальника, на складе экспедиции. Женщины, особенно местные «львицы», устраивали своеобразное соревнование, щеголяя вечерними и дорогими нарядами, туфлями, демонстрируя свои прелести, свой вкус и оклад мужа, помноженные на местные возможности и требования «крика моды».

Заштатный районный центр, о существовании которого еще пару лет тому назад никто не знал, кроме местного республиканского начальства, вдруг превратился в столицу алмазного края, а «вечер полевиков» - в главное торжество года. Побывать на празднике геологов у нюрбинцев считалось большой честью. И поэтому всегда, по заведенной Бондарем традиции, на вечер приглашались главные руководители райкома, райисполкома, председатели колхозов, местная интеллигенция. Незадолго до торжества стало известно, что прилетел Борисов, первый секретарь Якутского обкома, и он тоже примет участие в торжестве.

В тесной комнате, что в конце барака, с одним окном, с двойными рамами, готовились к вечеру Кинд, Сарсадских и Попугаева. На троих - один чугунный дымящийся утюг с жаркими красными углями внутри, один стол, сбитый из неотесанных досок, покрытый старым байковым одеялом, одно небольшое зеркало, раскаленная электропечка на табуретке со щипцами для завивки волос да три железные койки с новыми, пахнущими складом, матрасами, а на них - раскрытые чемоданы с помятыми личными «тряпками». За окном, в репейнике, выкинутые за ненадобностью, отслужившие свой срок стоптанные сапоги, выгоревшие на солнце брезентухи, стеганые куртки, брюки…

Женщины спешили. Они опаздывали. Кинд прилетела лишь сегодня утром. Как водится - расспросы и вопросы.

А когда спохватились, времени на сборы, на подготовку к вечеру почти не оставалось. И началась спешка. Гладили платья, которые за летние месяцы основательно измялись в чемоданах, торопливо прихорашивались, завивали волосы, обычным черным карандашом из набора «Художник» старательно подводили брови, подкрашивали тушью ресницы, одним словом, делали то, что обычно делают нормальные женщины в нормальных условиях жизни. Но для них, пробывших месяцы в тайге, эти обычные «прихорашивания» превращались в проблемы - не так ложилась тушь, локоны волос завивались не в ту сторону, а платье почему-то стало убийственно свободным, хоть перешивай…

В дверь постучали. Женщины на мгновенье замерли, потом дружно и требовательно закричали:

- Нельзя! Нельзя!..

Лариса схватила с ближайшей койки платье Натальи Николаевны и спешно закрылась им. Она вышагивала в шелковой комбинации, тонких чулках и лакированных остроносых туфлях на высоченных каблуках. Схватив платье, умоляюще просила:

- Никого не пускайте!..

За дверью стоял Григорий Файнштейн. Его узнали по голосу. И по голосу угадали, что он уже слегка навеселе.

- Девочки, я пришел за вами!.. Опаздывать грешно.

- Сейчас, сейчас!

- Даю десять минут, потом вхожу без предупреждения.

В сентябре дни короткие, ночи темные. Но природа позаботилась и украсила поселок в легкий белый наряд, присыпав дома и улицы свежим снегом. Морозец почти не чувствовался, он приятно бодрил. Со всех концов Нюрбы к поселковой столовой, к призывно ярко освещенным окнам спешили одиночки и группки людей. А навстречу им, усиленная динамиком, лилась джазовая музыка и модный французский певец, приятно гнусавя и картавя, на своем языке восхвалял Париж.

По неписаному закону на вечере не было ни, почетных, ни периферийных мест. Здесь все места и все участники были равны. И перед каждым стоял совершенно одинаковый прибор. На столах имелось все лучшее, что можно было раздобыть и привезти - дичь, рыба разных сортов, икра, отварное мясо, куры, заливные блюда, овощные салаты, фрукты, конфеты. И конечно, перед каждым прибором - бутылка коньяка, водки, портвейна, сухого грузинского вина и по скромной темной поллитровке воды «Нарзан». Сухое вино и «Нарзан» являлись роскошью для дальних таежных мест. Снабженцы постарались, доставка обошлась в копеечку, но какой вызвали всеобщий восторг эти бутылки, особенно с водой.

По заведенной традиции никто не притрагивался к еде и выпивке. Ждали первого тоста. Его произносил всегда начальник экспедиции Бондарь. Несколько слов, подводящих предварительный итог общих усилий и стараний. Бондарь сидел не в центре стола, а занял место в левом углу, откуда хорошо просматривался весь зал и в то же время не подчеркивалось его административное величие. Рядом с крупным начальником экспедиции разместился скромно одетый, при галстуке и белой рубашке, смуглолицый и симпатичного вида якут. Соседи по столу, местные руководители - секретарь райкома и председатель райисполкома, обращались к нему с подчеркнутой почтительностью. Присутствующие, особенно те, которые видели его впервые, поняли, что это и есть Борисов, первый секретарь обкома.

Михаил Нестерович взглядом патриарха оглядел столы, сказал «пора» и предложил налить рюмки. Потом встал, но без рюмки в руке и, нарушая традицию, сказал:

- Первый тост, первое слово скажет наш гость и хозяин, наш партийный вождь товарищ Борисов Семен Захарович.

Борисов говорил по-русски чисто, без акцента. Выступление его было коротким. Оно всем понравилось своей искренностью, мудростью и простотой. Семен Захарович, поздравляя геологов с большими заслуженными успехами, не замедлил упрекнуть за «самостийную» автономию: о находке на Вилюе, на территории Якутии, первого алмаза группой Григория Файнштейна якутский обком узнал через несколько месяцев, в октябре, от коллег из Иркутского обкома. Упрек был справедливым, тем более что по партийной линии геологические учреждения и предприятия подчинены местным организациям.

- Я виноват, - признался смущенный Файнштейн. - Перед Сунтарским райкомом уже извинялся…

- А я в тех Сунтарах еще до войны работал председателем райисполкома, - сказал Семен Захарович. - И хорошо знаю те места, где вы поиск ведете.

- До войны? - не удержалась Попугаева. - Простите, не верится. Сколько же вам лет?

- Сейчас сорок три исполнилось недавно, а в Сунтарах жил семнадцать лет назад. Простая арифметика, если интересно. Тогда на повестке дня стояли не алмазы, а борьба с туберкулезом, с трахомой… Укрупняли мелкие коллективные хозяйства, боролись за оседлый образ жизни. Из Украины и Молдавии вербовали добровольцев, чтобы они переезжали к нам жить и научили якутов выращивать овощи, вот эти - капусту, картофель, морковь… А сейчас, как вы знаете, у нас свои овощеводы, притом знаменитые, - Семен Борисович сделал паузу и поднял рюмку. - За окончание сезона и начало больших разведочных работ. За ваши несомненные успехи и наше содружество. За якутское территориальное геологическое управление!

Все выпили стоя и дружно, потому что держали налитые посудины. За столом никто не прислуживал. Это тоже была традиция. Каждый сам себе наливал сколько хотел и что хотел. Но обязан был соблюдать главный принцип - не переборщать, знать норму, а опьянев, тихо исчезать.

Новость, сказанная секретарем обкома насчет геологического управления, стала обсуждаться под стук ножей и вилок. Требовалось разъяснение и уточнение. До сего времени экспедиция подчинялась непосредственно Москве, министерству. Настала тишина, и все взгляды скрестились на Михаиле Нестеровиче. И он встал.

- Прошу налить, - произнес он своим властным низким голосом и отмел все сомнения. - Да, это так, как сказал Семен Захарович. Вернее, так будет в ближайшем будущем. Вопрос, поставленный обкомом, решается положительно. Родине нужны алмазы. Экспедиция расширяется, увеличивается фронт работ. Государство выделяет и деньги, и необходимые кадры. Но главная надежда на нас с вами, кто вынес на своих плечах груз полевого сезона. Ученые предсказали, вы подтвердили россыпями наличие алмазов. Остается сделать последний шаг - открыть коренное месторождение. Где оно, никто пока не знает. Но где-то здесь, возле нас. И это точно. Мой тост за будущее, за удачу!

За удачу пили стоя. Такова традиция. Каждый за свою - и за общую. Молча, чтобы не спугнуть птицу счастья. Многие не закусывали, нюхали хлеб, утирались рукавом, тыльной стороной ладони. У каждого свои отношения с удачей. Тут ничего не поделаешь. Начальству приходится терпеть. Геологи - народ самобытный, странный - сплав передовой науки и старозаветных суеверий.

Еще раз выпили стоя, но не чокаясь, за тех, кто не вернулся с «поля», за Николая Бобкова.

А потом - пошло. Тост за тостом. За геологов и геофизиков, за летчиков и оленеводов… На профсоюзном собрании или на ином каком, так в ораторах всегда ощущалась нехватка. А здесь - целая очередь желающих «сказать слово». Видимо, приятнее говорить под стук ножей и вилок. Общество распалось на группы, группы на столики. За каждым шумно говорили. Обсуждали и спорили. Надрывно и томно выводила слова песни иностранная певичка, и сладковатое трио играло медленный фокстрот. И все были довольны. Собой и соседом. Никаких особых различий, если не брать в расчет дальние маршруты и всякие истории, которые приключались иногда.

Празднество затянулось до рассвета. А когда над Вилюем еще стлался предрассветный туман, когда на востоке лишь появлялась легкая примета будущего дня, наступило время салюта. Тут никакие приказы и выговора не помогали. Традиция сохранялась, и салют устраивали из года в год. На высокий берег, неподалеку от штаба экспедиции, приходили с личным оружием и палили в небо. Из разных стволов. Из берданок и пистолетов, Добросовестно сжигали неизрасходованный боевой запас, отпущенный на полевой сезон. Прощались с прошлым и приветствовали маршруты будущего.

А на рассвете, когда бледный день лишь начинал прогонять тьму, в барак, в комнату к трем подругам ввалилась лихая ватага тех, кого принято именовать в экспедиции «основоположниками». Они тарабанили рукоятками пистолетов и, как всегда по традиции, предъявили ультиматум:

- Открывайте, или…

Что именно подразумевалось под «или», было ясным. По голосу узнали Анатолия Горбунова. Своеобразная личность, начинавшая обрастать легендами. За плечами - фронт и дальние маршруты. Человек горячий и неумный.

- Дайте одеться, чертяки окаянные! - выкрикнула требовательно Кинд.

Женщины торопливо натягивали платья, чертыхаясь нехорошими словами. Повернули ключ. Но никто не ввалился. Выступил Григорий Файнштейн, главный заводила:

- Володька, заноси!

Молодой геолог Владимир Щукин, невысокий, коренастый, о котором говорили, что он брал призовые места в соревнованиях боксеров, и его закадычный друг якут Емельянов втащили ящик с темными бутылками, головки которых обвернуты серебристой фольгой.

- От нас вам! - произнес Григорий Файнштейн. - Если разрешите, мы с вами.

- Входите, что уж…

За Григорием вошел улыбчивый Юра Кудрявый, симпатяга, начинающий чуть лысеть, именно его со временем назовут «фантомасом». За ним Юра Хабардин, он хватил лишку, но держался. Скромно вошел высокий и плечистый Иван Галкин, поправляя на ходу галстук. Григорий Бойко и вместе с ним гость высокого роста - Андрей Александрович Гаврилов, северный сосед, руководитель заполярной Михайловской экспедиции. Попугаева слышала о нем, но видела впервые. У Гаврилова были тонкие черты лица, живой взгляд и загорелые руки. Даже не верилось, что у этого человека за плечами легендарные дела. Зимою, в самый разгар полярной ночи, перетащили тракторами из Жиганска на Лене в верховье заполярной реки Оленек целых пароход. На полпути застряли в тайге. Не растерялись, железный корпус разрубили топорами и дотащили до места. Здесь состыковали обе половины, сварили, установили отсадочные машинки и летом совершили тысячекилометровый маршрут, закончив его перед самым ледоставом у моря Лаптевых.

- Стаканы долой, - командовал Горбунов.

- Только полевые кружки, - велел Григорий.

И это тоже был своеобразный шик - пить шампанское из полевых кружек, из тех самых, в которых заваривали чай, варили на крохотном костре затируху, а приходилось, и съедобную кору, листья или коренья.

- Прошлого уже нет, он ушел, сезон полевой… - сказал Григорий. - Давайте за будущий. Он должен нам улыбнуться, черт возьми!

- За нашу дружбу и удачу!.. - сказала Попугаева.

- И за наших начальников, - вставил кто-то.

Но его тут же оборвали:

- За начальников пусть пьют подхалимы и подчиненные. За казенный счет и на официальном банкете.

- Так за нашу дружбу и удачу! - повторил Григорий.

Будущее, которое казалось далеким и пока не совсем ясным, но справедливым и радужно обнадеживающим, это будущее уже приходило светом нового дня. До великих открытий оставалось меньше года. Но никто об этом не знал, хотя верил своим сердцем. Легенды и сказания напишут о них потом.

Первый крупный алмаз в Южной Африке нашли дети поселенцев местных фермеров. По одним источникам это мальчуган, по другим - девочка. Их имена нигде не фигурируют. Дети играли на берегу реки Оранжевой около своего поселка, который находился в 70 километрах от городка Хопетауна. Вокруг поселка - безрадостная картина выжженных солнцем унылых песчаных степей. Единственным развлечением у детей были игры с разноцветными камешками, которых имелось в достатке на покатом берегу. Они набивали карманы блестящими кристаллами горного хрусталя, розовым сердоликом, бронзовой яшмой, кремовым халцедоном, ярко-красными зернами граната, пестрого агата… Наигравшись вволю, дети копили свои «ценности», несли домой разноцветные камешки. Родители, конечно, журили и, как водится, обычно выбрасывали ребячьи «сокровища» в мусорные кучи…

Весной 1867 года жена одного голландского фермера, некая госпожа Джекобс, выбрасывая очередную порцию принесенных детьми «богатств», обратила внимание на один прозрачный камешек, который уж очень красиво блестел в лучах солнца. Она и не подозревала, что держит в руках драгоценную находку.

Английский ученый Г. Ф. Вильям в своей книге, излагая историю открытия южноафриканских алмазов в аллювиальных отложениях (в россыпях), так повествует о дальнейшей судьбе алмаза.

Сверкающий камешек госпожа Джекобс показала соседу, фермеру Ван-Никерку. Тот заинтересовался крупным прозрачным камнем.

- Где нашли?

- А за обрывом, в речном песке.

Ван-Никерк попросил продать ему камешек.

- Продать? - удивилась женщина и, не раздумывая, протянула находку соседу. - Возьмите его задаром, если он вам так понравился.

Ван-Никерк, положив кристалл в карман, направился к себе домой, смутно догадываясь, что прозрачный камень, возможно, имеет какую-то ценность. О нем он вспомнил знойным летним днем, когда к поселку подкатил запряженный волами воз торговца мелкими товарами и охотника за страусами Джона О’Рейли, разбитного ирландца, которого все знали в округе. Ван-Никерк показал прозрачный камень странствующему купцу. Тот взял его и обещал выяснить, что это за кристалл и можно ли за него что-нибудь получить наличными.

Так алмаз попал в город. Но и здесь его долго не могли опознать. Самонадеянные городские лавочники охотно им любовались, но не давали за него и ломаного гроша. С точки зрения понимающих людей он не представлял никакой ценности. Многие упорно доказывали, что это всего-навсего обычный топаз.

Джон О’Рейли, возможно, выбросил бы злополучный прозрачный кристалл, если бы не случайная встреча с аптекарем. Тот, в свою очередь, свел Джона О’Рейли с местным чиновником Лоренцо Боуэсом, который, как ходили слухи, имел понятия в ценных камнях. Лоренцо заинтересовался камнем.

- Принеси-ка стекла, - повелел чиновник своему слуге.

Ему приносят стекло. Он царапает камнем, и по стеклу ложатся черточки.

- Действительно, это не топаз, - задумчиво произносит чиновник. - Похоже, кажется, на алмаз.

- Вы уж хватанули лишнее, - заявил аптекарь. - Тоже мне нашли алмаз… Топаз это, да и только! Хотите пари, а? Вам нравится моя новая шляпа, так я закладываю ее.

- Идет! - чиновник протянул руку. И все трое ударили по рукам.

Камень тут же положили в конверт и с первым почтовым фургоном отправили в Грахамстаун, где жил самый известный в колонии ученый то ли химик, то ли минералог некий В. Г. Атерстон.

В скором времени пришел ответ.

«Спешу поздравить Вас, - писал Атерстон чиновнику. - Присланный Вами камешек оказался алмазом в 21,5 карата; цена его 500 фунтов стерлингов; на этом камне перепортили все напильники. Там, где Вы его нашли, их, вероятно, много».

Алмаз был отправлен в Париж, на выставку. Там на него смотрели с интересом, как на уникальный чистый кристалл, но не более. Открытие алмазов в Африке почти никого не заинтересовало, ибо отдельные крупные камни находили и в других странах. Единичные находки - это еще не россыпи.

Но Ван-Никерк, получив приличный куш за первый алмаз, решил подзаработать на прозрачных камешках. Он стал интересоваться, нет ли в округе у кого-нибудь подобных камней. Вскоре к буру пришел негр-пастух и сказал, что его отец нашел чудесный камень, который светит, как солнце, и тверже, чем железный наконечник копья.

Торг длился не долго, и обе стороны остались вполне довольны сделкой. Старый негр долго не переставал удивляться беспечной щедрости белого человека, который за сущую «безделушку» отвалил целое состояние - стадо овец, десять волов и еще в придачу лошадь, - которое можно было оценить, по крайней мере, более двухсот пятидесяти фунтов стерлингов. Но негр удивился бы еще более, если бы узнал, что его щедрый «благодетель» отправился в город и за чудесный чистой воды кристалл алмаза весом в 83,5 карата получил 11 200 фунтов стерлингов. Но и пронырливый бур удивился бы в свою очередь, узнай о том, что «щедрая» фирма перепродала алмаз за 25 тысяч фунтов. Находка пастуха стала знаменитой, получившей поэтическое название «Звезда Южной Африки».

Вот тогда-то, летом 1868 года, все и началось. В Южной Африке есть алмазы! Эта весть молниеносно облетела весь мир. И вспыхнула неслыханная алмазная лихорадка, по своему безумию затмившая все, что было известно до тех дней. Ожили тихие берега ничем не примечательных рек Оранжевой и Вааль. Тысячи людей, бросив насиженные, обжитые места, устремлялись в далекие неведомые африканские края, где стоило лишь поковыряться в песке, чтобы стать миллионером. Но так красиво жизнь выглядела только в рекламах мгновенно возникших многочисленных алмазных кампаний: им нужны были дешевые рабочие руки. Но люди верили. Журнал «Даймонд филдс адвертайзен», выходивший в городе Кимберли, писал:

«Моряки бежали с кораблей, солдаты покидали армию. Полицейские бросали оружие и выпускали заключенных. Купцы убегали со своих процветающих торговых предприятий, а служащие - из своих контор. Фермеры оставляли свои стада на голодную смерть, и все наперегонки бежали к берегам рек Вааль и Оранжевой…»

По выжженной солнцем степи, к знаменитым рекам, извиваясь, протянулись многочисленные тропы, вытоптанные в траве тысячами ног и копыт, тысячами колес, а по бокам тех троп устрашающе белели кости людей и животных. Для доброй части искателей счастья дорога к алмазам стала дорогой к смерти… Но чужие смерти не пугали и не устрашали живых, ошалелых в жажде быстрой наживы. По берегам рек возникали легкие поселки, палаточные городки. Искатели счастья рыли и промывали песок и обнаруживали алмазы. Копали в другом месте и - бросали старое: в новом блестящих на солнце кристаллов оказывалось больше. За неделю наживали состояние, за вечер - пропивали, проигрывали и снова, осатанев, бешено копали и промывали тонны песка…

Как-то один из тех, кто промотался или проигрался, очнулся от перепоя с гудящей головой в тени какой-то глиняной хижины. Под ногой, в пыли, мешая дремать, находился какой-то камешек. Нехотя выгреб его, лениво взглянул и обомлел: то был алмаз. Хмель мгновенно улетел, Начал ковырять стену - там, в грубо наляпанной штукатурке, опять алмазы. Узнав об этом, жители Кимберли словно ошалели. Они кинулись разрушать свои дома и в развалинах стали отыскивать алмазы. Их примеру последовали фермеры в округе. Не пощадили и дом той фермы, с которой все началось. Его сломали до основания, разрушили и коровник, алмазы выбирали из глины, из которой были сделаны саманные кирпичи, которой обмазаны стены…

Алмазная лихорадка в Южной Африке взбудоражила и правительства многих крупных государств. Это был период, когда шла борьба за колонии, за раздел африканского материка между европейскими державами. Французские геологи Фуш и де Лоне пишут о том, как Англия, опередив соперников, прибрала к рукам богатые алмазами земли Южной Африки:

«Страна представляла до 1871 года свободное государство Оранжевое. Когда здесь были открыты алмазы, английские полицейские под предлогом наведения порядка прибыли в Кимберли и заменили флаг свободного государства английским флагом».

Агафон Чохин шел по тайге, возвращался с охоты. Все вокруг родное и знакомое, словно он и не отлучался никуда, не уезжал на годы армейской службы. За спиною отцовская двустволка с резною щекою на ложе и фасонистыми курками, изображающими ноги копытного зверя. Ружья - фамильная гордость Чохиных. Перед самой войной Евстигней Чохин, отец Агафона, получил его в награду. В пожелтевшей районной газете, которую дед Матвей бережно сохраняет, написано, что Евстигнею Чохину по итогам сезона «как лучшему охотнику-стахановцу, вручена ценная награда в качестве ружья-двустволки». А на охоту он с ней так и не успел сходить, если не считать тех выстрелов, которые Евстигней сделал весною ради пробы оружия…

Дед Матвей лишь перед самым уходом на действительную службу разрешил Агафону сходить с тем заветным ружьем в тайгу. Хорошо била двустволка! Принес тогда Агафон и зайцев и глухарей, а в подарок деду - соболя. Подстрелил он его случайно. Зверек сам выскочил на охотника, и Агафон не упустил своего фарта. Все произошло в считанные мгновения. Перед глазами Агафона вверху, на кедраче, шевельнулось что-то темное, длинное и проворно перекинулось на соседнюю пихту, только белая пыль, словно сдунутая ветром, выдала зверя. И этого было достаточно Агафону. Он тут же вскинул ружье и выстрелил… Темный комок рухнул вниз, осыпая с веток снежную муку…

Агафон помнит и своего первого соболя. Тогда ему шел пятнадцатый год жизни. Любимым занятием стали охота и рыбалка. Агафон неплохо стрелял косачей, зайцев и всякую мелочь. Охотничья страсть захватила его целиком. Он мог, не зная устали, сутками бродить по тайге. Но в глазах старших, бывалых таежников, Агафон все еще не считался настоящим охотником, промысловиком. Бить без промаха считалось еще недостаточно. Нужен результат. Настоящим охотником признавался тот, кто положил медведя или добыл куницу, соболя. Высшим классом считался соболь.

Агафон бредил тайгой, и соболь был его заветной мечтой в те годы. Он даже во сне охотился на пушного зверя: попадал в глаз из ружья, загонял в сети и даже колол острогой, как рыбу в реке. В тех удивительных сновидениях удача сопутствовала Агафону на каждом шагу.

Но утром, стряхнув сладкий сон, Агафон не находил себе места, его охватывала глухая тоска и тихая злоба на свою судьбу. Он бродил по тайге, искал соболиные следы. Но соболи близ деревни не водились. Бывалые промысловики ежегодно уходили с первым снегом в таежные урманы и возвращались лишь спустя недели, принося с собой много белок, куниц и, хвастаясь, выставляли напоказ добытые соболиные шкурки. Как ни упрашивал Агафон деда, тот не брал его с собой.

- Рано тебе ишо, - говорил дед Матвей. - Сам скажу, когда время придет.

Но по его понятиям это время давно наступило, И выручил его школьный друг якут Захарий Данилов, Закарка, как он сам себя называл. У Закарки, как и у Агафона, отец не вернулся с фронта. Жил он вместе с дедом Кулунтарием. Еще осенью Кулунтарий обещал внуку, что возьмет с собой в тайгу. Закарка, по просьбе Агафона, сумел уговорить своего деда. И тот согласился взять обоих дружков на первый промысел.

Агафон готовился к походу тайно. Запасся загодя продовольствием, порохом. И лишь накануне выхода в тайгу открылся бабке. Та всплеснула руками, охнула, но остановить, удержать внука не посмела. Только пригрозила:

- Только посмей пропасть, остаться неживым в тайге, дед с тебя шкуру спустит! Выпорет до черноты тела!..

Якут Кулунтарий, как и дед Матвей, считался одним из первых охотников и слыл знатоком тайги. Лучше его никто не знал, где счастливые соболиные места, как выслеживать зверя и натаскивать собак. Он удивительно ловко подражал голосам птиц и зверей, умело ставил капканы и петли на звериных тропах.

Охотился он с допотопным шомпольным ружьем. То была фузея кустарной работы, которую Кулунтарий важно называл «мушкетом». Фузея была тяжелой, и дед говорил, что «фунтов двадцать потянет». Слава о ней гремела далеко по округе. Афоня знал, что важные городские охотники, приезжавшие изредка в таежные места, не раз предлагали за мушкет деду Кулунтарию немалые деньги, пытались выменять его на блестящие двустволки. Но дед неизменно отклонял назойливые домогательства.

Дед Кулунтарий был человеком особой породы. С добрым сердцем и широкой натурой. Соседи-кержаки, экономя боеприпасы, предпочитали для промысла мелкокалиберные ружья с крохотными зарядами пороха. Дед Кулунтарий, поучая внука, говорил, что на порохе «жадничать грешно», и отмеривал дробь и порох горстями. При стрельбе допотопный мушкет отдавал крепко. Пороховые газы прорывались в казенную часть. Правое плечо у деда всегда было в синяках. В редкой бороденке светились рыжие подпалины от ожогов, но старый промысловик не обращал на такие мелочи внимания.

Выстрел из того мушкета получался не сразу. Тяжелый курок бил по пистону, в капсюле слышалось шипение, мушкет волнообразно покачивался вверх и вниз, а через мгновение из дула вылетал сноп огня, оглушительно потрясая воздух.

И из такого допотопного ружья дед Кулунтарий умудрялся на промысле добывать больше всех пушного зверя. Оно било безотказно, и старый якут полностью полагался на свое оружие. Выйдет, бывало, на птицу, мушкет заряжен мелкой дробью, а в тайге нежданно столкнется лицом к лицу с медведем. «Сам попался, я не виноват», - скажет про себя старый якут и, не разряжая мушкета, дошлет в ствол поверх дроби свинцовую пулю, поднимет приклад и прижмет к плечу. Гулкое эхо повторит грохот выстрела, а зверь замертво падет на землю.

Афоня помнит, как они, тяжело нагруженные сухарями и боеприпасами, шли по тайге трое суток. Наконец под вечер на склоне горы увидели охотничью избушку, занесенную снегом чуть ли не под крышу. Собаки с радостным лаем поспешили к жилью. Избушку когда-то давно построил Кулунтарий. Неподалеку протекала замерзшая река, вокруг высились ели, лиственницы, кедры. Пушистый снег окутал деревья причудливыми узорами.

На всю дальнейшую жизнь запомнилась первая ночь в охотничьей избушке, срубленной из грубо отесанных лиственниц. Весело потрескивали в камельке дрова. Пламя бросало яркие отблески на стены и потолок. Дед Кулунтарий готовил немудреный ужин и тихим голосом рассказывал о повадках красного зверя, посвящая в охотничьи тайны.

Утром, едва рассвело, принялись за работу. Помогали деду нести снасти и учились ставить капки, поставушки. А после взяли ружья и двинулись в тайгу. Широкие лыжи, обшитые мехом, бесшумно скользили по снегу. Вокруг простирались необозримые таежные просторы. Шли как в сказке. Вдруг почти из-под лыж, веером разбрызгивая снег, выпорхнула тетеревиная стая. Птиц было несколько десятков. Они взлетели разом, и треск крыльев поразил ребят. Они застыли с разинутыми ртами. Но дед Кулунтарий успел выстрелить из своей фузеи. Два матерых черныша распластались на снегу.

- Похлебка будя вкусная, - сказал дед, дуя на перышки, чтобы определить, жирна ли птица. - Хорошо осенью гуляла, много кушала. - А потом повернулся к ребятам: - Пошто не палили?

- Зевнули малость, - сознался Афоня, не поднимая глаз.

- В тайге зевать никак нельзя, - наставительно заметил Кулунтарий.

Первые дни на соболевке не везло. И крупный зверь не попадался, он куда-то переместился. Стреляли белок. Дед Кулунтарий, пальнув из фузеи, поднимал белку, приговаривая:

- Не ты моя первая, не ты и последняя.

Тайны глухого урмана постепенно раскрывались перед молодыми охотниками. Все было ново и интересно. К вечеру, уставшие и голодные, возвращались к избушке. Дед Кулунтарий подсчитывал трофеи, учил сноровисто снимать шкурки и вытягивать их на правиле. Но ни белки, ни колонки, ни даже горностаи не радовали ребят. Они ждали соболя. Каждое утро, надевая лыжи, верили, что на сей раз обязательно повезет. А Закарка даже тихо упрашивал тайгу:

- Матушка добрая, не прячь сегодня красного зверя.

Тайга хранила молчание. И все ж повезло. Приближался вечер. Зимнее солнце скупо освещало тайгу. Длинные голубые тени перечертили пухлые снега. И вдруг собаки круто повернули и с лаем понеслись по увалу. Дед Кулунтарий остановился, снял лохматую шапку, и широкая улыбка расплылась на его скуластом темном лице, топорща заиндевелые усы. Он тихо, словно боясь, как бы не подслушали, произнес:

- Пошли по красному.

Афоня многозначительно переглянулся с Закаркой. Свернули на собачий след. Дед, с пудовыми сетями за плечами, летел впереди как на крыльях. Ребята еле поспевали за ним. Переваливались через толстые валежины, ныряли в лога, пробегали пади, взбирались по обледенелым кручам. А впереди, удаляясь все дальше и дальше, слышался радостный собачий лай.

Часа через два, когда уже казалось, что им никогда не догнать собак, когда молодые охотники окончательно выбились из сил и стали отставать от деда, собаки наконец «посадили» зверя. Лай стал спокойнее и увереннее.

Соболь обосновался на высоченной пихте. Уставшие собаки присели под деревом, задрав острые морды вверх, и отрывисто тявкали. Их красные языки пылали на морозе, а с желтых клыков падала на снег пена. Вверху чуть слышно ворчал соболь.

Дед подал знак и осторожно повел ребят к пихте. Короткий зимний день кончился. Надвигалась морозная ночь. Над тайгой всходила луна, заливая округу матовым серебристым светом. При луне брать зверя несподручно. Можно промахнуться.

- Будем сторожить, - сказал дед и начал расстанавливать вокруг пихты тенета.

Афоня с Закаркой закрепляли подпорки. Мороз крепчал.

- До зари он не тронется с места. Такой у него характер, - пояснял дед шепотом. - А если стронется, то собаки враз почуют и упредят.

Неподалеку нашли сухостойную лиственницу, срубили ее. Оттоптали снег, развели костер. Было градусов под сорок, но никто не мерз. Костер согревал, как печь. Только дед Кулунтарий, озаренный отблесками костра, кряхтел и фыркал:

- Эх, воха-растереха, как я маху дал. Завсегда чайник клал в пестерь, а вот ноне забыл. Чайку бы испить, да нешто в ладони вскипятишь…

А на рассвете, с шестами в руках, подошли к пихте. Собаки остались по ту сторону тенет.

А соболь уже находился внизу. Он метнулся к деду, чудом увернулся от удара и пулей полетел на Агафона. Но тот не зевал. На лету сшиб зверя шестом и, ловко схватив за хвост, поднял Вверх. Голова Афони кружилась от счастья и удачи:

- Есть добыча!

- Счастливый ты, - сказал без зависти Закарка.

Зверь оказался крупный. Черная шерсть отливала веселой искрой. Собаки рвались в тенета. Дед Кулунтарий подошел к Афоне. Взял вздрагивающего последним трепетанием зверя, оглядел и сказал:

- С полем тебя, Афоня! - и восхищенно добавил: - Аскырь! Самец будет… Матерущий!

И сейчас Захарий Данилов помог Агафону определить дальнейшую свою судьбу. Встретились они случайно. Захарий привез деду Кулунтарию порох и подарки. И Агафон заглянул к старому якуту охотнику.

- У меня в доме праздник, - говорил на радостях Кулунтарий и велел своей старухе готовить добрую закуску.

Вскоре на столе появились якутские и сибирские кушанья: суп из оленины с сухарями, пельмени, жареные на медвежьем сале, серебристая, аккуратно уложенная на тарелке сибирская плотва.

Дед Кулунтарий расспрашивал Агафона о службе, о далеких городах. Агафон, в свою очередь, порадовался успехам Захария, который за эти годы успел окончить годичные курсы при геологоразведочном техникуме и теперь работает старшим коллектором.

- Идем к нам, Афоня, - предложил Захарий и по секрету сообщил другу, что геологи ведут поиски драгоценных камней.

- Экспедиция, понимаешь, как завод. Машины разные, дизеля. Даже рентген имеется. Не пожалеешь!

- А рентген зачем? - удивился Афоня. - Больница у вас, что ли?

- Да нет же… Рентгеном просвечивают намытые пробы, шлихами они называются. Ну, песок и галька, что после промывки остаются в осадочной машине… Увидишь сам.

Дед Матвей попытался было отговорить внука, хотел удержать того в деревне. Подарил отцовское заветное двуствольное ружье. Но и двустволка не распалила охотничьего задора в сердце Агафона. Ему было тоскливо и одиноко здесь, где уже не жила Танька Сербиянка. Да и вернется ли она когда-нибудь? Нужен ли ей он, обыкновенный деревенский парень? До Афони доходили разные слухи, а подружки между прочим говорили, что в том далеком городе за Танькой Сербиянкой увивается какой-то отчаянный летчик…

Той же осенью, еще до первого снега, до наступления холодов, Агафон Чохин был зачислен на работу в геологоразведочную партию Журавлева, которая вела поиски алмазов на косах Вилюя под Сюльдюкаром. Захарий Данилов представил друга в лучшем виде, да и сам Семен Максимович Журавлев хорошо знал, какую ценность представляют такие парни, выросшие в этих краях и знающие таежные урманы с детства. Тем более что в его крупной группе добрую часть составляли люди пришлые, главным образом завербованные в центральных областях. Этих объединяла жажда заработка и легкой жизни.

Особняком держались местные парни, особенно демобилизованные. Ядро у них составляли комсомольцы. От недавней военной службы у них осталась любовь к дисциплине, подчеркнутая аккуратность в одежде и та неторопливая деловитая серьезность, которая отличает людей, привыкших к ответственности и требованиям долга.

И все остальные, даже самые отпетые, бывшие блатные лагерники, держали с демобилизованными ухо востро, прислушивались к их словам, старались не отстать в работе. Боялись уронить на себя хоть малейшую тень, не то те отвернутся с молчаливым презрением. Ничего не сделают, ничего не скажут, но будешь смотреть им в глаза, а увидишь - спины. Горе тому, кто увидит спины в тайге.

Агафон Чохин как-то сразу вошел в их трудную семью. Правда, Агафон уступал своим новым друзьям в острословии, потому что не обладал, как все сильные люди, резвой находчивостью, необходимой при постоянном общении с языкатыми балагурами. Но всем нравилась его внешняя неторопливость. Агафон обязательно доводил до конца любую работу, пусть делал ее не спеша, зато добротно, накрепко, по-сибирски.

А поиски алмазов не прекращались и зимой. Геологи использовали и лютый мороз: вымораживали на реке до самого дна алмазоносные косы. Пробивали специальные канавы. Работа трудная и сложная. Ведется в несколько этапов. Сначала пробивают лед до самой воды. А когда вода и здесь замерзнет, лед ломают глубже. И так, слой за слоем, снимают лед до самого дна. А дальше - бьют шурфы на дне, берут пробы. И все работы ведутся вручную при лютом морозе, который частенько доходил до пятидесяти градусов. Тут нужна и выдержка и выносливость, помноженные на мужество. Нередко случалось, что проморозят до дна большое количество шурфов. Несколько недель берут успешно со дна пробы. Но чуть недосмотрят, не уследят - лед-то трескается, и в щелку потечет струйка. Не успеешь оглянуться, как река прорвет заслон и выльется наружу, затопит шурфы, образует сплошную наледь… И тогда - все начинай сначала.

А в редкие дни отдыха Агафон уходил в тайгу. Она его манила в тишину и одиночество. Зимой тайга особенная. В сказочном снежном убранстве стынут деревья. Даже после приезда геологов не исчезли с этих мест заячьи и лисьи следы. Белоснежные куропатки, не боясь людей, не обращали, казалось, никакого внимания на шумную работающую технику, перелетали белыми комочками с одного берега Вилюя на другой. Лишь чуткие глухари да пугливые тетерева улетали в таежные урманы, облюбовывали себе глухие чащобы и там чувствовали себя привольно и спокойно. Да осторожные таежные великаны красавцы лоси обходили стороной давно знакомые места, пугаясь чужих звуков и запахов.

Тайга что дом родной, если с детства к ней привыкнешь, научишься понимать ее жизнь. Агафона тянуло к себе железо, он понимал душу машины, но тайга оставалась родной и близкой, такой же необходимой, как вода и воздух.

Зимний день короток, и серые сумерки окутывали тихие места, густея в распадках и чащобах. Агафон не спеша шел назад, к поселку геологов. Всходила полная луна, похожая на огромный медный начищенный поднос, заливая все вокруг бледным опаловым светом, протягивая длинные синие тени. Крепчал мороз, и, казалось, густела тишина.

Взгляд Агафона остановился на крупных следах. Широкие копыта проложили ровную цепочку. След ясный и свежий. «Прошел лось», - определил Чохин. Вдруг сердце таежника дрогнуло: рядом со следом лося пролег след злейшего лосиного зверя - волка. Агафон насторожился. Вот здесь лось останавливался. Отсюда пошел широкой размашистой рысью. А волк, срезая расстояние, пошел наперерез. Агафон поправил двустволку. Отсюда волк начинал погоню. По вмятинам лап было видно, что зверь крупный, матерый. Совсем недавно здесь разыгрывалась очередная лесная драма.

Агафон шел по следам. Они вывели на пригорок, и перед ним открылась широкая поляна. Луна поднималась все выше в звездное морозное небо. На другом конце поляны Агафон заметил какую-то темную тушу. «Зарезал лося!» - мелькнуло в голове Чохина, и он шагнул на поляну.

Пухкий снег вытоптан и заслежен. В центре поляны сплошной круг лосиных копыт. Животное оборонялось, топталось на месте, видимо успевая поворачиваться головой к зверю, выставляя острые рога. А рядом, замыкая внутрь лосиные следы, шел широкий круг упругих волчьих лап. Так они кружили долго. В одном месте следы сошлись глубокими ямами в снегу. «Да, видать, шибко дрались», - думал Агафон. Жалость, смешанная с едкой горечью, заполняла его сердце. Ему было жаль лося.

Агафон подошел ближе и застыл на месте, не веря своим глазам: в измятом копытами снегу лежал с распоротым брюхом крупный волк. Такого еще ему видеть не приходилось. Он радовался победе лося, словно своей собственной. Агафон обошел всю поляну. Вот здесь волк напал. Видимо, матерый не рассчитал прыжок или промахнулся. Вцепился, но не в горло. Капли крови на снегу. Лось протащил его на себе, потом изловчился и поддел на рога.

Агафон отыскал и выходящие с поляны следы лося. Они лежали неровно, выдавая усталость. Изредка по снегу темнели небольшие пятна крови. «Искусал все ж его матерый».

Охотник поднял волка и, взвалив на плечи, двинулся домой. Не пропадать же добыче. «Шкуру сдеру, выделаю и подарю Семену Максимовичу, - решил Агафон, - человек он хороший и понятливый». И еще думал он по дороге, что Юрий, сын Журавлева, тоже парень стоящий, надо будет как-нибудь взять с собой в тайгу, на охоту.

У Журавлева не выходила из головы та неприметная речка Малая Ботуобия, на которой осенью Наталья Кинд нашла алмаз. У него в столе лежала выписка из ее отчета:

«При промывке шлиха N 409 из русловой отмели (кома N 1, названная «Находка») найден кристалл алмаза весом в 9 миллиграммов».

Семен Максимович держал в руках тот кристалл. Чистый, словно вымытое стеклышко, грани четкие, без стертостей, без отметин. Он все время стоял у него перед глазами. И наводил на размышления. Опытный геолог понимал, что кристалл такой чистоты, без следов шлифовки водой, галькой, без «проволочки» по дну мог быть лишь неподалеку от главного месторождения или россыпи. Следовательно, поисковые работы необходимо вести в том направлении. Малая Ботуобия подала первую весточку, намекнула о своих несметных сокровищах. Тут и раздумывать нечего, всем все ясно! Но начальству экспедиции, которое находится в Нюрбе за сотни километров отсюда, почему-то не ясно, оно не понимает или не хочет понимать его доводы. И даже его подчиненный, главный геолог, упрямо твердил: «Нам не положено, нам не запланировано… Нам категорически запрещено самостоятельно вести поисковые работы». И всякий раз ссылался на недавний строгий приказ, запрещающий отклонения от технического проекта.

Семен Максимович еще совсем недавно занимался разведкой золота. Методика поиска благородного металла отработана до мельчайших деталей. А здесь, у алмазников, много неясности и тумана. Ученые еще не пришли к единому мнению, спорят о происхождении сибирских алмазов. Нет и четкой, научно обоснованной, проверенной на практике, системы разведки. И в то же время ставят препятствия творческой инициативе на местах. А здесь виднее. Здесь перед ним, как перед начальником партии, встают серьезные вопросы. Почему, например, ниже впадения Малой Ботуобии встречается много кристаллов, а выше по Вилюю их почти нет. Почему бы, например, не организовать поиски и на самом притоке Вилюя, на этой самой Малой Ботуобии? Ему все время давали понять, что, мол, поиски алмазов это совсем не то, что разведка золота. А Семену Максимовичу почему-то такие доводы казались не очень убедительными. Ему верилось, что алмазные россыпи чем-то похожи на золотоносные, что и образуются они как-то сходно. И это рождало внутреннюю убежденность.

И Журавлев отважился на риск. В ноябре, когда морозы еще не вошли в полную силу, он направил бригаду рабочих на Малую Ботуобию. Речка своенравная. Там, где она впадает в Вилюй, не имеет поймы. Берега крепкие. А выше, где указывала Кинд, имеются места, на которых возможны россыпи.

- Я в вашей авантюре не участвую, - заявил главный геолог, отказываясь подписать задание.

- Мы же здесь работаем, по сути, вхолостую. Верно?

- Да, алмазов мало. Но честно выполняем плановое задание.

- Мы с тобой не машины, а люди. И на плечах есть эта штука с думающим центром, - Семен Максимович постучал пальцем по лбу. - Государству нужны не пустые тонны, не цифры, а сам результат, ради чего затрачиваются громадные деньги. Мы с тобой, между прочим, еще и перед партией несем ответственность. Перед совестью народа!

- Вот об этом я и не забываю, Семен Максимович. Никак не хочется мне за пустую самодеятельность получать выговор да еще по партийной линии.

Приказать ему Журавлев не мог. Главный геолог, спрятавшись за пункты приказа и планового задания, словно за бетонную стену, оставался неуязвимым. Делал, как говорится, шаг в сторону. И Журавлеву ничего не оставалось, как взять всю ответственность на себя:

- Приказа не отменяю. Пусть для начала возьмут для пробы сто кубов. Если алмазы найдем, то все расходы оправдаются.

- А если нет? - в голосе неприкрытая насмешка истинного «алмазника» над «золотарем». - Ведь и здесь их почти нет?

- Буду отвечать персонально я сам.

- А расход? Списывать? За чей счет прикажете?

Журавлев посмотрел на своего старшего геолога, в его холодные и светлые глаза. И ответил как можно спокойнее, словно речь идет о каких-то копейках:

- Кто заказывает музыку, тот и несет расходы. Списывать не будем. Оплата всей проделанной работы пойдет за мой счет.

Бригада уехала. Вышла в заданный район на Малой Ботуобии, где появляется первая пойма, со старицами и излучинами. На первой же косе взяли пробы. Несмотря на морозы, бригада потрудилась на славу. Вынули около ста кубометров песка.

Он лежал кучами на берегу. Оставалось сделать главное: его необходимо обогатить, проверить на алмазоносность. Если сейчас, до наступления весенних паводков, песок не промыть, не проверить, то с первым же бурным потоком все сто кубов будут смыты. У Журавлева из головы не выходили эти сто кубов. Но как их обогатить? Не перевозить же туда тяжелую технику, да и начальство не разрешит никогда. Остается одно: старый старательный способ - обогащать в ручную, промывать с помощью обычного лотка.

На такое дело можно послать только самых надежных и опытных. Крепких телом и духом. Работать-то им придется в брезентовой палатке, почти под открытым небом. Предприятие весьма рискованное. Человеческого жилья и за сотню километров поблизости не сыщешь. Надежда лишь на самих себя.

После некоторого раздумья Семен. Максимович пригласил к себе в кабинет молодого мастера Черниченко, который себя зарекомендовал дельным и знающим специалистом, побывал в дальних походах, своего сына Юрия, таежника Агафона Чохина и еще двоих рабочих, из демобилизованных. Объяснил им положение и спросил:

- Что посоветуете? Как быть?

Черниченко поскреб затылок, прикидывая трудности и свои возможности, потом твердо сказал:

- Не пропадать же добру. Надо промывать.

Его поддержали рабочие и Юрий.

- Надо, конечно, надо.

- Возьметесь? - Журавлев прямо поставил вопрос.

Ответил за всех мастер, словно дело идет о небольшой прогулке.

- Пиши приказ, начальник. Там оно, конечно, не мед будет, но и тут не особенно слаще. Согласие свое даем!

Через несколько дней, солнечным утром, нагрузив сани и навьючив оленей, небольшой отряд направился к Малой Ботуобии. Вел их проводник Афанасьев, который осенью сопровождал Наталию Кинд.

А за тысячи километров от Вилюя, в Ленинграде, произошло важное научное открытие. Оно резко повысило перспективу алмазоносности Сибири. Открытие сделал профессор Александр Александрович Кухаренко.

Летний полевой сезон для него закончился весьма благоприятно. Экспедиция на Кольский полуостров, которую возглавлял Кухаренко, прошла успешно. Результаты радовали и обнадеживали. Там, где Кухаренко и предполагал, обнаружили крохотные кристаллики алмаза. Вывод, конечно, напрашивался сам собой: вырисовывалась еще одна алмазоносная провинция. И не где-нибудь за тридевять земель, а рядом с промышленными районами страны, в Европейской части. Необходимо лишь приложить усилия.

Профессор долго и тщательно работал над своим научным отчетом, снабдив его выверенными картами, составленными на основе анализа взятых проб, приложив и много иных документов, химических и петрографических исследований. Получился серьезный научный труд коллектива кафедры, во главе которой стоял профессор Кухаренко. И вполне естественно, что в потоке своих дел, когда надо было не только сопоставить, но и обдумать, осмыслить и сделать верные предположения, дать направление будущим работам, Александр Александрович как-то не особенно глубоко вникал в камеральную обработку полевых материалов своей жены и ее молодой сотрудницы Ларисы Попугаевой. Тем более что дела у них идут блестяще - на Вилюе и его притоках находят все новые и новые алмазоносные россыпи. Успех сибиряков радовал и где-то в глубине души, а об этом он и сам себе не сознавался, успех сибиряков настораживал. Они опережали его по всем статьям. На Сибирской платформе открыта алмазоносная провинция. Предвидение его друга профессора Соболева сбывалось. А чужой успех не всегда приносит радость. Он лишь подхлестывает, заставляет действовать более решительно, особенно если имеются собственные обнадеживающие основы. Ближайшее будущее должно определить истинного победителя. Время - самый объективный судья.

За окном стояла мерзкая погода. Ртутный столбик термометра поднялся до нуля. Снег растаял, растоптанный прохожими, превратился в жидкую грязь. С карнизов свисают длинные сосульки. Дворники, забравшись на крыши, лопатами счищают остатки снега, сбивают палками ледяные наросты. А с Финского залива течет густой, как молоко, насыщенный влагой туман.

- Да, погодка, - в который раз задумчиво произносил Александр Александрович, тоскуя по доброму бодрящему морозцу, хрустящему под ногами снегу и ослепительно яркому зимнему солнцу.

Профессор только что пришел из тесных комнат, где находились фонды Геологического музея. Там он долго, и тщательно рассматривал редкостные образцы - небольшие кусочки настоящего кимберлита. Их привезли еще до войны из далекой Южной Африки. Из шахты, где добывают алмазы. Образцы коренной породы месторождения: знаменитый кимберлит. Голубовато-зеленый, прочный, словно кремень с многочисленными вкраплениями… Знаменитая «голубая глина». Мечта геологов-алмазников. Но кимберлитовые трубки, к сожалению, до последнего времени нигде, кроме Южной Африки, не обнаруживали. И казалось, не обнаружат. Многим ученым, особенно английским, хотелось, а они такое утверждали в своих работах, что южноафриканские алмазоносные трубки - уникальное явление природы. Но совсем недавно была найдена первая кимберлитовая трубка в Индии…

Александр Александрович внимательно изучал литературу, следил за геологической наукой в других странах, за работой его коллег. А те приходили к выводу, что индийское месторождение, кимберлитовая трубка почти идентичны южноафриканским. Следовательно, и в других районах земного шара возможны такие коренные месторождения. Поэтому-то Александр Александрович так тщательно изучал образцы, привезенные из знойной Африки. В душе теплилась надежда, что и у нас, в России, будут обнаружены подобные коренные месторождения, свои кимберлитовые трубки. И хотелось, чтобы нашли их не где-нибудь, а на Кольском, где он ведет научный поиск….

С такими мыслями он вернулся в свой кабинет. А дальше у него голова пошла кругом. Открытие всегда приходит нежданно, хотя его ждут давно. Так было и на сей раз. Обычная закономерность. Александр Александрович хотел переложить на другое место небольшую коробочку, в которой лежали густо-алые гранаты, привезенные Попугаевой из Якутии. Коробочка ему мешала. Он вынул ее из ящика письменного стола. Хотел было сунуть в шкаф, который стоял рядом у Стены. Но на какое-то мгновение задержал в руке. Захотелось еще раз взглянуть на странные кристаллы. Все равно ими ему придется в ближайшее время заняться. Наталья Николаевна уже спрашивала: «Что же они привезли из экспедиции?»

Александр Александрович открыл крышку, взглянул ради любопытства и обомлел. На дне картонки лежали удивительно знакомые красные кристаллы. По цвету, по форме… Кажется, точно такие он видел совсем недавно. Примерно час назад. В тех самых образцах южноафриканского кимберлита… Там было много подобных красных вкраплений - пиропов.

- Не может быть… Не может быть, - зашептал профессор, словно боялся спугнуть то, что ему только что показалось.

Он схватил крупную лупу. Под увеличительным стеклом ясно просматривались красные камешки. Александр Александрович еще и еще раз тщательно осматривал грани. И чем больше он смотрел, тем яснее становилась простая мысль, что эти гранаты не обкатаны, неотшлифованы веками водой и галькой… Нет, они - оплавленные!.. Это - пиропы!..

- Неужели?.. Не может быть… - профессор не решался вслух произнести то слово, которое уже вертелось в голове.

Нужно проверить. Немедленно проверить. Сопоставить с теми, из настоящего кимберлита. Произвести химический анализ. В голове рождались многочисленные задачи, которые необходимо решить, чтобы установить родство.

Работники фонда Геологического музея были крайне удивлены, когда снова увидели профессора Кухаренко. Но еще больше удивились, когда Александр Александрович попросил именно те образцы кимберлита, которые он изучал буквально час тому назад.

У окна, за широким столом, с помощью микроскопа рассматривал какие-то образцы известный минералог Иван Иванович Краснов. Он дружески улыбнулся:

- Что-нибудь забыл здесь, Александр Александрович?

- Лучше не спрашивай, а помоги, - Кухаренко положил на стол кусок кимберлита. - Надо осторожно выковырять парочку пиропов.

- Образцы музея, как мне известно, неприкосновенны… - начал было Краснов и осекся, ибо по взволнованному лицу профессора-алмазника понял, что случилось что-то важное.

Краснов помог вылущить из кимберлита пару овальных густо-красных африканских пиропов. Кухаренко, завернув их в бумажку, поспешил к себе в кабинет.

И здесь Александр Александрович совершил оплошность. Она поторопился. Он на чистый лист бумаги, на котором находились гранаты, привезенные Попугаевой, выложил вынутые из кимберлита два африканских пиропа. И они затерялись. Они пропали! Нет, они никуда не исчезли. На листе бумаги просто увеличилось число камней на две штуки. И не больше, Но вот отличить, какие красные камни из кимберлита, из Южной Африки, а какие найдены Ларисой Попугаевой в Якутии, этого Александр Александрович не мог, ибо их отличить было нельзя. Камни, словно братья-близнецы, были удивительно похожими друг на друга. Сколько Кухаренко ни изучал их, даже под микроскопом, кристаллы оказывались идентичными: одинаково округлыми, оплавленными. Значит, и те и другие родились в самой магме при извержении!

Александр Александрович не спешил с выводом. Он сдерживал себя. Сдерживал рвущуюся наружу радость. Подумать только, его ученица Лариса Попугаева, по сути еще девчонка, едва оперившийся геолог, нашла не только подтверждение великой гипотезы о сходстве Южно-Африканской и Сибирской платформы, а обнаружила сама ключ, к разгадке великой тайны коренных месторождений алмазов, ключ, которым можно открыть кладовые природы!

Кухаренко сам засел за сравнительные исследования, по его заказам произвели химические и другие лабораторные анализы, пока наконец с суммой фактов он смог утвердительно сказать самому себе: красные кристаллы Ларисы Попугаевой это действительно гранаты, но особенные, несколько необычные красные магнезиальные гранаты, которые принято называть пиропами. А пиропы считаются «молочными братьями» алмаза. Пиропы часто встречаются в кимберлитовых трубках.

Кухаренко ходил по кабинету и успокаивал сам себя. Конечно, про то, что пиропы имеются в кимберлитовых трубках, знает каждый геолог. Конечно, тут и ошибиться не трудно. У гранатов имеется много разновидностей. А пироп как две капли воды похож на обычный обкатанный гранат. Но самое главное заключалось в том, что до сего времени ни один из советских геологов-разведчиков алмазов в Якутии, да и не только в Якутии, никогда не держал в руках настоящего пиропа, не видел его. Пиропы встречаются в кимберлитах, в коренных месторождениях алмазов. А кимберлитовые трубки еще никогда не находили на территории нашей страны. Следовательно, никто не находил и пиропы. И густо-алые кристаллы, найденные Ларисой Попугаевой и Натальей Николаевной Сарсадских летом прошлого, 1953 года на Далдыне, были первыми пиропами в нашей стране.

Камеральные работы подходили к концу. Попугаева заканчивала составление шлиховой карты своего района. Обработаны последние пробы, вынутые из ситцевых мешочков. Ничего неожиданного. Все как и обычно. Растаяли последние надежды. Никаких алмазов, даже самых крошечных. Верховье Мархи - явно не алмазоносное. Об этом оставалось записать в заключительной части своего отчета. Было чуточку грустно и даже обидно за невезучий летний сезон. Месяцами бродили по тайге, работали, не разгибая спины, питаясь надеждой. И сейчас, анализируя привезенные пробы, приходится сознавать и делать выводы явно не те, какие хотелось.

- Лариса Анатольевна, вас к телефону!

Попугаева взяла трубку. Знакомый голос профессора Кухаренко:

- Вы можете зайти? У меня есть для вас приятная новость.

- Ну, только если приятная, - отозвалась Попугаева. - Обязательно, Алексан Саныч!

Именно с этого момента, с телефонного звонка судьба Попугаевой сделала крутой вираж, и жизнь ее стремительно понеслась вперед, словно в сказочном сне, наращивая скорость и нагнетая события, хотя сама Попугаева в эти минуты еще ничего не знала, не предполагала о своем будущем месте в истории геологии. Она была просто удивлена, когда, переступив порог квартиры Кухаренко, увидела празднично накрытый стол. Много знакомых, геологов и преподавателей. Попугаева невольно обратила внимание, что именно с ее появлением все оживились.

- С праздником, Лариса Анатольевна! - профессор Кухаренко с улыбкой встречал гостью. - Рады вас приветствовать!

Лариса растерялась:

- А по какому поводу у вас торжество?

- В честь вас, Лариса Анатольевна!

- Ну, не шутите, Алексан Саныч… Никакого праздника у меня нет. Да и сезон, как говорят, отдалдынила впустую…

Хлопнула пробка шампанского. Попугаевой протягивают бокал с пенистой влагой:

- Примите наши искренние поздравления, Лариса Анатольевна!

И Наталья Николаевна, заметно потяжелевшая, она ждала ребенка, присоединилась к мужчинам, тянет свой бокал:

- Ларисочка, у нас такое счастье! Такое открытие!..

Попугаева под давлением окружающих выпила бокал, а потом встала, вздохнула и взмолилась:

- Ничего не понимаю… Объясните хоть толком!

Известные геологи, «матерые волки», доки по части минералогии Шестопалов, Краснов и сам Кухаренко жмут ей руки, поздравляют.

- За что?! Чем я заслужила ваше внимание?..

Александр Александрович, взяв под руку, подвел к столу.

- А не припомните ли вы, Лариса Анатольевна, какой красный минерал вы нашли на Далдыне?

- Ничего особенного… Так, обычный гранат. - Попугаева вздохнула, не понимая, для чего вздумали вспоминать террасные камешки.

- А вы можете их опознать? - спросил Иван Иванович Краснов.

- Могу, - уверенно ответила Попугаева.

- Извольте определить, - Александр Александрович поднял салфетку, и на пирожковой фарфоровой тарелке лежали знакомые густо-красные камешки овальной формы. - Ваши?

- Ну, что за розыгрыш, Алексан Саныч? - Попугаева пожала недоуменно плечами. - Конечно, мои!

- А эти? - Кухаренко положил на соседнюю тарелочку два темно-алых кристалла.

- Тоже мои.

- Вы уверены? Посмотрите внимательнее? - в голосе Шестопалова звучали странные нотки, словно она сдавала ему экзамен. - Возьмите лупу, проверьте. Подумайте.

- Ну, за кого вы меня принимаете? - не утерпела Попугаева. - Что я, и так не вижу? Да я их, если хотите знать, своими руками со дна доставала. Могу адрес местожительства этих гранат сообщить, хотите?

- Любопытно узнать.

- Северный приток Мархи река Далдын, коса на правом берегу, - начала запальчиво Попугаева, но ее остановил Кухаренко.

- Не надо, Лариса Анатольевна. Вы ошибаетесь. Эти кристаллы не якутские. Они привезены из Южной Африки. Вынуты из куска кимберлита.

- Из Южной Африки! - Попугаева не поверила.

- Да, из Южной Африки, - и торжественно добавил: - Это не гранаты, как вы предполагаете, а самые разнастоящие пиропы.

Лица окружающих были очень серьезны и сосредоточенны. Они, видимо, ждали, что она скажет, увидев кристаллы. У Ларисы от неожиданной радости подкосились ноги. Она села на стул. Потерла ладонью лоб, собираясь с мыслями. И тихо переспросила:

- Пиропы?!

- Да. Пиропы. Они не обкатаны, а оплавлены. Ваши якутские кристаллы тоже пиропы. Они также не обкатаны, а оплавлены. Можете на нас положиться, мы это проверили.

Лариса сидела с расширенными глазами. Потрогала ласково пальцем свои камешки, ставшие вдруг иными, более ценными и важными. И в памяти ее всплыли страницы из книги Н. М. Федоровского «В краю алмазов и золота», которую возила с собой на фронте в вещевом мешке. Именно в ней она впервые узнала об этом слове. Федоровский описывал кимберлит, знаменитую «голубую глину», и те включения, которые там встречались. Известный минералог говорил именно о пиропах. Как же она забыла об этом? И Попугаева еще раз спросила:

- Значит, пиропы? Да?

- Да, они самые.

Попугаева сжала голову кулаками, закрыла глаза, потом вдруг вскочила. На глазах заблестели слезы. Она засмеялась счастливо и звонко. Радость была нежданной и огромной.

- Ой, миленькие! Ой, родненькие! Выходит, мои камешки побывали в самой магме при извержении, да? Выходит, они были вымыты потоками воды из самого коренного тела?.. Значит… Значит, там где-то рядом… есть кимберлитовая трубка?!

На следующий день заказывали телефонный разговор с Москвой. Звонили в министерство и в трест, самому главному алмазнику страны Александру Петровичу Бурову. Просили разрешения на новую экспедицию. Доказывали необходимость повторных поисковых работ в том же районе Далдына для обнаруживания коренных пород, которые содержат пиропы.

Буров не сразу дал согласие. Планы на летний сезон давно утверждены, финансы распределены. Где брать деньги на поездку? Но Буров оставался Буровым. Он нашел-таки выход из положения, выкроил необходимые средства. Часть расходов взяла на себя Центральная экспедиция. А предоставить нужное снаряжение и продовольствие поручили Амакинской экспедиции. Не нашли средств лишь для оплаты проводникам.

- Обойдемся и без проводников, - сказала Попугаева, - район хорошо знаком.

Не могла лететь в Якутию и Наталья Николаевна. Она готовилась стать матерью. Она сказала перед отлетом:

- Искренне завидую тебе, Неля, и искренне желаю удачи!

Маленькая группа состояла всего из двух человек: Попугаева и рабочий Федор Белкин. В середине мая они вылетели в Якутию.

Неприятности у Журавлева начались с утра. На вечер было назначено партийное собрание. Из районного центра Сунтары приехал первый секретарь райкома Веревкин, и свое руководство пожаловало - начальник экспедиции Бондарь, а с ним целая свита. Григорий Файнштейн по старой дружбе успел шепнуть: «Жди головомойки, накапали на тебя подчиненные». Семен Михайлович и сам догадался, что в экспедиции уже знают о внеплановых работах на Малой Ботуобии.

Надо же было так случиться, что именно в этот же день, буквально на глазах высокого начальства, возвратилась бригада с Малой Ботуобии. День выдался солнечный и морозный. И возвращающихся хорошо было видно издалека. Они устало шагали за тяжело нагруженными нартами. Бондарь стоял у окна и, показывая пальцем на отряд, спросил:

- Твои люди?

- Да, мои, - ответил Журавлев, чертыхаясь про себя на Черниченко и на остальных за то, что черт дернул их именно сегодня подойти к поселку, а не раньше или позже. Он лишь мельком взглянул на сына, на его тяжелую походку уставшего до предела человека, отмечая про себя, что Юрий, слава богу, жив, по всему видать, не обморозился и выдюжил в тех несносных условиях работы под открытым небом.

- Они что же, с ближайшей косы пески везут? - в голосе Михаила Нестеровича звучала скрытая издевка. - Ползут, как тараканы.

- Нет, издалека, - признался Журавлев, другого он ничего не мог сказать, ибо каждому было видно, что бригада, проделав дальний зимний переход, идет из последних сил.

- Согласно техническому проекту, утвержденному в главке? - продолжал бить словами Бондарь.

- Нет, моя личная инициатива, - Журавлев сделал акцент на слове «личная».

- Что ж, лично и придется отвечать. За все. И за это, - Бондарь ткнул пальцем в окно, где двигались нагруженные нарты, а потом положил ладонь на папку с отчетами. - И за это. По всем статьям! За все плановые и неплановые работы. Государство выделяет деньги, большие деньги для проведения определенных работ согласно утвержденному техническому проекту, а не на самодеятельность.

И он стал распекать Журавлева, который стоял, опустив голову, лишь багровеющая шея выдавала его внутреннее состояние. А Бондарь хлестал и хлестал словами. Особенно за невыполнение плана по вывозке песков, за недобытые кубометры, которые остались на дне реки. На прошлой неделе Вилюй прорвал лед и затопил пробитые с большим трудом две канавы. Их проложили не совсем удачно - неподалеку от переката. С одной стороны, это сокращало объем работ - до дна не так глубоко, но с другой - увеличилась опасность прорыва воды. Принятые меры предосторожности, сооруженные защитные ледяные валы не спасли положение. Коварная вода просочилась по дну и пошла снизу вверх. Канавы пришлось бить заново.

- У него, понимаете, мало своих песков, так он гоняет людей, везет их за сотни километров, - не унимался начальник экспедиции. - Страна ждет от нас алмазы, ждет результат опробования, чтобы, может быть, в этих местах налаживать промышленные разработки россыпей, а товарищ Журавлев, видите ли, наплевательски относится к плановому заданию и проявляет личную инициативу. Ему, оказывается, виднее, где нужно брать пески и добывать алмазы.

За Журавлева вступился секретарь Сунтарского райкома. Веревкин сослался на разговор с обкомом, с самим Семеном Захаровичем Борисовым, который просил поддержать начинания Журавлева.

- Мы, конечно, понимаем, что государство отпускает щедрые деньги на поиски алмазов. Государству нужно знать результат, а не пустое выполнение плана. Алмазов, как вы знаете, Михаил Нестерович, здесь мало. Очень мало. Много труда, много средств, а отдача пока крохотная. Единицы кристаллов. И я, как партийный руководитель, понимаю озабоченность Журавлева, его хорошее стремление. Он думает о будущем, о завтрашнем дне. Если алмазов здесь нет, то работы придется закрывать. А если они найдутся поблизости, то людей придется лишь перебазировать. А на Малой Ботуобии, как известно райкому, в прошлую осень нашли один кристалл.

- Эх, дорогой товарищ секретарь райкома, одна ласточка еще не делает весны. Единичные находки имеются чуть ли не по всему Вилюю. - Бондарь не привык к возражениям, но с партийным руководителем разговаривал сдержанно. У Бондаря были свои заботы. План работы всей экспедиции выполнялся еле-еле. А главное - не росло количество добытых камней. Алмазов было мало. Перед поездкой сюда, к Журавлеву, Бондарь побывал в Якутске, отчитывался на бюро обкома партии. Там спрашивали с него. И тоже по всем статьям. Стране нужны алмазы. Много алмазов. Приобретать их за границей стало почти невозможно. Американское правительство внесло алмазы в список стратегического сырья. А Южная Африка, основной поставщик кристаллов, целиком находится под властью американцев и англичан. Отечественная промышленность задыхается от нехватки технических алмазов. Вполне естественно, что правительство и плановые органы возлагают надежду на геологов. В Якутии обнадеживающие перспективы. Но дальше «обнадеживающих перспектив» дело пока не пошло. На бюро обкома первый секретарь Семен Захарович Борисов так и сказал. И потребовал от коммунистов Амакинской экспедиции активизации и мобилизации сил для быстрейшего решения главного вопроса - определения хотя бы одной по-настоящему промышленной россыпи.

Обо всем этом Бондарь сказал в своем выступлении и вечером на партийном собрании. Оно состоялось в столовой, которая по вечерам превращалась в клуб. Сдвинули столы, установили скамейки. Никто не отважился вступиться за Журавлева. Дела у изыскателей, как ни крути, не на должной высоте, особенно с выполнением технического проекта. Все валили в одну кучу. И невыполнение плана проходки канав, и технику безопасности, и недобытые, недостающие кубометры, и невывезенные с ближайших кос тонны песка, и, конечно, внеплановые работы по разведке, самодеятельный маршрут на Малую Ботуобию… Досталось и начальнику, и инженеру, заодно и главному геологу, который допустил внеплановые разведки, категорически запрещенные приказом треста…

А поздно вечером, за общим ужином, когда немного улеглись страсти, а Бондарь и секретарь райкома дали кучу советов «по исправлению недостатков», в комнату вошел заспанный сын Юрий. Он только что поднялся. Как только добрался до теплой комнаты, повалился спать. И не только он, каждый член бригады отсыпался за все недели работы и похода. Как они там обогащали пески при морозе в полсотни градусов, это известно только им самим.

Юрий, умытый, побритый, скромно вошел и, отказавшись от рюмки спирта, улыбнулся отцу.

- Подарок тебе привез, - и протянул бумажный пакетик.

Журавлев в присутствии всех развернул бумагу. На ней, солнечно отражая свет электрической лампочки, блестел небольшой чистый кристалл алмаза.

- Откуда? - спросил Бондарь..

- Оттуда, - ответил Юрий.

- Сам нашел? - спросил отец.

- Нет, Афоня… При промывке.

- Один, алмаз еще ничего не значит, - сказал Бондарь. - Он мог там оказаться и случайно. Принесла утка в зобу или какая другая птица.

Журавлев тут же подозвал старшего геолога Юрия Кудрявого и велел срочно затапливать печь, чтобы в тепле рентгеновским аппаратом и «просмотреть» привезенные концентраты.

Утром высокое начальство отбыло. Бондарь не стал дожидаться итогов просвечивания обогащенных песков, тем более что их привезли не один мешок. У секретаря райкома своих дел много. Остался лишь Григорий Файнштейн. Он должен ехать с проверкой в соседнюю партию.

- В общем, Семен Максимович, плакала твоя зарплата на ближайшие три месяца, - сочувственно произнес Григорий Файнштейн. - Дернул тебя леший за ногу, что ли? Бондарь от своего приказа не отступит. За внеплановые работы получит с тебя до последней копейки.

- Чувствую нутром, что там что-то есть, - оправдывался Журавлев, раскрывая пачку папирос. - И Бобков Коля доказывал очень убедительно, и Гневушев. А Кинд нашла же там кристалл.

- Бобков парень был хороший, грешно ругать мертвых. Но пойми, дурья голова, что он алмазов-то по-настоящему не нюхал. Теоретик! В кабинете за микроскопом решил главную задачу направления поиска. Тайгу как следует не знал, лотка держать правильно не умел, а нет же, поучал нас, да и не только нас, а и маститых мамонтов геологии, алмазных зубров.

Журавлев хотел было возразить, вступиться за Бобкова, но не успел. В приемной послышался какой-то шум. Дверь распахнулась, и в кабинет не вошел, а вбежал Юрий Кудрявый. В мохнатой шайке и меховом полушубке. За ним по вымытому деревянному полу ложился мокрый след.

- Вот смотрите! Вот они! Родные!.. Желанные!..

На протянутой широкой жесткой ладони лежали три кристалла.

- Где взял? - Журавлев не спросил, а выкрикнул от радости.

- Там, у рентгенологов. Обнаружили в песках. В первой же пробе.

Григорий Файнштейн вскочил. Он обнимал, целовал каждого, поздравлял с удачей. И все вместе, схватив только шапки, побежали к избе, где находился рентгеновский аппарат.

Но в других пробах алмазы не обнаруживались. Радость тихо гасла. Пришел посыльный и сказал, что самолет готов к вылету. Файнштейну пришлось попрощаться: надо было уезжать.

- Если что еще появится, мне сразу дайте знать по радио, - Файнштейн положил руку на плечо Журавлеву. - Думаю, что твоя зарплата при тебе останется. Как говорят, победителей не судят.

А победа действительно была. На следующий день из песков извлекли неслыханный в здешних местах «улов» - сразу девятнадцать кристаллов! Все - чистые, один лучше другого. А дальше - еще больше. Почти в каждом «просматривании» вспыхивал радостный голубой обворожительный свет.

Около избы толпилась чуть ли не вся партия. Мастер Черниченко, Юрий, Агафон и все члены бригады ходили именинниками. Трудности, которые им пришлось пережить, отодвинулись куда-то в небытие, обволоклись голубой дымкой и теперь казались пустячными по сравнению с той удачей, которая им выпала. Вся комплексная партия, насчитывающая более трехсот человек, с дизелями, отсадными машинами, рентгеновскими аппаратами и другими умными приборами за целое лето напряженного труда не извлекла столько алмазов, сколько крохотная бригада во главе с Черниченко.

Старший коллектор Захарий Данилов помогал рентгенологам и выполнял свою основную работу. Он заворачивал каждый кристалл алмаза в двойной пакет, ставил порядковый номер, когда и где найден, из какой пробы извлечен. Попутно он записывал в отдельную опись и спутники, которые обнаружены рядом с алмазом.

- Алмаз! - уже не восторженно, а спокойно деловито выкрикивал слегка охрипший за эти дни рентгенолог, вынимая очередной кристалл. - Еще алмаз!

На третий день, когда «просветили» все привезенные с Малой Ботуобии пробы, еще раз пересчитали кристаллы, хотя каждый знал общее число: шестьдесят девять алмазов! Такого успеха еще нигде и никогда не было ни в Якутии, ни в других краях по всей стране. В Нюрбу, в штаб Амакинской экспедиции, в Якутск, в обком партии, в Москву, в Министерство геологии полетели кодированные радиотелеграммы. Новость потрясала. Из Москвы от министра, обычно скупого на похвалы, пришла правительственная поздравительная:

«Ваши результаты восхитительны».

В Нюрбе, в «столице искателей алмазов», как ее называли меж собой геологи, весна только начиналась. Таял снег, на проталинах показывалась изумрудно-яркая первая зелень. Почки на деревьях набухали, готовясь взорваться зеленым пламенем листвы. После Ленинграда, где весна набрала силы, где было тепло и деревья оделись в зеленый наряд, а на клумбах расцветали тюльпаны, нарциссы и другие ранние цветы, в Якутии, казалось, природа жила ожиданием прихода праздника - короткого лета. Закоржавелый крупнозернистый пористый снег, затвердевший ночью, похрустывал под ногами. Ослепительно яркое солнце поднималось все выше, и лучи его лишь начинали набирать будущую знойную силу.

И Попугаева жила будущим. Она радовалась всему окружающему миру. Этот захолустный районный центр стал родным и близким, словно он был ее родиной. В мыслях она уже видела его иным, с широкими улицами и каменными домами. И она жаждала своим трудом и терпением приблизить то будущее. Лариса прилетела сюда с великой верой в успех.

Но и в штабе экспедиции ее встретили прохладно, если не сказать холодно, как и окружающая суровая природа. Амакинцы жили своими заботами, своими грядущими радостями. В кабинете начальника экспедиции было натоплено и накурено. В широкие окна открывался великолепный вид на бескрайние таежные просторы, которые начинались на той, низкой стороне Вилюя и уходили, простираясь и тая в голубой дымке, за горизонт.

- С прибытием, - Бондарь вежливо пожал руку, усадил на стул и сразу приступил к делу. - Телеграммы и приказы поступили, но особого внимания, извините, оказать не имею возможности. У нас свои собственные планы и свои богатые перспективы, которые обнаружились совсем недавно.

- Да, я знаю. Рада за вас, - ответила Попугаева.

За те несколько часов, пока она находится в Нюрбе, уже несколько раз самые различные люди восторженно рассказывали о величайших, по их мнению, находках на Малой Ботуобии. И Лариса каждый раз невольно припоминала высокого худощавого старшекурсника, ставшего геологическим пророком, Николая Бобкова, утонувшего в холодных водах Вилюя. Алмазы находят именно там, где он и предполагал. И те же самые люди, хаявшие его предсказания, возносят ему, уже давно не живому, похвалу и почесть, которые теперь совсем не нужны. Сказал несколько дежурно проникновенных слов в адрес Бобкова и Бондарь.

- Сейчас, сами понимаете, мы делаем акцент именно на правые притоки Вилюя. Там в перспективе необычайно богатые россыпи. А к северу несколько охладели. Но вам поможем. Именно вам, Лариса Анатольевна.

- Чем же я заслужила такое внимание с вашей стороны?

- Вы мне лично нравитесь. Как геолог и как женщина. - Бондарь говорил, глядя ей в глаза, убежденный в своей неотразимости, в своей безнаказанности. - А я здесь главный и единственный хозяин.

- А если я вам залеплю пощечину?

- Выкину в окно. Схвачу и выкину, - тоже с улыбочкой ответил Бондарь.

Лариса окинула оценивающе крупную фигуру. Да, такой может и выкинуть.

- Тогда оставим этот разговор. Мне не хочется наносить ущерб хозяйству экспедиции, бить дорогостоящее и завезенное издалека оконное стекло.

- Умница! Сразу видать характер. Мне такие ужасно нравятся, которые с характером. Здесь такие нужны. Я построил целый город в дикой тайге, а сам скоро одичаю и омедведюсь. Некому взбудоражить кровь.

«Петух, - подумала о нем Попугаева. - Петух! С солдафонскими манерами. И медвежьей галантностью. Избави бог от ухаживания начальства». И вслух сказала:

- Давайте оставим этот разговор, который мне крайне неприятен. Давайте перейдем к делу. Согласно заявке Центральной экспедиции, а об этом вам телеграфировали из министерства, из треста, мне необходимо получить дополнительное снаряжение, продовольствие, а главное - проводников.

- Вынужден вас, к личному сожалению, несколько огорчить. Проводников выделить не можем. У нас нет на них средств. Трест не перечислил, а Центральная экспедиция оплатила лишь продовольствие и самолет.

- Выходит, остаюсь без проводника?

- Если вы согласны ехать вдвоем, вместе с рабочим, в район, который вам, как мне сообщали, хорошо известен по прошлому лету, то тогда мы договорились. А если нет, то будем запрашивать Москву и ждать ответа и перечислений средств.

Бондарь видел крупной глыбой, как монумент, который ни словами, ни чувствами не пронять.

Попугаева не раздумывала. Выбора у нее не было. Не откладывать же поиск на месяцы, когда сезон почти наступил. И она ответила утвердительно:

- Хорошо, я согласна. Полетим вдвоем с рабочим.

- Чем еще могу быть полезным?

- С моей отправкой решено. Теперь второй вопрос. Важный! О научном открытии. Когда и где я смогу сделать сообщение?

- Не надо громких слов, Лариса Анатольевна! Научное открытие!.. За время существования экспедиции знаете сколько ученых мужей забивали голову нам, практикам, своими так называемыми открытиями, а? Пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы пересчитать их.

- Вы, Михаил Нестерович, остаетесь самим собой. Вы, видимо, не помните из учебника слова гениального итальянца Леонардо да Винчи, который говорил так: увлекаться практикой без науки - то же самое, что плыть на корабле без руля и компаса. Но что вам эти слова! Я и не сомневалась, что вы станете возражать научно обоснованному поиску и костенеть в своих местных партизанских методах. Впрочем, и методом это назвать нельзя, ибо он дремучий, как тайга, и устарел еще со времен Ивана Грозного. Вы ищете алмазы по алмазам!

- Не надо так, Лариса Анатольевна. - Бондарь закурил, выпустил струю дыма. - Вам хорошо известно, что мы ведем государственную геологическую съемку и попутно поиск алмазов. И не по дремучему методу, как вы сказали, а по разработке и указанию того самого человека, который частично взял финансирование вашей сверхновой методы!

- Вы говорите о Бурове?

- Именно о нем, об Александре Петровиче. Он занимается алмазами с тех времен, когда вы еще изволили пешком под стол ходить. И Буров доказал на практике, что в нашей стране алмазы ищут лишь по алмазам. А не по вашим, простите, заграничным африканским пиропам.

- Ну, знаете… Профессор Кухаренко провел целый комплекс лабораторных исследований и доказал тождество!

- Может быть. Я не оспариваю предположение профессора Кухаренко. Нисколько! Но, как вам известно, красные гранаты, пиропы, как вы утверждаете, встречаются здесь довольно часто. Но они еще никого не привели к открытию даже бедной россыпи. У вас там, на Далдыне, разве обнаружены россыпи? Нет? А на Малой Ботуобии они есть. И их нашли по алмазам. Кристалл алмаза, найденный Кинд, привел к россыпи, - Бондарь сделал паузу, а потом нехотя произнес: - Но мы выполним и этот пункт договора, который строго определяет наши отношения.

Через несколько дней, накануне традиционного весеннего партийно-хозяйственного актива, Попугаева увидела в коридоре штаба экспедиции большой лист ватмана, на котором оповещалось о месте и часе открытия геологического форума. Среди выступающих была обозначена и ее фамилия.

«Надо готовиться!» - подумала Лариса и поспешила к себе в комнату, в барак, считавшийся гостиницей, который геологи в шутку назвали «Золотой клоп». Текст выступления она привезла с собой. Он был написан еще в Ленинграде и просмотрен профессором Кухаренко. Привезла она и образцы пиропов. Но женщина остается женщиной, для нее немаловажно и такое обстоятельство, как она будет выглядеть. Ведь на нее будут смотреть сразу десятки пар глаз, в том числе и женских, умеющих по достоинству оценить или очернить все - начиная от губной помады и прически до каблуков туфель.

А тут еще Жучка. Прибившаяся к ней собака еще в прошлом году. Помесь дворняжки с лайкой. Рыжая, пушистая, уши торчком. Как она обрадовалась Попугаевой! Прыгала, лизалась, радостно лаяла. Лариса обнимала ее, целовала в черный носик, угощала шоколадными конфетами. И надо же было случиться несчастью - Жучка нечаянно зацепила французский тонкий капроновый чулок. И он тут же на глазах пополз. Зашивать? Но шов будет виден за километр. А в здешних магазинах, естественно, таких чулок нет… Лариса бросилась на кровать, обняла подушку и беззвучно заплакала.

Спохватилась, когда за дощатой перегородкой услышала голоса соседей, вернувшихся с работы. В комнате стоял полумрак. Наступал вечер. Попугаева взглянула на часы и обомлела - до начала актива меньше часа! Начала лихорадочно собираться…

Партийно-хозяйственный актив проходил в местной школе. Клуб еще достраивали. Она пришла к самому началу, когда за стол президиума уже садились ведущие специалисты, прибывшие из Москвы, Новосибирска и из Иркутска ученые, секретарь обкома Борисов, местные партийные и советские руководители.

Секретарь обкома выступил первым. Он отметил достижения геологоразведчиков, вскрыл недостатки в работе и напомнил, что добытых алмазов еще явно недостаточно, что этого ценного технического и стратегического сырья явно не хватает отечественной промышленности и государству приходится затрачивать огромные средства на их приобретение за рубежом. Борисов от имени партии и правительства обратился к геологам с настоятельной просьбой - решить в ближайшее время важную государственную задачу, приложить максимум усилий и открыть промышленные россыпи, добраться до коренных месторождений и таким образом обеспечить рост экономического и технического могущества нашей страны.

Прения шли бурно.

Представители науки, каждый на свой лад и в силу темперамента отстаивал свою точку зрения. В общем, как и в прошлые годы, мнения разделились. На Сибирской платформе обнаружены россыпи. Если есть «дети», то где-то поблизости должна находиться и «мать». Но где ее искать? Одна часть исследователей утверждала, что первоисточники алмазов, то есть изверженные алмазоносные породы, расположены в пределах самой Сибирской платформы. Другая группа ученых доказывала, что коренные месторождения находятся за пределами Сибирской, платформы. Они теоретически обосновывали то, что сама Сибирская платформа есть область накопления обломочного материала, в том числе и алмазоносного, который был снесен при разрушении с ближайших гор, например, с Витимо-Патомского нагорья. Оттуда принесены и алмазы в долины рек.

Геологи-практики больше всего внимания уделяли вопросам поисков кристаллов на Малой Ботуобии. Обильные находки алмазов в том районе будоражили воображение и разжигали азарт. Героями были и Кинд, и Журавлев, и не раз вспоминали добрыми словами Бобкова, ходил в именинниках и его друг и соратник Гневушев. Написанная ими совместно еще в прошлую зиму работа «О возможных коренных источниках сибирских алмазов» получила новое звучание и конкретное подтверждение.

В зале становилось шумно. Председательствующий постучал карандашом по графину, призывая к порядку, и объявил:

- Слово имеет Лариса Анатольевна Попугаева, Ленинград.

Услышав свою фамилию, Лариса растерялась. Она ждала этого момента, но он пришел нежданно. Сжав тетрадку, свернутую трубочкой, она направилась к трибуне. Из президиума ей подмигнул Файнштейн и тихо подбодрил:

- Давай, Неля, выкладывай.

А у нее во рту пересохло, язык одеревенел. Она глотнула воздух и произнесла первую фразу. О постоянных спутниках алмазов. Об южно-африканских месторождениях. О включениях в кимберлит, о пиропах. В зале наступила тишина. Слушали. Одни с вниманием, другие с нескрываемым интересом. Голос ее окреп, она уже увлеклась и держалась свободнее. Попугаева говорила о работе ленинградских ученых во главе с профессором Кухаренко, обнаруживших тождество африканских и местных, далдынских, пиропов. О том, что новый метод «пироповой съемки» научно обоснован. Как всякое гениальное, он оказался удивительно прост. Обнаружив в россыпях песка и галечника пиропы, надо идти по ним, как по верной дороге, к коренному месторождению. В самом деле, зачем такая мощная геологическая экспедиция, как Амакинская, топчется на Тунгуске и Вилюе, на этих крупных реках, и старым, дедовским способом, как примитивные старательские артели, сотни людей моют песок в надежде на удачу? Известно, что сильные течения рек уносят породу далеко, да и оседает она главным образом в середине русла, а не у берегов. Выход напрашивается только один: надо брать пробы в притоках, в мелких речках и ключах. Они стекают с водораздела и пиропами, как красным пунктиром на карте, скорее укажут путь к коренному месторождению.

Сообщение Попугаевой о новом методе поисков алмазов, о методе «пироповой съемки», и обоснованное доказательство этого нового метода было подобно революции в с годами устоявшемся и привычном деле поисков драгоценных камней.

Сообщение Попугаевой воспринималось по-разному. Каждый на свой лад. Забронзовевшие алмазные зубры слушали без особого интереса. Они больше привыкли доверять не словам, а результатам. Гранаты, которые, оказывается, и есть пиропы, встречаются чуть ли не по всему бассейну Вилюя. Это тысячи квадратных километров, где свободно разместятся многие государства Западной Европы. Так где же прикажете искать коренное тело? Молодежь, еще не оправившаяся от институтских привычек воспринимать доводы на веру, без проверки на практике, встретила слова Попугаевой восторженно. А среднее поколение геологов задумалось. В словах ленинградки, вероятно, есть какой-то резон. Особенно задумались те, которые еще недавно искали золото. Там благородный металл ищут по его верным спутникам. Может, и у алмаза есть родичи по трубке?

И все же выступление Попугаевой об открытии пиропов в Якутии произвело сильное впечатление. Несколько дней о нем только и говорили. Руководители отрядов и поисковых партий заново пересматривали свои дневники, записи, поднимали прошлогодние и позапрошлогодние отчеты. Все, даже те, кто и не поверил в новый метод, старательно перечитывали свои полевые дневники и искали в них какие-нибудь упоминания о рубиново-красных минералах. Никто, оказывается, до этого дня не знал о великолепных свойствах пиропа, никто раньше не обращал внимания на эти камешки, похожие на застывшие капельки крови. В тот же вечер даже сам Гневушев велел принести из библиотеки книги и учебники и стал вчитываться в те страницы, где упоминалось о кимберлитах, о встречающихся в них минеральных включениях.

Странное дело. Геологи словно прозрели. Эти гранаты, оказывается, лезли им в глаза, они встречались им повсюду - и в реках, и в ручьях, и в высохших старых руслах… Но каждый раз они почему-то проходили мимо них. Придирчивые и дотошные минералоги также не останавливались на них, не интересовались их мастью, их внешностью, списывая в общую кучу, под одну рубрику - «гранаты». А гранаты-то бывают разные. От бледно-желтого и бледно-розового альмандита до густо-малинового с фиолетовым отливом пиропа. Одни гранаты обкатаны водой на речном дне, а другие - оплавлены в жерле, в раскаленной магме и вынесены на поверхность из нутра уже округлыми… И по всей вероятности, по аналогии с Южной Африкой, вынесены вместе с алмазами, вернее, в породе, содержащей пиропы и алмазы. Но пиропов значительно больше, в несколько тысяч раз больше, чем драгоценных прозрачных кристаллов, следовательно, они и встречаются чаще. Пиропы, словно путеводная нить, могут привести к коренному телу, к месторождению алмазов.

Геологи экспедиции готовились к выходу в поле, имея в руках, словно компас, сведения о верном спутнике драгоценного камня. Ларису засыпали вопросами. Ей не давали прохода. Останавливали в столовой, в конторе экспедиции, на улице, приходили в комнату гостиницы и показывали округлые гранаты, намытые в прошлые сезоны, спрашивая с надеждой:

- Взгляните, пожалуйста, это не пиропы?

Чаще всего, посмотрев через увеличительное стекло лупы, она отвечала утвердительно:

- Да, это и есть пиропы.

Юрий Хабардин пришел вместе с якутом Давыдовым, старшим коллектором в партии Журавлева, и высыпал, на стол перед Попугаевой из ситцевого мешочка целую пригоршню густо-алых камешков.

- Намыли в пробах, взятых на Малой Ботуобии. Это они и есть пиропы?

- Они самые, - ответила Попугаева. - Где-то там коренное месторождение.

- От нас оно теперь не уйдет, найдем!

Но находились и другие геологи. Они смотрели на нее как на чудачку. А однажды поздним вечером она услышала за спиною ядовитый шепоток:

- Посмотрите на эту дуреху! Выболтала такую тайну, какой цены нет. Дает же судьба в руки чудачкам главные секреты природы!

Попугаева лишь улыбнулась. Да, она не умеет быть скупой. Такая уж у нее натура, такой открытый характер. С детских пионерских лет она привыкла общественное ставить выше личного. Истории и государству не важно, кто именно отыщет кимберлитовую трубку, алмазное месторождение. Важно, чтоб отыскали как можно скорее. Алмазы должны служить социализму.

У всех геологов Амакинской экспедиции оказались равные шансы на успех.

Партии и отряды улетали один за другим. Полевой сезон начался. В первую очередь уходили по своим маршрутам те, чей путь лежал на юг. В той стороне лето наступало чуть раньше. А маленькому отряду Попугаевой лететь на север, к Полярному кругу. Там, в верховьях реки, еще не сошел паводок, там стоит высокая вода.

Наконец пришла и их пора. Самолет АН-2, или как его ласково называли геологи «Антон», загрузили с вечера. А на рассвете, когда еще только бледный свет будущего дня размывал остатки ночи, летчик Виктор Новиков, взлетев с аэродрома Амакинской экспедиции, взял курс на северо-запад. В самолете, рядом с грузами, разместились Попугаева, Белкин и рыжая собака.

Часа через три оглушительного гула мотора и вибрации в бесконечной тайге показались места, где Попугаева работала в прошлом году. Лариса Анатольевна дала знак летчику - надо садиться.

Пилот снизил самолет, и они полетели вдоль небольшой речки, выбирая место для посадки. И вот наконец подходящая галечная коса, намытая Далдыном. Самолет удачно приземлился. Гул мотора смолк. Пассажиры выбрались и увидели, что «Антон» стоит одним колесом на гальке песчаной косы, а другим в воде. Попугаева с восхищением посмотрела на летчика:

- Ас, да и только!

- Давайте выгружаться, мне сегодня еще одну группу надо забрасывать в тайгу, - ответил пилот. - Я буду подавать, а вы снизу берите.

Потом они втроем разворачивали «Антон». Потом вдвоем с Федором, уцепившись руками за фюзеляж неприхотливой рукотворной птицы, упирались, тянули изо всех сил, давая ей возможность, оставаясь на месте, развить необходимое число оборотов винта. Вот она задрожала, тронулась с места. Еще минута - и самолет взмывает над зелеными просторами тайги.

Пилот на прощанье покачал крыльями самолета. Рокот мотора, постепенно смолк, лишь в безоблачном ясном небе долго была видна удаляющаяся темная точка… Жучка, робко поджав хвост, тихо поскуливала и жалась к людям. Собака чувствовала одиночество.

- Вот мы и одни остались, - сказал глухо Федор, словно сожалея о том, что вылетел в такую глушь. - Тайга кругом, да и только.

Вокруг, в какую сторону ни подайся, на сотни километров не сыщешь человеческого жилья. Даже охотничьих зимовий не встретишь. В здешних местах зимой не охотятся. Тайга жидкая, зверя ценного почти не найдешь. Привольно лишь птицам да всяким мелким лесным жителям. Правда, Попугаеву предупреждали, что при облете этого района летчики видели оленей и медведей. А встреча с косолапым не особенно желательна. На карте, которую ей дали в штабе экспедиции, помечены пункты ближайшего жилья. Если плыть вниз по реке, Попугаевой был знаком этот путь, можно добраться до Шелогонцев. Там в прошлом году они жили с Сарсадских. А если продвигаться вверх, через водораздел, через тайгу, можно выйти к реке Алакит, по которой спуститься дальше на север и добраться до крошечного поселка Яролиня на реке Оленек, где расположился штаб северных соседей Михайловской Заполярной экспедиции. Гаврилова, начальника той экспедиции, Попугаева знала. Высокий, приветливый. В прошлом году на «вечере полевиков», вернее, уже на рассвете, он даже пил шампанское в их женской комнате. В Яролине же находилась и полевая база Центральной экспедиции. Одним словом, там были свои, ленинградцы.

Монотонно шумит река на перекатах, где-то деловито крякали утки. Жизнь тайги шла своим чередом.

- Что ж, надо двигаться вперед, - сказала Лариса Анатольевна и начала распаковывать резиновые надувные лодки.

Федор молча ей помогал. Он действовал ловко, сноровисто. Накачал воздух. Привязал на каждую лодку немудреное снаряжение, запас продуктов.

- Можно и трогаться в путь-дорожку.

Жучка жадно принюхивалась к следам самолета, оставшимся на косе, и все тихо повизгивала.

- Ну, что ты, дуреха, скулеж разводишь! - Попугаева ласково потрепала собаку по холке. - Посмотри, какое раздолье кругом, а?

- Пес, а тож понятие имеет насчет нашего положения, - сказал Федор и добавил: - Видать, в тайгу не брали, без привычки, выходит.

К вечеру они продвинулись на несколько километров вверх по течению. Тянули на бечеве лодки, нагруженные снаряжением и продовольствием. Вода еще стояла высокая. Шли по вязкому размытому берегу.

- Привал надо бы сделать и к ночевке готовиться, - сказал Федор, шедший впереди и тянувший большую лодку.

- Вон за тем поворотом будем искать подходящее место, - согласилась Попугаева.

А за поворотом вдруг вдали показалась огромная длинная спина косы, выступающая покато из потока воды. До нее было порядочное расстояние, но все ж дотянули лодки. Благо еще, что световой день казался бесконечным. Прошло уже много часов, как они бредут по берегу, а солнце хоть и низко, а все ж висит над тайгой, посылает блеклые желтые стрелы лучей.

- Разбивай лагерь, Федор Алексеевич. Переждем здесь, пока вода не спадет, - сказала Попугаева, вытягивая на плотную галечную косу свою лодку.

- Место не так, чтобы очень, но и не очень, чтоб уж совсем очень, - шутливо заключил рабочий, оглядывая берег и подступающую редкую тайгу.

- Не вековать нам тут, - Попугаева сбросила с плеч ватник, взяла широкую чашку, заменяющую ей лоток. - Тебе сегодня готовить ужин, а я на первую промывку.

- Ну, коли мне ужин стряпать, то извольте ждать. Не примет душа и желудок в первый день казенную тушенку, - отозвался Белкин, вынимая тонкую сеть, - уха у нас будет, Лариса свет батюшкова, рыба сама в котелок просится.

- Действуй, Федюня!

- А вам, как говорят, ни пуха ни пера!

- К черту! - весело крикнула Попугаева.

Наступавший то ли поздний вечер, то ли раннее утро - а в те длинные летние дни одна заря другую стережет и подгоняет, - приглушал краски. Вдали белесый туман выполз из речной долины и пластался над водой, над землею. Из него, как из ваты, странно островками темнели верхушки кустов и кроны деревьев. От реки несло сыростью, пахло прелью и свежей листвой, смолистой хвоей и еще чем-то неуловимым. Гулкую глухую тишину нарушала тихим говором река, тянувшая монотонную песенку.

На косе, едва Попугаева подошла к краю воды, возле бокастого валуна, за корягой, она увидела до боли знакомые красные зерна пиропов. Они приветливо светились среди крупного песка и намытого галечника крохотными малиновыми цветочками. Их было очень много, словно кто-то высыпал из кармана.

- Федор!.. Федюня!!

Рабочий, оставив сеть, прибежал на зов. Попугаева протянула руку, указывая на нежданную находку.

- Ух ты!.. Сколько их! - воскликнул тот. - Это ж надо!

Они несколько минут, затаив дыхание, стояли молча и рассматривали пиропы, поблескивавшие красными звездочками. Потом выбирали самые крупные, самые лучшие. Пока совсем не опустилась светлая северная ночь.

Ужинали холодной тушенкой и сухарями, не дожидаясь, пока на костре закипит чайник. И усталости почти не чувствовали. Еще бы! Первый день и первый успех. Он радовал, он обнадеживал. И какими смешными казались теперь им прошлогодние горести, когда они встречали такие «никчемные» красные камешки… Теперь же они вселяли счастливую радость. Они как бы говорили на своем языке, понятном теперь Попугаевой, что знают большие секреты природы, знают дорожку к ее кладовым…

Утром, пока Федор готовил на завтрак обещанную еще вчера уху, а наловил рыбы он в один раз забросив сеть, Попугаева внимательно изучала косу и берега. Коса образовалась у слияния двух речушек. Надо решить, в какую сторону им подаваться. Которая из двух рек принесла пиропы?

Попугаева, свистнув Жучку, пошла по одной речке. «Разведаю путь, пока уха сварится», - решила Лариса Анатольевна. Шагалось легко, утро выдалось свежим и солнечным. Даже тучи комарья и гнуса, которые неотступно следовали за ней густым роем, не раздражали. В километре от лагеря в речку впадал ручей.

- Начнем брать пробы выше ручья, - вслух решила Попугаева. - Будут пиропы, пойдем дальше. Нет - свернем в ручей и там опробуем.

Взять пробу - это значит задержаться на этом месте дня на три. Надо промыть несколько кубометров песка. Таков порядок в работе, исключающий всякую случайность. В поиске главное - терпение. Взял направление и веди его до конца, до самого истока. Собирай намытые пробы, записывай в полевой дневник наблюдения и наноси отметки на карту. Исследовав речку до истока, можешь браться за притоки. И опять же сразу вверх. Работенка нудная и однообразная, если, конечно, не чувствуешь сердцем природу, не понимаешь немую душу камня, не умеешь читать язык минералов.

Стукнет поисковик своим геологическим молотком, расколет обычную на вид гальку, до блеска отполированную водой, и в разломе раскрываются древние тайны природы, что скрыты от людей, незнакомых с минералогической наукой. Каждый камень, галька, каждый слой горной породы представляется опытному глазу Попугаевой как частичный результат, как свидетельское показание о тех далеких процессах, которые происходили здесь, в этих краях, в древние геологические времена, когда извергались вулканы и потоки магмы прорывали затвердевшую земную толщу, раскаленными огненными реками стекали в долины и разломы. Она отчетливо в мыслях представляла себе те условия и понимала процессы образования и отложения тех или иных минералов. И среди них надо отыскивать те, которые ведут к заветной цели.

Проба оказалась положительной - в первой же промывке обнаружились алые зернышки пиропов. «Правильно выбрали направление», - с удовольствием отметила Попугаева, записывая результаты в дневник.

День за днем, с утра и до вечера, до захода солнца потянулась однообразная и тяжелая, работа. Надо перелопатить, перемыть кубометры песка. А знойная духота лета усиливалась, паркая влажность повисала в воздухе, дышать становилось нечем. Ни ветерка, ни даже спасительной тучки.

Пробы брали через каждые четыреста - пятьсот метров. Переносили палатку, обосновывались. И всюду находили желанные красные камешки. Они ободряли и вселяли надежду. Надежду на удачу. Они не свернут, не собьются с пути. Красный пунктир из пиропов вел все дальше и дальше. Куда же он приведет?

К концу второй недели послышался ровный и родной рокот самолета. Федор распрямил спину, вытер пот со лба и улыбнулся опухшими, искусанными комарьем и мошкой губами.

- Летит!.. Летит! Самолет! - и с надеждой добавил: - К нам, что ли?

Попугаева тоже оставила промывку. Вышла из реки на террасу. Задрав голову вверх, смотрела на знакомый зеленый самолет, на «Антона», который делал разворот и снижался, заходя на посадку.

Лариса и рабочий, бросив работу, побежали встречать гостей. Из самолета первым ступил на землю, вернее, спрыгнул Бондарь, за ним Краснов, который, как потом выяснилось, вчера прилетел из Ленинграда, а следом - Борисов, первый секретарь обкома.

- Как результат? - Бондарь первым жал руку, крепко, по-мужски.

- Движемся по тропке, - ответила Попугаева, торопливо поправляя пальцами непослушные волосы. - Пиропов много.

- Это хорошо!

Летчик выгружал из самолета картонные ящики с продуктами. Бросились в глаза свежие зеленые огурцы и белесый кочан капусты.

- Вез от самого Питера, - сказал Краснов, показывая на зелень. - У нас там ее много.

- И у нас будет, - вставил Борисов. - Будут свои овощи, товарищи алмазники!

Попугаева и Белкин рады были гостям. Конечно, они понимали, что начальство пожаловало неспроста. Конечно же им не терпится узнать, как же идет поиск, к чему привела пироповая дорожка.

Краснов и Бондарь, вынув лупы, тщательно рассматривали намытые образцы.

- Лариса, а ведь и это близкий родич алмаза. - Иван Иванович Краснов выделил из общей массы намытых минералов темные, почти черные округлые камешки. - Вернее, утробный брат его. Это ильменит. Он также встречается в коренном теле, в кимберлите.

- Выходит, здесь два алмазных спутника? - спросил Борисов, тоже наклоняясь над листом бумаги, на который положили черные камешки. - Ильменитами они называются?

- Ильменитами, - сказал Бондарь уверенно, словно именно он намыл их. - Два спутника уже могут дать нам гарантию.

- Очень может быть, - Иван Иванович Краснов повернул камешки к солнцу. - Оплавленные. Ильменит и не так прочен, как пироп.

На обед варили уху, хотя Лариса настаивала, чтоб сготовили борща. Краснову и Бондарю хотелось порыбачить. Но удача сопутствовала секретарю обкома. Борисов в тихой заводи обнаружил тайменя, который дремал в теплой воде.

- У Натальи Николаевны родилась дочь. Еленой назвали, - сообщал Иван Иванович ленинградские новости. - А сам Кухаренко на Кольском, прилетал лишь на несколько дней.

Бондарь рассказал, что в группе Кинд, на Малой Ботуобии, сплошные пиропы. А Малая Ботуобия - речка довольно длинная. Если брать пробы по установленным нормам, то за одно лето ее не пройти. Смелый метод предложил геолог Юрий Кудрявый. Он математически высчитал и доказал, что на этой реке объем промывки песков можно сократить в десять раз. Иначе говоря, на первых порах нет надобности промывать всю «предварительную пробу», обязательные триста кубометров песка. Можно ограничиться и малым.

- Понимаете, сразу объем работ сократился примерно в десять раз. Тут и экономия средств и сил, а главное, выигрыш времени. За летний сезон пройдут они всю реку и определят места, где находятся россыпи алмаза.

- А у нас пока ни одного кристалла, - грустно сказала Попугаева.

- Они будут! Обязательно будут, вспомните мои слова, - в голосе Борисова звучала такая уверенность, словно он хорошо знал сокровища якутской земли и верил в ее возможности:

- Речуха тянется еще километров на десять. Петляет, извивается. Думаю, что к концу месяца доберемся до истока, - сказала Попугаева, как бы отчитываясь и проверяя свои планы.

- В притоки не сворачивай, - посоветовал Краснов, - двигайся по главному направлению. У тебя очень перспективное направление.

- Я так и думала.

После обеда, развернув на косе «Антона», гости улетели. Только, еще до вечера держался в воздухе запах бензина и выхлопных газов. Воздух, казалось, застыл в знойном мареве.

И снова - однообразная работа. С рассвета и до захода солнца. С коротким перерывом на обед. Неделя проходила за неделей. Намытые пиропы уже так не радовали, как вначале. По всему было видно, что впереди - болото. Огромное и непролазное. Оттуда уже доносился запах вечного гниения и распада.

Пироповая тропа завела в тупик. Она нежданно оборвалась перед самым болотом. Красные кристаллы исчезли. А болото лежало на огромном пространстве, покрытое зеленоватой дымкой испарений. Ни на лодке, ни пешком по нему не пройти. И не обойти даже за неделю. Редкий лес лишь обозначал далекие размытые края. Из болота, из-под мха мелким и неясным ручейком начиналась река.

- Придется вернуться немного назад, - решила Попугаева, оглядывая глухие и безрадостные места. - Забрели мы с тобой…

Федор развел костер. Ловить рыбу уже не было сил. Да и была ли она в этих ручейках? Сварили кулеш, крутую пшенную кашу. Запивали чаем, пахнущим дымом.

Попугаева долго сидела у костра, смотрела на тлеющие угли и думала, думала. Как же так? В чем же дело? Ведь по элементарной логике пиропы должны были привести к заветной «голубой глине», к коренному телу. А вывели они к болоту и пропали. Их нигде нет. Вокруг один известняк, обычная осадочная порода. Кимберлитом здесь и не пахнет.

Она сжала кулаками виски. Лето почти на исходе. Большую часть ценного времени потратили на эту речуху, облазили все берега, дробили известняковые плиты, промывали десятки кубометров песка, брали пробу и с берегов, и со дна. А речка Кен-Юрях обманула, безмолвно обвела и утопила в смрадном болоте светлую надежду и мечту. Было отчего прийти и в отчаяние и поверить в неудачу. Усталость последних недель навалилась на плечи. Тихо ломало поясницу, ныли натруженные, исцарапанные, распухшие руки. Она грустно смотрела на свои огрубевшие ладони, покрытые затвердевшими мозолями, на обломанные ногти. А зимою она ухаживала за своими руками, смазывала на ночь кремом. Ногти подстригала, точила пилочкой, покрывала алым лаком… На душе было тоскливо и обидно. Жалеть себя она не умела. Ей было просто обидно, что ничего путного не получилось. Может быть, и прав «алмазный мамонт» Буров, который утверждал, что у нас алмазы надо искать по алмазам. Там, на Малой Ботуобии, кажется, так и получается. А у нас - сплошные нулевые результаты. Сибирь - это не Южная Африка, сходства, видимо, очень мало. А может, и никакого. Вот и верные спутники, красные камешки, - она сама видела, что они тождественны тем, вынутым из настоящего кимберлита, - здесь, в Сибири, подвели. Привели в болото. В эти минуты хотелось ей, в тоскливом отчаянье, на все махнуть рукой, плюнуть, бросить и, если б только подвернулся попутный самолет, умчаться подальше от болота, от тайги, от Сибири…

И в такие безысходные минуты она как бы слышала за своей спиною негромкие слова Нашего Комиссара. И тихо успокаивалась. Стыдно было за самое себя, за «растрепанные нервы»… Дело надо доводить до конца. И Лариса сама приказывала себе «не распускать нюни».

В те минуты Попугаева просто не знала, да и не могла еще знать, что кимберлитовая трубка находится рядом, что она почти ее отыскала. Но коренное тело не имело выхода на поверхность, его скрывали пласты разных наносов. Нужно было бить шурфы, рыть закопушки, и тогда наверняка бы открыли месторождение, вынули заветную «голубую глину» с алмазами… Но это сделают другие люди, которые придут сюда на будущее лето.

Утро вечера мудренее. Утром появились и силы и уверенность. Погрузили на лодки имущество и двинулись в обратный путь, вниз. Крутое русло постепенно выпрямлялось, речка становилась шире, течение не таким стремительным. Да и берега оживлялись. К самой воде сбегали робкие северные березки, трепетные осинки, задумчивые ели и лиственницы. Среди кустов можжевельника призывно краснела брусника, синими каплями, покрытыми сизым налетом, темнела сочная голубика, и, конечно, в изобилии еще не созревшей, розовеющей клюквы… Северная природа расставляла свои дары.

Наконец доплыли до первого притока. Говорливый ручей вливался напористо, неся в реку свои воды.

- Стоп! Привал, - подала команду Попугаева. - Причаливай.

- Опять все сначала, - проворчал Федор, вытаскивая лодки на пологий берег. - Хоть один выходной сделать надо, Лариса свет батьковна! По закону положено и записано в договоре, что выходные дни будут.

- Конечно, будут, Федюня, а как же без них! - отозвалась Попугаева. - Только найдем заветное, отыщем «голубую глину»… Будет у нас праздник!

- Век ее не отыщешь в тутошней глухомани. А помывка даже на фронте солдату полагалась, не то что в мирное время.

- Сегодня какое число?

- Седни по моему счету выходит как раз девятое августа.

- Кончается сезон. Времени в обрез осталось.

- Так завтра выходной делаем? - не унимался рабочий.

- Нет, разве можно! Завтра с утра пойдем по ручью вверх.

И с наступлением нового дня начали обследовать новый приток. Пошли по берегу. Метров через двести взяли первую пробу. В лотке Федора заалели пиропы.

- Фу, и тут они, растреклятые, - выругался рабочий.

- Не ругайся, здесь, может, доберемся к фарту.

- А ну его к лешему!

- Ну и ну! А еще, говорил, в артиллерии служил. Там же всегда порядок и дисциплина.

Попугаева разговаривала с рабочим, а сама думала. Кажется, опять появилась надежда. Кажется, что где-то рядом прячется Удача. Лариса это чувствовала сердцем. Так ощущала она иногда близость человека, хотя его и не было рядом, но он все же находился где-то неподалеку, У Попугаевой зрела какая-то необычная уверенность. Она идет по верному пути! И ее беспокоило лишь одно: только бы не просмотреть, не пройти мимо. Хотя она и ни разу не видела и даже не знала, как же выглядит эта самая кимберлитовая трубка. И Попугаева решилась на крайность: обследовать в районе каждую пядь земли. Другого выхода она не видела. И вслух сказала:

- Расстояние между пробами отменяется. Будем осматривать каждый метр.

- Что? - Федор сделал вид, что не расслышал.

- Будем осматривать каждый метр.

Федор с откровенным удивлением посмотрел на Попугаеву. Ему казалось, что начальница «перегибает палку». Заставляет делать то, что еще никто ни разу не заставлял его делать здесь, на Севере. И вслух выразил свое недовольство:

- Что ж это, а? Ползком, выходит, да? Животом утюжить землю?

Но Попугаева оставалась непреклонной. И необычно требовательной. Словно ее подменили, вместо привычной Ларисы Анатольевны вдруг появилась иная начальница, резкая и жесткая.

- Может быть, и животом.

И первая стала осматривать каждую пядь. Сбивала в кровь колени, локти. Через каждые десять - пятнадцать метров землю долбили кайлом. Переворачивали камни. Далеко ли таким способом можно продвинуться за день? На полтора-два километра, не больше. Но какое-то чутье подсказывало ей, что именно здесь надо быть наиболее внимательной, что только так, метр за метром, можно приблизиться к тому, что давно стало заветной Мечтой.

- Да, работенку придумала, - ворчал вечером у костра Федор. - Дома никто не поверит, когда рассказывать буду.

В костре потрескивали сухие ветки лиственницы. Дым отгонял гнус и комарье. Светлые ночи стали заметно прохладными. Рабочий ушел, и слышно было, как он рубит сушняк. Теперь почти каждую ночь он зажигает свой костер из бревен. Огонь несет тепло даже через стенки палатки.

Попугаева расстелила на коленях карту, ее она знала почти наизусть. Речка, по которой они движутся, сверху похожа на большое ветвистое дерево без листвы. Каждая веточка - приток. А каждый приток упирается в свое болото. А где-то именно здесь и таится коренное тело. Но где? Как угадать направление? Осталось мало времени, скоро начнутся осенние паводки, а там осень, зима… И опять месяцы ожидания, месяцы надежд.

К девятнадцатому августа вышли к ручью, который впадал справа в речку. Он был некогда полноводным, а сейчас почти пересох. Прозрачная холодная вода быстро перекатывалась по крупным валунам, растекалась мелкими заводями и спешила вниз по проторенному веками руслу, промытому в плотной породе.

День выдался не жаркий. По небу ползли тучи, и порывы ветерка несли прохладу. В зелени берез и осинок, появились признаки надвигающейся осени. Первые желтые листья. Они, как ранняя седина, предсказывали скорые холода.

Попугаева устало присела на поваленное высохшее дерево. Задумалась. Куда идти? По реке или свернуть в ручей? А руки машинально работали. Геологический молоток колол одну крупную гальку за другой. Вдруг ее взгляд сосредоточился на разломе. Он был необычен. Густо-зеленого цвета.

Попугаева подняла расколотую гальку. На пестрой поверхности отчетливо краснел ярко-алый пироп. Такого еще, ни разу не попадалось - пироп в породе. Может быть, в коренном теле? Может быть, она держала в руках кимберлит, свой, отечественный, сибирский?

- Федюня! Скорей!

Федор прибежал. Она протянула ему гальку.

- Видишь! Кимберлит, кажется.

Тот устало вздохнул:

- А, опять пироп. А я думал, алмаз…

Попугаева спрятала находку в рюкзак.

- Будут и алмазы!

- Я не возражаю, может, и будут. А вот обеда пока еще нет. И надоела каша, надоела затируха. Тушенка уже давно кончилась, вся вышла.. Так что, дорогая начальница, ты пока пошевели мозгами, а я хоть рыбки наловлю, а?

- Лови, - согласилась Попугаева.

А сама привычно зачерпнула грунт и начала промывать, На дне чашки среди привычных алых пиропов и черных ильменитов неожиданно солнечно полыхнул кристалл алмаза. Лариса зажмурила глаза, потом осторожно открыла их. На дне чашки сверкал алмаз. Чистый, прозрачный, с четкими ровными гранями. И она не выдержала. Нет, не закричала радостно, не позвала рабочего, Попугаева беззвучно заплакала. Слезы текли по ее щекам, искусанным и опухшим, обожженным солнцем и ветрами, а губы растягивались в улыбку, и она одними ими повторяла:

- Мой! Мой! Первый!.. Наконец-то!..

До позднего вечера они резали мох, копали неглубокие шурфы, добираясь до голубой земли. Цепочка закопушек пролегла поперек сопки. Начиналась она от известнякового края, шла по болоту, пока не уперлась снова в берег известняка. Попугаева измерила шагами - выходило больше полкилометра. На другой день проложили закопушки поперек. И опять примерно такое же расстояние. Потом стали оконтуривать жерло трубы, обозначая и исследуя края выхода на поверхность застывшей магмы.

Оба вымотались из сил, изголодались. Питались затирухой и сухарями. Но продолжали работать. Объемистые рюкзаки набивали образцами. Шатаясь под их тяжестью, сносили вниз, к лагерю.

- Надо еще, Федюня, надо. Им, образцам, цены нет, понимаешь?

И Федор понимал. Снова и снова шел вверх к трубке.

Попугаева не спешила покидать месторождение. Она, не сходя с трубки, продолжает поиски. Рылась в голубой измельченной глине магнитом. К полированной поверхности пристало несколько крупинок. Выходит, в породе имеется и магнетит. А это значит, что кимберлитовые трубки можно искать и геофизическим методом. Это новое открытие.

Потом она отмечает на аэрофотоснимке, на котором заснят бассейн Далдына и служившем ей картой местности, круглое пятно. Летчик в свое время сфотографировал жерло трубки. Попугаева уходит на десятки километров в тайгу и потом, по компасу, по азимуту, возвращается прямо на это пятно, на трубку. Повторяет несколько раз свой опыт. Итог - один и тот же. Она ни разу не ошиблась. Значит, возможна и расшифровка аэрофотоснимков, нахождение по ним подобных трубок. Это еще одно открытие.

А осень подстегивает. Стало холодно. По утрам выпадал иней и жухла трава. Дни стали короче, и на небе стали вспыхивать первые звезды. Они светились алмазами.

- Лариса свет батьковна, что хошь делай, а пора, - сказал Федор угрюмо и решительно, - пора назад, к теплу и дому.

Попугаева сама понимала, что медлить нельзя, что север шутить не любит, что у нее в запасе остались считанные деньки. Она оглядела невзрачное болото, над которым стлался туман, на горбатые кочки, на редкие деревца. Пахло прелью и тиной. Из долины доносились птичьи голоса. Где-то далеко подавал голос чем-то недовольный зверь, и Жучка, тихо урча и дыбя шерсть, жалась к ногам. Окружающий мир жил своей привычной жизнью по давно заведенному порядку, как сотни, как тысячи лет назад. И Лариса остро почувствовала свое одиночество и еще затяжную усталость.

- Да, пора уходить, - сказала она, к радости Федора. - Только надо метку оставить.

- За энтим дело не станет, - ответил Федор.

- Сделай затес, - Попугаева показала на крупную высокую пихту, что росла неподалеку. - Надо назвать трубку.

- Счас будет готово. - Федор взмахнул топором, и на темном стволе дерева забелел свежий затес.

Попугаева задумалась. На вечернем небе робко засветилась первая звездочка. Лариса задумчиво смотрела на далекий свет одинокой зарницы, и ей на мгновение показалось, что звездочка эта из тех, из победного салюта сорок пятого года, которая чудом дольше всех задержалась в небе и торжественно светилась великой радостью. Лариса ей улыбнулась, как знакомой. И вслух произнесла:

- Как считаешь, Федюня, если назовем «Зарница»? Подойдет?

Федор опустил топор. Пошевелил губами, улыбнулся скупо, словно мысленно повторял про себя, ощупывая название, и согласился:

- А почему же нет? Доброе имя. Она, трубка алмазная то есть, и есть самая разнастоящая зарница. Как первая звезда! И другие засветят потом.

- Да, ты прав. Она как первая звезда.

И на белом срезе Попугаева вывела химическим карандашом крупными синими буквами надпись:

«Кимберлитовая трубка «Зарница».

Потом написала название своей экспедиции, вывела свою фамилию и Федора, поставила дату «21 августа 1954 года».

А под плитой известняка, обозначив место камнями, уложила консервную банку, в которой спрятана записка с кратким деловым текстом. Завещание тем, кто придет сюда после нее.

Гаврилов узнал. И даже больше - он смутился. Это было видно по его застенчиво-радостной улыбке и вспыхнувшим звездочкам в глазах. И Ларисе стало приятно, она снова почувствовала себя женщиной, притом не только молодой, но и привлекательной, умеющей нравиться.

- Вот это сюрприз! Вот это сюрприз! - повторял Андрей Александрович, дружески обеими руками пожимая ее плотную маленькую руку. - Мы всегда рады гостям, тем более милым ленинградцам! Не ожидал, что Бондарь так расщедрится.

- Я случайно, вернее, попутным рейсом… А еще вернее, так летчику удобнее. Чтоб на обратном пути не делать лишней посадки, - она не отнимала своих рук, чувствуя тепло его ладоней.

- Значит, Лариса… Вы разрешите так вас называть? - спросил Гаврилов, и в его голосе был намек на то, что именно так по имени ее называли в то веселое, праздничное утро, когда пили из полевых кружек в их комнатушке традиционное шампанское, и, уловив в ее глазах согласие, продолжал: - Значит, Лариса, вы к нам ненадолго?

- Это зависит не от меня, - почему-то выпалила она, хотя намеревалась сказать, что очень торопится, что надо как можно быстрее добраться до Нюрбы, - а от командира корабля.

- Ну, этот вопрос мы мигом уладим, - сказал Гаврилов.

- Ничего не выйдет, шеф, хотя мы с полным удовольствием и загостили бы, - отозвался летчик. - Скорее разгружайте, и мы тут же махнем назад. В тайге пожары. Надо вывозить людей.

- Но подзаправиться-то можно? Обед у нас праздничный. Гусей настреляли и тайменя выловили, - сказал Гаврилов и добавил, что в запасе у них еще кое-что имеется для торжественных случаев.

- Так у нас и есть самое торжество, праздник настоящий! - выпалил Федор Белкин и под строгим взглядом Попугаевой сразу осекся, вспомнив ее строгий наказ о находках, вернее, об открытии кимберлитовой трубки не трепаться, пока она не доложит по инстанциям как положено.

- Ну, договаривай, какое у вас торжество? - Андрей Александрович повернулся к Федору, смущенно топтавшемуся на месте. - День рождения? У начальницы? Да?

- Не, совсем нет… Другое.

- Удачный у нас сезон получился, - сказала Попугаева. - Очень удачный.

- «Оленей» встретили? - условным кодом спросил Гаврилов.

Попугаева заколебалась. Говорить или не говорить? В их работе слишком много всего. Вспомнила ответ Бондаря, который не поверил ее радиограмме. Перед глазами встали пункты и параграфы наставлений и инструкций. И еще подумала, что перед ней не рядовой геолог, а начальник экспедиции, по чину равный Бондарю. Да и нашла она кимберлитовую трубку почти на самой границе, на линии раздела владений двух соседних экспедиций. Какие тут могут быть секреты? Все равно Гаврилов не сегодня, так завтра узнает. От других. Из официальных источников. И она, Лариса, будет не очень приятно чувствовать себя в будущих встречах с Гавриловым, который к ней с чуткостью и вниманием относится, совсем не так, как самоуверенный Бондарь. И она решилась:

- Да, нашли. Только не «стадо», а настоящую «стоянку».

«Стоянок» еще никто и никогда не находил. Ни здесь, ни в других районах страны, Гаврилов это хорошо знал. И тоже позволил себе усомниться. Поэтому и уточнил, как говорят, открытым текстом:

- Промышленная россыпь?

- Конечно, промышленная. Только не россыпь, а «стоянка», - ответила Попугаева, читая в глазах Гаврилова и удивление, и радость, и открытое восхищение.

- Не может быть!

- Может, Андрей Александрович!

- Своя, отечественная?

- Да, своя. Первая отечественная «стоянка»! - она хотела сказать «трубка», но удержалась и произнесла условное слово «стоянка».

- Так это ж действительно сегодня праздник у нас! Великое торжество! - Гаврилов радовался искренне и открыто. - Поздравляю! От всей души и сердца поздравляю! Тут и поцеловать не трех!

Он обхватил Попугаеву, привлек к себе, обнял крепко и поцеловал. Потом еще раз и еще. Не разнимая рук, произнес:

- По-русски… Трижды! Примите наши радость и восхищение!

- Спасибо, Андрей Александрович, - Попугаева высвободилась из его дружеских объятий и велела Федору взять ее рюкзак с образцами, где лежали самые лучшие, вынутые из кимберлитовой трубки.

- Идемте ко мне, - сказал Гаврилов.

В кабинете Гаврилова, не таком просторном, как у Бондаря, но светлом и уютном, Лариса поставила свой потертый тяжелый рюкзак на письменный стол, развязала засаленные тесемки. Вынула увесистый кусок кимберлита, густо нафаршированного алыми пиропами, зеленоватыми оливинами и черными горошинами ильменита, среди которых, как льдинки, как осколки толстого стекла, остро поблескивая гранями, выделялись два прозрачных чистых кристалла.

Гаврилов смотрел молча, изучающе внимательно и радостно-удивленно, потом взял осторожно на свою широкую ладонь образец.

- Это и есть… - он сделал паузу, - это и есть знаменитый кимберлит?

- Да, он самый. Из трубки.

- Даже не верится.

- И мне тоже все еще не верится, - откровенно призналась Лариса.

- Спасибо вам, - сказал Гаврилов и, не выпуская из рук кимберлита, повторил: - Спасибо вам! У меня исторический день сегодня: ведь я, по-существу, третий человек в мире, после вас двоих, конечно, который держит в руках советский кимберлит!

- Да, третий, - подтвердила Попугаева.

- Вы нам оставите хоть маленький образец? - спросил с надеждой в голосе Гаврилов.

- Не могу, сами понимаете, - ответила Попугаева. - Сначала должна отчитаться.

- Понимаю, понимаю, - произнес Гаврилов и попросил: - Но нашим геологам хоть покажете?

- Покажу.

Потом в кабинете было столпотворение. И тишина. Попугаева коротко рассказала о своем открытии коренного месторождения. Показывала образцы. И опять шумные поздравления. Они продолжились за наспех устроенным праздничным столом, на котором появилось все лучшее из сохранившихся запасов на складе экспедиции. Рядом с жареной рыбой и гусятиной стояли глубокие миски с черной и красной икрой, раскрытые банки с крабами, шпротами, сардинами, маринованными огурцами, сливами, бутылки с коньяком и шампанским, и отдельно, на тарелке, зеленел, чем-то напоминая кимберлит, нерезаный темно-зеленый арбуз, доставленный сюда летчиками.

Лариса была счастлива, приятно кружилась голова от шампанского, она улыбалась и радостно думала о будущем. Она и не предполагала, что этот праздничный, собранный на скорую руку обед и будет самым торжественным праздником по случаю великого открытия, самым радостным и искренним.

На прощание Андрей Александрович, распорядился, по случаю исторического торжества, загрузить в самолет ящик с шампанским.

- И не возражайте! - прощаясь, сказал он Попугаевой. - Это наш скромный подарок, награда, если хотите. А цветы и музыка ждут вас впереди.

Через несколько часов тряски в самолете приземлились в Нюрбе. Здесь их ждали. Встреча была более сухой, официальной. Но Попугаева не обратила особого внимания на формальный прием, хотя где-то в душе и была немного удивлена. Пророчество Гаврилова не сбылось: ни цветов, ни музыки. Впрочем, она их и не ждала, они, как Лариса надеялась, никуда от нее не денутся. Ящик с шампанским Попугаева велела не выгружать, отдала летчикам:

- Это от нас вам, от всей души.

Среди встречавших Бондаря не было. И геологов не было. Один хозяйственник да личный шофер Бондаря. Хозяйственник сухо сказал:

- Давайте поторапливайтесь, Михаил Нестерович ждет.

Тяжелые рюкзаки и брезентовые мешки погрузили на открытый «газик». Рослый хмурый хозяйственник, усадив Ларису рядом с водителем, сам вместе с Федором расположился на каменных рюкзаках, словно ему доверили охранять их и беречь.

Она не ошиблась. Так оно и произошло, когда, поднимая пыль, «газик», круто развернувшись, лихо остановился у подъезда нового двухэтажного здания конторы. Хозяйственник и двое работяг не позволили ни ей, ни Федору даже притронуться к мешкам и рюкзакам, сами понесли их наверх, на второй этаж, к начальству.

Федора задержали в приемной Бондаря, а Попугаеву пригласили войти, угодливо распахнув перед ней дверь:

- Михаил Нестерович ждет.

Рослый хозяйственник, угодливо улыбаясь, удалился. Попугаева обратила внимание, что ни рюкзаков, ни мешков в кабинете не было. Немного растерялась. Как же она будет докладывать? Надо же показывать образцы.

- Проходите, Лариса Анатольевна, - сказал Бондарь сухо, вместо приветствия, и жестом указал на кожаное кресло рядом с письменным столом. - Садитесь.

Попугаева сразу насторожилась. В кабинете никого, кроме них, не было. Нет, не такого приема она ждала. Слишком официально. Неужели Бондарь до сих пор не верит, что она разведала настоящую кимберлитовую трубку?

- О вашем открытии коренного месторождения алмазов мне известно, - сказал Михаил Нестерович, и в его голосе она уловила металлические нотки начальника, хозяина положения, убежденного в своей правоте и безнаказанности.

Попугаева растерялась. Она почуяла опасность, и эта опасность исходила от начальника экспедиции. О его связях в верхах Попугаева знала от людей, которым можно верить вполне. И почувствовала себя беззащитной и одинокой.

- Не будем развозить канитель, - сказал Бондарь и протянул ей лист бумаги. - Берите ручку и лишите заявление.

- О чем?

- О приеме на работу.

- Так я ж работаю, на службе то есть… В Ленинграде, вам же известно, Михаил Нестерович, - сказала Попугаева, понимая, куда тот клонит.

- На чьей территории разведку вела? На моей. Так и работать должна в моем коллективе, - он перешел на «ты». - Если, конечно, хочешь остаться первооткрывательницей.

Михаил Нестерович не кричал, даже не повышал голоса, но слова и тон, каким они были сказаны, да еще сухой, острый блеск в глазах, безжалостно колющий, отмели всякую надежду на благополучный исход. Где-то в глубине души она понимала Бондаря и его отчаянную решительность, ибо и ему, и, всему их коллективу было, несомненно, обидно до горечи, что они десятилетия потратили на поиски, на разведку и остались при своих интересах, а удача улыбнулась человеку пришлому, со стороны. И Попугаева по-настоящему испугалась, дрогнула, когда Бондарь заявил открыто, что все документы, полевые дневники и, главное, привезенные ею образцы конфискованы, лежат в надежном месте и если она не согласна вступить в их рабочий коллектив, то завтра же, именно завтра же, в тот район Кун-Юряха полетит самолет с нужным геологом из его экспедиции, человеком верным и надежным, срубят там ее лиственницу к чертовой матери, уберут все следы и первооткрывателем станет другой, свой, а не она, пришлая и чужая. Славу и законные награды экспедиция не желает делить ни с каким Ленинградом. Он так и сказал - «ни с каким».

- Об открытии знает Гаврилов. - Попугаева пыталась защититься. - Знают в его экспедиции.

Она хваталась за соломинку. И очень пожалела, что не уступила просьбе Андрея Александровича, что осталась непреклонной и не оставила им ни одного образца кимберлита. Ох как пожалела! Но прошлого не вернуть. Сама себя, выходит, наказала.

- Нет больше Гаврилова, - сказал Бондарь. - Кончилась его песня.

И протянул ей радиограмму из столицы. Попугаева прочитала и поняла ход Бондаря. Пока она летала к Гаврилову и обратно, за эти сутки многое изменилось, конечно, не без участия Бондаря. В радиотелеграмме сообщалось, что северная Михайловская экспедиция, в целях более успешных решений геологоразведочных задач и экономии средств, объединяется с Амакинской, штаб ликвидируется, оборудование и кадры поступают в распоряжение Бондаря, а Гаврилов срочно вызывается в центр.

- Пиши, милочка, пока дядя добрый, пока не передумал, - Бондарь с улыбочкой протянул ей ручку, предварительно обмакнув в чернильницу. - Пиши заявление.

И она, под его диктовку, стала выводить буквы. Слезы сами потекли из глаз и, оставляя след на щеках, падали на бумагу, размазывая чернила. А что она могла сделать? Попугаева и не предполагала, каким кошмаром обернутся для нее эти минуты слабости, сколько обиды, желчи, затяжной неприязни и горечи ждут ее в долгие годы будущей жизни…

- Молодчина, есть характер.

Бондарь на заявлении наложил резолюцию и, довольный, спрятал бумагу в ящик, мысленно восторгаясь собой и прикрепляя к лацкану пиджака Золотые Звезды, лауреатские знаки и высокие награды. Но и он глубоко ошибался в своих расчетах. Ровно через пару лет, когда будут награждать геологоразведчиков, Бондарь, без лоска и показной уверенности, после бюро обкома, не станет возвращаться из Якутска в Нюрбу, а торопливо махнет на аэродром и с первым же самолетом улетит навсегда из алмазного края…

Но до того будущего времени нужно было еще дожить. А в те часы Бондарь чувствовал себя победителем и спешил закрепить успех.

Быстро набросал приказ, и радист центральной базы Амакинской экспедиции передавал срочное сообщение:

«Всем! Всем! Начальникам партий и отрядов! Геолог Лариса Попугаева открыла первую в Советском Союзе кимберлитовую трубку! Ищите по пиропам! Ищите по пиропам!»