Лука Барсуков подошел к лошади и высоко занес ногу, чтобы вдеть ее в стремя. Казак ухватился за луку седла, перемахнул другой ногой через круп лошади и уселся верхом.

Этот момент он любил больше всего, ибо всякий раз в голову приходила мысль, что он не простой казак, а офицер–дворянин или даже сам императорский полководец, фигура грозная, сиятельная и весомая: расшитый золотом мундир, скрывающие грудь боевые ордена; на плечах — эполеты с бахромой; на голове — папаха. А на левом боку покачиваются отливающие серебром ножны сабли.

Но это лишь несбыточные мечты. Лука тяжело вздохнул, встряхнул головой и, вспомнив о документе, непроизвольно коснулся ладонью груди. Пакет, переданный атаманом еще вечером, надежно хранился у казака. О документе знали только он, Лука Барсуков, и атаман, доверивший ему этот важный документ.

Казак повертел головой — как всегда, когда брался исполнять что–то важное и ответственное, вытянул вставленную в стремя ногу и на минуту представил себе, как входит в кабинет губернатора. Увидев себя гордо стоящим с высоко поднятой головой перед самим генералом, Лука улыбнулся и чуть шевельнул ногой, подшпоривая недовольно фыркнувшего под ним гнедого.

Барсуков тронул повод и отъехал от ворот.

Уже светало, и шел мокрый снег вперемежку с дождем. Весна теснила зиму, но та еще всячески сопротивлялась.

Казак от двора сразу мог повернуть налево и добраться до переправы через реку кратчайшим путем, однако он позволил себе сделать небольшой крюк по главной улице городка. Эта дорога была окольной, но она вела по оживленной, особенно в утренние часы, улице: его могли увидеть люди, идущие в церковь. И Лука неизменно испытывал удовольствие, когда перехватывал полные любопытства взгляды молодых казачек. Вот и сегодня он не преминул сделать крюк, хотя из–за плохой погоды не надеялся увидеть Авдотью Комлеву, по которой давно и безнадежно сохло его пылкое сердце.

Лука вздохнул: не повезло. Собственно, не повезло прежде всего Авдотье, потому что его не увидела. Она не знает, что по улице проскакал лихой посланец атамана, что в пакете, который сжимает под мышкой, он везет нечто такое… такое, что, возможно, заставило бы строптивую красавицу взглянуть на Луку не насмешливо, как обычно, а уважительно. Что таилось в послании атамана, Лука не знал, но наверняка это должно быть что–то значительное. Атаман пустые писульки отправлять самому губернатору не посмеет. Казаку очень хотелось стать сегодня вестником какого–либо судьбоносного события, о котором впоследствии узнает весь городок или, по крайней мере, Авдотья. И тогда она, наверное, скажет: «Э–э–э, да, может быть, это благодаря Луке сее благостное свершилось…»

Проезжая дома Куракиных и Тушкановых, расположенные в конце улицы, Лука осмотрелся. Вокруг не было ни души. Между тем мокрый снег сменился мелким дождем. Капли проникли за воротник, и казак зябко поежился. Путь до Оренбурга был недалек, но скакать под моросью…

Юноша бросил тоскливый взгляд на пасмурное небо, пере–крестился и, взмахнув нагайкой, заставил коня перейти с рыси на галоп. Так вот и началось судьбоносное путешествие «атаманова порученца»…

* * *

Выслушав казака, слуга куда–то ушел. Вместо него поспешно явился господин в штатском — он не поздоровался с казаком, а Лука не поздоровался с ним — и взял у него пакет. Вскоре тот вернулся. Казак прямо–таки физически ощущал, как слетает с него недавняя спесь. Штатский смотрел куда–то мимо Барсукова, а он, со своей стороны, равнодушным взглядом скользил сверху вниз по фигуре штатского.

— Вот тебе рубль, служивый, и вертайся домой.

Незнакомец вложил в ладонь Луки монету и, развернувшись, исчез. Появившийся слуга указал казаку на дверь и вкрадчиво, словно боясь его обидеть, сказал:

— Передай атаману, что господин губернатор благодарит его за службу. Пусть и впредь не теряет бдительности.

Чувство, которое испытал Лука, оказавшись на улице, было похоже на отрезвление. Он уже не ощущал себя великолепным, знатным воином. Вот если бы можно было как–нибудь…

Казак понимал, что его грезы и желания нелепы, неисполнимы, и все же не мог не позволить себе помечтать о том, как однажды ему представится случай появиться во всем воображаемом великолепии дома. При этом он не имел в виду дом родителей. Другое дело — подъехать ко двору Авдотьюшки: немного подождать, когда она выглянет в окно, а из своих домов повыскакивают любопытные соседи. И только после этого спрыгнуть с лошади, да так, чтобы сабля хорошенько звякнула, а к тому времени найдется не один мальчуган, который будет счастлив, что ему позволят подержать коня геройского казака. А Лука будет уже подходить к крыльцу, топая так, чтобы шпоры звенели; дверь приоткрылась бы, и оттуда вышла бы порозовевшая от смущения, прячущая глаза Авдотья. И она увидит, какой он высокий и статный — чтобы войти в дом, ему придется даже снять папаху и наклонить голову. А вслед ему донесется восхищенное шушуканье ослепленных его бравым видом соседей…

— Ай, казак, дай погадаю, всю правду скажу: где невесту найдешь, как жить будешь.

Лука мгновенно освободился из плена грез и увидел перед собой цыганок. Одна из них была пожилая, другая — совсем молоденькая.

Казак к цыганской ворожбе относился настороженно, поэтому ответил:

— Для чего мне искать невесту, невеста у меня уже имеется.

— Ой, пригожий, не говори так. — С этими словами старая цыганка взяла руку Луки и повернула ладонью вверх. — Видишь, куда ведет эта линия?

— А откель она ведет? — спросил Лука.

— А ведет она, золотой, совсем в другую сторону от твоей невесты. И свое счастье найдешь ты в той стороне и будешь жить хорошо, но тревожно. И со временем… позолоти ручку, красивый, всю жизнь твою расскажу.

Лука невольно заинтересовался и отдал цыганке рубль, который вручил ему человек губернатора и который он перед возвращением домой намеревался проесть в кабаке.

— И со временем, — продолжала ворожея, — ты встретишься с государем. Я тебе дальше скажу, пригожий, как обласкан ты будешь милостью государевой, станешь богатым, позолоти ручку.

Казак понял, что представление пора заканчивать, и почти силком вырвал руку, потом взглянул на молодую цыганку и неожиданно сказал:

— Пусть она мне погадает.

— Пусть погадает, — сказала старшая, загадочно улыбнулась и отошла в сторону.

Девушка сняла с головы платок и повязала его вместо пояса. Темные волосы рассыпались по округлым плечам. Она спокойно взяла одной рукой Луку под локоть, а второй повернула ладонь кверху.

Ее руки были мягкими и прохладными. Когда Лука посмотрел на нее, увидел серьезный взгляд бездонных черных глаз, небольшой, с горбинкой нос и полуоткрытый рот с красиво очерченными губами. Она что–то говорила, водя указательным пальцем по его ладони, но Лука почти не слушал, неотрывно глядя на девушку. Наконец юноша очнулся и спросил, о чем она так долго рассказывала.

— Вот непонятливый, да все о твоей невесте!

Лука попросил вкратце повторить и, когда она обрисовала портрет его девушки, серьезно сказал:

— Слушай, так она на тебя похожа!

Цыганка недовольно отбросила его руку и, надув губы, отвернулась. Казаку стало жаль ее:

— Послушай, красавица, сейчас золотить твою ручку мне нечем. Может, за так погадаешь?

Не получив ответа, он проводил уходящих цыганок печальным взглядом и вскочил на коня.

— Ну что, Орлик, айда до дому. Жрать и пить теперь нам придется только в городке.

Весна 1771 года застала русскую армию в окопах. Русско–турецкая война была в самом разгаре, и казалось, боевым действиям не будет конца. Враждующие стороны безжалостно истребляли друг друга…

Первое, о чем подумал, очнувшись, солдат — что он ужасно выглядит, и поручик Шкурин выйдет из себя и начнет визжать, как хряк недорезанный. Такого с ним еще не случалось — так вываляться в грязи…

Казак попытался встать, но руки по локоть увязли в жидкой грязи, а когда он провел ими по лицу, чтобы стереть пот, то почувствовал, что весь заляпался. Солдат ощупал тело, голову — вроде ничего! Но где его шапка?

Отсутствие шапки заставило его окончательно прийти в себя. Он выразительно матюгнулся.

Если бы его заботы ограничивались испачканной формой — чего бы он за это только ни дал! Даже проклятия охотно бы проглотил. Только бы не грязная лужа, в которой он валяется, как боров в жидком навозе.

Разрывы снарядов — два совсем близко, чуть не за его спиной, третий немного правее — заставили его прижаться к земле; всем телом, ладонями и лицом прильнуть к ее вязкой поверхности. В тот же миг на спину посыпались мелкие комья глины и камней.

Каких–нибудь несколько метров — и солдат мог бы разом избавиться от всех земных забот!

Казак свернулся в клубок, точно этим мог защитить то, что называл своей жизнью, что в нем отзывалось стуком сердца, горячим дыханием. Всем телом он ощущал ужас, от которого мысли кружились бешеной каруселью: «Не желаю помирать, не желаю, не желаю — только бы это не прибило меня, только б не попало…»

В ту же минуту что–то больно ударило его в бок. От короткого тупого удара тело напряглось, точно отвердевшими мышцами могло помешать проникновению боли внутрь. Но боль не пошла дальше ребер и быстро ослабла. Тут казак осознал, что кто–то кричит на него яростно, хриплым голосом, и крик этот доносится сверху.

— Хорунжий Пугачев, что развалился, как на бабе, скотина?

Он обернулся и увидел молокососа поручика Шкурина в забрызганной грязью форме, стянутой ремнем на широкой талии. Тот как раз собирался пнуть его под ребра. При этом он размахивал пистолетом и, перекрикивая грохот снарядов, вопил:

— Емеля, сукин сын!.. Прикажу запороть тебя после боя батогами!

Как ни странно, но этот удар офицерского сапога буквально

вышиб казака из плена смертельного страха. Пнуть сзади, да еще

лежачего, — это было неслыханное оскорбление, хуже удара кулаком в лицо; это было подло.

Пугачев стоял во всей красе перед вопящим офицером, перед этим недомерком, который, быть может, и ногтя его не стоит, а подпрыгивает перед ним да еще пистолетиком грозит.

У казака Емельяна Пугачева был независимый характер, что очень не нравилось его военному начальству. Особенно поручику. Между ними постоянно возникали столкновения. Но на этот раз…

— Не слишком–то размахивай пистолем–то, а то ненароком рука отвяжется. Хотя ты и при должности офицерской, а я — ты хоть ведаешь, гнида, кто я таков? Я, поди, кровей почище твоих буду. Может случиться, еще на коленях будешь ползать за то, что об- скорбил меня нынче? А чтоб не тянуть, за твое постыдное леганье сейчас я тебя…

Офицер, чья дрожащая рука наконец перестала дергаться, не успел нажать на курок. Он распрямился, и в следующую минуту его тучное тело сложилось пополам. Шкурин, уже мертвый, с раздробленной осколком снаряда головой, упал к ногам казака, испачкав его грязные сапоги брызнувшей кровью.

И сразу же в сознании Пугачева возникло: война. Война с грохотом разрывов, свистом пуль и фонтанами взметающейся земли — и нет этому кошмару конца.

Казак тут же снова упал на землю, чтобы прильнуть к ней, стать маленьким неприметным бугорком на ее поверхности.

Теперь он не мог себе представить, что минуту назад оказался способен в этом смертельном вихре подняться на ноги ради коротышки, который его оскорбил. Да разве имеет какое–то значение задетая честь? Что вообще означает честь в этой кровавой мясорубке? Честь поручика Шкурина размазана на его грязном сапоге вперемешку с кровью и землей. А его честь? Важнее всего — остаться в живых. Вот что сейчас главное.

Пугачев вдруг вспомнил рассказ погибшего Шкурина о царе Петре III. Казак отирался у госпиталя в ожидании перевязки и невольно подслушал разговор между поручиком и офицером из соседнего батальона. Этот рассказ почему–то прочно засел в его голове и стал для него пока еще смутной, но навязчивой идеей.

Он мало что осмыслил в пересказанной поручиком биографии Петра III, хотя запомнил почти каждое слово. Более всего отложи–лось то, что государь издал указ об уничтожении Тайной канцелярии, с пренебрежением относился к духовенству. Также он запомнил, что супруга его, Екатерина, нынешняя императрица, — баба скверная и своенравная. Она захватила императорский престол, а самого Петра отослали в какую–то Ропшу, где он и скончался. Мысли о покойном императоре часто будоражили Пугачева. Он сам себе, бывало, по нескольку раз пересказывал эту историю, словно зная, что полученные сведения ему когда–нибудь пригодятся.

И тут… Казалось, оглушительный грохот битвы вдруг слился в единый взрыв, легко оторвавший казака от земли, как ураган вырывает деревья с корнями. Взлетев на воздух, он попытался ухватить пальцами пустоту, а потом острая боль вновь швырнула его на землю, раскаленным штыком пронзила голову. Пугачев успел осознать, что на него низвергается осыпь камней, комьев земли и грязи, а затем его глаза закрылись…

* * *

Когда–то давно в донскую станицу Зимовейская, где проживал Емеля со своими родителями, пришел юродивый. Маленький смешной старичок топал по снегу, улыбаясь беззубым ртом и дружески кивая каждому встречному.

Его появление в станице удивления ни у кого не вызвало: юродивые никогда не переводились на Руси.

Старичок, которого тут же прозвали Огрызком, вел себя как настоящий сумасшедший: не мылся, ходил босиком даже в лютые морозы, но никому не докучал. Казаки его почитали и немного побаивались. Огрызок мог без приглашения войти в любой дом и говорить с хозяевами о чем угодно. Считалось, что если человек божий коснется немытой рукой твоей головы или поцелует в губы — это к счастью. Если позволит потрогать свой «срам» — к исцелению от бесплодия. Но если вдруг прилюдно начнет раздеваться догола — к большой беде или неминуемой смерти.

При этом Огрызок был человеком добрым и безвредным, не обращал внимания на насмешки казаков, и его часто видели молящимся.

Он бродил по станице, смешил ребятишек, хулиганил перед казаками. Однажды Огрызок удивил всех.

— Деток жалко! Вижу: в огне они, в огне!

Целый день старичок бился в истерике. До крови расцарапал грязными ногтями лицо, а потом сорвал с себя одежду. На следующий день в доме казака Усачева случился пожар. Все его дети погибли…

Некоторое время спустя Огрызок пришел к умирающей жене Матвея Ногина. Прямо с порога юродивый бросился к смертельно больной женщине, стал целовать ее в губы, срывать с нее одежду.

— Постой, дурень! — завопил потрясенный увиденным Матвей.

— Сам дурень! — огрызнулся юродивый, продолжая обнимать умирающую грязными руками.

Затем он ушел так же неожиданно, как и пришел. А на следующий день женщина поднялась с кровати и без посторонней помощи вышла на улицу.

После этого случая казаки табуном ходили за юродивым, выклянчивая у него исцеление от разных болезней, но Огрызок лишь грубил им:

— Чего пристали… Ступайте вон!

С наступлением весны юродивый куда–то засобирался. Казаки уговаривали его остаться, но Огрызок лишь угрюмо отмалчивался и молился, не отводя глаз от иконы в доме Пугачевых. Наконец он подозвал к себе Емелю, положил ему руку на голову и вкрадчиво заговорил:

— Предначертано тебе, Емелюшка, быть в этой жизни большим человеком и великим воином. Тебя будет любить и почитать народ. Но бывать этому недолго. Опосля примешь ты смертушку лютую, страшную. А любовь и почитание по тебе народ сохранит на многие года…

Юродивый встал, поклонился Пугачевым и, выйдя за дверь, исчез, словно его никогда в станице и не было. Вскоре все забыли о его существовании, кроме Емельяна. Слова Огрызка глубоко зацали в его душу.

* * *

Казака разбудил дождь, смочивший открытую голову и шею. Несколько минут он целиком был занят осознанием того, что жив. Жив! Ободрившись, принялся изучать: ранен, не ранен? Но решился на это не сразу, опасаясь узнать что–нибудь страшное. Продолжая лежать неподвижно, прислушивался, не ощутит ли где боль: живот, грудь, ноги — нет, руки и голова в порядке. Тогда он предпринял еще одну

попытку: попробовал совсем немного пошевелить сначала одной рукой, затем другой, потом повертел головой, подогнул левую ногу. Подгибая правую, почувствовал в бедре обжигающую боль.

Несмотря на рану, он должен был выбраться отсюда. Да только это не так просто.

Выбраться — значит встать с земли и тем самым подставиться под пули и осколки снарядов. От одной только мысли об этом пот выступил у него на лбу. Сильная усталость разливалась по телу. Он понимал, что не должен ей поддаваться, но после всего пережитого искушение было слишком велико. Только бы не сморил сон.

Дождь кончился. Вдруг казак заметил, что левая нога цепенеет от холода, а правой почему–то тепло. Жар разливался от бедра к колену, даже к икре. Сердце сжалось от страха. Пугачев резко согнул ногу, и правое бедро сразу же отозвалось острой болью. Он спешно расстегнул ремень и провел рукой по ноге, пытаясь нащупать место, источающее тепло. Пугачев поднес руку к глазам, вся она оказалась красной от крови. Да, да, это его кровь вытекает из тела, а с нею по каплям вытекает и жизнь. Он подохнет от потери крови, подохнет, как бродячий пес! На помощь бы кого позвать… Кричать надо, чтобы его услышали, надо сейчас же вскочить с земли и бежать назад, надо…

Между тем он все еще прижимался телом к земле, неподвижный, беспомощный.

Казак немного пришел в себя. Главное — не поддаваться страху и панике. Драть глотку, взывая о помощи, нет смысла, хотя кругом и тихо. Идти он не может: любое движение усилит кровотечение. Но что–то нужно было делать.

Пугачев вновь засунул руку в штанину и коснулся пальцами раны. Почувствовал легкую пульсацию крови, ударяющую в пальцы. Так, а теперь он крепко, со всей силой, прижмет пальцы к ране. Казак настороженно ждал. Кажется, удалось. Только не ослабить нажатие, выдержать? Напряженные пальцы быстро начали уставать. А это означает…

Казак почувствовал острое желание оставить в покое рану и хоть немного передохнуть. Пугачев старался не шевелиться, не усиливать кровотечение. Только бы не заснуть, как бы ни хотелось сомкнуть веки! Заснешь — погибнешь. Умирать еще рано. Он еще не сделал того, о чем ему говорил юродивый, и твердо верил, что смерть не заберет его под свист пуль и грохот взрывов.

А сейчас важно хорошо наложить повязку на рану и остановить кровь. Борясь с наступающим сном, Пугачев разлепил веки и осмотрелся. Кроме перемешанных с землею трупов, он не увидел никого. Люди, живые, где вы? Никого… никого! Ох, Боже! Тяжела десница твоя!

Вдруг он увидел оседланного коня. Не веря своим глазам, казак привстал и, морщась от боли, пополз к животному. К счастью, конь стоял на месте, видимо, возле убитого хозяина и стриг ушами. Боясь его спугнуть, Пугачев подполз поближе и ухватился за стремя. Конь вздрогнул, фыркнул, но с места не сошел.

— Стой, стой, родимый, — прошептал казак. — Унеси меня отсель, родимый. Домой, на Дон меня умчи!

Пугачев нашел в себе силы взобраться в седло. Конь перемахнул через заваленную трупами траншею и помчался в сторону видневшегося леса.

Наступила ночь. Над лесом сияла луна. Едва держась в седле от усталости и потери крови, казак гнал коня вперед. Знал он и турок, и русских: погоня едва ли будет. Он гнал коня несколько часов, не останавливаясь, и совсем запыхался. Ветки хлестали по лицу, пот заливал глаза, кровь из раны сочилась, кружилась голова. Емельян нагнулся к коню. Горячий, весь в пене, он мчался, вздымая тихий ночной воздух. Прискакал к ущелью. Что–то сверкнуло впереди. Костер. Пригляделся. Так и есть, сидят турки, пьют, горланят.

— Еще разок не подведи, браток.

Емельян тронул поводья и поскакал подальше от ущелья. Конь задыхался. Пугачев выхватил из–за голенища сапога нож и кольнул им в ребра животного. В гору, под гору. Да–да, лети, мой спаситель! Уже скоро будем далеко от пуль и снарядов. И… О горе! Конь встал на дыбы и рухнул бездыханный на землю. Упал и казак. О Боже, горе–то какое!

Две крупные слезы скатились на усы.

— Видать, не судьба домой возвернуться. Господи, за что мне доля такая?..

Управившись с домашними делами, Лука шел в кузницу. Здесь ему нравилось все: запахи горящего угля в горне и каленого искрящегося железа, наваленный вдоль стен металлический хлам. Кузнец

Архип Сайков, богатырского телосложения казак, с красивой русой бородкой и смуглым лицом, всегда встречал Луку радостно. Он выходил на улицу, вытирал о фартук руки и с любовью рассматривал юношу, щуря глаза от солнца. Откуда он взялся в городке, уже мало кто помнил, но его все уважали. Архип жил один, детей у него не было, может, еще и поэтому ему нравилось беседовать с Лукой. Он обстоятельно расспрашивал о делах в семье, об Авдотье, а потом давал советы. В кузнице Лука становился у мехов и поддувал горн, а Архип колдовал у наковальни.

Вот так, нежданно и негаданно, юноша сделался незаменимым помощником Архипа–мастера.

Лука только что закончил делать металлический букет, который намеревался повесить на воротах своего дома. Он вышел на улицу и, усевшись на скамейке, расслабился.

Так Лука и сидел, пока из–под полуприкрытых век не заметил какое–то движение на дороге. Пыля босыми ногами, мимо кузницы шли две цыганки. Юноша едва не подпрыгнул, узнав в них гадалок, которые не так давно рассказывали ему разную чепуху у ратуши в городе Оренбурге.

Старшая цыганка приветливо кивнула Луке:

— Здравствуй, соколик, гадать будешь?

Девушка подошла поближе. На ней была красивая кофта, на плечи накинута полупрозрачная косынка. Она смотрела на Луку, как бы удивляясь встрече. Молодые люди уселись под дубом, росшим рядом с кузницей, и разговорились. Девушку звали Ляля. Она чисто, без акцента говорила по–русски.

Юноша пригласил Лялю в кузницу. Архип внимательно рассмотрел гостью, поздоровался. Ляля похвалила поделки Луки.

— У нас в таборе тоже есть кузнец, но он только лошадей подковывает да телеги.

Старшая цыганка между тем взяла за руку Архипа и отвела его в сторону.

— Что она хочет ему сказать? — спросил Лука.

— Не знаю, — пожала плечами Ляля. — Тетя Серафима у нас в таборе лучшая гадалка, она редко ошибается.

Видя, что от слов цыганки у Архипа потемнело лицо и он стал тяжело дышать, Лука насторожился:

— Чего это с ним?

— Нам пора.

Девушка легко вскочила на ноги и подбежала к Серафиме. Цыганки не оглядываясь поспешили к лесу. Видимо, там расположился их табор.

Лука с тревогой посмотрел на хмурое лицо кузнеца:

— Что ты, Архип? Аль цыганка предсказала тебе страшную судьбину?

— Нет, — вздохнул кузнец. — Она разворошила мои старые раны. Эта стерва глянула в самое нутро души моей и вывернула ее наизнанку, словно Библию от корки до корки зараз прочитала!

— И что же она вычитала?

— То, что никому не должно знать.

Архип встал и как–то отрешенно вздохнул:

— Айда делом займемся. Еще дюжину подков сшибить надобно. Утром Егор Зверев да Матвей Гуляев лошадей подковывать приведут.

* * *

Ни на другой день, ни на следующий Ляля и Серафима к кузнице не пришли. Минула неделя. Архип, нахмурившись, смотрел на тоскующего Луку и тоже переживал.

— Ну что ты, сиденок, сохнешь? Бывалочи, я тоже за девками бегал за двадцать пять верст. И ты иди к цыганам, покуда оне не ушли, и прознай, в чем дело.

На другой день Лука поехал в табор. «Наверное, я чем–то обидел Лялю», — удрученно думал он и пытался угадать, чем же. Занятый своими мыслями, он не сразу заметил женщину, шагавшую ему навстречу. Это была Серафима.

— Здравствуй, золотой, ненаглядный. Нарушила наш закон Ляля. А наши законы строги. У нее есть суженый, и этого изменить нельзя.

— А как же линии, о которых ты гадала? — растерянно спросил Лука.

— Линии, они правильные. Линии на руках чертятся судьбой и никогда не обманывают. А ты, соколик, и сам эти линии сотворяй. И знай, брильянтовый, Ляля никогда твоей не будет!

Сказав это, она повернулась и ушла.

Подъезжая к табору, Лука увидел повозки, накрытые яркими пологами, пасущихся лошадей, костры. Он остановил коня у дороги

и сделал вид, что рассматривает подкову на ноге Орлика. Юношу вскоре обнаружила ребятня. Окружив Луку, дети наперебой предлагали свои услуги, но не даром, потому и протягивали ручонки. Он раздал всем по кусочку сахара, который прихватил из дома, и попросил отойти. Только один мальчик стоял в стороне, не принимая участия в попрошайничестве. Его лицо показалось Луке знакомым. Юноша подошел, дал ему несколько кусочков сахара и тихо спросил:

— Твою сестру зовут Ляля?

— У меня нет сестры, а Ляля — моя тетка.

Лука готов был расцеловать мальчугана. Он попросил сказать своей тете, что у дороги ее дожидается Лука. Мальчик согласно кивнул.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец совсем с другой стороны появилась Ляля. Она осторожно ступала по земле. Шикнув на ребятишек, подошла и поцеловала Луку! В глазах у нее стояли слезы. Как и думал казак, в таборе узнали, что она с Серафимой ходила в городок и встречалась с Лукой. Барон вызвал к себе Лялю и ее суженого и велел готовиться к свадьбе. Когда девушка отказалась, ее избили кнутом. Ляля приподняла кофточку и показала красные полосы на спине.

— Я не пойду замуж за Вайду. Он вредный, противный. И я его нисколечко не люблю! Я лучше утоплюсь в Сакмаре. — И с этими словами она обняла Луку.

Молодые еще немного поговорили, и Лука поскакал домой. Он не знал что делать. Юноша уже не представлял своей жизни без Ляли. Решил, что утром посоветуется с Архипом, а потом упадет в ноги родителям.

Но посоветоваться с Архипом Лука не успел…

В 1771 году Сакмарский городок был крепостью, и стояла она на горе Могильной, получившей свое название по находящемуся на ней кладбищу. За крепкими бревенчатыми стенами жилых домов не было. Лишь в центре белели два строения из камня–плитняка, приспособленные для временного проживания крепостного гарнизона и хранения боеприпасов.

Крепость была построена четырехугольником. Южная стена со стороны соседствующей Араповой горы тянулась от восточной

башенки вдоль кладбища. Стена была глухой и ворот не имела. Северная и восточная стены соединялись между собой высокой сторожевой башней с небольшим колоколом, который возвещал казакам, когда следовало отворять или закрывать ворота, расположенные посреди западной стены крепости. В минуту опасности колокольный звон призывал казаков к оружию. Тут же был ход на стену. А над воротами стояли две невысокие круглые башенки. Склон всей горы был сплошь покрыт колючим кустарником, только в восточной стене имелась крохотная, едва различимая калитка, от которой вниз к реке Сакмаре вела крутая тропинка.

Жители Сакмарского городка селились рядом с крепостью. Казакам принадлежали плодоносные земли между речками Сакмара и Салмыш. Грамотных среди них можно было пересчитать по пальцам, и часто случалось, что бывалый воин не мог написать на бумаге своего имени. К счастью, в ту пору мало писали бумаг, а когда возникала в том необходимость, то атаманов писарь Гордей Тушканов витиевато строчил на плотной желтой бумаге длиннейшие жалобы и все, о чем его просили.

Сакмарские казаки не кичились своим богатством, хотя жили зажиточно; были незаносчивы, но горды.

Окружающие городок земли обширны и плодородны: много заливных лугов, лес. Продуктов — изобилие, людей… людей маловато.

Так или иначе, жилось в казачьем Сакмарском городке совсем неплохо! Со времени освоения сакмарских берегов атаманом Василием Араповым сорок лет прошло. И все это время бежали к крепостным стенам городка простые люди от гнета и произвола царского да за религию преследуемые. Такими мужественными людьми и пополнялся Сакмарский городок. И становились люди эти «казаками образцовыми во всех отношениях».

Весной 1773 года в городке насчитывалось пятьдесят дворов.

Сакмарск постепенно ширился, рос и превращался в видный городок, расправляя крылья и превосходя остальные казачьи поселения Оренбургского края и славой, и могуществом, и богатством.

Крепкие стены, высокие башни крепости, чугунные пушки являлись надежной защитой от набегов кочевников. Под прикрытием внушительной твердыни казаки время от времени пускали кровь непрошеным гостям.

* * *

В церкви отслужили вечерню; сакмарцы торопливо расходились по домам, потому что дождь лил как из ведра. Двое остановились на перекрестке. По дороге они не проронили ни слова: мешал ливень. С одежды стекали ручейки, а из высоких шапок, точно из желобов, хлестала вода.

— Слава Господу! — заметил казак Авдей Барсуков. — Сейчас будем под крышей. Зайди, сосед, на минуту в мой дом. Хочу обспро- сить тебя кое об чем.

— Не время сейчас, — ответил Егор Комлев. — Ей–богу, не могу. Анисья моя прихворнула. Кабы беды не случилось какой.

— А что стряслось? — полюбопытствовал Авдей.

— Да кто ее знает, — ответил неопределенно казак. — Огнем вся пылает, как печка.

— Мариулу звали?

— Приходила она. Какие–то отвары притаскивала, а здоровья они Анисье моей не прибавили.

— Да брось ты, сосед, — не унимался Барсуков. — У тебя аж три дочери дома–то. Неужто за матушкой не приглядят? — И, взяв Егора под руку, Авдей почти силком повел его в свой дом.

Переступая порог, Комлев удивился. В передней были люди. За столом сидели Никодим, брат Авдея, и его жена Прасковья и супруга Авдея, Груня; первый задумчиво уперся локтем о стол, а Прасковья, скрестив руки на груди, о чем–то тихо разговаривала с Груней.

В стороне, у окна, прижав ладони к влажному стеклу, стоял Лука Барсуков и хмуро смотрел куда–то в дальний угол избы.

Тускло горевшая лампа слабо освещала помещение.

От неожиданности Комлев остановился на пороге. Этот сбор Барсуковых показался ему подозрительным.

Никодим и женщины легким поклоном головы поприветствовали гостя.

— Проходи и за стол сидай, — улыбнулся Егору Никодим. — Гляди, как вымок под дождем! Что стог сена в чистом полюшке. Мы рады, что не счел зазорным заглянуть к нам. Ну? Чего еще медлишь и не входишь в дом моего брата? Что с тобой? Вон супруга моя тоже тебя зрить желает. Не удивляйся! Все мы здесь только тебя и дожидаемся.

Никодим тараторил без умолку. Он лукаво подмигивал Егору, который нерешительно топтался у двери, сжав кулаки и удивленно разглядывая присутствующих.

От потока добрых слов Никодима у Комлева, видимо, отлегло от сердца, и, сделав три–четыре шага, он протянул Барсукову руку.

— Спаси Христос (так сакмарские казаки говорят «спасибо») за приглашение, соседи.

— Ха, ха, ха! Спаси Христос, говоришь? — промолвил Никодим, весело улыбаясь и потряхивая Комлеву руку. — Давай сидай рядышком, обговорить кое–что надо б.

— Об чем болтать–то на ночь глядючи? — насторожился Егор.

Хозяин дома слушал речь брата с явным удовольствием. Скрестив

руки на груди, он благодушно улыбался. Наконец он произнес:

— Поболтать всегда есть о чем, сосед. Чай, не вражины мы!

— Вот и я о том, — прервал брата словоохотливый Никодим, поглаживая всклокоченную бороду. — Много годков знаем друг дружку и зла меж собой не держали никогда.

Лицо Егора залил румянец, и он выпрямился.

— Дочку твою Авдотьюшку вот засватать мыслим, — перешел к делу Авдей, — заневестилась девка–то, видим?

— Истину сказал брат, — поддержал его Никодим. — Да и уговор о том, как мне помнится, был?

Все вдруг замолчали. Никодим пытливо смотрел в глаза ошарашенного Егора, пытаясь прочесть в них, о чем тот думает. Взгляд Егора лихорадочно блуждал, рот полуоткрылся. Одной рукой он оперся о стол, а другой ухватился за грудь.

Авдей, стоя у печи, молча грыз ус; остальные словно окаменели. Никодим положил руку на плечо Комлева и сказал:

— Что скажешь, сосед?

— Уговор был, верно сее, — вздохнул Егор и обвел присутствующих взглядом. — Только вот непонятно мне, почему вы сейчас так вот не по–людски дочку мою сватаете?

— Господь с тобой, сосед, — рассмеялся Никодим. — Сватать мы только еще собираемся. А тебя зазвали сюда для того, чтоб знать доподлинно волю твою родительскую. Осрамиться не хотим. Вдруг, когда сватать девку пожалуем, ты нам от ворот поворот дашь?

Прежде чем ответить, Комлев вздохнул, обернулся к притихшему у печи Авдею и спросил:

— А чего спешить–то? Господь даст, доживем до осени, а там дам свое согласие и дочке родительское благословение.

— Не то говоришь, сосед, — нахмурился Авдей. — У сына моего Луки в башке ветер появился. Этот дурень давеча к цыганам в табор ездил! Цыганка там одна дурит его, а нам того не надобно.

— Батя, — вмешался все это время угрюмо молчавший у окна Лука, — я ж…

— Цыц, стрыган, — грозно взглянул на сына Авдей. — Не смей в разговор старших встревать. Сейчас возьму вот камчу да спущу с тебя шкуру–то! Ступай вон во двор, погляди, чего собака с цепи рвется, и не заходи в избу, покуда не позовем!

* * *

Лука вышел на крыльцо. Вспомнив утренний разговор с отцом, юноша побледнел и опустил голову.

…Проснувшись, Лука решил поговорить с отцом. Авдей с задумчивым видом сидел за столом.

— Бать, а бать, — обратился юноша, — дозволь попросить тебя об одной милости.

— Проси, коли надобность в том есть.

— Хочу жениться! — выпалил Лука.

— Ты? — удивился отец. — Что это за блажь на тебя накатила?

— Сам того не ведаю, — ответил Лука. — Но жить бобылем больше мочи нет!

— Чем же жизнь твоя тебе опостылела? — И Авдей озабоченно посмотрел на Луку. — И на кого глаз положить соизволил? Поди, на Авдошку Комлеву?

— Нет, не на нее, батя, — возразил юноша.

— Тогда на кого? — нахмурился отец.

— На благостную сердцем цыганскую девушку Лялю, отец.

— Лука! Тобой овладела грязная похоть!

— Обуяла меня любовь, чистая, как небо Господне.

— Ты рехнулся?

— А что? Сколько казаков себе жен из полоненных ордынок брали!

— Тогда все иначе было.

— А разве на ком казаку жениться имеет значение?

— Нет, не имеет! — нехотя ответил отец.

— Тогда выслушай меня, батя. Дорога мне цыганка та. И я… и я ей по сердцу пришелся!

— Лука! Лука! Что ты в башку свою втемяшил? Господи, смилуйся, прости чадо мое неразумное! Несчастный! Чем тебе Авдошка Комлева плоха? Красивая, работящая. У нас с ее отцом уговор об вашем венчании был. Как мы после всего народу в глаза глядеть будем? Срам–то какой, Господи!

— Господь видит, что я поступаю правильно! — воскликнул юноша, становясь на колени перед отцом. — А Авдошка уже не по сердцу мне.

— Что–о–о?!

— Господом Богом молю, благослови нас, батя, и я буду счастлив! Батя, молю тебя, благослови.

— Я? На сею непотребность? — Авдей даже вздрогнул.

— Разве тебе кто это сделать воспрещает?

— Не воспрещает.

— Я не хочу под венец с Авдошкой.

— Цыц, дурень. Как ты в башку себе не втемяшишь, что девка наша, соседская! И не блудня цыганская. Первая красавица на весь городок!

— Да. Но сердце мое по другой сохнет. Увидел Лялю — и точно солнышко в моей душе взошло. Я понял ясно, как мне должно жить далее. Душа моя в один миг от скверны очистилась. Сейчас она тихим покоем наполнилась, верой в Господа, любовью! И словно вошел в меня Святой Дух. И это из–за цыганки, которую я возлюбил всем сердцем!

Отец задумался. Потом поднял руку и не сказал, а отрезал:

— Не будет по–твоему, Лука! Сегодня же брата позову, и думать будем, как сосватать тебе невесту, раз жениться приспичило!

— Авдошку?

— Ее самую.

Лука чуть не набросился на отца с кулаками, но воспитание не позволило ему совершить страшный грех. Юноша лишь сильно побледнел и скрипнул зубами.

— Батя, но…

— Ступай вон навоз вычисти, — перебив сына, грозно глянул на него Авдей. — Себе перечить не дозволяю. Коли еще об цыганке заикнешься, шкуру спущу…

Грозно зарычав, пес Султан рванулся к воротам. Кованная Лукой цепь натянулась, как струна. Казак мгновенно отвлекся от своих тягостных воспоминаний и поспешил к калитке.

— Кто там?

— Это я, Ляля.

За воротами действительно стояла промокшая насквозь цыганка. Дрожа от ночной прохлады и возбуждения, она сжимала руки Луки и бессвязно бормотала:

— Я убежала из табора, я никогда туда не вернусь, я хочу быть только с тобой…

Лука еле ее успокоил, и они тут же отправились к Архипу. Кузнец долго протирал глаза спросонья, не удивившись, впрочем, их появлению, и наконец сказал:

— Гляжу, дело принимает плохой оборот, но раскисать не будем. Надо б посоветоваться с Мариулой. Пошли будить ее, покудова не стряслась беда.

— К Мариуле?!

Лука заколебался и жалобно посмотрел на друга. В его семье старую ведунью недолюбливали и даже побаивались.

— А что? — недоуменно посмотрел на него Архип. — Мариула хоть и стара, но умна очень. Она ещо с атаманом Араповым пришла на сакмарский берег и…

— Айда, — недослушав кузнеца, решительно сказал Лука и взял дрожавшую Лялю за руку.

Тем временем дождь прекратился, а над городком сгустилась такая тьма, что человек, шедший по одной стороне улицы, не смог бы узнать проходивших по другой стороне.

Старая Мариула жила в домике рядом с крепостью. Лука, Ляля и Архип остановились у ворот, и кузнец решительно постучал кулаком в калитку. Их встретил внук Мариулы и провел к крыльцу.

— Бабушка ждет вас еще с вечера, — сказал он, — даже в церковь нынче не ходила.

Гости удивленно переглянулись и вошли в дом. В передней комнате, пол которой был устлан мягкими ковриками, стоял большой дубовый стол. На него была наброшена красивая скатерть; на разных подносах лежали свежие булки, витушки, шаньги, стояли вазочки с медом и мелко наколотыми кусочками сахара. Тут же стоял самовар.

В углу висела полочка с иконами, а чуть ниже — еще одна, на которой теснились книги в красных и коричневых переплетах. На книгах лежала Библия в матерчатом футляре.

За столом сидела старуха с цветным платком на голове.

Взгляд Мариулы был печальным. Явные следы тревоги мешали ей хранить на лице ясный, приличествующий ее возрасту покой.

Она шевельнулась и сделала вид, что хочет подняться навстречу гостям, но кузнец поспешил к ней и, присев рядом, чмокнул в щечку.

— Здравствуй, почтенная Мариула, — сказал он. — Гляжу, ты не хвораешь.

— Милости прошу к столу, люди добрые, — тягуче пропела старуха неожиданно молодым, крепким голосом. — Слава Господу нашему Иисусу Христу, на здоровье покуда не жалуюсь. — И спросила с легкой обидой: — Что ж это тебя давненько не было видно, Архипушка? Совсем позабыл меня?

Не ожидая ответа, прищурившись, Мариула посмотрела на Луку и Лялю.

— Проходите, дорогие, садитесь.

Парень с девушкой пробежали по мягким коврикам к старухе и протянули руки. Она коснулась их кончиками сухих пальцев.

— Это сын Авдея Барсукова и Ляля, цыганка, — представил их кузнец.

— Ведаю о том, — тихо сказала Мариула и улыбнулась молодым. — Я все о вас знаю.

Гости расселись вокруг стола, и старуха сложила перед собой руки:

— Пусть пошлет вам Господь богатство и долгую жизнь.

Мариула налила в пиалы крепкого чаю и вздохнула:

— Э–хе–хе… Какой чай! Душистый, с травами. Такого, как у меня, нигде не сыщешь.

Ведунья предложила отведать яств с подносов, расставленных на столе. Она осторожно пила ароматный чай и вдруг сказала:

— Какая ты, Ляля, ладная и пригожая! Да где же тебя Лука такую сыскал?

В ответ смущенная девушка прижалась к юноше, но ничего не сказала.

— Из табора она сбегла, — проглотив кусочек пирога, уточнил Лука.

— Что ж, пущай покуда у меня поживет. Чую я, что придут ужо за ней.

Лука во все глаза смотрел на старуху. А та молча пила чай, ожидая, когда гости перейдут к волнующей их теме разговора.

— Чую я, вокруг какое–то беспокойство назревает, — сказал наконец кузнец Архип, обращаясь к старухе. — Казаки недовольны…

— Чем же? — спросила Мариула.

— Бес их знает, — пожал плечами Архип. — Слыхал только, что волюшку казачью поубавить хотят.

— Хотят — знать, поубавят, — вздохнула старуха. — У них власть и сила.

— Так амператрица что обещала? — нахмурился кузнец.

— Она и передумать могла. — Мариула вновь наполнила пиалы и взяла из вазочки кусочек сахара: — Ну да будя. О том опосля говорить станем. Много будем о том говорить! Сейчас надо бы о девушке подумать. О судьбинушке ее незавидной.

— О чем это вы? — уставился на старуху Лука.

— Она знает, — неопределенно ответила Мариула, выразительно посмотрев на притихшую Лялю.

— Что она знает? — не поняв, переспросил юноша.

— А ты у нее самой спроси, — улыбнулась ведунья. — Ляля все о судьбе своей и твоей ведает.

Заметив, что девушка замкнулась и не желает ничего говорить, Мариула сменила тему:

— Надо бы десять раз отмерить, один раз отрезать, — осторожно продолжила она. — Теперь казаки не те, что раньше, при атамане Арапове! Упал дух боевой–то. Да и кочевники, к счастью, нынче мало докучают.

— Да я хоть сейчас в бой, — вскочил возмущенный словами Ма- риулы Лука. — Да я…

— Не те сейчас казаки, и атаман не тот, — словно не слыша юношу, продолжила старуха. — Атаман Арапов что орел был, а нынешний…

В комнате стало тихо. Но пауза длилась недолго.

— Ступайте себе, казаки, по избам, — сказала строго Мариула. — Уже скоро вам предстоит показать свою доблесть и выбрать сторону добра или зла. Господь призовет к подвигу во имя достижения великой цели. Тогда вы и узнаете, с кем правда, а с кем кривда.

— Айда, Лука, — кузнец встал из–за стола и пошагал к выходу.

— А?.. — юноша посмотрел на притихшую Лялю, затем перевел взгляд на Мариулу.

Она улыбнулась:

— Ступай, ступай себе, голубь. Ты ей уже помочь ничем не сможешь.

Как только внук закрыл дверь за вышедшими казаками, старуха

посмотрела на Лялю:

— Ну? Судьбу свою знашь, дочка? Али подсказать что?

— Я все знаю, — всхлипнула Ляля, и в ее красивых глазах заблестели слезы.

— Вот и смирись с нею. — Мариула встала и провела ладошкой по голове девушки. — Судьбу не обманешь и ее не изменишь, ибо спустилась она с небес от самого Господа!

— А может… — Не закончив фразу, Ляля зарыдала и, схватив руку старухи, прижала ее к своему лицу.

— Сама ведаешь, что нельзя, — вздохнула Мариула. — А теперь айда почивать. Уже завтра от цыган твоих отбиваться придется.

Промозглым весенним днем одинокий путник, прихрамывая, брел по размокшей от обильных дождей дороге. Настроение у него было под стать погоде. Из–за пригорка навстречу ему выехал отряд улан. Заметив всадников, мужчина сошел с дороги и исчез за стволами берез, обильно росших вдоль обочины.

Возглавлявший отряд офицер решил, что это, скорее всего, солдат, оставивший поле боя и пробирающийся в глубь страны. Офицер оглянулся — не сильно ли отстали его подчиненные, потом поскакал по дороге и вскоре настиг путника. Это был человек еще молодой, крепкого телосложения, в перепачканной грязью военной форме. На голове вместо шапки повязана тряпка, на ногах — расползающиеся от избытка влаги сапоги, какие тогда носили солдаты русской армии. Черты его лица были не распознаваемы из–за пышных усов и грязной бороды; глаза черные и живые. В руках он держал увесистую дубину. Когда офицер остановил рядом с ним коня, мужчина спокойно оперся на дубину.

— Кто таков? — спросил улан, положив руку на эфес сабли.

— Ваше благородие, видимо, ослепло, ежели не видит перед собой человека, — дерзко и хладнокровно ответил путник.

— Ты что, охренел, скотина? — грозно крикнул офицер. — Почему ты свернул с дороги?

— Да вот зрением слаб и с разбойниками вас перепутал. К тому же война недалече, и трудно определить, кто вокруг околачивается — солдаты или мародеры–разбойники.

— Думаю, что дезертир ты, хамло нечесаное, — вспылил офицер. — Но ничего, в штабе мы дознаемся, что ты за птаха перелетная! Следуй за мной.

— Извиняй, твое благородие, но мне надо б домой. Прощевай и не поминай лихом.

Незнакомец повернулся к офицеру спиной и собрался уходить.

— А ну стой, собака! — взревел улан и, обернувшись, крикнул: — Эй, солдаты, сюда!

Пустив коней вскачь, отряд быстро приблизился к своему командиру.

— Этот дезертир нагл и слишком дерзок, — указал пальцем на незнакомца офицер. — Мы должны заковать его в цепи.

Путник исподлобья пристально, но без малейшего страха смотрел на окруживших его всадников.

— Кто ты таков? — еще раз спросил офицер, глядя в упор на незнакомца. — С какой части удираешь, скотина?

— Я царь рассейский. Петр Федорович! — с серьезным видом заявил мужчина.

Уланы вначале опешили, но затем дружно захохотали.

— Ты с испугу умом повредился, мужик? Да за такие слова можно не только поркой или каторгой отделаться! — сказал офицер, на лице которого, в отличие от подчиненных, не проскользнула даже тень улыбки.

— Вы ж, почитай, сами видите, кто я таков, так чего воспроша- ете? — сказал незнакомец, пожимая плечами.

— Ступай за нами, мужик. — И офицер перевел взгляд на солдат: — Самохин, Никитин, свяжите его веревками, чтобы «его величество» чего–нибудь не выкинуло попутно.

Улан Самохин спешился, отвязал от седла конец повода и направился к дезертиру. В ту же минуту незнакомец угрожающе занес дубину над головой и полным угрозы голосом предупредил:

— Еще шаг — зашибу!

Улан так и застыл на месте с поводком в руках в ожидании смертельного удара, а остальные уланы схватились за сабли.

— Вяжите его, живо, — выхватив пистолет, загремел офицер. — Ежели что, я пристрелю его немедля!

Самохин робко огляделся. Увидев, что Никитин с шашкой наголо идет на мужика, облегченно вздохнул.

— Не дайте ему удрать! — целясь в незнакомца из пистолета, крикнул офицер. — Этот дезертир — человек опасный! Мы должны взять его с собой живым или мертвым!

Уланы пришпорили коней и направили их на бродягу: каждый попытался уколоть его своей саблей. Только офицер держался в стороне — ему было стыдно, что он побаивается этого грозного сумасшедшего, имевшего наглость назвать себя российским царем, давно умершим.

Но незнакомец не испугался наседавших на него со всех сторон улан. Он искусно владел увесистой дубиной и играючи отбивал сабельные удары всадников. Вскбре пара улан была выбита из седла, а остальные в замешательстве отступили.

— Этот мужик — сам сатана! — закричал кто–то из солдат и выхватил пистолет.

Но офицер выстрелил первым.

К удивлению всех, пуля не попала в цель. Ну а незнакомец отбросил дубину и, облизнув губы, хрипло сказал:

— Вот он я. Нате, вяжите!

* * *

Теперь судьба Емельяна Пугачева (а им и являлся незнакомец) зависела от того, как он поведет себя на допросах.

Отряд улан, возглавляемый поручиком Уваровым, расположился в деревеньке Терновка. Причина тому была уважительной: ожидали прихода полка, присоединившись к которому собирались отбыть на фронт. Страдая от вынужденного безделья, Уваров часто чинил Пугачеву допросы, пытаясь вывести дезертира на чистую воду.

Вечером поручик велел привести запертого в хлеву дезертира и, развалившись на лавке у печи, лениво дожидался.

Пугачева ввели в избу. Конвоир расположился у двери, держа оружие наготове, а Уваров встал, потянулся и посмотрел на арестованного. Тот упорствовал. Поручик начинал каждый раз все сначала. «Откуда драпаешь, мерзавец?» Ответ один: «Вы что–то путаете, ваше благородие».

— Остается узнать, откуда на тебе военный мундир, морда? — настаивал поручик.

— Снял с убитого, — твердил незнакомец. — Мундирчик ему уже ни к чему был.

— Почему тогда от меня в лес прятался?

Те же слова, что и раньше: «С разбойниками спутал».

— А почему с дубьем от солдат моих отбивался? Они же в форме государевой были?

Молчание.

— Может, тебе жизнь опостылела? А?

— Ежели бы опостылела, то я бы не сдался, — выдавил из себя мужик.

— И все–таки как тебя зовут, бродяга?

Молчание.

Уваров пробовал завести разговор издалека. Может быть, есть еще какой–то способ развязать язык упрямому дезертиру. Пробовали бить — не помогает. Мужик замыкался, а побои сносил на удивление терпеливо.

Было уже далеко за полночь. По деревне горланили петухи. Поручик снял стекло и счистил нагар с фитиля лампы. Приведший арестанта солдат дремал на скамейке у двери.

— Слушай меня, мерзавец. Мы тебя кормим, лечим от раны, а ты молчишь, как сыч. Думаешь таким образом избежать наказания за дезертирство?

— Премного благодарен за заботушку, твое благородие, а говорить мне не о чем.

— Скажи хоть, для чего царским именем прикрываешься? Самозванца из тебя не получится. Рылом не вышел!

— Как знать, твое благородие, — ухмыльнулся дезертир. — Может, я и взаправду царь твой. Может, придет тот час, когда в ногах моих валяться будешь!

— Молчать, тварь! — заорал Уваров, с которого дерзкий ответ мужика согнал дремоту.

Он в замешательстве смотрел на пленника.

— Ты опять за свое, негодяй? Вот прикажу тебя повесить…

Дезертир поежился, враждебно нахмурил брови, но ничего не ответил.

— Ну? Почему снова царем себя называешь? Думаешь своей брехней заставить меня уверовать в твое сумасшествие?

Пленник немного подумал и сказал:

— Спать я хочу, твое благородие. Вели отвести меня в хлев, а то прямо здесь, в избе, на пол грохнусь.

Закончив фразу, дезертир закрыл глаза.

Все яснее становилось поручику, что мужик хитрит. Да и в плен он сдался для того, чтобы залечить рану на бедре. Уваров догадался, что дезертир поджидает подходящего момента для бегства. Но сбежать из деревни поручик ему не позволит.

— Значит, спать хочется?

— Да, умаялся я, однако.

— Тогда прощаюсь с тобой до утра, — многообещающе улыбнулся Уваров. — До сих пор я только спрашивал. Даже собирался отпустить тебя, если скажешь правду. Теперь хватит, довольно. Теперь буду говорить я. Ну–ка, открой–ка свои бельма лубошные.

Пленник приоткрыл глаза и тревожно посмотрел на поручика, словно спрашивая: «Ты оставишь меня в покое или нет?» Уваров взял в руки плеть и показал ее дезертиру:

— Тебя будут пороть день и ночь, а раны посыпать солью! Если к утреннему допросу не развяжешь свой поганый язык…

Дезертир замер, глаза его сузились. Взгляд его был полон дикой ненависти. Руки начали сжиматься в кулаки, и, чтобы не выдать себя, он втянул их в рукава мундира.

— Что, боишься? — спросил Уваров, взяв трубку и набивая ее табаком. — Я слов на ветер не бросаю!

— Спокойной ночи, твое благородие, — ухмыльнулся пленник. — Ежели мы когда еще повстречаемся, я лично сверну твою хлипкую шейку.

— Уведите его! — закричал вскочившему улану поручик. — Заприте его покрепче и удвойте караул.

Как только дверь за ушедшими захлопнулась, Уваров прерывисто вздохнул и схватил бутылку с самогоном. Отпив почти половину содержимого, он поставил бутылку на стол и заорал:

— Прямо с утра лично сам забью тебя до смерти! Приятных снов, «ваше величество»!

* * *

Охрана пленника была поручена уланам Самохину и Никитину. Зная о крутом нраве и недюжинной силе дезертира, уланы покрепче связали ему руки и ноги и, чтобы пленник никому не мешал, затащили его в амбар.

Утром поручик Пугачева на допрос не вызвал. Страдая от похмелья, он валялся в постели и «глушил» болезнь рассолом. Сторожившие мужика уланы отправились обедать. Самохин вспомнил, что связанного в амбаре дезертира нужно покормить. Он взял со стола краюху хлеба, кувшин с водой. Переступив порог амбара, солдат в испуге отшатнулся и выронил хлеб и кувшин, который разбился.

Крепкая фигура пленника маячила посреди амбара; веревки на его руках и ногах словно растаяли. Оправившись от испуга, Самохин рванулся вперед и схватил пленника за руку, чтобы тот не убежал.

— Как это ты развязался? — воскликнул улан.

Пленник посмотрел на него насмешливо прямо в глаза и тихо сказал:

— Не мешай мне бежать!

— Я не пущу тебя! Ты дезертир и мародер. Тебя повесят!

— Отойди.

Пленник легко, словно муху, стряхнул с себя незадачливого улана:

— Лучше не маячь на моей дороге, а то ненароком в одночасье хребтину перешибу!

— Да я…

— Не хочу грех на душу брать, служивый, — пленник ухмыльнулся, — до тебя еще турок доберется.

Он внимательно осмотрел Самохина:

— А вот одежкой с тобой надо махнуться. Твой мундирчик как раз мне впору придется!

Не успел улан опомниться, как оказался лежащим на ворохе соломы, а дезертир стаскивал с него мундир.

— Я сейчас закричу! — воскликнул улан.

Но его крик не испугал Пугачева. Он лишь ухмыльнулся и, продолжая свое дело, сказал:

— Хотел бы на помощь звать — уже позвал бы. Ежели кто сюда войдет ненароком, враз сверну башку тебе, как куренку. Так что не гневи государя своего понапрасну и не толкай его на смертоубийство своего подданного!

— Разве ты и правда царь? — спросил удивленный Самохин, глубоко переводя дыхание.

— А ты думал!

— А господин поручик говорил, что ты умом тронутый дезертир!

— Ты его больше слушай.

— Тогда почему ты не в столице с царицей, а лешаком по земле бродишь?

— Долго об том сказывать. Как–нибудь в другой раз!

Улан был поражен настолько, что прекратил сопротивление и позволил незнакомцу быстро раздеть себя. Широко раскрыв глаза, он смотрел, как бывший пленник грязного хлева натягивает на себя новенький мундир.

— Ты… — прошептал Самохин.

— Царь я, Петр Федорович Третий, — ответил, примеряя ремень, незнакомец. — Я тот человек, который желает покарать жинку свою, Катьку–паскудницу, за все ее злодеяния и волю народу дать. Волюшку всему народу рассейскому!

Улан вскочил и протянул Пугачеву руку.

— Не сердись, государь, — сказал он смущенно. — Знал бы я, кто ты есть, глядишь, и разговаривал бы по–другому. Я же тебя считал бродягой и сумасшедшим.

— Ничего, как–нибудь переживем, — сказал мужик, горько усмехнувшись. — Когда меня стерва Катька с престола сковырнула, я много по свету странствовал и не такого про себя слыхивал. А сейчас давай–ка я тебя веревками стяну, чтоб от поручика меньше досталось.

Незнакомец быстро и ловко связал ноги и руки Самохина и, прежде чем уйти, спросил:

— Кони где?

— На соседнем подворье, — ответил улан.

— Под присмотром?

— Ага, но караульный Матвей сейчас обедает.

— Пускай себе трапезничает.

На пороге незнакомец обернулся и сказал:

— Передай его благородию, что государь, мол, кланяться велел. Еще передай, что пущай на войне смерти себе ищет. Это для него гораздо лучше будет, нежели со мной опосля баталий встретиться!

Устроители Оренбургского края, начиная с Ивана Ивановича Неплюева, в деятельности своей следовали завету Петра Великого: «Свободная торговля и искусное рукоделие составляют изоби–лие и силу Государства». Неплюев серьезно занимался развитием торговли и промышленности Оренбургской губернии: «…обратил я мое внимание на приманивание к торговле купцов из России, также и азиатов… С 1745 года знатный торг в Оренбурге возымел начало!»

С осени 1743 года Оренбург стал центром меновой торговли с киргизами Малой орды, хивинцами, бухарцами, кокандцами, с персидскими и индийскими купцами. В центре города был устроен Гостиный двор со ста пятьюдесятью лавками, а за городом, за Уралом, на Бухарской стороне — Меновой двор. Неплюев обратился к русским купцам с приглашением торговать в новопостроенном Оренбурге. На приглашение прибыл из Ростова купец Дюков со своей рыбной торговлей, из Симбирска — купец Иван Твердышев, открывший в Оренбурге кабак и торговавший вином. Очень быстро Твердышев отошел от винной торговли и стал владельцем многочисленных железоделательных и медеплавильных заводов Урала.

2 июня 1752 года Коммерц–коллегия издала Указ, которым пове- левалось: «Торг в Оренбурге признать ярмаркой и дозволить русским и азиатским купцам продавать и покупать товары оптом и в розницу с платежом пошлин по тарифу…»

Во избежание коммерческой недобросовестности был установлен контроль: каждый купец до начала и под конец торга представлял свои товары на таможню, где делалась им опись и накладывались клейма, которые, во избежание подлога со стороны торговцев, ежегодно менялись.

Таможенным начальникам вменялось в обязанность удерживать от мотовства и пьянства приказчиков и купеческих сынков, а при необходимости применять наказание.

Но отцовские капиталы проматывались с шиком. У молодых богатых кайсаков разгорались глаза, когда они, приезжая на Меновой двор, видели изобилие мехов. Из Башкирии привозили бобров, белок, волчьи и медвежьи шкуры, выдр, горностаев, ласок, шкуры зайцев, куниц, росомах. Из киргизских степей доставляли шкурки сурков, сусликов, корсаков и бабров (бабр — тигр, обитавший в основном в зарослях камыша). С Волги везли выхухолей. Все это великолепие можно было покупать как поштучно, так и возами. Цены тоже радовали глаз: бабры продавались от 5 до 13 рублей за штуку, выдры — по 1 рубль 20 копеек, бобры — по 1–1,5 рубля, корсаки — по

40 копеек, куницы — по 50 копеек, лисицы — по 80 копеек, а норки — по 13 копеек, горностаи — от 12 до 15 копеек. Шкуры волка шли от 60 копеек до 1 рубля 20 копеек, медвежьи шкуры — от 80 копеек до 1,5 рубля…

Степные франты от этого изобилия порой переставали соображать: какую шкуру выбрать на широкие шаровары, такие широкие, что взрослый человек свободно мог поместиться в каждой штанине. Какой мех нынче будет в моде — гладкий или пушистый? Покуда отцы–толстосумы покупали быков от 2 до 4 рублей за штуку, козлов — от 30 до 60 копеек, баранов по 70 копеек, сынки втихаря тратили денежки на бархат, сукно, парчу, шелковые ткани, ленты, тесьму, зеркала, румяна, белила, бисер, браслеты и серьги из золота и серебра. Особым шиком считались у молодых степняков серьги величиной с кулак. С должным старанием украшалась и лошадь: на ноги надевались браслеты, в уши — серьги, хвост и грива унизывались бусами и украшались филиновыми перьями, которые предохраняли от дурного глаза.

Капризные богатенькие щеголи должны были вести себя прилично в аулах влиятельных султанов и богатых кайсаков, иначе бы им не поздоровилось. Не делались исключения и для распущенных сынков русских купцов. Наказывали строго по Указу Петра Первого от 5 апреля 1709 года: «Нами замечено, что на невской першпективе и на ассамблеях недоросли отцов именитых, в нарушение этикету и регламенту штиля, в гишпанских камзолах и панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину полицмейстеру С. — Петербурха указываю впредь оных щеголей с рвением вылавливать и сводить в Литейную часть и бить кнутом изрядно, пока от гишпанских панталон зело похабный вид не окажется. На звание и внешность не взирать, а также и на вопли наказуемого…» Естественно, в оренбургских степях этот указ получил индивидуальное объяснение.

* * *

Ярмарка в Сакмарском городке, конечно же, уступала по размерам Оренбургской. На небольшой площади у церкви, в центре городка, теснились низенькие дощатые лавчонки, где торговцы продавали за гроши масло, молоко, хлеб, а также сальные свечи и прочие мелочные товары для будничных потребностей.

Погожим выдался апрельский воскресный день. В небе, словно диковинные птицы из неведомых краев, реяли румяные облачка. Из всех улиц и переулков стекались казаки к церкви.

Авдей и Груня Барсуковы, сопровождаемые Лукой и младшим сыном, Макаркой, поднялись по каменным ступеням и вошли в большой ярко освещенный притвор: церковь уже была заполнена народом. На позолоченном иконостасе горели свечи.

Над головами сакмарцев, в высоком куполе церкви, облаками двигались волны ладана.

Входящие в церковь набожно крестились и протискивались сквозь толпу молящихся за свечами.

Около правой стены церкви молился атаман Данила Донской. Полный, багрово–красный, в кителе, увешанном медалями. Среди просто одетых казаков атаман был само величие. Не утратившие суровости даже в церкви его глаза под сросшимися черными бровями словно прожигали насквозь каждого, кто входил в церковь или проходил мимо.

Тягостное душевное состояние Луки в церкви прошло: кругом все было торжественно, празднично и спокойно. Выходя из церкви по окончании службы, юноша увидел кузнеца. Тот поманил его пальцем.

Архип вывел Луку из толпы и, склонившись к уху, прошептал:

— Там, на площадь, цыгане всем табором пожаловали.

— И много их? — насторожился юноша.

— Как грязи в распутицу, — ответил Архип. — Видать, табор числом немалый.

— А Ляля? — забеспокоился Лука.

— Она у Мариулы. Я ужо послал к старухе Брошку Бочкарева, чтоб упредил…

Цыгане на площади были настроены решительно. Похоже, что они действительно пришли все — от мала до велика. Пылкие, горячие люди, они были готовы отстоять свое даже ценой собственной жизни.

Во главе толпы на легкой бричке восседал глава табора — спокойный, внимательный. Его черная с проседью борода словно выточена из камня; руки лежали на коленях. Рядом с ним стоял молодой цыган — неистовый, дерзкий. Глаза его беспокойно бегали по выходящим из церкви людям, словно отыскивая кого–то. Он — как заряженная пушка, готовая каждую минуту выстрелить.

Увидев спускавшегося по ступенькам атамана, вожак резво спрыгнул с брички и поспешил к нему навстречу. Молодой цыган двинулся следом. Остановившись перед Донским, вожак сорвал с головы шапку и, улыбнувшись, сказал:

— Доброго здравия тебе желаю, атаман!

Тот недоуменно посмотрел на преградившего ему дорогу барона и, нахмурившись, спросил:

— Чего тебе надо?

Цыган невольно поежился. Он не ожидал такого недружелюбного вопроса. Но, быстро справившись с собой, сказал:

— С жалобой я пришел к тебе, атаман.

— С жалобой?

Донской мгновенно напрягся и посмотрел на цыгана с плохо скрываемой враждебностью:

— И на кого же жаловаться изволишь?

— На казаков твоих, — не дрогнув, ответил вожак.

— Что ж, жалуйся. — Атаман подбоченился и, не замечая сотен любопытных глаз, одарил цыгана брезгливым взглядом.

— Они девку Лялю из табора умыкнули, — продолжил вожак. — А она невеста моего племянника Вайды!

— Кто умыкнул, знаешь? — нахмурился Донской.

— Я это, — вступил в разговор кузнец, подходя к атаману и закатывая на ходу рукава рубахи.

— Что, шибко приглянулась? — вдруг улыбнулся атаман.

— Красива, слов нет, — улыбнулся и Архип. — Только вот не крал я ее. Девка сама из табора ушла!

— Тогда ты здесь при чем?

— Ко мне за защитой пришла.

Кузнец с усмешкой оглядел притихшую толпу цыган и остановил взгляд на едва дышавшем от злобы Вайде:

— За этого пентюха выходить не хотела, вот и утекла к нам.

Издав горлом рык, молодой цыган выхватил из–за голенища

сапога нож и бросился на Архипа. Но вожак быстро ухватил его за руку и удержал на месте.

— Верните девку, атаман! Наш закон…

Вожак с надеждой посмотрел на Донского, но снова натолкнулся на каменное, непроницаемое лицо.

— Ты тут про свои законы не талдычь! — заорал Архип, которого глубоко задела наглая выходка цыгана Вайды. — Я не хуже вас о них знаю. Здесь другие законы, государственные…

— Прав казак, — не задумываясь, поддержал кузнеца атаман и покосился на вожака. — А теперь прочь с дороги!

В ответ на это толпа цыган загудела, как растревоженный улей, и грозно двинулась на атамана. В руках мужчин блеснули ножи, а в руках женщин и детей появились различные предметы, которые они собирались пустить в ход вместо оружия.

— Казаки, да что ж это такое вытворяется? — прозвучал из толпы сакмарцев громкий мужской голос. — Цыгане к нам в дом, не спросись, пожаловали да еще на атамана, как псы, кидаются?

— Ядрена вошь, — следом загремел еще один возмущенный голос. — Казаки, а ну покажем этим собакам, почем фунт лиха в нашем Сакмарске!

Казаки неистово заревели и лавиной устремились на опешивших цыган, бранясь, сыпя проклятия и присвистывая. Никто даже не попытался сдержать их бешеный натиск. В мгновение ока цыгане были отброшены, подобно тому, как отбрасывает быстрая река сухую ветку.

Точно одержимые бесом, сакмарцы колошматили цыган без разбору. Вдруг кто–то взвизгнул. Люди невольно остановились.

Это был перепачканный своей и чужой кровью цыган Вайда: в его руке блестел нож.

— Не подходите ко мне, дайте сказать! — воскликнул он, сверкая глазами.

— Обожди, казаки! — прогремел Архип и шагнул к цыгану.

Гул толпы моментально затих.

— Позор тебе, верблюд одногорбый! — закричал Вайда, презрительно усмехаясь окровавленным ртом. — Девушек красть ты умеешь, а выступить против мужчины у тебя духу не хватает. И этакий трус смеет думать о моей Ляле? Жаль, что она сейчас не видит, как у тебя от страха трясутся все поджилки. Если бы она это видела, ей бы не пришло в голову искать у тебя защиты от меня. Она исхлестала бы тебя плетью и ушла, чтобы не видеть твою глупую рожу.

Это было уже слишком. Толпа казаков застонала от ярости. Цыган замолчал, а Архип побледнел. Кузнец готов был выхватить саблю, но ее под рукой не оказалось. Атаман схватил Архипа за плечо.

Кузнеца оскорбили прилюдно. Значит, и казаков всех этот бродяга оскорбил!

— Ну, сейчас я вам…

— Тихо! — вдруг раздался голос, пронзивший каждого в сердце; дрожащий, мертвенно–бледный, в центре расступившейся толпы стоял Архип; глаза его горели, он махнул рукой так, словно рубанул саблей. — Тихо, говорю я!

Дождавшись тишины, кузнец вытянул руку вперед и указал пальцем на притихшего цыгана:

— Живым ты отсюда нынче не уйдешь.

Эти слова были брошены так жестко и громко, что табор пришел в движение. Растеряв свой боевой настрой, уже изрядно побитые цыгане вначале попятились с площади, а затем побежали к берегу реки, где оставили коней и повозки. Они хотели как можно быстрее уйти из Сакмарского городка.

— Я отомщу тебе, верблюд, — взвизгнул молодой цыган и проворно запрыгнул в бричку, которую разворачивал, дергая за вожжи, перепуганный барон.

— Твою мать, ты, козел безрогий, белены облопался?! — взревел атаман.

Его серые глаза блеснули сталью, тяжелый подбородок угрожающе выпятился.

— Чтоб ты… — захрипел он.

Налившееся кровью лицо, взбешенные, как у вздыбившегося жеребца, глаза атамана сделались страшны. С перекошенным от злобы лицом, хрипя, он выхватил у стоявшего рядом казака саблю.

— Данила, остепенись! — взвизгнула рядом его жена Степанида.

Но разъяренный Донской взмахнул клинком над головой, как

топором, и двинулся к бричке.

Толпа ахнула и шарахнулась в сторону, освобождая ему дорогу.

— Как пить дать изрубит, — послышалось вокруг.

— И изрубит… Пущай не доводят, воронье треклятое.

Донской опустил саблю не на вожака, потерявшего от ужаса

способность управлять конем, и не на закрывшегося руками Вайду. Атаман разрубил надвое крыло брички.

Казалось, сам сатана вселился в казака. Он рубил колеса, спинку, бархатные сиденья, и с такой силой, что щепки и клочья летели во все стороны.

— Так вот! Так вот! — после каждого удара тяжело выкрикивал Донской.

Шарахнувшаяся было толпа сомкнулась вновь. На глазах у ка–заков минуту назад блестевшая лаком бричка превратилась в груду дров.

Пришедший в себя вожак вскочил на коня и, громыхая обруб–ками оглоблей, прикрепленных к упряжке, поспешил к лесу. Он пришпоривал бока бедного животного так яростно, словно хотел его заставить не бежать, а лететь по воздуху.

Цыган Вайда бежал следом, неестественно подпрыгивая.

Народ на площади хохотал и улюлюкал им вслед. А Архип наблюдал за атаманом. По мертвенно–бледному его лицу, по вздувшейся на лбу жилке кузнец видел, и каким страшным гневом охвачен Донской, и каких пределов достигла в нем клокочущая, бурлящая злоба. Архипа удивляло, что никто из казаков не удерживает буйствующего атамана, а напротив, все любуются им.

Над площадью раздался крик Степаниды:

— Данилушка, родной, айда до избы!

Атаман обернулся, увидел заламывающую руки супругу, бросил саблю и, покачиваясь как пьяный, пошел сквозь толпу.

С громкими разговорами начали расходиться и казаки.

К стоявшему у изрубленной брички кузнецу подошел Лука. Он осторожно тронул Архипа за руку и спросил:

— Ты сейчас куда? В кузню?

— Нет, — выдохнул приходящий в себя Архип. — Пойду Мариулу и Лялю проведаю. А ты?

— Я до избы. Батька опять об чем–то обспросить меня хотит.

Они разошлись, каждый думая о своем.

Кузнец Архип Санков шел к Мариуле. Он и сам не знал, почему его неотвратимо влечет к старой женщине. Все жители городка знали Мариулу и немного побаивались.

Что и говорить, Мариула была странной. Чуть полноватая, лицо удлиненное, но не обезображенное морщинами. Зубы ровные и крепкие, как у молодой женщины. Глаза излучали неутомимую энергию. Мариула читала книги, не прибегая к помощи очков. Да их и не было в ее доме. Увидев, как Мариула в ярком платке выходит на

улицу, каждый думал: «Не иначе старуха с нечистым знается, и тот продлевает ей молодость».

Но душа Мариулы, напротив, была всецело обращена к Богу, и в сердце своем она не таила коварства. Передний угол ее избы украшало множество икон, а перед образами постоянно теплилась медная лампадка. Мариула большую часть суток проводила в своем доме, но не предавалась праздному безделью. Она лечила людей. А так слуги нечистого не поступают!

Прозвище Ведунья она получила по причине того, что во всем городке не было никого, кто умел бы исцелять почти безнадежно больных и, гадая на картах Таро, давать поразительно точные предсказания. Поэтому изба Мариулы всегда была полна гостей.

Уже пять лет как Мариула овдовела. Покойный муж ее был казак храбрый. И умер от ран, правда, не на поле боя, а на руках у своей любимой жены.

Люди не помнили ее молодой, не замечали, что она стареет. Сак- марцы были уверены, что Мариула не бедна, и в большом сундуке, который стоит в ее доме, хранятся сказочные богатства. Мариула никогда не открывала его в присутствии посторонних. А потому никто не знал в городке, что в сундуке кроме лекарственных снадобий хранятся личные вещи женщины, которыми она очень дорожила.

Думая не о себе, а о людях, Мариула ревностно трудилась ради них и была счастлива. И неудивительно, что весь городок ее любил, со всеми она была добра и гостеприимна!..

Кузнец подошел к воротам, толкнул калитку, но она даже не пошатнулась.

«Видно, заперта внутри на засов», — подумал Архип и постучал. Никто не отзывался.

Он еще раз постучал, громко ударяя ввинченным в калитку железным кольцом. «От цыган заперлись», — догадался кузнец.

Архип надвинул поглубже шапку, не зная, что ему делать, как вдруг со двора послышался сердитый голос:

— Кого еще черт принес?

— Открой, я это, — поспешно ответил он.

— Кто «я»?

— Да кузнец… Архип я!

Скрипнул засов. Внук Мариулы стоял перед кузнецом с ружьем в руках.

— Извиняй, Архип, не узнал я тебя.

— Ничего, — улыбнулся Санков. — Мне бы к бабуле.

— Айда входи, Архип, — сказал юноша, впуская казака во двор.

Мариула встретила его, как всегда, ласково:

— Архипушка, касатик, ты это?

— Кто ж еще, — улыбнулся кузнец.

— Конечно, чайку горяченького и покрепче?

— Ежели не жалко, — рассмеялся Архип.

Но смех прозвучал устало. Мариула это заметила, но виду не подала.

— Проходи, коли пришел!

Теперь кузнец хохотал веселее.

Мариула указала на пустующий табурет у стола и сказала:

— Сидай, казаче. Сейчас уже и самовар поспеет.

— А где Ляля? — забеспокоился Архип, не видя девушки в избе.

— Здесь она, где ж еще? — успокоила его Мариула. — Измаялась вся, издергалась. Я ей настой сонный дала и за печку спать уложила.

Проговорив все это, старуха вышла в сени. Дверь скрипнула, и Мариула внесла подносы с ватрушками и вазочками с медом и сахаром:

— Ты, наверное, проголодался, Архипушка? Вот сечас и покушаем, а заодно и про цыган поболтаем.

— Ты что, уже про цыган наслышана? — удивился Архип.

Мариула пожала плечами. Казак понял, что она знает обо всем,

что случилось на площади.

Ведунья налила чаю и придвинула чашку гостю.

Окунув в вазочку с медом кусочек шаньги, Мариула хитро улыбнулась:

— Так им и надо. Пусть у себя порядок наводят, а не шастают где ни попадя!

Архип согласно кивнул. Чай был горячий, и он пил из блюдечка, усердно дуя в него.

— Тому рада, что в грязь лицом не ударили казачки. — Мариула бросила полный торжества взгляд на окно и улыбнулась: — А я уже, грешным делом, думать начала, что изнежились, измельчали казаки–то наши!

Кузнец допил чай. В голове бушевали события, произошедшие на площади у церкви. Как только он собрался рассказать о случив–шемся, дверь распахнулась и в комнату вбежала молодая казачка Лиза Бочкарева с сынишкой на руках.

Малыш беспомощно висел на материнской шее. Лиза плача рассказала, что с вечера мальчишка жаловался на боль в голове. А сегодня ни с того ни с сего у него жар и рвота.

— Клади мальчонку–то, — распорядилась Мариула, указав на кровать.

Она тронула его лоб и нахмурилась. Из–за печки ведунья принесла два металлических прута. Недолго помолчав, она обратилась к прутам, словно к людям:

— Ну что, железячки, поработаем?

Архип не поверил своим глазам, увидев, как прутики сначала концами повернулись к Мариуле, а потом снова приняли первоначальное положение.

— Это сглаз? Порча? — подавляя рыдания, зашептала несчастная Лиза.

— Застудился он, — не оборачиваясь, ответила Мариула.

Снова концы прутиков развернулись к ведунье.

— Господи, неужто все взаправду, или мне чудится? — не веря собственным глазам, прошептал кузнец. — А может, она сама те железяки двигает?

Мариула спокойно зажгла свечу, положила на лоб мальчика платочек, смоченный водой, и начала читать молитву:

«Господи Боже, Матушка Пресвятая Богородица…»

Взгляд Архипа упал на стол. Он увидел церковные свечи, икону Богородицы, распятие, сковородку с какой–то травой, колокольчик… И когда только Мариула успела поставить все это?

Он вздрогнул от громкого голоса ведуньи:

— Изыди, злой дух, полный кривды и беззакония!.. Верни отроку Божьему его здоровье.

Из соседней комнаты, как по зову, прибежали кошки — черная и белая. Усевшись у изголовья, они внимательно следили за хозяйкой. Голос Мариулы заставил, в свою очередь, завыть собаку во дворе, а ту поддержали псы со всего городка!

Архипу стало страшно. Он словно прилип к стулу.

Мариула, не прекращая читать наговоры и молитвы, водила над мальчуганом то распятием, то свечой.

Сколько это длилось — десять минут? Полчаса? Кузнецу показалось — вечность. Но вот Мариула закончила ритуал, приговаривая, что не она лечила, а сама Матерь Пресвятая Богородица. Мальчик открыл глаза, сел на постели и попросил пить. Мариула дала ему приятно пахнущий настой из чугунка, в котором мочила платочек. Тело мальчика покрыла испарина, а это признак того, что жар отступил.

— Когда мальчонку кто–то расхваливает, оближи его правую ручку–то и сплюнь на землю три раза, — посоветовала Лизе на прощание Мариула.

Как только казачка ушла, Мариула быстро убрала со стола все предметы и, хитро прищурившись, улыбнулась кузнецу:

— Что, впервой видеть довелось?

— Ага, — кивнул тот.

— Это еще так, мелочи. Нечистый так просто отступил. А быват такое…

Они снова сидели за столом напротив друг друга, пили чай, беседовали. Архип рассказал Мариуле о дневной стычке казаков с цыганами, а она немного о себе.

Оказывается, Мариула — потомственная ведунья. Ее мать разорвали в лесу волки, но она успела передать спасшейся на дереве дочке свою чудодейственную силу. Вот так всю свою жизнь она и помогает людям. Но больше всего нравилось Мариуле гадать на картах и собирать травы.

Постепенно их разговор перешел на Луку и Лялю. Вернее, на ожидавшую их судьбу.

— Меня шибко беспокоит Лука, — первым задел волнующую его тему кузнец.

Мариула подняла голову, посмотрела на него лучистыми молодыми глазами.

— И каким боком он тебя беспокоит?

— Любит он Лялю, а дома, должно быть, понимания в том не находит, — с горечью высказался Архип.

— Но она его не любит. Пустое все это!

— Что «пустое»? — не поняв, насторожился кузнец.

— Не быть им вместе никогда…

Не договорив, Мариула замолчала. По ее озабоченному лицу было видно, что ей неприятен этот разговор.

— Мариула, обскажи мне, что их ждет, — спросил Архип. — Люб мне Лука. Хочу вот, чтоб у него все хорошо было!

Ведунья изменилась в лице, а кузнец тут же пожалел о сказанном. Старуха молчала. Архип сожалел, что чем–то досадил Мариуле.

— Не взыщи, коли сболтнул что лишнее, — сказал он. — Пойду я, пожалуй, а то засиделся, гляжу.

Поклонившись, он шагнул к двери.

— Куда же ты идешь, голубь? Давай уж обговорим то, про что начали!

Кузнец остановился, повернулся, и такая боль была в его глазах, что Мариула ободряюще улыбнулась:

— Про Луку знаю все, но обсказать не могу. Жестокая судьби- нушка ожидат казака. Язык не поворачивается говорить сее.

— А Ляля? — спросил Архип, поймав себя на том, что участь девушки волнует его не меньше судьбы Луки.

— Ее судьбина тоже не из легких будет, — вздохнула Мариула. — Но она сама о том знат.

— Неужто все так плохо? — заволновался кузнец.

Прежде чем ответить, ведунья бросила настороженный взгляд на печь, за которой спала девушка, и перешла на шепот:

— Лука — человек темный, но покуда и сам об том не ведает. Уже скоро он…

Мариула замолчала, и Архип понял, что продолжения фразы ждать не следует.

— А как же Ляля? — скрипнув досадливо зубами, выдохнул он.

— Она тоже долго в девках не засидится. Мужа у нее никогда не будет. Но родится дочь!

— И кто девочкин отец? Уж не Лука ли?

— Не он, а ты!

Ответ прозвучал так неожиданно, что кузнец вздрогнул. Он посмотрел на опустившую глаза Мариулу, затем увидел стройную фигурку Ляли, которая, скрестив на груди руки, с вызовом смотрела на него.

— Ляля истину сказала, — подтвердила Мариула. — От тебя она дитя приживет!

— Да я ж… — Архип осекся и замолчал. Лицо его сморщилось, как от боли. Если бы прямо сейчас Ляля оседлала ступу и облетела на ней городок, кузнец был бы поражен меньше, чем после такого

известия. Он онемел, вспотел и почувствовал себя не сидящим на табурете, а пригвожденным к нему

— Дык я ж…

— Это вам обоим на роду написано, — подводя черту, сказала Мариула. — И что–то изменить или поправить не сможете ни она, ни ты!

Неделю спустя после описанных событий к дочке, сидевшей на скамейке у дома, подошла Анисья.

— Дорогая моя доченька, — оказала она, погладив голову грустной Авдотьи, — выслушай меня. Мне надо б поговорить с тобой, и поговорить очень душевно. Ты добра и послушна и, я надеюсь, покоришься родительской воле.

— Говорите, мама, — ответила тихо девушка, разглаживая складки своего платья.

Анисья продолжила:

— Отец сказывал, что Барсуковы тебя засватать хотят.

— Знаю я об этом, — пряча лицо, сказала Авдотья.

Анисья замолчала. Девушка вдруг разразилась рыданиями. Словно не обратив на это внимания, мать продолжила:

— Заневестилась ты, доченька. Видать, срок твой бабий подошел.

— Страшно мне, мама, — Авдотья продолжала рыдать.

Анисья крепко обняла старшую дочь. Смуглая, с вьющимися

русыми волосами, большими голубыми глазами, Авдотья была необыкновенно красива. Девушка была веселой и общительной, к тому же работящей, пела грустные казачьи песни так, что волновалось сердце, а танцевала…

— Доченька, как ты похожа на меня в молодости! Может, поэтому и потянулся к тебе Лука–то.

— Да, мама. Хорош он и добр. Только вот чует сердце, что не на радость, а на горе его ко мне Господь посылает!

— Почему мыслишь эдак непотребно? — удивилась Анисья. — Ежели не любишь, так полюбишь.

— Никогда! — простонала девушка.

— Что «никогда»? — удивилась мать.

— Никогда не полюблю. Потому что уже люблю его!

— Вот и ладненько. — Анисья прижала дочь к своей груди. — А казак он видный опосля будет. Хваткий, красивый. Такой своего не упустит!

— Что ты от меня хочешь, мама? — Девушка широко открыла глаза.

— Чтоб ты смирилась с волей родительской, ежели не согласная с чем, — поспешила с ответом Анисья. — Сватов бы не обидеть, чтоб перед народом не осрамиться.

— В толк не возьму?

— Знай, что ты должна выйти за Луку Барсукова и вести себя на сватовстве должным образом.

С поникшей головой, тяжело дыша и не говоря ни слова, Авдотья сидела, прижавшись к матери.

— Ну, так что отцу–то передать, доченька?

— Передай, что согласная я подчиниться воле вашей. Но замуж за Луку не хочу!

Поцеловав дочь, Анисья ушла в избу. Оставшись наедине со своими печальными мыслями, девушка только и успела подумать про Луку, как на скамейку присела сгорающая от любопытства сестра Марья. Месяц назад ей исполнилось семнадцать, и она уже была вполне сложившейся красивой девушкой.

— Слышишь, сестра, — сказала Марья, — ты чего кобенишься?

— Тебе–то что, — огрызнулась Авдотья. — Не тебе под венец идти, вот и радуйся!

— Да будя тебе, соглашайся, — глянув на дверь, горячо зашептала Марья. — Лука красивый. Да я бы на твоем месте…

— Господи, как плохо, что ты не на моем месте! — воскликнула Авдотья.

Она схватилась за сердце. Потупив взор, Авдотья закачала головой и, всплеснув руками, разразилась громким отчаянным плачем:

— Да, да, да! Вы мне разбили сердце, нате, вот оно, растопчите его! Я выйду за Луку, выйду! А ежели бы я отказала? Кто б меня слухать–то стал?

Марья обняла несчастную сестру, и они уже рыдали в два го–лоса.

— Маруська, не говори мне больше о Луке. Иначе я с ума сойду, — зашептала Авдотья. — Айда лучше к реке сходим. Там я хоть вздохну чуток спокойней.

Сестры спустились к Сакмаре. Сквозь слезы, вздохи и причитания Авдотья излила душу Марье. Девушки дошли до берега быстроводной реки и присели на ствол поваленного разливом дерева. Глубоко вздохнув, Авдотья взяла за руку сестру и сказала:

— Люблю я его, Маруся, а вот замуж за него идти боюсь. Чует душа недоброе… Ох как чует!

Марья поцеловала мокрую от слез щечку сестры и сказала:

— Не рви душу себе. Супротив воли родителей не пойдешь. Хорошо хоть любишь его. Могли ведь и за кого другого отдать! А хочешь не хочешь, слушать тебя все одно никто не будет.

— Что это?

Авдотья вдруг насторожилась. Ей послышался конский топот в лесу.

— Айда до дому, Авдотья, — встревоженно сказала Марья. — Вдруг степняки скачут?

— Гляди, — прошептала Авдотья, — трое верховых. Это не кочевники, а цыгане!

Уходить было поздно: мимо спешившихся цыган проскользнуть незамеченными было невозможно. Девушки едва успели юркнуть под ближайший куст, как цыгане вышли на берег.

— Двое мужчин и женщина, — прошептала сестре Марья, разглядывая пришельцев сквозь листву ракиты.

Цыгане привязали к дереву коней, а сами расположились на том же бревне, на котором сидели сестры.

— Слава Господу! — дрожащим голосом проговорила цыганка. — Здесь никого нет.

Авдотья закусила губу, а Марья вздрогнула. Как громом пораженная, она широко раскрыла глаза. Кровь бросилась ей в лицо.

— Так что же с вами случилось в городке? — певуче спросила по–русски женщина.

— А то ты не знаешь, Серафима! — воскликнул молодой цыган. — Поди, тебе все уши уже про это прожужжали!

— Не горячись, Вайда! — перебил его пожилой мужчина, в левом ухе которого было большое золотое кольцо. — Раз Серафима от нас услышать хочет, знать, надо рассказать!

Он укоризненно покачал седеющей головой и схватился за бороду, словно собираясь оторвать ее.

— Что же это творится, ромалы?!

Вскрик парня повис в тишине.

— А меня… а меня, — зло заговорил Вайда, — чуть до смерти не забили казаки проклятые!

Отвисшие губы его дрожали. Старый цыган протянул ему кисет с табаком:

— Раскури–ка трубочку, племянник, и успокойся…

Вайда вынул из–за пояса трубку и набил ее табаком.

— Что будет с нами? — прозвучал мелодичный голос цыганки. — Говорила вам — не ходите в городок к казакам.

— Уходить надо, — раскуривая трубку, высказался мужчина. — Думали договориться, а видишь, как вышло? Наломали дров и еле ноги унесли.

Слова цыгана шли совсем не от трусости. Сидевшие с ним люди всегда знали, что кочевая жизнь таит в себе опасность. Теперь она угрожала их табору.

— И Лялю не вернули, и сами еле ноги унесли, — вздохнула Серафима. — Я же упреждала тебя, Вайда, что не твоя Ляля. Ваши дорожки разные! Ладно, казаки след за вами в табор не нагрянули. Все бы разнесли в пух и прах, головы отчаянные.

Молодой цыган нервничал, теребил дымящуюся в руках трубку, тер мундштук пальцами, но не курил. Он был уже не тем удалым Вайдой, который всячески демонстрировал перед табором чудеса храбрости. Куда подевались его бравый вид, его показное бесстрашие… Вспыльчивый, как сухая трава, Вайда и сгорал, кажется, так же быстро.

Невозмутимо и спокойно выглядел вожак табора. Он глубоко затянулся табачным дымом и произнес:

— Если казаки за нами в табор не пожаловали, знать, и не пожалуют вовсе. Однако обид они не прощают! Знать, надо не испытывать судьбу с ними рядом, а уходить!

— Верно говоришь, Азар, — поддержала его Серафима. — Казак что медведь. Пока его не расшевелишь — не трогает! А Ляльку нам все одно не вернуть. Судьба ее далека от нашего табора.

Вайда провел рукой по побледневшему лицу и, едва сдерживая клокотавшую внутри злобу, сказал:

— Я не согласен с вами.

— Что ж, скажи с чем? — посмотрела на него Серафима. — Может, еще раз хочешь испытать терпенье казаков сакмарских? Поверь на слово, небезгранично оно!

Сжав губы так, что складки обозначились по углам рта, Вайда долго молчал. Казалось, он следит за полетом назойливого овода, кружащегося над их головами. Затем медленно заговорил, словно подводя итог своим рассуждениям:

— Вы уходите, а я остаюсь.

— Ты хорошо подумал? — спокойно спросил Азар, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

— Да, я подумал хорошо, — настырно повторил молодой цыган. — Убью Ляльку и того, к кому она сбежала, а потом вас догоню!

Лицо Серафимы побледнело, глаза сузились. Тихим, но творедым голосом она произнесла:

— Тронешь Лялю — пожалеешь!

— Что–о–о? — удивился Вайда.

— Пожалеешь! — уже громче повторила цыганка.

— Кто?! Я?! — возмущенный цыган даже вскочил с места. — Да я и тебя зарежу, если только посмеешь встать между мной и ими!

— Тронешь Лялю — прокляну. — Серафима встала и посмотрела Вайде прямо в глаза. — Прокляну тебя и весь твой род до седьмого колена!

Цыган, выпучив глаза и вскинув голову, выхватил из–за пояса нож:

— Не успеешь, проклятая колдунья! Я прямо сейчас перережу твое горло!

Но стоявшая перед ним цыганка не испугалась:

— А я не буду тебя проклинать, соколик, — с улыбкой сказала она. — Ты все равно не убьешь Лялю.

— Это почему? — забыв про злость, удивился молодой цыган.

— А я уже вижу тебя у ее ног мертвым!

Серафима сняла с плеч платок и повязала его на голову. Затем еще раз взглянула в глаза остолбеневшего Вайды:

— Подохнешь в страшных муках, гордец! Я вижу, как огромные клыки страшного зверя рвут твою плоть на части!

Сидевший все это время молча вожак табора кряхтя поднялся на ноги:

— Каждому в этом мире свое. Кто хочет остаться здесь, пусть остается. А я уведу табор подальше от этих мест! Слава богу, дорог на свете много!

Больше не говоря ни слова, цыгане вскочили на коней, и вскоре стук копыт поглотился лесом. А сестры Комлевы еще долго сидели в своем убежище, боясь пошевелиться: так удручающе подействовали на них дерзкие выкрики молодого цыгана.

Первой пришла в себя Авдотья. Она тихо ткнула локтем в бок сестру и прошептала:

— Айда бегом до избы, Марья.

— Айда, — встрепенувшись, засуетилась девушка.

— Родителям покуда ничего не обскажем, — предупредила ее Авдотья.

— Почему? — удивилась сестра.

— Покуда и сама не знаю. Но, думаю, что не надо их зазря тревожить! Батюшка узнает, что одни на берег реки ходили, заругает!

На окраине городка, недалеко от крепости, стоит небольшой дом — бревенчатый, с дощатой, крытой камышом крышей. Позади него огородик, а справа утопали в зелени амбар, хлев и кузница.

Полдень давно миновал, солнце склонилось к западу, и лишь на верхушках деревьев сакмарского леса играли золотистые лучи. На скамейке перед домом, под березой, сидел мужчина и старательно выстукивал косу.

Архип правил косу усерднее, чем обычно, стараясь отогнать невеселые мысли. Вдруг он опустил молоток и посмотрел в сторону городка, откуда быстро шел молодой крепкий человек. Юноша остановился возле кузнеца:

— Слава богу, что ты дома, Архип!

— А где ж мне еще–то быть? — привстал со скамейки кузнец. — А что стряслось? Чего так спешил? Аж как жеребец скакал!

— Заскачешь тут, — ответил Лука. — Обожди с расспросами–то. Дай дух перевести. Ежели бы ты только знал, что стряслось!

— Сидай на скамью, успокойся и обскажи!

— Ох, Архип, ей–богу, рехнулись мои родители. Горе горькое. Они ведь сватают прямо сейчас за меня Авдошку Комлеву!

— Ну и что? Сам того хотел!

— Хотел, да перехотел, — вспыхнул юноша. — Мое сердце Ляля выкрала. Ее в жены хочу!

— Хочешь, так бери, — ухмыльнулся кузнец. — Она сейчас у Мариулы, а не в таборе, и рисковать зря башкой не придется.

От слов кузнеца глаза Луки широко раскрылись:

— Ты о чем это мелешь, Архип?

— Как о чем? — кузнец положил молоток и косу на траву и внимательно посмотрел на юношу. — Ежели любишь девку–то, так бери ее прямо сейчас и бегите с ней отсель куда подальше.

— Ты, верно, тоже рехнулся зараз, — побледнев, Лука отшвырнул ногой попавший под сапог камень. — Куда ж мы без родительского благословения? Да и бежать–то куда? Мы ж не на каторге.

— Бежать мест много! — ответил Архип. — Да хоть в Яицк. Атаман там приветливый. Не даст пропасть, приютит!

— Я что, безродный, чтоб приюта искать? — возмутился юноша. — Не пойму я тебя, Архип, совет даешь какой–то никудышный!

— А что ты хочешь услыхать? — спросил кузнец, начиная злиться. — Бежать с Лялей не хочешь, тогда женись на Авдотье. Девка видная! Поди, первая красавица в городке! Ежели мне память не отшибло, ты сам мечтал свести ее под венец?

Лука не нашелся что ответить. Он, недовольный, сел. Кузнец опустил голову, положил руки на колени и спокойно сказал:

— Смирись с волей родительской, вот что я тебе скажу! Ты еще мал умом, чтоб на такой сурьезный шаг решиться. Да и вдали от них жить еще не готов! Раз сватают за тебя Авдотью, вот и смирись. Знать, эдак надо. Родителям завсегда виднее, как жизнь своего чада наладить!

Архип посмотрел на Луку, желая увидеть его реакцию на свои слова. Но юноша угрюмо молчал. Кузнец с сожалением покачал головой:

— А еще один совет мой для тебя таков будет: забудь Лялю, не твоя она! Ты свободный казак, проживаешь на своей земле. Что еще для счастья надобно?

— Я не смогу ее забыть! — хмуро ответил Лука. — Она мне дороже всего! Родителей даже. И чего ты вдруг решил, что не моя девка–то? Кто тебе об этом сказывал?

— Мариула карты на судьбину вашу кинула, — вздохнув, произнес Архип. — Карты про тебя умолчали, будто и нету тебя вовсе. А вот про Лялю много чего поведали. И про суженого ее, во как!

— Про суженого?

Юноша вскочил и зашагал перед кузнецом взад–вперед. Наконец он остановился и, посмотрев Архипу прямо в глаза, грозно спросил:

— Уж не цыган ли тот нечестивый, который за Лялькой в городок весь табор свой зараз приволок?

— Нет, не он, — обреченно вздохнул кузнец.

Лука сдвинул брови, провел рукой по волосам и задумался. Видимо, перебрав в уме всех возможных соперников и не найдя никого, с мольбой в голосе спросил:

— Не томи душу–то. Обскажи, на кого указали карты Мариулы.

— На меня, — ответил кузнец и отвернулся от Луки.

Юноша покачнулся, как будто его ударили кулаком в висок. Дрожь пробежала по телу:

— Ты что, очумел, Архип? Али пьян спозаранку?

Кузнец выслушал Луку внимательно, но не обернулся.

— Сам знаешь, что дурманящего пойла не лакаю.

Глаза юноши сверкнули, он холодно сказал:

— Ты, верно, потешаешься надо мной?

— Разве видно, что я шутковать нынче расположен? — Архип обернулся и печально улыбнулся. — Я сам мало верю в пророчества карт, но кто его знает…

— Антихрист проклятый!

Словно глухое рычание вырвалось из груди Луки. Рука рванулась за саблей, но, к счастью, ее при нем не оказалось.

— Не серчай, Лука, — сказал кузнец спокойно. — Для чего нам травить и задирать друг друга? Я никогда не таил злость супротив тебя; ежели иногда я, по своей вспыльчивости, бывал не прав, то сам завсегда это шибко переживал. Что мешает нам оставить все как было?

— Я ненавижу тебя, — сказал, как плюнул в лицо Архипа, юноша. — Сейчас я ухожу, но берегись. Никогда не попадайся мне навстречу, иуда!

Одарив кузнеца полным лютой ненависти взглядом, он пошагал в сторону городка..

— Перебесишься — приходи! — крикнул вслед Архип. — Я на тебя не серчаю.

Но что–то внутри подсказало кузнецу, что размолвка между ними похожа на трещину, которой не суждено будет зарасти.

* * *

— Эх, башка твоя садовая, — прошептал, провожая печальным взглядом юношу, Архип. — Что молол язык, поди, и сам не ведал.

Решив немного развеяться, кузнец схватил удочку, взял дома краюху хлеба, кусок сала и пошел на реку. Он любил поудить рыбку ради душевного успокоения.

Разговор с Лукой вымотал его так, что в глазах у него было серо, а во рту сухо, как будто он целый день махал кувалдой в кузнице. Архип шел к реке неторопливо, как перегруженный поклажей верблюд. Казалось, что силы его иссякли и до берега Сакмары ни за что не добраться. Но когда он неожиданно увидел ветхий шалаш — не выдержал: с радостным восклицанием, как к давно забытому родительскому дому, поспешил к нему.

«Сколько раз здесь бывал, а шалаша не видывал!» — приставив к дереву удилище, подумал Архип и, блаженно закрыв глаза, повалился в густую благоухающую всевозможными ароматами траву.

Отдохнув, кузнец осмотрел шалаш. С виду он был пригоден даже к длительному проживанию. Архип вымел из шалаша мусор и застелил землю свежей травой. Разогревшийся и от работы, и от жарко пылающего костра, он сел ужинать.

Веселый, искрящийся костер, шумевшая рядом река, теплый летний вечер вернули его в нормальное состояние. Только сейчас Архип почувствовал, что освободился от гнетущего состояния и к нему возвращается радость жизни, утраченная после объяснения с Лукой.

Заснул он мгновенно и проснулся, когда солнце уже давно сошло с небосклона, а его место среди точек звезд заняла желтая луна. Плечи, спина и колени у Архипа ныли, точно его исколотили палками. Рыбачить он решил на утренней зорьке, а сейчас хотел поразмышлять на природе о своем прошлом, настоящем и… может быть, о своем туманном будущем!

* * *

Мать свою Архип не помнил, а отца вообще никогда не знал. Правда, крепостные графа Артемьева болтали, что мать его, Марфа, была писаной красавицей, а ребеночка прижила от самого барина, при котором состояла горничной.

Несмотря на сиротство, Архип жил в имении, не зная горя.

Граф Михаил Прокофьевич не раз слышал, что крепостные судачат, будто он отец юного кузнеца Архипки. Но верил в это мало. Тот был поджарым коротышкой, с большой круглой головой; брови густые, сросшиеся на переносице; глазки маленькие и, когда не затуманены винными парами, черные, колючие; нос широкий, вздернутый, огненно–красного цвета, порох поднести — того и гляди вспыхнет; лицо облизанное, безволосое. Зато сердце доброе было у барина.

Архип же вырос рослым, крепким парнем, а лицом походил на рано умершую мать. Полное благородства лицо, с высоким лбом, длинными русыми волосами и маленькими усиками. Голубые глаза под темными ресницами казались бы яркими звездами, если бы их не туманила печаль. Архип был силен и красив, а печать беззаботности и в то же время какой–то грусти делала его еще красивее.

Однажды барин привез в имение молодую жену Анну. Обладая сказочной красотой, женщина имела скверный характер. «Чертовка», как прозвали барыню крепостные, почти сразу выказала свой злобный, необузданный нрав. И райское место, каковым считалась усадьба Артемьевых, превратилось в кромешный ад. Взяв все в свои руки и усадив покорного супруга под каблук, Чертовка проявляла чудеса жестокости. Крепостных пороли за любую провинность. Людей продавали, меняли и просто убивали ради прихоти барыни. Только Архипа обходили стороной все несчастья. Барыня воспылала тайной страстью к юному красавцу, а потому…

У кузницы, что стояла на краю деревни, остановился черный конь. На нем восседала всадница, лицо которой было скрыто под черной вуалью. Она напоминала ангела смерти.

Женщина бросила поводья подоспевшему мальчишке- подмастерью.

— Кто вы, барыня? — не узнав графиню, спросил мальчуган, глядя на нее как на что–то сверхъестественное.

— Помолчи, щенок! — рыкнула на него ночная гостья. — Веди меня к кузнецу, живо!

— Но он спит, — прошептал мальчик.

— Веди меня к нему, щенок! — И удар хлыста оставил на лице подмастерья кровавый рубец.

Бедняжка испугался и, жалобно плача, указал ей на избушку Архипа.

Чертовка тихо отворила дверь, приблизилась к лежанке и остановилась, точно окаменев. Едва дыша, она присела и поцеловала юношу в лоб.

— Маланья! — улыбаясь, прошептал Архип во сне имя своей любимой девушки.

— Ах! — вскрикнула барыня и отпрянула.

— Кто здесь? — встревоженно спросил Архип, вскакивая с лежанки.

— Я… Барыня твоя. — И, словно теряя сознание, она опустила красивую голову на грудь.

Кузнец зажег свечу, глянул на ночную гостью и обомлел:

— Вы… вы… барыня? Что привело вас сюда ночью кромешной?

— Что привело? Мое сердце. Оно уже давно сохнет от любви к тебе!

Ее голос задрожал, а слезы, как алмазы, сверкнули в глазах.

— Вы… вы же барыня и еще жена самого графа?!

— Я это помню!

— Но вы же дворянка!

— Да!

— И все же…

— И все же пришла к тебе сюда! Даже сам сатана не смог бы остановить меня! — закричала барыня, становясь на колени. — Слушай меня и запоминай. Раз в жизни я полюбила, полюбила тебя, холопа! Насмехайся надо мной, но я буду любить тебя; проклинай, но я буду любить тебя. Да, я жена графа! Но поп в церкви соединил лишь наши руки, а не сердца. Свое сердце соединю с твоим я сама!

— Барыня, уйди! — воскликнул Архип, пятясь от нее к стене. Лицо его пылало краской гнева. — Я гляжу, что вам плохо. Вы сами не ведате, что хотите сотворить!

— Это я‑то? — Чертовка вскочила и двинулась прямо на юношу. — Если ты вздумаешь отказать мне, растопчу в пыль и развею по ветру!

— Но я не могу!

— Ты сделаешь, как я велю! — тяжело дыша, властно сказала барыня.

— Но я…

— Ха–ха–ха! — дико захохотала похотливая Чертовка. — Клянусь раем и адом, если они существуют, ты сделаешь так, как я захочу!..

После того как Архип вынужденно уступил ей, Анна, казалось, сошла с ума. Вначале она приходила к нему ночью, но уже скоро начала приставать к парню даже днем. В постели она вытворяла такие непристойности, что у неискушенного кузнеца кровь стыла в жилах.

Но любому мракобесию должен быть положен конец. Воспользовавшись отсутствием барыни в имении, Архип набрался храбрости и пошел к графу.

Он застал графа Артемьева мирно читающим книгу.

— Выслушай меня, барин, — сорвав с головы шапку, кузнец упал на колени и молитвенно скрестил на груди руки.

Граф положил книгу на колени и, словно догадываясь, с чем пожаловал кузнец, вздохнул:

— Говори, Архип, дозволяю.

Глядя в пол, волнуясь и путая слова, юноша рассказал внимательно слушавшему его барину про свою греховную связь с Чертовкой. А когда он облегчил душу и зажмурился в ожидании сурового приговора, Михаил Прокофьевич на удивление спокойно сказал:

— Я знаю обо всем, Архип. Но ты правильно сделал, что явился ко мне. За это…

Граф задумался. Кузнец понял, что сейчас барин скажет, какому подвергнет его наказанию. Но случилось невероятное. Граф подошел к Архипу, поднял его с колен и сказал:

— Твоя покойная матушка, царство ей небесное, была женщиной необыкновенной. А я не твой отец, как судачит челядь! Но я даю тебе отпускную бумагу, и уходи на все четыре стороны из имения.

Артемьев вложил в руки потрясенного Архипа, видимо, заранее заготовленный документ.

— Береги его как зеницу ока, — пояснил граф и указал на дверь. — Чтобы уже до вечера ноги твоей в усадьбе не было!

Словно пригвожденный к полу, оглушенный невероятной новостью, юноша бестолково пялился на листок в своих руках, не зная, что с ним делать. Привыкший к спокойной жизни в имении, он и понятия не имел, как распорядиться свалившейся вдруг на голову свободой. Свое чудесное освобождение из рабства он воспринимал как изгнание в чуждый мир, о котором никогда и не грезил.

— Ну, что стоишь пнем? — улыбнулся, поняв его состояние, барин.

— Дык, идти–то куда мне? — прошептал Архип.

— Пока уходи подальше с моей земли, а там разберешься.

Барин вложил в руку обескураженного юноши несколько серебряных и медных монет.

— На первое время тебе хватит, — сказал он. — А потом учись зарабатывать и кормить себя сам, свободный человек!

— Барин, не гони…

Архип снова грохнулся на колени, но был остановлен рукой графа.

— Несмышленыш, — улыбнулся он. — Да о таком счастье мечтает каждый крепостной!

— Да куда ж я пойду–то? — едва не разревелся юноша. — Я ж…

— Ну вот что, — перебил его барин. — Твой отец, кажется, яицкий казак Ларион Санков. Этот «господин из степи» много лет назад гостил в моей усадьбе с моим братом Александром. Частенько я замечал его рядышком с твоей покойной матушкой. Он твой отец или нет, я не знаю. Отыщи–ка его в Яицке и сам обо всем и поспрашивай.

Целых пять лет Архип бродил по обширным просторам России. За это время он усовершенствовался в кузнечном деле и понял, какую великую милость оказал ему барин, подарив свободу. Добравшись до Яицка, Архип узнал, что казак Ларион Санков действительно проживал в этом славном городке, но много лет назад он не вернулся из похода… К его многочисленной родне Архип заходить не стал. Но судьба в очередной раз оказалась милостивой к нему. Проходя Оренбург, он ненадолго задержался с целью подзаработать денег для продолжения пути.

Однажды, сидя в кабаке, кузнец с жадностью поглощал постную похлебку, думая о том, в какую часть города податься, чтобы подыскать подходящую и хорошо оплачиваемую работу. За его спиной звякнул дверной колокольчик. Обернувшись, Архип увидел с десяток бородатых мужчин, которые крестясь, как в церкви, заходили в питейное заведение.

— Здоров будь, хозяин! — весело крикнул один из посетителей и бросил шапку на большой стол у входа.

— И вам здравия желаю, господа казаки! — приветливо ответил гостям хозяин, толстый лысый человек, очень похожий на большой пивной бочонок. — Вы прям седня явились как гром средь ясного неба!

— А мы, сакмарские, эдакие, — рассмеялись казаки, рассаживаясь за столиками. — За что нас нехристи–кочевники зараз и пужаются!

— Эх, знаете, господа казаки, — засмеялся, прищуриваясь, хозяин, — сегодня угощение и выпивка за счет заведения. У моего сына Ганса день рождения!

— Тогда запирай двери, гулять будем! — загоготали дружно мужики.

— Как вам будет угодно, — ответил довольный хозяин. — Я велю никого седня не пускать, даже самого святого Петра.

Толстяк заковылял к двери. А казаки тем временем заметили одиноко сидящего Архипа, и один из них крикнул:

— А ты кто таков будешь, божий человек? Ежели хошь, то к нам двигай.

Началась пирушка. Рассмотрев Архипа, казаки начали переглядываться.

— Не смущайтесь, господа казаки, — сказал громко хозяин, неверно истолковав волнение своих гостей. — Пейте, ешьте вволю за здоровье моего Ганса!

Тем временем над столом послышались восклицания казаков:

— Во дела! Ну, вылитый, надо ж…

Хозяин дважды хлопнул в ладони, видимо, давая знак прислуге, и занял свободный стул за столом. А Архип услышал, как пялившийся на него представительного вида казак пробормотал сидевшему с ним рядом:

— Гордей, погляди. Та муха, что за наш стол уселась, дюже на Лариошку Санкова схожа?

— Ей–богу, атаман, — вытаращился на Архипа Гордей. — Ежели бы Лариошку сейчас прям с ним рядом усадить, а этому еще…

Перебив его, атаман Данила Донской обратился к столу:

— Гляньте–ка, казаки, на кого этот человек мурлом схож? Прямо вылитый Ларион Санков! Я бы зараз их спутал, ежели бы этому рабу Божьему бороду причыпыть!

Собственные слова заметно растрогали атамана. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Айдате–ка зараз жахнем за это, а апосля обспросим гостя нашего, кто он и откуда?

Архип ничего не понимал. Он выслушал атамана, упрямо нагнув голову. Казаки чокались, запивая водку квасом.

Для следующего тоста поднялся казак, которого все называли Макарка.

— Браты–казаки! — с подчеркнутой торжественностью рявкнул он урядническим голосом. — Браты! Сейчас опрокинем зараз по чарке за Ганса, отрока хозяина заведения, а опосля жахнем и за нас!

Макар опустил свой опустевший стакан и с размаху бросил его вниз. Ударившись об пол, стекло со звоном разлетелось на мелкие кусочки. Кто–то затянул песню. Водка лилась рекой.

Разгорячившись спиртным, казаки на время позабыли как про Архипа, так и про поразившее всех его сходство с земляком — казаком Лариошкой. Но атаман (самый трезвый из всех) поманил парня пальцем.

Архип пересел на указанное место и недоверчиво покосился на Данилу.

— Как звать? — спросил тот, обдав лицо перегаром.

— Архипом нарекли, — ответил парень.

— А фамилию какую носишь?

— Барин меня Санковым называл.

— Во дела. — Атаман облизнул губы и обнял Архипа за плечи. — Чем промышляешь здесь, божий человек?

— Я из Яицка иду, — ответил Архип. — В Оренбург попутно заглянул.

— Слухай, а Лариошка наш Санков тебе случаем не сродственником приходится? — поинтересовался атаман. — Он ведь тоже из Яицкого городка родом?

— Не знаю, — насторожился Архип. — Я ведь отца своего и не знал вовсе. Матушку — и ту живую не помню!

— А ремеслом каким владеешь? — наседал с вопросами Данила Донской.

— Кузнец я сызмальства! — ответил парень.

— Беглый?

— Нет, отпускной.

— А мож, зараз к нам в городок заглянешь? — предложил атаман.

— Для чего?

— Оглядишься, мож, и останешься, — хитро прищурился Данила. — А я тебя ешо с Лариошкой сведу. Мож, и сродни вы, кто его знат?

Вот так и попал Архип в Сакмарский городок, а увидев Санкова Лариона…

* * *

Услышав хруст сухой ветки, кузнец насторожился. Он мгновенно освободился от объятий сна и выглянул из шалаша. И эта поспешность едва не стоила ему жизни.

Кто–то набросился на него сбоку, и Архип увидел в руке нападавшего кинжал.

— Подохни, пес казачий! — прохрипел тот и попытался вонзить нож в сердце Архипа.

Но кузнец был не из тех людей, которые так просто расстаются со своей жизнью. Он ухватил за кисть занесенную для удара руку противника и так сдавил ее, что нападавший не выдержал и жалобно застонал. Утренняя зорька позволила Архипу разглядеть лицо своего врага. Не веря глазам, он смотрел на хрипевшего от натуги молодого цыгана, который тщетно пытался освободить свою руку.

Нож выпал из руки противника. Архип отшвырнул его ногой. Схватившись, оба покатились по земле. Руки их рвались к кинжалу. Цыгану удалось выхватить из–за голенища сапога еще один нож. Но Архип снова ухватил его за запястье. Пальцы цыгана, впившиеся в рукоять ножа, посинели и выпустили оружие.

Заломив ему руки за спину, кузнец стянул их ремнем. Потом он усадил цыгана у тлеющего костра и спросил:

— Ты чего на меня с ножом набросился, ушлепок коровий?

— Убить хотел, — скосил глаза вбок цыган.

— А за что?

— Не твое собачье дело.

Архип внимательно смотрел на цыгана. Да ведь, кажется, это тот самый, что с вожаком привел табор в городок, чтобы забрать Лялю! Тот самый, который на площади, угрожая ножом, оскорблял его и вызывал на поединок.

В городок он приходил в красной рубахе, а теперь на нем серая косоворотка.

— Что зенки пялишь? — бросил злобно цыган. — Скажи своему ангелу–хранителю спасибочки, что жив остался.

— Что мне делать — сам знаю, — ухмыльнулся Архип. — Сдается мне, что цыгане — сплошь и рядом твари трусливые, способные токо из–за угла нападать на честных людей!

— Ты нарочно меня злишь? — с хрипом вырвалось из груди пленника.

— Ага, ты, наверное, и шел сюда с мыслью выпустить мне кровь? — вопросом на вопрос ответил Архип. — А нож чего такой маленький взял? Им даже кожу мою не проткнуть.

— Пусть мал, да остер! — прорычал цыган. — Гляди не порежься, баран перекормленный.

— Да ты и с ножом ничего не стоишь, — издевательски расхохотался ему в лицо кузнец. — Ты напал на меня из кустов с двумя ножами и не смог одолеть одного, да безоружного!

— Развяжи меня! — заревел в бешенстве Вайда. — Развяжи, и мы померяемся силой.

— Пустое, — подмигнул ему Архип. — Ежели я тебя развяжу, то ты не в драку полезешь, а шмыгнешь в кусты, как заяц пугливый.

— Что–о–о? — цыган аж задохнулся от негодования. — Я у тебя живого сердце вырву!

— Кишка тонка и руки коротки!

В глазах Вайды засверкали молнии.

— Что, боишься схватки со мной, негодяй? — крикнул он вне себя. — Вы все, казаки, — поганцы и разбойники, вы отняли у меня невесту, скоты! Тебе не уйти от меня, кузнец, если ты прямо сейчас, пока я связан, не перережешь мне горло!

— Значит, хочешь схватки? — ухмыльнувшись, спросил Архип.

— Желаю!

Кузнец пожал плечами, освободил руки пленника от ремня и после недолгого раздумья швырнул ему в ноги оба ножа. Он засучил до локтей рукава рубахи и выразительно посмотрел на наблюдавшего за ним цыгана.

— Ну? Вайда, или как там еще тебя. Жду не дождусь.

Цыган нагло улыбнулся, подобрал ножи и крикнул:

— А теперь прощай, казак бестолковый. Я обязательно убью тебя, только не сейчас. Силушкой Бог тебя не обидел, а вот умишком обделил!

Вайда громко захохотал и, словно проворная рысь, ринулся к реке. Не двигаясь с места, Архип проследил, как стремительные воды Сакмары подхватили тело цыгана и увлекли по течению вниз. Кузнец помахал ему рукой и вслух сказал:

— А я вот полагаю, что именно тебя, варнак, Господь обделил и тем, и этим…

Слухи о предстоящем сватовстве Авдотьи Комлевой с быстротою молнии облетели городок. В воскресенье после утренней молитвы казаки и казачки толпились у торговых рядов на ярмарке и на все лады обсуждали новость.

— И это еще не все, — шептала на ухо старухе Колодяжной Агафья Вороньжева. — У Барсуковых–то в избе хоть шаром покати, нет ниче, вот и сватают Авдошку. Егорка–то Комлев — казак зажиточный!

— А Лука–то не ест, не пьет, горемычный, — собрав вокруг себя Марфу Еремину и Арину Горюнову, втолковывала им Нюрка Горо- дилова. — Иссох весь. Вот и порешили Барсуковы его оженить, чтоб Господу душу–то зараз не отдал!

Одним словом, всевозможным толкам не было конца.

Жена пекаря Антипа Емельянова, Варвара, рассказывала мельничихе Клавке Дорогиной, что ее муженек пек пироги по случаю сватовства. А сватать поедут на трех тройках, чтобы удивить сак- марцев.

Больше всего забот и дел оказалось у Маланьи Евсеевой. Она носилась среди торговых рядов, как назойливая муха, болтала и сплетничала то тут, то там, всюду высыпая полный мешок новостей.

— Ах, кума, здоровочки! — кричала она Пелагее Гуляевой. — Поглядела бы ты, какие тройки снаряжают Барсуковы–то! Аж целых пять! Народу сватать много поедут. И атаман со своей зазнобой тоже зараз с ними!

— Да ну! — крестилась кулугурка Пелагея. — Срам–то какой, Господи!

— У тебя еще язык не отвалился, сорока? — прикрикнул на сплетницу Матвей Гуляев. — Не умаялась брехать–то, кума?

— А ты у людей обспроси, кулугур несчастный, — вспылила Маланья и развела руками, как бы призывая всех вокруг в свидетели. — Али сам сходи и посчитай.

Сватовство у казаков считалось делом благим, вот потому и обсуждалось так горячо на городской площади. Сватовство представляло собой обряд предложения брака, согласно которому будущий жених просит руки своей избранницы у ее родителей. Участвовать в этом обряде будущий жених может либо непосредственно сам, либо посылая к родителям своей избранницы сватов. Это могут быть родители жениха, ближайшие родственники, крестные родители.

В назначенный день, в точно указанное время, будущий жених наносит визит родителям своей избранницы. Жених говорит им о своих чувствах к их дочери и просит ее руки. Удобно приурочить первую встречу с будущими родственниками к празднику, семейному торжеству. Хлопоты вокруг стола создают естественную обстановку для непринужденного общения.

Визит не должен быть продолжительным. После сватовства будущие родственники договариваются об объявлении помолвки и определяют ее дату…

Ушедший из дома Лука к назначенному часу не явился. А потому разозлившийся отец решил обойтись без него.

Никодим и Прасковья Барсуковы взяли на себя обязанности свата и свахи, а атаман Данила Донской с супругой Степанидой были приглашены как почетные гости.

Ровно в полдень две разукрашенные ленточками тройки взяли старт от дома Барсуковых и, прокатившись взад–вперед по городку, направились к дому Комлевых.

* * *

А у Комлевых уже ожидали приезда сватов. Посреди горницы стоял накрытый стол.

Хозяин дома Егор Комлев окинул его довольным взглядом.

— Ну что, давай по маленькой опрокинем, покуда сватов дожидаемся, — объявил он. — Все веселей апосля балагурить–то будет!

Первыми за стол сели Григорий и Софья Мастрюковы — крестный и крестная Авдотьи.

За ними следом заняли места родственники, приехавшие из Берд, — муж и жена Губановы.

Уставший от хлопот Егор отер разгоряченное потное лицо, поправил редкие волосы и с удовольствием сел на пододвинутый ему супругой Анисьей табурет.

Мастрюковы стали хвалить хозяев за красивый стол. В это время с улицы в избу вернулись выходившие покурить Тархей Волков и урядник Петр Белов. Казаки о чем–то беззлобно спорили.

— Да будя вам, песьи дети! — прикрикнул на них Егор. — Айда к столу. Медовуха стынет!

Казаки не заставили себя приглашать дважды. Они быстро заняли свои места за столом и выжидательно уставились на хозяина. Взяв

рюмки, собравшиеся дружно выпили. Закусив, Григорий Мастрюков перекрестился и сказал:

— Скорее бы сваты приезжали, жрать страсть как охота!

— Эй, моя лебедушка, — обратился ласково Егор к жене, — плесни–ка нам еще чуток для храбрости!

Тархей Волков, подходивший, как о нем говорили в городке, к каждой компании, как затычка к бочке, указывая на Мастрюкова, скорчил уморительную гримасу и показал всем язык.

Гости и хозяева рассмеялись. За столом сразу стало шумно и весело.

И вот ко двору, звеня бубенцами, подлетели тройки и остановились у ворот.

Егор первым подскочил к окну.

— Узнаю коней ретивых! — взволнованно крикнул он. — Айда во двор, сватов встречать будем!

— Ба–а–а, да сам атаман со сватами пожаловал! — всплеснула руками Анисья. — Да еще с супруженкой Степанидушкой! Ну вот, теперь и попьем, и попоем.

Анисья сделала паузу и, окинув гостей смеющимся взглядом, добавила:

— Чайку попьем, конечно, и попляшем! Эдак, что ль, Егорушка?

— Это уж и на бобах не ворожи, и к Мариуле не ходы! — вставил Тархей Волков. — Раз атаман с супружницей, знать, и горлу, и ногам зараз работы хватит!

Во двор вошли сваты. Впереди Никодим и Прасковья Барсуковы, за ними атаман с супругой, а уж следом родители Луки. Самого жениха с ними не было.

— Здравия вашему дому, — поклонились хозяевам вошедшие.

— И вы здравы будьте, гости дорогие, — с поклоном ответили встречающие хозяева.

— Ваш товар — наш купец, — в один голос заговорили Никодим и Прасковья. — У вас девка — у нас молодец.

Григорий, окинув сватов взглядом, недоуменно рявкнул:

— Погодь, а жених–то где?

— Дома остался, — объяснил отсутствие сына Авдей Барсуков. — Прихворнул от радости–то! Эй, Макарка, сынок!

Макарка Барсуков вбежал во двор с большой корзиной, перевязанной бечевкой.

Никодим поднял крышку: в одной половине ее стояли три огромные четвертные бутыли, в другой — свертки, банки, коробки и коробочки с закусками, пирогами и печеньем.

— Примите наше подношеньице, сваты дорогие, не побрезгуйте, — протянул он корзину встречающим хозяевам.

— Айдате все в избу, — засуетились Комлевы. — На пустой желудок важные дела не решаются!

Не успели сваты и гости рассесться за столом, как с улицы послышалось удалое бренчание на балалайке, и в дом ввалились родственники Комлевых из Илека–городка.

Старший брат Егора, Поликарп, маленький, белесый, лупоглазый, совсем не похожий на широкоплечего, подтянутого Егора, уже достаточно хмельной, лихо наяривал на балалайке. Следом за ним, тоже сильно навеселе, толстокосая, ширококостная, точно сколоченная вся, его жена Вера.

Женщины весело смеялись, приплясывая на ходу.

— За стол, за стол, — потребовал Егор. — Мы что, об свадьбе собрались говорить или попусту лясы точить?

Урядник Белов откупоривал четвертные и расставлял их по столу. Глаза присутствующих засветились. Даже супруги Губановы заметно оживились, отодвинули от себя пироги и чашки с компотом.

И сватовство продолжилось. Разговор о помолвке и свадьбе длился недолго. Свадьбу решили сыграть в августе, на Преображение Господне.

Покончив с «официальной» частью, уже изрядно подвыпившие сваты и гости перешли к части торжественной.

По знаку Егора Поликарп схватил балалайку, Никодим Барсуков — ложки и грянули плясовую.

Атаман Данила Донской пустился вприсядку. И так, в лихом плясе, выкатил на середину горницы. Гости из Берд с изумлением смотрели на пляшущего атамана. А он, продолжая вскидываться и приседать, одну за другой опрокидывал подаваемые хозяевами и гостями рюмки.

После седьмой атаман грузно опустился на табурет:

— А теперь еще и попеть зараз можно!

Анисья Комлева и Степанида Донская ставили на стол пироги, сыры, колбасы. Унизанная украшениями Вера Комлева выплясывала подбоченясь. Она вся сияла и звенела, как бубенец на конной упряжке.

— Анисья! Душа моя! Как я истосковалась по всем вам! — с несвойственной ее весу резвостью Вера подбежала к хозяйничавшей у стола Анисье и, взвизгивая и задыхаясь, стала целовать ее:

— Господи, как я соскучилась по вам!.. Какдолгомыне виделись!.. И торопилась на сватовство, ох, как то–ро–пи–лась!

В самый разгар гулянки отворилась дверь и в дом вошел Лука. Но на жениха мало кто обратил внимания, так как все были сильно пьяны.

Однако приход юноши не остался не замеченным его трезвыми родителями.

— Лука, ты ли это, чадо мое неразумное? — крикнул Авдей.

— Я, батька, кто ж еще! — отозвался стоявший у двери юноша.

— Что, одумался, неслух ты эдакий?

— Одумался, батя.

— А коли ты явился, входи и за стол сидай или к Авдошке сходи, порадуй девку–то.

— Его–о–ор? — орач пьяный в стельку атаман. — Медовуху давай, скряга! Иначе помру прямо сейчас со скуки, а я гулять… гулять хочу!

И атаман загоготал так заразительно и весело, что на все лады захохотали все вокруг.

— Гляди, зятек к нам пожаловал! — крикнул Егор Комлев, увидев Луку. — К столу айда, казаки, сожрем зараз все и выпьем без остатку, чтоб врагу ничего не осталось!

Красный от стыда и робости, сковавшей все его тело, Лука опустился на табурет. Ему было очень стыдно от того, что пришел к родителям невесты поздно. Лука сидел, боясь посмотреть людям в глаза. «Посижу маленько, примелькаюсь и уйду», — решил он. Также он боялся увидеть свою невесту, которой, к счастью, не было среди пьяных гостей.

— Ка–за–ки! — дядька Никодим поднялся с рюмкой в руке и обвел собравшихся выпученными от выпитого глазами. — Хочу вот выпить за племяша моего, Луку! — Никодим пьяно прищурился. — За то, что он сегодня стал женихом! — Дядька скосил глаза на сидевшего с низко опущенной головой Луку. — За то, что он скоро уже станет настоящим домовитым казаком! До донышка, казаки!

Одним махом Никодим опрокинул рюмку, приподнял ее над головой, показывая, что она пуста, и, окинув всех довольным взглядом, тяжело опустился на скамью.

Не выпил только Лука да сидевшая с ним рядом мать. Лука никогда еще не пробовал водку В их богобоязненной семье отец внушал детям: «Зелье адово до блага и добра никого еще не довело!»

Но ссора с кузнецом, нежелательное сватовство и та причина, о которой казак старался не думать, так подействовали на него, что Лука решительно тряхнул головой, взял наполненную до краев рюмку и, обжигая горло, выпил. И сразу задохнулся, закашлялся.

Пьяные гости одобрительно загоготали, а родители посмотрели на сына так осуждающе, что сердце екнуло в его груди, а выпитое едва не выплеснулось наружу.

— Лука, шел бы ты отсель, — прошептала мать. — Нечего глаза пялить на это безобразие.

Отец лишь одобряюще кивнул и, показав глазами на дверь, дал понять, что «велит» сыну немедленно уходить.

Под действием спиртного на душе юноши стало легче, у него посветлело лицо. Поклонившись родителям и гостям, он вышел на улицу.

Небо прояснилось. Воздух был чист и прозрачен. С горящими глазами и гордо вскинутой головой шагнул Лука к воротам. Но что окрылило ему душу? Неужели эта выпитая впервые в жизни рюмка спиртного? Нет, это любовь к Авдотье, которая вдруг переполнила его сердце!

* * *

Изба Комлевых стояла по соседству с избой Барсуковых.

Юноша попытался разглядеть в маленьком саду за домом соседей Авдотью, но там никого не было. Лука нахмурился.

Он собрался уходить, и в этот момент послышался звонкий голос:

— Сестренка, глянь, Лука через плетень зыркает. Наверное, зараз тебя выглядывает!

Из–за куста смородины появилась бледная Авдотья. Появилась и тотчас же исчезла.

У юноши загорелись глаза, лицо вспыхнуло. Одним прыжком он перемахнул через плетень и очутился в садике Комлевых. Увидев Авдотью на скамейке под рябиной, он онемел от радости. Девушка покраснела, губы ее вздрагивали, а сияющие счастьем глаза не могли оторваться от красивого лица жениха. Скрестив на груди руки, она,

казалось, пыталась удержать бешено бьющееся сердце, дрожала как лист на ветру и едва переводила дыхание; бурная радость отняла у нее дар речи.

Сестра стояла за Авдотьей, на лице ее были и страх, и счастье. Молодые безмолвствовали; наконец говорливая Мария прервала молчание:

— Ты чего, Лука, через плетень сигаешь? Не мог через калитку войти?

— Не сердись на меня, Марьюшка, — мягко сказал Лука, — что тебя напужал.

— Вот еще, — промолвила Мария, — я и не думала сердиться! Я рада тебя видеть, Лука, а Авдотья еще больше, чем я, радешенька!

Авдотья ласково улыбнулась юноше, и улыбка ее была, точно месяц, выглядывающий сквозь застилавшие небо облачка.

— Как здоровьице ваше, Авдотьюшка? — ласково спросил Лука.

— Хвала Господу, на хворь не жалуюсь. Но сегодня почему–то было очень плохо, — ответила Авдотья.

— Это она по сватовству переживает, — затараторила Мария. — Томится, а еще скрывает, будто ничего и не было вовсе.

— Это правда? — спросил Лука, опускаясь на большой валун напротив скамейки Авдотьи.

— Когда сваты только ко двору с бубенцами пожаловали, ее аж затрясло всю. Она едва без чувств не свалилась. Я еле до скамейки–то ее довела. И водой ее окропила.

Лука плохо слушал рассказ Марии, он неотрывно смотрел на Авдотью, которая нервничала от потока слов сестры.

— Уже скоро мы поженимся, — растроганно произнес юноша. — Мне прямо не терпится назвать тебя своею женою!

Он с нежностью взял руку Авдотьи, которая, сжавшись в комок, не спускала с него глаз.

— А ты? — Лука скорее выдохнул, чем спросил.

— Боюсь я, — прошептала она. — Даже думать боюсь об этом!

— А что ты пугаешься, Авдотья? — спросил Лука. — Меня или жизни со мной?

— Сама не знаю, — вздохнула девушка. — Камень на душе лежит. Вон в доме–то как веселятся, а мне прям белугой реветь охота!

— Может, ты и под венец со мной идти не желаешь? — нахмурился юноша и удрученно склонил перед Авдотьей голову.

Девушка вскочила. Беспокойный огонь загорелся в глазах, она протянула дрожащие руки и, прижавшись головой к голове Луки, зарыдала, лепеча сквозь плач и смех:

— Лука, что ты сотворил со мной?!

В эту минуту на крыльце избы появился совсем уже пьяный Егор Комлев:

— Эй, доченьки, где вы?

— Ой, тятя! — побледнев, воскликнула Авдотья; Мария же совсем онемела от страха.

— Мне, пожалуй, пора, — засуетился и Лука, которому не хотелось, чтобы кто–то из гуляющих в доме людей видел его рядом с невестой. Бросив на Авдотью полный сожаления взгляд, он поспешил к плетню, желая поскорее оказаться дома и лечь спать до прихода, как он справедливо полагал, недовольных его поведением родителей.

Когда Ляле было восемнадцать, сбылось ее первое предсказание. За три года до этого она «увидела» кончину одного из цыган табора. Сказала тогда при свидетелях, что умрет он не своей смертью и родным будет стыдно за него. Все сбылось: цыган повесился.

Мать Ляли тоже владела неведомой силой, но рано умерла. Каким–то образом она успела передать маленькой дочке свою силу. Владеть этой силой вровень со знахарскими премудростями Лялю уже обучала тетка.

Убедить маленькую Лялю верить в то, что другим знать не дано, было очень трудно. Что только ни делала упорная Серафима, чтобы девчонка смирилась: привязывала к телеге, запрещала даже выглядывать из шатра, заставляя учить молитвы, наговоры, выполнять различные магические ритуалы.

Однажды наступил момент, когда Ляля поняла, что нельзя отказываться от того, что тебе дано. Вспомнила все, чему учила тетка. Ездила по родне, в другие таборы с целью узнать что–то новое…

Рассказ Ляли прервал осторожный стук в дверь, и в избу вошла симпатичная молодая казачка. Помялась, стесняясь, у входа, а потом ее вдруг словно прорвало. Сидя на краешке стула, тараторила без умолку. Все–то у нее в жизни — и дома, и везде — хорошо. Да вот только выйти замуж не за кого. Никто не сватает. Одни женатые

попадаются. А ей так хочется иметь своего, не чужого мужа и детей от него. Может, приворот какой Мариула сделает?

— Ни за что не буду! — отрезала Мариула, потягивая из чашки чай. — Как–то разок я уже приворот сделала Агашке Матвеевой, чтоб мужик налево не хаживал. Дык тот и действительно бросил по бабам шастать, но начал пить запоем. А через несколько лет помер, сердешный. Так что привороты более не делаю!

— А может, на ней венец безбрачия? — предположила Ляля.

— Может быть, — согласилась Мариула и внимательно посмотрела на смущенную девушку. — Снять его сможешь?

Кивком Ляля дала свое согласие. Вместе с Мариулой они собрали во дворе цветы, в основном васильки и ромашки. Пришедшая за помощью Полина, сев в горнице на небольшой коврик, начала плести венок. Ляля тем временем готовилась к ритуалу. Мариула принесла ей большой таз, кувшин и маленькие мешочки с необходимыми для обряда вещицами.

Полина разделась, надела на безымянный палец серебряное колечко, на голову — венок. Ляля зажгла большую красную свечу, которую дала ей Мариула, и началось таинство. От властного голоса Ляли по телу Полины побежали мурашки.

— Нечисть в воске отражайся! — крикнула Ляля и вылила растопленный воск над головой притихшей казачки в чашку.

Обряд снятия венца безбрачия, как знала Ляля, предполагает и одновременное очищение от возможной порчи. Когда все было закончено, женщины стали рассматривать, что же вылилось на воске. Очертания напоминали старушку в гробу.

— Хотела бы я знать, кто это сотворил? — сказала под впечатлением пережитого Полина.

На прощание девушки расцеловались, и казачка, уходя, обещала забежать, если Лялины прогнозы сбудутся.

— А что ты еще можешь? — спросила у Ляли Мариула, как только они снова остались вдвоем.

— Все, чему успела обучиться, — ответила девушка. — Тетя Серафима говорила, что помимо того, что тебе природа дала, нужно не только знать, но и уметь применять свои знания. Такие, как я, ведуньи, у цыган всегда учатся и проходят посвящение раз в год в день летнего солнцестояния.

Мариула вся светилась от счастья. Она так посмотрела на де–вушку, что Ляля смутилась и покраснела.

— Ты, верно, и в травах целительных толк знаешь? — спросила ведунья, даже не сомневаясь в положительном ответе.

— Да, — кивнула девушка.

— А ну–ка… — Мариула открыла крышку сундуку и начала спешно извлекать из его недр всевозможные мешочки и свертки с целебными травами. Разложенные на полу, они заняли столько места, что ногу поставить было некуда. А Мариула указала на них Ляле и сказала: — А ну… покажи свое умение.

Мариула со знанием дела рассказывала о каждой травке и что ею лечат.

— Тебя ко мне сам Господь послал, дочка! — Мариула обняла девушку и поцеловала ее в лоб. — Будешь жить со мной. Я тебя еще многому научу!

— Я бы рада, но судьба мне иное сулит, — вздохнув, ответила Ляля.

Мариула взяла ее руку и несколько минут внимательно рассматривала рисунок на ладони. Затем она покачала головой и сказала:

— От кузнеца Архипа робеночка приживешь. О том ведаешь?

— Да, — кивнула девушка. — Случится это уже скоро!

— А сердце твое по Луке сохнет, — сказала Мариула.

— О нем, — вздохнула Ляля.

— Тогда почему отрекаешься от него?

— Судьба велит.

— Вижу сама, но почему?

— Он черен душой и несчастен, как и я. И мне неможно под венец идти!

— Но и Лука по тебе сохнет?

— Ведаю я. Он еще полюбит свою Авдотью.

— Когда тебя не будет?

— Да.

Мариула замолчала. Она прочла по руке Ляли намного больше, чем сказала.

— Может, к чайку приложимся? — предложила ведунья и потрогала самовар. — Подогреть придется. Поостыл совсем.

— Он в самый раз согреется к приходу гостей, — без тени улыбки на лице сказала Ляля. — Кузнец уже к тебе спешит. А чуть позже Полина снова явится.

Не существовало тех вещей или слов, которые могли бы удивить старую женщину, но слова, брошенные девушкой, поразили ее.

— Для какого ляду они пожалуют?

— Кузнец боль свою душевную к тебе несет. А казачка… Она принесет две новости. Одну хорошую, другую — плохую.

* * *

Кузнец не спеша шагал к дому Мариулы, приветливо здороваясь со всеми, кто встречался по пути. Но на душе было неспокойно. Ссора с Лукой расстроила его, а нападение цыгана разозлило.

Ярость то вскидывалась в Архипе дико и необузданно, словно пламя, в которое подбросили дров, то спадала под леденящим холодом от осознания того, что вело его сейчас к старой ведунье. «Я понимаю твою боль, Лука, — думал кузнец. — Жаль, что ты не понял мою!» В конце концов он убедил себя в том, что ссора их ненадолго. А вот подлый цыган…

Невеселые мысли исчезли, едва он взглянул на крепость, мимо которой проходил.

Высокий частокол окружал крепость. Когда–то за этим забором жили отважные соподвижники атамана Василия Арапова. У стен гремели бои с кочевниками, а внутри, за частоколом, шумели пиршества в честь побед над врагом. Много рассказывала Мариула о тех героических днях. Много бы отдал Архип, чтобы родиться раньше и прибыть на Сакмарскую землю не в поисках блудного отца, а с отважной ватагой атамана Василия Арапова…

Кузнец не заметил, как подошел к дому Мариулы. У крыльца он почувствовал некоторое облегчение, но едва коснулся двери, как страх неизвестности навалился на него неизмеримой тяжестью. Он даже не мог вздохнуть полной грудью. Ему вдруг захотелось вернуться в свою кузницу и работать до полного изнеможения. Он не знал, что делать. Но потом вспомнил, зачем сюда шел, и это немного успокоило и взбодрило его.

Мариула встретила его приветливо.

— Ну вот, Архипушка, самовар зараз и вскипел. Подсаживайся к столу!

— Спаси Христос, — поблагодарил кузнец и прошел к столу.

— Да на тебе лица нет! — покачала головой Мариула, подавая ему чашку с дымящимся ароматным чаем. — Беда какая стряслась?

— Душу облегчить хочу, — даже не взглянув на предложенный чай, сказал он. — Что–то не ладится у меня в последнее время.

— Что ж, послухаем о неладах твоих, — поглядев на притихшую Лялю, сказала Мариула. — Выкладывай, с чем пожаловал. Облегчать душу иногда благостно. Но лучше бы в церковь к батюшке сходил, причастился бы да и исповедался! Из церкви, а не от меня ведет к сердцу Господа дорога.

— Вся жизнь моя такая большая дорога, — вздохнул Архип, — что давно бы пора умаяться и упасть. А я еще двигаюсь. Устаю от одиночества. А в твоем доме и усталость проходит, и даже горе мое становится как будто меньше.

Мариула сложила перед собой на столе руки и внимательно посмотрела на кузнеца. А тот одним глотком выпил горячий чай, после чего рассказал женщинам о своей ссоре с Лукой и о покушавшемся на его жизнь цыгане.

Как только кузнец замолчал, Мариула посмотрела на нахмурившуюся Лялю и спросила:

— Ну? Что ты скажешь о сем, дочка?

Вместо ответа девушка взяла большую ладонь кузнеца и пристально вгляделась в обозначенные на ней линии.

— Вайда — темный человек, — сказала она. — До того, когда его поглотит ад, он много горя и страданий принесет людям.

— И что, это написано на моей ладони? — удивился кузнец.

— А с Лукой дорожки ваши разошлись, — словно не слыша, продолжила Ляля. — Его жизнь полна лишений, горя и лютой злобы. Дорожки ваши пересекутся, но не сблизят вас, хотя и врагами не сделают!

— Это все? — выдохнул Архип, видя, что девушка закрыла глаза и отпустила его руку.

— Нет, — прошептали ее губы. — Ты не услышал того, что хочешь услышать более всего на свете.

— Это ты про отца? — перешел на шепот подавленный услышанным кузнец.

Ляля крепче сомкнула веки и сказала:

— Обскажи про отца, раз пришел. Лишь потом я смогу тебя огорчить или успокоить!

Девушка слушала сбивчивый рассказ Архипа с закрытыми глазами и каменным лицом.

Когда тот, рассказав о встрече с казаками в кабаке, замолчал, Ляля открыла глаза и чуть заметно улыбнулась.

— Когда я увидел Лариона, зараз обомлел, — продолжил Архип. — Аж жуть взяла, до чево мы с ним схожи!

Он закашлялся от волнения. А Мариула заботливо пододвинула к нему чашку с чаем:

— Испей, касатик, да успокойся.

Она посмотрела на Лялю, словно спрашивая разрешения, и, не услышав возражения, продолжила рассказ кузнеца:

— Сходство Лариона с Архипушкой заметили все. Но они были не столь схожи, как втемяшил в свою головушку Архип. Я много раз приглядывалась и невольно диву давалась: и впрямь схожи! Сходство двух людей при желании завсегда сыскать можно. У Архипушки нос особенный, тонкий, с горбинкой. У Лариона тоже! Волосы, глаза тоже схожи. И ростом одинаковы. Казаки не раз говаривали, дескать, вылитые малец с батькой!

Мариула отпила глоток уже остывшего чая и взволнованно продолжила:

— Как–то заглянул ко мне Лариошка, чтоб ему пусто было. От угощений отказался. Прознал, видать, стервец, что Архипушка ко мне заглядывает. Ну и давай выведывать, злыдень эдакий, откуда он родом, кто его родители, живы ли? А я, не будь дурой, все ему и пооб- сказала. Узнав обо всем, Лариошка в лице зараз сменился и поведал, что бывал в тех краях, откуда Архипушка родом. Но признать его сыночком наотрез отказался. И я ему поверила. Лариошка сказывал, что ведомо ему, кто отец Архипушки, но назвать его пужается! Говорит, что и на смертном одре тайну сею не выдаст. Вот как!

— А что ты скажешь? — как только Мариула замолчала, обратилась к кузнецу Ляля.

— Я много раз к Лариону подходил, — угрюмо ответил Архип. — Но он всегда от меня открещивался и шарахался при встрече, что чертяка от ладана. Да мне ж сам барин о том поведал.

— Барин не ведал того, о чем молол его язык. — Девушка посмотрела на притихшую Мариулу. — Дайте мне карты.

Разложив колоду, она внимательно изучила расклад, после чего заговорила:

— Ларион не твой отец! Твой отец…

Ляля смутилась. Умолчав об отце Архипа, продолжила:

— Уже скоро вспыхнет великая смута. Прольется много крови. Смуту принесет за собой страшный человек, который будет называть себя Государем Россейским! Много людей разных поглотит смута. И тебя не минует доля сея лихая, Архип! Проявишь себя достойно — жив останешься! Спасуешь и совесть свою переступишь — сгинешь с позором.

Девушка смешала карты, сложила их в колоду и вернула напряженно на нее смотрящей Мариуле.

— Про отца мне поведай, Ляля, — облизнув губы, прошептал кузнец. — Ежели не Лариошка, тогда кто он?

— Придет то время, и вы встретитесь, — загадочно ответила цыганка.

— И долго мне ждать его?

— У Господа спроси, он лучше знает.

— А ты? — судорожно глотнув, спросил Архип.

Но ответа на свой вопрос ему услышать не довелось. В дом вбежала казачка Полина, с которой Ляля снимала венец безбрачия, и выпалила:

— Тетка моя Марфа представилась. Матушка сказала, что случилось это в самый раз тогда, когда я у вас венец безбрачия снимала! Знать, она на меня порчу навела. Господи, зачем ей это надо было?

Емельян Пугачев очнулся от крика. Кричал умиравший на соседней кровати тульчанин Лукьян Синицын. В чумной барак парня перенесли уже искалеченным взрывом, а врачи отказывались его оперировать, боясь заразиться «черной хворью».

— Скоро отмается, сердешный, — сочувственно вздохнул Василий Кабанов, пожилой солдат, лежавший слева от Пугачева.

— А мне вот покойные родственники по ночам снятся, — вздохнул раненый Кузьма Федоров, призванный на войну из–под Пскова, из деревеньки Веснушка. — Я их гоню, матерю даже, а они все приходят и приходят. Сядут на край кровати и молчат, собаки их задери.

— Помрешь скоро, — вздохнул Кабанов.

— А вот мне приснилось, — вступил в разговор казак Ерема Портнов. — Возвернулся домой я, в Яицк, вхожу в избу, а там гроб стоит, да такой красивый, мне аж понравился! Подхожу я, значится,

к гробу тому да и лег внутрь. И так мне в нем удобно стало и хорошо, аж вылезать из него не хотелось…

— Тоже помрешь, — «успокоил» его Василий Кабанов. — Все мы здесь помрем не от ран турецких, а от чумы треклятой!

— Слышь, не скули там, пес шелудивый! — рыкнул на Кабанова Кузьма Федоров. — Еще про смерть молоть чего будешь, сапогом запущу!

— Где я? — прошептал Пугачев, и спорщики тут же прекратили перебранку.

— Емелька, ты это? — воскликнул Ерема Портнов. — А я вот бошку ломаю, ты — не ты? Одежку уланскую где–то раздобыл?

— Где я, братцы? — опять спросил Пугачев, пытаясь приподнять голову и оглядеться.

— В госпитале ты, как и мы все, — ответил Портнов. — Санитар давеча говорил, что подобрали тебя где–то в поле, далеко от войны. Раненого и чумой зараз смореного!

— Раз в память вернулся, знать, выкарабкаешься, — заверил его Матвей Галыгин. — Примета здесь такая верная имеется!

— Сам знаю, что не помру, — вздохнув, прикрыл глаза Пугачев. — Рано мне еще помирать–то.

— А мы, грешным делом, думали: все, — усмехнулся Портнов, — помрет улан безымянный!

— Как же, помрешь тут с вами, — сказал Пугачев и поискал взглядом Портнова. — Орете, как быки на кастрации. Уже успевших помереть из могил зараз подымите.

Удивительное дело — он лежал в госпитале, а не в окопе или в могиле. Гул в ушах обволакивал все густым туманом, за которым что–то происходило, порой доносились голоса соседей по кроватям или слышались шаги санитаров. А ему было все безразлично, ведь болезнь спасала его от смерти на фронте. Мысль о том, чтобы встать, вызвала в теле предчувствие боли.

Вошедший санитар быстро подошел к лежанке Пугачева. Емельян резко, хрипло раскашлялся, грудь его сотрясалась. Тело горело от высокой температуры. Санитар влил ему в рот какое–то лекарство и ушел.

Пугачев вдруг ощутил приближение смерти. Внутри у него все трепетало — легкие, кости, сердце… Конец так конец. Умирать, как оказалось, не так уж и страшно.

Но постепенно внутреннее трепетание затихло, и боль начала проходить…

* * *

Болезнь долго не отпускала Пугачева из своих цепких объятий. Соседи в бараке сменились несколько раз: кто–то из них выздоравливал, а кого–то санитары выносили из барака прямиком на кладбище.

Чума еще давала о себе знать в российской армии, но постепенно отступала. Но на смену ей стремилась не менее тяжелая болезнь — азиатская лихорадка.

Пугачев откровенно завидовал выздоравливающим и от всей души сочувствовал умирающим. Душу томила неясная тревога, которая отгоняла сон. Не спавшего уже несколько ночей кряду Пугачева разморило и клонило в этот день ко сну.

Он видел степь. Но она показалась ему унылой и однообразной, как азиатская пустыня. Емельян знал степь хорошо и любил ее. Пугачев любил бескрайние просторы, любил утренние и вечерние степные зори, любил многоцветье и разнотравье, любил запахи трав…

Он дремал и видел хороший сон. В это время кто–то уселся на табурет рядом с кроватью и легонько потряс его за плечо. Пугачев с трудом разлепил веки и увидел довольное лицо походного атамана Грекова.

— Вот, значит, ты где хоронишься, стервец? — улыбнулся доброжелательно атаман. — А мы тебя прямо обыскались все. Среди убитых нет, среди раненых тоже не сыскали. Думать начали, что убег, дезертировал наш храбрый хорунжий Пугачев!

Ни дремать, ни спать Емельян уже не мог: короткое забытье подкрепило его силы, а пришедший его навестить атаман и вовсе разогнал сон.

— Чего пялишься, будто на Христа распятого? — еще шире улыбнулся Греков. — Ей–богу рад, что хворый ты, Емеля, а не дезертир пакостный.

— Как житуха там у вас? — спросил Емельян.

— А что нам будет? — рассмеялся атаман. — Лупим турков в хвост и гриву! Им сейчас не слаще нашего приходится. Болезнь не щадит как наших, так и их. Как косой, косит басурмановы ряды!

Греков замолчал. Лицо его сделалось задумчивым и даже мечтательным, сосредоточенным на какой–то недосказанной, но, очевидно, захватившей его мысли. Атаман машинально теребил торчащие усы. Потом улыбнулся и замурлыкал под нос, как разнежившийся на весеннем солнышке мартовский кот.

— А я слыхал, что ты в бреду государем Петром Третьим себя величал? — вдруг спросил он. — Ты, случаем, не рехнулся зараз от хвори, Емеля?

— Что в бреду не ляпнешь! — уклонился от прямого ответа Пугачев.

Греков облегченно вздохнул и перекрестился:

— Ну, тогда слава Господу. А я черт–те что про тебя подумал. И ты помолись Господу Богу, Емеля, в сорочке, видать, сродился ты: ни рана тяжелая на смерть не обрекла, ни хворь черная!

Атаман доверительно коснулся руки больного:

— А что, ты и впрямь на помершего императора похож. Мне доводилось покойничка еще живым лицезреть! Ну давай не хворай, Емеля, а мне пора ужо.

Проводив Грекова взглядом, Пугачев облегченно вздохнул. Его внимание вдруг привлек всхлип с соседней кровати. На ней лежал ожидавший выписки молодой артиллерист Фома Гусев. Емельян дотянулся до него рукой и участливо окликнул:

— Ты чего, хнычешь, что ль?

Фома сел в постели, он хотел что–то сказать, но губы его затряслись и выдавили непонятные звуки. Пугачев решил — лихорадка! — и тронул было лоб парня, чтобы определить, есть ли жар, но Гусев грубо оттолкнул его руку и с озлоблением, готовым прорваться слезами, закатал штанину и выставил ногу с небольшими бурыми пятнами.

— На–ка вот, подивись.

— Лекарю о том обскажи и еще лечись, — посоветовал Пугачев.

— Говорил уже, — буркнул Фома.

— И что?

— Козел он безрогий, а не лекарь!

Пугачев никогда не видел Фому таким возбужденным и несдержанным. Он с любопытством разглядывал его и слушал его злые, порывистые слова.

— Домой хочу, в отпуск. Не хочу больше торчать в этой вонючей яме! А козел этот лекарь, чтоб пуля ему промеж рог угодила, мне и говорит: «Что ты, что ты, у тебя легкая форма…» Так что должен я, видишь ли, ждать, когда форма, будь она неладна, будет тяжелой? Насрать я на всех хотел…

Пугачеву было противно и одновременно жаль его. Он успокаивал Фому как умел. Но, успокоившись, тот сказал упрямо:

— Пущай делают со мной что захотят, но я здесь, на войне, больше не останусь. И олух я царя небесного, что не утек отсюда еще осенью.

Вечером все население госпитального барака долго пробовало успокоить Гусева. Но Фома не слушал никого. Он был таким, каким его еще никто не видел за время лечения: он ругался, матерился, орал, а на глаза наворачивались слезы.

Тогда Пугачев, побледнев от гнева, скинул с себя одеяло и показал Гусеву ноги в цинговых пятнах.

— Ну что? И мне теперь реветь зараз с тобою?

Фома смотрел на ноги Емельяна. Затем, отвернувшись к стене, накрыл голову подушкой и затих.

А утром его нашли висящим у входа в барак.

— Эх ты, придурь! — вздохнул Пугачев и, словно ничего не произошло, лег снова спать, закрывшись с головой одеялом.

Оренбургский военный губернатор — генерал–поручик Иван Андреевич Рейнсдорп, слушал доклад председателя Следственной комиссии полковника Неронова. К полковнику губернатор относился с прохладцей. Иван Андреевич смотрел на председателя комиссии и силился понять: откуда вдруг в этом изысканно–вежливом и всегда чуть ироничном столичном офицере взялась такая хватка?

— Вот так все и выглядело, — закончил доклад полковник и вложил лист в кожаную папку.

Но губернатора, который ровным счетом ничего не понял, подобное повествование отнюдь не удовлетворило.

— Постой, давай сначала, — сказал он. — Когда, говоришь, казаки взбунтовались?

— Тринадцатого января сего года, — без запинки ответил Неронов.

— А ты сам сюда, в эту помойку, напросился?

Полковник поморщился. Ему не понравились вопрос и тон, которым он был задан. Но он заставил себя улыбнуться и четко, по–военному, ответить:

— Так точно. У меня были на то причины.

— А какова причина бунта казаков яицких?

— Так я же докладывал только что! — удивился Неронов.

— То было по–казенному. А я вот хочу послушать по–простецкому и более понятному!

Но до Ивана Андреевича все еще не доходило, почему императрица прислала именно Неронова. А этот хлыщ столичный хоть сам–то понимает, куда попал? Губернатор внимательно осмотрел форму полковника: новенькая, а с ножен сабли свисает крепкий узел из желтой хлопчатобумажной тесьмы вместо блестящей золотой канители; но при этом мундир как с иголочки, без единого пятнышка.

— Так что? Почему казаки взбунтовались–то?

— Давно у них назревало, — пожав плечами, перешел с казенного на нормальный тон Неронов. — Еще с 1762 года. Атаман Меркурьев со старшиной Логиновым разошлись во взглядах, и потому казаки яицкие тоже разделились. Те казаки, что Меркурьева поддержали, помалкивали. А кто занял сторону старшины, так те все жаловались на притеснения разные от канцелярии, учиненной в войске правительством!

— А на что жаловались? — полюбопытствовал губернатор.

— Так я ж… — Неронов спохватился, откашлялся и продолжил: — Жалованье недоплачивали, налоги выдумывали, да и права и обычаи рыбной ловли как будто поурезали. На жалобы чиновники не реагировали!

— И что, за то и бунтовать вздумали? — усмехнулся губернатор.

— В тысяча семьсот шестьдесят шестом году генерал Потапов, а в шестьдесят седьмом генерал Черепанов усмиряли казаков. Многих примерно наказали.

— Видать, мало наказали, раз снова бучу поднимают. — Иван Андреевич наконец–то указал Неронову на стул: — Присаживайтесь, полковник. По глазам вижу, что вам еще есть о чем мне сказать.

Неронов недоумевал. «Непонятливость» оренбургского губернатора удивляла его, раздражала и настораживала.

— Тут еще калмыки свою лепту внесли к недовольству казаков.

Иван Андреевич что–то записал и посмотрел на полковника:

— Ты про тех калмыков, что кочуют ордами по степям между Волгой и Яиком? Но они России всегда верно служили. И границу охраняли.

— Так что калмыки–то учудили? Они же мирные, как овцы?

— Прижимать их зря много приставы начали. И они сбе–жали. В Китай.

— Ку–у–да?

— По киргизской степи в Китай! — уточнил Неронов.

— А казаки тогда почему взбунтовались?

Прежде чем ответить, полковник ненадолго задумался:

— Даже не знаю, как сказать.

— Как скажешь, так скажешь, — кисло улыбнулся губернатор. — Я пойму!

«Как же, поймешь, тупица! — зло подумал Неронов. — Доклад зачитал, а ты ничего так и не понял!» А вслух сказал:

— Яицкому войску велено было в погоню за калмыками двинуться. Их задача — остановить беглецов и возвратить обратно! Но казаки отказались исполнять повеление. И… взбунтовались! Потому мне поручено было возглавить Следственную комиссию.

— И что вы выявили?

— Под предводительством казака Кирпичникова подошли к дому капитана Дурнова и потребовали выдачи якобы задержанного жалованья. Генерал–майор Траубенберг приказал им разойтись. Но казаки проявили неповиновение. Они набросились на Траубенберга и его солдат. В результате генерал был убит, Дурнов изранен, членов канцелярии взяли под стражу, а на их место посадили «свое начальство»! Они даже, набравшись неслыханной наглости, отправили своих вы–борных в Петербург. Но не пощады просить за мятеж, а оправдать свой бунт кровавый! Но из Москвы для усмирения и наказания бунтовщиков был послан генерал Фрейман с отрядом гренадеров и артиллерией. Фрейман наголову разбил бунтовщиков. Бежавших переловили, остальных усмирили.

— И теперь разбираешься с бунтовщиками ты.

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Много их в Оренбург понагнали? — подводя черту, спросил губернатор.

— Много, — ответил Неронов.

— Мест в тюрьме хватило?

— Нет. Кого не поместили, от вашего имени рассадили по лавкам Гостиного и Менового дворов.

— Ах, да, — вспомнил губернатор, — я действительно подписывал такое распоряжение. Так чего им ожидать?

— Видите ли, должно же как–то наказываться человеческое упрямство, — улыбнулся полковник. — Особой строгости проявлять не велено, но меры будут приняты соответствующие.

— Ладно. Как вы устроились?

— Ничего. Думал, хуже будет!

* * *

Полковник Неронов уселся за стол в тюремном дворике и крикнул приставу:

— Давай, подводи по одному.

Первым подошел угрюмый казак, вид которого говорил, что он покорен, но пока еще не сломлен. Неронов нахмурил брови и сжал кулаки:

— Как звать, сволочь?

— Дык Ивашка я… Ивашка Ковшов я.

— Почему против государыни бунтуешь, вор? — крикнул полковник.

Видимо, давность минувших событий несколько подействовала на мыслительный процесс туповатого казака, и он, пожав плечами, промолчал.

— На площадь в Яицке зачем ходил? — продолжал допытываться Неронов.

— Дык, почитай все зараз ходили. И иконы в церкви брали, за то каюсь, твое высокородие!

— Только за это? — удивился полковник.

— А за что ж еще? — не меньше его удивился казак.

Неронов вскочил, подошел к казаку и ухватил его за густые волосы:

— Генерала Траубенберга бил?

— А кто его знает, — стиснул зубы казак. — Лупили кого–то. А генерал он или нет, ей–богу, не ведаю!

— Приведите Коровина! — крикнул полковник, не отпуская казака и продолжая пристально глядеть в его бегающие глаза.

Привели Коровина и поставили рядом с Ковшовым. Удлиненное лицо казака хранило какое–то сонное, тупое выражение. Потускневшие глаза смотрели в землю.

— Этот бунтовщик бил генерала? — спросил Неронов у Коровина.

— Может, и он… А может, и не он…

Коровин посмотрел на Ивана Ковшова. Было видно, что он узнал его и улыбнулся беззубым ртом, но улыбка тут же сменилась жалкой гримасой страха.

— Так ты его узнаешь? — спросил полковник.

— Узнал, — вздохнул Коровин и снова опустил глаза в землю.

Неронов приказал увести Коровина и вновь «навалился» вопросами на Ковшова:

— Ну?

— А я что? — ухмыльнулся казак. — Я ж говорю, что лупцевал офицера какого–то. А генерал он или урядник — ни сном ни духом не ведаю. Народу–то тьма было, и все лупили его.

Ковшов не таясь рассказал об избиении, которому был свидетелем и участником одновременно. Конечно, главным виновником он себя не выставлял. Неронову стало ясно, что ничего интересного он от казака не узнает.

— Куда пошли потом?

— Куда мы пошли? — переспросил казак.

Руки его заметно затряслись, он быстро сунул их под мышки. Ковшов не был хитер, не умел лгать, но тем не менее и он разобрался, какая опасность таится в этом вопросе для него.

— Пошли туда, куда и все зараз пошагали, — еле выдавил он из себя.

— Кто именно и куда пошел?

— Все, кто был.

— Тогда перечисли, кто был!

Казак поднял на Неронова широко раскрытые, полные недоумения глаза.

— Ваше высокородие, вы же зараз обещанье дали. Ежели правду скажу, живой останусь? Вы же…

Полковник размахнулся, но не ударил:

— Хочешь, сейчас в рыло твое бородатое заеду? Ты, гад, пока еще мне ни правды, ни полуправды не сказал. Говорить будешь?

Он поднес кулак Ковшову под нос:

— Видел?

— Когда войско на нас пошло, все зараз супротив грудью встали. — Казак запнулся и тяжело задышал, как после долгого бега. — А когда войско разбежалось, мы всех зараз лупить стали, — проговорил он, еще

больше бледнея. — Генерала того у избы словили. И все его зараз лупцевали чем ни попадя. А я… а я лишь пнул разок сапогом легонько.

Ковшов заплакал. Либо он не рисковал прибавить к своим показаниям еще что–то, либо сейчас говорил правду.

— А потом что?

— Когда отлупили всех, кто попался, так и разошлись зараз кто куда.

— Увести, — приказал Неронов. — Ведите следующего!

Казаки, словно сговорившись, твердили одно и то же. Вскоре

допросы порядком утомили полковника. Наконец к столу подвели крепко связанного Кирпичникова. Охранник подтолкнул его к столу ружейным прикладом. Казак двигался лениво и был, по обыкновению, настроен вызывающе, даже насмешливо.

— Что, опять лыко да мочало? — с едкой ухмылочкой спросил он.

— Заткнись. — Неронов сел за стол и сцепил в замок пальцы. — Сегодня я буду спрашивать только то, о чем очень хочу знать, скотина!

— Хочется, да перехочется, — рассмеялся Кирпичников. — Тебе уже столько наболтали, что я ничего нового тебе не обскажу!

— Тут я решаю, что слушать, а не ты, — осадил его полковник. — Ты отвечай на вопросы, а не болтай, чего захочется!

— А ты на меня не ори! — взорвался Кирпичников. — Я казак вольный…

— А ну, врежь ему, — посмотрел Неронов на охранника.

Солдат понимающе кивнул и двинул прикладом Кирпичникову

промеж лопаток. Казак охнул и невольно грохнулся на колени перед столом, за которым сидел, многообещающе улыбаясь, полковник.

— Ну что? — спросил он казака. — Ты подтвердишь слова других казаков, уже раскаявшихся?

— Предатели, предатели! — в злобном отчаянии прошипел пленник. Неронов покачал головой.

— Да, ваша карта бита. Лучше говори всю правду, собака.

Кирпичников скрипнул зубами. Глаза его сузились.

— Это ты взбунтовал казаков? — резко спросил полковник.

Казак втянул голову в плечи, опустил глаза. Он молчал.

— Не хочешь — не говори, — усмехнулся Неронов. — Про тебя уже все столько сказали, что для смертного приговора вполне достаточно. Я лично накину петлю на твою шею! Если у тебя в башке

остались еще мозги, а не навоз, то должен понимать, что я не награды раздавать сюда из Петербурга приехал!

— А что, ежели сознаюсь, то жизнь сохранишь? — нахмурился Кирпичников, и по его голосу полковник безошибочно понял, что казак сломлен и начинает торговаться.

— Обещаю! Но ты мне за это скажешь, кто еще мутит казаков яицких…

В апреле 1771 года в Оренбурге поселилась загадочная женщина. Ее красота имела сокрушительную силу, и все мужчины безумно влюблялись в незнакомку. Томные карие глаза, полные неги и страсти, обладали таинственным магнетизмом. Даже волевых, сильных мужчин ее взгляд делал послушными игрушками.

Незнакомка носила французскую фамилию де Шаруэ, а звали ее Жаклин.

Проживала госпожа де Шаруэ в гостинице со слугой — японцем Нагой. Наглый здоровяк никого не подпускал к своей госпоже и всегда находился рядом с Жаклин.

Официальным занятием красавицы–француженки была торговля женскими шляпками, которые ей регулярно поставляли из Парижа. Шляпки были хороши и пользовались большим спросом у оренбургских модниц. Но злые языки поговаривали, что француженка имеет и другой доход, значительно превышающий шляпный.

Теплым летним вечером госпожа де Шаруэ прогуливалась в центре города. Рядом с ней важно вышагивал адъютант губернатора — капитан Александр Васильевич Барков. Он выглядел старше своих лет; высокий, стройный, черные глаза выделялись на бледном лице. Кроме того, Барков не говорил грубостей, в то время как подавляющее большинство дворян Оренбурга рубили сплеча.

— Черт побери, меня удивляет, прекрасная Жаклин, — болтал капитан, шагая рядом с госпожой де Шаруэ, — что вы прячете свою божественную красоту в этом степном захолустье. Ваше место даже не в Париже, а в сказочном Эдеме!

— Вам это кажется странным, месье Барков? — улыбаясь, проворковала француженка. — Если все красивые люди будут проживать только в столицах, кто же тогда будет сиять в провинциальных городках?

— Вы правы, милая Жаклин, — пробормотал комплимент влюбленный капитан. — Но место ваше все же не здесь, а, на худой конец, в Москве или Петербурге!

— Оставьте, капитан. Оренбург очень милый городок, и здесь живут замечательные люди. А в высшем свете Москвы или Петербурга я бы показалась вам, месье Барков, настоящей дурнушкой.

— Вы непростительно клевещете на себя, прекрасная Жаклин!

— И не думаю. Вы, наверное, мало видели по–настоящему красивых женщин, капитан?

Барков хотел ответить какой–то любезностью, но перед ними внезапно появился слуга де Шаруэ и что–то сказал своей госпоже на не понятном капитану языке. Японец тут же исчез. А красивые глаза госпожи де Шаруэ загадочно засверкали.

— Прошу простить меня, месье Барков, — сказала она, — важное дело заставляет меня покинуть вас.

— Какие важные дела могут быть у красивой женщины? — удивился тот.

— Не государственные, — прошептала Жаклин, одаривая его на прощание очаровательной улыбкой. — Из Парижа мне привезли новые шляпки.

Оставив капитана, госпожа де Шаруэ поспешила к гостинице.

* * *

Двое мужчин дожидались прихода Жаклин в ее гостиничных апартаментах. Они сидели за столом и молча разглядывали комнату, восторгаясь вкусом госпожи де Шаруэ.

Потолок комнаты был окрашен в небесно–голубой цвет и усыпан золотыми звездочками. Два амурчика держат в руках цветок, с центра которого свисал на шелковых шнурах массивный позолоченный светильник. Стены завешаны персидскими коврами, а пол выложен разноцветной мозаикой в виде звезды. Высокие двери завешаны синим бархатом. У стен, в хрустальных вазах, стояли розы и издавали приятный дурманящий аромат. Вокруг стола — высокие позолоченные стулья, обитые голубым китайским шелком. Здесь хозяйка принимала гостей.

Ожидавшие госпожу де Шаруэ гости были одеты в куртки и штаны из гладкой кожи, в тяжелые желтые сапоги с толстыми подошвами, под которыми хрустел хрупкий мозаичный пол. Лишь

белые воротники да широкополые шляпы указывали на принадлежность гостей к дворянству.

Как только Жаклин впорхнула в комнату, мужчины встали и изысканным поклоном поприветствовали ее.

— Я рада вас видеть, месье Флоран, — улыбнулась Жаклин, — и вас, месье Анжели.

Госпожа де Шаруэ села в узорчатое кресло у окна. Потрясенные французы, позабыв обо всем, топтались у стола и пялились на женщину. Они были поражены ее неземной красотой.

Жаклин можно было дать лет двадцать пять с небольшим. Статная, живая; из–под шитой жемчугом шляпки на белую шею спадали черные кудри. Высокий гладкий лоб говорил о недюжинном уме, а прямой тонкий нос, трепещущие розовые ноздри и зеленые, но необычайно блестящие глаза, — о хитрости. А сердце, а душа? Трудно сказать. Холеное тонкое лицо порой вспыхивало благородным воодушевлением, порой выражало злую насмешку, иногда освещалось неотразимой улыбкой, а порой становилось холодным, как мрамор. Только полные, чуть приоткрытые губы да беспокойные движения свидетельствовали о том, что в этой женской головке бьется горячая кровь. Кто видел, как ее высокая грудь вздымается, рвется из пут шелкового голубого платья, как обвивает ее стройный стан кожаный поясок, как нетерпеливо переставляет она по полу свои ножки в белых сапожках; кто все это видел, тот, без сомнения, должен был признать, что эта женщина рождена для любви и страсти! Но любила ли она когда–нибудь?

— Черт подери! — воскликнул месье Флоран. — Уже который раз вижу тебя, Жаклин, но, как и в первый раз, теряю дар речи!

— Ты не стареешь, а молодеешь и хорошеешь! — вторил ему месье Анжели.

— Ах, господа, — улыбнулась им с благодарностью госпожа де Шаруэ, — я тоже счастлива вас видеть!

— Мы в этом не сомневались ни малейшим образом, — сказал за обоих, учтиво кивнув, Флоран.

— Надеюсь, вы явились не с пустыми руками, господа? — с ядовитой улыбочкой поинтересовалась Жаклин.

— Гм–м–м! — смешавшись, хмыкнул Флоран. — Разумеется, нет! Мы привезли все, как было обещано.

— И на вас не напали по пути разбойники? — спросила Жаклин, улыбаясь уже презрительно. — Говорят, их много развелось в дикой степи.

— К счастью, нет, — ответил Анжели. — Атаман разбойников — нам друг. Он даже любезно сопроводил нас прямо до стен Оренбурга.

— И много вы привезли? — насторожилась Жаклин.

— Достаточно, чтобы развязать войну и выиграть ее, — улыбнулся, отвечая, Флоран. — Если потребуется, то его величество даст еще столько же.

— Ваш король щедр, — нахмурила красивые брови Жаклин. — Только вот никак не пойму, зачем ему нужен бунт казаков в российской глубинке?

Французы переглянулись, после чего Анжели сдержанно ответил:

— Мы всего лишь слуги своего короля и беспрекословно исполняем его августейшую волю.

— И мы не задаем вопросов, касающихся интересов Франции, — поддержал его Флоран. — Советую и тебе не делать этого.

— Ваш король мне не указ! — вспыхнула Жаклин. — И я не хочу рисковать жизнью даже ради любимой вами Франции!

Гости еще раз переглянулись. Флоран повернулся к Анжели и улыбнулся ему:

— Наша многоуважаемая госпожа, видимо, позабыла, кто она есть и для чего сюда пожаловала?

— Она еще, очевидно, позабыла, чей кушает хлеб и благодаря кому все еще жива? — не глядя на Жаклин, сказал Анжели.

Оба француза весело рассмеялись и, зная, что хозяйка злобно смотрит на них, пожали друг другу руки.

Месье Флоран, словно недоумевая, пожал плечами и покачал головой, после чего вкрадчиво заговорил:

— Так вот, друг мой Анжели, я так и не досказал тебе историю о прекрасной Анне из немытой России. Точнее, об ее первом преступлении, открывшем счет многим кровавым деяниям этой опасной во всех отношениях леди!

Жаклин напряглась и впилась пальцами в подлокотники кресла. Но французы сделали вид, что не заметили перемены, происшедшей в поведении прекрасной хозяйки.

— Я слушаю, друг мой, — кивнул Анжели и бросил взгляд на Жаклин. — Скажу больше: хозяйку этой обители тоже заинтересует ваш рассказ, месье.

— В один из дней в доме князя Бибикова, в Москве, появилась новая горничная. — Флоран посмотрел на раскрасневшуюся Жаклин и продолжил: — Юная, живая, непосредственная и необычайно красивая. Ее отец, кажется, разорившийся пекарь, свел счеты с жизнью при помощи куска мыла и веревки. Так вот в горничных эта бойкая особа долго не засиделась. Обобрав князя до нитки, она бежала из Москвы с юным красавцем.

Флоран заговорчески подмигнул застывшей в кресле Жаклин и повернулся к Анжели:

— Но, видимо, красавец быстро утомил Анну, и вскоре его хладный труп был найден в Петербурге на берегу Невы с черными от яда внутренностями.

— И она понесла за это наказание? — спросил Анжели со скучающим видом.

— Увы, я спешу разочаровать вас, друг мой, — усмехнулся Флоран. — Этой кровавой девице удалось скрыться! И более того, она сумела покорить богатого, но недалекого графа, не вылезающего из своего имения, и благополучно подвести его под венец.

— А фамилию этого графа вы не знаете? — спросил с издевкой Анжели.

— Обижаешь, сударь мой, — покачал головой Флоран. — Его фамилия…

— Довольно, хватит! — воскликнула, вскакивая, Жаклин. — Мне неинтересно слушать ваши непристойности.

— Ну, друг мой Флоран, я слышал немало презабавных историй, в которых рассказывалось о коварных женщинах. К счастью, все они русские. Француженки на такие гадости не способны! А наша замечательная Жаклин вновь полюбила Францию и нашего короля, протянувшего ей когда–то руку помощи. Не так ли, прекрасная Жаклин?

Госпожа де Шаруэ с трудом сдерживала свое неутомимое желание вцепиться когтями в гнусные физиономии гостей и разорвать их.

— Не знаю, — хрипло ответила она, облизнув пересохшие губы.

— А я знаю, — грозно посмотрел на нее Флоран. — Мы спасли Анну от заслуженной петли. Мы дали ей все, что она сейчас имеет! И она должна твердо усвоить впредь, что за любезность надо отвечать любезностью. Его величество дал Анне новое имя и свое подданство, и она должна…

— Довольно! — взвизгнула Жаклин. — Идемте разгружать товар и убирайтесь к черту, месье французы.

Вместе они спустились на улицу.

— Где повозки? — тихо спросила госпожа де Шаруэ у Анжели.

— У твоего шляпного салона, — ответил он.

— Много привезли?

— Сто бочонков.

— Сто бочонков золота?!

От услышанного Жаклин едва не лишилась дара речи.

— Тс–с–с, — оглянувшись, цыкнул Флоран. — Не золота, а меди. Казаки и за медные деньги растрясут всю Россию, — беря под руку госпожу де Шаруэ, прошептал Анжели.

И они отошли от гостиницы.

* * *

Слуга француженки проводил хозяйку и ее гостей долгим внимательным взглядом. А когда их фигуры растаяли в поглотившей город темноте, спешно перебежал улицу и остановился под деревом в скверике у кабака. Не успел Нага коснуться рукой дерева, как возле него, словно из–под земли, вырос бродяга.

— Это я, Садык, — тихо сказал тот на кайсацком.

— Заткнись, ишак! — рыкнул Нага, хватая его за грудки. — Сколько раз предупреждал, чтобы не смели произносить моего имени даже во сне.

— Прости, — захрипел перетрусивший мужчина. — Я… я…

Нага отпустил его, брезгливо поморщился и вытер руки носовым

платком.

— Скажи всем, чтоб сидели и не высовывались.

— А как же французы? — прошептал озадаченно байгуш (разбойник). — Ты же сказал, что они привезут много денег?

— Деньги они привезли, только медные, — раздраженно ответил Нага. — Ждать еще надо.

— А что, нам и медные сгодятся, — загорелся байгуш. — Лишь бы их много было. А то люди роптать начинают!

— А ты им скажи, — лицо Наги перекосилось от злобы. — Скажи всем, пусть ждут и не высовываются. Хозяйка шкуру сдерет с любого, кто только ослушается!

Нага схватил байгуша за горло и сдавил его пальцами:

— Или ты забыл, как поступает госпожа с ослушниками?

— Нет, не забыл, — захрипел несчастный, вздрогнув от грозного предупреждения. — Всем скажу. Всем… Сам зарублю каждого, кто только помыслит ее ослушаться!

Вдоль стен тюремной камеры громоздились двухъярусные нары, сколоченные из крепких досок, застланные поверх слоя соломы тяжелыми грубошерстными одеялами. Надзиратель показал Ковшову на нижние нары слева.

— Над тобой будет спать Кирпичников, а Злобин тут, напротив, с Матвеем Беспаловым, оба они сейчас на допросе.

Вытянутый в длину прямоугольник, запах влажной земли и затхлости — склеп на десять гробов; вслух надзиратель этого, конечно же, не сказал.

— А кто, скажи на милость, здесь до меня томился?

— Того уже нет. Его уже в солдаты забрили. Так что устраивайся: я тебе скажу — такие удобства ты ни в одной другой тюрьме не найдешь. Погляди вот, даже подушка имеется. Правда, одна только. Но ничего, будете спать на ней по очереди!

— А кто здесь томился? — спросил Кирпичников, указав на отведенные ему нары.

— Тебе–то какая разница? Тоже, поди, уже на войне турецкой в окопе головушку сложил.

Надзиратель ушел, закрыв за собой дверь.

— Поди, и клопов здесь тьма тьмущая, — озадаченно почесал бороду Ковшов.

— А ты думал, муха навозная! — Кирпичников похлопал по спине Ковшова. — Тюрьма без клопов и крыс — не тюрьма! Я вот еще не поленюсь и своих всех клопов тебе зараз подкину, чтоб язык твой болтливый до корня отгрызли.

— Дык испужался я, — заморгал удрученный Иван Ковшов. — Он же от жизни отрешить зараз грозился.

— А ты и в портки наложил. А еще казаком себя называешь, ишак вислоухий.

— Как мыслишь, что с нами будет? — поспешил переменить тему Ковшов.

— Спасибо** яси <zr~ кажут и наградят тебя за то, что своих оговорил.

— За что?

— За то, что -^угг -д—ютив воли государевой рыпнуться посмели.

— Как ты 4?

— За то, что бунг-т учинили, бестолочь.

— Так то бу^т &-ыл? — глаза туповатого казака поползли из орбит: — А я‑то \, I. ¦ ил, что пошумели мы малость, и все тут.

Едва ли Kojpnn-™^ ников смог бы объяснить Ковшову, почему их за то, что -7ти». не «отшлепали» по–отечески, а усадили на

тюремные Нар^д. Отн предпочел придвинуть один из стоящих у окна табуретов. Но не ^^спел сесть, как от двери послышался грозный окрик надзирр–дгел5ас г

— Всем сгонять рыла каторжанские! Кто шелохнется, покуда

я дверь OTBopsj^o, <5*ашку отверчу!

«Еще гОрег*{ллк ""привели». — первое, что пришло Кирпичникову в голову при |Ч, иде арестанта, вводимого в камеру, его бледного, как известь, лнцрт со сведенными судорогой губами, открывающих короткие -кые от табака зубы. Кирпичников не сдержал

язвительной у^пы&~*си:

— Еще одного героя» привели. Чую, всем нам здесь скучно зараз не будет.

— Наверное^, епдье много народу приведут, — вздохнул располагав–шийся на Наралс Т<~«—»типов.

— А ты не JlaxioM Жарков? — воскликнул Кирпичников, узнав

казака из Яиц^а.. Тебя–то чего ради воли лишили? Ты ж и без того

блаженным ду–рнедм всегда был?

— Не знаку — г»_хныкал Жарков, размазывая слезы по лицу грязными куликам:, и — Схватили, в зубы двинули — и в телегу.

Кирпичнц^ов ^задумался. Красноречивые картины прошедших событий вдру.*- ВСт~ sunn перед ним: припомнились эпизоды боя, кровь, вопли и о~т~чаяния крики разгоряченных битвой казаков.

— Эх. зазр. з* мы «гее затеяли, — вздохнул он. — А ведь все по–людски зараз справите» хо—г елось.

— А что Геятер Е*» С нами будет, господи? — поскуливал на нарах

Ковшов. — ж знать–то мог, что бунт это.

— Да буц^ теб«жилы–то драть, христарадник. — Кирпичников, сжав кулак, оттоЕипыренным большим пальцем указал в землю. —

В могиле все равны будем! Что барин, что казак, что полковник столичный!

— Неужто казнят, господи? — продолжал стенать Ковшов.

— Тебя — нет! — зло пошутил Кирпичников. — Казнят завсегда только казаков! А таких, как ты, пустобрехов и вралей, только выпорют камчой примерно и домой без портков отпустят.

К концу дня камера была переполнена до отказа, а грозный надзиратель все приводил и приводил арестантов, которым в камере уже стоять становилось тесно.

Ночь узникам показалась вечностью, а наступающее утро пугало неизвестностью. И все же оно наступило…

* * *

Утром председатель Следственной комиссии полковник Неронов проснулся раньше обычного. На полдень был назначен отчет комиссии перед губернатором с последующим оглашением решения комиссии относительно взбунтовавшихся яицких казаков. Неронов тер озабоченно лоб, размышляя, как ему не переборщить с выбором наказания.

Громыхала Русско–турецкая война. Ко всем бедам, с нею связанным, прибавилась еще и смута в собственном доме. Придется затратить немало сил, чтобы бунт не повторился. Слишком мягким быть нельзя: казаки не должны почувствовать допускаемую в отношении них вынужденную слабину и получить по заслугам.

Вдруг полковник вздрогнул и оторвался от своих мыслей — у дверей его комнаты зазвенели шпоры, и на пороге появился Александр Васильевич Барков, адъютант губернатора.

— Господин полковник, — официальным тоном начал офицер, — доброе утро! Меня послал его высокопревосходительство губернатор!

— Что желает Иван Андреевич? — спокойно спросил Неронов.

— Его высокопревосходительство велел передать, что не может присутствовать лично на заслушивании отчета комиссии. Но он дозволяет поступить с казаками так, как велит закон!

— Но присутствие губернатора обязательно, — нахмурился Неронов.

— Его высокопревосходительство так не считает. Он пришлет на площадь своего представителя. Честь имею! — капитан развернулся и ушел.

— Что ж, представитель так представитель, — недоуменно пожал плечами полковник и закончил свою мысль подвернувшейся на язык пословицей: — Кума с возу — кобыле легче.

* * *

Ближе к полудню оренбургские зеваки и завсегдатаи всяческих зрелищ стекались со всех городских улиц на площадь у Гостиного двора.

Люди переговаривались между собой, делясь догадками и обмениваясь слухами: кого из яицких казаков сегодня будут сечь или казнить, кого пожалеют и отпустят, или кого забреют в солдаты. Эти праздные люди, собравшиеся у Гостиного двора, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год чувствовали себя как бы участниками тех великих исторических событий, которые происходили в городе по «велению» губернатора.

Полковник Неронов сидел за столом, накрытым красным сукном, вместе с другими членами комиссии. Ему хорошо были видны угрюмые лица казаков, приведенных для заслушивания выводов комиссии, а заодно получить то, что причиталось за бунт.

В первом ряду — казак Кирпичников, и с ним рядом те, кто больше всех «отличился» во время бунта. Кирпичников смотрел в землю, взгляд же стоявшего справа от него Ковшова метался по толпе зевак. Неронову не жалко было этих людей. Они виноваты, их руки в крови солдат и офицеров Российского государства. И напрасно зачинщик Кирпичников держится спокойно, напрасно надеется на снисходительность комиссии. Теперь ему придется вынести многое, и будет ясно, настолько ли он крепок физически, как его «несгибаемая воля».

Покается ли бунтарь Кирпичников? Исправим ли он?

Вожак мятежников выглядел, как и на следствии, вызывающе дерзко. Умирать приготовился. Вот Ковшова немного жаль. Прозрел бестолковый казак, да поздно! Рядом с ним Коровин. Поджал тонкие губы, глядит в одну точку перед собой. А вот и Матвей Гордеев, тот самый, который подбивал казаков на бунт, предпочитая «не высовываться» самому. Он не избивал генерала Траубенберга и капитана Дурнова, но высказывал такие речи, от которых кровь закипала в казачьих жилах. По нему видно, что Гордеев удивлен, что стоит здесь, на площади, что не увильнул, прозевал подходящий для того случай. И никак не может себе этого простить.

Из–за плеча выглядывал казак Чумаков. Он как–то сморщился, померк, грустно смотрел на членов комиссии. Интересно, о чем думает этот бунтарь? Оплакивает былую жизнь или со злобой жалеет о том, что не имеет возможности разрубить головы сидящих за столом людей, готовящихся объявить ему и всем остальным казакам заслуженный приговор?

Из второго ряда видно заросшее черной бородой лицо Степана Рукавишникова; он с плохо скрываемой ненавистью косился на охранников из–под насупленных густых бровей. Видимо, жалеет об утраченных степных просторах, о кистене и сабле. Мало кровушки пролил, упырь проклятый…

Пахом Жарков ерзал возле Рукавишникова. Его голова то появлялась, то исчезала за головами казаков переднего ряда. Полубезумный Жарков сегодня юродивым не выглядел. Он словно хотел оттесниться от окружающих его бунтарей, а некуда.

Рядом с ним неистово молился Авдей Горохов. Этот хитрый казак хотел казаться блаженным. Но комиссии доподлинно известна его кровавая роль во время бунта. Так что теперь отвертеться ему не удастся…

Все эти казаки и многие другие, стоявшие с ними рядом, оказались вместе не случайно. Пришло время платить за содеянное.

Полковник Неронов кратко зачитал доклад о ведении следствия, длившегося пять месяцев, и огласил причины, по которым «собраны» на площади у Гостиного двора яицкие казаки. Когда он перешел к заключительной части доклада, над площадью нависла мертвая тишина.

Ровный голос полковника перечислил имена главных мятежников. Толпа зевак заволновалась, ожидая услышать смертный приговор. Но председатель комиссии обманул ожидания всех — как оренбуржцев, так и приготовившихся к самому худшему бунтарей.

— Кирпичников, Гордеев, Чумаков, Рукавишников, Горохов… — Неронов зачитал еще пятнадцать фамилий и посмотрел на членов комиссии, сидевших справа и слева от него: — Подвергнуть наказанию кнутом, по пятьдесят ударов каждому! Затем всех сослать в Сибирь!

Над площадью поднялся гул разочарования. Зевак не удо–влетворила мягкость наказания, так как большая их часть желала услышать смертный приговор. Толпа обвиняемых казаков ответила радостными восклицаниями.

ПОЛКОВНИК вынужден был прервать свою речь, пока восстановится порядок.

— Ковшов, Коровин, Жарков… — Неронов зачитал чуть больше сотни фамилий. — Забрить в солдаты и отправить на фронт!

Чтение «обвинения» закончилось прощением остальных участвовавших в бунте казаков с условием, что они присягнут на верность государыне.

Незаметно пролетело четыре часа. Наказание и повторную присягу назначили на среду, и заседание полковником Нероновым было объявлено закрытым. Люди начали расходиться, бурно обсуждая все, что услышали.

Неронова окружили члены комиссии и местные дворяне, наперебой приглашая его отобедать в честь завершения работы комиссии.

Неронов чувствовал себя усталым. Все снова прокатилось через его сознание — через сердце. Хотя смертная казнь не была назначена никому, собранная картина бунта казалась страшной и зловещей. Терзала к тому же тревога относительно «мягкости» наказания. Одобряют ли его действия и решения в Петербурге?

В конце концов усталость понемногу стала отступать, а тревога — нет.

Закрыв за собой двери, адъютант Барков застыл в предписанной позе, и губернатор уже заранее знал, что он сейчас услышит: устами капитана с ним будет говорить председатель Следственной комиссии полковник Неронов, которого Иван Андреевич тщательно избегал под различными предлогами. Он отказался даже участвовать в «судилище» над яицкими казаками, хотя обязан был это сделать. Губернатор не хотел сейчас выслушивать Баркова, но выставить за дверь своего адъютанта тоже не мог.

— Председатель Следственной комиссии полковник Неронов удивлен вашим отказом принять участие…

«Начинается!» — подумал Иван Андреевич, а вслух сказал:

— Душа не лежит у меня к этому остолопу! Скользкий какой–то. Бунтовщиков зачем–то в Оренбург приволок. Разбирался бы с ними там, в Яицке, а меня бы в свои делишки не впутывал.

— А он недоволен был, — подлив масла в огонь, заулыбался лукаво адъютант. — Когда я сообщил, что вы вместо себя представителя пришлете, лицо у полковника вытянулось, и он стал похожим на коня!

— А он и есть конь! — нахмурился Иван Андреевич. — Сдается мне, что он и здесь обстановку пронюхивает.

— Н-не думаю, — позволил себе заметить Барков. — Насколько мне известно, комиссия занималась исключительно казаками!

Слова капитана почему–то вызвали бурю негодования в груди губернатора. В волнении он поднялся и подошел к окну, повернувшись спиной к адъютанту, который продолжал стоять в шаге от двери. Этот хитрый малый, вероятно, заметил возбуждение губернатора. Но если у него есть хоть капля догадливости, то он сейчас же покинет кабинет, чтоб губернатор мог подумать в одиночестве, как быть дальше.

Но Барков продолжал стоять, как вкопанный. В какой–то момент Ивану Андреевичу пришло в голову накричать на адъютанта — чего он еще тут ждет?! Но губернатор вовремя осознал неприемлемость такого решения. Он повернулся и строго спросил:

— Вам нравится состоять при моей особе, Александр Василье–вич?

На лице адъютанта обозначилось недоумение, но он быстро справился с собой.

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Вот уже минуло семь месяцев, как вы прибыли в Оренбург. Характеристики и послужной список у вас в порядке. Но мне почему–то хочется больше знать про вас, Александр Васильевич! Почему столь доблестного и положительного офицера отправили служить в наше захолустье?

— Для меня служить Отчизне нигде не зазорно!

От слов Баркова губернатора передернуло. Когда капитан замолчал, он закусил нижнюю губу, заложил руки в карманы и подошел вплотную к адъютанту:

— Сдается мне, что и ты с того поля ягода. Поди, «присматривать» за мной в Оренбург послан?

— Я прибыл сюда служить России! Шпионское ремесло — дело не мое!

— Берегись, если твои слова далеки от правды. А то можешь сломать себе ребра и лишиться головы одновременно!

— Да я…

— А я тебе говорю: пошел вон, Александр Васильевич!

— Разрешите идти? — вытянулся адъютант.

— Уже разрешил.

Как только надоедливый адъютант исчез из кабинета, губернатор вздохнул. Но не успел он вернуться к столу, как дверь снова распахнулась и вошел секретарь.

— А тебе чего надо? — нахмурился Иван Андреевич.

— Председатель следственной комиссии полковник Неронов требует видеть вас, — доложил секретарь.

— Он еще и требует?! — воскликнул сердито Иван Андреевич. — Что этому остолопу от меня опять понадобилось? Чтоб у меня кусок встал поперек горла при виде его гнусной физиономии? Что ж, пусть войдет. Надеюсь, эта встреча будет у нас последней.

Вошедший Неронов вежливо поклонился. Губернатор смерил его с головы до ног высокомерным взглядом и сказал презрительно:

— Что еще, полковник? Что вы так усердно рветесь в мой кабинет? Вы плохо выглядите. Опять, наверно, придется выслушивать какой–нибудь сумасшедший отчет?

— Я бы хотел поговорить с вами о серьезных делах, — стараясь быть предельно вежливым, сухо ответил Неронов.

— Говорите, не стесняйтесь, — сказал Иван Андреевич, усаживаясь за стол, но не предлагая полковнику садиться. — Здесь только я один и внимательно тебя слушаю.

— Простите, ваше превосходительство, что я вам досаждаю, но я уже четыре раза просил принять меня. Вы все уклоняетесь от встречи, а я ведь состою на службе у императрицы!

— Ну-с, послушаем. — И губернатор зевнул, небрежно скользнув взглядом по председателю Государственной следственной комиссии.

— Вам известно, — продолжал спокойно Неронов, — что я послан сюда выявить причины бунта яицких казаков и наказать их. Но, простите за резкость, вы, наверное, забыли о документе с моими полномочиями, как забыли и то, что не являетесь здесь единственным хозяином? О вашем недостойном поведении я доложу в Петербург!

— Ваше право, друг мой, — зло засмеялся Иван Андреевич. — Только не забудьте указать, что, убоявшись бунтовщиков, ваша комиссия проводила следствие подальше от беспокойного Яицка, в спокойном во всех отношениях Оренбурге!

— Я не обратил бы внимания на то, как вы обходились лично со мной, — жестко продолжал полковник. — Но я не могу молчать, как вы относитесь ко мне как к лицу государственному! А вы не боитесь, что в Оренбурге может случиться то же самое, что и в Яицке?

— Нет.

— Позвольте спросить — почему?

— Потому что наши казаки — люди смирные и законобоязненные.

— Но вы тоже не больно–то жалуете их «волей»? Да и поборы мало уступают яицким.

— Это ваши жалкие домыслы, милейший.

— Я уезжаю, а вы остаетесь, — улыбнулся полковник и протянул копии документов. — И молите Бога, чтобы не оказаться в шкуре ныне покойного генерала Траубенберга.

Неронов учтиво поклонился и вышел за дверь.

— Этот мерзавец меня оскорбил! — воскликнул Иван Андреевич, выпучив глаза. — Но ничего, я сейчас сам отпишу в Петербург относительно его чертовой комиссии.

* * *

Капитан Барков вышел из кабинета губернатора. Иван Андреевич бесцеремонно оскорбил честь и достоинство своего адъютанта. Его оскорбил человек, в чьей неуравновешенности он не сомневался.

До предстоящей встречи с Безликим оставалось еще довольно много времени. А потому капитан Барков решил напиться. На него редко нападала подобного рода блажь, но сегодня как раз и накатило.

Капитан зашел в кабак и занял пустующий столик в углу заведения. Кабак быстро заполнялся людьми. Когда, приняв изрядную дозу, Барков собрался уходить, за его столик подсели поручик Еремин и казачий урядник Фролов.

— Вот те раз, — радостно воскликнул Еремин, — сам адъютант губернатора в этом аду! Кто бы мог подумать?!

— А он что, не человек, что ль, — ухмыльнулся урядник. — Порой так накатит, что до смерти нажраться хочется, прости господи.

Обзаведясь собутыльниками, Барков пожал плечами, посмотрел с тоской в сторону двери, и веселье продолжилось.

Когда они опорожнили третью бутылку, Фролов извлек откуда–то еще фляжку водки. Но, как ни странно, языки выпивох ничуть не отяжелели. Темы разговоров становились все слаще и упоительнее.

Барков быстро закрыл глаза и сразу же их раскрыл, чтобы наполнить зрение дымом прокуренного помещения, грязной серостью стен, накрывающих столы скатертей. Вот так! Теперь он здесь, и существует лишь то, что он видит.

О губернаторе он вспоминать не хотел. Уж лучше изрядно напиться. Водка, однако, уже кончилась. Урядник Прокоп Фролов потряс над стаканом опустевшей фляжкой и пьяно ухмыльнулся:

— Кажись, все до донышка дожрали, господа хорошие.

— Хозяин! А ну поди сюда! — Еремин попытался встать, чтобы придать своему приказу больший вес, но это ему не удалось.

Зато хозяин все понял: щелкнул пальцами, и услужливый официант спешно поднес требуемую бутылку водки.

— Разтудыт твою мать! — пьяно выругался Еремин, дождавшись, когда урядник отойдет, чтобы справить малую нужду. — Я хочу кое- что тебе сказать. Теперь, когда мы тут одни. Ведь я совсем не такой, как раньше, но когда пробудешь в этом захолустье подольше, сам поймешь. Если бы я имел связи в Петербурге, ноги бы моей здесь не было! Я тут усыхаю… А душе простор требуется!

Поручик еще что–то пробормотал себе под нос и пьяно ухмыльнулся:

— А ты чего сюда приперся? Что, некому было словечко замолвить?

Он покачал недоверчиво головой и закончил, не дожидаясь ответа на свои бессвязные вопросы:

— А теперь я хочу спать. Помоги мне добраться до дома.

В это время у столика появился хозяин кабака с громилой огромного роста. Хозяин понимающе посмотрел на пьяного поручика и кивнул громиле:

— Пантелей, помоги его благородию!

Пантелей бережно взял Еремина на руки и осторожно, как засыпающего ребенка, понес его к выходу.

Скоро вернулся урядник Фролов. Он был уже до того пьян, что отсутствие поручика даже не заметил. Казак вылил в себя содержимое стакана и посмотрел на Баркова стеклянными глазами:

— А ты что? Ждешь отдельного приглашения? — И, взяв недопитый поручиком стакан, протянул капитану. — На–ка вот… хлопни за здравие…

Барков протянул ему корку хлеба. Урядник сунул ее в рот и стал жевать. Проглотив корку, Фролов выпучил на Баркова пьяные глаза и слюнявым ртом спросил:

— Ты меня знаешь?

Барков утвердительно кивнул, хотя сидевшего перед собой человека видел впервые в жизни.

— Фролов я, Прокоп Силантьевич, — двинул себя кулаком в грудь казак. — Берлинский урядник. Да меня все вокруг знают да почитают.

— Сколько тебе годков стукнуло, Прокоп Силантьевич? — спросил Барков, подливая в стакан урядника водку.

— Господь даст, скоро пять десятков стукнет, — ответил урядник, поставив локти на стол. — Пять десятков отмерил, а что видал? Эх–хе…

— Ну, что–нибудь да видал, — улыбнулся Барков.

— Фигу я зрил за службу государеву! — казак свел пальцами фигу и занес ее над столом: — У нас только барчуки живут как люди. А мы…

— Что, так худо живется? — спросил капитан.

— А ты думал! — урядник грохнул кулаком по столу и, не обращая внимания на присутствующих, громко продолжил: — Все зараз прахом идет. Кругом одни поборы! Ты думаешь, яицкие казаки от хорошей жизни бунт подняли? А вот ежели наши за сабли возьмутся…

Фролов выпил, занюхал рукавом и продолжил:

— Казаки наши — что порох! Поднеси огоньку — и бах. В Илеке был, в Сакмарске… Много где был я. И везде, скажу тебе, благородие, бляха муха, на пределе…

Урядник ткнулся лицом в тарелку с квашеной капустой и захрапел. Барков встал и подозвал хозяина.

— Захаживайте, господин офицер, — залебезил хозяин заведения, получая деньги. — Всегда у нас рады людям государевым!

— Премного благодарен.

Барков натянул на руки перчатки и вышел из кабака. До назначенной встречи оставалось совсем немного времени. Он быстрым шагом дошел до Урала. Тут из–за кустов его окликнул Безликий:

— Я здесь, Александр Васильевич!

— Отлично!

— Ну, что нового? — спросил Барков, сгорая от нетерпения.

— Новостей пруд пруди, — ответил Безликий.

— А именно?

— Француженка Жаклин именно та особа, которую мы так долго и старательно ищем!

— Значит, не промахнулись, — довольно улыбнулся капитан, мгновенно протрезвев.

— В самую точку угодили, Александр Васильевич. Но она виновна не только в том, за что мы ее ищем.

— Даже так?

— Именно. В этом городе «наша» особа осела с куда более грязными помыслами, чем те поступки, которыми она уже успела вдоволь усладить свою черную душу!

Как только забрезжил рассвет, Ляля пошла в лес за грибами. Она находила их всегда. Даже в зимнюю стужу, когда кругом в лесу снег, грибы будто специально поджидали ее: беленькие шампиньоны в теплой влажной земле, а опята на пеньках — стоят себе, желтенькие, на черных ножках, и мороз им не страшен.

Собирать грибы ее научила Серафима. Была ранняя осень, деревья стояли нарядные, под ногами шуршали листья, пахло свежестью. Ляля увидела под осиной, в зеленой травке, как на картинке, дружную семейку белых в темных шляпках толстячков. С тех пор девушка влюбилась в грибы. В свободное время стала ходить с Серафимой в лес, если поблизости останавливался их табор.

В лесу Ляля радовалась всему: и воздуху, и листьям, и запаху влажной земли, а уж к грибам относилась, как к детям, так и приговаривала: «Красавчики мои, деточки лесные!»

Встречавшиеся в чащобе хищные звери не пугали ее. Рядом с Лялей они вели себя мирно и ласково урчали, когда девушка гладила их…

Как только табор раскидывал шатры у какого–нибудь села или города, слухи об удивительной цыганке немедленно облетали население, и к Ляле, как к чудодейственной иконе, тянулись люди.

Она ставила на ноги годами прикованных к постели, исцеляла незаживающие язвы.

— Расскажи нам свои секреты, — с завистью просили цыганки из табора.

Но девушка только качала головой:

— Этому научить невозможно. Способности к целительству переданы мне от родных!

Молодой цыган Вайда без памяти влюбился в Лялю. Но девушка не отвечала ему взаимностью. Она ко всем юношам табора относилась ровно и доброжелательно, не выделяя никого.

Не добившись ответной любви, пылкий Вайда возненавидел девушку. Он поклялся, что если она не выйдет за него замуж, то больше не выйдет ни за кого. Может быть, сгорающий от ревности и ненависти, Вайда уже давно убил бы Лялю, если бы она не пользовалась покровительством своей тетки, которую цыган сильно боялся.

Вайда преследовал девушку повсюду. Однажды, напившись вина, тайно пошел за нею в лес. Волосы встали дыбом у парня, когда он увидел, как Ляля подняла с земли огромную ядовитую змею, обвила тварью свою руку и, поднеся головку змеи к своему лицу, стала что–то шептать. Потом погладила ползучую тварь и опустила на землю. Вайда, замерев, смотрел на происходившее. Вернул его в действительность голос Ляли:

— Зачем следишь за мной?

— Любая девушка в таборе пойдет за мной, только поманю, — опомнившись, нагло заявил Вайда. — И ты моей станешь, как ни противься!

— Забудь об этом, — рассмеялась ему в лицо девушка.

Рассвирепел цыган, нож выхватил, но Ляля неуловимым движением выбила у него из рук оружие. Она гнала незадачливого ухажера до самого табора. Лишь завидев шатры, девушка остановилась и проводила смеющимся взглядом убегавшего Вайду.

Шагая по лесу, Ляля восторженно трогала глянцевые, влажные от росы листья. Склонялась над мшистыми кочками и ласково дразнила ретивых муравьев, перегораживая им дорогу палочкой.

Она подолгу разглядывала гигантские стволы. Огромные корни раскорячились, переплелись узлами, они были плоскими — не уходили в землю, а стлались по верхнему покрову земли. Вот почему их подмыла вышедшая из берегов река. Какова же сила воды?! И Ляля, содрогаясь, представила себе наводнение и треск, и скрип, и грохот лопающихся от напора воды корней.

Пролетали бабочки — она замирала на месте, затаив дыхание, чтобы не испугать их.

Поддавшись нахлынувшему на нее чувству, Ляля запела старинную цыганскую песню о любви и верности. Ее слушателями были сумрак зарослей, яркие пятна света на листве, молодые побеги тальника, мшистые кочки, птицы, дикие звери, которые могли быть где–то рядом.

Вдруг послышался хруст. Девушка обхватила ствол молоденькой осины и ждала. Деревце было такое дружественное, теплое, клейкое, от него пахло грибами и древесной смолой. И жизнь была такая чудесная, и она не могла кончиться вот так, ни с того ни с сего. Сердце громко застучало, да так, что заломило в висках.

Из–за поваленного дерева показалась высокая шапка, потом дымок из трубки, и вот уже человек виден целиком. Накинув на голову платок, Ляля застыла. А человек приближался. Но это был не тот, кого она ждала в лесу. От незнакомца веяло холодом и злом и исходил тяжелый запах смерти.

Не помня себя, закрыв лицо руками, она закричала, как кричат, когда отгоняют от себя нечистую силу: «Огонь, пропади!» Ей казалось, что один из страшных снов, часто посещающих ее ночью, вдруг стал явью, что она не в лесу у ласковой речки Сакмары, а в какой–то непроходимой чаще, среди болот. Вот перед ней сам лесной хозяин — леший, заросший густой бородой так, что лица не видно. Он стоит, сжимая в руке посох, а хмурые его брови нависли над глазами. Но призрак, возникший перед ней, не двигался с места, никакие заклинания не помогли. Он подошел к девушке и на цыганском языке сказал:

— Не бойся, Ляля, я не зверь, а человек! Я пришел, чтобы сказать только два слова!

И только сейчас девушка узнала Вайду. Одежда на нем была грязная и латаная в нескольких местах, сапоги развалились.

— Уходи, — сказала Ляля наконец. — Я буду кричать, пока не сбегутся люди! Иди своей дорогой.

Цыган помолчал. Посмотрев на Лялю с жалкой улыбкой, он тяжело вздохнул и стал бесцельно ковырять землю у ног острым концом своего посоха.

— Ляля, я не собираюсь причинять тебе зла, — заговорил Вайда, загораживая ей путь, когда она попыталась уйти. — Я такой же смертный, как и все, и у меня свое горе. А горе мое — ты, Ляля! Ты отравила мне жизнь. Это ты сделала меня таким, какой я сейчас есть! Это ты…

Вайда говорил еще долго, но девушка уже не слушала его слов. Ляля стояла, прижавшись спиной к дереву, а когда порывалась уйти, Вайда с беспощадной решимостью хватал ее за руку. «Сейчас возьмет меня за горло, придушит и выбросит в реку, — с ужасом подумала девушка. — Да что это я так его боюсь, в самом деле?!» — тут же сказала она себе.

— Уходи — или пожалеешь, что связался со мной!

— А я не боюсь твоего колдовства, — ответил Вайда, сдавливая ее руку. — Мне и смерть не страшна, так как жизнь без тебя хуже смерти!

— Тогда я прокляну тебя, — пригрозила Ляля и так посмотрела в глаза парня, что тот отпустил ее руку. — В аду гореть будешь. Вечно!

Она попятилась.

— Постой. — Вайда снова загородил ей дорогу.

— Отойди — или прямо сейчас услышишь мое проклятие.

— Боже мой! — воскликнул цыган. — Но почему я не убиваю тебя? Что же меня удерживает?

— Пойди прочь! — зло сказала Ляля. — Не загораживай мне дорогу!

То ли слова ее подействовали на Вайду, то ли обещанное проклятие, но он глухо зарычал и юркнул в кусты.

— В следующий раз убью тебя, грязная девка! — крикнул он уже из леса, и эта угроза вскоре растаяла в кронах деревьев.

* * *

Наступивший день заявил о себе нещадной жарой. Воздух тяжелел от предгрозового напряжения, но голубое небо оставалось чистым — нигде ни облачка.

О чем бы ни думал кузнец Архип, все вызывало у него горечь. За что бы ни брался, все валилось из рук.

Лука Барсуков уже давно забыл к нему дорогу. Что ж, юношу можно было понять. Его жгла обида. Будь он постарше и поумнее, то непременно сообразил бы, что Архип к его «бедам» непричастен. Невесту Луки сосватали без участия кузнеца, а цыганка…

Кузнец с тоской посмотрел в сторону дома Мариулы и тяжело вздохнул. Каждое воспоминание о Ляле будило в сердце необъяснимую тревогу и тоску.

«А может, сходить на охоту?» — мелькнула в голове спасительная мысль. Охота и рыбалка — как раз то, чего ему сейчас не хватало. Прогулка по лесу с ружьем поможет избавиться от душевной тревоги и навести порядок в голове.

Взяв ружье, небольшой запас зарядов и краюху хлеба, Архип вышел за ворота. По привычке бросив мимолетный взгляд на стены крепости, на крышу дома Мариулы, он кисло улыбнулся и пошагал в лес.

Выйдя на проселок, кузнец быстро отыскал знакомую тропу и ускорил шаг. Настроение стало улучшаться. За высокими деревьями, у берега реки Сакмары скоро открылись густые шиповни- ковые заросли. Горячий летний ветер доносил оттуда шум, долгий и глубокий. Архип полной грудью вдохнул воздух и вступил в цепляющиеся за одежду заросли шиповника.

Славное дело — охота…

Но Архип, хоть и был рьяным охотником, сейчас думал о другом. Как много земли занимали густые шиповниковые заросли! А сколько в них водилось зверья и птицы — не счесть. Однажды ему даже пришлось здесь встретиться с голодным подраненным волком. Пришлось схватиться с матерым врукопашную и задушить его…

Сбоку вспорхнул фазан и, немного пролетев, опустился впереди, в зарослях. Архип снял с плеча ружье и взвел курок. Слева от него вспорхнули еще две птицы. Архип вскинул ружье, нажал спусковой крючок. Прогремел выстрел. Подстреленный фазан камнем свалился в кусты.

Окружавшая кузнеца тишина была разорвана. Отовсюду стали взлетать сотни встревоженных птиц. Глупые, они не понимали, что устроенный ими самими же переполох только на руку охотнику. Архип стрелял, быстро перезаряжал ружье и стрелял снова.

Прекратил палить он лишь тогда, когда осталось всего два заряда. Сняв вещевой мешок, Архип бродил среди цепляющихся кустов и подбирал запутавшихся в них мертвых птиц.

Когда он добрался до берега затона, стая уток поднялась с воды и пролетела над его головой. Воздух зашелестел от взмахов сотен крыльев. Архип невольно залюбовался птицами.

Сзади с легким треском шевельнулись кусты, словно их раз–двинули рукой. Архип оглянулся: кто–то ходит. Вероятно, крупный зверь. Зарядив ружье одним из двух оставшихся зарядов, он взвел

курок. Все внутри радостно затрепетало от ожидания крупной добычи.

Осторожно ступая, чтобы не вспугнуть животное, Архип двинулся в сторону затона. У берега он едва не наступил на подстреленного вяхиря и нагнулся, чтобы его поднять. И в это время сзади грянул выстрел.

Пуля разорвала кожу на бедре, но, не задев кости, улетела в заросли. Зазвенело в голове. Архип попытался выпрямиться, оглянуться. Но раздался второй выстрел, и Архип со стоном грохнулся на землю и замер, только верхушки прибрежного торна сильно закачались.

Вторая пуля пробила грудь, но, к счастью, не задела жизненно важных органов. Когда Архип открыл глаза, огонь жег его тело. Кузнец шевельнулся, и тогда нестерпимая боль пронзила внутренности. Он прикрыл глаза и попытался понять, насколько тяжело ранен и хватит ли сил добраться до дома Мариулы.

Казак крикнул что было мочи, но лишь слабый хрип вырвался из его кровоточащей груди. В душу закрался страх.

Архип не хотел поддаваться этому чувству и решил ползти. Он собрался с силами и, зажав кровоточащую рану на груди, пополз вперед.

Этим же утром двор Данилы Донского огласился душераздирающим криком. Разъяренный атаман держал в руке камчу. Лицо его горело, глаза яростно сверкали, он трясся от гнева. Перед ним завывал от боли, закрывая голову руками, Пантелей Еремин. По лицу казака струилась кровь; по двору дикими прыжками скакал атаманов конь Кыргыз.

— Ах ты, вражина! — орал Донской. — Ты почто мою скотиняку губишь? Это так ты долг свой передо мной отрабатываешь, голодранец?

— Дык, я зараз как лучше хотел, — хрипел Еремин и смотрел на грозного атамана затравленным взглядом. — Я ж хотел, чтоб Кыргыз водицы испил. Он же запалился от скачки.

Донской побледнел, бросился на провинившегося казака и замахнулся большим волосатым кулаком:

— Сейчас как двину вот в рыло, песий сын. Ты что, аль запамятовал, что запаленного коня не следует зараз водицей поить, покуда не остынет? А ты его ледяной колодезной водицей опоить хотел!

Атаман двинул Еремину кулаком в лицо, да так сильно, что несчастный только охнул и упал на землю без чувств.

— Ах ты, вражина. Ах ты, врак. Червяк навозный!

Взбешенный, Донской замахнулся камчой, но чья–то железная

рука остановила его. Он обернулся и увидел перед собой урядника Петра Белова.

— Будя, поостынь, Данила! — спокойно сказал Белов. — Не со зла он, а по тупости своей, ручаюсь!

— Что такое? — заорал атаман, смерив урядника полным ненависти взглядом. — Ты что? Приперся ко мне незваным, да еще встреваешь куда ни попадя?

— Петро, вступись, защити, — размазывая по лицу слезы, взмолился Еремин. — Ты ж знаешь, что я не могу чего худого супротив своих замысливать!

— На кой черт ко мне заявился? — спросил Донской, злобно глядя на Белова.

— По делу безотлагательному, — так же спокойно ответил урядник.

— По какому, говоришь? — прорычал атаман.

— По государеву, безотлагательному. Губернатор нарочного с пакетом прислал!

— А чего он меня не сыскал?

— А я почем знаю. Подскакал к моим воротам и кликнул меня, даже с коня не слезая.

Донской схватил пакет и разорвал его дрожащими пальцами. Дочитав документ до конца, он вложил его в пакет и уже спокойно спросил:

— А куда посыльный–то подевался?

— Как куда? Обратно ускакал.

— И ответа не дождался?

— Видать, не нужен ответ губернатору–то!

Атаман покосился на всхлипывающего Еремина:

— Эй ты, образина чертова. Надевай скорее малахай и беги по городку, казаков зараз на круг кликни.

— Я сейчас, я мигом, — вскочил «нерадивый» казак, довольный, что гнев с атамана слетел, и он легко отделался.

— Всем обскажи, что пущай пополудни к церкви стекаются.

Еремин пулей вылетел за ворота и исчез из виду.

— Вот аспид ползучий, — улыбнулся невольно атаман, — еще коня моего хоть пальцем коснется, расколю башку, как тыкву!

Он вновь посмотрел на пакет и ткнул локтем в бок урядника:

— Ступай за мной в избу, архангел–спаситель. Сейчас по стаканяге врежем — и поразмыслим над Губернаторовым предписанием!

* * *

На площадь перед церковью вынесли стол. Его тут же накрыли зеленым сукном, положили бумагу и поставили чернильницу. Писарь Гордей Тушканов с важным видом занял свое место.

Вокруг царило необычайное оживление. Толкались сгорающие от нетерпения казаки, а чуть дальше, прямо у ступенек храма, — любопытные казачки. Урядник Белов подшучивал над побитым атаманом Пантелеем Ереминым, у которого синяк под правым глазом переливался на солнце всеми цветами радуги. Григорий Мастрюков и Степан Коновалов наседали на Никодима Барсукова, интересуясь, как идет подготовка к предстоящей свадьбе. Поп Серафим отвечал на вопросы Лариона Санкова и Егора Зверева, которых вдруг заинтересовали некоторые вопросы религии. Тархей Волков интересовался у Кузьмы Брынцева, как будут делить сенокосные угодья. Матвей Куракин с видом похотливого кота с интересом рассматривал разнаряженных молодых казачек. Облокотившись на стол, стоял Никодим Вороньжев и что–то пытался втолковать писарю. В стороне молча сидел Лука Барсуков. Он был мрачен и задумчив, словно какая–то тяжесть давила его душу.

Атаман Донской сел за стол рядом с писарем и вертел в руках пакет губернатора.

А казаки все валили и валили на площадь, разговаривая, крича, бряцая оружием.

Стоило вглядеться в этот бурлящий поток, в довольные бородатые лица казаков, в их искрящиеся глаза, и становилось ясно, что это людское море обманчиво и в любую минуту может взволноваться.

Прошло полчаса. Шум и гомон все усиливались.

— Чего не начинам? — слышалось со всех сторон.

— Вроде все тут, почитай, собрались?!

— Что, начнем? — повернув голову к атаману, спросил писарь.

— Давай начнем, помолясь, — ухмыльнулся Донской.

Он встал. Над площадью сразу стало тихо. Атаман повернулся к церкви и, крестясь, заговорил:

— Господи, внеси разум в наши головы и не допусти в наши споры несправедливости!

— Господи, не оставь нас! — прозвучало одновременно из множества уст.

Шум стих.

— Браты–казаки! — выкрикнул атаман. — Согласно обычаю я велел кликнуть круг, чтоб зараз зачитать всем депешу губернаторскую!

— Одобрям! Одобрям! — заревели казаки.

Донской достал из пакета листок бумаги. Он читал медленно, заикаясь и повторяя чуть ли не каждое слово. Едва атаман закончил «честь депешу», Иван Григорьев вскочил со скамейки и закричал:

— Кто как, а я ни хрена ничего не уразумел!

— Что ты не разумеешь, пень трухлявый? — заорал на него Петр Белов. — В среду, через неделю, казаков яицких править будут за бунт. А нам всем зараз предписано губернатором в оцеплении стоять сообча с казаками бердскими, илецкими и оренбургскими!

— Братов–казаков пороть будут, а мы охраняй правежников хреновых? — недовольно крикнул Евдоким Горохов.

— Не хреновых, а государевых! — погрозил ему кулаком атаман. — Ты тут лишнего не бреши, а то самого на правеж сейчас выведу!

Шум поднялся над площадью. Рев и крики разбушевавшегося круга, возгласы возмущения смешались с бряцаньем сабель, хохотом и бранью. Казаки кивали на атамана, который стоял за столом, точно истукан, зажав в руке злосчастную депешу.

— Не одобрям зараз пикету! — заорал Григорий Мастрюков. И его поддержало много голосов.

— Ты что, очумел, хрен толченый? — загремел, грохнув кулаком по столу, Донской. — Ты на что общество подбиваешь, злыдень?

— На справедливость, вот на что! — смело ответил Мастрюков. — Чего нам эта курва немецкая хорошего сделала? Влез в губернаторское кресло и поборы чинит. Я эдаких немчин на Прусской лупастил в хвост и гриву.

— Не горлань ереси, Гришка! — снова погрозил ему кулаком атаман. — Ей–богу, без правежа, сейчас прям рукою своею скулу тебе сверну!

— А я прям испужался, гляди–ка, аж в штаны зараз навалил, — зло огрызнулся неугомонный Мастрюков. — Пущай губернатор ко псам валит, а мы лучше об сенокосе поболтаем!

— Одобрям! Одобрям! — оживились присмиревшие было казаки.

Атаман не ожидал таких крамольных настроений среди казаков, но внешне оставался спокойным. Он, продолжая стоять за столом, немного подался вперед, вслушиваясь в общий говор, и, когда до его ушей долетело, что все казаки заняли сторону Мастрюкова, покачал укоризненно головой. В этот момент они переглянулись с Петром Беловым, и урядник хитро улыбнулся. Казаки, позабыв о порядке и своем достоинстве, кричали, ругались матом и при этом удивлялись, откуда такой гул над площадью.

Белов встал со своего места и подошел к столу. Он поднял руку, требуя внимания:

— Ну что зазря глотки дерете, бошки горячие? Мы что здесь собрались? Аль запамятовали?

Толпа спорящих разом затихла, и все посмотрели на урядника, которого хорошо знали в городке и уважали.

— Ты что, Петруха, аль тоже что полезное обсказать захотел? — послышался чей–то голос.

— А что, имею на то право, — усмехнулся Белов. — Как я погляжу, вы совсем охренели. Болтаете что ни попадя и радуетесь, как блаженные.

Он сорвал с головы шапку, но не бросил ее оземь, как ожидали казаки, а положил на стол.

— Я вот зрю промеж баб Мариулу. Она, почитай, самая мудреная в городке и много чего повидала. Может, подскажет что эдакое, об чем нашим бошкам осмыслить не с руки?

— Ты, видать, сам того, с коняги съерашился, — загудело несколько казаков. — Где это видано, чтоб баба на круге казаков поучала?

Противников оказалось намного меньше, чем тех, которые с готовностью поддержали урядника:

— А что, пущай скажет! Какие–никакие, а мозги у баб тоже имеются.

Опираясь на клюку, Мариула подошла к столу. Она присела на табурет, поданный писарем, и доброй улыбкой поблагодарила его:

— Спаси Христос, касатик! Кто старость чтит, тот душу от грехов избавляет!

Мариула поправила на голове платок, прислонила клюку к ноге и тихо сказала:

— Что вы зазря базлаете, казаки хорошие? Будто тыща чертей вселилась в ваши глотки. Орете, а сами и не ведаете, об чем.

— Ты дело говори, — насупился Мастрюков. — И вообще, не бабье ваше дело — в кругу казаться.

— Может, и не наше, — хитро прищурилась Мариула. — Только вот к моим словам сам атаман Василий Арапов зараз прислушивался! А вот слушала я сейчас тебя, Гришка–горлопан, да диву давалась. А ведь смышленым дитем рос! Резвый, шустрый. Так вот, — продолжила она, — почитай всех вас я касалась. Кого из чрева материнского, как Гришку, вынимала, а кого апосля от хворей и наговоров колдовских спасала. Неужто не выслушаете меня сейчас?

— Говори! Одобрям! — загудели казаки.

— Хочу сказать, что ополоумели вы, касатики, раз атамана своего слушать не желаете! — продолжила Мариула. — Вы ж его сами выбрали! И в чем его вина, раз сам губернатор всем вам в оцеплении велит стоять? Вас же не правеж чинить заставляют?

— Да не желаем мы немчуру слушать! — пробубнил, пряча глаза, поостывший Мастрюков. — Он же гад…

— Я тоже его не люблю, — перебила казака Мариула. — Тогда что? Он здесь власть государева. Что шибко беззакониям потакает — верю! Поборы увеличивает? Тоже верю! А не думаете ли вы, что отказом своим гнев губернаторский на Сакмарск навлечете?

Мариула замолчала, обводя казаков пристальным взглядом. Не услышав возражений, она продолжила:

— Поборы еще больше будут, помяните слово мое. С яицкими казаками в сговоре обличат, бунтовщиками обзовут и вам всем апосля правеж учинят! Покудова Господь не отвернулся от нас, слушайте атамана и почитайте зараз волю его!

Мариула встала, поклонилась кругу и пошла не спеша к церкви, а казаки, точно окаменев, безмолвствовали.

Проводив свою неожиданную союзницу полным благодарности взглядом, атаман начал свою речь сдавленным голосом, выдавшим, что в душе у него все кипит и бурлит:

— Ну? Кто еще об сенокосе трындить хотит? Кого еще слова Мариулы не убедили?

— Господь с ним, с сенокосом, — встал со скамьи Белов. — Всего на три дня уезжаем! Поди, не шибко умаемся за срок такой малый. И на косьбу силов зараз вдоволь останется.

— Три дня–то! — загудели казаки. — Дык три дня зараз можно и на одной ноге простоять!

— Так что, составляем список–то? — прогудел все еще красный от гнева атаман.

— Любо! — под держали его на этот раз дружно казаки. — Одобрям. Марай бумагу, Гордейка! Списки так списки!

От общего числа казаков Сакмарского городка отрядить в Оренбург решили половину. Вторая же часть должна была нести службу в крепости. Кочевники всегда рядом, и без охраны городок оставлять нельзя.

Когда все вопросы были решены, атаман встал и приготовился объявить круг закрытым, но в это время…

— Гляди, Ерофей, Степка твой малой бежит! — ткнул локтем в бок Бочкарева Матвей Гуляев.

— Чего это он? — сказал озабоченно Ерофей. Он привстал и, прикрыв глаза ладонью, увидел бегущего со всех ног мальчонку.

Казаки недоуменно переглянулись и тоже вскочили, глядя на приближавшегося Степку. Мальчуган подбежал к отцу не стесняясь, схватил его за руку и, с трудом переведя дыхание, закричал, вращая испуганно глазенками:

— Там… там…

Никто не понимал, что он хочет сказать, в том числе и его отец. Ерофей взял мальчика за плечи, легонько встряхнул и спросил:

— Ну чего заладил? Говори, чего испужался.

У Степки в глазах блеснули слезы.

— Там, в лесу, кузнеца Архипа застрелили! — сказал он жалобно. — Его сейчас цыганка Мариулина зараз в городок тащит.

— Ты что мелешь, Степка? — нахмурился Ерофей. — Кто тебе такое поведал?

Мальчик заговорил чуть не плача:

— Мы на рыбалку с Васькой Волковым пошли. В лес вошли, а там — цыганка. Она ревет, а сама зараз кузнеца волоком тащит. А он в крови весь и не дышит!

— А Васька–то где? — спросил обеспокоенно Тархей Волков.

— Он тама остался, чтоб цыганке подсобить, — ответил Степка.

— Айда все в лес, казаки! — крикнул атаман. — Что–то в башке зараз не укладывается известие это!

Казаки дружно вскочили со скамеек и поспешили за атаманом. Только Лука Барсуков понуро побрел домой. Никто не заметил, как смертельно он побледнел.

Ляля отсутствующим взглядом смотрела в сторону реки. Неожиданная встреча с Вайдой испортила настроение. Она все еще чувствовала себя несчастной и потерянной.

Табор ушел, и она осталась совершенно одна. Но встреча с Вайдой… Ляля успела отвыкнуть от него, но одиночество и чувство вины перед ним не позволяли девушке думать о Вайде плохо. И все–таки она не могла не видеть его злые замыслы, которые огорчали ее. Его навязчивость и настырность возмущали девушку. И почему он не ушел с табором?

Сейчас Ляле нужно было думать о себе и о том, что ей предстояло сделать. Она твердо знала, что выполнить волю Господа только ей одной под силу.

До ее слуха донесся звук выстрела. Потом еще и еще.

«Кузнец охотится! — улыбаясь, подумала девушка. — Удачная, видать, идет у него охота…»

Потом стрельба надолго стихла. А когда Ляля задумалась о своем прошлом, стрельба возобновилась. Но стрелял кто–то другой.

«Охотники? — предположила девушка. — Нет, так охотники не стреляют. Кажется, что–то случилось там, в зарослях шиповника».

Ляля поставила лукошко с грибами у ног, выпрямилась и посмотрела в сторону зарослей. На душе было тревожно. Ведь она пришла в лес специально для встречи с кузнецом. Ляля знала, что он будет охотиться, а потом…

Из–за деревьев вышел человек. Он шел быстро осторожной и мягкой охотничьей поступью.

— Вайда, стой! — крикнула Ляля сердито и побежала за ним. — Ты что там натворил?

Не оборачиваясь, человек тоже побежал — быстро, ловко маневрируя между деревьями. Девушка уже догоняла его, когда он юркнул в густые заросли дикого хмеля. Ляля бросилась было за ним, но сильный удар кулаком в лицо оглушил ее.

Когда Ляля очнулась, в лесу стояла тишина, словно ничего не произошло. Разбитая губа саднила. Девушка всхлипывала и бранилась.

«Нет, это был не Вайда! — подумала она. — Хотя похож очень! Но Вайда не мог меня ударить! Да и к чему ему от меня прятаться, если мы виделись и разговаривали с ним только что?»

Долго блуждала Ляля в зарослях шиповника, спотыкаясь о старые корневища. Но ей никто не встретился. Только ветер, усиливаясь, с шумом шевелил колючие кусты. Девушка, приблизительно наметив место, откуда слышались выстрелы, теперь сбилась с пути. Она остановилась и осторожно потрогала кровоточащую губу.

«Может, все–таки с кузнецом ничего не случилось?» — думала она.

Она опять закружила среди колючих, цепляющихся шипами за одежду кустов. И вдруг… Что это?

Наполненная дичью котомка кузнеца висела на кусте шиповника, рядом лежало его ружье. Она присела на корточки и осторожно, пальчиком потрогала найденные вещи.

Тревожная мысль пронзила все тело. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, и крик призыва сам вырвался наружу.

— Архип, кузнец, где ты?!

Никто не ответил. Ляля продолжила поиски. Но не успела сделать и десяти шагов, как увидела человека, лежавшего на боку в кустах.

— Архип! — воскликнула девушка и поспешила к нему. — Архип, ты жив?

Кузнец молчал. Его черные брови были сведены гримасой боли.

Дрожа от страха, Ляля попыталась посадить Архипа. Задрав рубаху, она вытерла кровь с его груди и осмотрела рану. Девушка осторожно приложила ухо к его груди.

— Боже! Он жив! — взволнованно прошептала она.

Ляля ощупала спину кузнеца, рука покрылась сгустками крови. Девушка разорвала платок, одну часть приложила к ране на спине, другую приложила к груди, из которой тоже сочилась кровь. Архип застонал.

— Воды, — прохрипел кузнец. — Водицы, христа ради.

— Нельзя тебе воды пока еще, — зашептала девушка. — Вставай, айда до дома. Я помогу тебе!

Кузнец открыл глаза, но по его взгляду невозможно было определить, узнает ли он ее.

— Ну, давай помоги мне, — беря Архипа под руку, заговорила Ляля. — Ты такой огромный и сильный. Я не справлюсь без твоей помощи.

Девушка, напрягая все свои силы, подняла кузнеца. Она подставила под его руку свое хрупкое плечо, а правой рукой обвила его талию:

— Ну, пошли с Богом!

Они шли, продираясь через заросли, не отдыхая. Ляля совсем выбилась из сил, когда они вышли на край леса. Оставалось только перейти чащу и…

— Нет мочи больше, — простонал кузнец, ноги его подкосились, и он рухнул на землю, увлекая за собою девушку.

— Ты обожди, я сейчас. — Ляля взяла его за руки и посмотрела ему в глаза. — Смотри мне в глаза, — сказала она таким голосом, что у раненого Архипа побежали по телу мурашки.

Однако он послушно исполнил требование. Взгляды их встретились.

— Твою боль забирает земля, — продолжила Ляля. — Твою немочь забирает лес! Тебе становится легко, и сила возвращается в твое тело!

Кузнец почувствовал прилив сил. Боль в груди отступила, а в голове прояснилось.

— Вставай, — приказала девушка и отпустила руку кузнеца.

Архип встал и, как будто только увидев девушку, радостно воскликнул:

— Ляля, это ты?

— Ступай за мной! — приказала девушка и пошла вперед через лес в направлении городка.

Кузнец пошел следом. Он шагал удивительно легко, как будто к себе в кузницу для работы. Но Ляля видела, как постепенно синеют губы раненого и лицо становится совершенно белым, как все больше темнеют полоски под глазами. Ее охватил страх. Девушка чувствовала, что еще немного — и Архип умрет на ее глазах от потери крови.

— Ну, еще, еще немного! — приободрив себя, сказала Ляля. — Потерпи еще немного.

Вдруг она увидела ребят, идущих через лес к реке с удочками в руках.

— Стой, — приказала она Архипу.

Тот послушно выполнил ее команду.

— А теперь ложись на траву и спи, — вновь приказала Ляля, едва сдерживая рыдания, клокочущие в груди.

Кузнец беспрекословно выполнил и эту команду. Когда глаза его закрылись, девушка повернулась к остолбеневшим детям и позвала их:

— Сюда, сюда, быстрее.

Оба мальчика послушно приблизились.

Не теряя времени, Ляля ткнула пальцем в грудь мальчика, стоявшего ближе к ней:

— Как тебя зовут?

— Степкой, — прошептал испуганно мальчуган, глядя то на девушку, то на лежащего у ее ног окровавленного кузнеца.

— Беги в городок и позови людей. Скажи, кузнеца ранили, и если не поспешат, то помрет он!

Как только Степка, сверкая голыми пятками, скрылся за деревьями, Ляля погладила оставшегося мальчугана по коротко стриженным и выгоревшим под летним солнцем волосам:

— А ты к реке сбегай и принеси воды.

* * *

— Эк тебя угораздило, Архипушка, — сказал, склонившись над раненым кузнецом, атаман. Затем он резко повернулся к застывшим за его спиной казакам: — Ну, чего зенки пялите? Берите его да к телеге тащите. Только осторожно, в нем чуть душа теплится.

Тархей Волков и Ларион Санков осторожно подняли Архипа. Они уложили его на подстилку и понесли.

Ляля не выдержала и разрыдалась.

— Ну–у–у, будя реветь–то, — неуклюже обнял ее за вздрагивающие плечи атаман. — Лучше обскажи, где отыскала его?

— В кустарниках, — всхлипнула девушка. — Выстрелы услыхала.

— А откель проведала, что это Архипка там?

— Не знаю. — Ляля вытерла слезы и посмотрела на атамана. — Я увидела, как через лес бежит кто–то. Я за ним, а он мне кулаком в лицо, а сам в чащобу!

— Кто таков? — насторожился атаман.

— Не знаю, — пожала плечами девушка.

— Да откуда ей знать, — вздохнул Петр Белов. — Она же как к нам в городок из табора перебралась, так от Мариулы носа не высовывала.

— А ты что в лесу сама делала? — не обратив внимания на высказывания урядника, спросил у Ляли атаман.

— Грибы собирала, — ответила девушка.

— Может, еще кого наблюдала?

— Да, цыгана видела, — после короткого раздумья ответила Ляля. — Цыгана Вайду. Он остался, чтобы меня в табор вернуть.

— А что он в лесу делает?

Девушка пожала неопределенно плечами:

— Живет, наверное.

— Это тот цыган, что зараз в Сакмарск табор притащил, — догадался Белов. — Он еще тогда на Архипку с ножом бросался.

— Знать, это он! — нахмурился атаман. — Что ж, сыщем, дознаемся.

— Я его без ружья видела, — предупредила Ляля, пожалев, что сообщила казакам о своей встрече с Вайдой.

— Он его обронить или бросить мог. — Атаман посмотрел на девушку. — Айда с нами, место укажешь.

Ляля отрицательно покачала головой:

— Нет. Я с кузнецом поеду. Мариула без меня не сможет его спасти!

* * *

Казаки пролазили почти все колючие заросли шиповника — цыгана нигде не было.

Петр Белов крыл матом на весь лес и твердил, что помнит «ехидну» до мельчайшей черточки.

Как бы то ни было, цыган лазил по лесу неспроста. Зачем он вертелся у городка, зачем бежал от Ляли, зачем ударил ее кулаком?

Когда день пошел на убыль, а поиски так и не увенчались успехом, Донской взревел от возмущения и злости.

— Вот что, атаман, — сказал Белов, — если цыган выйдет к городку, мы его легко сцапаем. Но рыскать по лесу в потемках… Бес его знат, где он тут хоронится?

— Что, уже умаялся? — огрызнулся Донской. — Искать будем до тех пор, покуда не словим поганца!

— Слышь, Данила, — обратился к атаману Григорий Мастрюков. — Здесь недалече, выше по реке, шалаш добротный есть.

— Что ж, давай показывай, — велел атаман. — Может, там он и хоронится, упырюга? Живого ли, мертвого ли, а поганца зараз сыщем!

Отряд казаков двинулся вдоль речного берега. Данила Донской и Петр Белов шли впереди. Они были уже в нескольких десятках метров от шалаша, когда Мастрюков заметил маленькую фигурку, продирающуюся сквозь густой лес в одном направлении с ними. Остановив казаков, Донской осторожно скользнул за ней и, выхватив из ножен шашку, крикнул:

— А ну стой, паскуда, не то в куски измахрячу враз!

Подойдя ближе, Донской увидел улыбающееся лицо Ляли. У нее

был довольный и вместе с тем виноватый вид.

— Ты чего это здесь блукаешь? — резко спросил атаман. — Ты ж давеча говорила, что Архип без тебя не выживет?

Ляля облизнула обветренные губы, втянула воздух и сказала:

— Кузнец уже не помрет. Мы как раз вовремя его подлечили.

— Обожди, — прервал девушку подошедший Белов. — Откуда ты свалилась на наши головы?

— Я шла за вами, чтоб Вайду уберечь от расправы скорой. Он, может, и не виноват, а вы…

Донской осуждающе покачал головой:

— Ступай домой, и немедля.

— Не пойду! — дрожащим голосом возразила Ляля. — Я заблужусь. Я боюсь ночью идти одна!

— Вот язва! А сюда зараз в темень идти не испужалась?

— Не испужалась, — сказала Ляля, пряча улыбку.

К ним подошли все казаки. Куракин ахнул и пытался подмигнуть девушке, но она и не собиралась замечать его.

— Ничего, атаман, — сказал Белов. — Куда ж ее теперь денешь?

Отряд двинулся дальше. Ляля шла следом. Добравшись до шалаша, окружили его со всеми предосторожностями. Но внутри никого не оказалось. Атаман, Белов и досужий Мастрюков все осмотрели и обнаружили, что в шалаше кто–то жил. По всем признакам, один человек. Он жарил рыбу над костром, но, видимо, не ночевал. Атаман оставил четверых казаков в засаде, а с остальными пошел дальше. Ляля была не прочь, чтобы оставили ее: она сильно устала от быстрой ходьбы и от возни с раненым Архипом. Но Донской и слушать ее не хотел, и девушка пошла с отрядом.

Не застав цыгана в шалаше, атаман помрачнел. Глаза Донского горели охотничьим огнем. Он упорно искал следы и проклинал

все больше сгущающиеся сумерки. Белов, напротив, был спокоен и весел.

Наступила ночь. Скоро они заприметили отблески костра, мерцающие впереди.

— Там кто–то есть, — тихо сказал атаман. — Слышите?

Казаки ничего не слышали, но Мастрюков потянул носом и подтвердил:

— Дымком зараз тянет.

Атаман тихо распорядился: он и Матвей Гуляев подойдут к костру и выдадут себя за рыбаков. Казаки во главе с Беловым тихо окружат место. Если у костра разыскиваемый цыган, он может попытаться бежать и прыгнуть в реку. Казаки должны словить мерзавца даже в воде.

Атаман и Матвей передали казакам свои шашки, верхнюю одежду и пошагали к костру.

— О, да тута рыбку жарят!

У Донского был мирный, спокойный голос, без дрожи.

Казаки между тем тихо окружали место.

— Ты что, давно здесь? — поинтересовался Донской.

— Нет, пришел только, — ответил молодой мужской голос.

Ляля вздрогнула и сжалась. Она узнала голос Вайды и теперь искренне жалела цыгана, на которого надвигалась беда. Ляля решила, если Вайде будет что–то угрожать, она немедленно поспешит к нему на помощь.

Но в это время девушка услышала дикий рев и шум борьбы. Она кинулась вперед еле живая от страха и увидела два сцепившихся тела. Пыльные вихри взлетали вокруг мужчин.

Матвей Гуляев прыгнул на сцепившихся, пытаясь разобрать в темноте, кто из них Донской, а кто Вайда. Цыган по–звериному выл и тяжело сопел, короткие ругательства на цыганском срывались с его губ.

Гуляев получил сильный удар кулаком в челюсть, но из схватки не вышел. Казак лишь крепко выругался и вцепился в кудри цыгана, со всей силой вдавливая его голову в землю.

— Попался, сволочь! Сейчас посчитаемся! От меня не уйдешь! — хрипло выкрикивал атаман.

— Как есть вляпался, паскудник! — вторил Матвей, держа голову обессилевшего и задыхавшегося цыгана. — От сакмарских казачков никогда не уйдешь!

Остальные казаки подтянулись к костру. Гуляев ослабил хватку, и в тот же миг цыган изловчился и ударил его ногой в подбородок. Казак с криком отлетел, но голову Вайды не отпустил.

Казаки дружно навалились на цыгана, и минуту спустя он уже лежал у костра со связанными руками и ногами.

Атаман помог Гуляеву подняться и с уважением сказал:

— Молодец, Матюха! Держал себя как надо.

Ляля подошла к Вайде, присела и посмотрела в его глаза. При свете костра в них она увидела лютую ненависть и смертельную угрозу.

— Ты еще об этом пожалеешь, сука! — захрипел он.

— Ты что, думаешь так просто отделаться и живым остаться? — услышав угрожающие слова цыгана, подошел к нему Белов. — От виселицы тебе уже не отвертеться, пес цыганский. Да я сам разорву тебя на части только за то, что осмелился в казака стрелять!

— Ты что, очумел?! — взревел Вайда. — Я ни в кого не стрелял. У меня даже ружья–то нет!

— Молчать, душегубец! — все еще разъяренный атаман подошел к пленнику и пнул его в живот. — Кроме тебя, стрельнуть в спину Архипу было некому. Ничего, посидишь под арестом в крепости, и мы дознаемся обо всем, как и что здеся было!

— А–а–а, — заревел обреченно Вайда и посмотрел на девушку. — Ляля, скажи им, что не я это. Ты же знаешь все!

— Знаю, — мрачно сказала девушка. — Не прикидывайся. Я видела только тебя в лесу и никого больше.

— Видал, подлюга, — загоготал Мастрюков. — Даже цыганка — и та в твою святость не верит!

— Ну что, айда до дому, — распорядился атаман, вставая. — Бабы наши заждались, поди. Места себе не находят!

— Авдей, поглянь–ка на Луку. На нем прям лица нет! — мать подошла к сидевшему на чурбаке у бани сыну и потрепала его по голове. — Иль стряслось что?

— Я тоже гляжу, что неладное с ним творится. — Отец подошел и, закуривая самокрутку, присел напротив: — Тебе что, неможется, Лука? Я еще на круге углядел, что ты не такой какой–то?

Юноша насторожился, но не проронил ни слова.

— А где ты пропадал полдня? И чего с казаками в лес за Архипом не пошел?

— Я ж уже говорил, — раздраженно ответил Лука. — До круга в луга на Сивухе скакал, покос оглядел, как ты мне еще вечер велел.

— А кузнеца чего искать не пошел? — с лица отца спала маска радушия, и глаза его гневно сверкнули. — Вы ж с ним, почитай, не разлей вода были?

— Я не хочу говорить про Архипку, — не сдержавшись, грубо ответил Лука. — Он… он…

— Разлаялись, что ль? — спросила мать.

— Ну разлаялись, вам–то что? — вспылил юноша. — Никогда боле не талдычьте мне об нем!

— Ах ты, оглоед паршивый! — отец в ярости затряс перед Лукой скрюченными пальцами. — Как смеешь на родителей роток разевать? Нос еще не дорос родителям перечить!

— Мой нос Господь семерым нес, а мне одному достался. — Юноша вскочил и испепелил отца полным ненависти взглядом. Руки его затряслись, он едва не набросился на родителя.

— Ой, Господи–и–и! — испуганно заголосила мать. — Что ж это такое? Сохрани и помилуй нас, Господи!

Лука опустил голову. Отец и сын подавленно молчали, и было слышно только сиплое дыхание Авдея. В тишине резко прозвучали смех и веселые голоса за воротами. Уши Авдея враждебно навострились, как у злого зверька.

Юноша, видя отцовскую возбужденность, вскочил с места и подошел к воротам.

— Казаки из лесу возвертаются. А кузнеца на телеге везут.

— Все возвертаются? — нахмурился Авдей.

— Нет. Четверо. И цыганка Ляля с ними.

— Чего они веселятся? Иль Архипа живым везут?

— Ежели веселятся и ведьма с ними, знать, и кузнец живехонек, — угрюмо вставила свое слово мать.

— Аты цыц, Грунька, — сорвался на нее отец. — Ведьма… Ведьма… Пойди лучше коров погляди… Нечего в разговор встревать, покуда не просят.

— Конечно же ведьма. Колдовка! — пробубнила недовольно мать. — Не будь она колдовкой, неужто столько людей тянулись бы

в Мариулину избу? Прости меня, Господи. Она их всех приворожила, лишила богобоязненности, почтения к другим. Вот Луку нашего — и того мозгов лишила…

— Будя, мама! — закричал в сердцах юноша. — Чего душу–то рвете?

Авдей с удивлением посмотрел на него. Он не понял, что так взволновало сына.

— И Луку приворожила эта лярва чертова, — упрямо продолжала гнуть свою линию мать. — Ему пора о свадьбе думать, а он по цыганке этой сохнет, пропади она пропадом!

Авдей тяжело глядел на сына. И раздражение его было таким сильным, что готово было с минуты на минуту выплеснуться наружу.

— Ты что ж, охальник эдакий, совсем совесть порастерял? У нас свадьба уже скоро, а ты…

Лука криво ухмыльнулся:

— А я что, под венец спешил? Чего Авдошку за меня сосватали? Не хочу я под венец. Не хо–чу!

Юноше хотелось разозлить отца, которого он в эту минуту люто ненавидел. Но Авдей, вопреки его ожиданиям, не клюнул на провокационную уловку.

— Цыганка не пара тебе, сынок, — вдруг спокойно сказал он. — Я уже говорил тебе об этом до сватовства еще. Без роду, без племени. Откуда взялась и для чего пожаловала к нам в Сакмарск, одному Господу ведомо!

— Что ты говоришь, батя! — попытался возмутиться Лука.

— Люди эдак говорят, не я один, — продолжил Авдей. — А люди брехать не станут! Дыма без огня не быват, сынок.

Казак пытался говорить с Лукой ровно, но раздражение неумолимо росло. Чаша души его наполнялась желчью, но говорил он чистую правду и был уверен в этом. Юноша угрюмо молчал. Лучше всего было дать отцу выговориться до конца. Но тот в конце концов так раскричался, что Лука не выдержал и попросил:

— Ты бы потише, батя. А то сейчас весь городок сюда сбежится!

Его слова вдруг испугали Авдея. Он тяжело вздохнул, голос его

поник:

— Ладно уж, могу и помолчать. Разве вам втемяшишь что- нибудь?

Лука с обиженным видом отвернулся к плетню.

— Не думай, отец, что мне охота перечить вам, родителям. Но я не хочу идти под венец с Авдотьей!

Он высказывал еще много доводов, чтобы свадьбу отложили. Авдей внимательно слушал сына, прикрыв глаза. И вдруг всплеснул руками:

— Ты же сох по ней, Лукашка! Ты же грезил об Авдотьюшке! Думай что хошь, но срамить фамилию не дозволю! Засватали девку, знать, быть ей твоей женой!

Лука понял, что должен сказать отцу что–то утешительное. Он присел рядом, и доверительно зашептал:

— А может, я покуда в Яицк утеку к дядьке Карпу?

— К Карпу?!

Авдей встрепенулся. Он знал, что Лука не бросает слов на ветер. Сделает, раз задумал.

— Я тебе вот утеку, гаденыш! Все старания наши псам под хвост? Да я тебя на цепь усажу, поганец, и более со двора не выпущу!

Недобрая ухмылка исказила и без того хмурое лицо Луки:

— А я все одно утеку, ты и знать о том не будешь.

— Только вознамерься, паршивец! — воскликнул Авдей, и глаза его зловеще вспыхнули. — Я тебя до седьмого колена зараз прокляну!

* * *

Проснулся Лука рано утром в странном, необъяснимом для него смятении. Хотя, казалось, сон его был не страшен, напротив, словно в какое–то розовое облачко окутанный. Но от этого ощущения хотелось во что бы то ни стало избавиться.

А приснилось вот что.

Весенний день. Идут они с кузнецом Архипом по лесу к реке. Вот слышен треск ломаемого водой льда. Еще немного — и они у берега пробуждающейся от зимней спячки Сакмары.

Неожиданно в руках кузнеца появилось ружье, недалеко от реки они заметили шалаш. Он был светлый, просторный, ладно кем–то отстроенный. Архип, увидев его, вложил в руки Луки свое ружье и рванул к шалашу.

Луке ничего не осталось, как бежать следом. В шалаше никого нет, и почему бы не посидеть в нем, глядя на реку?

— Да ну его, шалаш этот, — поморщился Лука, — айда лучше с берега глядеть на реку!

А кузнец заулыбался, осматривая шалаш, и стал стягивать с себя рубаху Всем видом показывает: ступай, мол, Лука, а я тут побуду, отдохну, а потом догоню тебя. Вот уже и рукой помахал, прощаясь.

И тут Луку зло так и обуяло. Он вскинул ружье и прицелился в спину Архипу:

— Айда отсюда вместе, а не то из ружья в тебя пальну!

— Пали, коли хочешь, — спокойно ответил кузнец, не оборачиваясь. — Я все одно здесь останусь!

Лука не почувствовал в себе и намека на злобу. Он просто нажал на курок и… Выстрела не прозвучало. Ружье дало осечку. Отшвырнув его в сторону, Лука снова посмотрел на Архипа. Кузнец уже забрался в шалаш, из которого вытекали и тут же впитывались в землю струйки крови.

— Господи! — прошептал удивленный Лука. — Так ведь ружье–то не выстрелило?

И в это время перед ним, словно из–под земли, появилась Ляля. Она смотрела на парня исподлобья, и столько было в ее глазах злости…

— Ты зачем стрелял в него? — прошипела она как змея. — Это же муж мой! Господин мой!

— Я не стрелял, — растерянно оправдывался Лука. — А ружье вон валяется.

Но Ляля, не слыша его, схватила за рукав.

— Если кузнец помрет, — зашептала она, — ты помрешь тоже. Если он выживет, я заберу твои ноги.

И вдруг цыганка поскользила к реке и встала на льдину. Пришел в себя и Лука. Словно неведомый кто–то толкнул его в спину в березовую рощу изумительной красоты. Удивительная тишина вокруг. Лука оглядывается напоследок, будто повинуясь чьему–то велению, и холодеет: ни льдины, ни цыганки на ней! Шалаш тоже растаял бесследно, подобно туманной дымке. Что в мгновение ока сотворилось за его спиной? Как Архип догонит его? Он же истекал кровью…

Юноша встряхнул головой, пытаясь развеять остатки сра. Лука вышел во двор и вылил на себя ведро холодной воды. Сон отступил, но сердце продолжало ныть и беспокойно сжиматься.

Пытаясь не шуметь, Лука вернулся в дом за одеждой.

— Ты куда это собрался, сынок? — спросила мать, выходя из сарая с ведрами, полными молоком.

— На покос поеду погляжу, — нехотя ответил Лука.

— Дык отец только завтра собирается?

— А я сегодня поеду.

Он вывел кобылу и набросил на ее спину седло.

— Сынок, ты хоть поешь чего, — засуетилась мать.

— Я не голоден, — отмахнулся Лука и, взяв косу, вскочил в седло.

— Хоть молочка испей! — крикнула вдогонку мать.

Но Лука уже не слышал ее. Он спешил в луга на сенокос, чтобы отдаться всецело работе.

* * *

На лугу было тихо: казаки отдыхали. Спутав кобылу, Лука подошел к густо заросшей разнотравьем поляне. Трава стояла в дымной росе. Не сдержав накатившей злости, Лука крепко выругался.

Немного успокоившись, парень взмахнул косой и, прежде чем сделать первый закос, сказал:

— Глаза страшатся, а руки делают!

Палило солнце, едкий соленый пот заливал глаза, во рту было сухо (он не захватил с собой даже воду), а Лука, не разгибаясь, косил траву.

«А ну еще!» — подбадривал он себя, когда нестерпимо нывшая спина и руки кричали об отдыхе.

С каждым пройденным шагом он окидывал взглядом ровные ряды скошенной травы, и сердце радовалось результатам работы. Почти до полудня Лука размахивал косой, останавливаясь лишь для того, чтобы поточить ее. Под палящим солнцем он обгорел, но не замечал этого. Темно–русые волосы посветлели, точно перезрелая солома, лицо осунулось.

Срубив последний клочок травы, Лука не выдержал и громко закричал:

— Ай да я! Спасибочки мне.

Крик ли Луки был таким завлекающим, проделанная ли им работа столь невероятна для одного человека, но уже скоро у поляны остановилась телега, с которой спрыгнул Егор Комлев.

Лука стоял, опустив усталые руки и не решаясь посмотреть на будущего тестя. Кого–кого, а увидеть отца Авдотьи сегодня он не ожидал.

И все же Лука не выдержал, поднял голову и удивился: лицо Егора было темнее, чем ночь.

— Ты что наделал, Лука? — спросил он. — Ты же мою поляну скосил!

— Твою?! — Лука похолодел. — Как это твою?

— Эдак вот, мою. Мы с твоим отцом поменялись. Я ему поляну в липняке отдал, а он мне вот эту самую!

— А я почем знал? — нахмурился Лука. — И батька мне об том ничего не говорил.

— Ну да ладно, — улыбнулся Комлев. — Не чужие, чай. Со–чтемся.

Как сраженный пулей, Лука присел на траву и закрыл лицо руками.

— Да будя тебе, — тронул его за плечо Егор. — Я скошу поляну в липняке, а сено то вы заберете.

— А тебе что дома не сидится? — спросил его Лука. — Покос же только завтра зачинать будут.

— Да так, — уклончиво ответил Егор. — Ездил к Мариуле, чтоб кузнеца проведать, вот от нее и сюда заглянул.

— Ну и как он?

— Худо! Без памяти совсем. Кровушки зараз много потерял. Цыганка эта молодая от него ни на шаг не отходит. Обещала принародно скоро на ноги его поставить! Цыгана в лесу сцапали давеча, — продолжил он. — Хитрый бестия. Христом Богом клянется, что не стрелял в Архипа.

— И что? Дознались кто, ежели не он?

По дрожащему голосу Луки, по словам, процеженным сквозь стиснутые зубы, можно было догадаться, как все в нем напряглось.

— Цыган сознался, что ль? — тем же тоном спросил он.

— Нет.

— Вот сволочь!

— Еще какая, — вздохнул одобрительно Комлев. — Этот пес знаешь, что болтает? Будто казак молодой стрелял в кузнеца. Во как! Христом клянется, что сам его видел.

— Брешет.

— И я эдак полагаю. Но он сказал, что зараз узнает стрелявшего!

Лука был так потрясен услышанным, что побледнел и с трудом

удержал подступившую тошноту.

А Комлев продолжал разглагольствовать, не замечая перемен, происходящих с юношей:

— Никто не поверил его брехне. Но атаман велел всех казаков к полудню у церкви зараз собрать. Цыган обличать прилюдно будет!

— Вот гнида, — тихо прошептал Лука.

Но Комлев его услышал.

— Еще какая гнида–то! — ухмыльнулся он. — Цыган, чтоб в петле не подохнуть, на кого хочешь сейчас указать могет. Об том и атаману казаки обсказали. Все одно собрать всех велел. Атаман сказал, что тот, на кого цыган укажет, зараз будет икону целовать, чтоб правоту свою подтвердить. Вот для тово я за тобой и приехал.

— Ляля, люба моя…

Ее рука предостерегающе поднялась, а ласковые черные глаза с грустью и легкой укоризной посмотрели на кузнеца. Архипу сразу стало нестерпимо горько, но он не отвел глаз.

— Не надо говорить, молчи.

Все чувства кузнеца были обострены. Он словно стал всемогущим, всеведущим существом. Его зрение обострилось на столько, что он стал видеть сквозь стены. Слух обострился тоже. Уши стали улавливать щебет птиц на улице, а кожа будто ощущала тепло Лялиных рук на расстоянии. Архип видел, как она ходит по комнате, словно паря в воздухе. И он позавидовал черной завистью Луке, о котором, видимо, Ляля часто думала.

А Ляля в это время колдовала вокруг него. Пучки трав и склянки с настоем послушно лежали на столе перед ней, дожидаясь своего часа. Архип видел, как Ляля хмурилась, когда ее рука неуверенно замирала над одной из склянок. Ее взгляд скользил по пучкам трав, выбирая, какую из них лучше использовать для приготовления настоя.

…Когда казаки осторожно вносили Архипа в дом Мариулы, он лежал, закинув восковое лицо, его воспаленные глаза смотрели в бесконечность неба.

— Как хорошо Господу проживать в такой благодати! — проговорил он вдруг, испугав казаков. — Там, в небесах, солнышко… тепло…

— Бредит! — сказал, содрогнувшись, Федот Дорогин. — К Господу зараз собирается.

— Уже звездочки там вместо птичек, наверное, — заговорил Архип и улыбнулся, — благостно тама и легко!

Ляля смотрела на кузнеца со слезами на газах. Его страдание растрогало ее.

— Вы ступайте себе, казаки, — выпроводила мужчин Мариула. — Теперь за Архипушкой мы приглядим.

Федот и Антип стояли, нерешительно переминаясь. А кузнец все еще смотрел вверх и улыбался призрачному небу. В его ясных глазах светилась жизнь. Но казаки знали, что Архип сейчас находится между жизнью и смертью.

— Ступайте, ступайте, — повторила Мариула. — Ляля со мной останется, а вы ступайте.

Девушка молча кивнула и подошла к раненому, приняв на себя бремя забот.

Уложив Архипа на постель, казаки откланялись и ушли. А Ляля посмотрела на Мариулу:

— Кирказон нужен и исландский мох.

Девушка знала, что говорила. С помощью травы кирказон лечат гноящиеся незаживающие раны. А ирландский мох — сильнейший природный антибиотик. Слава об этой траве идет из глубины веков. Им не только лечились, но и кормили истощенных больных, считая ценным питательным средством. Израненные в боях казаки вкладывали мох в раны. И это растение спасло много жизней — раненых поили отваром, делали примочки. Даже грозный туберкулез отступал перед его силой.

Мариула быстро извлекла из сундука требуемые травы и передала их Ляле. Девушка отложила кирказон в сторону и взяла мох. Она положила одну ложку растения в пиалу, залила ее кипятком и посмотрела на Мариулу:

— Пусть постоит, пока остынет, а потом напоим Архипа.

— Пущай постоит, дочка, — уважительно посмотрела на девушку Мариула. — Мы его, сердешного, уже скоренько на ноги поставим. Напоим в ночь, а наутро будет бодреньким, как дитятко новорожденное.

Пока Мариула готовила настой, Ляля сняла с себя нательный крест, положила его на пересохшие губы раненого, склонилась над ним и прошептала на цыганском несколько фраз. После этого она переложила крест на грудь раненого и, шепча себе под нос какие–то заклинания, закрыла глаза.

— Как же его угораздило, дочка? — спросила Мариула, ставя на стол пиалу с дымящимся отваром.

— Пока не знаю, — ответила девушка.

Она посмотрела на Архипа. Его глаза затуманились.

Женщины осторожно стянули с раненого пропитанную кровью и превратившуюся в корку рубаху, а взамен натянули на него чистую. Потом цыганка направилась к двери, оставив Мариулу у раненого.

— Ты куда это, дочка? — крикнула ей вдогонку Мариула.

— В лес. Подсоблю казакам злодея сыскать.

— Что ж, думаешь, без тебя они не справятся?

— Справятся, — вздохнула Ляля и открыла дверь. — Боюсь только, чтобы они не убили Вайду прежде, чем дознаются, насколько он виновен.

Когда девушка ушла, Мариула подошла к раненому.

— Господи, разве я одна справлюсь? — покачала она с сомнением головой. — Старая я становлюсь, и силушка уже не та!

Женщина посмотрела на иконы и перекрестилась:

— Подсоби мне, Господи.

Не зная, чем себя занять, Мариула взяла пиалу с настоем и поднесла к изможденному лицу кузнеца.

Затрачивая невероятные усилия, болезненно морщась, он сделал несколько глотков. Когда Мариула убрала пиалу, Архип нашел в себе силы улыбнуться и спросил:

— Ты видала сегодня небеса? Мне чудится, что я вижу там кого–то!

— Видишь… видишь, касатик! — согласилась Мариула.

Глядя на кузнеца, она невольно удивлялась. Архип дышал с трудом, губы потрескались от жара, но он не бредил.

Мариула едва сдержалась, чтобы не заплакать. Уж очень плохо выглядел раненый кузнец. Странно, что он все еще в сознании. Его слова о полете в небесах очень беспокоили ее.

Архип глубоко вздохнул, вздрогнул и потерял сознание.

* * *

Ляля вернулась поздно ночью. Не сомкнувшая все это время глаз Мариула встретила ее у порога. Одного пытливого взгляда было достаточно, чтобы увидеть, как сильно девушка устала и что она чем–то взвинчена.

— Господи! Доченька! Что стряслось? — вскрикнула Мариула, всплеснув руками и подбегая к Ляле.

Услышав участливый голос доброй женщины, девушка вздрогнула и с криком бросилась на грудь Мариулы.

— Они… Они Вайду поймали! Но он не виновен! Он не стрелял в Архипа!

Мариула подвела Лялю к стулу. Та, рыдая, смотрела перед собой заплаканными глазами. Мариула молча сидела рядом и смотрела на слабое пламя свечи, дрожавшее на столе и освещавшее Архипа.

— В горле пересохло, — первой прервала молчание девушка.

— Может, молочка испьешь или водицы? — засуетилась Мариула.

— Чаю хочу, — вздохнула Ляля.

— Дык он поостыл уже. Почитай только вечером водицу кипятили.

— Холодный еще лучше.

Мариула пожала плечами и налила девушке чай.

— А ты? — спросила Ляля. — Попей со мной.

— Да я…

Мариула хотела было отказаться, но, посмотрев на расстроенную девушку, передумала.

Она налила чаю и в свою пиалу, после чего пошла к шкафчику за медом. Пожилая женщина и не заметила, как Ляля бросила в ее пиалу крохотную, как бисер, коричневую крупинку.

— Вот сейчас чайку выпьем, — ставя на стол вазочку с душистым медом, сказала Мариула. — Чай прохладный, но ничего. Нутру–то зараз все едино.

Они долго пили чай. Мариула внимательно слушала, а Ляля с неохотой пересказывала ей все, что знала о покушении на Архипа и о поимке Вайды в лесу.

Девушка говорила, а сама наблюдала за Мариулой. От ее цепкого взгляда не укрылась ни одна мелочь, отражавшаяся на лице слушательницы. Вот Мариула потеряла интерес к рассказу девушки, начала утомленно позевывать, и глаза ее начали слипаться.

— Ой, что–то умаялася я, — наконец сказала Мариула. — Сон так и морит.

— А ты приляг и отдохни, — улыбнулась Ляля. — А я и одна с Архипом посижу!

Как только Мариула легла спать за печью, Ляля тут же оживилась. Озабоченность, печаль и тревога на ее красивом лице исчезли, а взамен появились решимость и сосредоточенность. Ляля осторожно подошла к кровати, на которой лежал кузнец.

— Милый, проснись, — коснулась она кончиками пальцев груди Архипа. — Я вынуждена потревожить твой сон!

— Что?! — Архип открыл глаза, которые тут же встретились с глазами девушки и безнадежно утонули в них.

А Ляля провела ладонью по его волосам и вкрадчиво зашептала:

— Сегодня последняя ночь, когда я смогу зачать от тебя ребенка. Это будет девочка благородных кровей. Славная и красивая, как ты. Ты ранен, ты слаб, но я вдохну в тебя силу! В эту ночь ты позабудешь про раны. Тело твое будет сильно, как железо, и оно будет мое!

Ляля сбросила с себя одежду и в нерешительности остановилась у постели. Архип улыбался, глядя на нее. Он был не здесь, он парил в мире грез, а все происходящее наяву воспринимал как сладкий сон. И ее вполне устраивало это его состояние. Ей не нужны были душа кузнеца и его пламенная любовь, ей необходимо его сильное тело, способное вдохнуть в нее новую жизнь, от которой зависело в ее судьбе очень многое.

Ляля знала, как великолепно и притягательно ее молодое тело. Не раз она видела свое отражение на гладкой поверхности воды.

Объятия, в которые захватил ее Архип, были настолько желанными, что Ляля пожалела, что лишила его возможности ощущать их близость наяву. Яростно, со стиснутыми зубами, трудился он над ней, даже не вслушиваясь в ее страстные крики. А она билась под ним, подскакивая, словно под ударами камчи, царапала спину и кричала, кричала, кричала…

И наконец и крик, и дыхание оборвались, и она вытянулась, успокоенная, едва ощущая свое тело и сожалея в душе, что такое же возбуждение не овладело и ее рассудком.

Ей не хотелось, чтобы Архип двигался, и он, словно поняв это, застыл над ней неподвижно. Она прошептала:

— Я бы хотела заснуть вот так и проспать целую вечность!

Он прижался щекой к ее щеке. Его борода щекотала ей губы. Она потеряла счет времени.

Он с нежностью поцеловал ее, и это было толчком к пробуждению.

— Давай еще, — зашептала девушка. — Хочу насладиться сполна. Больше никогда со мною такого не будет!

Невероятное наслаждение повторилось снова и снова. Архип улыбался ей так, как будто нежился не с человеком, а с ангелом. Его глаза блаженствовали от какой–то неземной неги.

— Ну, вот и все!

Ставшая женщиной Ляля с благодарностью поцеловала казака и выпорхнула из постели. Быстро одевшись, она вновь прильнула к нему и прошептала:

— Спасибо тебе за все, Архип! Больше я никогда не познаю тебя и никого более. Скоро красота моя растает, как дым, и ни один мужчина не обратит на меня внимания. Но во мне сохранится то, ради чего я отдалась тебе этой ночью! А большего счастья мне и не надобно!

Она пристально посмотрела в глаза кузнеца:

— А теперь спи спокойно, Архип. С наступающим утром к тебе начнет возвращаться утраченное здоровье! Спи и прощай, ибо с этого момента пути–дорожки наши расходятся.

Архип закрыл глаза и заснул, а Ляля перекрестилась на образа, задула свечу и тихонько выскользнула из дома.

— Ты стрелял в Архипа сзади, два раза, — говорил атаман. — А потом ты убег.

— Нет, нет, нет! — торопливо оправдывался Вайда. — Все это брехня! Кто вам на меня указал?

— Цыганка Ляля, вот кто, — торжествующе улыбнулся атаман, устраиваясь поудобнее за столом. — Она сказала, что, кроме кузнеца, только тебя в лесу видела!

— Она брешет, тварь неблагодарная!

— Откуда у тебя взялось ружье? — наседал атаман. — Отвечай, паскудник. Куда ты заныкал его после? Будя изворачиваться, цыган чертов. Это только ты стрелял в кузнеца, больше некому! Хочешь, я обскажу, что потом было?

Атаман оглядел хмурые, сосредоточенные лица толпившихся вокруг казаков и многообещающе ухмыльнулся:

— Ты ранил Архипа, но решил, что убил, и побег через кустарник в лес. Цыганка Ляля видела тебя и выстрелы слышала! Она хотела сцапать тебя, но ты врезал ей по морде и утек! Эдак было?

Вайду всего передернуло.

— Брехня это! — истерично выкрикнул он.

— А чего тогда ты лешаком неприкаянным по лесу бродил?

— Хотел и бродил, — выпалил цыган.

— Казаков выслеживал, душегубец? — с трудом сдерживая себя, сквозь зубы процедил атаман. — Ты для чего за кузнецом увязался? А? Чего тайно крался за ним?

Вайда стал белее своей нижней рубахи, видневшейся из–под замызганной жилетки.

— Так что, язык свой песий зараз проглотил?

— Я не стрелял в кузнеца, — чуть слышно проговорил цыган. — А здесь я потому, чтобы вернуть обратно в табор Лялю. И еще: я видел, кто стрелял! И узнать могу.

— Брось чепуху молоть! — перебил его Донской, глаза которого наливались кровью. — Ты лучше обскажи, где ружье спер и куда его потом заныкал? Лучше не изворачивайся, морда псячья. Все одно от смерти не умыкнешь!

— От смерти? — на лице Вайды застыло выражение ужаса.

— А ты чего ожидаешь? Что в зад тебя целовать всем городком за злодейство будем?

Цыган скрестил на груди руки:

— Я знаю, что вы мне не поверите, но стрелял не я, а казак. Если мне суждено кровь пролить безвинно, то пусть она падет на голову того, кто стоит вон у телеги и воротит от меня рыло свое грешное.

Вайда указал на молодого казака, который стоял дальше всех от места дознания и смотрел куда–то в сторону, словно его не интересовало ничего. А Вайда опустил руку и вытер катившиеся из глаз слезы.

Авдей Барсуков, все это время сидевший на скамейке, как каменный, вдруг изменился в лице и воскликнул:

— Что–о–о? Мой сын Лука?

— Лука, если его так зовут, — ухмыльнулся Вайда. — А вы лучше у него самого спросите. Если Господа Бога боится, то всю правду скажет!

Полные недоумения и тревоги взгляды казаков перекинулись на приросшего к месту Луку. Лицо юноши стало матово–белым, а руки затряслись, как у человека, больного лихорадкой. Атаман повернулся к нему:

— Он что сейчас брякнул, ты слыхал?

Скованный ужасом Лука наконец обрел дар речи.

— Брешет он, брешет! — быстро заговорил он. — Я не был в лесу, Христом Богом клянусь!

Юноша посмотрел на отца, ища на его лице поддержку. Но старый казак был уничтожен обвинениями цыгана, высказанными прилюдно. Если бы гром ударил в колокольню и церковный золоченый купол рухнул, он бы не вздрогнул так, как от страшных слов цыгана. Он бы мог убить негодяя, но…

— Ведь это навет! — заорал Егор Комлев. — Лука на сенокосе был и вчера, и нынче. Я сам его с лугов привез на собственной телеге.

— Привез ты его нынче, а пущай обскажет, что вчерась делал? — глухо спросил атаман.

— Дык он, почитай, цельный омет травы наворочил, я сам видал, — с жаром высказывался будущий тесть. — Я бы за три дня столько не накосил, а он за два сдюжил. Ежели потребность в том видите, дык айдате в луга. Сами поглядите!

— Кто еще что сказать хотит? — внимательно осмотрел хмурые лица казаков Донской.

— Брешет цыганская морда! Как сивый мерин, брешет!

— Ему шкуру спасать надо, вот и возводит напраслину на Луку!

— А чего ради он на Луку тычет, а не на кого другого? — спокойно спросил Пантелей Еремин. — Здесь что, других казаков нет?

— А может, его выпорем нагайкой да еще разок обспросим? — поглядел на притихшего цыгана Ерофей Бочкарев.

— Батюшка, а ты нам какой совет дашь? — обратился к стоявшему на ступеньках церкви попу Серафиму атаман.

— Храни всех нас, Господь! — промолвил тот, крестясь.

— Пущай Лука крест целует, коли безвинен! — прокричал все это время молчавший урядник Петр Белов.

— Пущай цыган первым лобызат! — возмутился Егор Комлев. — Лука и кузнец не разлей вода были. Так что ж могло такое стрястись, что он Архиповой смертушки возжелал?

— А он–то чего сам молчит? — поглядел на Луку Белов. — Пусть вот самолично обскажет, что да как. И крест пускай поцелует, коли грехом не замаран!

— Что? — заорал Никодим Барсуков. — Поглядите–ка! Вы чего казака сомненьями изводите? Чего с грязным вором–цыганом равняете?

— Никодим! — дернул его за подол рубахи Авдей.

— А что Никодим? — и он негодующе оттолкнул руку брата. — Да кипит у меня зараз в груди; не желаете вы, давайте я отсеку башку этому цыгану!

— Дочки мои сказывали, что уже видели цыгана этого, — открыл последний козырь защиты Егор Комлев. — Не так давно в лес они ходили и цыган там троих углядели. Так вот, молодой грозил кузнеца нашего зарезать.

— Было такое? — посмотрел на притихшего Вайду атаман.

— Было, — ухмыльнулся тот. — Но ведь не зарезал.

В этот же миг послышались проклятия. Вот–вот казаки бросятся на цыгана, и свершится самосуд. Но их отрезвил грозный вид атамана, который встал и грохнул кулаком по столу.

— Лука, поди сюда! — крикнул он, посмотрев на юношу. — Встань передо мной и перед обителью Господа, что за моей спиной!

Лука подошел. Он не понимал, что творилось у него на душе. Давила какая–то тяжесть, не хватало дыхания. Лука опустился на колени и, глядя на церковь, прочел «Отче наш». О чем он думал в это время, и сам не знал.

Юноша боялся вымолвить при людях хоть слово, думая, что едва откроет рот, его сразу убьют или сразит молния с небес. Он молча глотал все обвинения против себя и готов был провалиться сквозь землю, слыша, как его жалеют и защищают.

— Крест подайте, — глянул на попа атаман. — Пусть Лука поцелуем святыни сметет с себя всю напраслину, что цыган полоумный на него возлагает!

Юноша взял протянутый Серафимом крест трясущимися руками и закрыл глаза. Лицо его исказила гримаса суеверного ужаса, а глаза зажмурились.

Казаки затихли, ожидая, что сделает Лука и что он скажет. Все были уверены в невиновности юноши, но…

— Христом Богом клянусь, что не стрелял я в кузнеца. Клянусь еще в том, что и в лесу я в тот день не был!

Он поцеловал крест трижды и вернул его попу Серафиму. Общий вздох облегчения казаков тут же заглушил громкий хохот цыгана.

— Чего гогочешь, пес? — нахмурившись, рявкнул на него атаман. — Ты же зрил, что не виновен казак, на кого ты навет чинил!

— Да он прямо сейчас, на ваших глазах, продал душу сатане! — продолжал хохотать Вайда. — Я впервые вижу такого страшного грешника и труса, который ради спасения своей шкуры обрек себя на вечные муки адские!

— Ты опять за свое? — Донской сердито топнул ногой. — Я сейчас сам вырву твой язык гадючий!

— Я всегда считал казаков людьми богобоязненными, — перестав хохотать, ответил Вайда. — Но только что видел, что и среди вас есть грешники, да такие…

Цыган замолчал. Он смерил Луку полным презрения взглядом и отвернулся.

— Хватит. В крепость его, под караул! — атаман строго посмотрел на казаков.

Он вышел из–за стола и пошагал по улице в сторону дома. Казаки занесли в церковь скамейки и тоже начали расходиться.

Несколько мужчин повели Вайду в крепость.

— Да простит тебя Бог, грешник! — долетел до Луки голос цыгана.

«Господи, услышь его слова», — подумал юноша и следом за отцом и дядькой понуро поплелся в сторону дома.

* * *

— Где твое ружье, Лука? — спросил юношу отец, когда мать с Ма- каркой вышла из избы.

— У кузнеца дома, — быстро солгал Лука, ожидавший этот вопрос.

— А что оно у Архипа делает?

— Починить отнес, курок заедало.

— О–о–о! — закричал Авдей и бросился на сына с кулаками.

— Батя! — воскликнул юноша. — Батя! Христом Богом молю, остановись! Я не стрелял в кузнеца.

— Выродок! — крикнул Авдей, скрежеща в неистовстве зубами. — Я тебе новое ружье купил совсем недавно!

Он кинулся в чулан, схватил свое ружье… и грянул выстрел.

— Господи Исусе! — раздался женский крик: дверь распахнулась, и в избу вбежала смертельно бледная Груня. Ее глаза округлились от ужаса, губы дрожали; распростерши руки, она кинулась к Луке с криком:

— Сынок! Сынок! Где ты, ох, где же ты?

— Здесь я, мама, — истерично всхлипнул чудом избежавший смерти Лука.

— Не касайся его, мать, проклят он! — закричал Авдей. — Не цыган, а он стрелял в кузнеца. Подло, как вор, в спину!

— Ты рехнулся, Авдей! — заголосила несчастная женщина, обнимая сына. — Разве он мог? Он же дитя твое, а ты… Почто с ружья в сына палил?

— Цыц, баба! — рявкнул отец. — Энтот Иуда крест лобызал перед людьми, а сам…

Старый казак, не находя слов, досадливо сплюнул и рухнул на табурет, обхватив голову руками.

— Господи, что ж это деется! — голосила Груня. — За что нам все энто, Господи!

— Ежели прямо сейчас ружье от кузнеца не принесешь, я убью тебя собственными руками, поганец! — закричал Авдей на приросшего к полу сына.

— Дык кузнец же у Мариулы, — прошептал потрясенно Лука.

— Плевать! — сжал в ярости ружье Авдей и замахнулся на сына. — Все знают, что Архип не запирает ни кузню, ни избу никогда.

Больше не споря с отцом, Лука поспешил за дверь и был таков. Перестав голосить, Груня присела на пол у ног мужа.

— Не сына, а сатану породили мы, Груня, — тяжело вздохнул старый казак.

— Не верю я в это, Авдеюшка. Цыган на Луку со зла указал!

— Я тоже в это поверил, особливо когда Лука крест святой целовал, — сокрушался Авдей. — Но когда в избе евоного ружья не сыскал…

На глазах казака выступили слезы досады и отчаяния.

— В кого он такой уродился, не пойму. Никак не припомню в роду своем христопродавцев эдаких!

— Ой, Авдей, не говори эдак, — заплакала Груня. — Сейчас сыночек ружье принесет, и все зараз и образумится!

Лука отсутствовал долго. На улице уже сгустились сумерки, а родители все продолжали ждать его, не меняя позы. Вдруг с улицы, через неплотно прикрытую дверь, послышался шорох.

Груня прижалась к мужу.

Шорох повторился.

— Это кто–то возится у поленницы у ворот, — прошептала женщина. — Может, это воры?

— Ну вот еще выдумала, — пробурчал Авдей. — Что вору здесь делать? В городке отродясь воров не было, и кому нужны наши дрова?

Они прислушались. Слышно было, как кто–то осторожно перебирает дрова.

— Что ж это такое? — сказал удивленно Авдей. — Неужто и впрямь кто–то дровишек наших унести умыслил? И собака молчит, не лает?

Тихо поднявшись, казак подошел к стене и осторожно вынул из подвешенных на гвоздь ножен саблю.

— Пойду–ка я погляжу, что там такое.

— Не ходи. Боюсь я.

— Вот еще, за кого меня принимаешь, мать? Когда я кого пу- жался?

Во дворе Авдей осмотрелся. Было светло. Луна спокойно висела на небе, освещая городок. Лезвие сабли блеснуло в руке казака.

Осторожно, без скрипа, открыл он калитку и вышел на улицу. У поленницы дров послышался шорох.

Груня дрожала от страха. Благо хоть сынка Макарку отправила ночевать к Никодиму. Сердце ее билось, тело охватил озноб. Она сидела, словно пригвожденная к полу, не зная, выйти ей вслед за Авдеем на улицу или подождать. Вдруг ей показалось, что странный шорох, доносящийся с улицы, прекратился. Но сердце не успокоилось. Наступившая тишина тревожно разлилась по избе. До слуха Груни донеслись какие–то голоса, чья–то ругань. «А ежели Авдей сцепился с вором? А вдруг воров много и они убьют Авдея?»

Как была, босиком, Груня выбежала во двор. Взгляд ее упал на топор, торчавший воткнутым в чурбак у крыльца. Схватив его, она бросилась на улицу.

Сначала женщина ничего не поняла. У разобранной чуть ли не наполовину поленницы она увидела мужчин, вцепившихся друг в друга. Задыхаясь и хрипя, они матерились на чем свет стоит. Авдей лежал внизу. Второго она тоже узнала: «О, Господи, да это ж Лука!»

Вырвав у отца саблю, Лука попытался ударить рукояткой его по голове, но Авдей крепко сдавил руку сына и старался отвести ее в сторону.

— Ты разозлил меня, батя, — натужно сипел Лука. — Сейчас откручу твою башку, опостыл ил ты мне!

Авдей не поддавался, норовя ударить сына то головой, то ногой.

— Иуда, совсем стыд и совесть порастерял. Поднял оружие на родителя, христопродавец!

— Господи, да опомнитесь вы! — закричала Груня, всплеснув руками.

Не помня себя, она бросилась на Луку и вцепилась в его руку. Юноша вскрикнул и разжал пальцы. Подхватив саблю, Груня зашвырнула ее вместе с топором через ворота во двор.

— И ты, мать, туда же?! — злобно рыкнул Лука.

Отталкивая друг друга и шатаясь, отец и сын встали на ноги.

Разозленный до неузнаваемости, Лука тут же попытался навалиться на отца. Но Авдей увернулся и тотчас со всего размаху ударил сына кулаком в лицо. Тот, как подкошенный, грохнулся на землю.

— Ах, тебе еще отвесить, вражина! Это тебе не в спину человека стрелять. И не безвинного цыгана на смерть напрасную обрекать!

Авдей дал сыну встать и ударил кулаком между подбородком и ухом. На этот раз Лука свалился и остался лежать без движения. Видимо, у него помутилось сознание.

Авдей сдернул с себя ремень и крепко–накрепко связал руки сыну.

Все это время Груня плакала и причитала:

— О Господи! О Господи!

— Не кудахтай, клуха! — прикрикнул на нее Авдей, вытирая с лица обильный пот. — Угомонись и айда в избу.

Но бедная женщина не переставала причитать:

— О Господи, что же это творится?!

— Погляди лучше на этого нашего выродка, — сказал Авдей, еще не унявший нервной дрожи. — Видишь, где он ружье–то схоронил? А мы с тобой, два дурня, ждем, когда он его от кузнеца притащит.

Авдей подошел и сгреб сына в охапку, помогая ему встать на ноги. Груня подобрала мешок, валявшийся у разрушенной поленницы. Из него на землю выпали ружье и подсумок с зарядами.

— Не тронь, может, заряжено оно! — предостерег ее Авдей, когда она склонилась над ружьем.

— Что, стрельнет? — испуганно отдернула руку Груня.

— Не знаю, как сейчас, но оно уже разок подло стрельнуло в спину Архипу–кузнецу!

— Ты что, аль впрямь думаешь, что Лука выстрельнул в Ар- хипку? — попятилась от ружья бедная женщина.

— Сердце мне вещует, что на нем большая вина. — Авдей встряхнул сына. — Как только в его башку взбрело эдакое злодейство? Ума не приложу.

— Это цыганка зараз во всем виновата, — простонала с отчаянием Груня. — Она наслала порчу на Луку нашего!

— В башке у него порча, — вздохнул Авдей. — Только вот никак не уразумею, откель эта напасть досталась сыну нашему.

Воровато оглядевшись (не видят ли соседи), родители завели Луку в дом. Груня, дав волю чувствам, громко кричала и рыдала. Лука же молчал, словно это касалось не его.

— Развяжи меня, — то ли попросил, то ли потребовал Лука, не глядя ни на отца, ни на мать.

— Нет! — отрезал Авдей. — Сейчас пойдешь со мной.

— Куда? — всполошилась Груня.

— В крепость. Посажу его под караул, а цыгана выпущу!

— Авдей, прости его, — упала на колени несчастная Груня. — Он же чадо наше. Кровиночка наша! И кузнец… Архип–то ведь живехонек остался?!

— Это не малит вины Луки! — отрезал Авдей.

— А людям… что ж мы людям–то опосля скажем?

— А то и скажем. Так, мол, и так, сынок–то наш, Лука преподобный, христопродавец и душегуб! А еще…

Авдей не договорил. Он схватился руками за грудь и рухнул на пол. Лука и Груня онемели. Женщина, упав на колени, склонилась над покойным.

— Авдей, Авдеюшка! Очнись, Авдеюшка!

И убитая горем Груня в отчаянии зарыдала.

— Мама, развяжи меня! — взмолился Лука, на которого внезапная смерть отца подействовала отрезвляюще.

Упав на колени, он уткнулся лицом в грудь отца и горько заплакал. Так и стояли они у тела Авдея, несчастные и глубоко потрясенные неожиданно свалившимся горем. Каждый из них винил только себя в его смерти и каждый из них надеялся, что это только страшный сон, а утром они проснутся все вместе.

Архип проспал сутки. Просыпаясь, он неловко повернулся, и резкая боль, исходящая от раны, пронзила тело.

В дом вошла Мариула. Он увидел ее сразу, как только женщина открыла дверь и остановилась на пороге.

Мариула ласково смотрела на него:

— Что ж ты молчишь, касатик?

Архип лишь улыбнулся ей. Мариуле очень шло нарядное цветастое платье. С привычной смелостью ведуньи она спросила:

— Рана не беспокоит, касатик?

Архип потускнел.

— Спаси Христос, Мариула.

Помолчали, глядя друг на друга.

— Ну вот, — вздохнула Мариула, — ужо скоренько все и заживет.

— А Ляля где? — спросил он, и как–то боязливо дрогнуло сердце в глубине груди, и вместе с тем сладостно.

— Ушла Ляля, — ответила Мариула, и улыбка исчезла с ее лица.

— Ушла, — как эхо, повторил он тихо, не успев до конца осознать смысл слов Мариулы.

— Ко мне казаки давеча наведывались, — поспешила сменить тему разговора женщина. — О тебе и здоровьице твоем справлялись. Желают тебе здравия, да поскорей. А еще желали, штоб…

— А почему Ляля ушла? — перебил ее Архип. — Она же говорила, что будто…

— Она с тебя свое получила, — загадочно ответила Мариула, — а теперь вернется в табор!

— А что она получила? — удивился Архип, у которого от ночи, проведенной с цыганкой, не осталось никаких воспоминаний.

— Все и сполна, — загадочно ответила Мариула. — Ей только робеночка от тебя прижить надо было. Под венец идти нельзя ей — Христова она невеста–то. А без робеночка она силу свою чудесную порастерять могла.

— И что, больше я ее не увижу? — разочарованно спросил Архип.

— Как знать… — неопределенно пожала плечами ведунья. — Ушла она ночью, без прощаний. Даже не поблагодарила за кров. Да Господь ей судья! Одно благостно: тебя, голубь, к жизни возвернула!

Обида на Лялю сильнее боли от раны пронзила грудь кузнеца. Кольнула и, к его немалому удивлению, тут же прошла. Архип быстро смирился с ее таинственным уходом. Он улыбнулся тревожно смотрящей на него женщине:

— Счастливая ты, Мариула. Столько радости можешь людям приносить. Аж завидно!

Она мягкой ладошкой прикрыла ему рот. Мариула не любила, когда ее хвалили. А кузнец прижал ее ладонь к своим губам и поцеловал.

— Лялька забрала твой крест нательный, — сказала Мариула, убирая руку. — А взамен оставила свой, цыганский крест! Она всегда говорила, что крест этот матери ее помершей — тому, кому с добром передан, счастье принесет!

Архип нащупал на груди серебряный крест:

— Ну что же, — улыбнулся он, — пусть станут светлыми дни ее жизни, пусть и она увидит настоящее счастье!

Архип закрыл глаза и с наслаждением вдохнул полной грудью насыщенный ароматами трав воздух в избе Мариулы. Но не успел он выдохнуть, как дверь распахнулась, и в дом вбежал Макарка Барсуков. Глаза мальчика были красными от слез, и он с трудом сдерживал рвущиеся наружу рыдания.

— Что стряслось, касатик? — поспешила к нему Мариула.

— Б-батька помер, — смахнув слезы, ответил мальчик.

— О Господи всемогущий! А когда ж он преставился? — закрестилась Мариула.

— Нынче ночью. Матушка сказывала, что упал зараз на пол и помер!

* * *

Полдень. Жизнь на улице замерла. В крепости, у ворот которой нес караульную службу казак Захар Евсеев, было тихо. Он уселся на разогретый солнцем плитняк подремать, устав от утренних размышлений, от всяческих сомнений и ожиданий.

На засыпанной гравием дороге к крепости послышались шаги. Они были легкими и осторожными. Нет, это не его старая и грузная Маланья. Она теперь не ходит, чтобы покормить мужа. Маланья отправляет меньшую дочку, Варьку, которая не ходит, а больше бегает.

Она вечно тороплива и издерганна. Ей не нравится, когда подруги отдыхают на речке, бегать к отцу и относить ему пищу.

Евсеев открыл глаза и увидел приближающуюся к крепости цыганку. Девушка низко поклонилась ему:

— Здравия тебе, казак, и благополучия!

Захар привстал с камня, повесил на плечо ружье:

— Спаси Христос, красавица. С чем ко мне на пост пожаловала?

Цыганка вначале смутилась. Стараясь скрыть дрожь в голосе

и вместе с тем придать ему как можно больше бодрости, она от–ветила:

— Я хочу поговорить с пленником, цыганом Вайдой, что под караулом за стенами содержится.

— Нет, неможно сего, дева, — улыбнулся ей Захар.

Он был доволен собой и тем, что за много лет службы у крепостных ворот у него впервые попросили «дозволения» свидеться с арестантом, а он не позволил! Он был доволен мыслью, что завтра, когда сменится, начнется косовица. И просто жизнью был сполна доволен Захар Евсеев.

— Казак, дорогой, — начала упрашивать его девушка, хватая за руки и стараясь их погладить, — покажи мне цыгана. Только покажи. Я скажу ему два слова, всего только два…

— Не дозволю! — отрезал Захар. — Не положено!

Девушка робко опустилась на камень, на котором только что дремал Евсеев. Она терпеливо следила, как казак ощупал запоры на воротах, после чего, скорее от скуки, а не от любопытства, спросил:

— Что ты хотела сказать арестанту, дева?

— Я хотела ему сказать, золотой ты мой, чтоб он мне на убийцу указал, — цыганка заплакала. — Вайда, казак, горе сейчас мыкает не за свои, а за чужие грехи!

Ляля (а это, конечно, была она) вдруг перестала плакать. Она вытерла платком глаза и пристально посмотрела в глаза казаку.

Захар вздрогнул, словно в него угодила молния, и замер, будучи не в силах отвести в сторону взгляд. Он попробовал что–то сказать, но язык во рту одеревенел и прилип к небу. Руки сжались в кулаки и словно прилипли к телу. В голове затуманилось, и окружающая его явь превратилась в сон.

— Покажи мне Вайду! — потребовала вкрадчивым голосом цыганка.

Но голос ее прозвучал как гром среди ясного неба в голове казака.

— Сейчас… Сейчас я покажу тебе Вайду твоего, — сказал он. — Айда за мной.

Открыв ворота, казак пропустил цыганку в крепостной двор. Он шел к погребку, в котором временно содержался арестант, а девушка не отставая следовала за ним. Небольшой гарнизон отсутствовал, и это значительно облегчало намерения Ляли.

Захар спустился в погребку, вывел цыгана и, продолжая пребывать в гипнотическом трансе, с бестолковым выражением лица уселся грузно на скамейку.

Вайда остановился в двух шагах от девушки, посмотрел на нее красными тупыми от бессонницы глазами:

— Ты зачем пришла, сука?

Сжав кулаки, он подступил к девушке.

— Тебя спасти, — ответила та.

Вместо того чтобы поблагодарить ее, цыган набросился на нее с упреками:

— А ну–ка сядь и слушай, — резко оттолкнула его Ляля.

Цыган плюхнулся на скамейку рядом с казаком.

Сердце девушки переполнилось обидой. Но она вынужденно проглотила оскорбление.

— Выслеживая меня, ты попал в беду, сидишь в крепости под охраной, а тот, кто стрелял… Тебе не выпутаться. От смерти верной могу тебя спасти только я!

Вайда расслабился и обхватил голову руками:

— Казаки проклятые, чтоб их земля всех проглотила.

— Я тебе верю, — сказала Ляля, осторожно коснувшись кончиками пальцев его плеча. — Иначе бы не пришла.

— Тогда почему казакам на меня указала? — взорвался цыган.

— Я им правду сказала, что в лесу видела только тебя, — спокойно ответила девушка. — О том, что ты стрелял в кузнеца, я не говорила!

Вайда снова присмирел и замолчал.

— С того самого часа, когда тебя казаки поймали, — продолжала быстро Ляля, — я места себе не нахожу. Все в глаза твои заглянуть хотелось.

Едва она произнесла эти слова, цыган зарычал:

— И что ты в них увидеть собираешься? Не лезь, дура, не в свои дела! Ты одна с казаками не сладишь!

— А я и не собираюсь с ними силами мериться, — улыбнулась девушка, пропустив обидные слова Вайды мимо ушей. — Мы сейчас уйдем отсюда, и все!

Цыган сидел, закрыв глаза. Но Ляля видела, как тревожные тени бегали по его напряженному лицу, и напрасно он притворялся безучастным к ее словам.

— Ты пойдешь за меня? — вдруг спросил Вайда, покосившись на дремлющего в трансе Захара.

— Нет, — честно призналась Ляля. — Я Христова невеста, и на мне обет безбрачия.

Услышав отказ, вспыльчивый цыган не выдержал, замахнулся на девушку кулаком:

— Ты для чего пришла сюда? Да я лучше сдохну, как мученик, чем пойду за тобой!

Ляля отшатнулась, но не испугалась. Она схватила Вайду за руку, посмотрела на его ладонь и сказала:

— На легкую смерть не рассчитывай. Тебя ждет страшный конец, но не здесь, а далеко отсюда! И женатым тебе никогда не быть, Вайда. На тебе тоже венец безбрачия!

— Что же это такое? — ужаснулся цыган. — Вы что, договорились со своей теткой Серафимой предсказывать мне одно и то же?

— Мы тебе правду сказали, — девушка встала и посмотрела на Вайду сверху вниз. — Ну так что? Ты идешь со мной или остаешься, чтобы проверить правдивость моего предсказания?

— Айда, — решительно поднялся Вайда. — Насколько правдивы твои слова, покажет жизнь. А мне неохота принимать смерть от казаков по ложному навету, если твои предсказания — не пустая брехня!

* * *

Возвращавшиеся из «самоволки» казаки подошли к воротам крепости.

— Слышь, Иван, а ты Захарку разом не видишь?

— Не-а, — озабоченно пожал плечами Иван Григорьев и толкнул ворота, которые оказались незапертыми.

— Ни хрена себе, — нахмурился Григорий Городилов и вошел во двор.

— Ты что–нибудь понимаешь? — почему–то перешел на шепот Григорьев, снимая с плеча ружье и взводя курок.

— Ничегошеньки, — прошептал Городилов, делая то же самое.

Казаки медленно обвели глазами весь крепостной двор.

— А вон у погребка и Захарка маячит. Вот айда и обспросим.

Они подошли к Евсееву, который застыл на скамейке в позе истукана, пяля бестолковые глаза куда–то поверх их голов.

— Захар, ты что? — тронул его за плечо Городилов.

— Доцен пуло, хайло бэц! — прокричал Евсеев и снова вперил бессмысленный взгляд в небо.

— Что он сейчас брякнул, ты понял? — не сводя с Захара удив–ленных глаз, не оборачиваясь, спросил Иван Григорьев.

— А хрен его знает, — пожал плечами Городилов.

— Поди–ка в погребку загляни. На месте ли цыган чертов?

Григорий Городилов быстро спустился по лестнице вниз и тут же

вернулся обратно.

— Пусто, как в моем амбаре, — озадаченно ответил Городилов.

— Знать, утек антихрист?

— Утек, значит, мать его через забор да об пол.

Казаки переглянулись и озадаченно, как по команде, почесали затылки.

— Может, колдовство? — предположил Городилов.

— И это зараз возможно.

Иван Григорьев схватил за грудки что–то бессвязно бормотавшего на непонятном наречии Захара и как следует встряхнул его:

— Ты, кутак собачий, чего торчишь у погребки, а не у ворот? Цыгана ты освободил?

— Кого? — таращил глаза ничего не понимающий Захар.

— А может, ему по морде треснуть? — спросил у Григорьева Го–родилов.

— Обожди, погляди, какой он, — воспротивился Иван. — Разве в эдаком состоянии что уразумеет?

— Кажись, брагой от него не прет.

— Доцен пуло, хайло бэц! — вновь отбрил их Евсеев по–цыгански и тут же пришел в себя. — Братцы?! Что это со мной?

— Сами бы знать хотели, — вздохнули казаки, переглянулись, перекрестились и дружно сплюнули через левое плечо.

— Любовь, — сказал капитан Барков, — истинная, всепобеждающая любовь должна быть сильнейшей страстью человека; она должна подчинить себе все иные желания, возобладать над всеми другими стремлениями. Но у меня любовь может стать такой лишь при условии, что она будет взаимной. — И он бросил нежнейший взгляд на утопающую в кресле Жаклин.

— Послушайте моего совета, Александр Васильевич, — сказала Жаклин. — Забудьте о любви. Что она такое? Мимолетный сон, длящийся неделю–другую. Вот и все ее радости. И разочарования, длящиеся всю жизнь, — вот возмездие за нее. Кто и когда знал истинную любовь и был счастлив? Истинная любовь всегда безответна или трагична…

Это был уже третий визит адъютанта губернатора к Жаклин, на который он напросился сам, утеряв надежду на приглашение. Он явился к француженке, чтобы поговорить, сам не зная о чем. Дело в том, что владевшие им чувства были ему внове, и он не мог в них разобраться. Жаклин же прекрасно понимала его состояние.

— А что делает вас счастливым, Александр Васильевич? — спросила женщина, приподнявшись. — В чем думаете найти счастье вы? Не станете же утверждать, что не ищете счастья? Я все равно вам не поверю. Этим поискам посвящена жизнь каждого человека.

— Вашему остроумию нравится изыскивать подобные вопросы? — спросил он, но получил лишь улыбку вместо ответа.

Жаклин была с Барковым очень ласкова, настаивала, чтобы он остался подольше. Когда они здоровались, женщина выразительно пожала ему руку, после усадила подле себя и шептала милые пустячки. А ее взгляд? Ясный, сверкающий, полный то веселости, то грусти, и всегда неотразимый. Какой человек с живыми чувствами, с горячей кровью и с сердцем, не закованным в тройную броню опыта, смог бы устоять перед этим взглядом?

— Ну, так что, капитан, вы выполнили мою просьбу? — спросила Жаклин, одарив Баркова своим неповторимым, жарким взглядом.

Капитан в недоумении посмотрел на нее:

— П-простите, прекрасная Жаклин. Но я, признаться, позабыл смысл вашей просьбы.

— Да вы еще, ко всему прочему, страдаете забывчивостью? — спросила лукаво француженка, сняла с груди брошь, повертела в руках и уронила ее на пол.

Капитан вскочил, чтобы поднять брошь. При этом он встал на одно колено. Но Жаклин оказалась проворней. Нагнувшись, она ловким движением подхватила брошь, а капитан Барков тем временем увидал точеную, ослепительной белизны шею француженки и вспыхнул.

— Подарите мне эту брошь, Жаклин, — попросил он.

— Только тогда, когда вы узнаете, живет ли в Оренбурге или где–то рядом человек по имени Архип и по фамилии Санков.

— Ах, вы вот о какой просьбе! — облегченно улыбнулся капитан и, оставаясь на коленях, протянул руку. — Брошь взамен на интересующие вас сведения!

— Сведения за брошь, — лукаво поправила его Жаклин.

— Пожалуйста…

Барков встал и вернулся в кресло. Он смотрел на прекрасное лицо француженки, пытаясь высмотреть на нем хоть намек на то, для чего столь шикарная женщина так остро нуждается в сведениях о каком–то мужике.

— Ну? Я жду, капитан!

В красивых глазах Жаклин заблистали искорки нетерпения.

— Если бы вы знали, прекрасная Жаклин, сколько мне пришлось для этого потрудиться! — рассчитывая на яркое проявление благодарности, начал издалека Барков.

— Надеюсь, ваши труды не пропали даром? — сгорая от любопытства, спросила она.

— А ответ на этот вопрос вы услышите только после того, как…

Барков ткнул пальцем себе в щеку. Капитан ожидал, что обрадует

Жаклин своим сообщением, но чтобы до такой степени…

Не успел он и глазом моргнуть, как француженка оказалась у него на коленях. Жаклин буквально каждую клеточку на его лице покрыла страстными горячими поцелуями. Она вся трепетала и светилась от счастья!

— Такая благодарность вас устроит, Александр Васильевич? — спросила Жаклин, перебираясь с его колен обратно в кресло.

— О, да, божественная женщина, — еле пролепетал капитан, пребывая в состоянии шока.

— Так где проживает Санков Архип? — поинтересовалась Жаклин.

— Я скажу, но только после того, когда узнаю, чем знаменит этот казак, раз о нем так интересуется самая красивейшая из женщин?

Француженка нахмурилась, но не рассердилась.

— Как–нибудь в другой раз, — уклончиво ответила она и спросила: — Так вы сегодня мне ответите или нет, где следует искать Санкова Архипа?

— В Сакмарском городке, недалеко от Оренбурга. В нескольких верстах всего! — сокрушенно вздохнул капитан, откровенно жалея, что пламенные интересы красавицы распространяются не на него.

В этот момент в комнату вошел слуга.

— Чего тебе? — спросила Жаклин, повернув голову.

— Вас дожидается месье Анжели с визитом, — отчеканил слуга.

— Кто–о–о? — переспросила Жаклин, поморщившись, как от приступа зубной боли.

— Месье Анжели, шляпный модельер из Франции, — ответил слуга. — Так он мне велел доложить.

— Я, пожалуй, пойду, — вскочил капитан Барков и обратился к Жаклин: — Разрешите откланяться?

— Да. Заходите еще!

Француженка протянула для прощального поцелуя руку. «Как сильно она дрожит!» — подумал Барков, целуя ее.

— Ступай и скажи месье Анжели, что я нездорова, — сказала она слуге.

Услышав это, капитан улыбнулся и поспешил к выходу. Он знал, чувствовал, что положено начало крупной игре, в которой ему предстоит или крупно выиграть, или проиграться в пух и прах, что печально отразится на его блестящей карьере и прекрасной репутации.

* * *

Встревоженная, Жаклин ходила по комнате.

— Он! Так близко! О, я растерзала бы его! — прошептала она, краснея от гнева. — Сколько я искала его. И вот нашла! Нашла!

Жаклин позвонила.

— Оседлать коня! — приказала она вошедшему Hare.

— Куда собралась твоя милость? — не совсем скромно поинтересовался он.

— Седлай коней, да поторапливайся! Я должна… должна сегодня же быть в Бе… нет… в Сакмарске! Видишь на стене пистолет? Я прострелю тебе лоб, если твои ноги не окажутся проворны!

Нага никак не отреагировал на прозвучавшую угрозу.

— Ты что, не мыл с утра уши, дрянь? — закричала выведенная из себя Жаклин. — А ну исполняй, что я тебе говорю!

— Остынь, деточка, — ухмыльнулся Нага и присел в кресло, в котором совсем недавно сидел адъютант губернатора.

Вспыхнув, как порох, от неслыханной дерзости слуги, Жаклин схватила пистолет, взвела курок и прицелилась в голову Наги:

— Мне стрелять или позволить тебе одуматься?

— То, что убить человека для тебя ничего не стоит, я знаю не понаслышке, — рассмеялся Нага. — Но также мне хорошо известно, что ты далеко не дура, госпожа.

— Я выстрелю сразу, как только ты произнесешь мое имя, — предупредила Жаклин.

— Да, это будет уже лишне, — перестав смеяться, нахмурился Нага. — Но ты чего? Все еще держишь меня на мушке?

Жаклин молча продолжала целиться.

— Что ж, стреляй. Через минуту в этой комнате будут все. От уборщика гостиничных номеров до хранителей порядка в городе. Тогда прощайте, все мечты красавицы Жаклин и ее пламенные надежды.

Жаклин опустила руку с пистолетом и присела в свое кресло, в котором обычно принимала гостей:

— Когда–нибудь ты меня окончательно разозлишь, Садык, — сказала она. — Но меня все же интересуют причины твоего непослушания.

— Меня злость берет, когда ты начинаешь пороть горячку. — Нага расположился поудобней и накинул ногу на ногу. — Я связал с тобой свою судьбу. И мне неохота, чтобы ты все испортила своим необузданным нравом.

— Какой у меня нрав, не тебе судить, басурманин, — злобно усмехнулась Жаклин. — Ты и сам не подарок.

— Я восхищаюсь твоим умом, изворотливостью и рассудительностью, — продолжил Нага. — Но только тогда, когда ты мыслишь здраво! Но из Оренбурга тебе выезжать не резон. Сейчас ты на виду у всего города. А бесшабашная поездка в Сакмарский городок вызовет большие и ненужные нам толки!

— Ты прав, — согласилась она. — Но я немедленно хочу видеть возле себя Архипа! Ты сам знаешь, как долго я его искала и как сильно я люблю этого мерзавца!

— Я тебя такой никогда не видел, — признался Нага, — хотя уже много лет с тобой рядом. Ты никогда не рассказывала, какая тайна связывает вас.

— Этого никому не дано знать, — неожиданно залилась слезами Жаклин. — Даже ему… Архипу! Хотя… Если бы он хоть раз одарил меня ласковым взглядом, в благодарность за это я бы положила к его ногам свою жизнь!

Нага не верил своим глазам. Он впервые видел плачущей женщину, которую привык за годы, проведенные вместе, считать безжалостной и жестокой.

Но приступ слабости длился недолго. Жаклин быстро взяла верх над своими чувствами и, как обычно, грозно посмотрела на слугу:

— Говори, что придумал, стервец хитрый! По глазам вижу, что в голове твоей что–то есть.

— Ты остаешься в городе и утрясаешь делишки с французом Анжели, — сказал Нага, хитро прищурившись. — А за Архипом в Сакмарск съезжу я.

— А как ты собираешься привезти его ко мне?

— Есть и на сей счет мысли.

Жаклин облегченно вздохнула и улыбнулась:

— У тебя все получится, Садык. У меня предчувствие хорошее!

— У нас всегда все получается, когда действуем обдуманно, — хмыкнул Нага. — Кстати, ребятки мои без дела засиделись. Боюсь, захандрят и в запой ударятся.

— Вот ты и придумай, чем поразвлечь их, — безразличным тоном посоветовала Жаклин.

— Хорошо.

Нага встал, собираясь уходить, но был остановлен вопросом своей госпожи:

— С Марианной все хорошо?

— А что ей будет, — усмехнулся Нага. — Наигралась в куклы и спит!

Он ушел, а проводившая его злобным взглядом Жаклин подумала: «Все равно я убью тебя, мерзавец! Убью сразу и жестоко, как только отпадет надобность в твоих мерзких услугах!»

* *

Было уже поздно, когда капитан Барков вышел к Яику*. После посещения будуара Жаклин ему захотелось прогуляться, а заодно и встретиться с Безликим.

Когда глаза привыкли к темноте, капитан свободно различал медленное течение воды в реке и плывущие по ней бревна. Непривычно сутулясь, засунув руки глубоко в карманы кителя, Барков шагал по берегу.

Сколько раз он проходил здесь своей четкой походкой, каждым движением тела ощущая силу, уверенность и прочность всей организации своей жизни! Он привык и очень любил привычку подчинять обдуманному распорядку и твердым принципам свою жизнь. Неспешная вечерняя прогулка была зарядкой, подготовкой к следующему дню. Барков не позволял себе опаздывать на службу. Никто из штата служащих не видел его раздраженным или взвол–нованным: эмоциям не место на службе. Он умел тренировать свои нервы и добился того, что во всех трудных случаях владел собою и демонстрировал выдержку и бесстрастность.

Что же случилось? Он слишком поверил в свою неуязвимость от чар любви? Он без памяти полюбил эту падшую женщину?

Барков привычно чуть усмехнулся, но усмешка была неискренней. Да, он влюбился. Вот она, какая штука — жизнь, беспощадная и угодливая, жестокая и заботливая. Он считал себя хозяином собственной судьбы, но, как видно, не рассчитал своих сил.

— Александр Васильевич, обожди!

Он оглянулся и увидел шагавшего за ним казака. Барков сразу и не узнал в нем Безликого, впервые увидев его в казачьей форме.

Они шли рядом, Безликий пробовал заговорить.

— Не надо, успеется, — сказал Барков. — Давай немного помолчим, подышим ветерком с Яика, подумаем о будущем.

— Оно–то, конечно, можно, — вздохнул Безликий, — да вот жаль попусту время терять.

— Что ж, выкладывай, что там у тебя? — усмехнулся Александр Васильевич. — По тебе вижу, что приготовил ты немало!

— Так и есть, — подтвердил его догадку Безликий. — Новостей хоть пруд пруди! Не зря постарались мы.

— Это кто «мы»? — улыбаясь, спросил Барков.

Безликий насупился.

— Кто «мы»? Ну, я! — И вдруг простодушно рассмеялся. — Так ведь дело–то наше, общее. Верно? Оттого и говорю — мы. А скромничать я не собираюсь.

— Вот хочу у тебя спросить, почему в форму казачью вырядился? — не удержался Барков. — Я тебя даже и не признал сразу.

— Потому и вырядился, чтобы лишний раз не бросаться в глаза кому ни попадя.

— Находчивый.

— Потому и прозвище ношу — Безликий!

Они недолго помолчали. Затем Барков остановился и спросил:

— Помощь какая требуется?

— Документы мне справь, нынешнему статусу полагающиеся, — ответил Безликий. — Думаю, что при теперешнем положении дел мне еще долго придется казачью «шкурку» на себе носить!

— Сделаю, раз надо, — пообещал Барков.

— И еще. — Безликий тяжело вздохнул и спросил: — Вы уже давно здесь, Александр Васильевич?

— Да не очень.

— А вам не скучно? Не тянет в столицу?

— Ну, чудак человек! Кого же домой не тянет? Но нынче для меня Оренбург столица! Ибо здесь я свой долг перед государством исполняю!

— А мне вот семьи не хватает, — пожаловался Безликий. — Как они там без меня? Вот я и мечтаю иногда в столицу хоть на часок выбраться.

Если бы их не окружали сумерки, Барков бы увидел, как тот сильно покраснел.

— Ничего, — принялся успокаивать Безликого Барков. — Молод ты еще. Поживешь здесь, потрудишься во благо госу–дарства — сам узнаешь: бывает душевное удовлетворение, когда никакая столица тебе не нужна. Вот обличим вражьи души, сам почувствуешь!..

Капитан успокаивал Безликого и в то же время ощущал себя опустошенным. В жизни ничего не было. Ни жены, ни детей. Но была служба государству и связанное с ней перспективное будущее.

— За французом Анжели я уже третий день хожу, — неожиданно перешел к делу Безликий. — Вначале ничего интересного не наблюдал. Проводил своего дружка и пришипился, как мышь в норке.

— Думаешь, он не просто по шляпным делам в Оренбург заявился? — тут же заинтересовался капитан.

— Вначале я уже отстать от него подумывал, — продолжил Безликий. — Но минувшим вечером убедился, что чуть ошибку не совершил! Повел он себя подозрительно.

— А именно?

— Тот второй француз, который как будто бы уехал, вчера вечером к нему заново нагрянул, а для отвода глаз в казака переоблачился.

— Как же ты его узнал? — насторожился Барков. — Да еще вечером?

— Я его хорошо изучил, — ухмыльнулся Безликий, — как собственного родителя.

— И для чего они устраивают этот костюмированный бал? — спросил капитан.

— А вот для чего. — Безликий осмотрелся, точно боясь быть услышанным, и перешел на шепот: — Они к салону шляпному на телеге подъехали. А из салона вынесли и погрузили в телегу бочонки.

— Стоп! — нахмурился Барков. — Бочонки, говоришь?

— Да, десять штук. Я их посчитал.

— Бочонки большие?

— Да немаленькие и, видать, тяжелые. Когда они их из салона выносили, аж до земли прогинались. Жаклин была рядом. Когда французы бочки в телегу грузили, Жаклинка все по сторонам оглядывалась. Видно, боялась увиденной быть, сучка.

— Куда бочонки повезли, видел? — спросил Барков, поморщившись от покоробившего слух слова.

— Я, как пес, за телегой следовал до самого Яика, — ответил Безликий. — Вон там, — указал он рукой в низовья реки, — они бочонки те в лодку погрузили. Тот, второй француз, за весла взялся, а Анжели обратно в город вернулся.

— Как думаешь, что в бочонках было? Если вино, то почему скрытность такая?

— Не вино в бочонках тех, а деньги, — ухмыльнулся Безликий. — Много денег. Очень много!

— Но откуда столько денег и для чего?

— Думаю, кто–то очень хочет казаков яицких снова на бунт взбаламутить.

— Хорошо, пусть деньги французские, но зачем им казаков–то баламутить?

— Я думаю, что так вот хотят туркам подсобить, — высказал еще одну свою догадку Безликий. — Бунт отвлечет на себя много сил, что туркам будет только на руку!

— Да, есть над чем подумать!

— Размышлять–то быстрее надо б, ведь нам неизвестно, что французы собираются тут выкинуть.

— Значит, измена?

— Выходит что так!

Они помолчали.

— А ты как, Александр Васильевич, девчушку у Жаклин видел? — первым прервал молчание Безликий.

— Пока нет, — нахмурился Барков.

— А может, она девчушку в другом месте прячет? — предположил Безликий.

— Нет, — уверенно возразил капитан. — Она слишком дорожит ею и при себе содержит!

— Думаешь, найдешь ее?

— Обязательно найду. И не потому, что задание такое, а потому, что слово свое ее отцу дал!

— А мне какое поручение дашь? — спросил после недолгого раздумья Безликий. — Мне хотелось бы знать, за какие рамки полномочий выходить можно?

— Действуй по обстоятельствам, — ответил Барков. — Не спускай глаз с французов. А я отпишу в Петербург обо всем и попрошу дальнейших указаний!

После этого он присел, подобрал камень и швырнул его в воду.

— Гляди, гляди, кума, вона Авдотька Комлева идет, — дергая за рукав Пелагею Гуляеву, горячо шептала Маланья Евсеева. — Погляди, как она ступает. Будто барышня оренбургская!

Пелагея — толстая язвительная бабища с сизым носом — на удивление тонким голоском проверещала:

— А что ей. Уже свадьба на носу!

— О чем ты, кума? Аль не знаешь?

Маланья осмотрелась и заговорчески сообщила:

— Авдей Барсуков помер!

— Когда? — едва не подпрыгнула от неожиданной вести Пелагея.

— Нынче ночью, — ответила Маланья.

— А от чего?

— Сердечко подкачало.

— У меня наливочка есть. Айда помянем?

И пошли кумушки в кусточки, растущие между церковью и хлебной лавкой. Маланья достала из корзинки жбанчик с наливкой и, поудобней расположившись, осушая рюмочку за рюмочкой, женщины начали переливать из пустого в порожнее.

— Пущай землица будет пухом покойному Авдейке.

— Царствие ему небесное, — поддакнула Пелагея. — Намаялся сердешный. А ты слыхала, кума? Говорят, Грунька–то приворожила его в молодости.

— Ай, ай, ай! — Маланья покачала головой. — А я‑то думаю, чего его эдак спешно зарыть–то хотят? Грунька–то сказывает, что портиться быстро начал. А оно видишь как. Кровь–то, видать, колдовством порченая!

— А кто приворот учинил? — спросила Пелагея. — Уж не Мариула ли?

— Пес их знает. Может, и она. Вся такая добренькая с виду, а что в душе? Я мимо нее хожу, так две фиги зараз делаю, чтоб порчу на меня не наслала колдовка чертова.

— Во, погляди–ка, кума, Варька Емельянова шагает! — воскликнула Маланья. — Давай и ее угостим. Может, что еще нам обскажет?

И в самом деле, Варвара Емельянова возвращалась от Барсу–ковых домой. Услыхав, что ее зовут, она остановилась и завертела головой.

— Да здесь мы, курица слепая, — пробасила Пелагея, махая призывно рукой. — Айда скорей, а то наливки не достанется.

— О–о–о! День добрый вам, бабоньки! Как погляжу, вы уже того… Жизнь продлеваете? — приветствовала их Варвара. — Как хорошо, что вас встретила. Сейчас такое обскажу, ахнете!

— Что обскажешь? — встрепенулись кумушки.

Емельянова присела на травку и, глядя на наливку, облизнула губы.

— Что обсказать мылилась? — сгорая от нетерпения, спросила Пелагея. — Тогда что ты могешь знать, что мы с кумой не знаем? — воинственно свела к переносице брови Маланья.

— Казаки опять бузят, — объявила Варвара. — Сама сейчас слыхала у Барсуковых! — выкладывала Варвара, время от времени бросая жадный взгляд на жбанчик. — Тут Авдея хоронить надо, и на сенокос надобно. А губернатор, дескать, казаков от дел отрывает почем зря! У него разве в Оренбурге войск не хватает?

— Ишь ты, ослухаться губернатора мыслят казачки наши? — восторженно пробасила Пелагея. — Ох, бабоньки, что будет!

— На–ка вот испей. — Маланья налила в рюмочку наливку и протянула Варваре.

Варвара схватила рюмку и с жадностью выпила. Затем она с напускной важностью откашлялась и, ковыряясь в носу, продолжила:

— На атамана казаки прям верхом садятся. Пиши, говорят, губернатору: «Так, мол, и так всех молодых казаков на Туретчину воевать отправили. Остались, дескать, в Сакмарске старики да дети. Для чего их–то теребят? Войск в Оренбурге полным–полно, а они…»

— Господи, что будет–то. — Кумушки повернулись к церкви, у которой сидели, и набожно перекрестились.

— А еще говорили, чтоб цыгана прямо здесь, в Сакмарске, казнить! — продолжила Варвара. — Судить судом атамановым, да и казнить зараз.

— Ну, нет, — возразила Маланья. — Еще беду на Сакмарск накличем. Пущай лучше его в Оренбург свезут, а там хоть вешают, хоть стреляют, хоть башку рубят!

— А цыганка–то от Мариулы сбежала, — ошарашила подруг очередной новостью Емельянова.

— Как это сбежала? — сгорая от нетерпения, спросили кумушки.

— Ночью, как воровка, — выболтала, важно напыжившись, начинавшая хмелеть Варвара. — Опоила, видать, чем–то старуху–колдовку и кузнеца раненого. А когда они заснули, она и утекла!

— Стащила чего? — спросила Маланья.

— О том не знаю, — призналась словоохотливая Варвара. — Конечно, стащила. Но разве Мариула в том сознается?

Бросив полный сожаления взгляд на опустевший жбанчик, Варвара засобиралась:

— Ну что, прощевайте, бабоньки. Мне еще пироги номинальные печь надо и других делов аж по самую макушку хватает!

Она резво вскочила и быстро пошагала в сторону дома.

Кумушки после ее ухода, казалось, замерли. Они даже не сказали «прощай» упорхнувшей Варваре. Но вскоре все–таки очухались и всплеснули руками.

— Нет, ты слыхала? Ослухаться губернатора!

— Грех–то какой!

— И цыганка…

— А Мариула–то…

— Колдовка!

— Срам–то какой!

— Храни нас, Господи, от смертного греха!

В это время показались казаки, бережно несшие в церковь гроб с телом Авдея.

— Прощевай, кума! Побегу зараз к Еремихе. Она мне крынку молока задолжала, — затараторила, как ужаленная, Маланья и побежала от церкви.

— Прощевай, кума! А я останусь. Погляжу на Авдея сердешного! Забери, Господи, в рай его честную душу.

* * *

В избе Барсуковых до утра горел свет. Умаявшаяся за день, Груня спала тревожно, часто просыпалась и поднимала голову, чтобы посмотреть на Луку. Гроб с телом Авдея перенесли в церковь, и на душе несчастной женщины стало еще тяжелее, как будто ее уже разлучили с мужем до похорон.

Лука сидел за столом с дядькой; у него посерело лицо; трясущиеся пальцы то и дело свертывали махорочные самокрутки. Вся изба уже заполнилась едким табачным дымом, а мужчины все сидели и говорили вполголоса. Груня ничего не могла разобрать, но понимала, что приятного в разговоре мало. Она молилась, крестила издали сына и снова засыпала, но сердце продолжало тревожиться — сны виделись невеселые, суматошные.

Когда новый день занялся над городком, Барсуковы пошли в церковь. Жители Сакмарска тоже стекались в церковь, чтобы по–прощаться с покойным. Ночь Барсуковы должны провести у гроба Авдея, а завтра в полдень старого казака похоронят на крепостном кладбище.

У входа в храм Божий Груня расплакалась.

— Ой, сыночек, — запричитала она, держа за руку Луку, — сердцем чую, что еще беда страшная ожидает нас.

— О чем ты это, мама? — насторожился юноша.

— Еще покойник в избу нашу стучится, — залилась слезами Груня.

— Ты об Антохе? — глядя на мать, спросил Лука.

— Нет, — покачала головой убитая горем женщина. — Антоха воюет на Туретчине. Твой старший брат должен живым остаться, эдак Мариула сказывала. А ты вот… Заберет тебя отец за собой, Лука, сыночек.

— Ладно, айда в храм, а то люди зенки вон пялят!

Стоявший у изголовья покойного атаман Донской едва уловимым

кивком поприветствовал родню усопшего и, набожно перекрестившись, вышел из храма, где уже поджидала толпа казаков.

Мужчины окружили его и задали один, видимо заранее обговоренный, вопрос:

— Так ты обмозговал слова наши, атаман?

— Обмозговал, — вздохнул Донской, — а что толку? Еще вчерась во дворе дома покойного говорил я, что не вправе супротив приказа губернатора идти. Не могу я бумагу отписывать, что казаки сакмар- ские иными делами озабочены и ехать в Оренбург не желают.

— А кто Авдея хоронить будет? — возмутился Григорий Мастрюков. — Неужто на баб похороны взвалим? Чай, не один год бок о бок с покойным прожили!

— И в походы вместе хаживали, — поддержали его казаки. — Пущай лучше губернатор на нас серчает, чем мы товарища нашего в последний путь не сопроводим!

— Сыны наши на турецкой войне кровушку проливают, а нам здесь губернаторы разные житья не дают! — прокричал Захар Евсеев.

— А ты лучше заткнись, ишак кыргызский, — повернулся к нему атаман. — Проворонил цыгана, а еще голос подаешь. Вот опосля похорон я с тобою посчитаюсь!

Казаки вздрогнули и заволновались.

— He о том сейчас говоришь, атаман, — покачал укоризненно головой Петр Белов. — Завтра уже в самый раз среда, и мы в Оренбурге быть должны.

— Должны, да не обязаны! — выкрикнул «крамолу» Тархей Волков. — Не семижильные мы!

— Похороны товарища для нас важнее, чем прихоть немца Рейн- сдорпа! — заорал Мастрюков. — И сенокос тоже. Жара стоит — трава горит! Небось губернатор для нашей скотиняги опосля фураж не выделит!

— Да–а–а, — медленно протянул атаман, — хотим не хотим, а ежели не поедем, то губернатор нам самим правеж учинит, как казакам яицким!

— У него что, совесть совсем отсохла? — крикнул Егор Комлев. — Отписать надо, что и как… Губернатор поймет и простит нас за ослушание.

— Ты хоть сам понимашь, что твое помело мелит? — крикнул Мастрюков и бросил на Егора злобный взгляд. — Мы для иноземца этого никто! И горе наше для него ничто!

— А ну, рты захлопните! — рявкнул атаман. — Будь по–вашему. Сочиним мы с Гордеем отписку губернатору. Поймет нас он — не поймет, уже не мое дело! Готовьтесь к плохому…

Но казаки простодушно надеялись на авось и оживились.

— Кого нарочным пошлем? — крикнул Мастрюков. — Сразу упреждаю, что конь мой подкову потерял и хромает. Кобыла с жеребенком под сердцем. Может, Степана Коновалова отрядим? А?

— Я тебя сейчас прямо камчой оховячу, пустобрех! — заревел обиженно Степан. — Конь у него, видишь ли, охромел. Сейчас сам у меня охромеешь и вперед коняги в Оренбург поскачешь.

— Давай Захара Евсеева отрядим! — прокричал кто–то. — Он цыгана зараз прозевал и пущай вину свою отрабатывает!

— Стар я, казаки, — взмолился Захар. — Ежели бы кого другого, помоложе…

— Зажился! — побагровев, прикрикнул на него атаман. — Да я тебе ведро навозу теперь не доверю, не то что документ губернатору!

— Казаки, давайте Луку Барсукова отрядим, — предложил писарь Гордей Тушканов. — Он молодой и самый прыткий из всех нас. Туда- сюда живо обернется и на похороны отца в самый раз поспеет.

— Здесь я указывать не горазд, — сказал атаман. — У Луки горе, а потому пусть сам решает!

Пантелей Еремин забежал в церковь, вывел ничего не понимающего Луку и кивнул в сторону Донского:

— Ступай к атаману. Тебя кликнуть велел.

— Депешу в Оренбург свезешь? — без всяких оговорок спросил атаман.

Лука сразу не взял в толк, что от него хотят. Он недоумевая посмотрел на атамана и неопределенно пожал плечами.

— Дык ты едешь или нет? — нахмурился Донской. — Не поедешь — не осудим, будем выискивать кого другого.

Казаки зашептались. Почему–то все были уверены, что юноша откажется ехать в Оренбург с депешей. Но Лука приятно удивил и даже обрадовал всех:

— Я поеду, атаман.

— Ты должен возвернуться к завтрашнему утру, чтобы поспеть на похороны отца, — предупредил Донской.

— Я успею. Не впервой в город мыкаться.

— Тогда иди и готовься, покуда мы с Гордеем бумагу мараем.

Атаман кивнул Тушканову:

— Айда, что ли?

Как только Донской с писарем удалились, казаки сразу окружили Луку.

— Ну ты даешь! — восхищались они, дружески хлопая юношу по плечу. — Будь жив Авдей, он бы гордился тобой!

«Его уже не вернешь, и слава Господу!» — подумал Лука и, пожав чуть ли не каждую протянутую руку, поспешил домой собираться в дорогу.

В Сеитовой слободе числилось более 300 дворов с населением 1158 мужчин. Кроме бывших казанских татар в слободе проживали башкиры, несколько семей казахов–кочевников (киргиз–кайсаков), перешедших на службу к богатым купцам. А также в слободе были бухарцы, хивинцы, лезгины, хорасанцы, кашгарцы, персы и арабы,

водворенные сюда в качестве пленных. Некоторые осели в слободе, обзавелись семьями, стали торговыми посредниками.

Средний дом состоял из двух–трех небольших комнат, обитатели которых отличались аккуратностью и чистоплотностью. Для поведения жителей слободы, особенно женщин, были характерны чувство достоинства, трезвый образ жизни.

Жил в Саитовой слободе богатый кайсак по имени Ермек. У него был единственный сын — Садык, доставлявший отцу лишь огорчения. Он много пил, бездельничал и насиловал девушек. Никто не мог найти на него управы.

Ближе, чем собственный ребенок, стал для Ермека сын его приказчика — Жарден. Юноша жадно впитывал науки, которые преподавал нанятый учитель; три года успешно учился за границей, а вернувшись, помогал хозяйствовать на огромной территории, принадлежавшей Ермеку.

Еще в детстве подружился Жарден с мальчиком Калыком. Родители друга умерли от чумы, сирота скитался по чужим дворам, делал любую работу за кусок хлеба. Жарден упросил Ермека взять Калыка в дом. А тот не только оказался прекрасным работником, но и проявил незаурядные способности к учению. Владельцу многочисленных табунов лошадей, отар овец, Ермеку был необходим ветеринарный врач, и он отправил способного юношу учиться в Европу.

А вместе с ним и своего непутевого сына. Но уже через полгода Садык вернулся в слободу, продав и пропив на чужбине слуг и экипаж, и продолжил свою разгульную жизнь. Калык же добросовестно учился, мечтая вернуться на родину грамотным человеком и отплатить за доброту Ермеку. Он тосковал на чужбине по родным степям и по единственному близкому человеку — другу Жардену. За два года учебы только однажды удалось ему приехать на родину.

Как раз в это время погнал Жарден табун лошадей в Уфу и друга взял себе в помощники. В Уфе из–за неизвестной болезни был большой падеж скота, поэтому товар разошелся быстро и принес большую прибыль и хозяину — Ермеку, и Жардену. В Уфе молодой человек познакомился с дочерью местного купца — Аминой. Полюбил ее с первого взгляда.

Несладко жилось девушке в родном доме: мачеха ненавидела падчерицу, завидовала ей. Амина, наследница огромного состояния, была одной из самых красивых девушек города Уфы. Жарден посва–тался к отцу девушки, но неожиданно получил отказ. То ли старый купец не хотел отдавать дочь в далекие края, то ли не доверял малознакомому человеку…

Жарден не отступился, решил выкрасть Амину. Помочь ему взялся Калык. Сам «жених» остался в Уфе, чтобы, обнаружив пропажу девушки, не послали следом погоню, а Амина и Калык отправились с караваном в путь. Договорились, что будут ждать жениха в Сеитовой слободе.

Две недели жили молодые люди в степном кишлаке. Смотрел Калык на Амину и понимал, что именно о такой жене он всегда мечтал. Но не давал он воли своим чувствам: предать друга, увезти его невесту он никогда бы не смог. Жарден приехал с хорошей вестью — он сумел уговорить купца отдать за него свою дочь. Парень привез молодую жену домой, порадовались за него родные. А Садык еще больше его возненавидел. Отец уже много лет полностью доверял самозванцу, советовался с ним, а его, родного сына, наследника, не подпускал к своему делу. А тут еще Жарден жену–красавицу привез…

К тому времени богатый Ермек стал совсем немощным. Он был уверен, что после его смерти пустит наследник все нажитое добро по ветру, и по совету любимого Жардена построил на свои деньги в слободе школу, больницу и мечеть.

А через год пришла беда, которую не ждал никто. На празднике во время скачек погиб Жарден. У крутого поворота, где обнаружили тело, люди нашли брошенный убийцей кистень. Как оказалось, Садык подкараулил в кустах всадника, оторвавшегося от других, нагнал на своем арабском скакуне и ударил сзади кистенем по затылку.

Плакал Ермек, узнав о зверстве своего сына. Позвал Амину и сказал ей, что она должна уехать и спрятаться, Садык не даст покоя ей. Рассказала Амина старому Ермеку, что носит дитя под сердцем.

— Если не уедешь, не будет в живых ни тебя, ни твоего ребенка, — сказал Ермек. — И в Уфе, и в Сакмарске, и в Оренбурге найдет тебя мой непутевый сын. Но я знаю одно место, где ты будешь в безопасности. В верховьях реки Сакмары, за Сакмарским городком, на границе леса и богатых пастбищами лугов, есть маленький умет (хутор), где живет всего несколько семей…

Амина отправилась в путь. Переоделась в мужскую одежду, чтобы не быть узнанной в дороге, даже усы приклеила. С собой взяла самых проверенных людей. С большим трудом они нашли указанный Ерме–ком умет. Навстречу им вышел старик. Увидев чужаков, испугался и встал перед Аминой на колени:

— Господин, не прогоняй нас!

Амина успокоила его, сказав, что нет у нее намерения изгонять поселенцев.

Из землянок потянулись люди. Как рассказал старик, все жители хутора — беглые люди, по разным причинам покинувшие «большой мир», — кайсаки, башкиры, татары, русские.

Сбросила с себя мужское обличье Амина и сказала, что остается жить среди них и что привезла с собой документы от губернатора, в которых их умет узаконивается и получает название Степные Огни. Амина сохранила в тайне свое настоящее имя и представилась Айгулью.

В середине лета гонец привез страшную весть. Добрый Ермек погиб от руки сына. Узнав о том, что Амина исчезла, Садык потребовал, чтобы отец сказал ему, где скрывается непокорная женщина. Он набросился на старика с руганью, и сердце больного человека не выдержало.

Старейшина успокаивал Амину, говоря, что ей нельзя волноваться и она должна думать о будущем ребенке. Вытерла слезы Амина. Вспомнила наконец, что привез гонец набитую чем–то котомку. Открыла и ахнула: в ней лежало столько золота, что можно было не только кишлак, а новый город Оренбург рядом с уже построенным воздвигнуть! Такой вот подарок сделал ей старый Ермек!

Но, к несчастью, от переживаний и страха она не смогла выносить ребенка. А Садык скрылся. Кровавый наследник как сквозь землю провалился. Ни живым, ни мертвым его никто не видел!

* * *

Ранним утром слуга Жаклин де Шаруэ, Нага, вскочил на своего коня и махнул на прощание рукой смотревшей на него хозяйке.

— Прощай, госпожа! — крикнул он. — До скорой встречи.

— Буду очень счастлива, если вернешься с хорошими вестями! — прошептала Жаклин.

— Я привезу его, — пообещал Нага.

Пришпорив коня, он поскакал по направлению к Сеитовой слободе, где собирался переехать Сакмару по мосту.

При выезде за городскую черту его догнал всадник. Они поприветствовали друг друга и пустили лошадей рядом.

— Вот что я думаю, Кадык, — сказал Нага. — Чтобы люди не скучали, я им разрешаю взбодриться.

Калык тряхнул головой. Ему становилось все труднее удерживать людей от пьянства, вызванного вынужденным бездельем.

— Так что? Доволен? — спросил Нага.

— Мне все равно, — ответил Калык. — Люди довольны будут.

Нага улыбнулся и спросил:

— Какие замыслы?

— Сакмарских казаков навестим, — хмуро ответил Калык. — Поговаривают, что много скота у них развелось. И набегами давно не докучал никто.

— А вот Сакмарск пока не трогай!

Нага посмотрел на попутчика так выразительно, что тот понимающе кивнул, но от вопроса не удержался:

— Почему не трогать?

— А потому, что прямо сейчас я туда еду.

— Так мы не днем, а ночью.

— А ты не думаешь, что казаки меня запомнят? — нахмурился Нага. — Вдруг потом возьмут и совместят мой приезд с твоим ночным нападением?

— Да, ты прав, Садык, не подумал я.

Услышав прозвучавшее имя, Нага схватил камчу и несколько раз стеганул ею по спине Кадыка:

— Сколько раз упреждал тебя, раб, чтобы никогда не произносил вслух мое имя?!

— Прости, хозяин. — Калык вдавил голову в плечи и осторожно покосился на разъярившегося Нагу.

— Следующий раз я не камчой, а саблей тебя огрею, ишак, — предупредил его Нага. — Навсегда разучишься говорить!

Две–три версты они ехали молча. Затем Нага посмотрел на Кадыка и спросил:

— Ты что молчишь? Может, обиду на меня затаил?

— Я… нет, — вздрогнул Калык. — Задумался я, хозяин, куда теперь в набег людей вести?

— В Илек идите. Можете и Берды навестить, — посоветовал Нага.

— И там, и там казаки хорошо скот и коней стерегут, — вздохнул Калык. — А у меня людей маловато.

— А что, в Сакмарске хуже скот стерегут? — удивился Нага.

— Там казаков меньше. Молодые воюют, а оставшиеся себя–то не уберегут.

— Ладно. Тряхнешь и сакмарцев, но попозже.

Они проскакали еще часть пути молча, думая каждый о своем. На этот раз первым прервал молчание Калык. Он боязливо покосился на вспыльчивого хозяина:

— Про девку, про Амину, ничего не слышно?

— Ах, вот что тебя мучает! — расхохотался Нага. — Так ты еще не забыл ее?

— Она живет в моем сердце, — недовольно поморщился Калык. — Еще немного — и я умру от тоски по ней.

— Понимаю! — Нага расхохотался еще громче. — Помню, как быстро ты согласился убить своего дружка Жардена. Я думал, ты из–за денег, а ты из–за нее.

— Не был он мне другом, — хмуро возразил Калык. — Я только служил ему.

— Как сейчас служишь мне?

— Да.

— И кистенем сзади по башке вдаришь, как Жардена?

— Я не хотел. Я исполнил твой приказ, хозяин.

— Нет, — покачал головой Нага, — тогда я не приказывал, а просил. Это сейчас ты раб мой, а тогда…

— Помоги мне Амину найти, хозяин! — перебил его Калык. — До конца дней рабом твоим буду.

Нага посмотрел на Калыка и недовольно поморщился:

— Ты и так раб мой, шакал паршивый. Вроде и за границей учился по милости отца моего, а как был тупым, так и остался.

— Это так, хозяин, — покорно согласился Калык.

Нага посмотрел на его унылое лицо, и ему почему–то стало жаль этого человека.

— Отыщем мы Амину, не сомневайся, — сказал он, желая подбодрить Калыка. — Она мне тоже очень нужна!

Нага не заметил, как после его слов глаза разбойника дико блеснули, брови грозно сошлись у переносицы, а лицо покраснело от гнева. Он лишь увидел, как ссутулилась спина «раба», и довольно рассмеялся:

— Ты не бойся. Амина мне не нужна! Я отдам ее тебе сразу, как только верну свои деньги, которые отдал ей перед смертью мой сумасшедший папаша. Все продал, безумец, оставил меня нищим.

Калык облегченно вздохнул и уже более доброжелательно посмотрел на хозяина:

— Ты из–за денег в Россию вернулся?

— Нет, чтобы с тобой свидеться, — ухмыльнулся Нага.

— Но тебя могут узнать!

— Могут. Но не узнают. За спиной Жаклин я в безопасности!

— Так ты ей не служишь? — удивился Калык.

— Я ею пользуюсь, — многозначительно хмыкнул Нага. — Как только верну свои денежки… Да еще французские прихвачу.

Он провел ребром ладони по шее, но фразу не закончил. «Убьет!» — догадался Калык. Но Нага тут же опроверг его догадку совсем неожиданной фразой:

— Я заставлю эту стерву до конца своих дней лизать мои ноги!

Подъезжая к мосту через Сакмару, путники придержали коней.

Они увидели, как мужчина с бранью и проклятиями укрощал взбе–сившегося коня.

— Вот так встреча! — восхищенно прошептал Калык, любуясь животным.

— Ты его знаешь? — удивился Нага, имея в виду хозяина коня.

— Это купец из Самары, — ответил Калык, не спуская с коня полного вожделения взгляда. — Купец молодой, но удачливый. Он выгодно распродал весь свой товар и должен был уехать в Самару.

— А здесь он что делает?

— Не знаю. Наверное, покупать коня в слободу приезжал. Эй, ты! — привстав в стременах, крикнул Нага. — Садись на коня да взнуздай его как следует!

Молодой конь черной масти был неукротим. Он извивался, как черт, становился на дыбы и тряс головой, но купец сжал его ногами, пригнулся к шее, прилип к нему, как репейник.

— Откуда у тебя такой красавец? — спросил Калык.

— Твое какое дело?! — зло огрызнулся тот. — Ступай своей дорогой.

— Для чего тебе такой конь? — настаивал Калык. — Я тебе окажу милость. На этом коне поеду я, а тебе отдам своего, чтоб до Оренбурга ногами не топать.

Видя, что дело принимает крутой, совсем не подходящий для него оборот, Нага закричал:

— Оставь его, Калык!

Но загипнотизированный красотой жеребца разбойник не услышал окрика своего грозного хозяина.

— Слезай с коня и убирайся отсюда! — крикнул Калык, пытаясь рукой поймать животное за узду. — И благодари своего Христа, что живым тебя оставляю!

Нага огляделся, пытаясь найти того, кто мог бы прийти купцу на помощь. Но поблизости никого не было.

— Слезай, последний раз говорю! — грозно зарычал на купца Калык. — Или я…

Но купец оказался не робкого десятка и на угрозу ответил по- своему. Он выхватил из–за пояса пистолет и направил его в грудь Калыка. Но судьба оказалась не на его стороне. Красавец конь взбрыкнул под купцом, и предназначенная Калыку пуля улетела в лес.

Разозлившийся разбойник выхватил саблю и одним взмахом обезглавил несчастного. Схватив коня за узду, он подвел его к Hare и попросил:

— Хозяин, подержи. Сейчас я…

Брезгливо морщась, Нага наблюдал, как его «взбесившийся раб» спешно ощупывает одежду мертвого купца. Скоро Калык поднял над головой руки, которые сжимали два увесистых кожаных мешочка.

— Только погляди, сколько золота, хозяин! — восхищенно закричал, окончательно позабыв об осторожности, Калык. — Да столько мы бы за десять табунов не выручили!

— Вот и оставь его себе, — поморщился Нага.

— А коня?

— Его тоже.

Нага передал ему уздечку притихшего жеребца:

— Уноси скорее ноги. Да смотри, в слободу с конем не заявись.

— Все исполню! — воскликнул радостно Калык. — Я сейчас же спрячу этого красавца!

— Ну ты и… — Нага осуждающе покачал головой и, не находя слов, пришпорил коня, направляя его на мост.

Утром, в назначенный час, яицких казаков вывели на площадь у ратуши. Полковник Неронов и члены комиссии заняли свои места за столом. Перед началом правежа необходимо было кому–то

выступить перед казаками и зеваками. Но кто возьмет на себя эту не совсем приятную обязанность? Хорошо бы выступить самому губернатору и сказать слова, которые положительно отложились бы в головах бунтарей, но…

Проведенное расследование оставило у полковника двойственное чувство. С одной стороны, бунтари получат все, что заслужили за свое выступление против государства, которому они должны служить и защищать его интересы. С другой — он знал, что среди общей массы казаков оставались те, кто затаился и будет ждать возможность вновь ступить на путь мятежа. Именно эту кучку вдохновителей бунта, а не простых казаков и хотелось наказать как можно строже. И сейчас, после прилюдной порки, эти строптивцы отправятся на сибирскую каторгу. Правда, дорога в Сибирь очень неспокойна. Как бы кое–кто из них не попытался улизнуть по пути и не подался бы обратно в Яицк, чтобы заново баламутить присмиревших казаков.

В этом смутном состоянии он повернулся к сидевшему рядом адъютанту губернатора Баркову:

— Что ты думаешь о казаках, Александр Васильевич?

Тот с неохотой высказал свое не совсем понятное мнение:

— Гм–м–м…

Неронов задумался. Но его размышления тут же прервал заместитель председателя комиссии штабс–капитан Окунев.

— Представляю, сколько еще доведется помучиться с этим быдлом!

— Вы еще не представляете сколько, господин штабс–капитан, — усмехнулся Неронов. — Основную массу, которая раскаялась и сейчас примет повторную присягу, отпустим домой в Яицк в сопровождении ротмистра Головина. А вы, уважаемый Петр Иванович, назначены командиром вооруженного отряда сопровождения, который будет конвоировать нераскаявшихся казаков в Сибирь!

— Почему я? — удивился неожиданной новости Окунев.

— Как самый опытный, дисциплинированный и ответственный офицер, — терпеливо разъяснил полковник.

— Ясно, — сказал штабс–капитан, и веселое выражение его лица сменилось ничем непреодолимой грустью.

«Обязательно сегодня до чертиков нажрется!» — подумал Неронов, а вслух сказал:

— Обозом пойдете до Кустаная. А оттуда прямиком на Омск. Там вас встретят и передадут казаков официальным властям. Ни один из ссылаемых не должен совершить побег!

— Что делать, если некоторые все–таки решатся на побег в пути? — спросил штабс–капитан.

— Этим бестолковым прежде всего нужно разъяснить, что их тайные намерения — ни для кого не секрет, — нахмурив лоб, ответил Неронов. — У них не должно быть при себе того, что можно использовать как оружие, — посоветовал он, глядя на Окунева. — Ну а если уж что случится, надо будет догнать беглецов и вернуть. Другого выхода нет.

Штабс–капитан выслушал его слова как приказ.

— До Сакмарского городка тебе помогут казаки, — добавил полковник и ободряюще подмигнул Окуневу.

Трудное задание получил штабс–капитан, но отказаться он не мог. Окунев обреченно вздохнул:

— Сколько человек в конвой даете, господин полковник?

— Пятьдесят человек, и не больше, — ответил Неронов. — Господин губернатор считает, что этого числа вполне достаточно для вполне посильной задачи!

А тем временем яицких казаков вывели на площадь. Они, почти не дыша, тихо переговаривались: что сулит им этот день, когда отпустят покаявшихся?

Площадь была плотно оцеплена солдатами гарнизона и казаками Оренбургского казачьего войска, державшими шашки наголо. Полковник Неронов встал из–за стола, махнул рукой, и правеж начался.

Яицких казаков разделили на три группы. Первую, самую большую, собранную из «раскаявшихся» казаков, переместили поближе к зданию ратуши, где их уже ожидали офицеры с текстами присяги в руках и церковнослужители с кадилами и иконами. Каждого повторно присягнувшего подводили к священнику, где «прощенный» прилюдно каялся, целовал икону и крест. После этого казака выводили из окружения солдат, вносили его фамилию в список и ставили в колонну, формируемую для перехода в Яицк.

Вторую группу казаков, которым решением Следственной комиссии была отведена «солдатская доля», поставили в западную часть площади. Здесь их ждали солдаты с ножницами и бритвами. Казаков брили наголо, стригли бороды; после из них сформировали колонну для отправки

в Самару. У многих из подвергнутых стрижке слезы наворачивались на глаза. Но противиться не посмел никто, боясь быть переведенным в группу казаков, ожидавших порки и отправки в сибирскую ссылку.

Посреди площади установили мостки, что означало для зевак начало самого интересного. Приставы подхватили первых двух обреченных на правеж казаков, подвели к мосткам и прикрепили руки наказуемых к поручням. Под крики и улюлюканье ожившей толпы приставы спокойно, со знанием дела, «отмерили» каждому из казаков ровно по пятьдесят ударов кнутом. Толпа выла от удовольствия, видя, как спины несчастных покрываются кровавыми рубцами.

В отличие от зевак подвергнутые порке не издали ни одного звука, ни стона. Когда их отвязали от мостков, казаки обнялись, расцеловались и поклонились столу, за которым сидели члены Следственной комиссии.

— Спасибочки за науку, господа офицера! — крикнули они и, повинуясь приказу одного из приставов, отошли в сторону, строя рожицы толпе и лукаво улыбаясь.

«Этих только могила исправит», — подумал, морщась, полковник Неронов.

Все остальные подвергаемые порке казаки, словно заранее сговорившись, проделывали то же самое, чем до колик смешили гогочущую толпу. А когда очередь дошла до Ивана Кирпичникова…

— Ты, гляди, лишнего мне не отвесь! — явно рисуясь перед оренбуржцами, прикрикнул он на пристава. — Всыпь ровно столько, сколько государыня отмерить повелела. Ошибешься — опосля хребет те переломлю!

— Молчать! — закричал руководивший правежом офицер.

Но его крик безнадежно утонул в громком хохоте веселящейся толпы.

— Комедиант чертов, — раздраженно прошептал Неронов и повернулся к писарю: — Ну–ка подчеркни мне его фамилию. Жирной- жирной линией.

К полудню все было закончено. Прощеные и забритые в солдаты казаки, охраняемые конвоем, колоннами двинулись к местам назначения. А поротых казаков вернули обратно в тюрьму, где они должны были дожидаться формирования обоза.

Все члены комиссии, в полном составе, отправились в гостиницу готовиться к отъезду из опостылевшего Оренбурга. За столом на

площади остались лишь капитан Барков и писарь, приводящий в порядок документацию.

— Ты отметку делал, чьи казаки участие принимали? — спросил Барков.

— Так точно! — ответил тот.

— Все были?

— Так точно, все! Форштадтские, илекские, бердские… Только вот сакмарских не было, Александр Васильевич!

— Странно, — нахмурился Барков. — Отписки из Сакмарского городка тоже не было?

— Наверное, нет, — пожал плечами писарь. — Если бы что было, я бы вам доложил в первую очередь, Александр Васильевич!

— Ладно, напиши докладной рапорт об этом губернатору, — сказал, вставая, капитан. — И отдашь его мне.

— Слушаюсь! — ответил писарь.

— Вот и правильно. Только не затягивай. А то переведу из писарей обратно в артиллеристы.

* * *

Около полудня над площадью Сакмарского городка зазвучал церковный колокол. Казачки слушали перезвон плача, а казаки, сняв шапки и крестясь. Прощальный колокольный звон щемящей болью проникал в их души, навевал молчаливую тревогу и печаль…

— Выносят Авдея! — пронесся по толпе робкий шепоток.

Атаман обратился к людям:

— Айдате, казаки, подсобим вынести нашего товаришша!

Люди молча двинулись по ступенькам вверх. Донской и Белов

шагали впереди всех.

— Ой, Авдеюшка мой ненаглядный! — заголосила убитая горем Груня, которую поддерживали Макарка и Никодим.

— Держись, мама, — сказал сын, поддерживая женщину под безвольно свисающую руку.

— Груня, прими соболезнование, — сказал, подойдя к ней, атаман.

— Поди прочь! — крикнула несчастная женщина, с ненавистью оттолкнув протянутую Донским руку. — Ты почему Луку в город спровадил, аспид? Или не ведал, что отец его помер?

— Он уже давно должон был возвернуться, — вздохнув, начал оправдываться атаман. — Ему же только пакет губернатору вручить надо было и айда обратно. Таково было повеление мое.

— Уйди с глаз моих! — истерично закричала Груня и притопнула ногой.

Казаки тесно сгрудились у гроба, в котором лежал Авдей в казачьей форме. Непокрытая голова… Только венчик на лбу. Волосы гладко причесаны руками казачек. Глубоко запавшие глаза закрыты.

У гроба посадили плачущую Груню.

— Ой, для чего ты нас покинул, Авдеюшка! — закричала она. — Ой, оставил почто детушек сиротами?!

Казаки подняли гроб на плечи, и траурная процессия отправилась на крепостное кладбище. Шли молча. Тех стариков, кто не мог идти сам, усадили на телеги.

Петр Белов шагал рядом с атаманом:

— Да, любили у нас Авдея Барсукова. Погляди–ка, и стар и млад, почитай, зараз все в горе. Еще бы жить да жить! И Лука, как на грех, застрял где–то. Груньке в глаза прямо стыдно глядеть.

Атаман смахнул с глаз слезы:

— Ума не приложу, где его черти носят? Ведь знал, паршивец, что отца нынче хоронить. Мог бы и поторопиться.

— Мог бы, — поддакнул Белов.

— С Мариулой говорил? — спросил атаман.

— Да.

— Что она сказала?

— Ничего. Сердце не выдюжило, вот и все. Сожалела еще очень.

— Теперь ужо поздно сожалеть, — хмуро сказал атаман. — Надо обмыслить, как семье помочь.

— Всем миром зараз подмогнем, — вздохнул урядник и вполголоса спросил: — Как думаешь, Данила, с Лукой ничего не стряслось?

— Не стряслось? — атаман удивленно посмотрел на Белова. — А что с ним могло стрястись? Он не впервой в Оренбург нарочным скачет.

— Я опасаюсь, что его кайсаки сцапали. Эти бестии эдак и рыщут вокруг.

— Типун тебе на язык. И дернул же меня бес именно Луку в Оренбург отправить!

Атаман горько ухмыльнулся, и прикрыв рот ладонью, сказал:

— Э–э–эх, Лука, Лука… Подвел ты меня, Лукашка. Права Груня, мать твоя, что отругала меня последними словами.

Белов осмотрелся и удивленно воскликнул:

— Ты только погляди, Данила, кузнец Архип — и тот пожаловал!

— Где? — удивился атаман.

— Да вон, около гроба топчется. Все хотит подсунуть и свое плечо, когда казаки сменяют друг дружку.

— На кой ляд явился? — прошептал, заметив кузнеца, Донской. — Только вот полумертвым из леса приволокли, а все туда же. Все геройствует.

Атаман хотел еще что–то сказать, но Белов, повинуясь неясному, безотчетному чувству, шагнул вперед и, отстранив тяжело дышавшего Архипа, взял край гроба на свое плечо.

Печальная процессия подходила к крепости. Заголосили женщины. И такой болью скрутило сердце атамана, что хоть самому зайтись бы криком, присоединившись к казачкам.

Гроб внесли в крепостной двор и поднесли к свежей, вырытой еще с утра могиле.

Безутешная Груня целовала лицо, лоб, волосы мужа, и никто не мог оторвать ее от покойного. По его бледному холодному лицу катились ее горячие слезы. Сорвав с себя платок и распустив волосы, женщина кричала, все просила его встать. Но Авдей оставался неподвижен. Ему уже было все равно, и никто не мог разбудить его, воскресить или потревожить.

* * *

Архипу пришлось затратить немало усилий, чтобы встать с постели и заставить себя пойти на площадь. Его конечно же никто не осудил бы за отсутствие на похоронах. Но кузнец считал себя обязанным проститься с покойным.

Тяжело дыша, опираясь на подобранную во дворе Мариулы палку, он упрямо шагал к церкви, часто останавливаясь, чтобы передохнуть. Растревоженная рана прожигала грудь.

Архип доковылял до площади в тот момент, когда тело с покойным вынесли из церкви. Он протиснулся сквозь толпу казаков и подставил плечо под днище гроба. Рана разболелась еще больше, в глазах потемнело.

Когда его сменил Петр Белов, силы Архипа были на исходе. Зажав ладонью кровоточащую рану, он присел на завалинок хлебной лавки и печально смотрел вслед удаляющимся казакам. Кузнец даже не заметил, как возле него остановился незнакомец:

— Эй, казак, что тут у вас происходит?

Мужчине пришлось еще несколько раз повторить свой вопрос, и лишь тогда Архип заметил его присутствие.

— Ты что, оглох, казак? — спросил незнакомец, трогая его за плечо.

— Что? — встрепенулся Архип и недоуменно посмотрел на потревожившего его человека. — Ты кто?

— Зовут меня Нага, — с готовностью ответил тот и кивнул вслед процессии. — Кого хоронят?

— Казака хоронят, — вздохнул Архип и поморщился от пронзившей грудь боли.

— Я вижу, что и тебе чуть лучше, чем покойному, — присел рядом и посмотрел ему в глаза Нага. — Давай помогу до дому добраться.

— Подсоби, — согласился Архип, чувствуя, что остатки сил вот- вот покинут его тело.

Нага помог ему взобраться в седло и, взяв коня под уздцы, спросил:

— Ну, куда везти прикажешь?

— Домой, — держась за луку седла, прохрипел Архип.

— Я не здешний, — ухмыльнулся Нага, — и где твой дом, знать не могу!

— Прямехонько ступай и скоро в хибару мою упрешься, — прошептал обессиленный Архип. — Она на отшибе стоит, мимо не проедешь. Моя изба там самая убогая.

Нага оказался человеком понятливым. Он недолго плутал по городку и уже вскоре завел кузнеца в его избу.

— Один живешь, верно? — спросил он, укладывая Архипа на кровать.

— Бобылем, — морщась от боли, ответил кузнец.

Нага осмотрелся вокруг и засобирался:

— Ладно, не хворай, а я пойду, пожалуй.

— Обожди, — остановил его Архип, — сейчас все одно никого не сыщешь.

— Ах, да! — воскликнул Нага и хлопнул ладонью себя по лбу. — Я же забыл, что нахожусь в крохотном городке, а не в большом городе!

— Верно мыслишь, — вяло улыбнулся Архип. — У нас все здесь друг друга знают. И хоронят умерших всем народом!

Нага присел рядом с кузнецом, лицо которого постепенно розовело. Увидев его загорающиеся интересом глаза, Нага спросил:

— Чего смотришь так? Может, не нравлюсь?

— Чудной ты какой–то, — улыбнулся больной. — И имячко твое чудное — Нага. Кайсак, что ли?

— Нет, японец я, — ответил Нага.

— Что–то не слыхивал я про таковых, — удивился кузнец.

— О, мой народ живет далеко отсюда. Ты даже представить себе не можешь, как далеко!

— Проживаете далече, а на кайсаков схожи как две капли воды! — улыбнулся Архип. — А что к нам тебя занесло, японец?

— Барыня прислала.

— Так ты слуга?

— Да.

— А одет–то как барин!

— Хозяйка любит, чтобы ее слуги хорошо одевались!

Раненому, видимо, становилось значительно лучше. Он оживился:

— Так для чего тебя барыня в наш городок прислала, Нага?

— Казака одного разыскиваю, — ответил гость, — может, поможешь?

— Конечно, я тут всех знаю, — с готовностью согласился больной.

— И Архипа Санкова?

— И… —

Нага увидел, как глаза больного полезли на лоб.

— А для чего он барыне твоей понадобился?

— Я‑то почем знаю, — солгал Нага, внимательно вглядываясь в лицо больного. — Постой, а не ты ли будешь Архипом Санко- вым?

— Буду им я, — не стал отрицать кузнец. — Но в толк не возьму, барыне твоей для чего я?

— Не знаю, — вздохнул довольный удачной встречей Нага. — Раз послала за тобой, значит, видеть сильно желает!

Архип ненадолго задумался:

— А барыня твоя кто? Может, я ее знаю?

— Возможно, — согласился Нага, не спуская с кузнеца пристального взгляда. — Француженка она, из Парижа приехала. А зовут ее Жаклин!

— Нет, такую я не знаю, — уверенно заявил Архип. — А барыне своей передай, что не могу я сейчас к ней приехать. Сам видишь, раненый я.

— Раненый? — теперь пришла очередь Наги удивляться. — А я думал, что ты просто захворал. Тогда тебе все равно со мной ехать надо! Врачу тебя покажу.

— Для чего? У нас Мариула есть, травница–ведунья.

— А врач лучше! — настаивал Нага.

— Нет, я все же лучше у Мариулы долечусь.

Нага занервничал. Нужно было срочно придумать, как заставить казака ехать с ним в Оренбург. Угрозы не помогут. Уговоры уже не помогли. Остается…

— Если ты со мной поедешь, я заплачу! — сказал Нага.

— Ха–ха–ха, — расхохотался Архип.

— Я много заплачу.

Кузнец захохотал еще громче.

— Скажи, чего тебе надо? — взмолился Нага. — Она же меня со света сживет!

— Что, змеюка такая? — Архип перестал смеяться и посмотрел на японца с сожалением.

— Еще какая! — притворно сокрушался тот, внутренне ликуя, что простодушный упрямец неожиданно попался в ловушку. — Тебе–то она ничего не сделает. Ты казак и человек вольный. А вот я…

Нага сказал это так искренне, что сам едва не поверил. Он даже прослезился, чем окончательно сломил упрямство Архипа.

— Я бы поехал, — сказал казак, глубоко вздохнув. — Ну ты же видишь, каков я. И конь мой у Мариулы.

— Ничего, я для тебя бричку подгоню! — едва сдерживая закипевшую внутри радость, сказал Нага.

— В нашем городке нет бричек, — покачал головой Архип.

— Для тебя я из–под земли ее достану!

* * *

Свежая земля, выбранная из могилы, образовала бугор. Атаман Донской поднялся на него, поднял руку, и все вокруг сразу смолкли. Но с чего начать, какие слова найти?.. Он смотрел на людей, окруживших гроб.

— Прощевай, Авдей! — сказал он, и слова вдруг полились сами собой. — Ты помер дома, на руках любящей тебя родни. Но ты настоящий казак — храбрый воин, никогда не таившийся за спинами товарищей! — Донской обвел глазами толпу, и одобрительный гул пронесся над крепостью. — Ты помер, но детки твои живы. Один на войне, другой… выполняет мое поручение, а третий подле твоего гроба стоит. Мы всем миром поддержим твою осиротевшую семью, а ты спи спокойно, Авдей, и пущай землица тебе будет пухом!

Атаман замолчал, глаза его остановились на лице покойного казака.

— Прощевай, Авдей! — прозвучал над головами казаков чей–то громкий голос. — Прости всех нас, коли что…

На гроб положили крышку. Четверо казаков взяли его и начали опускать в яму. Вот уже земля ударилась о крышку, и скоро над могилой вырос высокий холм.

— Айдате домой к Барсуковым, люди добрые! — прокричал Никодим. — Всенародно помянем покойного чем Господь послал…

Жаклин сидела в своем будуаре и изнывала от тоски. Она с нетерпением ожидала возвращения Наги, который обещал ей привезти Архипа. Стараясь хоть как–то скрасить свое одиночество, она лениво перелистывала страницы учебников: «Жизнь в свете и при дворе», «Правила светской жизни и этикета», «Правила светских приличий» и «Женщина дома и в обществе». Эти привезенные из Петербурга книги до мельчайших подробностей расписывали поведение, одежду, украшения и многое другое, что необходимо было знать девушкам, женщинам замужним и разведенным, вдовам.

Эти многочисленные рекомендации вовсе не были заумными и уж никак не превращали женщину в бессловесное вымуштрованное существо. Наоборот, они давали женщине возможность обезоружить самые злые языки, оберегали ее честь, и, как метко заметил один из современников, «объясняли, что женщина не лошадь, а цветочек…».

В пятницу ожидался приезд с добрососедским визитом хана Малой Орды Нурали и всей его семьи. По такому случаю намечались праздничные торжества и бал.

Молодым дамам — женам чиновников и офицеров из свиты губернатора — Жаклин были заказаны в Париже богатые ткани и готовые платья. Командированный губернатором фельдъегерь должен со дня на день их привезти. Другой фельдъегерь был отправлен в Петербург, чтобы привезти для каждого дамского прибора прелестный букет редких цветов. Также ожидался привоз бальных перчаток, заказанных Жаклин в лучших модных салонах столицы. Ни дамы, ни кавалеры никогда не снимали на балу перчаток и никогда не танцевали без них. И как бы весело и оживленно ни проходил бал, светские приличия требовали, «чтобы в бальной зале не оставалось ни измятого цветка с головного убора, ни лоскута платья. Особы с умом и тактом должны уезжать с бала в таком же свежем костюме, как при входе в залу».

Оренбургское светское общество всегда с нетерпением ожидало балов, которые довольно редко давал оренбургский военный губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп.

Жаклин отвлеклась от чтения. Ей показалось, что кто–то постучал. Она подбежала к двери и выглянула в коридор. Никого не увидев, Жаклин разочарованно поморщилась и вернулась в кресло.

На улице смеркалось. Hare пора бы уже вернуться из Сакмарского городка. Но его не было. Не желая теряться в догадках — случилось что или нет, — Жаклин вновь взяла в руки книгу и вернулась к размышлениям о предстоящем бале.

«…Дамам после тридцати пяти лет нужно было быть очень осмотрительными при выборе драгоценностей. Чтобы не выглядеть смешно, они должны проститься с камнями, присвоенными молодостью; дорогие камни, как изумруды, сапфиры, опалы и другие бриллианты, исключительно предоставляются замужним…»

Дверь распахнулась, и в комнату не вошел, а вбежал уставший с дороги и чем–то сильно возбужденный Нага.

— Кузнец не поехал со мной в город, госпожа, — выдохнул трагическую для Жаклин новость слуга и, не спрашивая разрешения, уселся в кресло.

— О каком кузнеце ты говоришь? — не поняла она.

— Об Архипе Санкове, — уточнил Нага.

Жаклин замолчала, переваривая эту невыносимую для своей непомерной гордости новость.

— Но ты же мне обещал! — после короткого раздумья фурией набросилась она на слугу. — Ты же обещал привезти его ко мне, скотина!

— Как видишь, не получилось, — злясь от несправедливого оскорбления, огрызнулся Нага.

— Сил не хватило взять его за шиворот и притащить ко мне? — истерично взвизгнула Жаклин. — Так ты и гроша ломаного не стоишь после этого!

Нага побагровел. Он закрыл глаза, чтобы не вспылить, и часточасто задышал. Глядя на него, Жаклин поняла, что перегнула палку, заставила себя успокоиться и тихо, почти ласково сказала:

— Расскажи мне все.

— Я нашел его раненым и беспомощно сидящим на завалинке хлебной лавки у церкви в Сакмарске, — сказал Нага.

— Раненым?! — ужаснулась Жаклин.

— Не смертельно, — уточнил Нага и продолжил интересующий женщину рассказ.

За все время, пока он пересказывал хозяйке о встрече с Архипом, Жаклин не проронила ни звука. Однако по ее лицу нетрудно было догадаться, как тяжело переживала она услышанное. А когда Нага объяснил причину, по которой уже уговоренный им Архип вдруг отказался ехать в город, из глаз Жаклин брызнули слезы, лицо побледнело, и она вскочила с перекошенным злобой лицом и таким взглядом, который заставил бы испугаться и отступить самого лютого и бесстрашного разбойника.

— Когда вошла старуха? — прошептала она, скрипя зубами.

— Когда я вышел из дома Архипа, чтобы найти для него какую- нибудь телегу или бричку! — ответил Нага. — Мариула эта посмотрела на меня исподлобья и сказала, что, если я еще вернусь в дом, она поднимет весь городок!

— Так кто она?

— Наверное, ведьма местная.

— Почему он ее послушал? — спросила она, прикрыв глаза, как будто что–то лихорадочно обдумывая.

— Архип Мариулу как мать почитает, — ответил Нага. — А она запретила ему со мной ехать. Старуха так говорила о тебе, Жаклин,

как будто знает тебя с пеленок и всюду была рядом с тобою до дня сегодняшнего!

Жаклин молчала несколько минут, мучительно переваривая услышанное. Затем она бросила на Нагу тяжелый, полный неукротимой ярости взгляд и глухим, сильно изменившимся голосом спросила:

— Что еще говорила эта проклятая ведьма?

— А еще велела передать тебе, что Архип засватал какую–то сак- марскую казачку и скоро у них состоится венчание!

— Значит, венчание?! — взвизгнула разъяренная Жаклин и чуть не опрокинула стоявшую рядом лампу.

— К сожалению, да, госпожа, — ответил Нага, встав с места и расправив плечи. Он устало потянулся: — А теперь, госпожа, мне пора отдохнуть.

— Ты уходишь?

— Приходится. Боюсь, что кто–то меня выследил, а это для меня гибель.

— Ты не смеешь сейчас уйти от меня!

— Кто же может мне запретить?

— Я!

— Интересно знать как?

— Я выдам тебя.

— А я тебя!

— Вспомни, несчастный, что я под покровительством французского короля! И рядом со мной его слуги. И кто тебе поверит, когда все узнают, кто ты такой на самом деле?

— К сожалению, это правда, — угрюмо признал Нага. — Чего тебе еще нужно от меня? Я же собираюсь только пойти и отдохнуть, а не бросать тебя!

— Архип женится на казачке! — прорычала Жаклин.

— Выходит, что так, раз засватал уже.

— Этого не должно случиться!

— Не должно, значит, не случится. Может, застрелить кузнеца прямо в Сакмарске из–за кустов? Согласна?

— Тогда ты не переживешь его ни дня!

— Тогда…

Нага покосился на окно, затем на дверь, после чего зашептал что–то на ухо Жаклин, и она закивала в знак согласия.

— Вот тебе золото! — она протянула ему полный кошель.

— Хвала Аллаху, я разгадал твои мысли! Но когда я сделаю дело, смогу я заняться кое–какими своими делишками?

— Конечно.

— Но для этого я попрошу дополнительную плату.

— Ты ее получишь.

* * *

Довольный собой, Нага вышел от Жаклин. Он не заметил вжавшегося в стену человека, который едва успел отпрянуть от двери, когда слуга взялся за ручку. Напевая и позвякивая золотом, Нага направился по коридору к лестнице и спустился вниз.

Он шел по тихому, отходящему ко сну городу, по–прежнему не замечая, что кто–то настырно следует за ним. И лишь убедившись, что Нага вошел в небольшой дом за ратушей, преследовавший его человек повернул в сторону восточной городской стены и спустился на берег Урала. Перед перевернутой кверху килем лодкой незнакомец тихо свистнул.

— Кто там? — отозвался знакомый голос.

Из–за ближайшей ивы вышел капитан Барков.

— Это ты, Безликий? Долго же ты заставил себя ждать. Какие новости?

— Не сказать, чтобы очень хорошие, — тихо ответил Безликий. — Нага вернулся из Сакмарска. Но, как я понял, желаемой цели там не достиг!

— А для чего он туда ездил, не выяснил?

— Нет. Я смог незамеченным пробраться в гостиницу, к апартаментам Жаклин, но, как ни старался, так ничего и не разобрал, о чем они говорили.

— Я сейчас многое бы отдал, чтобы узнать, о чем.

Капитан вынул из кармана кителя вчетверо сложенный лист бумаги и протянул его Безликому:

— Вот, держи.

— Что это? — не понял тот.

— Документы, как ты просил, — хмыкнул Барков. — Теперь ты казак Фрол Горелов из Илекского городка.

— Спаси Христос! — отблагодарил казачьим «спасибо» капитана Безликий и привычно осмотрелся. — Ну что ж, я, пожалуй, пойду. Намаялся за день!

— Я тоже устал и хочу спать, — сказал Барков. — Так что прощевай, казак Горелов.

— Доброй ночи и тебе, господин капитан!

* * *

Жаклин в дурном расположении духа разгуливала взад и вперед по гостиной. Ее красивый лоб хмурился, грудь беспокойно вздымалась. Пришедший почти сразу после ухода Наги Анжели перелистывал за столом принесенные с собой бумаги.

— Что с тобой, прекрасная госпожа? — спросил он Жаклин. — Что ты такая невеселая?

— Ничего, — ответила Жаклин.

— Может, нездорова?

— Болезнь, которая меня точит, не лечат никакие лекарства!

— И это любовь?

— Сама не знаю!

Француз понимающе улыбнулся и указал на бумаги, которые вертел в руках.

— Для бала заказы доставлены в срок. Отвлекись от горьких мыслей и сполна порадуйся.

— Да, ты, пожалуй, прав.

— Как хорошо, что товар прибыл вовремя.

— Золото тоже привезли?

— Тоже.

— Много?

— Достаточное количество!

— Где же вы его выгрузили?

— В надежном месте.

— То есть вы уже мне не доверяете? — кисло улыбнулась Жаклин, глядя на гостя.

— Ты что, спятила? — воскликнул Анжели. — Я просто хочу отгородить тебя от лишней, весьма нелегкой, обязанности!

— А хранение медных денег в моем салоне — обязанность для меня, видимо, неопасная и необременительная?

— Нельзя золото хранить рядом с медью, — попытался свести назревающую ссору в шутку Анжели. — Твоя доля твоей и останется. Даже получишь намного больше обещанного!

— Интересно, почему вдруг ваш сиятельный Людовик так расщедрился? — неподдельно удивилась Жаклин.

— Этот денежный довесок тебе дается не за прекрасные внешние данные, — улыбнулся француз.

— Что–то нужно сделать еще?

— Да, немного больше того, о чем договаривались изначально.

— Наверное, штурмом взять ратушу, арестовать губернатора и перевезти его в кандалах через всю Россию во Францию?

— Мне нравится твое остроумие, — похлопал в ладони Анжели. — Но Франции такие люди, как военный губернатор Рейнсдорп, к счастью, не нужны!

— Тогда что я должна сотворить такое, за что король платит так много денег?

— Ты должна меня слушаться и безоговорочно делать то, что я скажу! — сделавшись совершенно серьезным, сказал Анжели.

— Ты, наверное, рехнулся, месье?

— Напротив, я самый здравомыслящий человек в этом гнусном городишке, — ответил Анжели. — А теперь выбрось из головы всякие пустяки и слушай план наших дальнейших совместных действий, прекрасная Жаклин.

Мариула присела у изголовья кузнеца.

— Вот видишь, умная голова! — сказала она. — А люди — что деньги: бывают настоящие, бывают и фальшивые. Испытывай их да испытывай! Злато и серебро зараз в огне испытывают.

— К чему все это? — спросил Архип.

— К тому, что людей ты распознавать не могешь, сынок. Пришел басурман, черный душой, поплакался, а ты и ухи разлапушил.

— Твоя правда, — вздохнул кузнец.

— Вот видишь! В этом вся заноза! Ладно, я к тебе заглянула. Беспокойство меня обуяло, когда с похорон пришла, а тебя не застала. Вот и решила тебя дома поискать. Как видишь, не зазря. А то увез бы тебя слуга сатаны!

— Но он сказал, что за мной приехал по велению хозяйки своей. Жалился, что со свету она сживет его, ежели я с ним в Оренбург не поеду!

— Вот послухай меня, сынок. — Мариула положила на колени руки и проникновенно, по–матерински нежно посмотрела в глаза Архипу. — Я вот давеча картишки на тебя раскинула. Зараз до похорон еще. И что они мне поведали, Господи Пресвятая Богородица… Аж язык не поворачивается мерзость эту вслух говорить!

— Что меня ожидает? — забеспокоился Архип.

— Ох, много чего, — прошептала Мариула. — Сам сатана твою душу забрать возжелал. Напустил он на тебя девку адову, во грехах погрязшую, с душою чернее ночи! Тварь эта уже который год со слугой своим тебя по свету рыщет!

— Но для чего я ей? — чуть дыша, спросил кузнец.

— Душа ей твоя нужна, грехами не запятнанная. Эта девка черная большое зло затевает, а вот без души твоей светлой обойтись никак не могет! Нужен ты ей, сынок. Как воздух нужен!

— Почему я?

— О том карты мне не сказывают, — продолжила Мариула. — Какая–то тяга у ней к тебе непреодолимая. Ей свет не мил без тебя, сынок!

— Господи, у меня аж мураши по телу забегали, — сказал Архип, облизнув пересохшие губы. — А этот японец, что за мной приходил, слуга этой бестии?

— Когда я его увидала, так обомлела вся, — сказала Мариула, покачав головой. — От него так злом пахнуло, аж круче кипятка обдало меня. Этот поганец — само исчадие ада и с хозяйкою своей, тварью подколодной, друг дружки стоят!

— Тебя послушаешь — и хоть караул кричи, — сказал Архип, улыбаясь через силу. — А я японца этого даже от кайсака не смог отличить, не то что от слуги адова!

— Теперь сыскали они тебя, сынок, и в покое не оставят.

Мариула потерла ладони рук, словно коснулась ими чего–то

грязного и мерзкого.

— Береги себя, сынок, и уповай на Господа! Веру не растеряешь — от нечисти избавленье получишь!

— Мне японец тот еще сказывал, что француженка — хозяйка евоная, — вспомнил Архип. — Так на что я ей сдался?

— Сбрехал он, чтоб тебя в Оренбург выманить, — ответила Мариула. — Для него и языка его змеиного что чихнуть, что кашлянуть,

что кривду выболтать — все едино! Его цель была тебя к хозяйке своей свезти, да вот я его козням помешала.

— Как же я теперь? — ужаснулся Архип. — Я любого вражину одолеть смогу, а вот с нечистью тягаться…

— Оберег цыганкин у тебя, — улыбнулась ободряюще Мариула.

— Крест, что Лялька мне оставила?

— Да. Девонька знает твою судьбу, вот оберег и оставила!

Архип осторожно потрогал цыганский крест на своей груди

и немного успокоился. Мариула же встала, видимо, собираясь уходить:

— Ну, вот что, сынок. Ты сейчас поспи, отдохни как следует. Что поесть, тут сыщешь. — Она указала на узелок, лежащий на столе. — Ко мне в полночь приди. Попробуем сделать так, чтобы злыдни к тебе интерес свой поганый утратили.

— А дойду ли я? — усомнился Архип.

— Дойдешь, коли захочешь, — улыбнулась ему Мариула. — А силушку из еды, что я принесла, зараз извлечешь! Только все съешь, до последней крошки!

* *

С самого утра Сакмарский городок пришел в движение, словно растревоженный улей. Казаки седлали лошадей, заряжали ружья и стекались к атамановой избе*. Казачки носились, как ошпаренные, по городку, заглядывали друг к другу и в конце концов тоже спешили к мужьям, подстегиваемые безудержным любопытством.

Ночь, которую решил переждать атаман, не принесла ничего нового. Лука домой так и не возвратился.

Прибывавших казаков Донской тут же делил на тройки и рассылал кого куда, но с единственной целью — тщательные поиски исчезнувшего парня. Сам атаман сидел за столом, сложив перед собой руки. Задумавшись, он смотрел в одну точку.

Петр Белов сидел справа от атамана и нервно ерзал на скрипевшем под тяжестью его тела стареньком табурете. Он то растирал себе шею, то оглаживал свою окладистую бороду, то вставал и ходил по избе.

Наконец он сел, опершись локтями о стол. В густых волосах урядника серебрилась седина, а глубокие морщины бороздили лоб.

— Ты куда Городилова послал, Данила?

— В Оренбург, прямиком.

— А Егор Зверев?

— Он с Федотом Дорогиным и еще с десятком казаков зараз дорогу до Сеитовой слободы чешут.

— Пантюха Еремин тоже еще не возвернулся.

— Эх, был бы жив Лука, — сокрушенно вздохнул атаман. — Мне прям в глаза Груньке глядеть совестно.

Порывистый ветер завывал за стеной, бился в окна.

Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял невысокий худой татарин в потрепанном халате, в коричневых, с задранными кверху носами, остроконечных сапогах.

— Ты кто таков? — спросил атаман.

Сорвав с головы шапку, татарин нерешительно потоптался на месте, после чего сделал короткий шаг навстречу казакам.

— Меня отец прислал, — сказал он, — Айтов Хабиб.

Белов недоуменно посмотрел на атамана, затем перевел взгляд на гостя:

— Проходи, садись, коли приперся.

Молодой татарин присел на край скамьи у входа, теребя руками шапку.

— Иди к столу ближе. Как зовут хоть, скажи?

— Ильдар я, Айтов, — ответил гость, но остался сидеть на скамейке. — Меня отец к вам прислал.

— Так не пойдет, уважаемый.

Белов подошел к юноше, взял его за руку и подвел к столу.

— Атаман указал тебе на место, значит, занимай его.

Ильдар, присев на край стула, заволновался, не находя подходящих слов.

— С чем пожаловал к нам и откуда? Ежели по торговым али каким другим делам, то не сейчас. На пустобрехство времени нету.

— Вот что я привез вам. — Ильдар достал из–за пазухи пакет и положил на стол.

— Что это? — нахмурился Белов, стоящий за спиной юноши.

— Пакет мой губернатору, — выдохнул Донской, лицо которого начало бледнеть и покрываться испариной.

— Где взял? — урядник схватил Ильдара за плечо и развернул его к себе. — Откуда у тебя это?

— Отец дал, — поспешил с ответом юноша. — Вам, казакам сак- марским, свезти велел.

— Спаси Христос вас за это. — Комок застрял в горле атамана. — Но где вы сыскали пакет этот?

— Возле казака убитого нашел его отец, — отозвался взволнованно Ильдар. — Он из города домой, в Сеитову слободу, возвращался. У моста, в кустах, убитого казака и увидал.

Белов весь напрягся. Он внимательно посмотрел на Донского, затем на татарина.

— И где сейчас казак этот? — спросил он.

Юноша закрыл глаза и замкнулся, видимо, боясь сказать что–то очень страшное.

— Говори, — подбодрил его атаман. — Говори и не боись. Здесь никто тебя не обидит!

— Я… э–э–э…

На улице послышался топот копыт, и Ильдар остановился на полуслове. Казаки подошли к окну.

— Кажись, Зверев Егорка с Дорогиным пожаловали.

Войдя в избу и увидев юношу, Зверев воскликнул:

— Ах, вот ты где!

— А где арба? — спросил в свою очередь Федот Дорогин.

— У церкви оставил, — глухо ответил Ильдар.

— Этот малай нам привез плохие вести, — печально проговорил атаман и показал казакам письмо.

— Да, ведаем мы, — сказал Зверев.

— Мы его отца в слободе встренули, — добавил Дорогин.

— А что вы про арбу спрашивали? — спросил Белов.

— Да Луку этот малай привез. Господи, прости мою душу грешную, без головы!

— Что ты сейчас сказал? — не понял атаман.

— Без головы Лука, — повторил, словно эхо, Зверев и развернулся к двери. — Айдате поглядим сами.

Казаки уже окружили стоявшую у церкви арбу. Толпящиеся неподалеку казачки, бурно обсуждавшие пропажу Луки, сразу же умолкли и насторожились.

Атаман откинул покрывало и замер. Могучая грудь его вздымалась и дрожала под промокшей от пота рубахой. Наконец он взял себя в руки, посмотрел на притихших рядом казаков и сказал:

— Да, одет как Лука. О, Господи, да он это! Он точно!

— Дайте пройти! Пройти дайте!

К арбе протиснулся Никодим Барсуков. Увидев обезглавленное тело племянника, он остолбенел. Он прикрыл лицо руками, потом обхватил свою голову и весь сжался в комок.

— Потеряла Груня и сына, — едва вымолвил он. — Эх, ка–за–ки… Не уберегли мы его.

Толпа женщин пришла в движение, и над площадью поднялся страшный шум, состоящий из криков, визга и горестных рыданий.

— Ты зараз не обмишулился, Никодим? — спросил Барсукова Белов. — Может, энто все ж не он?

— Он. Точно он, — уверенно ответил Никодим. — Одежка евоная. А сапоги… Это ж я ему подметки на сапогах чинил!

— Что ж, заворачивай арбу к избе его родителей, — распорядился атаман, приобняв за плечи Ильдара. — Господи, не дай Груне от горя помереть…

— Лука! — прозвучал над площадью дикий крик, и все увидели пробивавшуюся сквозь толпу Авдотью Комлеву.

Девушка едва не упала, увидев обезглавленное тело юноши, но сильные руки казаков поддержали ее.

Крик прозвучал так громко, что толпившиеся на площади люди замерли и перекрестились. Вместе с воплем, с этим душераздирающим криком словно вырвались из груди Авдотьи ее жизнь, ее душа. Силы оставили ее сразу, точно стрела пронзила сердце, и она бессильно осела на землю.

Казаки подняли бесчувственную девушку и бережно передали на руки женщин.

Арба с обезображенным телом покойного, поскрипывая колесами, медленно покатилась к дому Барсуковых. Гудящим потоком тянулся народ за арбой, и перевозка тела Луки стала очень напоминать похоронную процессию.

* * *

Груня Барсукова держала в руках икону Богородицы и тихо плакала. Все в доме напоминало ей об умершем муже. Ей чудилось, что он войдет сейчас в дом, веселый, в обнимку с Лукой. Сыпя шутками и прибаутками, усядутся за стол, и Авдей крикнет: «Ну–ка, мать, ставь на стол самовар! Чаи сейчас гонять будем!»

Рано утром, когда она открыла дверь, в дом вдруг влетела птичка. Громко чирикая, она полетала по избе и снова выпорхнула на улицу. «Предвестница беды», — подумала Груня, а сердце сжалось от тяжелого предчувствия.

Услышав шаги во дворе, Груня вскочила. Послышались голоса. Кто это? Может, Лука наконец вернулся?

Она выглянула в окно. Во дворе и за воротами народ. И людей так много…

Заскрипели ступени крыльца. Кто–то закашлялся, как будто водой поперхнулся. Нет, это не Лука!

Никодим зашел в избу со слезами на глазах. С ним были его жена и Анисья Комлева.

— Ох, Грунечка, — заголосила От порога Прасковья. — Нет уже у нас больше Луки. Не–е–е-ту, Гру–у–у-ня!

У Груни потемнело в глазах. Она как будто отключилась от происходящего. Она не помнила, как вырывалась из крепких рук Никодима, била себя кулаками по вискам, выдирала волосы из головы, не чувствуя боли.

Женщины силком уложили Груню в постель, а сами сели рядом. Вошедший в избу поп Серафим начал громко читать молитвы. Входящие следом за ним люди тоже молились, но Груня ничего не слышала. Она словно окаменела, превратилась в холодный камень, и читаемые молитвы не могли облегчить боль и оживить омертвевшую душу.

Пугачев чувствовал себя тревожно. Каждую секунду, каждый миг могла решиться его судьба. Правда, верный Макей пока держался на допросе крепко. Но что будет завтра?

Когда Пугачев задавал себе этот вопрос, у него начинало сосать под ложечкой, а в сердце образовывалась пустота. Макей выполнял сейчас роль балансира. Выскользнет он из рук, проговорится — и Пугачев полетит вниз и разобьется.

Нет, так продолжаться больше не могло.

Пугачев вернулся с допроса под вечер смертельно уставшим. Всю ночь и утро он спал. И теперь заторопился. Потерев виски, он быстро вскочил на ноги и поспешил к окну.

Караульный солдат Поликарп Ивлев подметал двор. По обыкновению, Емельян посмотрел на него с развязной ухмылкой, и в его темных глазах промелькнул огонек. Ивлев отвернулся.

— Ну и житуха у тебя, Поликарп! — крикнул ему Пугачев. — Что на каторге, что в гарнизоне вашем. Все зараз едино!

Чтобы не встречаться взглядом с Емельяном, Ивлев повернулся спиной к окну. Сегодня ему не хотелось разговаривать с этим арестантом, и Пугачев заприметил это.

— У тебя что–то стряслось, Поликарп? — крикнул ему Емельян. — А ты б не воротил рыло в сторону, а взял бы да излил душу. Может, я и присоветую тебе чего?

— Ага, ты в самый раз и присоветуешь, — огрызнулся Ивлев, боязливо осмотревшись. — Ежели бы советы умные в башке имел, на гауптвахте бы не маялся. Сам цепью к стулу прикован, а еще поучать набивается.

— Раз на цепи, знать, власти опасаются, — деланно хохотнул Пугачев. — Дураки вон по землице бродят, ненужные никому, а у кого башка на плечах разумная имеется, того на гауптвахту садят.

— Вот уморил, умник, — перестав подметать, подошел к окну Ивлев. — Так тебя его благородие, знаешь, называет «прельстителем несмышленых казаков», во как! А еще, для наглядности, правеж жестокий тебе готовят!

— Вот гляди сам, как хорошо все, — ухмыльнулся Пугачев. — Аты не тужи зазря, а то поминки по нам обоим опосля справлять будут!

Емельян сухо рассмеялся, а Ивлев вздрогнул. О каких еще поминках он говорит?

— Мели, Емеля, — твоя неделя, — огрызнулся он и отошел от окна, чтобы не тратить время на разговоры с опасным арестантом, с которым солдатам пришлось долго повозиться, когда ловили его в степи.

Время перевалило за полдень. Поликарп Ивлев сложил в поленницу наколотые дрова и заглянул на кухню.

— Легок на помине! — встретил его благодушной улыбкой кашевар Терентий Ребров. — Вот, — сказал он, — отнеси арестанту Пугачеву горяченького.

Наверное, в первый раз за совместную службу Поликарп посмотрел на добродушного кашевара с таким несогласием, как смотрят на отдавшего глупый приказ офицера, но поделать ничего не могут.

— В чем дело? — спросил Ребров удивленно. — Ты не слыхал, что я сказал тебе?

— Слыхал, — ответил Поликарп, понуро опустив голову.

— Так что же ты? Не хочешь отнести несчастному человеку миску вкусненькой кашки–размазни?

Ивлев отвернулся, чтобы не видеть лица кашевара, в котором все было таким добрым, радостным: рот, глаза, даже брови… Он и говорил всегда только все хорошее, как и готовил всегда вкусно и добротно.

— Арестанту надо хорошо поесть, его и без того допросами уморили. Отнеси ему кашку, — втолковывал ему Терентий.

— Не хочу я к нему идти, — сказал Поликарп. — Пошли кого- нибудь другого…

— Так все при деле. Ты один болтаешься как неприкаянный.

Поставив на стол миску, кашевар подошел к Ивлеву и встряхнул

его за плечи.

— Я тебя что–то не узнаю, Поликарп. Почему ты не хочешь идти к узнику? — спросил он.

— Жаль мне его, ведь пришибут скоро, — ответил, вздохнув, Ивлев.

— А ежели он еще от голода будет мучаться, тебе легче станет? — нахмурился Ребров. — Сам вот посуди, по–христиански это?

Поликарп испугался. Он впервые видел обычно доброго кашевара таким недовольным.

— Будь по–твоему. Давай миску, отнесу арестанту.

— Держи, — вновь, словно ничего не произошло, довольно улыбнулся Ребров. — Гляди только руки не обожги. Горячая кашка еще.

Сидевший в камере Пугачев ежился. Его знобило. Он думал об уведенном на допрос Макее, который по–прежнему не выдавал его. Это радовало Емельяна, но не надолго. Ведь уже завтра от страха или отчаяния Макей может сдаться. Нет, нельзя быть спокойным, пока Макей жив и способен говорить…

В коридоре послышался шум шагов. Пугачев отвлекся от своих горьких мыслей и насторожился.

Дверь открылась, и в камеру вошел Поликарп Ивлев. Выглядел он мрачнее грозовой тучи.

— На–ка вот, кашки поснедай, — сказал он, протягивая миску.

— Кашка — это хорошо, — через силу улыбнулся Пугачев. — Кашка — это наипервейшее дело для голодного! А ты чего нос повесил, Поликарп, аль свою жратву для меня от сердца отрываешь?

— Отчыпысь, Емеля, не до тебя мне сейчас! — взмолился Ивлев. — Мне сейчас белый свет не мил, а ты меня еще донимаешь. Как лист банный к заднице прилип.

— Да ты не серчай, не со зла я, — сочувственно произнес Емельян. — Говори, что на сердце накипело? Кто знает, может, и помочь чем смогу?

— На войну турецкую скоро отправят, — наконец–то признался Ивлев. — На душе кошки скребут.

— Знамо дело, не мед там, — вздохнул сочувственно Пугачев. — Приходилось мне бывать там. Аж жуть берет, когда те годочки вспоминаю! Пальба вокруг, кровища… А тут еще чума косит. Да я лучше на виселицу идти соглашусь, чем на бойню ту обратно.

— А отлынить не знаешь как? — поглядел на Пугачева, как на чудотворца, Поликарп. — Ведь можно как–то от повинности отбрыкаться?

— Не был бы ты солдатом государевым, я бы те тыщу советов на этот счет дал, — сказал Емельян. — А теперь у меня слов нету. Разве что…

— Ну, не томи, — напрягся Ивлев.

— Драпать тебе отсель надо — и весь сказ! Послухай совета разумного да призадумайся!

— Не–е–ет, — замотал головой Поликарп. — Мне эдак неможно! Ежели словят, то…

— А ежели не словят? — перебил его Пугачев. — Тогда вольным казаком станешь. Айда на Терек зараз утекем? Там нас никто не достанет.

— Не знаю, — задумался Ивлев, еще не замечая, что успел попасть под влияние арестанта. — А я вот слыхал, что на Яике вольности гораздо больше. Его благородие с гостем своим в карты резались, вот и болтали о разном. Гость тогда и сказывал, что в Яицке–городке казаки бузят. Все войско казачье взбаламутилось супротив государыни настрой великий!

— А ты не брешешь разом? — спросил задумчиво Емельян.

— Да вот тебе Крест святой! — Поликарп рванул с головы шапку и перекрестился. — Баре друг другу никогда не брешут, вот и я по тому сужу!

Пугачев задумался. Судьба снова улыбнулась ему, подослав этого глуповатого солдата. Что ж, говорят, что от судьбы не уйдешь, значит, и на сей раз надо отбросить сомнения и пойти у нее на поводу…

— Эй, Поликарп, а ну–ка подойди ближе! — позвал он солдата.

— Еще чего, а вдруг ты меня по башке оховячишь? — воспротивился тот.

— Да ты не пужайся, не таков я, — попытался успокоить его Емельян. — Шепну что–то на ухо — и все тут.

— А не брешешь? — недоверчиво покосился на арестанта Ивлев.

— Башку свою на отсечение даю! — ответил ему Пугачев, даже не подозревая о том, что в недалеком будущем его слова окажутся пророческими.

* * *

На другой день, ближе к вечеру, Пугачев забарабанил кулаком в дверь камеры.

— Ну чего тебе? — спросил подошедший дежурный офицер.

— Об Макее обспросить хочу, твое благородие.

— А на что он тебе сдался?

— Дык чего ночевать не ведете?

— Он теперь в другой камере обживается.

— А почто так? В моей тоже места много.

— Да чтоб ты не придушил товарища своего, Емеля, — хохотнул офицер. — Он сегодня на допросе много чего интересного про тебя порассказал!

— Ой–ой–ой, живот свело! — закричал Емельян. — Аж невмоготу противиться, твое благородие.

— Со страха, что ли? — довольно рассмеялся офицер. — Вали в штаны, дозволяю. И спать мне не мешай, не то…

— Твое благородие, да не могу я эдак, — взмолился Пугачев. — Дозволь на двор сходить. Ну, мочи нету!

— Так и быть, но только один раз, — согласился офицер. — Ночью беспокоить будешь, все зубы вышибу!

Вскоре дверь открылась, и в камеру вошел Ивлев.

— Стул бери и айда на выход.

— Я сейчас, я мигом.

Пугачев сгреб в охапку неподъемный «стул», к которому был прикован, и, гремя цепью, последовал за солдатом во двор гауптвахты.

— Ну что, пилку притащил? — быстро спросил Емельян.

— Нет, не нашел, — ответил хмурясь Поликарп. — Я вот колун припас. Сейчас мы им зараз бревно твое раздолбаем!

— Давай руби, — оглядываясь на дверь гауптвахты, заторопил солдата Пугачев. — Не ровен час офицер мурло свое высунет, тогда все пропало. И ты кандалами загремишь тоже!

То ли страх перед наказанием удвоил силы Поликарпа, то ли подействовало предупреждение арестанта, а может, «стул» Пугачева оказался не столь прочным, но с двух ударов бревно раскололось:

— Айда отсель, покуда целы! — подхватывая цепи, прошептал Емельян.

Они покинули гауптвахту через щель в заборе. (Ивлев еще днем оторвал две доски.)

— А кони где? — вполголоса спросил Пугачев.

— Здесь они, — обрадовал ответом Поликарп. — Я их в лесок еще вечером отвел и привязал крепко.

— А их не хватились?

— Нет. Я их увел после того, когда им корм задали, а конюшню на ночь заперли.

— Молодец, что еще скажешь! — похвалил солдата довольный Пугачев. — Мне бы с тыщу эдаких, как ты, удальцов, я бы всю державу измахрячил!

* * *

Ночь. По дороге спешат двое — Пугачев и Ивлев. Коней они оставили в попавшейся на пути деревеньке, у местного кузнеца, который в обмен на них расковал Емельяна и дал беглецам в дорогу немного продуктов.

Шли они быстро, не говоря ни слова. Из страха быть опознанными преследователями они обходили села, огоньки которых блестели вдалеке.

— Емеля, ты жрать хочешь? — спросил Ивлев.

— А кто ж не хотит, но лучше не мыслить об этом.

— А я не могу: голодуха аж желудок подводит.

— Ты поднатужься и терпи. Не мысли о жратве–то.

— Не могу я, Емеля! Хоть ложись и помирай. Вот как жрать охота!

— Да ты что, ополоумел? Нам неможно по дворам шастать. Аль успокоился уже, башка дурья?

— Емеля, сил нету у меня. Может, заглянем в село какое? Хоть хлебушка попросим.

— Ох, и надоел ты мне, христарадник хренов! Ей–богу пришиб бы, да не могу руку поднять на того, кому жизней своей обязан.

— Я тут дом постоялый неподалеку знаю. Как–то мы там всем эскадроном харчевались. Может, заглянем? А? Емелюшка?

Пугачев замялся. Но голод быстро напомнил о себе, и после недолгих колебаний он согласился.

— Айда, пущай будет по–твоему, только бы беды не нажить.

Четверть часа спустя к месту, откуда ушли беглецы, подъехал отряд. Впереди гарцевал офицер в широкополой шляпе, сзади ехали попарно десяток всадников.

— Наверное, пора возвращаться, — сказал офицер подъехавшему к нему всаднику. — Этих мерзавцев теперь и днем с огнем не сыщешь.

— Напрасно вы эдак, ваше благородие, — усмехнулся незнакомец. — Я хоть и не благородных кровей, но мыслю всегда правильно!

— И что ты мне хочешь сказать?

— Про домик постоялый, что неподалеку стоит.

— Ты думаешь, беглецы посмеют заглянуть туда?

— Еще как! Они же голодные как волки. Когда я коней их расковывал, то и пожрать с собой дал. Но наверняка еда уже кончилась. Голод заставит их заглянуть на огонек, верьте мне, ваше благородие.

Офицер посмотрел на собеседника и рассмеялся:

— Ну и скотина ты, кузнец. И не жаль тебе беглецов? Ведь люди же.

— Их все равно кто–нибудь поймает, — спокойно ответил кузнец. — А мне деньги нужны. Тех, что вы мне заплатите, в самый раз хватит мельницу достроить и запустить!

— Ладно, хорошо, — нехотя согласился офицер, который уже порядком устал за время поисков беглецов. — Давай указывай, где дом постоялый.

— Погодите–ка, — сказал кузнец, спрыгивая с коня. — Пусть кто- нибудь из солдат подержит мою лошадь, а я к дому сбегаю и прознаю, что и как.

— Проваливай, — пробормотал офицер, закутываясь в плащ. — Эй, Мордасов, подержи коня этого проходимца.

Кузнец ушел, а всадники остались на дороге, с плохо скрываемой ненавистью поглядывая ему вслед. Не прошло и получаса, как тот вернулся.

Кузнец подбежал и выпалил:

— Так и есть — они оба там, голубчики!

— Ты уверен? — спросил офицер.

— Даже не сумлевайтесь, ваше благородие, — уверенно ответил лазутчик. — Я сам разглядел их через окно. Идемте. Только коней оставить придется, чтобы утекальцы по топоту не смогли догадаться.

Отряд поскакал следом за кузнецом. В лесочке недалеко от постоялого дома солдаты привязали коней к деревьям и вскоре тихо окружали дом.

Кузнец поманил рукой офицера и подвел его к окну.

— Глядите сами, господин поручик! Вон они оба за столом, рядышком. Жрут, сволочи, а мы тут от голодухи загибаемся!

— Вперед! — уже не таясь крикнул офицер, и солдаты послушно двинулись на штурм.

Как только с треском распахнулась дверь, беглецы вскочили. Но вбежавшие в дом солдаты, словно волки, накинулись на них. Схватка была короткой. Вскоре оба беглеца, связанные по рукам и ногам, лежали на грязном полу, а хозяин дома наливал вино офицеру и солдатам.

— А кто мне за них заплатит? — спросил он. — За то, что съели и выпили эти скитальцы.

— Бог заплатит, — захохотал офицер.

— Не бойся, брат, я за все заплачу, — сказал кузнец. — Только накорми еще солдатушек да вина им подлей.

— Пес вонючий! — прошептал Пугачев, узнав кузнеца.

— Пусть пес, да живой и при деньгах, — рассмеялся лазутчик. — Ты не серчай на меня, кандальник, но ваши головы стоят хороших денег. И мне очень не хотелось потерять их.

— Вот твои серебряники, мерзавец! — брезгливо поморщился офицер, бросив кузнецу тощий кошель. — Эй, Мордасов, запри

утекальцев понадежнее и давай к столу. Эй, Салихов! Ко мне, татарин, — подозвал он второго солдата. — Пока хозяин мясо жарит, веди сюда коней!

— Вы здесь заночуете, ваше благородие? — вежливо поинтересовался кузнец.

— Нет, выпучим глаза и назад в гарнизон поскачем, — захохотал офицер. — Утро вечера мудренее. Вот мы и проверим на деле эту истину!

— Что ж, проверяйте, а я поеду, — хитро улыбнулся кузнец, вставая. — Желаю хорошо вам отдохнуть и спокойной всем ночи.

* * *

— Ну что, набил утробушку, калмык убогий? — зло спросил Пугачев, с трудом перевернувшись на бок, и одарил связанного по рукам и ногам Ивлева полным презрения взглядом.

— Не серчай, Емеля, — жалобно отозвался тот, — жрать очень хотелось.

— Вот и пожрали зараз, — ухмыльнулся Емельян. — Нажрались от пуза! Теперь, видать, до самой смертушки голод тревожить не будет.

Он замолчал, пытаясь рассмотреть хлев, в который их поместили на ночь.

— Эх, ежели бы рученьки кто развязал, — вздохнул он. — Ни одни бы стены меня удержать не сумели бы.

— Что уж теперь о том судачить, — сокрушался Ивлев. — Теперь не один в петлю полезешь. Меня рядышком подвесят.

— Да и хрен с ними, — усмехнулся Пугачев. — Не сейчас, дык опосля, но все одно помирать придется.

— А мне бы вот хотелось повременить чуток, — горестно вздохнул Ивлев. — Жизнь — она штука шибко поганая, а все одно ранней смертушки не хочется.

— Будя, не каркай! — рыкнул Емельян. — Не ведаю, как ты, а я еще помирать не собираюсь. Когда я мальчонкой был, к нам в станицу юродивый захаживал. Так вот, он предсказал мне смертушку лютую, но не шибко раннюю. Ежели его брехне верить, то я еще любимцем народа не был и славой не упился по горло! А ведь это он мне обещал.

— И ты в то поверил? — усомнился Поликарп.

Вдруг их внимание привлек скрип открывшейся двери. Емельян живо повернулся на спину и пристально вгляделся в темноту.

— Кого еще черт принес? — крикнул он. — Может, уже утро на дворе?

— Тихо, не ори, — прозвучал в темноте голос предавшего их кузнеца. — Базлаешь, как грешник в кипящей смоле.

— А ты чего припорол, иуда? — удивился Пугачев. — Ты уже свое черное дело сотворил. Что еще тебя к нам привело?

— Не ори, дурень, — предостерег кузнец. — Хочешь отсель выбраться, так варежку закрой и слухай!

— Чего изгаляешься над нами? — подал и свой голос Ивлев. — Наломал дров, теперь отбрехиваться приперся?

— А ты что там вякаешь? — прикрикнул на него кузнец. — А то вот возьму и уйду сейчас, а вы на долюшку свою горькую уповайте и судьбину кляните недобрую!

— Да будя ты, уймись зараз. В толк никак не возьму — чего ты нас ослобождать вдруг желанье возымел? Али пакость еще какую учинить удумал?

— Мне насрать и на вас, и на ваши песьи жизни в придачу! — усмехнулся кузнец. — Мне только деньги нужны и ничего больше!

— Какие еще деньги? — удивился Емельян. — Мы что, на купцов похожи?

— Ты, гад, получил уже за наши головы деньги! — возмутился Ивлев.

— Так то разве деньги? — уныло промямлил кузнец. — Этот скряга обещал целую гору рублев целковых за ваши бошки, а дал… Даже срамно сумму называть ту мизерную!

— Что, серебряников тебе недодали, иуда? — нашел в себе силы зло пошутить Пугачев.

— Ладно, будя лясы точить понапрасну, — недовольно огрызнулся кузнец. — Сейчас путы с вас срежу и айда… Уносите ноги!

— А ты опять за нами с солдатами погонишься? — засомневался Ивлев.

— Еще чего, — рассмеялся кузнец. — Пущай сами за вами топают. Как вы только отсюда утекете, я их всех коней в лес уведу. Вот на них я в самый раз и заработаю!

— Ишь, что удумал, подлюга! — усмехнулся Пугачев, наконец–то разобравшись в планах кузнеца. — А кражу коней, конечно, на нас свесишь?

— А на кого же еще, — без уверток согласился кузнец. — Вам–то что с того? Утекальцы и есть утекальцы. Офицер после пьянки покуда бельмы свои продерет и сразу подумает, что коней вы увели. А пешим за конными гоняться не с руки!

— Так тому и быть, режь веревки, — согласился Емельян. — А то уже утро настает и драпать нам шибко придется!

Кузнец разрезал путы и протянул Пугачеву нож.

— На–ка вот возьми. В дороге–то все сгодится.

Он обернулся, взял стоявший за спиной узел и поставил его перед Емельяном. — Это тоже забирай. Жратва тут, чтоб мурло свое никуда больше не совали!

— Это плата за ночь в хлеву? — ухмыльнулся Пугачев.

— Бери и топай, покуда часовой дрыхнет, — уклонился от ответа кузнец. — Мой брат им зелья сонного в жратву подмешал. Но уже скоро просыпаться начнут!

— Ну, тогда прощевай, паскудник, — беря узелок, бросил Емельян. — С конями не прогори, а то делишки твои темные супротив тебя обернуться могут!

— Сам не плошай, кандальник, — парировал кузнец. — А то таких добреньких, как я, едва ли еще встретить доведется…

Хан Малой Орды Нурали прибыл в Оренбург раньше, чем ожидалось. Однако к его встрече было все готово.

Хана сопровождали свита, его многочисленное семейство, до семисот человек рядовых кайсаков. Гостей разместили за Уралом, около Менового двора. Высокопоставленный гость был торжественно, по специально разработанному церемониалу, принят губернатором в Оренбурге.

В честь хана в доме губернатора был устроен трактамент — угощение при общем собрании господ штаб- и обер–офицеров. Для угощения кайсацких старшин во дворе губернаторского дома был разбит шатер. Рядовым кайсакам в лагерь у Менового двора было направлено сорок баранов. При встрече хана и во время здравиц в продолжение торжественного обеда было сделано девяносто четыре пушечных выстрела.

И хан Нурали, и губернатор Рейнсдорп выглядели довольными. Их краткие переговоры прошли успешно. Появилась реальная воз–можность привести пограничные дела в лучшее состояние. Хан был доволен вдвойне: решая государственные дела, он не забывал и о личных. От семнадцати жен у Нурали было большое потомство — тридцать сыновей и сорок дочерей. Дочерям хан присматривал богатых и влиятельных женихов, а будущее сыновей во многом зависело от благосклонности губернской администрации. В этот визит хан подыскивал жениха для одной из своих дочерей — красавицы Ании.

Бал начался вечером. Зал был великолепен. Ослепительно–белые стены, лепной орнамент на потолке, пальмы, красивые женщины, шикарные туалеты, благородные господа, блестяще офицерские мундиры и музыка…

Начались танцы. Кавалеры обхватили правой рукой талии своих очаровательных дам, и все закружились на паркете в вихре вальса.

Губернатор и его гость прогуливались по залу рядом с танцующими.

— Еще вчера, уважаемый господин губернатор, я умирал от печали, — сказал хан. — А сейчас я умираю от блаженства.

— Ваш приезд очень кстати, — сказал губернатор. — Меня беспокоят яицкие казаки. Да и у нас здесь становится не совсем спокойно. Еще и ваши подданные, великий хан, мне очень сильно докучают!

— О–о–о, я не в силах держать всех своих подданных в узде, — сказал Нурали, качая головой. — Степь большая, и в ней живут не только мои подданные, но и много всякого сброда, который к Орде не имеет никакого отношения.

— Я думаю иначе, — возразил холодно губернатор. — Такой великий человек, как вы, уважаемый хан, вполне способен жестко контролировать степь и наводить порядок на ее просторах! Спокойствие на границе выгодно для нас обоих.

Хан задумался.

— Конечно, — сказал он, — выгода велика.

— Так не откладывайте и приструните разгулявшихся сабарманов (разбойников). Много неприятностей они вытворяют. Купцов грабят, людей полонят и в рабов обращают.

— Я готов тебе помочь, уважаемый господин губернатор, — улыбнулся хан. — Но и у меня к тебе просьба есть…

— Разве мы не все обсудили на переговорах? — удивился губернатор.

— Как видишь, пустячные вопросики все еще остались, уважаемый господин губернатор, — еще шире улыбнулся хан. — О порядке на границе, как выяснилось сейчас, мы еще недоговорили. Но своих подданных я жестко приструню, если…

— Что «если»?

— Если вы поможете мне и моей семье.

Иван Андреевич Рейнсдорп был, конечно же, много наслышан о том, что больше всего заботит его высокого гостя. Иначе он не был бы губернатором одной из самых отдаленных, но очень важных для государства губерний.

— Я пристрою нескольких ваших сыновей на хорошие должности, — сказал он. — А для одной из дочерей подыщу подходящую партию для замужества.

— Давайте где–нибудь уединимся, — сияя от счастья, предложил хан.

— Для чего? — сделал вид, что не понял, губернатор.

— Без суеты обсудим ситуацию на границе и как на нее можно положительно повлиять в наших с вами интересах…

* * #

Жаклин тоже присутствовала на балу по приглашению губернатора, которое ей вручил адъютант его высокопревосходительства капитан Барков. Сам он мило беседовал за ее спиной с месье Анжели, а предоставленная самой себе Жаклин…

Красивая, бесстрастная, без тени улыбки, она смотрела прямо перед собой, поверх голов танцующих пар. Жаклин видела и не видела людей — точно так же, как вчера, позавчера, год назад… Это состояние длится уже так долго, и все одно и то же. И ничего в этом мире не меняется, как не изменили много лет назад Архипа ее горе, ее слезы, ее любовь, которая все продолжает крепнуть день ото дня. Быть может, из чувства благодарности за то, что он пробудил в ней первые настоящие грезы, Жаклин все ему простила, но ничего не забыла, это выше ее сил; простила его тайный уход и свое одиночество. Простила и то, через что ей после пришлось пройти, а было этого немало, одно горше другого, но что жаловаться, если все эти страдания и грязь привели ее в конце концов сюда…

— Разрешите пригласить вас? — подскочил очередной кавалер.

— Простите, но я не танцую.

Согласно этикету Жаклин сопроводила свой отказ очаровательной улыбкой и позволила поцеловать неудачнику свою руку.

Решив больше не искушать мужчин, Жаклин отошла к окну Но ей не удалось побыть наедине со своими мыслями. Капитан Барков быстро нашел способ отвязаться от собеседника и подошел к ней.

— Любуетесь закатом? — спросил он, проследив за ее взглядом.

— Он очень красив, — ответила Жаклин, вынужденно поддерживая разговор.

— Потрясающе красив, — согласился капитан, скромно держась в стороне, чтобы не коснуться пышных оборок платья.

На этом тема оказалась исчерпанной, и, несколько мгновений полюбовавшись багрово–красным сиянием заходящего солнца, они отвернулись от окна.

Жаклин обнаружила, что не может начать какой–нибудь разговор сама. Во–первых, все ее мысли были заняты Архипом, во–вторых, она не знала, о чем говорить с капитаном, и, против обыкновения, слова не шли ей на язык. А в-третьих, она почувствовала, что вот- вот заплачет.

— Вам нравится бал? — поинтересовался капитан.

— Да, очень.

— Вы могли бы проводить меня домой, Александр Васильевич? — спросила она, умоляюще посмотрев на капитана.

— Бал в самом разгаре, сударыня! — удивился тот.

— И все же я хочу домой, — ненавязчиво настаивала Жаклин.

— А–а–а, понимаю, — как–то многозначительно сказал капитан и улыбнулся. — Беспокоитесь за дочку?

Жаклин, словно молнией, пронзили его слова. Она побледнела, но быстро взяла себя в руки. Большой житейский опыт самосохранения помог ей достойно противостоять возможной угрозе.

— Дочка?! Гм–м–м… Надеюсь, вы так пошутили, сударь? — сказала она, твердо глядя в глаза капитану.

— Прошу прощения, если вас смутили мои слова, — не отводя взгляда, ответил он. — Совсем недавно я увидел девочку в окне ваших апартаментов, милая Жаклин, и предположил, что это чудесное создание — ваша дочурка!

— Вы не могли видеть ни девочки, ни мальчика в окне моей комнаты. — Жаклин улыбнулась и погрозила шаловливо пальчиком: — Ваш розыгрыш неуместен, Александр Васильевич. Хотя благодарю

вас за безуспешную попытку плодотворно повлиять на мое угасающее, как свеча, настроение!

Увидев тень сомнения, скользнувшую по лицу адъютанта гу–бернатора, Жаклин поздравила себя с маленькой победой, а вслух сказала:

— Проводите меня домой, Александр Васильевич. И я позволю вам осмотреть все свои комнаты. Если вы найдете в них ребенка любого пола и возраста, то я разрешу вам…

Жаклин замялась, тщетно подыскивая в уме то, что она могла бы «позволить» капитану, если он, не дай бог, примет ее приглашение.

— Прошу прощения, — проговорил, явно нервничая, Барков, — я не могу покинуть бал, пока здесь находится губернатор с гостями.

— Тогда меня проводит месье Анжели, — сказала Жаклин и протянула озадаченному капитану руку для прощального поцелуя.

Жаклин помахала рукой издали наблюдавшему за ней французу, и тот поспешил немедленно явиться.

— Я к вашим услугам, госпожа де Шаруэ, — сказал он, приятно улыбаясь.

— Надеюсь, вы не обременены служебными обязанностями, месье Анжели, и сможете проводить меня в гостиницу? — проворковала Жаклин, бросая озорные взгляды на побагровевшего от ярости капитана.

— Я никогда не упущу случая услужить вам, милая Жаклин, — галантно ответил Анжели и протянул ей руку.

Жаклин и Анжели покинули бал. Провожавший их взглядом капитан Барков недобро усмехнулся им вслед. «Вот ты и попалась, госпожа лжефранцуженка, — подумал он с восхищением. — В тебе умерла выдающаяся актриса–лицедейка, Жаклин!»

* * *

Анжели и Жаклин вышли на улицу. Изнемогая от ярости, она ногтями вцепилась в запястье Анжели и, едва владея собой, прошептала:

— Этот гусак Барков видел Марианну.

— С чего ты взяла? — насторожился Анжели.

— Он мне сам только что про это сказал.

— И ты поэтому покинула бал?

— Да.

Некоторое время они шли молча. Наконец месье Анжели предложил:

— От девочки придется избавиться! Причем срочно!

— Вы спятили, месье, — возмутилась Жаклин. — Не смейте даже думать об этом!

— Говоря «избавиться», я не имею в виду убить ее, — ухмыльнулся француз. — Марианна, это прелестное дитя, не ведая сама, несет собою смертельную угрозу для всех нас, прекрасная Жаклин.

— Вы, наверное, и сами не понимаете, о чем говорите, — сказала Жаклин, убирая свою руку. — Девчонка — самый крупный козырь в задуманной мною игре. И я ни за что не расстанусь с ней, даже если присутствие Марианны при мне вам неугодно!

— От девочки все равно придется избавиться, — продолжал настаивать Анжели. — Ее увидел адъютант губернатора, а это означает, что вашей легенде, по которой вы удачно обосновались в Оренбурге, может прийти конец!

— Я убедила Баркова, что он ошибся, — сказала Жаклин.

— Вы в этом уверены? Вы, согласно легенде, женщина одинокая, бездетная и незамужняя. Только к такому типу красоток тянутся мужчины. Наличие девочки при твоей особе может плохо отразиться на нашем с вами деле.

— Но я могу внушить всем своим друзьям, что Марианна — моя племянница? — продолжала сопротивляться Жаклин.

— Чушь несусветная. Внезапное появление девочки возбудит такой всплеск любопытства к вашей особе, что чертям тошно станет. Это провинция, дорогая моя Жаклин. Вы станете центром внимания на многие месяцы и будете обрастать сплетнями, как протухающая пища плесенью. Каждый сплетник сочтет за радость следовать за вами по пятам с целью хоть что–то вызнать про вас новенькое. О вас и о «вашем муже» будут слагаться невероятные истории. Поверьте, будут говорить, что вы убили своего мужа, отравили, утопили… Хотя это действительно так, но доплетут, что вы скрылись из Франции, спасаясь от правосудия. И еще. Где гарантия, что слухи эти не доберутся до ушей настоящего отца девочки, который, как мне доподлинно известно, все еще упорно ее разыскивает? К вам уже с утра может заявиться под благовидным предлогом адъютант губернатора, чтобы проверить свою догадку.

— Довольно, — взмолилась Жаклин, — я подумаю относительно Марианны!

— Сделайте одолжение, — с едкой усмешкой согласился Анжели и тут же принялся высказывать ей другие претензии. — Еще меня начинают настораживать ваши действия, которые идут вразрез с интересами Франции.

— Какие же? — насторожилась Жаклин.

— Свои личные интересы, вы, уважаемая госпожа, начинаете ставить выше интересов короля! — продолжил Анжели. — Заключая договор с вами, мы были согласны, что в параллель с государственными интересами Франции вы будете заниматься поисками интересующего лично вас человека. Теперь я вижу, что поиски этого человека для вас намного важнее, чем основная работа. А это вызывает опасение и сомнения в отношении вас лично!

— Но я исполняю свои обязанности вполне прилично, — возразила Жаклин. — У вас нет оснований быть мною недовольными или во мне сомневаться.

— Пока нет, — уточнил Анжели. — Хочу предупредить вас, прекрасная Жаклин, что убью вас сразу, если все–таки появится хоть какое–то основание или даже жалкий намек на него!

Оставив Жаклин у подъезда гостиницы, француз галантно раскланялся и ушел не оглядываясь. Скоро его фигуру поглотила темнота.

— Что ж, еще посмотрим кто кого, — зло прошептала вслед ему Жаклин и, кивнув открывшему дверь швейцару, гордо вошла в гостиницу.

Приближалась полночь. Архип через силу доел остатки принесенной еще утром Мариулой пищи и допил ее настой. Не сразу, но он почувствовал прилив сил, перед которыми боль отступила и притихла.

Мысли и воля Архипа были устремлены к одной–единственной цели — выздороветь. О Луке и Ляле он старался не думать. При одной только мысли о ком–нибудь из них душа наполнялась горечью. Раньше он мог занять себя работой в кузнице и не думать о них, но сейчас…

Архип любил свою работу. Он не отдыхал даже по праздникам: «Устал? Подумаешь, барин! Крепостные на поместье работали от зари и до зари. А ты? К черту! Ты здоров, как бык!»

Чтобы не уставать, Архип придерживался строгой системы, подсказанной как–то встреченным им во время странствий стариком. Старик порекомендовал ему чередовать работу с отдыхом. «Работай, покуда душа к делу лежит, — говорил он. — Отдыхай, покуда работать сызнова не захотишь!»

Сейчас он страстно хотел, чтобы все было, как и прежде. Мариула поила кузнеца какими–то отварами, и здоровье быстро восстанавливалось. Благодаря стараниям ведуньи он уже мог выходить на улицу, хотя времени после ранения прошло всего ничего.

Борясь с одолевавшим сном, Архип заставил себя сходить к колодцу и облиться холодной водой.

Ранение все же сильно повлияло на крепкий организм Архипа. Ноющей болью давала знать о себе рана, глаза покраснели и припухли. Потом начались головные боли, пропал сон. Лицо Архипа осунулось, заострилось. В расширенных зрачках застыла отрешенность. Организм отторгал пищу. Вялость, безразличие, полная утрата воли настолько овладели им, что он целыми часами лежал в постели без мыслей в голове, без каких–нибудь желаний. Мариула обеспокоенно смотрела на него, качала головой и удваивала, а то и утраивала дозы снадобий.

Но сегодня, собираясь к старухе, Архип чувствовал себя вполне здоровым. Зная, что Мариула не отпустит его обратно домой, Архип застелил постель, а когда собрался задуть огонек стоявшей на столе свечи, дверь с грохотом распахнулась.

В избу ворвалась ватага каких–то мужиков, в руках у них были факелы, бросавшие отблески на белые стены комнаты. Узнав в вожаке японца, Архип попятился к кровати и в ту же минуту взял себя в руки.

— Что ж вы без стука вламываетесь? — сказал он, сжимая кулаки.

— А ты что дверь не запираешь? — захохотал японец. — Не боишься, что украдут?

— У нас запираться не принято, — спокойно ответил Архип. — До вас разбойников и воров в нашем городке как–то не водилось!

— Вы только поглядите, как он смел! — захохотал Нага и, хищно обнажив крупные, как у лошади, зубы, начал засучивать рукава. —

Сейчас я из тебя отбивную сделаю, а потом свезу к госпоже! — самодовольно пригрозил он.

Работая кузнецом, Архип сильно раздался в плечах. Он отличался устойчивостью на ногах и ловкостью. Глядя на подготовку Наги к драке, он побледнел, но глаза его пылали непреклонной решимостью и верой в свои силы: «Только бы выстоять первый удар, а там!..»

Пришедшие вместе с японцем люди выстроились с факелами вдоль стены. Их хмурые лица говорили, что они готовы в любую минуту ввязаться в драку.

Был у Архипа неотразимый, коронный прием, усвоенный еще в юности: замахнувшись правой рукой, левой нанести сокрушительно сильный удар противнику в подбородок.

Но получилось все иначе. В разгар первой сшибки, когда выстоявший Архип с рассеченной губой нанес мощный удар японцу в скулу и, перейдя в решительное наступление, начал теснить его к двери, японец неожиданно принял непонятную стойку, пронзительно взвизгнул и ударом ноги в грудь скосил Архипа, отлетевшего на кровать.

Разбойники тут же связали кузнецу руки и ноги и поставили его перед Нагой.

— Вот и все, — ухмыльнулся тот, слизнув кровь с разбитой губы, — в путь пора.

— Я не поеду, — отчаянно замотал головой Архип, изнемогая от боли в груди.

— Мы тебя все равно увезем.

Нага посмотрел на разбойников и приказал:

— Картавый, ну–ка встань с ним рядом.

Один из разбойников послушно встал по правую сторону от Архипа.

— Похож, чтоб мне сдохнуть. Верно, остолопы?

— Похож, похож, — поддержали разбойники.

— И ростом, и плечами, — продолжал осмотр Нага.

— Вот и я про то говорю.

Нага выхватил пистолет и выстрелил в грудь Картавого. Даже не охнув, убитый разбойник рухнул на пол. Остальные умолкли и замерли на месте.

— Чего пялитесь, крохоборы? — рявкнул японец. — Хватайте кузнеца и волоките его в телегу.

Он подошел к телу Картавого и пнул его:

— Калык, этого разуйте и положите на кровать. Как мы отъедем от двора, подожжешь и дом, и кузницу!

Архипа вынесли из избы за ворота и уложили на дно телеги. Сверху его завалили овечьими шкурами.

— А теперь трогай! — приказал вскочивший на коня японец, и, скрипя колесами, телега тронулась в путь.

* * *

Служанка привела девочку. Ей было восемь лет, и она не походила на Жаклин. Ее большие глаза и волосы были черными. Смуглая кожа говорила о том, что в ее жилах течет южная кровь. Одета она была как иностранка и так экстравагантно, как только можно одеть ребенка. На ручках сверкали браслеты, волосы заплетены разноцветными ленточками, на ножках красовались белые туфельки с невысокими каблучками. Ее платье слагалось из бесчисленных оборок и рюше- чек, юбка топорщилась так, словно ее нарочно старались поставить торчком, и не закрывала колен, но это возмещалось широкими панталончиками, сшитыми, по–видимому, из одних кружев; наряд довершали розовые шелковые чулочки.

— Марианна, любовь моя, — сказала Жаклин, — подойди к своей мамочке. Я расскажу тебе о чудесном празднике, на котором только что побывала.

Девочка подставила щечку для поцелуя. Жаклин ее поцеловала и начала рассказывать о бале. Но голова Жаклин была занята другим. Она старательно обдумывала, как уберечь девочку, но ничего стоящего в голову не приходило.

И где у этого чертова француза душа? Где его разум? Марианна — это розочка, это голубка, которой гордились бы и ангелы. Неужели у этого монстра сможет подняться рука, чтобы хладнокровно убить ее? А она сама? Смогла бы она безжалостно убить этого ангелочка? Наверное, смогла бы, если…

В этот момент к подъезду гостиницы подъехала телега. Марианна поспешила к окну.

— Назад! — не своим голосом закричала Жаклин. — Плохая девчонка, я же запретила тебе подходить к окну!

— Что случилось? — в комнату забежала перепуганная служанка.

— Уведи ее, — распорядилась Жаклин, осуждающе посмотрев на девочку.

Несколько минут спустя дверь распахнулась, и в комнату вошел Нага, за ним свирепого вида кайсак с большим мешком в руках.

Нага поприветствовал Жаклин легким поклоном.

— Вот, госпожа, получите. Доставили, как я и обещал!

Кайсак положил мешок на пол и, повинуясь знаку Наги, вышел

в коридор, закрыв за собою дверь.

Смеясь и плача, Жаклин склонилась над мешком и попыталась его развязать. Но ее нежные пальчики не смогли справиться с грубым сыромятным ремнем, которым он был завязан.

— Позволь я помогу, госпожа.

Нага присел рядом, достал нож и перерезал ремень. После этого он резко сдернул мешок, и Жаклин увидела съежившегося в комок человека.

— Что с ним? — обеспокоенно спросила она у Наги.

— Ничего особенного, госпожа, — ответил тот. — Мы его просто напоили водкой, чтобы он не помешал нам проехать тихо через пикеты.

— Разумно, — облегченно вздохнув, похвалила Жаклин. — А теперь оставь нас! Ты сделал свое дело, получил плату и сейчас можешь отдохнуть.

Нага вышел. Жаклин нежно провела ладонью по голове Архипа и, склонившись, запечатлела на его лбу страстный поцелуй.

— Вот я тебя и нашла, — прошептала она. — Мерзавец, отравивший мое счастье и загубивший жизнь! Лежи теперь у моих ног. Как только очухаешься, я займусь тобой…

* * *

Насильно влитое большое количество водки обрушилось на голову Архипа, как удар дубины: все замелькало, закружилось перед глазами. Улыбающееся лицо японца то уплывало куда–то, то вдруг приближалось вплотную к его лицу.

Что происходило дальше, он помнил смутно и без всякой логической последовательности. Запечатлелись лишь отдельные моменты.

Архип помнил, как похитившие его разбойники разложили костер в лесу у родника. Один из них грубо пнул его, а сидевший

рядом с ним Нага вздрогнул, гневно свел брови и что–то сказал разбойнику, которого назвал Калык. Калык ударил обидчика кузнеца в бок. Потом разбойники окружили Архипа, и Калык с противной улыбкой одной рукой зажал ему нос, а второй поднес к его рту бутыль с водкой.

Далее в памяти наступил провал. Затем перед глазами закрутилась разноцветная карусель. Она крутилась все быстрее и быстрее: лица разбойников слились в одно пятно, голоса — в общий гул.

Еще один провал. Как он очутился в постели, Архип не помнил. Он лежал на мягких подушках и смотрел в потолок, который то поднимался, то опускался над ним. Голова раскалывалась. Архип чувствовал сильную слабость и смертельную усталость. Боль в голове все усиливалась: его тошнило. На душе было мерзко.

К его постели кто–то подошел. Женщина. Превозмогая головную боль, он посмотрел на нее и… едва не подпрыгнул. Перед ним стояла и мило улыбалась его бывшая госпожа, его бывшая хозяйка и любовница — ЧЕРТОВКА! Нет, это не она. Та была другая! Рана заломила в груди, а душа заныла. И все же это была она… Развратная графиня Анна Артемьева!

На Чертовке платье из черного бархата. Шея, плечи, грудь и руки обнажены настолько, насколько только позволяла мода того времени. В красоте Чертовки, в ее сегодняшнем туалете, как и всегда, было что–то кричащее, даже откровенно неприличное.

Женщина стояла у кровати. В руках она держала поднос с едой, рассолом и водкой. Глаза ее дерзко–смело, с каким–то откровенным зазывом смотрели на Архипа. Яркая белизна плеч, рук, груди, высокий рост и гибкость осиной талии, подчеркнутые ее платьем, выделили бы ее из числа многих других красавиц.

Архип чувствовал ее влечение к нему и по тому, как она смотрела на него беспокойно — жадными, просящими глазами, и как, дотрагиваясь до его руки, дрожали ее пальцы, но воспоминания о днях прошедших не только не доставляли ему радости, а вызывали чувство стыда за все, что происходило тогда, в имении.

Архип закрыл глаза и облизнул губы. Он был разбит, испытывал мучительную головную боль и тошноту, выглядел таким бледным и жалким, что от одного только вида водки на подносе у Чертовки пришел в ужас:

— Чтоб я еще хоть раз лизнул эту отраву…

— Архипушка, любимый, — прошептала страстно Чертовка, — ты выпей, и боль как рукой снимет!

— Не могу, — с таким отвращением сказал Архип, что женщина ушла и тут же вернулась с чашкой горячего чая.

— От чаю, надеюсь, не откажешься?

— И он в нутро не полезет.

Чертовка осторожно присела на стул у изголовья.

— Мне тебя послал сам Бог, Архипушка, — ласково проговорила она. — Бог наградил меня за то, что я тебя так долго искала. А ты в него веришь?

— А я, видимо, страшно провинился перед Господом, раз он позволил тебе найти меня, — сокрушенно вздохнул, отвечая, Архип.

— А я теперь верю в Бога и благодарю его за помощь! — женщина лукаво посмотрела на смутившегося, даже как будто испугавшегося Архипа и, чуть помолчав, добавила: — Теперь я никогда не отпущу тебя от себя. Теперь мы связаны навеки, любимый мой Архипушка!

Воскресным утром по дороге к Оренбургу ехал на вороном коне хорошо одетый господин. И конь, и всадник явно притомились в пути. Конь, понурив голову, устало переступал ногами, всадник о чем–то замечтался.

Мужчина был высок и недурно сложен. Ноги и руки у него большие, но широкие плечи и грудь скрадывали этот недостаток. Лицо волевое и выразительное. Волосы волнистые и черные, как уголь. Бакенбард он не носил, а напротив, был чисто выбрит. Лоб высок и широк, но тяжеловат. Красиво очерченный рот, тонкие губы, орлиный нос. А его темно–карие глаза так и сверкали отвагой и удалью.

Доехав до северных ворот, он остановился, привстал в седле и оглянулся.

— Что утерял, барин? — спросил его караульный, лениво дремавший на солнышке у охранной будки.

— Слуга поотстал, — ответил всадник. — Если появится и спросит графа Артемьева, то направьте его в кабак. Я разыщу его там.

— Добро пожаловать в город, ваша светлость, — поприветствовал его казак. — О слуге не беспокойся, ваш наказ ему передам.

— Держи вот, промочи горло. — Граф швырнул ему серебряный рубль и, вздыбив коня, стрелой влетел в городские ворота.

Проскакав по городским улицам, он через некоторое время осадил коня у гостиного двора. Поглаживая гриву животного, граф обратился к прохожему:

— Подскажи мне, милейший, где здесь у вас ратуша?

— А вона она, — указал тот пальцем.

— А здесь что у вас?

— Здесь ярморка.

В эту минуту грянул залп нескольких орудий. Артемьев и все еще стоявший рядом мужчина подняли головы вверх.

— Что это? — спросил граф удивленно. — Праздник сегодня какой, что ли?

— А у нас уже дня три как праздник! — хохотнул прохожий. — Хан Ордынский в гости к губернатору пожаловал со всей своей фамилией. Вот и празднуем это событие!

Усмехнувшись, граф пришпорил коня и, прежде чем зеваки успели его как следует рассмотреть, умчался в сторону городской ратуши.

Прохожий, разинув рот, еще несколько минут смотрел вслед богатому незнакомцу.

А народу на улице было много. Словно муравьи, суетились здесь и старый, и малый, мужчины и женщины, господа и крестьяне, казаки и казачки, на телегах и пешие, и все кричали, размахивали руками, перебрасывались шуточками, толкались.

Проезжая кабак, граф увидел празднично одетых казаков. Они восседали на конях в высоких меховых шапках.

В стороне от них, под раскидистой березой, весело разговаривали между собой мастеровые из скобяной лавки. Граф придержал коня и невольно прислушался.

— Чтоб мне провалиться, так и есть, как говорю, — разглагольствовал среднего роста, невыразительного вида мастеровой. — Хан детишек своих пристраивать явился. Мне об том конюх губернаторский, Матвей, по пьяной лавочке давеча выболтал!

— Брехня все это! — перебил его второй, высокого роста мастеровой. — На кой черт хану детишек пристраивать? А? Да они при батюшке своем по горло в золоте купаются. Был бы ты ханом, Степан, что, детей бы своих не обеспечивал?

— Да у него детишек, как осетров в реке, — веско подметил худощавый, как щепка, мастеровой. — Никакого золота не хватит, чтоб их содержать! Одних пацанов десятка три, а девок и того больше!

— Видать, — продолжил второй мастеровой, — этот чертов басурман только тем и занимается, что народ свой обирает да детвору клепает.

— А женок–то у него целых семнадцать! — хохотнул Степан. — Вот житуха! Хоть кто позавидует!

Граф сошел с коня и, сделав несколько шагов, толкнул узкую дверцу. Кабак пахнул ему в лицо табачным туманом.

Он внимательно осмотрел помещение, в котором собирался провести пару часов в ожидании слуги.

Слава о питейном заведении Поликарпа Бадалова гремела не только в Оренбурге. Во–первых, стоит в центре города. В любые дни дверь распахнута настежь. В базарные и праздничные дни в кабаке Бадалова особенно многолюдно и шумно.

Поликарп Бадалов, владелец кабака, по дешевке купив невзрачную закусочную–забегаловку, расширил ее и благоустроил. Впоследствии он открыл еще несколько кабаков поменьше, но кабак в центре города являл особую гордость.

Теперь торговцы урюком, хлебом, скотом, мехами пьют и гуляют в его заведениях. Казаки — тоже его завсегдатаи. А что? У Бадалова можно все найти: и водку четвертями, и пиво бочками, и хорошие вина из Азии и с Кавказа. Все для всех. Кому что нравится. Есть еще веселья и другого рода — попойки и курение гашиша в задней зале кабака, доступ в которую разрешался только лично управляющим голландцем Клодом дю Амелем.

Заметив богатого посетителя, расторопный слуга Алим тут же поспешил к нему навстречу:

— Проходите, пожалуйста, господин. Сейчас я освобожу вам столик.

По его знаку двое вышибал быстро освободили от засидевшихся выпивох столик у окна, который тут же помыли и накрыли свежей белой скатертью. Как только граф уселся за него, Алим вытянулся рядом и, положив на стол чистое полотенце, выжидательно замер:

— Что изволите заказать, господин?

— Принеси мне то, что у вас считается самым вкусным, — ответил граф. — Только рассчитывайте на троих. Я жду «очень большого» человека.

— Что изволите выпить? — спросил Алим. — Водка, пиво, вино, квас?

— Пожалуй, принеси пиво, — заказал граф. — Но смотри, чтобы оно было не кислым.

— У нас все хорошее, господин, — заверил слуга и быстро упорхнул к стойке, передавая повару хороший заказ.

Граф осмотрелся. Сизые клубы табачного дыма плыли над людскими головами и обволакивали лампы, подвешенные над столами. Стоял резкий запах гашиша, в зыбкой мгле трудно было разглядеть лица сидевших на два стола дальше.

Через стол от графа молодой подмастерье спал, уткнувшись лбом в кулаки. Рядом сгрудилось несколько казаков. Они уже изрядно выпили, но, покачиваясь, что–то громко обсуждали.

— А я говорю, что завтра хан уберется из Оренбурга, — горланил один из них, тыкая вилкой кусочек измочаленного огурца.

— Вот ваше пиво, — вырос у стола Алим с подносом в руках. — Вы пивком побалуйтесь, пока повар еду готовит.

Спор между казаками разгорался, но не заинтересовал графа. Он посмотрел на вошедшего в кабак человека.

— Прости, барин, что задержался я, — начал оправдываться слуга, подойдя к столу. — Лошадь подкову утеряла, покудова дохромала до города.

— Ладно, садись и выпей пива, Демьян, — сказал граф. — В ногах правды нету!

Демьян был похож на былинного богатыря, с большой головой, широкими плечами и руками таких размеров, что он свободно мог ладонью зажать целое ведро вместо граненого стакана.

Граф уважал и ценил слугу за преданность ему. Демьян следовал всюду за своим господином и уже не раз выручал его из беды. За широкой спиной слуги граф чувствовал себя как за каменной стеной, и доверял простодушному гиганту, как себе самому.

Наконец Алим поставил поднос с дымящейся бараниной. У графа даже слюнки потекли от аппетитного запаха. Ну а Демьян… У него был такой вид, словно он собирался проглотить дымящееся мясо вместе с костями и подносом в придачу. Граф поднес кусок к губам. У Демьяна аж слезы навернулись на глазах от умиления, но он сам к мясу не прикоснулся, ожидая дозволения барина.

— Ешь и не смотри на меня, — сказал, поощрительно улыбнувшись, граф. — Мало будет — еще закажем.

— Ляксандр Прокофьевич, а водочки маленько можно? — спросил, потупившись, гигант, вертя двумя пальцами, как рюмку, большую пивную кружку.

— Эй, любезный! — крикнул, повернув голову в сторону стойки, граф. — Принесите водочки моему мальчонке!

— Слушаюсь, господин, — мгновенно отозвался на зов Алим. — Сию минуту исполню.

Со стуком поставив на бочку бадью, он снял четвертную бутыль с полки и, зажав ее под мышкой, подбежал к столику.

— Может, еще мяска поджарить?

— Жарь, — глядя, как жадно ест Демьян, согласился граф.

— Сейчас приготовим. — Алим вернулся к стойке, отдал распоряжение повару, а сам достал из большого сундука глиняную чашу с нарезанной колбасой и снова подбежал к столику: — Вот отведайте, пока мясо готовится.

Потом он принес графу еще пива.

— Что еще прикажете, господин?

— Пожалуй, хватит, — отказался граф.

Александр Прокофьевич с интересом наблюдал, как Демьян в два захода опустошил наполовину четвертную бутылку и вновь навалился на мясо. Бараньи кости трещали, как семечки, под его крепкими зубами.

Граф улыбнулся и стал цедить пиво. А насытившийся и рас–красневшийся Демьян решительно отставил в сторону недопитую четверть и сказал:

— Все. Теперь будя!

Щедро расплатившись, они вышли из кабака.

— Сейчас куда прикажите, Ляксандр Прокофьевич? — спросил его Демьян.

— Ты езжай в гостиницу и сними номер, — ответил граф.

— А вы?

— А я хочу навестить своего хорошего знакомого.

* * *

В будуар Жаклин вошла служанка и доложила:

— Господин Архип пробудился и, если вы хотите, сейчас к вам выйдет!

— Жду его с нетерпением! — ответила Жаклин, лицо ее зарумянилось, глаза вспыхнули.

— Тоже мне «господин», — недовольно пробормотал Нага. — Неотесанный недотепа — вот кто он.

Вошел Архип, бледный, спокойный. Поклонился хозяйке и замер, не зная что делать дальше.

Жаклин с любопытством смотрела на него.

— Да ты садись, «господин» казак, — предложил, усмехаясь, Нага.

— Куда? — спросил Архип.

— Да туда, где стоишь. Прямо на пол.

— Ты бы помолчал, Нага! А еще было бы лучше, если бы ты прямо сейчас заглянул в салон и проверил, как там идет торговля!

Нага встал с кислой миной, поклонился учтиво хозяйке и вышел. Архип стоял перед Жаклин, сердце его сжималось от неясной тревоги.

— Садись, Архипушка, садись, — ободрила Жаклин смущенного кузнеца тихим, ласковым голосом, трогательно скрестив руки на груди. — Как я долго ждала этой встречи! Однако прежде скажи мне: как твоя рана, которую я видела на спине и груди?

— Слава Господу, не беспокоит покуда, — угрюмо ответил Архип.

— Ну и славно, — продолжила Жаклин. — Когда ты лежал в беспамятстве на кровати, я места себе не находила.

— Спаси Христос за беспокойство.

— Говорят, тебя лечила старая знахарка? Если так, то эта женщина — поистине ангел Господень, раз вырвала тебя из лап смерти!

Архипа невольно тронули ее ласковые речи. Он с удивлением смотрел на эту красивую женщину и сравнивал с той отчаянной Чертовкой, каковой он знал ее ранее.

— Как жилось тебе все это время среди казаков? — продолжила расспрашивать Жаклин. — Я слышала, что совсем неплохо? Ты даже собирался с кем–то обвенчаться?

— Собирался, да прособирался, — ответил, нахмурившись, Архип.

Услышав оброненную им фразу, Жаклин заметно повеселела.

— Впрочем, мне это не интересно, — продолжила Жаклин, улыбаясь. Ее вполне устраивал и такой ответ. — Я рада, что жив ты. А это для меня важнее всего на свете!

Архип вспыхнул. Он тщательно искал слова.

— Марианна! Марианна! — позвала Жаклин. — Сейчас я познакомлю тебя с моей дочерью. Я покажу тебе своего ангелочка, единственное утешение моей одинокой вдовьей жизни. Марианна, иди–ка ко мне!

В комнату вбежала девочка в белом платьице лет семи–восьми, тоненькая, нежная, как цветочек. Черные, как смоль, кудри обрамляли ее красивое личико. Голову обвивал веночек из красных роз.

— Ах, мама, мамочка! — кричала девочка, подпрыгивая и не обращая внимания на сидевшего в стороне мужчину. — Послушай! У куклы испачкалось платье. Я его сама постирала. Скажи, мамочка… — неожиданно она увидела чужого и умолкла. Придвинулась ближе к матери и уставилась большими ясными глазами на Архипа.

— Марианна, поздоровайся же с господином! — напомнила Жаклин, погладив малышку по голове. — Только разговаривай, пожалуйста, по–русски.

— Добрый день, месье! — сказала девочка с едва заметным акцентом.

— День добрый! — ответил Архип и, нагнувшись к девочке, ласково заглянул ей в глаза.

— Цветок, а не ребенок! — заметил Архип.

«Господи… Как они похожи!» — ужаснулась Жаклин. Она улыбнулась и поцеловала девочку в лоб.

— А теперь иди к няне, — сказала она и легонько подтолкнула Марианну.

Архип был тронут этой сценой, не догадываясь, что она разыграна Жаклин специально для него.

— Неужто вы не счастливы, госпожа? — мягко спросил Архип. — Разве сердце не трепещет от счастья, когда рядышком такой ангельский ребенок?

Услыхав полный нежности голос Архипа, Жаклин вздрогнула и насторожилась. Глаза загорелись, на губах заиграла улыбка.

— А теперь прощевайте, сударыня, — сказал он, поднимаясь. — К вам меня привезли, спасибочки. Обратно дорогу я и сам сыщу.

— Нет, я никуда не отпущу тебя! — быстро вскакивая, запротестовала Жаклин. — Я не для того тебя так долго искала, чтобы так вот взять и утерять вновь!

Подавшись вперед, она схватила его за руку и сверкнула ослепительными зубами.

Архип теперь окончательно понял, что не гость в доме Чертовки, а самый настоящий пленник.

На улице к тому времени сгустились сумерки. Служанка зажгла восковые свечи в позолоченных подсвечниках, подала всевозможные яства и розовое вино в хрустальном графине. Жаклин села за стол и пригласила Архипа.

— За нашу встречу! — сказала она, поднимая бокал. — За встречу, которая больше не омрачится горечью разлуки!

— Спаси Христос за слова ласковые, — хмуро ответил Архип. — Только вот хотелось бы знать еще, каким образом вы хотите заставить меня у вас поселиться?

— Ты же не бросишь меня одну, с дочкой на руках? — открыла наконец Жаклин свой, как она думала, «убийственный» козырь.

Архип обомлел.

— А девочка здесь при чем? — прошептал он.

— При том, что Марианна не только моя, но и твоя дочь! — добила его своим сногсшибательным признанием Жаклин.

— Ты что, рехнулась ненароком? — ужаснулся Архип.

— Ничуть, — улыбнулась Жаклин, довольная его смятением. — У тебя и Марианны одно лицо!

Жаклин играла по–крупному. Она заранее отрепетировала свою роль, и потому сбоя не было. Лицо ее выражало несказанную грусть и было таким милым, дивным, а голос вибрировал, как звучание трели соловья.

— Она не может быть моей дочерью, — сказал Архип, не веря в смысл происходящего.

— Беру Господа Бога в свидетели, что мои слова — правда! — уверенно заявила Жаклин. — Девочка на меня похожа меньше, чем на тебя, Архип!

Кузнец онемел. Он бестолково моргал, ничего не видя перед собой.

Женщина поднялась.

— Выпей вина, Архип! — приказала она.

— Но я… — Не договорив фразы, он схватил бокал и опустошил его одним махом до дна.

— А знаешь ли, Архип, каково наше будущее? — начала Жаклин сдавленным, дрожащим голосом, не спуская с кузнеца глаз и подходя к нему вплотную. — Отныне и навсегда ты мой, а я твоя, даже если сам сатана встанет на нашем пути. Моя любовь к тебе — пылающий пожар! С каждым часом разгораясь, он пожирает все! Ох, Архип, выслушай меня, заклинаю тебя! — сквозь рыдания продолжала Жаклин. — Мужа своего я не любила. Он был стар и противен. Я угасала подле него. В сердце бушевал пожар, но и он стал угасать, покрываясь плесенью ненависти, презрения к мужу, к людям, ко всему миру! С твоей помощью я стала матерью очаровательного создания и полюбила дочь всем сердцем. Мой муж — граф Артемьев, узнал о нашей любви. Он отпустил тебя, а меня… Он превратил мою жизнь в каторгу. Этот сиятельный тиран захотел убить меня и Марианну! Но, к счастью, я узнала его гнусные намерения и совершила возмездие… Да–да… Я убила его! Брат графа, Александр, явился из Франции. Ему тут же оговорили меня. И он превратил нашу с дочкой жизнь в пытку! Он ищет меня и сейчас. Ищет упорно, не жалея сил и денег. Все это время я искала тебя. Я видела тебя во сне, почему–то всегда окровавленного, бледного, но прекрасного. Я целовала твой влажный лоб, твои уста и с каждым разом чувствовала, как сгораю вся в жарком пламени любви. И я дала клятву себе перед иконой, что буду принадлежать только тебе и скорее лягу в могилу, чем отдам себя кому другому! Я готова стать твоей рабой. Архип! Услышь меня! Возьми меня! Прими меня, потому что я тебя никому не отдам!

Со слезами на глазах она склонилась перед Архипом. Ее волосы коснулись его лица — сердце казака замерло.

— Нет! Никогда! — вскричал он в неистовстве, услышав признание. — Ты — Чертовка! Тебе не охмурить меня! Я знаю, я чувствую зло внутри тебя. И тебе не заманить меня в свои паучьи сети!

Он поспешил к двери.

— Архип! — не своим голосом закричала Жаклин и упала без чувств на пол.

Но этого он уже не видел. Не успев открыть дверь, Архип охнул. Тысячи искр разом посыпались из глаз, страшный гул заполнил голову, и он грузно осел у порога.

Подняв безвольное тело Архипа, Нага перенес его на кровать. Вернувшись из спальни, он склонился над приходящей в себя хозяйкой.

— Как он? — обеспокоенно прошептала она.

— Жив, — коротко ответил Нага.

— Возьми его и ночью перенеси в подвал.

— В тот, что под салоном?

— Да.

— А девчонку?

Жаклин на секунду задумалась, после чего злобно процедила:

— И эту маленькую тварь тоже.

* * *

Выйдя из кабака, граф Александр Прокофьевич Артемьев взял коня под уздцы и пошел к городской ратуше. Ему не терпелось увидеть адъютанта губернатора — капитана Баркова. Он приехал в Оренбург не только для того, чтобы увидеть человека, на которого были возложены обязательства по розыску его дочери. Нет, со дня их встречи еще в Петербурге не потухал в груди графа огонек, который зажег в нем своим твердым обещанием этот честный офицер. О многом думал Александр Прокофьевич, одиноко коротая дни и ночи в своем перешедшем от брата имении, и каждая весточка от Баркова говорила ему, что он дожил до момента исполнения всех своих надежд.

Клерк ратуши быстро нашел капитана, который не замедлил выйти к нему.

— Господи, Александр Прокофьевич?! — воскликнул Александр Васильевич, сбегая по лестнице. — Каким ветром занесло вас в наши забытые Богом края?

— Я приехал, чтобы лично узнать у вас, как обстоят дела с розыском моей дочери, — ответил граф, позволяя Баркову заключить себя в дружеские объятия.

— Но этого не следовало делать, — прошептал ему в ухо капитан, воровато оглядываясь. — Тем более вам не следовало искать встречи со мной!

— Меня обеспокоило длительное молчание из Оренбурга, — попытался неуклюже оправдаться граф. — Только поэтому я решился на эту поездку!

— Больше нас не должны видеть вместе, — сказал капитан. — Сейчас уходите и устраивайтесь в гостинице. Я навещу вас сегодня же ночью!

Наступило воскресенье. Этот день был выбран ханом как завершающий для своего визита. Пока «его величество» хан занимался сборами, губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп собрал в своем кабинете небольшое итоговое совещание.

Как только вынесенные на повестку вопросы были разрешены, губернатор отпустил офицеров и всех приглашенных, а своего адъютанта попросил остаться. Иван Андреевич беспокойно разгуливал взад и вперед, сунув руки в карманы. Видно было, что он не в духе.

У окна стоял капитан Барков. Он молча внимательно наблюдал за губернатором и ждал, когда генерал начнет разговор, для которого его оставил.

— Как он мне надоел, этот хан ордынский, — сказал Рейнсдорп, продолжая ходить по кабинету.

— Сегодня уж съезжает, — вежливо напомнил Барков.

— Сам знаю. Сколько денежек вбухали в его прожорливую ораву, страшно подумать! На еду, на подарки… Кстати, о подарках позаботились?

— Так точно, Иван Андреевич.

— Сыновьям его, оболтусам, работу подыскал? Жениха нашел?

— Вот здесь пока осечка, господин губернатор, — ответил Барков с кислой миной. — Пока для красотки Ании подходящей партии не присмотрел. Хану нужен зять богатый, влиятельный дворянин, и с хорошей перспективой!

— Да где же мы такого найдем?! — возмутился губернатор.

— Вот и я так думаю! — поддержал его капитан.

— Угораздил же Господь сделать из меня «сваху» к девке никудышной, — недовольно процедил сквозь зубы Иван Андреевич. — Она, говорят, одна целой шайки кайсаков стоит!

— Боевая девка, — согласился Барков. — А люди–то и впрямь посмеиваются над тем положением, в какое вас поставил хан.

— Глупцы! Посмеиваются, видишь ли. А не понимают, что государство должно быть сильным. Разве мы можем одни положить конец набегам шаек киргизов? Мало уже полегло людей! Ради спокойствия на границе не только «свахой» хановой согласишься стать, но и сам веру магометанскую примешь и гаремом обзаведешься.

— А хан, полагаете, сдержит свое слово? — осторожно поинтересовался Барков.

— А куда ему деваться, если свое слово сдержим мы? — ответил раздраженно губернатор. — Кстати, хан девку свою на наше попечение оставляет. Не знаешь, куда поселить ее до замужества?

— В любую приличную семью можно, — сказал Барков, который уже думал над этим вопросом. — К Худяковым, к Сыромятиным.

— Все это не то, — нахмурился губернатор. — Надо, чтоб девка довольна была и к батюшке своему жалоб не отписывала.

— Тогда к Жаклин поселить, — хитро прищурившись, посоветовал капитан.

— Это к француженке, что шляпный магазин держит? — задумался губернатор.

— Так точно!

— Так она сама в гостинице ютится!

— А мы ей переселиться предложим!

— Куда?

— На второй этаж, что над ее шляпным салоном.

— А что там?

— Начальник вашей канцелярии живет.

— Это Ершов, что ли?

— Он.

— А куда его переселим?

— В дом у гостиного двора, если он согласится.

— А кто его спрашивать будет? — впервые улыбнулся генерал. — Подумаешь, персона. Не захочет перебраться по–хорошему, со службы вымету!

Он подошел к капитану, взял его за пуговицу кителя и спросил:

— А ты хорошо знаешь француженку эту?

— Не так чтобы очень, — насторожился Барков. — Но Жаклин пользуется популярностью среди городской аристократии. Я слышал много хороших слов в ее адрес. Не жадна, не честолюбива. Вот только согласится ли она взять на себя заботу о ханской дочери?

— Я сам этим займусь, — сказал губернатор. — Эта Жаклин давно уже пытается подружиться с моею супругой.

Перестав расхаживать по кабинету, он сел за стол и поманил пальцем капитана:

— Не забывай подыскивать жениха Ании. Даю на то срок до Рождества!

— Но–о–о… — хотел что–то возразить Барков.

— Никаких «но», — нахмурился губернатор. — Не найдешь жениха девке — женю на ней тебя самого! Ты ей подойдешь. Молодой, перспективный и в столице связи имеешь! Моему другу, хану Нурали, как раз подойдет такой зять, как ты!

Губернатор улыбнулся, увидев, как вытянулось лицо адъютанта.

— Кстати, а кто к тебе приехал, милостивый государь? Не из Петербурга ли?

— О ком это вы? — испугался капитан.

— О том, с кем ты дружески обнимался в коридоре.

— Да, это так, — смутился Барков. — Этот человек знает моих родителей, а здесь, в Оренбурге, просто проездом.

— А куда он едет? — тут же спросил губернатор, буравя недоверчивым взглядом капитана.

— Я… я как–то не поинтересовался, — сглотнув слюну, ответил Барков.

— Тогда поинтересуюсь я сам! — заявил губернатор. — Найди, где он остановился, и пригласи ко мне для приятной беседы!

* * *

Проводы хана Нурали, его семьи и свиты были обставлены не менее торжественно, чем встреча. Снова палили пушки, играл оркестр и повсюду толпились люди. Хану, его семейству и всей свите были сделаны разнообразные дорогие подарки. И вот пышная процессия покидала город.

Жаклин тоже присутствовала на проводах. Под руку с месье Анжели она стояла среди ликующей толпы зевак и с безучастным видом наблюдала за происходящим. Ее мало интересовал как сам отбывающий восвояси хан, так и вся пышность его проводов. Жаклин ничего не интересовало вообще, кроме постигшей ее трагедии. И на улицу она вышла только лишь потому, что настоял на этом Анжели. Как только он увидел ее утром — помятую, угасшую после разговора с Архипом и утратившую интерес ко всему, то заставил собраться и идти с ним. Жаклин всю ночь провела на коленях перед иконой, стиснув в отчаянии руки, склонив перед распятием побледневшее лицо, беззвучно шепча молитвы, а в душе проклиная источник всех своих бед — Архипа.

«Эй, Анна, стой твердо! — подбадривала она себя. — Соберись с духом. Вспомни, что поставлено на карту. Если ты сейчас от–ступишь, потом тебе не поможет и Господь Бог. Тому, кто сдает собственные позиции, чуть запахнет порохом, нельзя рассчитывать на помощь союзников. Ты сама искала битвы, так сражайся же доблестно, раз уж она началась! Смелей, Анна, смелей! Нахмуренные брови еще никого не убили, а отказ Архипа принять твою любовь, его злые слова не ломают костей. В конце концов, он принадлежит тебе! Он уже ничего не в силах изменить без твоей воли. Будь только верна себе. Вперед. Не уступай. Проучи его!»

— Тебе не надоел этот балаган, месье Анжели? — спросила она у своего кавалера, который весело хохотал и веселился заодно с народом и мало обращал на нее внимания.

— Нет, ты только посмотри на этих раскосых азиатов, Жаклин! — восхищенно кричал Анжели. — Вырядились, как шуты, и важничают, как будто выглядят не смешно, а красиво!

— Пойдем, мне надоело, — настаивала Жаклин, у которой вдруг переменилось настроение в лучшую сторону.

И вдруг она увидела всадника, который смотрел на нее, поглаживая гриву благородного животного. Его глаза прожигали ее насквозь. И столько ненависти и неприязни таилось в этом взгляде, что Жаклин охватила нервная дрожь. Но кто он?

Нижнюю часть лица незнакомца закрывал платок, а голову венчала шляпа. В седле он смотрелся как влитой. Так могут держать себя на коне только люди благородные.

Жаклин почувствовала слабость. Она подумала, что сейчас упадет, если…

Незнакомец как будто понял ее состояние. Он круто развернул коня и осторожно, чтобы не помять горожан, начал выбираться из толпы, легонько подстегивая плеткой животное. Жаклин смотрела как зачарованная на его ровную спину, гордую осанку, и ее терзала мысль, что этого человека она где–то уже видела.

* * *

Граф Александр Прокофьевич Артемьев — потомок древнего рода — был человеком во всех отношениях примечательным. Он гордился своим происхождением и всячески укреплял доброе имя своей семьи.

Александр Прокофьевич был человеком мужественным, трудолюбивым и честным, отличался грамотностью и остроумием. Опираясь

на свои знания, на опыт, он отдавал все силы, чтобы принести пользу государству. В этом ему помогали твердая несгибаемая воля, необычайное красноречие и безоглядная смелость. Граф был вдовцом. Его любимая жена Елена, тяжело заболев, умерла. А дочку Машеньку похитили несколько лет назад из имения. И он с того дня только и занимается ее поисками…

— Я к вашим услугам, милостивый государь, — сказал граф скупо.

Капитан Барков, сидя в кресле, смотрел на Артемьева, на его подтянутую изящную фигуру и суровое лицо. «Властен, требователен, самоуверен», — подумал капитан, а вслух сказал:

— Я пришел к вам, как и обещал, Александр Прокофьевич!

— В этом не было необходимости, — сказал граф вежливо и сухо. — Наша с вами встреча в ратуше несколько охладила мое к вам отношение!

Барков покраснел до корней волос и быстро, как нашкодивший недоросль, начал оправдываться:

— Ваш приезд, Александр Прокофьевич, может существенно повредить делу! А наша встреча не осталась незамеченной «доброжелателями», которые поспешили доложить о ней губернатору.

— Можно узнать, почему вы этого боитесь? — холодно поинтересовался граф.

— Причины скрывать наше знакомство вам известны, — сказал капитан, стараясь говорить спокойно и веско, но голос изменил ему, и в нем зазвенели нотки возбуждения. — Я получил задание найти вашу дочь и того человека, который похитил ее. Именно поэтому я здесь, в Оренбурге! О моей основной цели не знает никто. Ни одна живая душа, включая самого губернатора. Я искал вашу дочь настойчиво и давно. А когда я нашел ее… Тут заявились вы, ваше сиятельство. Неужели вы все еще не поняли, что ваш приезд спутал все мои карты? Увидев вас, похитившая Марию преступница может насторожиться и исчезнуть, увезя с собою и девочку.

Граф наклонил голову, не возражая.

Барков сидел напряженно, полный скрытого недоброжелательства.

— Интересно, как бы чувствовали себя вы, Александр Васильевич, оказавшись хоть на короткий срок на моем месте? — спросил

граф и печально улыбнулся. — Какая–то мразь похитила бы вашего маленького ребенка и в течение нескольких лет скрывалась с ним. Вы были бы в состоянии выдержать это? Вы бы смогли терпеливо ждать, сидя на месте, зная, в чьих руках ваш трехлетний малыш? Это чудовище в женском обличье уже успело совершить немыслимое число преступлений. Она безжалостно убила моего брата. И разве я могу быть уверенным, что она не убьет мое дитя?

— Если бы она мыслила убить Машеньку, чтобы отомстить вам, граф, то она давно бы уже это сделала, — перебил Барков. — Машеньку она похитила не с целью досадить вам, Александр Прокофьевич. Девочка нужна для какой–то другой, очень важной для нее цели. Вот потому–то Жаклин так дорожит ею.

— Жаклин, сказали вы? — ухмыльнулся граф. — Уже который раз эта гадюка поменяла свое имя.

— И не только имя, — добавил капитан. — Подданство Жаклин тоже французское! И документы, представьте себе, подлинные! У меня даже иногда возникают сомнения — а та ли она женщина, которую мы так долго и старательно ищем?

Граф не сразу ответил на вопрос. Он с любопытством и симпатией изучал озабоченное бледное лицо этого молодого и далеко не глупого офицера. Барков ему нравился. Он вздохнул:

— Эта Жаклин именно та, кого мы с вами упорно ищем!

Барков насторожился:

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно. Я ее сегодня видел.

— Что–о–о?

— Я видел ее сегодня на улице, — с виноватым видом признался граф.

Капитан изменился в лице.

— Вы хоть понимаете сами, что наделали? — возмутился он.

— Вполне, — ответил граф. — Я напугал Чертовку до смерти.

— Кого?

— Вы что, милостивый государь, даже не знаете, что разыскиваемую нами мерзавку называют Чертовкой?

Капитан горестно рассмеялся:

— Честное слово, не знал. А ведь, пожалуй, слово меткое. — Барков не позволил себе разозлиться и спросил: — Так что же она вам сказала?

— Она не сказала мне ничего. Чертовка увидела меня и страшно испугалась. Когда я уезжал, она так и стояла на месте с перекошенной физиономией и раскрытым ртом!

Барков поморщился:

— А вы уверены, что она узнала вас?

— Конечно, — ответил граф, — хотя я могу и ошибаться. Она видела меня сидящим на коне. А нижнюю часть лица я закрыл платком!

— Господи, Александр Прокофьевич, не посоветовавшись со мною, вы успели наломать столько дров!

Капитан говорил, повинуясь потребности высказать все, что в нем накипело за время, которые граф провел в городе, и сам чувствовал, что начинает говорить лишнее:

— Вы вспугнули преступницу. Теперь она попытается так спрятать девочку, что мы ее не найдем вовсе.

Граф встал и подошел к нему:

— Тогда чего медлите вы?

От его пристального взгляда Барков поежился в кресле.

— Во время слежки за Жаклин мы убедились, что она прибыла в Оренбург не только с целью увезти подальше вашу дочь. Простите, если повторюсь, но я уверен, что ваша Машенька для нее своего рода прикрытие. Жаклин или те, кто ее сюда прислал, замыслили что–то очень серьезное. Язык не поворачивается говорить, но я почти уверен, что темные замыслы касаются безопасности нашего государства!

— Вы производите на меня хорошее впечатление, уважаемый Александр Васильевич, — сказал граф, глядя в сторону. — Вы, очевидно, энергичны и, очевидно, любите работать толково, деловито. Но, как вы сами понимаете, для меня сейчас всего важнее моя дочь! Малышку необходимо срочно освободить. Она не должна оставаться разменной монетой в руках преступников, даже если ее освобождение причинит хоть какой–то вред интересам государства. Или у вас имеются сомнения на этот счет?

Капитан молчал. Ему нечего было возразить таким веским доводам графа.

— Вы обязаны спасти мою дочь, капитан, — сказал Александр Прокофьевич. — Помнится, в Петербурге вы дали мне честное слово!

— Я выполняю свой долг, — уныло ответил Барков.

Ему было неудобно говорить, глядя снизу вверх. Он злился оттого, что граф так бесспорно превосходил его выдержкой.

Александр Прокофьевич отошел к окну:

— Сегодня, прямо сейчас, я намерен нанести «дружеский» визит своей соседке по гостинице.

— Да вы с ума сошли! — воскликнул капитан. — Простите меня, Александр Прокофьевич, но это глупо!

Теперь вспыхнул граф. Он громко хлопнул в ладоши и зло крикнул:

— Демьян! Живо ко мне!

— Я не могу вам позволить этого самоуправства! — вскочил с кресла Барков. — А если вы не найдете Машеньку в апартаментах Жаклин? Вы представляете, что тогда будет?

— Я представляю, что будет, если я прямо сейчас не загляну на чай к Чертовке, — спокойно возразил граф. — Я никогда себе не прощу, если эта дочь сатаны снова увезет мою Машеньку!

— Но позвольте, Александр Прокофьевич, если все–таки девочки в апартаментах нет? — взмолился Барков.

— Я пытками заставлю эту суку сказать мне все о Машеньке. Если девочка в городе, то мы уже скоро будем вместе.

— А если у Жаклин ее все же нет?

— Я сдеру с Чертовки шкуру!

Вышедший из соседней комнаты Демьян остановился посреди комнаты, которая при его появлении как будто уменьшилась в размерах.

— Что там, у соседей? — спросил граф.

— Покуда тихо, — ответил Демьян.

— Свяжи нашего гостя.

— Да вы что?! — возмутился капитан. — Да я…

Демьян сгреб его в охапку и легко, как младенца, спеленал поданной графом веревкой.

— Надеюсь, вы отдаете отчет своим действиям, Александр Прокофьевич? — спросил, тяжело дыша, Барков.

— Вполне, — улыбнулся ему граф. — Связав вас, я развязываю руки себе. И еще. С вас, милостивый государь, снимается вся ответственность за возможные плохие последствия! Отдыхайте и не думайте о плохом! Всю ответственность за содеянное мною я беру лично на себя.

Александр Прокофьевич достал из–под кровати дорожный кожаный баул и извлек из него два пистолета. Внимательно осмотрев их, он удовлетворенно хмыкнул и взвел курки.

— Ну что, Демьян?! Ты не желаешь сходить со мной к соседям?

— Я хоть куда с вами, Ляксандр Прокофьевич, — заверил его слуга.

— Ну и отлично!

Демьян открыл дверь и посторонился, пропуская вперед графа. Затем он закрыл дверь. Лишенный возможности двигаться капитан Барков закрыл глаза, стараясь хотя бы услышать, что произойдет в номере Жаклин и чему он, к сожалению, лишен возможности помешать.

* * *

— Девчонку надо отравить, — небрежно обронил месье Анжели своим высокомерным, звонким голосом.

Ему нервно возразила Жаклин.

— Что?! — воскликнула она. — Отравить Марианну?

— Ты сама сказала, что видела ее отца. А это означает, что он явился за своей дочкой!

— Но как он узнал, что мы здесь?! — испуганно глядя на дверь, прошептала Жаклин.

— Какая разница, — хмыкнул Анжели и зло посмотрел на съедаемую страхом женщину. — Что, доигралась, кошка драная? А я тебя предупреждал.

— Девчонка еще пригодится, — позволил себе вступить в разговор Нага. — За нее можно получить хороший выкуп!

— Что ты мелешь, азиат! — возмутился Анжели. — Девчонка для нас, как бочка с порохом и зажженным фитилем! Любая ошибка может погубить все дело.

— Да, граф теперь не оставит меня в покое, — нахмурившись, сказала Жаклин. — Единственное наше спасение — прямо сейчас покинуть город!

— Это невозможно, — резко возразил Анжели. — Единственный выход — избавиться от девчонки! Она умрет, и с ее смертью исчезнет всякая опасность.

— Для тебя исчезнет, но не для меня, — зло прошептала Жаклин. — Граф не тот человек, который успокоится, не найдя дочери. Он теперь перевернет вверх дном весь город!

— Я бы точно так поступил на его месте, — совершенно серьезно сказал месье Анжели и добавил: — Но так как я на своем месте, то решаю убить графа, пока он не причинил нам больших неприятностей.

— Одним словом, или мы убьем графа, либо погибнем сами, — подытожил Нага. — Что лучше?

— Убьем отца и дочь, — сказал Анжели с жестокой улыбкой. — Девчонку я беру на себя, а графом займетесь вы.

— Почему мы? — зашипела Жаклин.

— Да потому, что его приезду мы обязаны тебе, разлюбезная мадам, — ответил с издевкой Анжели. — Франция надеется на тебя, а ты… Еще казака притащила. Надеюсь, его–то теперь тебе не жалко? Вот яд, — ответил Анжели. — Нужно положить его в пищу, которой утром его будет кормить твоя служанка.

— А граф?

— Яда на сотню человек с лихвой хватит. А вот как им ты попотчуешь графа, подумай сама.

Анжели снял с мизинца большой золотой перстень, вывернул крупный изумруд, вынул из–под него крохотный пузырек размером с горошину и передал Жаклин.

В это время мощный удар распахнул отчаянно пискнувшую дверь. В проеме появился огромный, свирепого вида мужик. Он так посмотрел на сидевших за столом заговорщиков, что они вдавили головы в плечи и приросли к стульям.

— Спасибо, Демьян. Теперь мой черед!

Гигант посторонился, и в комнату вошел сам граф Артемьев, убийство которого так горячо обсуждалось только что.

— Ба–а–а, кого я вижу! — рассмеялся граф, направляя на Жаклин и мужчин пистолеты. — Вся шайка в сборе.

Первым пришел в себя от неожиданного вторжения Анжели. Он слегка пошевелился и спросил по–французски:

— Надеюсь, месье, вы хорошо подумали, прежде чем решиться на такой поступок?

— Как видите, да, месье, — на чистом французском ответил ему и граф. — Но можете не беспокоиться за свою жизнь, ибо я пришел не за вами.

— Тогда мне можно уйти? — осторожно поинтересовался Анжели, переходя на русский.

— Да, но чуть позже, — ответил граф. — Я не отниму у вас много времени.

Анжели пожал плечами и, демонстрируя безразличие, отвернулся к окну.

— Вот и свиделись, сноха? — обратился граф к помертвевшей от сильного страха Жаклин. — Можешь ничего не говорить. Я и так вижу, как ты рада меня видеть!

Парализованная ужасом, Жаклин с трудом проглотила застрявший в горле ком, но сказать так ничего и не решилась.

— Но–о–о. — Анжели облизнул губы. — У госпожи Жаклин нет родственников в России. Вы, видимо, ошиблись, месье?

— Я бы ошибся, назвав вас своим братом, месье, — ухмыльнулся граф. — Но с кем–то спутать эту законченную мерзавку я не могу. Эта проклятая грешница причинила мне столько страданий, что ее образ навечно запечатлелся в моей голове. Я ее узнал бы и тогда, если бы ее гнусная физиономия была вымазана толстым слоем сажи!

— Простите, но я не понимаю, о чем речь? — приходя в себя, спросила Жаклин. — Месье, я вас впервые вижу!

— Конечно, иного ответа я от тебя и не ждал, мерзавка, — нахмурился граф. — Но ты меня знаешь. Я застрелю тебя, даже если ты действительно Жаклин, а не Анна. Просто за то, что ты на нее так похожа!

— Демьян, — обратился граф к застывшему у двери слуге. — Иди и переверни вверх дном все комнаты, пока я беседую с господами иностранцами. Найдешь Машеньку — живо назад, и больше ничего не трогай.

Демьян ушел, а Александр Прокофьевич грозно посмотрел на притихшую троицу:

— Итак, господа душегубы, я советую послушать меня и задуматься. Мне не нужны ваши поганые жизни. Я не хочу знать ваши коварные замыслы. Я даже прощу тебе смерть брата, Чертовка. Верните мне дочь, и мы в расчете! Я устал гоняться за тобой по белому свету и вполне удовлетворюсь возвращением Машеньки!

— Я не понимаю, о чем вы, — усмехнулась Жаклин.

— Верни дочку, стерва! — яростно воскликнул граф. — Ты не в том положении, чтобы строить из себя невинную овечку! Я не уйду отсюда без Машеньки, даже если придется убить всех вас!

— Месье, мы договоримся, — поспешил унять гнев графа Анжели. — Хорошо. Вы хотите девочку? Будет вам девочка. Только опустите, прошу вас, оружие.

— Нет уж, милостивый государь, я не доставлю вам удовольствия расслабиться, — усмехнулся граф. — Я нервничаю, а пальцы мои на курках дрожат. Если сейчас я не увижу свою дочь, то…

— Ляксандр Прокофьевич, нигде вашей дочурки нету, — пробасил Демьян, разводя огромными руками. — Я, почитай, в каждый уголочек тыкну лея — и ничего!

— Совсем ничего? — взволнованно спросил граф. Пистолеты в его руках дрогнули, заставив всех заговорщиков залезть под стол.

— Там дрыхнет на кровати еще какой–то мужик, и больше никого.

Демьян пожал своими могучими плечами и развел руками. — Может, их поломать маленько? — кивнул он на сидевших под столом Жаклин и мужчин. — Давить этих клопов я не буду. Только вот ребра маленько поломаю!

— В горле что–то пересохло, — сказал граф и посмотрел под стол. — А ну вылазьте, черти полосатые, пока Демьяшке с вами «поиграться» не разрешил!

Угроза подействовала мгновенно. Заговорщики спешно заняли свои места за столом, со страхом поглядывая на свирепое лицо Демьяна.

— Вот так–то оно будет лучше, — одобрительно кивнул граф и многообещающе тряхнул пистолетами. — Месье, вы хотите что–то мне предложить?

— Может, вина? — опередила Анжели Жаклин.

— Зная тебя, сноха Аннушка, я могу смело предположить, что ты его успела отравить. Я лучше выпью водички, что стоит в графине у камина.

Убрав один пистолет, Александр Прокофьевич с жадностью утолил вызванную волнением за дочь жажду. Вернув графин слуге, он вновь обратился к притихшей за столом троице.

— Итак, я считаю до трех, — сказал он. — После этого начинаю думать, что вы не вняли моим просьбам, и стреляю! Сначала я убью азиата и Чертовку. Ну а мой слуга раздавит вашу голову, как яйцо куриное, месье.

— Но вы обещали меня отпустить, месье? — испугался Анжели.

— Я передумал, месье, простите, — улыбнулся граф. — Не в моих правилах лишать «хороших» людей «хорошего» общества!

— Раз, — начал счет граф.

— Постойте, месье! — воскликнул перепуганный Анжели.

Он безошибочно угадал по решительному лицу графа, что жить ему осталось считанные минуты.

— Месье, я отдам вашу дочку. Поверьте мне. Только уберите оружие!

— Нет, пусть считает! — закричала Жаклин и встала со стула.

— Ты с ума сошла, дрянь! — ужаснулся Анжели.

Но Жаклин его не слушала. Дрожа от нервного возбуждения, она вызывающе захохотала и смело взглянула в глаза графу.

— Что ж, стреляй в меня первую, жалкий ублюдок! Да, это я похитила твою дрянную девчонку! Ты это хотел услышать? Я ненавижу весь ваш род! НЕ–НА–ВИ-ЖУ! Твоя Манька сдохнет, как сдохнешь и ты!

— Жаль, но ты осталась живой, — сказал граф. — А теперь я говорю «три»…

— Дева Мария, прими мою душу грешную, — прошептал побелевшими губами Анжели и в ожидании выстрела зажмурил глаза.

Но выстрела не последовало. Готовый нажать на спусковой крючок граф услышал прерывистый вздох за своей спиной и, обернувшись, увидел грузно осевшего на пол Демьяна. В ту же секунду свет померк и в его глазах. Ноги подкосились, руки выронили пистолеты, и он повалился на Демьяна, ничего не видя вокруг себя и не слыша.

Все облегченно вздохнули. Анжели посмотрел на потолок и набожно перекрестился.

— А что это было? — спросил он, глядя на полное торжества лицо Жаклин. — Это чудо или…

— Считай как хочешь, — ответила она. — Эти дурни выпили всю воду из графина. А в ней разведена лошадиная доза снотворного. Этой водой я потчевала Архипа. Но Богу было угодно, чтобы выпили ее и эти два дурака, из которых не получилось вершителей наших судеб!

— Что предпримем теперь? — оживленно спросил Анжели, глядя на Жаклин уважительно, чего не делал никогда раньше.

— Подождем немного, — хищно сверкнула она глазами. — Графа и его слугу Нага вывезет за город и… похоронит!

Жаклин посмотрела на Анжели:

— Ты хотел убить девчонку?

— Да, — нехотя ответил он.

— Вот и насладись ее смертью, — зло усмехнулась Жаклин. — Убей сегодня же! Я больше видеть ее не желаю!

— А тот, кто в спальне, заслуживает смерти? — спросил Анжели. — Может, и его? Как говорят казаки — до кучи?

— Ну, уж нет! — отрезала Жаклин. — Тот, о ком вы говорите, месье, мне никогда не наскучит!

* * *

Безликий следовал за Жаклин от площади до подъезда гостиницы. Он крался за ней, словно тень, прижимаясь к стенам, чтобы она его не заметила.

Жаклин вошла в подъезд. Безликий остановился около березы, росшей у окон ее апартаментов, и, убедившись, что поблизости никого нет, быстро вскарабкался на нее. Согнувшись, Безликий прижался к дереву, и теперь никто уже его не мог обнаружить. С дерева он мог видеть и слышать все, что происходило за окнами.

С жадным любопытством Безликий следил за подъездом гостиницы, не оставляя без внимания и комнаты Жаклин.

Из подъезда вышел слуга француженки Нага, который держал за руку маленькую девочку. Нага осмотрелся и поспешил через улицу к шляпному салону Жаклин. Девочка едва поспевала за ним. Безликий с трудом удерживался от желания слезть с дерева и поспешить за ними следом.

Увидев идущего к гостинице француза Анжели, Безликий насторожился и замер, боясь пропустить даже самую мелочь из того, что должно было, по его мнению, произойти в апартаментах Жаклин.

Жаклин и ее гость уселись за стол. Безликий внимательно слушал все, о чем они говорили. Он даже не заметил, как вернулся Нага. Его он увидел только, когда слуга вошел в комнату, и троица воссоединилась.

Невольно став свидетелем прихода к Жаклин графа Артемьева и его гиганта–слуги, и того, что за тем последовало, Безликий не верил своим глазам и ушам одновременно.

А услышав последние слова Жаклин, прозвучавшие как приговор графу, его слуге и дочке, Безликий, как кошка, спустился с дерева.

Остановившись за углом гостиницы, он задумался. Ему нужно было принять какое–то экстренное решение. Любое промедление может оказаться последним для несчастных людей, и потому Безликий решил срочно найти капитана Баркова. Без его одобрения действовать он не мог. Любая ошибка, как и промедление, могли стоить графу и его дочери жизни.

Первое, что предпринял Безликий, — попытался разыскать капитана. Это, конечно, противоречило правилам, но иначе поступить он не мог. Безликий побывал везде, где любил бывать Барков. Но, к его большому разочарованию, капитана нигде не было. В итоге оставалось лишь два варианта: действовать самому и спасать девочку или понадеяться, что с Машенькой ничего не случится, и спасать ее отца.

Строя планы и тут же бракуя их один за другим, он угрюмо шагал обратно к гостинице. Поравнявшись с подъездом, он неожиданно был остановлен окриком.

— Эй, казак, подойди ко мне! — попросил его вышедший из дверей лакей.

— Чего надо?

Безликий остановился и хмуро посмотрел на гостиничного служащего.

— Подсоби, казак, — взмолился лакей. — Все на проводы хана ушли, и я один в гостинице остался. А французская барыня, что шляпками торгует, требует, чтоб я коня ее в телегу запряг. А мне помещение оставить не на кого.

— А я здесь при чем? — удивленно спросил Безликий.

— Ты потолкайся маленько здесь, пока я коня запрягаю. За то тебе на выпивку дам!

— Некогда мне, — отмахнулся Безликий. — Мне еще адъютанта губернатора сыскать надобно. Сам генерал к себе требует!

— Да что его искать, — сказал, добродушно улыбаясь, лакей. — Он в номере графа Артемьева гостюет!

— Не брешешь? — спросил Безликий, внутренне возликовав от нежданной удачи.

— Богом клянусь! — перекрестился лакей и снова заканючил: — Казак, ну выручи, а?

— Ладно, беги, но только шибко, — согласился Безликий и, открыв дверь, вошел в гостиницу.

Быстро поднявшись по лестнице, Безликий остановился у двери апартаментов графа и взялся за ручку. В коридоре было тихо. Открыв дверь, он остановился, не видя ничего из–за сгустившихся за окном сумерек.

— Это ты, Безликий? — прозвучал в темноте знакомый голос.

— Да, Александр Васильевич, я это! — ответил он вполголоса.

— Как ты меня нашел?

— Господь привел. Я, Александр Васильевич, в здравом уме.

— Тогда двигай ближе и распеленай меня!

Безликий шагнул на голос и, наткнувшись на стул, к которому был крепко привязан капитан, остановился.

— За что это вас так, Александр Васильевич? — спросил он, ощупывая путы капитана.

— Ты лучше развязывай шустрее и рассказывай заодно, почему так срочно захотел меня видеть.

— О–о–о, вы мне не поверите, — вздохнул Безликий, разрезая ножом стягивающие Баркова веревки. — То, что я только что наблюдал…

Он вкратце пересказал освобожденному капитану все, что видел и слышал, сидя на дереве. Когда он замолчал, Барков схватил его за руку и торопливо сказал:

— Чего предпримем?

— Не знаю, — пожал плечами Безликий.

— А я знаю, — озабоченно прошептал Барков. — Сейчас спустишься вниз и жди там возвращения лакея.

— А вы? — спросил Безликий.

— Я галопом домой, переодеваюсь, вооружаюсь и обратно!

— Будем спасать девочку?

— Оставим ее на заботу Бога! — вздохнул капитан. — Вначале спасем графа!

— Но жизнь его дочери тоже на волоске! — забеспокоился Безликий.

— Мне что–то внутри подсказывает, что именно сегодня убить девочку они не посмеют, — отмахнулся капитан и тут же крикнул: — Ну, чего стоишь? Действуй!

Вдвоем они сбежали по ступенькам вниз. Безликий остался в холле, а капитан Барков выбежал на улицу. Безликий тяжело и обреченно вздохнул, после чего на всякий случай проверил заряд в своем пистолете.

Нага отсутствовал недолго. Скоро он вернулся с двумя угрюмыми кайсаками, напоминавшими разбойников с большой дороги. Вместе с ними в комнату вошел перепуганный лакей, которого Нага заставил подняться наверх, угрожая пистолетом.

— Берите их и грузите в телегу, — распорядилась Жаклин, указав на тела графа и его слуги.

— Осторожно на лестнице, — сказал месье Анжели, — ноги поберегите!

Сгибаясь от тяжести, разбойники и лакей поочередно перенесли графа и его огромного слугу в телегу. Лакей облегченно вздохнул, вытер с лица пот и… схватившись за грудь, со стоном замертво рухнул оземь.

— Калык, — подозвал Нага одного из разбойников, вытирая об одежду убитого лакея его же кровь с лезвия кинжала. — Этого тоже в телегу — и всех за город. Езжайте через западные ворота, — приказал Нага. — Казаки остановят, скажи, что пьяных по домам развозите.

— А если они вдруг проверят? — усомнился Калык.

— Сегодня там урядник Бугаев дежурит, — успокоил его Нага и вручил кошель. — Отдашь ему это и добрые пожелания от меня не забудь!

— Ладно, — кивнул Калык и взял вожжи. — Но–о–о! — прикрикнул он на лошадь, взмахнув плетью.

Нага тут же вернулся в гостиницу, где его с нетерпением ожидали Анжели и Жаклин.

— Все в порядке, — сказал Нага. — Господа убыли в свой последний путь.

— Они сделают все, как нужно? — спросил Анжели, наливая в бокал вино из графина.

— Рабы всегда исполняют все то, что им приказано! — заверил его с самодовольной улыбкой Нага. — За своих людей я ручаюсь как за самого себя!

Месье Анжели допил вино и засобирался:

— Пойду и я, господа. Я вынужден покинуть вашу милую компанию. Дела, господа, дела. Не люблю откладывать на завтра, что не успел сделать сегодня! А сегодня я еще должен «определить» Машеньку! Так что прощайте, господа!

Как только Анжели вышел за дверь, Нага заключил Жаклин в объятия.

— Ну наконец–то, — плотоядно улыбнулся он, прижимая ее к своей груди. — Если бы Анжели не убрался, я бы овладел тобой прямо при нем!

— Нет, я не могу так, — оттолкнула его Жаклин. — Не сейчас. Не сегодня.

— Вот тебе здрасьте! — удивился Нага. — Раньше можно было всегда и везде, а что сегодня? Постный день?

— Думай как хочешь! — холодно сказала Жаклин. — Хочешь женщину, так не зевай. В Оренбурге, как мне известно, очень много хороших да пригожих!

— Насильно мил не будешь! — усмехнулся Нага, и Жаклин по его лицу не смогла определить, рассержен он или, напротив, безмерно доволен.

— Не сердись на меня, — сказала она на всякий случай. — Я не хочу, чтобы между нами пробежала черная кошка.

— Ну что ты, госпожа, — хмыкнул Нага. — Уж кто–кто, а мы–то с тобой давно уже научились понимать друг друга…

* * *

Скрипя колесами, телега выехала за город. Несшие караульную службу казаки беспрепятственно выпустили ее за ворота.

Калык соскочил с козел, и его сапоги утонули в дорожной пыли.

— Что, прямо здесь закопаем? — спросил Ибрагим, перебирая руками вожжи.

— Молчи, сын ишака и овцы, — угрюмо отозвался Калык. — Ты бы еще вырыл яму у городских ворот и попросил бы казаков подсобить в похоронах.

— Трогай! — распорядился он. — В Сеитову слободу.

Конь легко потянул телегу вперед, и замахнувшемуся кнутом Ибрагиму не пришлось подгонять животное.

— А для чего нам в слободу? — спросил он, покосившись на Калыка.

— У моста через Сакмару, на скотомогильнике, мы всех разом и захороним. Искать их там никто не будет!

— Умно придумал, — удивился Ибрагим. — Землей присыплем — и все! И яму копать не надо!

— Ну нет! — оборвал его Калык на полуслове. — Сделаем все так, как велел хозяин!

Он вдруг встал в телеге, выхватил вожжи из рук Ибрагима и круто повернул вправо. Съехав с дороги, телега покатилась в степь.

— Обожди! — крикнул Ибрагим и попробовал забрать вожжи обратно.

— Нечего ждать, — огрызнулся Калык. — Хозяин велел закопать убитого, а живых спрятать!

— Но я того не слыхал.

— Он мне одному шепнул, чтоб барыня и француз не слышали, — нехотя признался Калык. — Велел живых спрятать в лесу, в домике.

Ибрагим сразу не обратил внимания на его слова, а лишь усмехнулся:

— Я никогда не слыхал про домик.

— Не слыхал и не надо, — нахмурился Калык. — В нескольких верстах отсюда, выше по реке, есть роща березовая, а в ней домик. Вот туда мы и едем.

* * *

— Кого там черти притащили? — крикнул дежуривший у городских ворот казак, выглядывая из караульной будки.

— Адъютант губернатора капитан Барков! — выкрикнул Александр Васильевич.

Капитан кинул поводья своему спутнику и поздоровался с караульным. Безликий придерживал коней, оставаясь в седле, и казак понял, что они остановились ненадолго. И правда, капитан спросил с тревогой:

— Никто здесь не проезжал недавно?

Из сторожевой будки вышел урядник.

— Нет, не было никого, ваше благородие, — сказал он. — А кого вы ищите?

— Телега тут должна была проехать.

— Куда направлялась? — спросил урядник.

— В сторону Сеитовой слободы, — неуверенно предположил Барков.

Урядник поглубже насадил на голову шапку, одернул рубаху и сказал:

— Вообще–то, телега здесь проползала давеча. Только в ней пьяных с проводов ханских в слободу везли.

— Как давно?

— Ежели прямо сейчас вслед поскачите, уж скоро нагоните!

Капитан вскочил на коня.

— Я с вами, — сказал вдруг урядник и быстро вывел из–за караульной будки коня. — Эй, Кузьма, собаки тебя задери, живо тащи ружье мое!

Набросив ружье на плечо, урядник вскочил на коня.

— Слышь, Кузьма, за меня остаешься! — крикнул на прощание урядник. — Зри в оба, понял?

И песок заскрипел под копытами коней. Капитан Барков и его спутники продолжили погоню.

* * *

Телега катилась по едва приметной дороге, служащей «пограничной» линией между лесом и степью. Небо светлело, что свидетельствовало о наступлении утра.

— Далеко еще? — вяло поинтересовался Ибрагим, сонно зевая.

— Тише здесь, — цыкнул на него Калык. — По этой дороге казаки из Сакмарского городка обычно в Оренбург ездят.

Словно в подтверждение его слов, из–за деревьев выехал отряд и поскакал к ним навстречу.

— Вляпались, о Всевышний! — воскликнул Калык и начал тянуть за вожжи, заворачивая коня.

Но от казаков не так–то легко было уйти. В считанные минуты они догнали телегу и окружили ее.

— Петро, — обратился атаман к казаку. — Ну–ка глянь, что в телеге везут эти сучьи дети?

— Сейчас исполню, атаман.

Казак проворно спрыгнул с седла, подошел к телеге и откинул полог. Увидев три перепачканных кровью тела, он перекрестился и попятился к коню. Казаки привстали в стременах и, увидев тела, дружно сняли шапки и закрестились.

— Что я вам говорил?! — крикнул один из казаков. — Этой дорогой ехать надо. А вы слухать меня не хотели. Глядите, детушки, зараз душегубов кайсацких словили, Луку нашего сгубивших!

— Хвалю, что убедил нас, Евдоким, — сказал атаман, не отводя глаз от Калыка и Ибрагима. — Ну–ка, казаки, задайте им как следует.

— Атаман, пощади! — закричал обезумевший от страха Калык, упав на колени. — Не мы их жизни лишили… Нас только отвезти их из города заставили!

Пока казаки вязали разбойников, атаман подошел к телеге. Граф и Демьян лежали, не подавая признаков жизни. Донской окончательно уверовал, что к ним в руки попались именно те разбойники, которые убили и обезглавили Луку.

А из–за березовой рощи выехал еще отряд из десяти казаков. Впереди скакал Гордей Тушканов.

Атаман нахлобучил поглубже на лоб шапку и посмотрел в сторону подъезжающих. Тушканов осадил вздыбившегося коня:

— Все готово. Разбойничье логово зараз запалили.

Казаки подняли головы и увидели поднявшуюся над рощей шапку густого черного дыма.

— Любо сее! — одобрил атаман. Он повернулся к толпившимся возле пленников казакам и сказал: — Мертвых из телеги достаньте. Опосля порешим, что с душегубами делать!

— Атаман, живых двое, — взмолился Калык. — Один только убит, тот, что на бабу похож. Лакей он из гостиницы!

Казаки быстро извлекли тела из телеги и уложили их рядышком на траву. Они осмотрели всех и подтвердили слова разбойника:

— Двое живы, атаман. Не сбрехал, собака!

Донской подошел к разбойникам, которых казаки успели поставить на колени, и, грозно сдвинув брови, спросил:

— Для какого ляду их в лес везли, злыдни косорылые?

— Ясно для чего, — ухмыльнулся недобро стоявший за его спиной Григорий Мастрюков. — Чтоб до смерти извести!

— Нет! Нет! — жалобно заскулил Ибрагим. — Мы их спрятать хотели, чтобы потом выкуп истребовать!

— Заткнись! — рыкнул на него Калык.

Но спасавшего свою жизнь Ибрагима уже трудно было остановить:

— Хозяин убить их велел и закопать на скотомогильнике у слободы. А мы с Кадыком решили спрятать их, а потом выкуп истребовать!

— А кто они? — кивнул на пленных атаман.

— А пес их знает, — захныкал Ибрагим. — Люди, наверное, немало богатые. Мы их из гостиницы уже бездыханных выволокли и сюда повезли.

— А убитый кто? — спросил атаман.

— Я ж говорил, лакей из гостиницы, — опередил словоохотливого Ибрагима Калык, который тоже решил позаботиться о спасении своей жизни. — Его хозяин зарезал.

— С этими все ясно, — подытожил атаман и кивнул казакам. — На березу обоих!

Казаки дружно подхватили разбойников и подтащили их к раскидистой березе, росшей особняком у окраины дороги. Спустя несколько минут на ветки дерева были накинуты веревки с петлями на концах. И в тот момент, когда атаман собрался отдать приказ на казнь воющих от ужаса разбойников, к поляне подъехали еще трое всадников.

Один из них подскакал к атаману.

— Капитан Барков! — представился он. — Адъютант его высокопревосходительства губернатора Оренбурга.

— Да, я вас знаю, Александр Васильевич, — улыбнулся приветливо атаман. — Сакмарский атаман я, Донской Данила!

Капитан посмотрел на спящих графа и его слугу, после чего озабоченно спросил:

— Живы?

— Пущай Господа благодарят, что мы подоспели, — хмыкнул атаман. — Еще бы чуток…

Барков склонился над графом:

— Ваше сиятельство, очнитесь.

— Проку в том нету, — сказал подошедший Григорий Мастрюков. — Не знаю, чем его опоили, но дрыхнет барин убитому сродни!

— Вот незадача, — задумался капитан. — Прямо не знаю, что и делать?!

— А что? — спросил атаман. — Может, подсобить, чтоб зараз в город перевезти?

— Нет, нельзя ему в город, — вздохнул капитан, но, увидев удивление на лице атамана, поспешил добавить: — Пока нельзя, понял?

— Как не понять? — пожал плечами Донской, так ничего и не поняв. — Нельзя так нельзя! Вам виднее, Александр Васильевич!

— Ко мне давайте свезем! — удивил всех обычно молчаливый Ларион Санков. — Пусть у меня покуда поживет, Ляксандр Прокофьевич!

— Ты что, его знаешь? — удивились все присутствующие и с нескрываемым любопытством уставились на казака.

— Еще как, — коротко ответил Ларион. — Бывалочи, мы с ним…

Не закончив фразы, он махнул рукой, и все поняли, что он не

произнесет больше ни слова.

— Вот и замечательно, — облегченно вздохнул капитан. — Везите графа и его слугу в свой городок. А убитого, — он с сожалением посмотрел на тело лакея. — А его пока здесь где–нибудь похороните!

Барков вскочил на коня и посмотрел на прискакавшего с ним урядника, который о чем–то оживленно беседовал в сторонке с казаками:

— Прохор, ты что, остаешься?

— Я нет. Я с вами, — отозвался тот, взбираясь на своего вороного.

— А с душегубцами что делать? — спросил атаман, кивнув на притихших разбойников, которые уже смирились со своей горькой участью. — Они еще казака нашего, Луку, сгубить успели.

— Какого Луку? — завизжал Калык, решив вымолить пощаду у капитана. — Не знаю никакого Луку, ваше благородие! Мы… мы…

— Вы что собирались с ними делать, пока нас не было? — спросил Барков, придерживая танцующего под собой коня.

— Повесить, — вздохнув, признался Донской.

— Вот и делайте, что хотели, — удивил его неожиданным ответом адъютант губернатора. — Таких псов бродячих никому не жалко! Может, кто и спасибо вам за глаза скажет.

— Нет! Нет! — завизжал в отчаянии Калык, чувствуя, что зародившаяся в нем слабенькая надежда на спасение вдруг ускользает промеж пальцев. — Смилуйтесь, спасите, ваше благородие!

— Чего ради? — спросил его капитан.

— Я вам расскажу, кто меня тела отвезти заставил.

— Нага, — рассмеялся Барков, пришпоривая коня. — Упокой Господи твою грешную душу, вор и убийца!

Капитан и его спутники ускакали в направлении Оренбурга. Казаки проводили их долгим взглядом, после чего переглянулись.

— Ну что лупитесь? — прикрикнул атаман. — Ясно было сказано, что мертвяка в землю, а душегубов на березу!

Он поискал глазами Лариона Санкова, который в это время бережно укладывал спящего графа в телегу

— Лариошке подсобите второго в телегу уложить. Ей–богу, он один и руки его зараз не подымет.

* * *

Несмотря на раннее утро, птицы почти не пели, а над Яиком дрожало густое, душное марево. Марианна тревожно всматривалась в хмурое утреннее небо.

Месье Анжели смотрел на нее. Девочка выглядела такой хрупкой, беззащитной, что казалось, ее вот–вот унесет легким дуновением ветра.

— Вы меня хотите наказать, месье Анжели? — испуганно спросила она.

— Ты правильно думаешь, — спокойно сказал Анжели. Он заметил, что девочку встревожил его решительный вид.

Еще несколько минут назад счастливо оживленная Марианна стала теперь неузнаваема. Она растерянно озиралась по сторонам, как будто почувствовав что–то.

— Мама недовольна тобой, Марианна! Ты ее беспокоишь понапрасну, — нарочито беспечно сказал он.

— Я больше не буду плохо себя вести, месье, — умоляюще прошептала девочка, сложив руки лодочкой у груди. — Мамочка будет довольна мною, — потухшим голосом проговорила она. — Поверьте мне, месье, прошу вас.

Девочка остановилась против него. На ее бледном личике появилось выражение такого страдания, а глаза так переполнились слезами, что каменное сердце Анжели вдруг дрогнуло.

— Ты… ты сильно не переживай, Марианна, — хрипло сказал он, — тебе больно не будет.

— Разрешите мне помолиться, месье? — пролепетала несчастная девочка. — Няня говорила, что иначе душа не попадет в рай…

Неожиданно налетел шквальный ветер. Прибрежные кусты испуганно зашумели. Вода в реке покрылась рябью, потемнела и заклокотала. Туча закрыла поднимающееся солнце: стало так темно, словно речной берег закрыло свинцовым пологом. Девочка вскрикнула и, закрыв личико ладошками, присела.

Никогда до этого не убивавший детей Анжели неожиданно испытал странное, схожее с паникой состояние. Повинуясь какому–то душевному порыву, он схватил девочку за дрожащие плечи и крепко прижал к себе. Сердце Марианны стучало громко и учащенно.

В его объятиях девочка стала успокаиваться. Дрожь почти прошла.

Анжели отвел ее от себя и посмотрел ей в лицо. В глазах Марианны он увидел такое сияние, такой неиссякаемый запас энергии, жажды жизни и счастья, что невозможно было и на секунду представить, что это прекрасное, хрупкое создание через несколько минут умрет. И умрет она, о Боже, от его руки.

Анжели вдруг понял, что если он немедленно не убьет ее, то потом он никогда не сможет этого сделать.

Он достал из–за пояса пистолет и, боясь вспугнуть молящуюся девочку, тихо взвел курок.

Произнеся слово «аминь», Марианна подняла голову, пристально посмотрела на Анжели и тихо, как бы про себя, заговорила:

— Я знаю, что вы меня сейчас убьете, месье. Но я не сержусь на вас! Вы всегда веселый и добрый. И убьете вы меня потому, что я девочка плохая. Мама, когда сердилась, всегда говорила, что таким непослушным, как я, не место на земле!

Анжели замер и несколько минут стоял, погруженный в свои думы.

«Как это страшно — убить ребенка… Это невинное дитя, которому жить и жить! Как низко опустился я, поднимая руку на этого очаровательного ребенка, который виноват лишь в том, что попал в руки злобной твари и теперь представляет серьезную опасность для доверенного мне королем дела…»

А этого он допустить не мог!

Анжели поднял пистолет и прицелился девочке в голову.

Марианна стояла спиною к реке. Она смотрела на него, а он на нее сквозь прорезь в рамке прицела.

«Почему тебя не отравили?» — подумал Анжели, всхлипнул и нажал на курок.

Атаман Греков сдержал свое слово. Действительно нуждавшийся в отдыхе после тяжелой болезни Пугачев был отпущен вместе с другими казаками на поправку домой…

В родную станицу Зимовейскую Емельян Пугачев ворвался, как вихрь, на полном скаку. Увидев сынишку Трошку, ладившего плетень, он легко соскочил на землю со вздыбившегося животного.

— Сыночек, Трошка! — закричал он. — Сыночек!

Они долго ничего не могли сказать друг другу; Емельян обнимал сына, прижимал его к груди, а тот склонял голову то на одно, то на другое плечо отца, теребил его всклокоченную бороду и счастливо улыбался.

— Ой, какой же ты казак вымахал! — восхищался Пугачев. — Прям хоть сейчас на коня — и в бой!

А со двора уже выбегали мать, жена Софья и две дочери. Они облепили Емельяна и, плача и причитая, повели к избе.

— Вот я и приехал, бабоньки мои, — горячо шептал растроганный встречей казак, вытирая набегавшие на глаза слезы. — Зрю… зрю, как вы заждались все меня, родненькие!

Здоровье Пугачева восстанавливалось плохо. Он помогал семье по хозяйству как мог, но большую часть времени проводил в избе. Вечерами к нему часто наведывались станичники с просьбой рассказать о войне и о своих близких, которые участвовали с Пугачевым в русско–турецкой кампании.

Емельян был немногословен. Он не хотел говорить о себе, а предпочитал рассказывать о тех, кто окружал его.

— Как–то стояли мы сотней у деревеньки одной, — рассказывал Пугачев очередную историю. — А тут приказ атаман Греков шлет. Дескать, турки в деревеньке этой, и выбить их оттуда повелел! А командовал нами тогда есаул Ванька Рогов…

— Дык это Степки Рогова последыш? — заволновались казаки.

— Он самый, — подтвердил Пугачев и продолжил: — Хватка у Степки, скажу вам, железная. Ударили мы зараз всей сотней на турок, а они стоят, ударили еще, так те бежать. Гоняли мы их, и бегали они от нас, как от кота мыши. Раздолбали их, значится, чин чином, тишь да гладь настала в деревеньке–то, а мы с лесниками в обрат, на позиции. Оставалось совсем маленько, и тут нате вам. Верховой навстречу к нам скачет! Глядь, а это Карпуха Телегин…

— Твой малец, Гавря, — зашевелились станичники, глядя на сидевшего у печи старого казака.

— Истинно, про него говорю, — кивнул утвердительно Пугачев. — «Скорей, станичники!» — крикнул он. — «А что стряслось?» — спросили все. — «Айдате в Камышово, скорее!» — кричал Карпуха. — «Турки зараз напали, увели скот и пленников!» Душа у меня аж захолонула. — «Как же это?» — спросил тогда Карпа Ванька Рогов. — «Свалились как снег на голову, около полудня, все на конях, с ятаганами наголо! А нас десятку два всего–то, — отвечал Карп. — Баб, детишек рубали нехристи и бросали под копыта, как падаль какую. Опосля кого не убили, с собою увели и скот весь угнали… Ох, беда!» Мы зараз скумекали, что это те турки, коих мы из деревеньки вышибли. Дык они на другой отыгрались…

— Истребить их сразу надо было! — не выдержал кто–то из стариков. — Тогда они бы на других не напали, как псы голодные!

— Разорвал бы этих турков! — прорычал Телегин, заскрежетав зубами. — В клочья бы разорвал.

— Емеля, а ты б об отставке по хвори похлопотал! — посетовали старики. — Ты же вон на себя не похож. Глядишь, что и отхлопочешь…

Совет казаков, конечно, давал мало надежды на отставку по состоянию здоровья. Но Пугачев решил попробовать. Чем черт не шутит? Сел в лодку, помахал рукою жене и детям и поплыл в Черкасск, где имел резиденцию атаман войска Донского Ефремов. В первый же день путешествия его захватило очарование родных мест и с каждой новой верстой оно возрастало, потому что все более притягательными казались места, мимо которых он плыл. Подъем по течению был непрерывной и ожесточенной борьбой Пугачева со стихией. Он побеждал, но обливался тяжелым болезненным потом. А вода бежала дальше, сливая за кормой разрезанные лодкой струи, и в ее веселом говоре звучала насмешка. Вдоль берега тянулся лес — тысячи деревьев, и каждое дерево было отлично от другого, имело свой изгиб, свои прихотливые повороты, свою таинственную прелесть. Иногда лодка часами шла мимо обрывов, нависающих над головой. И Пугачев невольно сравнивал их с воронками от снарядов или с окопами на оборонительных линиях.

На короткой ночевке он не мог заснуть, лежал с открытыми глазами у костра, вслушивался в звуки ночной степи, леса и мечтал. Он думал: «Я это или не я? Неужто я — так далеко от войны, смерти, взрывов и визга пуль? Неужто это я — свободный и довольный

жизнью?» Он был высокого мнения о своих способностях, но воинская повинность и предстоящее возвращение на войну угнетали его. Сможет ли он выбраться из этого замкнутого круга?

Утром лодка отошла от берега. Преодолев несколько верст, Пугачев вскрикнул, еще не понимая, что случилось. Его шапка слетела на дно лодки, и одновременно он услышал выстрел. Емельян бросился на дно. Испуганный и возбужденный, он выглянул из–за борта и посмотрел в сторону выстрела — между деревьями вился расходящийся дымок…

Лодку прибило к берегу. Пугачев взял ружье и перекатился через борт на землю. И вновь просвистела над ним пуля, после чего громыхнул выстрел.

— А ну стой! — невольно крикнул он. Но ни ответа, ни очередного выстрела не последовало.

Пугачев быстро встал на ноги и побежал. Шагов двести отделяло его от фигуры, которую ему удалось разглядеть. А стрелявший в него бежал в лес.

Убегавший от него незнакомец выстрелил снова, пуля стеганула воздух, вторая вскользь коснулась предплечья.

— Ах ты, пень безмозглый! — воскликнул, разозлившись, Емельян. — Дома меня угробить хотишь?

А незнакомец уходил. Еще немного — и заросли скроют его. Встав на колено, Пугачев прицелился и выстрелил. Убегавший упал ничком. Тишина разлилась такая, что стало слышно порывистое шуршание ветра в ветвях деревьев.

Подстреленный незнакомец лежал без сознания. Из раненого бедра сочилась кровь. Емельян перевязал рану платком. А когда попытался привести раненого в чувство, сзади хрустнула ветка.

Рука потянулась к ружью. Но тот, кто стоял сзади, грозно предупредил:

— Только коснись ружья, зараз башку прострелю.

Угроза прозвучала значительно, но одно смутило Емельяна: голос был женский.

— Вот те раз, — ухмыльнулся он и стал медленно поворачиваться. — Ты гляди, не дури только с оружием. Хочу, глядя на тебя, разговаривать…

Перед ним стояла красивая женщина лет тридцати пяти. Родись она мужчиной, из нее вышел бы превосходный казак.

— Какого ляду палил в него? — спросила она, сурово глядя на Пугачева.

— Чтоб самому живым остаться, — ответил он и снял с головы шапку. — Я плыву себе на лодочке, никого не трогаю, а он в меня из ружья–то и пальнул. Шапку вона испохабил, злыдень…

— Брат это мой, Гордей, — вздохнула женщина. — Он с войны умом тронутый пришел. Сейчас во всех турок видит, вот и палит по кому ни попадя. А дома он послушный и ласковый.

— Сама–то чего здесь? — спросил Пугачев.

— Его искать пришла.

— И часто он эдак?

— Когда на него блажь накатит. Ружье его куда только ни прятала. Все одно сыщет и на реку бежит.

Она спустила курок, повесила ружье на плечо и склонилась над раненым, который начал приходить в себя.

— Донести до избы подсобишь?

— Да куда ж от тебя денешься, — кивнул, соглашаясь, Пугачев.

— А звать–то тебя как?

— Емельян Пугачев я. Из станицы Зимовейской!

— Слыхала про такую, — улыбнулась женщина. — И золовка моя оттель родом.

— Звать тебя как? — спросил Емельян.

— Галя Скоробогатая…

Он помог женщине перенести раненого брата из леса домой, и сам остался у нее на временный постой, так как ему больше не у кого было остановиться в Черкасске.

Два дня спустя Пугачев явился в войсковую канцелярию.

— Чего надо? — недружелюбно встретил его дьяк.

— Отставку хлопотать прибыл, — ответил Емельян.

— Из отпущенных?

— Из них.

— Что, дома не полегчало?

— Нет.

— Тогда в лазарет ложись. Ежели хворь твоя неизлечимая, получишь отставку. Но а ежели от хвори твоей излеченье возможно, то уж не взыщи…

В дом Галины Скоробогатой он вернулся злой и на чем свет стоит костерил канцелярию и дьяка. Атаману тоже достался воз проклятий, хотя с ним Пугачев пока еще не виделся.

— Что, не дали отставку? — спросила его Галина.

— Да у них снега зимой не выпросишь! — кричал Емельян. — Сами зады свои дома у печек согревают, а нас под пули турецкие взашей гонят! Они сыты, богаты… А мы — голь бесправная… Где воля тут, обскажи мне? И как я снова пойду на турок, когда семья моя из нужды не вылазит?

— От возврата откупиться зараз можно, — сказала Галина. — Ежели есть что за душой, то найми кого, кто за тебя на Туретчину поедет.

— А ежели нет ничегошеньки?

— А ежели нет, то сам в обрат собирайся или себе пулю в лоб пусти.

Но обратно на войну Пугачев не собирался, равно как и ли–шать себя жизни. На следующий день он пошел к самому атаману войска Донского Ефремову. Но тот даже не захотел его принять. А в канцелярии, куда он заглянул попутно, доходчиво объяснили, что армия вновь отпускников затребовала, в том числе и его, Емельяна Пугачева.

— Что делать?! — вздыхал он, сидя за столом у Скоробогатой.

— Я же те говорила — откупайся!

— Да нечем.

— Вот, — она выложила на стол двенадцать рублей. — Еще сабля мужа есть и зимняя бурка.

Пугачев с благодарностью посмотрел на Галю:

— Спасибочки тебе от всего сердца. Но все одно этого мало будет.

— В стойле два коня. Тоже забери.

Емельян озабоченно поскреб затылок:

— Может, знаешь, и нанять кого?

— Да хоть соседа моего, — ответила Галя. — Матвея Бирюкова. Он зараз за тебя на войну поедет!

Пугачев взял деньги, предложенные женщиной, вещи и поспешил к выходу. У двери он остановился и обернулся:

— А ты почто мне помогать взялась?

— Сама не знаю, — пожала плечами Галина. — Да ты иди, не спрашивай, а то передумаю.

Так и остался Пугачев дома, а вместо него уехал воевать Бирюков Матвей.

Воспрянув духом, сумевший избежать отправки на войну Пугачев решил навестить сестру, проживавшую с семьей в Таганроге. Оседлав коня, он немедленно отправился в путь, пообещав матери и жене, что вернется скоро.

Он вошел в дом сестры, переступил порог и поклонился:

— Мир дому вашему, уважаемые сродственники!

Федосья смерила его взглядом с головы до ног и спокойно ответила:

— И тебе мир, мил человек! А кто ты таков будешь? Из чьих краев? С какой вестью?

— Ты что, аль впрямь не узнаешь меня, сестра? — воскликнул Пугачев. — Или я уже изменился до неузнаваемости?

— Ба–а–а, Емелька?! Живой? — всплеснула руками Федосья. — А ну проходь в избу–то, а не стой каланчой у порога!

Пугачев, Федосья и ее муж Андрон Павлов всю ночь провели за столом. Павловы вспоминали, как их насильно увезли из Зимо- вейской в Таганрог по царскому указу и заставили забыть, что они казаки.

— Одни полковники, капитаны и ротмистры вместо атаманов, старшин и есаулов, — сетовал Павлов. — Страмотища… Про вольности забыть велят начисто. Гусаров и уланов из казаков лепят!

— Дык как же это так?! — возмущался Пугачев. — Христа на них нету! Неможно казака от вольности отречься заставить!

Вспоминали детство, вылазки на речку, ночное, мальчишеские проказы…

Утром следующего дня Емельян и Андрон собрались на охоту. Расставив капканы на сурка, они спустились к ручью.

— Ну что, потопаем до избы? — спросил Андрон, вдоволь испив студеной родниковой водицы.

— А капканы? — спросил Пугачев.

— Никто их не тронет, — уверенно заявил зять. — Меня тут каждый знает.

— Слышь, Андрон, а не надоела тебе жизнь такая подневольная? — спросил Пугачев. — Маята, а не жизнь…

— Я уже давно Федосье талдычу, айда, мол, сбегем отсюда, — проворчал зять.

— А она что? — насторожился Пугачев.

— То хоть сейчас айда, а то хныкать возьмется. А так–то, ежели с Федосьей, то на Русь пошел бы, — ответил зять. — А ежели один, то на Сечь Запорожскую!

Пугачев расправил плечи, потянулся и рассмеялся:

— Башка твоя садовая, Андроха. Кто же на Сечь или на Русь нынче бежит? Хватятся и искать начнут зараз в этих направлениях. Нынче многие туда бегут. А властям ведомо про это.

— Дык что ж, и мест куда бежать уже не осталось?

— Отчего ж, остались эдакие местечки, — загадочно улыбнулся Пугачев.

— И где? — заинтересовался зять.

— На Тереке. Там искать вас никто не будет! И ближе, чем на Сечь Запорожскую, и гораздо ближе, чем на Русь.

— Ух ты!

Павлов сидел, как на иголках. Пугачев наблюдал за ним, а про себя ухмылялся: «Помани тебя пальцем, зятек, и ты прямо сейчас на Терек подашься…»

Возвратившись домой, они увидели поджидавшую их на крыльце Федосью. Увидев брата и мужа, она тут же взялась за самовар.

— Слышь, Федосья, — дуя на дымящийся чай, осторожно начал Андрон. — Емелька вон на Терек утекать предлагает. Может, махнем? Говорит, что житуха там привольная, не чета здешней. И река тебе, и лес, зараз…

— А ежели словят? — засомневалась Федосья.

— Кто туда бежит, не словят! — уверенно заявил Пугачев. — Атаман Терский всех утекальцев зараз привечает. Ему еще государь сее разрешил!

— Знать бы дорогу туда, — вздохнул Андрон.

— Я знаю, — сказал Емельян. — Ежели на Терек драпать порешите, то зараз и я с вами!

Перед рассветом двое всадников подъехали к воротам дома Пугачевых.

— Ворота на запирке, — сказал Емельян.

Пугачев прямо из седла взобрался на гребень плетня и увидел в одном из окошек чуть тлеющий огонек лампы. Фитиль был сильно привернут.

Он перевалил через плетень, открыл изнутри ворота и впустил во двор зятя. Постучал в дверь. Довольно долго внутри было тихо. Потом раздались сонные, недовольные голоса.

— Ни днем, ни ночью покою нет! — пробурчал голос матери за дверью.

Мужчины вошли в дом.

— Я на Терек собираюсь с Федосьей и Андроном, — объявил матери и жене Пугачев. — В Таганроге им житья нет, вот они и собрались бежать на Терек, где воли столько, хоть отбавляй…

Но мать и жена воспротивились желанию Емельяна.

— Опять нас бросать с детьми собрался, — рыдала Софья.

— Опомнись, Емеля, — подвывала мать. — У нас нужда со двора не сходит. Хозяин нужен, а ты… То на войне пропадаешь, то еще куда чертяки несут. Господа побойся, Емеля!

Неделю Пугачев, с сестрой, зятем и еще с тремя казаками, решившимися бежать на Терек, тайно проживали у него дома. И все это время семья уговаривала его остаться, а сестра с зятем требовали идти с ними. В итоге Емельян, который тоже успел передумать бежать, сделал вид, что согласился.

Рано утром беглецы вышли из дома.

— Лошадей оставьте, — сказал Пугачев.

— Да ты что! — ужаснулись сестра с зятем. — Аль прикажешь до Терека ногами топать?

— На лодке поплывем, — успокоил их Емельян. — Эдак надежнее будет!

Усевшись в лодку, они спустились вниз по реке на верст семь- восемь и высадились на противоположном, «нагайском», берегу. Разведя костер, расположились к отдыху.

— Куда опосля? — спросил Емельяна зять.

— По дороге на Маныч и в сам Терек зараз упремся, — ответил тот.

Плотно пообедав, беглецы разлеглись вокруг костра и заснули.

Спали все, за исключением Емельяна. Он тихо поднялся и крадучись поспешил к берегу реки. Ему жаль было оставлять обманутых беглецов на произвол судьбы. Но… своя рубаха ближе к телу.

Пугачев оттолкнул лодку от берега, запрыгнул в нее и взялся за весла. В это время проснулся Андрон. Зять сразу понял, в чем дело, и, выхватив саблю, побежал к реке.

— Емелька, вертай обратно, паскуда! — заорал он в отчаянии.

— Атаману на Тереке от меня кланяйтесь, — загоготал, налегая на весла, Пугачев. — Он не оставит вас в беде.

— Убью, га–а–ад! — завыл от бессилия Андрон и упал на колени в воду.

Но туман уже поглотил лодку Пугачева, а вскоре и плеск от его весел…

В начале октября подули со степи пронизывающие ветры, понесли над Сакмарском леденящие дожди, в непролазную грязь размыли дороги и тропы, с избытком напоили влагой и без того пересыщенную ею почву.

А потом выглянуло солнце, заигрывая последними, уходящими лучами; затухающими порывами проносился ветер, подсушивая лужи и густую дорожную грязь, — снова установились теплые, но уже иные, по–осеннему полусонные дни.

Авдотья Комлева вместе со своей матушкой возвращалась с яр–марки домой. Анисья что–то говорила дочери, не обращая внимания на то, слушает ли она ее. А Авдотья…

Ее посватал лучший в городке казак. Она и думать не думала, что этот видный красавец из всех девушек выберет именно ее. И до конца не верила в свое счастье, хотя и родители уже сговорились и свадьбу назначили. Семья жениха ее, Луки, была благополучной во всех отношениях.

Трое братьев, и все высокие, статные, красивые и голубоглазые. Рядом с женихом красавицей себя Авдотья признать не могла. Хотя и замечала, что Лука не без удовольствия поглядывает на ее невысокую ладную фигурку и лукаво смотрит в ее глаза.

А однажды, перед сватовством, ей приснился страшный сон.

После помолвки Лука уехал в город по поручению атамана. Занят он был в городе целую неделю. И ни разу за это время не приехал в Сакмарск. Она выплакала все слезы в ожидании и порой уже не

верила, что он вернется. По городку поползли слухи, что появилась у Луки в городе зазноба под стать ему — высокая, с толстой косой — и что родила она ему ребенка. Но через неделю Лука приехал и почти сразу пришел к ней. Встретила она его как ни в чем не бывало, ни о чем не спросила. Вскоре сыграли свадьбу. Венчались в церкви. Все было хорошо, но когда батюшка держал над ее головой венец, показался он ей гирей пудовой. А когда ехали из церкви домой, подол ее свадебного платья попал в колесо экипажа, оторвался и волочился по земле. Кони так мчались, что остановить их не сразу удалось. И услышала она голос с небес: «Не будет у тебя с Лукой жизни! Смирись и не ропщи, Авдотья».

Привидевшийся сон прочно поселился в душе девушки. Она любила Луку страстно, но выходить за него замуж панически боялась. Жила Авдотья в тяжелом предчувствии, все думала, что же сон этот означать может.

И предчувствие не обмануло ее. Лука, посланный атаманом в Оренбург, не вернулся. Поехали казаки его искать, но попусту. Тело ее жениха привезли в Сакмарск татары из Сеитовой слободы. Они нашли Луку в кустах у дороги. Высокий, молодой, но окровавленный и без головы. И одежда его, и сапоги… Поняли все сакмарцы, что это их Лука. Мало ли по степи разбойников гуляет, вот и добрались они до казака.

В отчаянии Авдотья хотела руки на себя наложить, но греха великого убоялась. Бог жизнь дал, только он и вправе ее забрать. Потихоньку отошла, успокоилась. День и ночь работала дома по хозяйству, чтобы вечером уснуть без памяти. Так и лето прошло, осень наступила…

Авдотья и Анисья поравнялись с колодцем, возле которого казачки побросали ведра и коромысла и судачили:

— А мне Пелагея–то нынче сказывала, что к Мариуле лечиться ходила, — вещала Маланья Евсеева. — А та карты раскинула и сказала, что Авдошка Комлева в девках не засидится!

— Что, аль позарится на нее кто? — не видя Авдотьи и Анисьи, всплеснула руками удивленная до крайности Клавка Дорогина.

— Пришлый тот зарится. Кто с барином зараз у Санковых на постой встал.

— Это медведяка тот? — ужаснулась Клавка.

— Авдошке хотя бы за него теперь зацыпиться. А то до седин в девках останется.

У Авдотьи в голове помутилось, и она выронила корзину. Огромного слугу барина, поселившегося у Санковых, она видела лишь однажды, и он показался ей таким страшным. Руки девушки затряслись, как в лихорадке.

— Ах ты, колода языкастая! — набросилась на Маланью с кулаками матушка. — Ты только погляди, что твой язык поганый натворил?

Анисья указала рукой на бледную как мел дочь:

— Ты хоть когда брешешь, то оглядывайся. Не то зенки твои бесстыжие враз повыцарапаю!

— Ой–ой–ой! — завопила Маланья, зажав ладонями расцарапанные Анисьей щеки. — Чтоб ты подохла, чума болотная. Я вот…

Она нагнулась, подхватила с земли коромысло и набросилась на Анисью:

— Сейчас вот отведаешь у меня тумаков вдоволь, паскудница. Я тебе покажу вот, как когтищами царапаться.

— Всыпь ей, всыпь, — затараторила Клавка. — Всыпь ей как следует, Малашка!

Но Анисья была не из тех, кто отступает просто так. Она подхватила с земли коромысло Дорогиной и отразила удар Маланьи.

— Люди до–бры–е-е-е, сюда! — завопила Клавка. — Аниська–то Комлева чокнулась. Ни про что на людей кидается.

— У–у–у! — выла Маланья, коромысло которой отлетело в сторону, выбитое Анисьей. — Убивают! Люди–и–и…

Проезжавший мимо на коне Иван Григорьев потянул за уздечку и крикнул:

— Тпру–у–у, холера.

Оставаясь в седле, Григорьев даже и не подумал разнять дерущихся женщин. Он лишь, посмеиваясь в усы, наблюдал за ними и подзадоривал:

— Анисья, всыпь–ка ей побольше. Пущай зараз рылом об землю потрется!

— А ты чего лупишься, курица мокрая? — не решаясь вступить в драку, закричала на девушку Кланька. — Невеста без места. Яблоко червивое!

Авдотья зарыдала, но не ответила на оскорбление.

— Всыпь ей, Малашка! — гоготал Григорьев, все подзадоривая дерущихся казачек. — Разве можно дозволять кому ни попадя рыло свое мочалить?

— Мама, мама! — закричала Авдотья, увидев, что вокруг собирается толпа. — Айда домой, мама. Стыдно мне. Стыдно!

— Сейчас, дочка, сейчас, — тяжело дыша, сказала Анисья, вцепившись в волосы визжащей неистово Маланьи и не видя вокруг никого. — Сейчас… Только вот проучу эту корову бесстыжую, чтоб неповадно было языком молоть что ни попадя.

— Ишь ты, курва подлая! Ха–ха! Рты нам затыкнуть желает? Так нет же. — Кланька Дорогина злорадно ударила кулаком по ладони. — Слушайте, люди, слушайте и на ум мотайте! Аниська Комлева зараз умом тронулась и Маланью за то лупцует, что та ей правду об ее доченьке обсказала. Про Авдошку–то все думают, что она снега белее и добрее царицы небесной, а она черна, как сама землица!

— Авдошка, что ревешь белугой, врежь ей по сопатке! — заорал Григорьев, возбужденно дыша.

Отпустив Маланью, Анисья встала. Она дрожала от негодования, ее бледное лицо побагровело.

— Эй, гадюка ядовитая! — крикнула она во все горло, угрожающе глядя на Дорогину. — Ты во сто крат хуже Малашки шлепнутой и самая распоследняя паскуда в городке нашем…

— Люди! Вы слыхали, как она меня охаила? И вы молча глядите на это, люди? — в бешенстве обратилась Клавка к толпе. — За что она эдак поливает меня помоями?

— Ты не ори, а врежь ей, — тут же посоветовал Григорьев, спрыгивая с коня. — Моя бы Стешка за такое…

Собравшиеся у колодца любопытные казачки тоже не ввязывались в драку. Они лишь шушукались друг с другом и сочувственно вздыхали.

Маланья Евсеева поднялась с земли и снова схватила коромысло. Оскорбленная Клавка Дорогина сделала то же самое. Разъяренные кумушки были готовы забить мать и дочь Комлевых насмерть.

В ожидании побоев Анисья ринулась к рыдающей дочери и прикрыла ее собой. Она решительно посмотрела на озверевших кумушек:

— Только посмейте. Апосля пришибу обеих, по очереди!

Но Маланья и Клавка тоже не собирались отступать. Держа коромысла в руках, они медленно двинулись на обидчицу, одновременно примериваясь, в какое место ее ударить, чтобы той было больней.

Толпа затихла в ожидании. Замер и Иван Григорьев, теребя в руках уздечку. В этот момент к колодцу подошел огромный слуга

проживавшего у Санковых барина, который даже и не подозревал, что является причиной драки, произошедшей между женщинами.

— А ну назад! — загремел Демьян и встал перед кумушками горой, преодолеть которую они, конечно же, были не в силах.

Увидев перед собой гиганта, вид которого вселял ужас, Маланья и Клавка остановились, замерли и опустили коромысла.

— Э–э–эй, ты чего встреваешь? — возмутился Иван Григорьев. — У нас здесь не принято встревать, когда бабье промеж себя собачится!

— Вот и не встревай, — спокойно ответил Демьян, стоя на месте.

— Вот тебе на, — опешил Григорьев. — Это по какому такому праву пришлый вмешиваться в наши дела надумал?

Он присел, поднял с земли камень и швырнул его в Демьяна:

— А ну ступай отсель, пришлый! Не то…

Неожиданно для всех Демьян молнией кинулся на казака, схватил его за шиворот и поднял в воздух. Григорьев извивался, как червяк на крючке, лицо его стало белым как полотно.

Вокруг повисла мертвая тишина. Люди были поражены невиданной ранее силой и смотрели на Демьяна во все глаза, пытаясь предугадать, что же он замыслил дальше делать.

Но тот, видимо, не замышлял в отношении казака ничего дурного. Он усадил Григорьева на коня, в седло, но только задом наперед. Затем так огрел по крупу животное ладонью, что конь присел, дико заржал и вихрем помчался по улице, унося на себе с трудом державшегося в седле Ивана.

— Ну а вы чего толчетесь? — прикрикнул Демьян на толпящихся казачек. — Аль делов дома поубавилось?

Пристыженные и напуганные женщины спешно разошлись, и первой от колодца исчезла Маланья. Она бегом помчалась домой, подхватив коромысло и так и не наполненные водою ведра. Последней унесла ноги Дорогина Кланька, ощупывая свой опухший нос и держась за бок. Брошенный Григорьевым камень, как это ни странно, даже не коснулся огромного Демьяна, а пребольно ударил в бок крикливую Кланьку, у которой аж искры высыпали из глаз от сильной боли.

Демьян подошел к Авдотье. Девушка едва не упала на землю от страха. Но гигант лишь добродушно улыбнулся и, как пушинку, подхватил ее на руки.

— Айда отнесу тебя домой, душа–девица.

Затем он посмотрел на Анисью:

— Указывай дорогу, матушка. Меня еще барин дожидается, и долго задерживаться мне неможно!

* * *

Капитан Барков и Безликий навестили графа впервые за длительный срок его пребывания в Сакмарском городке. Они пришли в дом Лариона Санкова и расселись за столом. Безликий горящими от ожидания глазами впился в лицо графа.

— Наломали дров, теперь глаз казать боитесь, — с первых же слов обрушился на них с обвинениями Александр Прокофьевич. — Машеньку вовремя не отняли у Чертовки, а теперь… Точка! Я решительно требую немедленно найти мою дочь! Как вы будете исправлять свои промахи, я не знаю и знать не желаю! Денег надо? Дам сколько угодно. Только отговорок не потерплю больше.

Капитан Барков начал намекать, что в постигшей их неудаче больше всего вины самого графа, что его приезд в Оренбург и неудачная попытка самостоятельно освободить Машеньку не привели ни к чему. В результате вся проделанная работа сведена к нулю, а сам граф едва остался в живых, и то благодаря лишь слепой случайности. Если бы ехавшие в Оренбург сакмарские казаки не подоспели вовремя…

— Мы перерыли гостиницу, шляпный салон, но следов девочки так и не нашли, — вздохнул сокрушенно Барков. — Теперь ее отыскать очень трудно. Появились обстоятельства…

— Какие? — озабоченно спросил Александр Прокофьевич и сел за стол, готовясь слушать.

Барков, волнуясь и сердясь, давал путаные объяснения. Безликий, дрожа от нетерпения, порывался вмешаться, но сдерживался.

— А он при тебе кто? — без видимой связи с темой беседы спросил граф Артемьев, небрежно кивнув на Безликого.

— Он тоже занят поиском вашей дочери, Александр Прокофьевич.

— Так, так. Ну, я вас слушаю дальше.

Барков продолжал доказывать и возражать. Граф снова поглядел на Безликого:

— А каково ваше мнение, господин без имени и фамилии?

И, не дослушав, спросил, как долго он состоит на государственной службе, большой ли опыт. Горящие глаза Безликого ему нравились. И Безликий считал, что требование графа выполнимо и справедливо, что Машеньку найти вполне возможно, если не оставлять без пристального внимания Жаклин, ее смуглого слугу и хитроумного француза Анжели.

— Так, так, — пробормотал граф и вдруг сказал прямо: — Так что, уважаемые господа, мои требования считайте приказом. Ваши возражения, Александр Васильевич, я выслушал и считаю их несостоятельными. Напрягитесь — и сделайте.

Барков покраснел, скривился и выдавил из себя:

— Ваш приказ есть приказ. Но я предупреждаю, что при таких требованиях… при таком положении… при таких темпах… я… я просто не могу заниматься поисками Машеньки.

— Не можете? — задумчиво переспросил граф и помолчал. Взволнованное, оживленное лицо Безликого снова попалось ему на глаза. — Сможете, — сказал он, — Я больше не буду вас насиловать. Я вам дам поручение поскромнее. Ну, скажем, стать любовником Чертовки, а возглавить поиски Машеньки назначат другого, более расторопного, который сможет работать при данных обстоятельствах, требованиях и темпах. Ну, хотя бы… ну, хотя бы вот его, Безликого. Он сможет. И вам, Александр Васильевич, будет легче, спокойнее. Так, небольшая перестановка. Об этом я уже отписал в Петербург!

Барков вспыхнул, потом побледнел. А граф уже беседовал с Безликим:

— Начинайте заниматься поисками девочки с этой минуты. Вам, конечно, сейчас придется трудно. Но уже со дня на день в Оренбург, по моей просьбе, из столицы прибудет человек. Вы займетесь поисками с ним на пару. Ну а Александр Васильевич будет тенью Чертовки. Он станет следить за каждым ее шагом и движением! От себя обещаю любую помощь: деньгами, консультациями и даже людьми. Но приказываю вам — трудиться лучше прежнего. Как можно скорее Машенька должна быть со мной! Об этом, кстати, я тоже отписал в вашу канцелярию и получил от них добро!

— Я приложу все силы! — сверкнув глазами, ответил Безликий. И непривычное ощущение своей полезности, самостоятельности, в то же время полной зависимости от приказывающего ему симпатичного и немного страшного графа Артемьева охватило его.

— Вот–вот… Вижу, что стараться будешь на славу!

Граф изучающе поглядел в счастливое и в то же время озабоченное лицо Безликого.

— Я очень на вас надеюсь, милостивый государь. Я верю, что ты оправдаешь мои надежды, — сказал он не то грустно, не то ласково и протянул для пожатия руку. — А теперь позови ко мне Лариона. Он, кажется, в конюшне находится.

— Это для подначки, — сказал он Баркову, когда они остались вдвоем. — Этот Безликий будет рыть землю под собой в поисках моей дочки. Вот увидишь. Хватка у него крепкая.

Капитан был ошарашен, утомлен и обижен. Это молниеносное перемещение без согласования с ним, без согласования с Тайной канцелярией казалось ему неоправданным и нелепым. Но, собрав всю свою волю, он вымученно улыбнулся и спросил:

— Не вижу смысла в ваших действиях, Александр Прокофьевич. Он же все равно без моего покровительства ничего не сможет сделать!

— Эге, милостивый государь, не нравится?

Граф посмотрел на Баркова, но тот не проронил в ответ ни слова.

— Твоя задача на том не исчерпана, Александр Васильевич, — продолжил граф. — Напротив, она усложнилась.

— И чем же? — не очень–то весело усмехнулся Барков.

— Об этом я уже говорил, — ответил Александр Прокофьевич. — Ты не должен больше терять время на встречи с Безликим. У него теперь одна задача, а у тебя другая. Отныне твоя цель — только Чертовка! Лишь, как ее теперь называют, Жаклин сможет вывести тебя на место, где она прячет Машеньку. Надеюсь, что отношения между вами не испорчены?

— Нет, — хмуро ответил капитан.

— Тогда расшибись в лепешку, но стань ее любовником, — улыбнулся граф. — Что делать, подскажет тебе вот это.

Александр Прокофьевич вложил в руки капитана пакет с печатью Тайной канцелярии и покачал головой:

— Читай внимательно и запоминай написанное, ибо этот пакет после прочтения его содержимого должен быть немедленно уничтожен!

Пока Барков внимательно перечитывал содержимое письма, граф не спеша прохаживался по избе. Артемьев осторожно наблюдал за выражением лица капитана и скупо улыбался, видя, как оно вытягивается и бледнеет. Александр Прокофьевич остановился у стола лишь тогда, когда капитан вложил прочитанный лист обратно в конверт и обхватил руками голову.

— Вижу, вы все прочли и все запомнили, Александр Васильевич, — сказал он, беря со стола пакет и пряча его в карман сюртука. — Теперь не смею задерживать, капитан! Прощайте, если вдруг нам больше не доведется увидеться…

* * *

По дороге из Сакмарского городка в Оренбург крупной рысью ехали два всадника. Неподалеку от моста они сбили коней на шаг, затем натянули поводья и разом спрыгнули на землю. Попутчики повели лошадей по мосту, решив таким образом немного отдохнуть от скачки. Как только всадники перевели коней на другой берег, один из них неожиданно сказал:

— Да на вас лица нет, Александр Васильевич!

Капитан вздохнул и печально улыбнулся:

— Граф использовал все свои связи при дворе. В результате я отстранен, а ты на коне.

— И вам конечно же обидно?

— А ты думал…

Несколько минут они шли молча. Затем Безликий, видимо, чувствуя себя виноватым, осторожно сказал:

— Если хотите, Александр Васильевич, мы сами оставим все как было?

— Ну уж нет, — угрюмо ответил Барков. — Я не сторонник проявлять непослушание приказам. Я поздравляю тебя с назначением! А за тот плевок, которым «наградил» меня граф, он еще ответит!

— Вы собираетесь призвать его к ответу? — удивился Безликий.

— Следовало бы, — зло ухмыльнулся капитан. — Он подорвал мою карьеру, хотя во всем виноват сам.

Еще несколько минут они шли молча. Но Безликому не терпелось выведать у Баркова то, о чем тот беседовал с графом в его отсутствие, а потому он спросил:

— Вы не обсуждали с графом, как теперь будут выглядеть наши поиски Машеньки?

— Твои поиски, а не наши, — хмуро уточнил капитан. — Отныне девочку ищешь ты и тот, который со дня на день прибудет из Петербурга. Все карты вам в руки.

— А чем же займетесь вы? — удивился Безликий. — Граф же говорил…

— В инструкциях из канцелярии, которые мне «любезно» позволил прочесть граф, мне предписывается занять «свой бессменный пост» у тела Жаклин, — с сарказмом ответил Барков.

— И все?

— Еще прикрывать вас, используя свою должность адъютанта губернатора.

— А про меня в инструкции ничего не сказано? — поинтересовался Безликий. — Признаться, я не имею понятия, с чего начать поиски графской дочери.

— Нет, эта инструкция писана для меня лично, — хмыкнул капитан. — А твои полномочия расписаны вот здесь.

Он достал из кармана переданный графом пакет и протянул его Безликому.

— Хотел отдать его тебе в Оренбурге, но, видя твое нетерпение…

Безликий схватил пакет и тут же вскрыл его, потеряв всякий интерес к капитану.

Остановившись посреди дороги, он с жадностью принялся за чтение инструкции из Петербурга. Прочитав, он довольно улыбнулся и спрятал бумагу в карман.

— Напрасно ты это сделал, — ухмыльнулся Барков. — Такие бумаги требуют немедленного сожжения после прочтения.

— Вы так думаете? — спросил Безликий.

— Этого требуют правила, — ответил капитан.

Он вскочил на коня и подстегнул его легонько плеткой.

— Постойте, Александр Васильевич! — крикнул ему вдогонку Безликий. — Я только сожгу письмо и…

— Жги, потом догонишь! — не оборачиваясь, крикнул в ответ Барков. — Если хочешь ехать со мной, то прыгай на коня.

— А письмо? — ужаснулся Безликий.

— Сожрешь по дороге. Это нетрудно!

— О, клянусь Богом, я уничтожу его, уничтожу! — Жаклин заломила руки и заплаканными глазами посмотрела на Нагу. — Я не могу больше слышать его злых насмешек. Я не смогу больше видеть его наглых ухмылок. А может быть, все это мне только кажется?

— Кабы так! — холодно возразил Нага. — Уже сколько дней он заперт в подвале, но ведет себя не как узник, чья жизнь висит на волоске, а как султан, который сам заточил себя в холодный подвал, чтобы хоть на время отдохнуть от летней жары и насладиться прохладой.

— Ах! Ах! Но почему я такая несчастная? Как смеет этот недостойный сумасброд отвергать любовь той, к ногам которой сотнями припадают гордые дворяне, умоляя подарить лишь взгляд, лишь улыбку! Господи, что же делать? Как вразумить Архипа, что теперь наши с ним судьбы слились воедино? Господи, помоги! — пролепетала Жаклин, точно в бреду. — Помоги, — продолжила она уже спокойнее, — но как воздействовать на сердце, если оно тебя не принимает? Есть ли такие силы, которые могут приворожить к тому, кто тебя отталкивает? Есть ли? О Господи! Я с ума сойду!

И Жаклин бросилась на кровать, орошая горькими слезами обшитую бархатом подушку.

— Госпожа! — сказал Нага, стоя посреди комнаты. — Оставь мечты!

— Если бы я только могла! — жалобно промолвила Жаклин. — Я не могу этого сделать. Я хотела, Бог свидетель! Старалась вырвать его из сердца. Но не смогла! Адское пламя пожирает мою грудь! Я должна…

— Уничтожить его! — закончил хладнокровно Нага. — Госпожа, я убью его, только прикажи. Умрет Архип — умрет и любовь к нему! Выбросьте из головы глупости, и сердце успокоится, поверьте мне.

— Ты в своем уме?

— Я — да, а вы — нет. Любовь к этому казаку сделала вас безумной.

— Пусть так, но ты не тронешь его! — воскликнула Жаклин вне себя.

Вскочив, она заходила по комнате с высоко поднятой головой и пылавшим от гнева лицом. А Нага сел на стул, украдкой наблюдая за ней.

Вскоре Жаклин остановилась и со злорадной улыбкой посмотрела на Нагу. Тот даже вздрогнул, точно его змея ужалила.

— Архипа надо приворожить! — воскликнула она. — Как же это мне раньше не пришло в голову?

— Но… Как мне известно, настоящих ведуний встретишь редко, — сказал, задумавшись, Нага. — Большей частью вокруг шарлатаны.

— А ты мне найдешь настоящую колдунью! — улыбнулась счастливо Жаклин.

— Помилуй, госпожа, да как же я это сделаю? — удивился Нага. — Настоящие ведьмы на дороге не валяются.

— Ты, помнится, говорил мне про ведунью из Сакмарска? — Жаклин кинула взволнованный взгляд на слугу, и на ее лице розой расцвел яркий румянец.

— Да, помню, — нахмурился Нага. — Но эта зловредная старуха не будет помогать вам. Если она сильна в колдовстве, то, еще чего доброго, нашлет порчу на вашу голову!

Слова слуги расстроили Жаклин, но не заставили отказаться от удачной, как она считала, мысли.

— Что ж, — сказала она. — Садись на коня, скачи куда хочешь, но колдунью найди. Только смотри, без обмана. Если ворожба не подействует — удавлю обоих!

Вдруг у входной двери зазвенел колокольчик. Не прошло и минуты, как в комнату вошла служанка и с каменным лицом доложила:

— Капитан Барков пожаловал, госпожа. Прикажете впустить?

— Нет, ни в коем случае! — воскликнула Жаклин. — Скажи ему, что больна я и сплю. А еще передай, что я никого не принимаю до завтра.

Служанка вышла. Нага тоже поднялся со стула, собираясь уходить, но, встретившись с властным взглядом Жаклин, снова сел.

— Куда собрался? — не слишком–то ласково спросила она.

— Искать колдунью, — ответил он. — Говорят, табор цыганский у Менового двора остановился. Среди цыган хорошие ведуньи встречаются. Может, повезет?

— Хорошо, — согласилась, подумав, Жаклин. — Но ответь мне еще на один вопрос! Граф Артемьев мертв?

Нага замялся. Он не знал, что ответить хозяйке. Но и отмолчаться тоже не мог. Немного подумав, слуга тяжело вздохнул и сказал:

— Надеюсь, что да, госпожа.

— Почему столь неуверенный ответ? — недовольно поморщилась Жаклин.

— От Калыка по–прежнему ни слуху ни духу, — ответил Нага. — Вся банда тоже покинула свои убежища и растворилась. Так что мы теперь без людей, госпожа.

— Исполнителей мы всегда найдем, если потребуется, — сказала Жаклин. — Больше всего меня волнует граф. Если он остался жив, то нам не избежать крупных неприятностей.

— Если бы он остался жив, то неприятности уже бы наступили, — вслух предположил Нага.

— А не могло случиться так, что граф купил Калыка и всех его разбойников? — предположила Жаклин.

— Вполне возможно, — согласился Нага. — Если это так, то нам угрожает серьезная опасность! Не пора ли уносить отсюда ноги, госпожа?

— Давно пора, — вздохнула Жаклин. — Но увы… Этого сделать пока невозможно!

Неожиданно в комнату вошла красивая девушка, и госпожа со слугой были вынуждены прервать свой разговор. Они учтиво поклонились вошедшей, и Жаклин, улыбаясь, спросила:

— Ты уже вернулась с прогулки, Ания?

— Как видишь, Жаклин, — ответила она. — Сегодняшняя прогулка не доставила мне никакого удовольствия!

* * *

Дочь хана Нурали, Ания, по личной просьбе самого губернатора была определена под опеку Жаклин. Благодаря этому француженке был отдан под жилье второй этаж над шляпным салоном, из которого заблаговременно переселили проживавшего ранее начальника канцелярии городской ратуши. Этаж быстро перестроили, отремонтировали и разделили на две половины. В одной из них поселилась сама Жаклин, а во второй — опекаемая ею ханская дочь.

Впрочем, Ания и не нуждалась в чрезмерном внимании и заботе. Девушка, добрая от природы, не видя зла, сама отыскала бы правильную дорогу в жизни. Сметливую, бойкую, ее уже в отроческие годы перестали считать ребенком и величали не иначе как «степным васильком»; совсем еще девочкой она научилась читать и писать.

Все, кто видел ее густые черные косы, сбегающие на плечи; кто видел, как она прижимает к груди большой букет, собранный из степных трав, мечтательно глядя куда–то вдаль так, что нельзя было уловить ее быстрого взгляда из–под длинных ресниц, сказали бы: «Как очаровательно это юное создание!»

Многие богатые подданные ее отца вздыхали о ней, многие мечтали взять в жены, но правитель Малой Орды не желал видеть своих дочерей в чьих–нибудь гаремах и подыскивал женихов среди европейцев.

Утонченные манеры, экзотическая внешность степной красавицы, национальные одежды, в которых она часто появлялась в свете, произвели фурор в Оренбурге. Ания прекрасно разбиралась в европейской моде, но не любила ее. Она терпеть не могла чулки на подвязках, корсеты, платья на двадцать сантиметров уже, чем тело.

В отцовском доме Ание было дано европейское образование: нанятый во Франции учитель научил девушку сносно говорить по- французски и по–немецки, играть на фортепиано, обучил танцам, а также играм в пикет и в шахматы.

— Ты, кажется, не в духе? — спросила Жаклин, предложив жестом присесть в кресло.

Ания признала это и почувствовала, что краснеет.

— Все дело в твоем кавалере, не так ли?

Девушка не ответила, но Жаклин безошибочно угадала, что это именно так.

— Но, Ания, душечка, почему ты отвергаешь ухаживания многих состоятельных и влиятельных людей? Ты таким образом идешь против воли своего отца?

— Во–первых, Жаклин, я не иду против воли отца; во–вторых, все, кого мне довелось видеть, настолько отвратительны, что я никогда не выйду за них замуж!

— Да где же тебе найти такого, который пришелся бы тебе по душе?

— Этого я и сама не знаю. Может быть, в Париже или Петербурге?

— Если ты думаешь, что там, где ты говоришь, сплошь и рядом одни только богатые красавцы, то глубоко ошибаешься.

— Тогда я не выйду ни за кого, — сказала Ания, сердясь все больше и больше.

— Я сожалею, Ания, что ты так решительно настроена против замужества; но вспомни все–таки, что это воля хана Нурали. Я не прошу тебя уважать и слушаться меня, хотя я, к несчастью, на много лет тебя старше, но, право же, в подобном деле ты могла бы хотя бы послушать мои советы. Мы все хотим, чтобы ты вышла замуж за достойного человека.

— Ты хочешь сказать, что все, кого ты мне предлагала, — достойные меня люди? И с одним из таких уродов я должна идти под венец? Нет, этого не будет никогда!

— В таком случае, Ания, мой долг сказать тебе, — тут Жаклин заговорила с глубокой серьезностью, — что по воле хана ты должна до весны выйти замуж!

Глаза Ании метнули пламя, и она вскочила с кресла.

— Можете не рассчитывать на это! Я выйду замуж только за того, кого полюблю всем сердцем! — В дверях она добавила: — Если захотите меня выдать насильно, я убегу в степь или наложу на себя руки! — И удалилась в свою половину этажа, хлопнув демонстративно дверью.

В своей спальне она бросилась на кровать не раздеваясь, все еще пылая гневом. «Как смеет навязывать мне женихов эта мерзкая француженка! — повторяла она мысленно. — Как мне мириться с ее высокомерием? Я больше не сяду за стол с ней рядом, если она не прекратит подсовывать мне для замужества каких–то олухов и уродов!»

И тут она вдруг подумала, что до весны ей все–таки придется сделать свой выбор, и стала пунцовой от раздражения.

Вскоре девушка заснула. И сон ее был так глубок, что она проспала до утра в одной позе, даже ни разу не повернувшись.

* * *

Встреча с Анией произошла как раз в то время, когда Нага считал, что пора подумать об уходе от Жаклин. Он быстро оценил девушку: она была очень красивой, веселой, деловитой, разумной. Но он влюбился в нее сильнее, чем хотел. Ания, не подозревая сама, выбила его из колеи спокойно–размеренной жизни.

Нага стал раздражителен, разочарован и обижен. Он знал, что ханская дочь никогда не будет его. Нагу пугали бесчисленные поклонники, которыми окружила девушку Жаклин. Пока еще Ания

отвергала одного за другим. А вдруг все же найдется мерзавец, который сумеет заинтересовать восточную принцессу? Будет ли она по–прежнему непреклонна? Строгое воспитание, конечно, могло сыграть свою роль, но…

Hare нездоровилось. Он заболел от безответной любви к Ание. Его не заботили исчезновение Калыка и бегство разбойников. Нагу разбирало раздражение на самого себя — жалкого слуги женщины- негодяйки, раздражение на покойного отца, оставившего его без средств к существованию и без положения в обществе, которое он должен был занимать по праву рождения. Обладай он сейчас всем тем, Ания принадлежала бы ему.

Пока Нага размышлял о превратностях судьбы, ноги сами привели его к дверям кабака. Приказчик был угодлив и осторожен с новичком.

— Не крути, любезный, — огрызнулся Нага. — Опий есть?

Приказчик развел руками. Разве он не знает, что курение опия и гашиша в городе запрещено? И откуда у него опий? Он законопослушный человек. Водки, пива, вина — сколько угодно, а вот опий…

Потом он все же завел Нагу в какую–то полутемную комнату и усадил в мягкое кресло. Приказчик тут же ушел, а вместо него появился слуга, который поставил на стоявший у кресла столик чилим .

Нага сидел в кресле и безучастным взглядом смотрел на похожий на пузатую куклу с маленькой головкой чилим. Он нет–нет да и протягивал к нему руку, и впрямь забавляясь чилимом, как уродливой куклой. Давно уже он не наслаждался курением опия…

Слуга раскрыл мешочек, не спеша заложил в головку чилима опий и, нагнувшись, дрожащей рукой зажег спичку. Зашипела, потом загорелась спичечная головка, и вот вспыхнуло синеватое пламя.

Нага поднес ко рту длинный мундштук. Когда в чилиме заклокотала вода, он затянулся три–четыре раза, да так сильно, что опий вспыхнул, и из головки чилима вылетело пламя.

Нага, казалось, накурился, отодвинул в сторону чилим, но сильно закашлялся и сплюнул вязкую слюну на пол.

— Господин, вы так легкие себе надорвете, — прошептал кто–то участливо.

Отвалившись на спинку кресла, Нага не отвечал. Его землистое, словно у мертвеца, лицо было неподвижно, глаза под нахмуренными бровями прикрыты.

Несколько минут он сидел молча, потом буркнул, не открывая глаз:

— Что ты сказал?

— Я говорю: вы так легкие себе надорвете, господин, — повторил все тот же участливый голос.

Нага открыл глаза. Пожевывая кончик мундштука, он посмотрел на обладателя вкрадчивого голоса и брезгливо подернулся.

— Пошел вон, цыганская морда, — сказал он. — Убью, если ты не исчезнешь!

Нага заерзал в кресле и трясущимися руками ухватился за чилим. Смахнув пепел, он опустил в стекло лампы узкую полоску бумаги, зажег и раздул чилим заново. Затянулся, покурил…

Голова наполнилась туманом, а телом овладела сладкая нега. Казалось, что он где–то в раю, далеко от мира суетного и от всех тех забот, которые преследовали его повсюду. Нага не помнил, сколько времени провел в мире грез. На грешную землю он вернулся от ощущения того, что кто–то осторожно вытягивал из кармана наполненный золотыми монетами кошель.

Hare не раз приходилось бывать в подобных ситуациях. И он научился выходить из них победителем. Приобретенный опыт тут же пришел на помощь и подсказал единственно верное решение.

С ловкостью кошки он выбросил вперед левую руку и схватил за горло пытавшегося его обчистить негодяя. Другой рукой он выхватил из–за пояса кинжал, острие которого приставил к груди вора.

— Ты поступаешь плохо, цыган, — процедил он сквозь зубы, грозно посмотрев в лицо вора. — Обкрадывать спящего грешно и… — Он слегка нажал кинжалом на грудь злоумышленника. — …Смертельно опасно!

— Прости, господин, — пробормотал испуганно цыган. — Мне есть нечего, — захныкал он жалобно. — Не со зла я, а от безысходности.

Нага ослабил хватку. Но как только цыган пошевелился, быстро поднес лезвие кинжала к его горлу.

— Ты не из тех цыган, что встали табором у Менового двора? — Да.

— Откуда пожаловали?

— Из Сакмарска.

— Колдуньи в таборе есть?

Цыган замялся, но как только острие кинжала укололо горло, тут же ответил:

— Да. Две.

— Настоящие?

— Да.

— Не врешь?

— Нет.

Нага медленно убрал кинжал обратно в ножны и вытянул из кармана кошель. Он поднес его к заблестевшим алчным огнем глазам цыгана:

— В нем пятьдесят золотых монет. Для тебя, пес, это целое состояние!

— О да, господин, — выдохнул тот, будучи не в силах отвести взгляд от кошелька.

— Так ты хочешь, чтобы эти деньги достались тебе? — спросил Нага.

— Хочу, господин, — срывающимся голосом ответил цыган.

— Завтра в полдень приведешь колдунью в шляпный салон — и десять золотых твои.

— А если я приведу обеих?

— Заработаешь двадцать золотых.

— А чтобы заработать все монеты? — с трудом проглотив застрявший ком в горле, прошептал цыган.

— Все будет зависеть от того, как постараются твои колдуньи, — с усмешкой ответил Нага.

— Уж они постараются, поверь мне, барин! — заверил цыган.

— Вот тогда и поговорим обо всем остальном, — пообещал Нага, снова потянувшись к стоявшему на столике чилиму. — А теперь пошел вон.

Много дней Пугачев скитался по родственникам и друзьям, а то и по чужим домам. Приходилось ночевать у друзей своих друзей, называясь разными именами, придумывать про себя разные истории. Отловили и арестовали его сестру и зятя. Они так и не дошли до Терека. А зять постарался очернить его, Емельяна. И он вынужден

был удариться в бега и теперь скитался по степи, как неприкаянный. Долго ли будет помогать ему провидение? Кто скажет?!

По ночам, прислушиваясь к тишине незнакомых изб, он думал, думал… Созревали одни планы и тут же уступали место другим. Большие желания сменялись маленькими: где найти надежное укрытие?

Коварный ум подсказал неожиданное решение: хорошо бы пробраться в свою избу! По словам жены, с которой он ухитрился разок встретиться, у них несколько раз были государевы люди. Софья им сказала, что муж уехал куда–то без предупреждения. Они ушли, вероятно, предполагая, что он бежал далеко, на Сечь Запорожскую! И если незаметно проникнуть в свою избу сейчас, то самое рискованное место может стать самым безопасным.

Пугачев обманывал себя. Мысль укрыться в родной избе была вызвана не только стремлением запутать следы, перестать бродяжничать под покровом ночи. Он страдал от одиночества, хотел поделиться с женой и матерью своими терзаниями, получить хоть какой–то совет. Он знал, что за организацию побега сестры и брата ему грозит тюрьма на долгие годы, и не знал, как избежать этой незавидной участи.

Если пригласить Софью в другое место — могут выследить. За ней пойдут по пятам. А то, что жена сидит дома, не выходя никуда ни на шаг, только утверждало государевых людей во мнении, будто Пугачев давно на Запорожье или на Тереке. Итак, решено…

И вот, темной ночью, как зверь, он прокрался к своей избе, где не был уже пару месяцев. Он не шел, а скользил, прижимаясь к плетню, боясь наступить на что–нибудь, что могло загреметь, захрустеть или издать любой другой звук, способный привлечь постороннее внимание. Он исчез за калиткой, прошмыгнув вдоль пустынной улицы, и облегченно вздохнул, оказавшись во дворе.

Оставалось сделать несколько шагов и он снова обнимет мать, жену, детей… Оставалось…

— О Господи, Емеля! — едва прошептала Софья, впуская его в избу.

Она повисла у него на шее, и он внес ес в переднюю. Затем они сели. Емельяну захотелось хоть чем–то порадовать семью, но радовать было нечем.

— Я чуток поживу здесь, опосля уйду, — сказал он, дуя на горячий чай.

— Емелька, ты опять за свое! — укоризненно покачала головой мать.

— Иначе никак неможно, а то зараз в околоток угожу.

Софья неожиданно разозлилась:

— А мы? Как же мы? Ты об нас подумал? Мы уже скоро перемрем от голода, а он… Охальник блудный, вот кто ты, Емеля!

— Не серчай на меня, Софушка. Видать, Господь отвернулся от меня. Вот и приходится зараз горюшко мыкать!

Пугачев замолчал, а жена повелительно бросила:

— Не пущу!

Выразительные глаза Емельяна озарились короткой вспышкой. По отощавшему телу прокатилась горячая волна.

— Так значит! — сказал он в волнении. — Выходит, ты желаешь лишить меня воли?

— Нет, я только хочу тебя видеть подле себя всегда рядом. Али опротивела уже тебе?

Емельян не ответил.

— Оставаться дома мне с погибелью сравнимо, — угрюмо сказал он.

— А нам без тебя тоже смертушка угрожает, — всхлипнула Софья.

Лицо Емельяна при этих словах передернула гримаса не то гнева, не то отчаяния, и он сжал кулаки.

— Ничего. Потерпите еще маленько. Уже скоро я осыплю вас златом!

— Ты чего это? Аль ополоумел, по степи волком шастая? — ужат нулась Софья.

В тишине вдруг скрипнула половица. Емельян вздрогнул и обернулся. Но это была мать. «О Господи, за что испытания мне эдакие?» — подумал он и спешно перекрестился.

— Отдохни и уходи, сынок, — сказала вдруг мать. — А мы двужильные. Мы выдюжим.

Ободренный ею, Емельян поднялся:

— Уже скоро на Русь подамся али в Польшу панскую. Меня там надежные люди ждут! Вот оттуда я деньжат и привезу Враз с нуждой справимся!

— А как долго ожидать благодати сей, Емеля? — спросила поверившая его словам мать, пристально глядя на сына.

Он потупился.

— Так вот зараз обсказать не могу. Как Господь дозволит, так и возвернусь!

— Сумлеваюсь я, — вытирая слезы, сказала Софья. — Сердцем чую, что больше мы не свидимся.

— Не смей хоронить меня! — Он выдернул из кармана мешочек, вытряхнул из него пять монет и положил их на стол. Он задыхался, будто в горле застрял ком. Наконец ему удалось тяжело и протяжно выпустить воздух. — Вот вам пять рублев серебряных. Покуда хватит.

Больше он не успел ничего сказать. В дверь избы властно застучали. Емельян обомлел. Ворота и калитка были заперты, значит…

— Это они, — чуть слышно прошептала перепуганная Софья и кинулась к окну. На ней лица не было. — Они это…

Емельян тоже метнулся к окну — за ним виднелась освещаемая луной улица.

— Кажись, они все зараз во двор вломились, — тихо сказал он.

— И что с того, Емеля? — плачущим голосом спросила Софья.

Он стоял, прикусив губу.

— Все едино дверь выломают. Идите отворяйте. Только не торопитесь шибко!

Емельян посмотрел на Софью, перепуганных детей и плачущую мать.

— Что ж, не поминайте лихом!

Сильным ударом ноги он вышиб окно и выпрыгнул в проем.

Сразу с улицы послышались громкие голоса, выстрелы и топот лошадиных копыт. Семье только оставалось гадать — спасся Емеля или погиб, удирая от погони.

* * *

Пугачев и еще двое примкнувших к нему утекальцев нашли временный приют в небольшом караван–сарае недалеко от Казани. Уставший скитаться и спасаться от преследователей, Емельян чувствовал себя в опасности, и стены караван–сарая казались ему ненадежными.

Спустя два дня из Казани вернулся посланный им за новостями татарин Ильяс. На нем лица не было. Пугачев впервые видел этого темнокожего детину таким испуганным. Из его торопливого и сбивчивого рассказа он понял, что отряды конных солдат так и рыщут вокруг в поисках дезертиров и уклонистов от воинской повинности.

«Верблюд пустоголовый! — обругал себя мысленно Пугачев. — На кой ляд к Казани поперся! Сидел бы сейчас в безопасности на печи да жрал бы вволю калачи, посмеиваясь над всеми утекальцами!»

Но Яик и Польша были недоступны, а конные отряды солдат были явью, и каждая минута грозила ему поимкой…

— Да, — вспомнил Ильяс, — забритых в солдаты видал! Целая колонна.

— В Казань шли?

— Нет. Уже на войну верно. — Ильяс зловеще ухмыльнулся. — В цепях, как каторжан, вели. Чтоб не утекли, наверное.

— Жаль ребятушек. Мало кто обрат возвернется!

Пугачев задумался ненадолго и вдруг забеспокоился:

— Тебя разом не заприметили в Казани–то? За тобой вслед никто не топал?

— Нет, Емеля, — снимая его руку с плеча, ответил Ильяс. — Я сам этого боялся. Всю ночь бродил вокруг и около Казани и только опосля убрался.

— Ты верно поступил, — похвалил его Пугачев. — Умно и осмотрительно.

Он хмуро осмотрел свою комнату. Надо было удирать подальше от этих мест, но как и куда? Он долго думал. Получалось, что безопасных путей нет. Пугачев озабоченно проверил заряд в своем пистолете.

— Уходить надо, — озвучил его мысли Ильяс. — Не ровен час конники и сюда нагрянут!

— Знать бы, куда стопы править, — вздохнул Пугачев.

Вдруг он приоткрыл вспыхнувшие глаза.

— Знаешь, как пробраться на Яик?

— А как же! Как же мне не знать, Емеля? С завязанными глазами доведу.

— А в Польшу?

— Туда?.. — Татарин озабоченно поскреб пятерней бритый затылок.

— Вижу, туда пути ты знаешь, — ухмыльнулся, догадавшись, Пугачев.

Он снова задумался, а Ильяс молчал с привычной почтительностью. Татарин привык полагаться на ум Пугачева и ни о чем его не спрашивал. Он умел молча дожидаться распоряжений. Емельян

мысленно искал лазейку для выхода из сложной ситуации, но не находил ее.

— Ильяс, как стемнеет, мы уходим.

— Я понял, Емеля.

— А где Степан? — вдруг спохватился Пугачев. — Почему я его не вижу?

— Он ночью пилить дрова хозяину подсоблял, — успокоил его Ильяс. — А сейчас дрыхнет в бане за печкой.

— Как только стемнеет, берешь его — и в лес. Далеко не забивайтесь и меня ждите!

Пугачев долго наставлял Ильяса, как себя вести и как хорониться от кавалерийских отрядов.

— Глядите, не своевольничайте, — говорил он. — Забейтесь в кусты зараз и тише мыши сидите. Глядите в оба, но ежели вдруг сцапают, сопротивляться не надо. Покалечут али пришибут.

Ильяс спрятал в густых черных усах «догадливую» улыбку и сдержанно спросил:

— А ты что, не с нами, Емеля?

— Куда ж я без вас, — ответил Пугачев. — Только я утречком к вам зараз присоединюсь.

— Почему?

— Делишки кое–какие утрясу и след за вами.

— Какие еще делишки? — удивился Ильяс.

— Знамо дело, важные. Но тебя они не касаются. Усек? А теперь жрать, пить и отсыпаться до ночи!

Пугачев с показным молодечеством рубанул рукой воздух:

— Поди растолкай Степку и тащи его к столу, а я покуда об жратве позабочусь.

Пока Ильяс ходил будить Степана, Пугачев быстро нашел хозяина караван–сарая, отвел его к конюшне и заговорческим тоном сказал:

— Чую, люди государевы сюда вот–вот нагрянут, Ибатулла. Знать, мне утекать надо б.

— Утекай, мне–то что?

— Подсобишь?

— Но…

— Сейчас я упою своих дурней и дрыхнуть уложу, — перешел на шепот Пугачев. — Когда конники явятся, ты и отдашь их зараз обоих тепленькими!

— ДЛЯ чего? — нахмурился Ибатулла, все еще не понимая, куда клонит его постоялец.

— Чтоб бдительность их притупить, — охотно пояснил Емельян. — Люди государевы схватят их и довольны будут. И тебя «за своего» опосля считать будут.

— А ты как? — спросил Ибатулла, начиная понимать суть коварного замысла постояльца.

— Я в конюшне покуда соломкой присыплюсь и до ночки–то схоронюсь, — ответил Пугачев.

— Искать будут, — уверенно заявил Ибатулла. — Я знаю. Все кверху дном перетряхнут!

— Баран твоя фамилия, — хохотнул Емельян, хитро прищурившись. — Не будут. Ежели солдаты к тебе заглянут и никого не сыщут — значит, прячешь кого–то. Вот тогда жди обыска! А когда ты утекальцев тепленькими сдашь — знать, «преданность» государыне сознательно проявишь. И обыска не будет! Сечешь?

— Ух и хитер ты, Емеля, — улыбнулся Ибатулла. — И сволочь хорошая. На горе других выехать желаешь?

— Грех, понимаю, — задорно подмигнул ему Пугачев. — Но им ничего не будет! Оба юродивые. Дознаются на околотке, так и отпустят зараз!

Ибатулла прикрыл глаза и в течение минуты о чем–то раздумывал. Затем потер ладони и спросил:

— Как долго под соломкой отлеживаться намереваешься?

— До ночки темной, полагаю, выдюжу.

— А ночкой?

— Ты меня в гроб уложишь, в телегу погрузишь и в Казань эдак свезешь!

— У тебя что, в голове помутилось? — удивился Ибатулла.

— В башке будет мутиться у того, кто гроб проверять возжелает, — хохотнул Пугачев. — А ежели ты ляпнешь, будто бы я от проказы али еще какой хвори заразной помер, то к гробу отродясь никто не подступится!

— Если я эдак про «покойника» брехать буду, то нас и в Казань никто не впустит, — справедливо заметил Ибатулла.

— Об чуме, малярии али проказе талдычить будешь, ежели в пути остановят, — еще веселее хохотнул Пугачев. — А когда в Казань въез–жать будем, бреши, что от сердечной немочи Господу душу отдал. Смекнул, нехристь?

— Умник и хитрец ты редкий, Емеля, — облегченно вздохнул Ибатулла. — Только еще вопрос у меня к тебе имеется. Чем оплачивать за все будешь?

— За что это? — сделал вид, что удивился Емельян.

— За постой трехдневный, — напомнил Ибатулла, начиная загибать пальцы, — за харчевание, за перевозку в Казань, за…

— Ну, будя, будя, — перебил его Пугачев. — Зараз за все в Казани сочтемся.

— Я хочу сейчас, — возразил хозяин караван–сарая.

— Нет, прямо сейчас не могу, — отрезал Емельян.

— Это почему?

— А вдруг ты меня опосля предашь? — слукавил Пугачев. — Деньги возьмешь и возиться со мной передумаешь?

— Я — не ты, — обиделся Ибатулла. — Подличать не стану!

— А я почем знаю? — усмехнулся Емельян. — Твоих мыслей чтить я не горазд!

— Ну ладно, — согласился Ибатулла. — Только сумлеваюсь я, что ты не обдуришь меня в Казани–то.

— А ты не сумлевайся, нехристь, — насупился Пугачев, делая вид, что обиделся. — Я слов на ветер не бросаю!

Хозяин караван–сарая с трудом подавил в себе сомнения. Хитрый и коварный постоялец не внушал ему доверия.

— А за тех двоих кто заплатит? — спросил он.

— Тоже я, — тут же солгал Пугачев, правдиво глядя в глаза хозяина. — Десять рублев серебром за все хватит?

— Ско–о–ко? — удивился Ибатулла. Озвученная сумма для него была такой запредельной, что он и предположить о ней не мог.

— Десять, — повторил Пугачев, видя, что его ложь без промаха поразила цель.

— Ты хочешь сказать, что за тебя отвалят такие деньжищи?

— Я сам тебе их отсчитаю, — важным тоном сообщил Емеля. — Ты думаешь, я для чего в Казань рвусь, а не подальше утекаю, как все делают? Для того, что капиталец у меня там припрятан значимый, — в очередной раз солгал не краснея Пугачев. — Вот заберу его — и айда в Париж али в Лондон даже. Нужда в том у меня эдакая.

Емельян лгал намеренно и уверенно. Но он вовсе не играл с Иба- туллой. Он хотел «привязать» к себе сказочными обещаниями хозяина караван–сарая, чтобы тот и не мыслил выдать его солдатам во время перевозки в Казань.

— Емеля, — вздохнул окончательно поверивший ему Ибатулла. — Все спросить тебя хочется. Ты от каторги или от войны утекаешь?

— А ты сам как мыслишь?

— Мыслю, что от каторги, — признался Ибатулла.

— Верно мыслишь, — рассмеялся весело Емельян. — В воины я не гожусь. Меня, как хорошего жеребца, на племя оставили! А вот про каторгу… Давай лучше накрывай на стол зараз. Мои дурни уже к столу стекаются.

Они пили и ели до темноты. Каждый посторонний стук и шум, доносившийся со двора, взвинчивал нервы Пугачева. Несколько раз он хватался за пистолет, но Степан и Ильяс успокаивали его.

— Аллах даст, дотопаем до Яика! — пьяно лепетал татарин, выливая остатки вина из бутылки в свою пиалу.

Вскоре Степан и Ильяс упились и увалились спать за печь на топчан. Лампа на столе была погашена.

Пугачев засобирался в дорогу. Чтобы не привлекать к себе внимания, он вышел во двор, где Ибатулла уже впрягал коня в телегу. Увидев стоявший рядом с воротами конюшни гроб, Емельян довольно улыбнулся и спросил:

— Где позаимствовал гробик, безбожник?

— Не твоего ума дело, — угрюмо огрызнулся тот. — Иди лучше примерься к нему. А то ехать в нем тебе, а не мне придется.

Граф Артемьев и Ларион Санков пили чай, ведя неспешную беседу.

— И теперь дела ваши снова в порядке? — спросил Ларион.

— Да, благодарение Богу! — ответил граф. — Кажется, все слагается так, как я хочу. Тьфу–тьфу, чтобы не сглазить.

Оба помолчали.

— Однако, — снова начал граф, — разве я не наскучил тебе, Ларион? Квартирую уж который месяц, да еще со слугой!

— Ляксандр Прокофьевич, не обижай зазря, — взмолился Санков. — Да живи у меня хоть до скончания света.

— Спасибо тебе за гостеприимство, Ларион, но мне пора в дорогу. Ты не обижайся, Ларион. Мне еще много дел надо сделать успеть! Кстати, что я тебе за постой должен?

— Господи, да креста на вас нет, Ляксандр Прокофьевич, — обиженно пробубнил казак. — Демьян вона весь сенокос мне справил. Все до былинки выкосил на полянах моих. А дров нарубил… На пять зим с лихвой хватит! Не вы мне, а я вам еще должен остаюсь.

— И все же деньги возьми, — настоял на своем граф и положил на стол кошель. — Ты мне жизнь спас, кормил, поил. Да и семья у тебя немаленькая.

— А вы как же? — вздохнул Ларион, не глядя на золото. — Ведь путь до усадьбы вашей неблизок? Деньги–то в пути зараз понадобиться могут!

— Кое–что я себе оставил, — ответил граф. — Этого мне хватит до Петербурга доскакать. Но я сейчас еду в усадьбу. А дорога до нее намного ближе!

— Как же, помню я усадьбу вашу. И братца, Михаила Прокофьевича, разлюбезного! — Ларион глянул на иконы в переднем углу и перекрестился. — Царствие ему небесное…

— Да, добрейшим человеком был мой брат, — вздохнул граф. — Вот эта самая доброта и довела его до могилы. Кстати, Ларион, а сколько ты годков при мне состоял, помнишь?

— Разве такое позабудешь, — расплылся в улыбке казак. — Вы меня из рабства хивинского тогда вызволили. Вот пять годочков при вас и состоял. А когда вы во Францию уехали, я тогда домой и подался.

— Господи, как давно это было! — мечтательно прикрыл глаза граф.

— А вы горничную братца вашего покойного помните, Ляксандр Прокофьевич? — неожиданно спросил Ларион.

— Конечно, — ответил граф и с интересом посмотрел на казака. — А что это вдруг ты ее вспомнил?

— Да так, — неопределенно ответил Ларион, почему–то смутившись и уводя в сторону глаза.

— Вижу, что спросил ты про нее не зря, — нахмурился граф. — А ну–ка скажи мне, что ты хочешь знать?

— Знать хочу, жива ли она еще? — вместо ответа снова спросил казак.

— Нет. Померла при родах!

— А робенок жив остался али тоже того… К Господу в рай подался?

Настойчивые расспросы казака насторожили графа, и он с нескрываемым интересом всмотрелся в его бегающие глаза.

— Нет, ребеночек выжил, — медленно, растягивая слова, ответил он. — Я его не видел, но говорят, что мальчик.

Казак вздрогнул, руки его затряслись, а глаза наполнились слезами. Такое поведение Лариона еще больше насторожило графа, и он сказал:

— Архипом, кажется, его окрестили, если тебе интересно это знать.

Санков судорожно вздохнул, смахнул рукавом слезы и, видимо, стыдясь своей минутной слабости, сконфуженно спросил:

— В кузнечном деле сведущ Архип был, верно?

— Да, говорят, при кузнице вырос, — ответил граф, чувствуя, как душа начинает сжиматься от плохого предчувствия.

— И граф покойный вольную ему дал? — почему–то совсем тихо спросил Ларион. — Он сам мне об том сказывал.

— Ну и дела, — облегченно вздохнул граф и улыбнулся. — Так что, вам встречаться приходилось?

— Было дело, — ответил хмуро Ларион, который почему–то не разделял оптимизма Александра Прокофьевича.

— И как он? Жив–здоров, смею полагать?

Прежде чем ответить, казак смахнул слезы и всхлипнул:

— Помер он, сердешный. В огне сгорел, в своей избе…

Слова Лариона, словно током, пронзили Александра Прокофьевича. Он задумался, пытаясь выяснить причину своего необычного состояния. Даже узнав о смерти брата и на его похоронах он не чувствовал себя так плохо, как сейчас.

— Архипушка сыскал меня здесь и про жизнь свою обсказал, — всхлипнув, продолжил Ларион. — А потом и вовсе в городке нашем зараз поселился!

— А тебя он чего искал? — поинтересовался граф и…

Вдруг он все понял. От пришедшей в голову мысли его охватил озноб, лицо побелело, а руки затряслись, как при жесточайшем приступе лихорадки:

— Ты его отец?

Ларион зарыдал.

— Ну, успокойся, — граф обнял казака и прижал его голову к своей груди: — Успокойся, Ларион, успокойся. Я соболезную тебе по причине кончины твоего сына!

— Нет! Нет! Нет! — казак неожиданно прекратил плач и вскочил. — Не озоровал я тогда с горничной бариновой. Только один человек бывал с нею, и кто он, вы сами знаете!

Свет померк в глазах графа, а лицо сделалось белее снега. Широко раскрыв глаза, он смотрел на Лариона. Его пересохшие губы двигались, но он долго не мог произнести ни слова.

— Только ты один с ней тогда бедокурил, Ляксандр Прокофьевич, — всхлипнул казак. — Только вам одному она вся отдалася.

— Это тебе тоже Архип сказал? — спросил потрясенный невероятной новостью граф.

— Нет. Об родстве вашем мне мурло Архипушкино поведало. Поставь вас рядышком — зараз и не различишь, где он, а где ты, Ляксандр Прокофьевич.

* * *

Любой другой на месте Мариулы за возможность прославиться ухватился бы обеими руками. А она всю свою долгую жизнь предпочитала оставаться в тени, считая, что нехорошо прославляться на несчастьях других. Но дар целительства принес ей такую славу, что далеко вокруг Сакмарского городка была известна она. Больные стекались к ее дому в надежде на излечение или спасение от верной смерти.

Однажды к Мариуле прискакал верхом на коне взволнованный молодой дворянин из Оренбурга и поделился бедой: у его годовалого сыночка болел животик, состояние становилось все хуже и хуже. А врачи никак диагноз не могли поставить. Мальчик уже и головку держать перестал. Мариула приготовила отвары, и ребенок через два дня пошел на поправку.

А бывали случаи такие, которых и сама целительница объяснить не могла. Приехала как–то к ней татарка из Сеитовой слободы, пытавшаяся спасти смертельно больного мужа. Его уже врачи и знахари лечить отказались, приговорив тем самым к мучительной смерти. Мариула внимательно осмотрела больного и… что–то подсказало ей, что поить его надо аконитом и болиголовом крапчатым, кото–рые успешно борются со скрытыми внутренними заболеваниями, определить которые никто не может. К счастью, мужчина пошел на поправку. Через неделю он уже уехал домой на арбе, со счастливой супругой в обнимку.

Но, к сожалению, Мариула старела, а учеников у нее не было. И не потому, что хранила она свои тайны за семью печатями. Просто не было рядом способного человека, кому можно было бы передать накопленный за долгие годы опыт. Не находилось такого добровольца, кто не пожалел бы многих лет на освоение травяной науки, не испугался бы долгих странствий по лесам и степи в поисках целебных трав и корений. И, самое главное, не стал бы обирать людей, лечил бы их не за деньги, а по велению Бога.

С такими мыслями бродила Мариула по лесу в поисках лекарственных растений.

А лес жил своей осенней жизнью. Отовсю слышался таинственный шелест, издаваемый опадавшими с деревьев листьями. Ветки тихонько ударяли Мариулу по плечам. Все вокруг было пестро от солнечных бликов.

Ветка шлепнула ее по щеке. Мариула остановилась и, улыбаясь, посмотрела на нее. Пригретая солнцем ветка не спешила расставаться с листвой. На ней еще зеленели трепещущие на ветру листочки. Они были мягкие, клейкие, полные жизненных соков.

— И вы ужо скоро отпадете, бедненькие, — вслух пожалела Мариула.

Она углубилась в лес, старательно отыскивая интересующие ее корешки и выкапывая их. Останавливаясь, она окидывала окружающую местность внимательным взглядом и снова не спеша двигалась вперед.

Так она вышла к берегу затона. Русло его было просторное, гладкое и тихое. Слева по воде шла неторопливая рябь — там затон сливался с Сакмарой.

Мариула пошла вдоль берега, иногда отходя в лес, чтобы укоротить дорогу к шиповниковым зарослям. Шиповник осенью обладал невероятными целебными свойствами, и Мариула хотела набрать как можно больше его плодов, чтобы с лихвой хватило на зиму.

По колючим зарослям она пробиралась осторожно, оцарапывая руки и плечи. В густом кустарнике она запуталась — колючие гибкие ветки не ломались и не клонились, они охватили ее со всех сторон.

I

I

Но, ободрав ладони, Мариула улыбалась, хотя любой другой на ее месте разревелся бы от досады.

Освободившись от цепких объятий шиповника, она вышла к берегу реки. Урожай трав, корений и плодов шиповника был собран. Пора возвращаться в городок. Решив немного передохнуть, Мариула присела на ствол поваленного весенним разливом дерева и посмотрела на реку.

Весеннее бурное течение Сакмары начисто промыло русло, и сквозь хрустально–прозрачную воду был виден гравий. На извили–нах реки образовались перекаты, но они лишь доходили гребнем до середины реки и, достигнув глубины, исчезали. В тех местах течение так и крутит, того и гляди собьет с ног зазевавшегося человека…

Пора было возвращаться. Но Мариула спешила не домой, где ее ожидали повседневная скука и утомляющее однообразие. Попутно она собиралась посетить кладбище за крепостной стеной, чтобы собрать богородской травки и… побеседовать с благородным посто–яльцем Лариона Санкова, время встречи с которым, как она точно знала, неумолимо приближалось.

* * *

Граф, с заложенными за спину руками, шагал взад и вперед по избе Лариона. Его глаза были устремлены на серые доски пола; он то поглаживал свою бородку, то проводил рукой по коротким волосам и высокому нахмуренному лбу. Лицо графа осунулось, даже немного пожелтело; он тягостно переживал услышанную от казака новость; его угнетала какая–то забота. Обычно чистоплотный, Александр Прокофьевич на этот раз был настолько озабочен, что не обращал внимания на то, что его длинный вишневый камзол запылен, бирюзовые пуговицы кое–где расстегнуты, высокие сапоги из грубой кожи в грязи; он даже не замечал Лариона, который сидел на табурете у печи и держал в руках ковш с душистым квасом.

— Ты почему мне раньше обо всем не рассказал, Ларион? — спросил граф.

— Не смог, прости, Ляксандр Прокофьевич! — угрюмо ответил казак. — Это язык мой поганый выболтал ненароком. Не хотел тебя огорчать! У тебя с дочуркой вон беда…

— Спасибо твоему языку, — мрачно буркнул граф, — а то бы я так и не узнал, что у меня есть, что у меня был сын.

— Теперь у меня двойная беда, — тяжело вздохнул граф. — Как тяжело узнать, что у тебя был сын, когда он уже мертв!

В течение нескольких минут он ходил по избе, после чего присел на стул напротив казака и, глядя ему в глаза, спросил:

— А какой он был из себя, сынок мой, Архип?

— Видный был из себя и на казака мало схож. У него и повадки–то были благородные, — ответил Ларион. — Он даже в кузне–то работал не как все, а как–то необычно и красиво. Будто в перчатках белых тросточкой зараз помахивал, а не кувалдой у горна железо плющил. Лицом тоже на вас был похож. И ростом, как вы.

— Тогда почему он тебя, а не меня за отца считал?

Санков задумался. Он долго молчал, глядя на пол. Наконец, когда граф начал терять терпение, Ларион пошевелился, скрипнув табуретом, после чего заговорил:

— Ваш братец покойный, Михаило Прокофьевич, ему об том поведал, когда отпускную грамотку отдавал. Эдак мне сам Архипушка сказывал. Видать, братец ваш, царствие ему небесное, тожа эдак считал.

— Да, не мудрено ему было ошибиться, — вздохнул граф. — Каким–то чудом или насмешкой природы мы с тобой и в самом деле удивительно похожи друг на друга.

— Ежели мне бородищу–то соскоблить да чуток башку обкорнать, — буркнул Ларион.

— А погиб–то он как, скажи мне? — спросил Александр Прокофьевич, которому очень хотелось выжать из малоразговорчивого казака о сыне все, что только можно.

— Я ж уже сболтнул, что сгорел он, — ответил казак.

— А почему сгорел? — наседал граф. — Как это было?

— Никто об том не ведат, — пожал плечами Ларион. — Его изба и кузня ночью враз запылали. Огонь–то сообща загасили, а когда пепелища разгребали, его в самый раз и сыскали… Б–р–р… Все тело–то до костей сгорело. Вот эдак вот было, барин.

— А почему ты утверждаешь, что изба и кузня враз загорелись? — насторожился Александр Прокофьевич. — Может, его специально кто поджег?

— Кто его знает, — вздохнул трагически казак. — Что вперед загорелось, тоже никто не ведает. Может, изба, а может, и кузня. А может, и то и другое зараз. А вражин у него здесь не было. Все сакмарцы

зараз любили и чтили Архипушку–то. Хотя постой… — Он вдруг осекся и вытаращил глаза, оборвав себя на полуслове. — Стреляли в него, до кончины еще, в лесу, — сказал Ларион. — В спину стреляли, подло, значится.

— А ты говоришь, что врагов у него не было? — закричал, вдруг разозлившись, граф. — И кто же посмел сделать это?

— Цыган приблудный, — ответил нехотя казак. — Девку они не поделили. Цыганскую, — морщась, ответил Ларион. — Девка та из табора утекла — и к Мариуле. Цыгане за ней в городок пожаловали. Вот Архипушка за девку–то встрял и с ееным жанихом разлаялся!

— Вот как… — Граф на минуту задумался. Затем он сжал кулаки и, глядя поверх головы казака, спросил: — А цыган этот где сейчас?

— Пес его знает, — пожал плечами Ларион. — Убег из–под караула и как в воду канул.

— А цыганка?

— Тож утекла.

— А колдунья ваша, Мариула?

— Она дома, — ухмыльнулся казак. — Ежели бы не она, то Архипушка и до пожара не дожил. От пули цыганской еще тогда бы представился сыночек ваш.

В эту минуту в комнату вошел Демьян и поклонился. Граф осмотрел его с головы до ног и недовольно нахмурился:

— Обожди на улице, Демьян. Не до тебя сейчас.

Он вышел, а граф вскочил с места и заметался по избе.

— Ларион, вставай, вставай! — выкрикнул он. — Сейчас идем к дому Архипа, а оттуда на кладбище.

— Могилку поглядеть желаете? — догадался казак.

— Очень! — Александр Прокофьевич остановился и посмотрел на Лариона полными слез глазами. — Хочу пообщаться с ним хотя бы мертвым, если Господь не позволил мне встретиться с ним живым!

* * *

Печаль может довести человека до изнеможения. Что же говорить про Мариулу, от которой Архип ушел навсегда. А ведь она любила его как сына. Ее сердце почему–то отказывалось верить в его ужасную смерть. И карты… Они тоже выпадали таким образом, словно говорили о кузнеце как о живом.

Мариула сильно переживала утрату. Она тосковала об Архипе как о близком родственнике. И могилу велела выкопать возле холмика на кладбище, под которым покоился муж ее, Степан. И слез уже не стало, высохли глаза, словно источник в степи жарким летом. С лица сошел румянец, который украшал ее лицо долгие годы, погас, подобно вечерней заре.

И Мариула поблекла, все ее существо словно застыло от холода.

Она с нежностью погладила могильный холмик мужа и утерла набежавшую слезу. А вот земли с могилы Архипа она не коснулась. Душа противилась такому кощунству — оплакивать человека, которого не коснулась коса смерти…

Вдруг, отворяясь, скрипнули двери крепостных ворот. Сторожевой казак впустил во двор двух человек. Мариула тем временем отошла подальше от могил и собирала у частокола богородскую травку. Она увидела вошедших, но предпочла понаблюдать за ними издали, чтобы убедиться, есть ли необходимость для личной встречи.

Она видела, как Ларион Санков уверенно пошагал вперед, а тот, кто пришел с ним, двинулся следом размеренной походкой знающего себе цену человека.

— Вот она, могилка–то, — указал Ларион на холмик, под которым, как он был уверен, покоилось тело кузнеца Архипа.

Пришедший с ним человек не ответил казаку. Какая–то глубокая обида за себя поднималась в нем при виде этого могильного холмика, под которым, как он был глубоко убежден, похоронен его сын. Он мрачно, исподлобья смотрел на могилу горящими глазами.

Ларион склонился над холмиком, погладил его и посмотрел на графа:

— Ляксандр Прокофьевич, здеся Архипушка твой. Может, мне отойти, чтоб не мешать вам?

Граф не сказал ни «да», ни «нет», только заметил:

— Грешно так говорить, но меня почему–то не тянет разговаривать с этой могилой!

Мариула украдкой наблюдала за его лицом. Она слышала оброненную незнакомцем фразу. «Нет, не в могиле дело, — подумала она. — Какие–то другие, противоречивые чувства терзают этого важного барина».

Отошедший Ларион тоже взирал на спину графа с немым удивлением. После сегодняшней откровенной беседы на кладбище он

чуждается, молчит, настороженно глядит на могилу, словно обидели его.

Неожиданно Александр Прокофьевич присел у холмика, левой рукой коснулся креста и опустил голову.

— Да вы всплакните, ваша милость, — неуверенно предложил Ларион. — Враз полегчат!

— Не мысли даже делать этого, — вдруг вмешалась Мариула, сама не ожидавшая от себя такой невыдержанности.

— Кто это? — хмуро посмотрел на нее граф.

— Это и есть Мариула, об которой я вам сказывал, — ответил казак, удивленно глядя на ведунью.

— Прогони ее, — раздраженно бросил Александр Прокофьевич. — Пусть не мешает мне побыть одному у могилы сына.

— Нет, такой грех я не возьму на душу! — испугался Ларион. — И вы не берите, Ляксандр Прокофьевич. Я ее знаю! Честная, богобоязненная старушка и Архипушке как мать была…

— Как мать? Это еще что? — возмутился граф.

Видя, что незнакомый господин не желает ее общества, Мариула обиженно поджала губы и не спеша пошагала к выходу.

Но охватившее душу ожесточение вдруг слетело, как от дуновения ветра. Граф посмотрел вслед уходящей женщине и, словно оправдываясь, тихо спросил:

— Ларион, а что она тут делала? Не нас ли поджидала?

— А вы ее об том сами пообспрошайте, — ответил тот. — Она не сбрешит. Я кликну ее, ежели хотите.

— Будь по–твоему, — согласился граф.

Ларион позвал Мариулу.

— Кто кличет? — спросила она, остановившись и обернувшись.

— Я это. Подойди–ка, Мариула, Ляксандр Прокофьевич хотит поболтать с тобой об Архипе, — ответил Санков.

— Иду! — промолвила ведунья. — Чего вам?

— Мариула! — промолвил граф сдавленным голосом. — Ты много пожила на этом свете, людей исцеляешь, сына моего от смерти спасла. Скажи мне, что знаешь о нем и его смерти?

— Господь свидетель, я всегда одну только правду говорю, — ответила Мариула. — Про жизнь Архипушки много чего ведаю, а вот о смерти его ничавошеньки не знаю!

— То есть как? — удивился Александр Прокофевич. — Ты хочешь сказать, что сын мой… Э–э–э… Что Архип жив?

— Да, — твердо ответила Мариула. — В могиле не Архипушка похоронен. А кто, одному Господу сее известно.

— Тогда ты почему утверждаешь, что не Архип?

— Сердце мое об том вещует!

— Только и всего? — разочарованно усмехнулся граф.

— И этого с лихвой хватит, — обиженно поджала губы Мариула, видя, что ей не верят.

— А про то, сын ли он мне или нет, что скажешь? — спросил, сам не зная почему, Александр Прокофьевич.

— Да, — твердо ответила ведунья.

— Опять сердце подсказало? — с иронией усмехнулся граф.

— Оно…

Ответив графу, Мариула отвернулась и пошла к выходу.

— Стой, ты куда? — крикнул ей вслед Александр Прокофьевич, не понимая, что своей недоверчивостью обидел старую женщину.

— Кака вам разница, — ответила она, не оборачиваясь. — Все одно более вам ничего не скажу!

Граф недоуменно посмотрел на тихо стоявшего рядом казака:

— Куда она? Верни ее, Ларион. О дочери я хотел еще спросить, о Машеньке.

— Уже все, — ответил Ларион. — С обидой на вас ушла Мариула–то… Теперь хоть что просите — не ответит. И в избу, на крыльцо не пустит!

— Так крепко я ее обидел? — побледнел Александр Прокофьевич.

— Не то слово, — еще больше огорчил его своим ответом Санков. — Такой вот, как сейчас, я Мариулу никогда не видел!

— Что же теперь делать? — смущенно пробормотал граф. — Я же не хотел ее обидеть!

— А вот этого я не ведаю, Ляксандр Прокофьевич. Теперь вам и впрямь лучше уехать. Я не слыхал, чтоб Мариула зла кому чинила, но и врагов ееных не знавал тоже.

— Ты хочешь сказать, что она может причинить мне вред?

— Не ручаюсь, но от обиды человек что хочешь сотворить мо- гет!

Ляля не знала, как встретит ее богатая дама, к которой они с Вайдой ехали на бричке, но в душе царила смутная тревога. Лишь острая нужда в деньгах заставила ее поддаться уговорам цыгана и ехать с ним.

И сердце билось учащенно, и какие–то смутные надежды разгорались в нем.

Ляля думала: как держаться при встрече с женщиной, которая пригласила ее к себе, а для чего, не сказала. А может, Вайда утаил от нее истинную цель визита? От этого подлеца можно ожидать всего, что угодно, включая ложь и предательство. Она уже не раз пожалела о том, что спасла Вайду от верной смерти. Вместо благодарности Вайда превратился в настоящего демона. Он не оставлял теперь Лялю без внимания ни на минуту.

Что связывало их? Вайда был привязан к Ляле не только упорно отвергаемой ею любовью, но и явной немалой выгодой. Но кем он был для нее? Сообщником? Охранником? Бессовестным вымогателем или ее хозяином? Всего, вероятно, было понемногу. Ляля ненавидела его всем сердцем, презирала и боялась.

— Сделаешь все, что тебя попросят! — предупредил девушку Вайда, весело улыбаясь и погоняя кнутом резво скачущую лошадь.

Ляля промолчала. Но это не испортило хорошего настроения цыгана.

— Тебя там не сожрут! — выкрикнул Вайда, точно подслушав ее тревожные мысли. — Ни тебя, ни скулящего в твоем брюхе волчонка.

Ляля промолчала. Она уже привыкла к постоянным злым насмешкам Вайды над ее беременностью, а потому пропустила прозвучавшее оскорбление мимо ушей.

Они подъехали к шляпному салону в центре города. Их встретил вышедший из салона, одетый по европейской моде, но сильно похожий на азиата человек. Глядя на Вайду, он укоризненно покачал головой, после чего жестом пригласил их войти. Поднявшись по лестнице на второй этаж, они оказались в крохотном коридорчике. Здесь слуга попросил их подождать, а сам исчез за дверью, за которой размещались хозяйские покои.

Десять минут ожидания потянулись, как десять лет. Ляля поежилась и поправила на плечах платок. Ей вдруг сделалось так холодно,

словно она окунулась с головой в прорубь. А сердце… Ее горячее сердце едва не превратилось в кусочек льда. Ляля с трудом подавила в себе вдруг возникшее желание немедленно убежать из этого дома, так как Вайда все равно не позволил бы ей этого сделать. И она твердо решила повидаться с пригласившей ее дамой, а там время покажет, что делать…

Почти бесшумно открылась дверь. Появившийся в проеме слуга знаками пригласил войти. Из хозяйских покоев пахнуло таким леденящим холодом, что Ляля едва не задохнулась, как от свирепой снежной бури, заставшей ее одну, зимой, в дикой степи.

Встретившая их хозяйка обладала прекрасными манерами и внешностью. Одета она была безупречно. Ее наряд был великолепен, но не пышен; она носила драгоценности, невольно притягивавшие взоры, но словно не замечала этого их свойства. Видно было, что хозяйка умела украшать себя.

При всем внешнем великолепии встретившая их женщина излучала зло. К сожалению, кроме Ляли, никто не мог видеть и чувствовать это. Только она безошибочно разглядела всю сущность богатой дамы, прочтя ее, как открытую книгу.

Основной отрицательной чертой хозяйки дома, пожалуй, была бессердечность. Она вращалась среди людей, оказывала им какие–то услуги, но никто не замечал, насколько ей безразлично чужое счастье и благополучие. Ляля с внутренним содроганием видела, как много она могла была сделать, чтобы испортить или отравить жизнь всем живущим. Зло было ее сущностью, и, судя по всему, оно вполне удовлетворяло ее…

— Черная душа, — тихо проговорила Ляля, не зная, откуда у нее взялась смелость.

— Что? — переспросила женщина, сделав вид, что не расслышала оброненной цыганкой оскорбительной фразы.

— Я не могу сделать того, для чего вы меня пригласили, — так же смело ответила Ляля.

Она подняла голову, и чистый свет ее больших глаз проник хозяйке дома в душу.

— Откуда ты знаешь, для чего я тебя пригласила? — поморщившись, как от зубной боли, спросила она.

Вместо ответа Ляля посмотрела ей прямо в глаза и тихо сказала:

— Дай руку!

Женщина послушно исполнила прозвучавшую, как приказ, просьбу молодой цыганки.

Она хотела, но не могла сказать ни слова. Сердце ее кричало, да язык онемел!

Между тем Ляля внимательно изучила линии на ладони женщины и жестко бросила:

— Ты проклята. Жизнь твоя — ад кромешный! Все, кто окружают тебя, прокляты тоже! Поверь, тебя ожидает страшный конец. Такой страшный, что страшно подумать!

Ляля отпустила задрожавшую руку женщины и сделала шаг вперед. Та попятилась, оступилась и упала бы на пол, если бы ее вовремя не поддержали сильные руки подоспевшего слуги.

Лицо хозяйки дома представляло страшную картину. Оно побелело как полотно, красивые черты исказила гримаса смертельного ужаса.

— Тот, кого ты хотела приворожить, никогда не будет принадлежать тебе, так и знай!

Задыхаясь от охватившей ее ярости, Ляля топнула ногой и встретилась взглядом с целящимся в нее из пистолета слугой.

— Ты можешь меня убить, но знай, — сжала кулачки Ляля, — после моей смерти и ты через час подохнешь в ужасных муках!

— Заткнись, сука! — взвизгнул слуга и едва не выронил пистолет, попав под гипнотическое воздействие глаз цыганки.

Он испустил вопль, попятился и прижался спиной к стене. Подоспевшие служанки тоже увидели Лялю. Увидела ее и красивая девушка, которая, услышав шум, впорхнула в покои хозяйки из своей половины.

В первую минуту все они ощутили на себе давящую тяжесть той ненависти и злобы, которой был полон взгляд Ляли. Но как только рассеялось первое впечатление, все стало восприниматься совсем по–другому. Теперь всем казалось, что лицо цыганки выражает безумное отчаяние. Ляля стояла, крепко сжимая кулачки, а черные глаза горели яростью и отчаянием.

Затем потекли минуты глубокой, мучительной тишины. Затаив дыхание и не сводя глаз с цыганки, все ждали, что вот–вот произойдет какое–то несчастье. Ляля застыла в грозной позе, словно каменное изваяние, а неподвижный взгляд метал молнии.

— Не делай этого, милая цыганочка! — воскликнула взволнованно девушка.

Ее голос словно вернул всех к жизни.

— Побойся Бога, Ляля! — испуганно крикнул Вайда. А пришедшая в себя хозяйка дома, охваченная паническим ужасом, взвизгнула:

— Убирайся отсюда, дрянь цыганская!

Нага тоже пришел в себя и, отрезвев от гипнотического небытия, решил высказать свои соображения:

— Жаклин, позволь, я прямо сейчас удавлю эту чертову гадину!

Ляля не шелохнулась, она даже не повернула головы. Безмолвная

и неподвижная, как статуя, она с яростным отчаянием смотрела на Жаклин.

— Что стоите? Хватайте ее и вышвырните на улицу! — завизжала та, содрогаясь от ужаса.

Слуга и Вайда набросились на Лялю. А в нее будто вселился сам сатана. Она отчаянно сопротивлялась, дралась и пыталась укусить их. Ляля визжала и бранилась. Но вдруг она перестала сопротивляться. Тело ее ослабло, и она опрокинулась на подхватившие ее руки слуги Жаклин и Вайды. Только взгляд оставался все тем же, а губы скривились в презрительную гримасу. Ляля перенесли в половину дома, занимаемую ханской дочерью, после чего она потеряла сознание.

Словно разгневанное, но бессильное божество, Жаклин пожирала Лялю ненавидящими глазами и обдавала ледяным презрением.

Ания не спускала с Жаклин настороженных глаз. Она сидела у изголовья, пытаясь определить, что намеревается предпринять озлобленная хозяйка в отношении юной цыганки.

В комнату вошел Нага, держа в руке бокал, до половины на–полненный красным вином. Он считал, что Жаклин надо немного выпить. Вошедший вместе с ним Вайда нервно теребил пальцами шапку. Его появление вызвало у Жаклин бурю эмоций. Она подняла руку, словно хотела дать ему пощечину, задрожала, ноздри у нее раздулись, на скулах задвигались желваки, а во взгляде вспыхнула лютая ненависть.

— Оставьте нас, Жаклин! — вдруг попросила Ания. — Я сама присмотрю за цыганкой.

Все, кто был в ее комнате, ушли. Однако прежде чем покинуть покои опекаемой девушки, Жаклин залпом выпила из бокала вино и многообещающе улыбнулась.

— Даже если ты придушишь без меня эту мерзавку, я не посчитаю твои действия неприятными и неприличными, девочка моя…

* * *

Выйдя из покоев Ании, Жаклин прошла в свою спальню. При помощи служанок разделась и легла на кровать. Она отпустила прислугу. Остался один Нага, который задернул шторы на окне и зажег стоявшую на прикроватном столике лампу. Желая успокоить хозяйку, он взял ее за руку.

Жаклин смотрела на Нагу, и на ее губах мелькала злобная усмешка. Они молчали. Какие–то слова после всего случившегося были излишни. Впрочем, говорить Жаклин тоже не могла, ей было трудно даже пошевелить губами. Жаклин думала о том, что все люди кругом смешны и ничтожны. Тупые, трусливые людишки… Жизне- ный опыт давно уже научил ее тому, что все люди — ничтожества, жалкие оболочки зла. А какое страшное оскорбление нанесла ей эта грязная цыганка! Но она за это поплатится. Эта бродяжка посмела бросить ей в лицо страшные оскорбительные слова. О, Жаклин еще страшно отомстит ей за это!

Жаклин от природы была чрезвычайно чувствительна, считая себя чуть ли не средоточием вселенной. Она — сильная волей и духом госпожа, которая привыкла руководствоваться только своими настроениями и личными соображениями, не разбирая правых и виноватых, когда что–нибудь или кто–нибудь становится на ее пути. Она всегда считала себя великодушной и справедливой, но прощать обиды она не могла и не умела. Всю свою жизнь она кому–то мстила. Она обвиняла мир во всем, в чем только можно, а сама не испытывала угрызений совести.

Она готова была отречься от Бога и вступить в сговор с самим сатаной, лишь бы он позволил ей сохранить красоту лица и тела, каковыми она обладала сейчас.

Вдруг Жаклин ощутила физическую боль и напряжение в каждом суставе, в каждой жилке. Тяжелое ощущение усиливалось, как только она вспомнила об Архипе. Именно мысль о том, что он для нее может быть потерян, восстанавливала ее против всего человечества и внушала мысли о мести. Но даже образ Архипа лишь смутно мерцал сейчас в сознании Жаклин. Больше всего ее мучило то, что сегодня она потерпела поражение; ее рот с сухими распухшими деснами на–полнился горькой горчичной пылью. Жаклин привыкла командовать и заставлять окружающих беспрекословно исполнять каждое свое желание, каждую прихоть, и теперь для нее была невыносима жестокая очевидность: ведь она поставлена цыганкой на колени. Это терзало Жаклин, ее ненависть к Ляле смешивалась с ненавистью и призрением к Богу, ко всему жалкому человечеству.

После унизительных слов, высказанных жалкой цыганкой, она едва не заплакала, хотя слезы были для нее явлением таким же неестественным, как речь для животных. И все же у Жаклин возникла смутная потребность облегчить горе слезами. Это неслыханно! Впервые она почувствовала себя по–настоящему несчастной, покинутой и ощутила бремя одиночества. И даже мелькнула слабенькая мысль о смерти.

Когда–то давно, в ее отсутствие, Архип ушел из имения; ее всю, с головы до ног, обдала горячая, а потом ледяная волна. Она тогда закричала, и жуткий крик разнесся по имению. Она стояла, крепко ухватившись за лестничные перила, и кричала, кричала, кричала…

Жаклин попыталась представить себе, что делает сейчас Ар–хип, и напрягла всю свою волю, отчаянно стараясь сообразить, как вновь подчинить его себе, вырвать из объятий безразличия, вернуть к служению ей, Жаклин, и к тому, что она называла любовью. Затем Жаклин впала в забытье. Оцепенев, как в столбняке, она лежала, не думая и не ощущая своего тела. И как во сне, она видела все то, что происходило с ней за эти часы. Разбудил ее и вернул к действительности скрип табурета. Нага еще больше разжег ненависть Жаклин, которая вновь погрузила ее в отчаяние.

Взмахом руки Жаклин приказала ему остаться. Она ненавидела своего слугу, но и доверяла ему, потому что больше ни на кого не могла положиться. Нага был в некотором роде ее сообщником. Он всегда находился рядом, и лишь с ним она всегда спасалась от ужаса одиночества. И сейчас остаться одной, больше чем когда–либо, означало для Жаклин ужас, тоску, может быть, даже смерть.

Мысли Жаклин снова возвратились к Архипу. Все время, что он сидит на цепи в подвале, остается по–прежнему несговорчивым и упрямо отвергает ее любовь. Долгие годы она вела сражение за его любовь. Когда он был жалким крепостным в усадьбе, она открыто пользовалась им, повергала его в прах и попирала ногами. И что теперь? Она молода, красива, но так одинока в этой богатой,

но пустой комнате. Жаклин задрожала, словно перед ней предстало страшное видение. Вся оставшаяся у нее сила воли направлена на подготовку мести.

Жаклин хотела было дать Hare какие–то наставления, но язык отказался повиноваться ей. Он словно прилип к гортани. Сперва она решила, что от пережитого потрясения у нее сдали нервы и она временно лишилась дара речи. Но вдруг мелькнула страшная мысль: «Паралич! Паралич языка!» Она попробовала пошевелить языком и обнаружила, что не владеет им.

Жаклин пришла в исступление, ее ужас и отчаяние достигли предела. Тщетно Нага и подоспевшие к нему на помощь служанки пытались удержать хозяйку. Она металась по постели, царапалась, дралась и все время испускала нечленораздельные вопли. «Так, верно, воют грешники в аду», — думал Нага. Жаклин вырывалась из рук удерживавших ее женщин и металась сначала по своей спальне, потом по всему будуару; ее дикий, безумный взгляд горел жаждой убийства и разрушения. Она хватала и расшвыривала все, что попадалось ей под руку, с грохотом перевернула горшки с цветами; швырнула о стену графин с вином, фарфоровый китайский сервиз. Снова ринувшись в спальню, закидала Нагу и служанок слониками со столика, не подпуская их к себе; опрокинула прикроватный столик, сорвала со стены картину с ангелочками на небесах и ударом ноги пробила холст. Она походила на беснующуюся и рычащую дьяволицу…

Hare удалось выскочить из гостиной в коридор, и он помчался звать на Помощь. Из своей половины выбежали перепуганные Ания и ее слуга — крепкого телосложения воин, служивший одновременно конюхом и охранником юной госпожи. Гостиная Жаклин снова наполнилась людьми. А она сама лежала на полу без сознания, сжимая в руках подставку из–под цветов.

Когда Жаклин открыла глаза, то увидела, что лежит на своей постели. Комната была погружена в полумрак, как она любила. У изголовья стоял врач и щупал ей пульс. Он сказал:

— Слава богу, выкарабкалась!

Жаклин попробовала заговорить, но закашлялась.

— Покой, и только покой, — сказал врач. — У вас, госпожа, был сильный шок, который, надеюсь, ненадолго лишил вас возможности говорить. Это результат сильного стресса, не более того. Чем скорее вы успокоитесь, тем скорее обретете дар речи.

У ее постели сидели Нага, обе служанки, а за ними, в тени, Жаклин разглядела Анжели; он стоял, заложив руки за спину Жаклин остановила на нем взгляд, и ей показалось, что Анжели иронически улыбается.

Она не спускала глаз с Анжели. Ее взгляд был потухшим, мертвым, как взгляд слепца, но она видела Анжели какими–то иными глазами, внутренним зрением. Губы Жаклин тронула едва заметная улыбка, и присутствующие решили, что ей стало лучше. Сделавший свое дело врач стал прощаться. Он пообещал навестить Жаклин утром и ушел. А она… Жаклин не спускала глаз с Анжели. Он стоял на том же месте, заложив руки за спину, и насмешливо смотрел на нее. Он не подозревал, что в утомленном мозгу Жаклин плетутся первые ячейки той сети, в которые она задумала его поймать.

Служанки спросили у Жаклин, кого из них она желала бы оставить при себе на ночь. Жаклин показала на Нагу, но Анжели украдкой сделал отрицательный жест. Нага сказал, что не может остаться, так как неважно себя чувствует. Уходя, он поклонился Жаклин и вывел служанок из спальни. К постели Жаклин подошел Анжели, как будто тоже хотел попрощаться с ней. Но, наклонившись, он прошептал так тихо, что лишь она могла услышала его слова:

— Ты опять тут накуролесила, стерва. Можешь считать, что мое терпение на пределе! Поразмысли хорошенько над моими словами.

* * *

Ания осторожно присела на край кровати, на которой лежала Ляля. В карих глазах ее теплилась лучезарная, как солнце в летний день, улыбка.

— Ну, добро пожаловать, — сказала она, осторожно коснувшись руки своей гостьи. — Откуда ты?

Цыганка долго молчала. Наконец, набравшись храбрости, она ответила:

— Из табора.

— Из того, что у Менового двора остановился? Я слыхала о нем, — с радостью сказала Ания.

Ляля промолчала. Она внимательно смотрела на красивое, открытое лицо девушки.

— Какая ты красивая, цыганочка! — восхищенно воскликнула Ания. — Как я рада, что по воле Всевышнего ты «пришла» ко мне в гости!

Ляля исподлобья посматривала на восточную красавицу. Она впервые видела так близко самую настоящую принцессу. Хотелось вскочить и убежать, потому что губы не подчинялись, а язык словно отнялся. Как объяснить, как сказать чужой, незнакомой, хоть и доброй…

— Как тебя зовут, цыганочка? — ласково спросила Ания.

— Ляля.

— Какое певучее, красивое имя!

Девушка взяла ее за руку.

— Для чего ты пришла к госпоже Жаклин, Ляля? — спросила она.

— Я не хотела, — тихо ответила Ляля, — меня Вайда привел.

— Это тот симпатичный цыган, которого я видела в будуаре Жаклин? Он твой муж или жених?

— Нет, — нахмурилась Ляля. — Он привел меня работать.

Улыбка в глазах девушки померкла, словно облачко на солнце

набежало.

— Работать? — еще раз спросила она. — Уж не шляпками ли ее смешными торговать?

— Нет, она пригласила меня, чтобы хорошего человека к себе приворожить, — ответила Ляля.

— Она сама тебе про это сказала? — заинтересовалась Ания.

— Нет, я по руке ее прочла.

Глаза красавицы вспыхнули. Она прерывисто вздохнула и, сгорая от жуткого любопытства, спросила:

— И где человек этот? Здесь, в Оренбурге, или во Франции?

— Он здесь, в этом доме, — ошарашила своим уверенным ответом Ляля. — Он сидит в подвале. Из него исходит тепло. Я чувствую его!

Ания на минуту задумалась, перебирая в уме всех мужчин в доме Жаклин. Но, так и не определившись, сказала:

— Ты цыганская колдунья?

— Нет, я ведунья, — спокойно ответила Ляля.

— А это не одно и то же?

— Нет.

— А давеча Жаклин ты тоже правду сказала?

— Да. Как я ей сказала, так и будет.

— Тогда скажи, почему такой жуткий конец ей уготовлен?

— Она Господа из души своей выбросила, а сатану впустила. А дружба с нечистым к добру не приводит.

Девушка замолчала, переваривая услышанное. Но пауза длилась недолго.

— А для чего она того, кто в подвале, туда упрятала? — спросила она.

— Любви его домогается, — ответила Ляля.

— А он?

— Он человек светлый и благородный. Грязная любовь развратной блудницы ему не нужна.

— Кто тот таинственный человек?

Вместо ответа Ляля поднесла к лицу ладонь девушки и внимательно изучила линии. Вздрогнув, она отпустила руку и, прикрыв веками глаза, прошептала:

— Видно, судьба…

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Ания.

— Судьба ждет тебя великая, красавица, — каким–то возвышенным, полным пророчества голосом заговорила Ляля. — Судьба привела тебя сюда. Здесь ты встретишь достойного тебя человека, и любовь ваша будет вечной, нежной и несокрушимой.

— Здесь, в Оренбурге, нет достойного меня человека! Пастухи у нас на стойбищах выглядят намного красивее, чем дворяне в Оренбурге!

— Ты ошибаешься, красавица, — продолжила свое пророчество Ляля. — Есть такой человек. Он рядом… он близко! Сердце тебе подскажет.

— И долго мне ждать?

— О том у Господа спросишь.

— У Аллаха?

— Нет, у Иисуса Христа. Ты, красавица, православие примешь и окрестишься в соборе святом!

Девушка часто–часто заморгала, удивляясь и радуясь тому, что услышала. Все перемешалось у нее в голове. «Я приму православие и встречу принца!» — подумала она и услышала голос Ляли:

— Ты же хочешь этого?

Ания покраснела, как небо на заре.

— Хочешь, вижу, — усмехнулась Ляля. — От меня ничего не скроешь. Я не только ведунья, но и чернокнижница! Бойся черной души, красавица, — перешла на пророчество Ляля. — Она встанет преградой у твоей любви.

— О ком ты говоришь? — забеспокоилась Ляля. — Уж не о Жаклин ли?

— Сама узнаешь, — ушла от ответа Ляля.

— Что же мне с этой преградой делать?

— Преодолеть ее, чего бы это ни стоило.

За стеной, в покоях Жаклин послышался шум. Ляля вскочила с кровати.

— Мне пора уходить! — загадочно ответила цыганка.

— Так уже скоро наступит ночь!

— Ночь мне не страшна.

— Подожди, сейчас я позову конюха, и он отвезет тебя в табор.

— Мне туда теперь дорога закрыта.

— Так куда же ты?

— Для меня еще много дорог открытых осталось, красавица. А ты не горюй! Жди своего часа и не упусти удачу. Она лишь раз в жизни является, и ты не упусти ее. Как руками ухватишь, держи крепче. Не выпусти!

Возбужденная Ания еще раз попыталась оставить Лялю хотя бы на ночь. Но цыганка была непреклонна.

— Выведи меня из дома, красавица, — всего лишь попросила она. — А сама спать ложись. Ждет тебя большая забота…

Капитан Барков и Безликий не спеша прогуливались по берегу реки. Встречу организовал Безликий. Несмотря на инструкцию из Петербурга, он все еще чувствовал себя подчиненным Баркова и никак не мог принять самостоятельно никакого ответственного решения.

— Не знаю, что делать, — сетовал Безликий. — Анжели как в воду канул. О девочке никаких известий. А как ваши отношения с Жаклин? Налаживаются?

— Мне ответить как другу или доложить, как положено по службе? — ухмыльнулся Барков.

— Ну что вы, Александр Васильевич, — смутился Безликий. — Это же не я себя назначил на вышестоящую должность.

— Ладно, проскакали, — сказал Барков. — С Жаклин пока пустые хлопоты. Не знаю почему, но она старательно избегает встреч со мною.

— Может, она что почуяла?

Капитан уверенно покачал головой:

— Нет, не думаю.

— Но вы же приходили к ней в дом и открыто искали Машеньку, — сказал Безликий. — Не смею утверждать, но, думаю, что Жаклин отвернулась от вас именно с того «памятного» дня.

— Вот тут вы ошибаетесь, милейший, — самодовольно рассмеялся Барков. — Я всего лишь исполнял приказ его высокопревосходительства губернатора!

— Но Жаклин…

— Она ничего не заподозрила, уверяю тебя, — бесцеремонно перебив Безликого, продолжил Барков. — Губернатор вознамерился поселить ханскую дочку под присмотр Жаклин. Вот я и явился к ней с двумя клерками из канцелярии.

— Таким образом вы использовали ситуацию в свою пользу? — удивился Безликий.

— Вот именно, — согласился капитан. — Ни Жаклин, ни клерки даже не подозревали, что я использую их в своих целях. Пардон, в целях государства и графа Артемьева! Пока я заговаривал прелестные зубки Жаклин, клерки добросовестно измеряли занимаемые ею апартаменты в гостинице и метры в ее шляпном салоне. Все было обставлено так, что присутствие Машеньки незамеченным бы не осталось!

— Но девочку вы так и не нашли? — спросил Безликий.

— Вот здесь действительно промашка вышла, — вздохнул Барков. — Пока мы скакали на выручку графа и его слуги, Жаклин успела надежно перепрятать Машеньку! Поиски ничего не дали, но и не насторожили Жаклин!

— Как вы думаете, девочка еще жива? — осторожно поинтересовался Безликий.

— А вот это придется выяснять тебе самому, милейший, — горько усмехнулся капитан. — Граф полагает, что я не справился, и поиски возложены на тебя! Ты справишься. Граф верит в тебя!

— А вы? Вы в меня верите, Александр Васильевич?

— Наверное, да, — серьезно ответил Барков, — если тебя действительно интересует мое мнение.

Вдруг из темноты над рекой вынырнула лодка. Высокий человек в меховой шапке выпрыгнул на прибрежный песок и, оглянувшись, тихо пошел наверх, к одинокому домику старого рыбака Рамиля Уряшева.

Барков и Безликий смотрели на черный силуэт. Такого человека здесь раньше не было. И лодка чужая, маленькая, плоскодонная.

— Кто бы это мог быть? — озабоченно прошептал капитан.

Незнакомец взобрался по крутому спуску и исчез в темноте.

Они услышали осторожный стук. Скрипнула дверь. Шепот. Снова

скрипнула дверь. И тишина.

Барков и Безликий обошли домик Уряшева. Но в его окнах не увидели света. Также не было слышно и голосов. Они провели в ожидании долгих два часа.

И вот прямо перед ними распахнулась дверь. Барков и Безликий отпрянули к стене.

Незнакомец с кем–то попрощался. Он сошел по круче неслышной, охотничьей поступью, столкнул лодку в воду и впрыгнул в нее на ходу. Он сразу заработал веслами, исчезая во мраке ночи.

Другой незнакомец еще несколько минут постоял над берегом, пока не скрылась лодка, зевнул и вернулся в домик.

— Анжели, черт его побери! — прошептал Безликий. — А я думал, что он уже во Франции!

— Не заметил нас, и то хорошо! — так же шепотом отозвался капитан. — А ты боялся, что делать тебе нечего!

— Теперь и сам вижу, что ошибался, — усмехнулся Безликий.

— Вот и ступай с Богом домой, заново вспомни инструкции и добросовестно их исполняй.

И они, крадучись, поспешили в город.

* * *

Рамиль Уряшев и Анжели сидели за столом. Анжели подливал чай, а приютивший его рыбак рассказывал, как богатый горожанин сватал его дочку.

— Калым, говоришь, достойный был? — лениво спросил Анжели.

— Э–э–э, любой султан позавидовал бы, — ответил рыбак. — Нежадным оказался Сибагат и дочки моей очень достойный! Баранов много, земли много. Богатый человек Сибагат!

— Мне кажется, гулять нам скоро на свадьбе, — с улыбкой сказал Анжели.

— Свадьба будет, — ответил старик. — Пора мне внучат нянчить. Стар я уже становлюсь..

— Авось моей доченьке Аллах пошлет счастье!

— Завидую я тебе, Рамиль, — подзадорил его Анжели, подавая пиалу с чаем. — Все у тебя хорошо и я рад за тебя.

Вскоре рыбака начало клонить в сон. Он попробовал встать с застеленных плохеньким, потертым ковриком нар, но голова закружилась, и он повалился на бок.

— Вот и поспи, «уважаемый», — ухмыльнулся Анжели, беря в руки пиалу старика и выливая на пол остатки чая со снотворным. — Завтра проснешься счастливым, здоровым, с ясной головой и на рыбалку пойдешь.

Анжели убрал посуду и тревожно взглянул на окно. На улице было уже темно, и ждать оставалось недолго.

Спустя час в дверь осторожно постучали.

— Кто там? — спросил нетерпеливо Анжели, на всякий случай положив руку на рукоятку пистолета.

— Это я, Флоран. Не узнал?

— Тебя трудно не узнать, месье. Особенно твой незабываемый голос!

Анжели открыл дверь и впустил в дом ночного гостя.

— Вот решил проведать тебя, землячок, — сказал тот, срывая с головы шапку и вешая ее на вбитый в стену гвоздь. — Давненько не был. Дай, думаю, навещу!

— Спасибо за внимание, уважаемый «казак»! — взглянув на одежду и заросшее густой бородой лицо Флорана, улыбнулся Анжели. — Ты уже и говоришь, как потомственный казак, а не как французский дворянин из старинного рода.

— Да вы садитесь, месье, — указал на нары Анжели. — Сейчас чайку попьем с медом и обсудим все.

— Не время чаи распивать, месье, — отмахнулся Флоран и покосился на спящего рыбака. — Ты его надежно опоил зельем?

— Надежнее некуда, — ответил Анжели и прилег на бок. — Ну, что за срочность привела тебя в сей славный город?

— Сел бы я так просто за весла, как ты думаешь? — вопросом на вопрос ответил Флоран.

— Ты не сел бы, — согласился Анжели. — Боюсь, что не ошибусь, если предположу, что на другом берегу реки тебя ждет еще десяток попутчиков?

— Н-да, — сказал Флоран и осмотрелся. — Спокойно живете, месье. Это хорошо. Хотелось бы услышать что–нибудь о Жаклин, месье. Как она приспособилась на новом месте?

— С тех пор как она переселилась из гостиничных в собственные апартаменты, Жаклин решила отбиться от рук, месье.

— Зная вас, месье, я уверен, что вы постарались указать зарвавшейся даме на ее место?

— А как поживает его величество? — насторожился Анжели. — Надеюсь, и министр в добром здравии?

— У них все хорошо, — ответил Флоран. — Вот только министр вами недоволен, месье.

— Конечно же его недовольству посодействовали вы, месье, — зло ухмыльнулся Анжели, прекрасно зная, что так и есть на самом деле. — Вы обладаете редчайшим даром выпячиваться, дорогой мой Флоран, затмевая «своей яркой личностью» всех остальных!

Удар пришелся в цель. Гость обиженно прикусил губу и нахмурился.

— Министра бесит ваша пассивность, месье, — угрюмо сказал он. — Кстати, а почему вы сами не соизволили явиться в Париж вместе со мною?

— Если вам не отшибли память доброе французское вино и толпы развратных девок из борделей Парижа, — язвительно заговорил Анжели, — вы наверняка помните, что я несу персональную ответственность за огромную сумму денег? А их я не могу оставить без присмотра ни на минуту, пока не передам по назначению!

— Тогда передайте их мне. В чем же дело?

— Мне искренне жаль, но ваша персона, мой друг, вызывает во мне еще меньше доверия, чем безумная Жаклин! Вы с ней одного поля ягода, месье.

Услышав страшное оскорбление, Флоран побагровел, сжал кулаки, но сдержался.

— ЕСЛИ бы не дело государственной важности, которое требует невероятного терпения, то я бы…

— Вы бы ударили меня по лицу перчаткой и вызвали на дуэль, — договорил за него с хищной усмешкой Анжели. — Будем считать, что вызов вами сделан, а я его принял!

— Вы что, хотите драться? — удивился Флоран.

— А почему бы и нет?

— Здесь? В Оренбурге?

— Нет, я позволю себе убить вас в Париже, — холодно ответил Анжели и добавил: — Когда мы здесь покончим с делами и вернемся во Францию!

Несколько минут они помолчали, меряя друг друга обоюдными неприязненными взглядами. Но время поджимало, а потому…

— Мне нужны еще деньги, — мрачно сказал Флоран.

— Много? — не менее мрачно поинтересовался Анжели.

— Пару бочонков меди и бочонок золота.

— Медь ты получишь, а вот для золота еще не наступило время. — Анжели высокомерно посмотрел на гостя. — Это не моя прихоть, а указание самого министра!

— Хорошо. Пока обойдусь медью, — вынужден был согласиться Флоран. — Только я возьму не два, а три бочонка.

— Бери, сколько унесешь, — пожал плечами Анжели. — Этого добра надолго хватит.

— Заберу завтра, в это же время, — предупредил он. — Приду не один, а с казаками.

Откусив кусок лепешки, Флоран запил ее глотком чая и, видимо, успокоившись, сказал:

— Хорошо, забудем на время наши с вами распри, месье, и поговорим о деле.

— Я весь к вашим услугам, месье.

— Что мне отписать министру относительно Жаклин? — спросил Флоран.

— Я всегда считал господина министра умнейшим человеком и дальновидным политиком, — вздохнул, отвечая, Анжели. — Но, сделав ставку на эту воровку и преступницу, он ошибся! Ее место в тюрьме или на каторге, — продолжил Анжели. — Своим поведением она ставит под удар всю нашу работу.

— А именно?

— Я уже говорил об том. Свои личные, бредовые интересы она ставит выше интересов Франции, хотя поклялась ради собственного спасения служить королю до конца своей никчемной жизни, — Анжели подмигнул собеседнику и закончил: — Именно так, слово в слово, отпиши господину министру.

— Надеюсь, вы отдаете отчет своим словам, месье?

— Можете не сомневаться, сударь, — ответил Анжели. — Прикрываясь французским подданством, эта авантюристка добивается только своей личной цели.

— И вам она известна, месье? Я бы послушал вас относительно «разгадки», — заинтересовался Флоран. — Если вас не затруднит мне ее рассказать.

Анжели пристально посмотрел на него:

— Что ж, извольте. — Он взял пиалу, отпил из нее пару глотков чая и начал свой рассказ:

— Мерзавка эта каким–то образом похитила дочку влиятельного в России графа Артемьева и везде возила ее с собой, выдавая за свою дочь. Затем она отыскала в Сакмарском городке какого–то молодого казака и влюбилась в него без памяти. Потом девочка почему–то перестала ее интересовать, и она решила от нее избавиться.

— И вы ее… — попытался вставить Флоран.

— Ни слова о девочке! — взорвался Анжели. — Она не виновата в том, что стала разменной монетой в руках этой беспутной ведьмы!

— А вы достаточно уверены, что она влюбилась в казака? — «забыв» о девочке, спросил Флоран.

— Даже более того, — уже мягче ответил Анжели. — Мне кажется, что она любит его давно и очень серьезно!

— И какая между всем этим связь? — поинтересовался Флоран, загораясь все больше и больше.

— Не знаю, — вздохнул Анжели и тут же добавил: — Пока не знаю!

— Тогда подведем итоги, — предложил Флоран и вопросительно посмотрел на задумавшегося собеседника.

— Давай попробуем, — нехотя согласился Анжели.

— От девочки ты уже избавился, — уколол его Флоран.

— Допустим, — огрызнулся Анжели.

— Остается избавиться и от казака.

— ЕСЛИ Я доберусь до него и убью, то эта бестия окончательно свихнется и загубит все дело!

— Тогда заодно нужно убить и ее, — неуверенно предложил Флоран.

— И этого сейчас сделать невозможно. Это вызовет гнев министра.

— Возможно, — задумался Флоран и посмотрел на Анжели. — Но при необходимости смерть женщины можно чем–то оправдать.

— Жаклин служит мне пока еще надежной ширмой для денег короля! — ответил тот.

— Получается, что вы намерены терпеть все ее необузданные выходки? — удивился Флоран.

— Отнюдь, — улыбнулся загадочно Анжели. — У меня появились на этот счет кое–какие мысли!

По довольному лицу Анжели и по тому, каким тоном он произнес последнюю фразу, Флоран безошибочно понял, что относительно Жаклин и ее любовника можно больше не задавать никаких вопросов. Пожав плечами, он отломил кусок лепешки и затолкал его в рот.

— Вот и правильно, — ухмыльнулся Анжели, словно сумел прочесть его мысли и дал на них ответ. — А еще я сгораю от нетерпения узнать, как обстоят твои дела в Яицке? Пока мне известно лишь то, что ты тратишь на яицких казаков большие, хотя и медные деньги!

— Едва ли тебе будет интересно слушать подробности о моих финансовых отношениях с этим отребьем, — перестав жевать, ответил Флоран. — Знай, что они взбунтуются сразу, как я этого захочу! Но пока не нахожу подходящего мерзавца, способного возглавить всех этих отщепенцев.

— Вот как найдешь его, так и за золотом приходи. Так велел министр и… держать пса на цепи оно тебе поможет!

— Тогда я пошел, — поднявшись с нар, засобирался Флоран. — Вместе с деньгами еще кое–что с собой прихватишь, — сказал, вставая, Анжели.

— Интересно, что же? — посмотрел на него недоуменно Флоран.

— Завтра сам увидишь.

— Тогда разрешите откланяться?

— Прощай. Рад был тебя видеть.

— А уж как я рад, трудно передать, месье, — направляясь к двери, съязвил напоследок Флоран.

— Берегите себя, месье, — огрызнулся Анжели, отодвигая засов. — Яик — река бурная и глубокая. А лодка… Она не фрегат! В любой миг перевернуться и затонуть может!

* * *

Анжели не ответил на вопрос Жаклин. Он с любопытством изучал тонкое лицо этой молодой и неврастичной женщины. Она ему все- таки нравилась. Но только исключительно внешне.

— Признаться, я уже устал напоминать вам о долге перед Францией за оказанное вам высочайшее покровительство, — повторил он. — Двойная игра, которую вы ведете, вам не по силам. Кажется, в России говорят так: «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь»?

Жаклин недоброжелательно рассмеялась:

— И вы явились, чтобы напомнить мне об этом?

— К сожалению, сейчас вы правы, — хмуро глядя на нее, ответил Анжели. — Ваше безрассудство, мадам, привело к нервному срыву и плачевному результату. Кстати, доктор не рекомендовал вам полечиться в госпитале?

— Мне хорошо и дома, — ответила Жаклин, наслаждаясь его злостью. — Мне приятно видеть вашу заботу, месье, но я в ней не нуждаюсь. Вы мало цените людей, месье. И не вам судить о том, правильно ли я поступаю, пытаясь совместить службу Франции с обустройством своей личной жизни. Я уже немолода, месье, и не хочу встретить старость богатой, но одинокой.

— Кстати, о личной жизни. Уж не хотите вы меня уверить, прекрасная госпожа, что любите того грязного казака, который сейчас прикован цепью в подвале вашего дома?

— Я бы попросила вас!.. — воскликнула раздраженно Жаклин, но Анжели жестом остановил ее.

— Я француз, мадам, и много знаю о любви! — спокойно сказал он. — И достаточно хорошо осведомлен, что любимого человека, пусть даже он из низшего сословия, на цепи, как собаку, не содержат!

Жаклин рассмеялась. Ее разозлили слова Анжели и в то же время позабавило его раздражение. Жаклин почему–то захотелось

поговорить с ним сейчас по–хорошему. Но Анжели вел беседу так, как хотелось ему.

— Прошу прощения, мадам, но устройство вами ваших личных дел едва не привело к трагедии! Ваши, прошу позволения сказать, не совсем разумные действия подставили под удар дело, ради которого мы здесь! Я смотрел сквозь пальцы на присутствие девочки, которую вы бессовестно выкрали у родного отца и пять лет возили за собой по Франции и России… Теперь казак, вашу безумную страсть к которому я не могу объяснить никаким образом. К чему привели все ваши безумные выходки, мы уже знаем. Граф Артемьев добрался до вас и, соответственно, вместе с вами едва не пострадали мы! На этот раз провидение было на нашей стороне. Мы избавились от отца и дочери. Но везение не бывает постоянным! Мы не знаем, жив ли граф сейчас. Исчезли загадочным образом те, которые должны были убить его и закопать в поле. О девочке можно не вспоминать. Несчастное дитя! Она не заслужила того, на что обрекли ее вы ради своих грязных помыслов. Теперь я вынужден скрываться, хотя все время должен быть на виду у горожан и исполнять свою миссию открыто, а не в подполье!

— Что вы хотите от меня? — спросила Жаклин, хотя не собиралась этого делать.

Анжели прошелся по комнате.

— Я должен вас предупредить, мадам. — Его голос стал требователен и жесток. — Больше никакого шума я не потерплю! У меня большие полномочия. Строить свою жизнь, угрожая делу, я не позволю. И давайте условимся раз и навсегда — я требую порядка и четкости.

Он усмехнулся, заметив настороженный взгляд Жаклин.

— Вам, наверное, хочется услышать о заточенном вами в подвал казаке? Так вот, вы должны его немедленно убить сами или поручить это сделать мне!

— Ни–ког–да! — воскликнула гневно Жаклин. — Все что угодно, но только не это!

— И все же вам стоит прислушаться к моему совету, — чеканя каждое слово, сказал Анжели. — Вы думаете, просто так к вам нагрянул Барков по смешному поводу? Вы думаете, он действительно пришел тогда с клерками измерять вашу жилплощадь якобы по приказу губернатора?

— Что вы хотите сказать? — насторожилась Жаклин.

— Я хочу сказать, что адъютант губернатора явился к вам с целью осмотра вашего жилища и шляпного салона, чтобы поискать девочку! Барков — человек графа Артемьева или, что еще хуже, он из петербургской Тайной канцелярии! Да–да, именно так! Мне уже давно стало ясно, что адъютант губернатора — далеко не тот, за кого себя выдает. Он, мягко говоря, присматривает за вами, госпожа.

— За мной? — ужаснулась Жаклин.

— Может быть, благодаря вам, конечно, и за мной тоже, — не очень–то весело усмехнулся Анжели. — Хорошо хоть в подвал не заглянул этот бравый кавалер! Вот бы «приятно» удивился капитан Барков, обнаружив в нем девочку, казака и много–много денег его королевского величества!

— Господи, что же делать? — забеспокоилась Жаклин, уяснив наконец, что француз говорит далеко не глупые вещи. — Он и сейчас не отступает. Каждый день старается напроситься ко мне в гости.

— Вот и хорошо! — ошарашил Жаклин своим неожиданным ответом Анжели.

— Что хорошего вы в этом находите? — возмутилась она.

— Когда обстоятельства против нас, надо сделать так, чтобы извлечь и из этого пользу, — загадочно ответил Анжели. — Выхода нет только из гроба, а потому…

— Что «потому»? — едва дыша, прошептала Жаклин.

— Хорошо уже то, что губернатор пока еще доверяет вам, — начал издали развивать свою мысль хитрый француз, ту самую, о которой он лишь намекнул Флорану. — Иначе он бы не отдал вам под опеку красавицу–азиатку, дочь хана! Это хорошо! Девушка — ваше надежное прикрытие. Далее, — продолжил размышлять он вслух, — надо бы сделать своим ревностным сторонником капитана Баркова!

— Да вы в своем уме, месье? — вскричала Жаклин. — Вы же сами говорили…

— Говорил, не спорю, — бесцеремонно перебил ее Анжели. — Барков в настоящее время опасен для нас! А вот если его привлечь на свою сторону? Если его купить с потрохами?

— Это уж слишком! — возмутилась Жаклин, догадываясь, куда клонит француз и какую собирается отвести для нее роль. — В этой интриге я участия принимать не собираюсь!

— А кто вас спрашивать будет, дорогуша? — рыкнул на нее Анжели. — Что скажу, то и делать будешь! Понадобится, не только приголубишь капитана, но и в постель свою запустишь. К тому же, — он плотоядно ухмыльнулся, — вам не привыкать!

Глядя на него, Жаклин подумала: «Почему я выслушиваю его дерзости, как подросток? Не поддамся!» — решила она.

— Но это невозможно! — сказала она решительно. — С вашей стороны, месье, пошло предлагать такое женщине!

Она тотчас пожалела, что сказала это. Анжели с жуткой усмешкой посмотрел на нее:

— Вы осмеливаетесь мне дерзить, сударыня?

Жаклин ответила с трудом, как на исповеди:

— Но… ваши требования невыполнимы, месье!

— А мне так не кажется, — процедил он сквозь зубы. — Скажу лечь с ним в постель — и ты запрыгнешь в нее беспрекословно!

«Господи, да он ненормальный!» — ужаснулась Жаклин, не посмев высказать свои мысли вслух.

— Ты сейчас лучше о казаке своем подумай, — направляясь к выходу, сказал Анжели. — Только не тяни время, а то я приму к нему свои собственные меры…

Отъезд графа из Сакмарска было решено отметить охотой и рыбалкой. Атаман Данила Донской и Ларион Санков с вечера приготовили необходимые снасти, запаслись едой и приманкой для рыбы. Утром Ларион запряг лошадь в телегу, и все участники предстоящей охоты и рыбалки поехали на реку.

С неба не падал, не сеялся, а словно туманом оседал дождь, такой мелкий, что отдельных капель было невозможно рассмотреть. Лицо графа и его верхняя одежда уже скоро стали очень влажными.

Низко над головами прошумела крыльями стая крякшей. Сделав несколько кругов, утки опустились у речки, очевидно, на облюбованный ими затон, заросший шиповником и камышом.

Когда груженная охотниками телега, скрипнув напоследок колесами, остановилась в выбранном загодя месте, уже близился рассвет. Низкие свинцовые тучи, источавшие не то сырой туман, не то пылевидный дождичек, все поднимались и поднимались. В сплошном их

пологе образовались светлые окна. Просветы заметно увеличивались и прямо на глазах делались голубыми.

Уже вскоре окрайки облаков порозовели от первых лучей солнца, восходящего на горизонте. И тотчас же нежно порозовели и верхушки деревьев леса и колючие стебли шиповниковых кустов.

Молча перекусив, охотники разбрелись кто куда. Атаман Донской, взяв с собою Демьяна, ушел в камыши пострелять для поджарки уток, а граф остался с Ларионом. Они должны были обеспечить себя и сотоварищей ухой.

Надев на крючки червяков, граф и Ларион закинули удочки в воду и воткнули удилища в ряд по берегу. Скоро в ведре заплескался первый сазан, за ним сом. Пока граф насаживал на освободившиеся крючки свежих червяков, закачалось еще одно удилище. Давно уже не было на памяти Александра Прокофьевича такой удачной ловли.

Спустя час ведро наполнилось рыбой. Ларион натаскал сухих веток, разжег костер, повесил котелок и взялся чистить рыбу.

Граф же остался на берегу. Он лишь отлучился на несколько минут к телеге, чтобы взять запасные крючки, а когда вернулся, увидел, что на всех удочках натянулась леска, а самая крайняя совсем ушла в воду, и, если бы удилище не зацепилось за ветки прибрежных талов, рыба утащила бы ее на середину затона…

— Ух, ты! — восхищенно приговаривал Александр Прокофьевич, снимая рыбу с крючков.

В это время Ларион положил в котелок крупно нарезанные куски сазана. Дав им покипеть в воде несколько минут, он выложил их в глиняную чашку, а в воду положил вторую порцию. Когда вся почищенная рыба была сварена и выложена в чашку, казак засыпал в кипящую воду нарезанные овощи.

— Ляксандр Прокофьевич! — крикнул он графу. — Уже уха скоро поспеет! Давай–ка бросай все ко псам и айда–ка к костру.

— Обожди, Ларион, — отозвался от затона граф. — Тут самый клев начался. Да и атаман с Демьяном еще не подошли?

— Да пес с ними, — ответил казак. — Ежели запоздают, то уха–то переспеет, пшено разварится — и заместо ухи будут жрать рыбный кулеш.

Между тем приближался полдень, а ушедшие в камыши охотники все не возвращались. Ларион перестал подкладывать ветки в костер, и котелок, побурлив немного, умолк.

Казак взял из телеги широкую подстилку, раскинул ее рядом с костром и снова позвал графа:

— Ляксандр Прокофьевич, ну где вы?

— Иду, иду, — нехотя отозвался граф, с трудом заставив себя отвлечься. — Сейчас червей на все крючки насажу — и к твоим услугам, господин кашевар!

* * *

Из камышей выпорхнула утка. Демьян вскинул ружье и прицелился.

— Обожди, не стреляй, — коснулся его локтем атаман.

Демьян послушно опустил ружье и посмотрел на него полным

непонимания взглядом:

— А что? Разве мы не для того сюда притащились?

— Ведомо, для того, — согласился Донской, — но прежде у меня до тебя дельце имется.

— Дельце?

Демьян опустил ружье, которое смотрелось в его могучих руках, как детская игрушка, и бестолково уставился на атамана.

— У нас в Сакмарске хошь остаться? — сразу же перешел к делу Донской. — Я вот зрил, как ты ловко железо куешь, а нам кузнец позарез нужен!

Прозвучавшее предложение окончательно сбило с толку не блиставшего сообразительностью гиганта. Он потянул носом воздух и, резко выдохнув его через рот, сказал:

— Неможно мне остаться. Я ж не вольный казак, как вы все здесь. Я ж крепостной!

— Я уже мыслил о том, — нахмурился атаман. — А ежели я перед барином за тебя похлопочу?

— Не–е–е, Ляксандр Прокофьевич ни за что не согласится мне отпускную дать, — уверенно заявил Демьян. — Куда он без меня. Да и я…

— Что, нету жалания вольным казаком стать? — хитро прищурился атаман. — Сам себе барин, сам себе господин. А барин твой другого слугу себе сыщет. У него, поди, полно крепостных?

Прежде чем ответить, Демьян немного подумал, после чего убежденно сказал:

— Крепостных душ у него полно, а эдаких, как я, нету. Разве что братан мой сойдет, Силантий. Он помельче меня будет, но силушкой Господь и его не обделил!

— Тогда что? Уговорились? — обрадовался Донской.

— Нет, — погасил его преждевременную радость Демьян. — Не могу я эдак вот без Ляксандра Прокофьевича! Я без него ничего не могу! Я Ляксандру Прокофьевичу сызмальства служу и жизнь свою без него не мыслю!

— Жаль, обмишурился, — ухмыльнулся Донской. — А я уже мыслил Авдотью за тебя засватать. Думал, видно, зря, что красавица- девка по душе тебе пришлася?

Атаман знал, что говорил. Он давно уже был наслышан и о том, как отбивал Демьян девушку и ее мать от разъярившихся казачек.

— Так что, будем девку–то сватать?

Демьян попал в трудное положение. Он действительно полюбил девушку всей душой, но никак не мог сделать выбор между ней и барином. Демьян был крепостным с рождения и даже в мыслях не мог себя увидеть человеком вольным.

Атаман видел мучения Демьяна, умело загнанного им в ловушку, и поздравлял себя с победой. Ему нравился этот огромный простодушный мямля, а потому он твердо решил усилить натиск:

— Ну что ты телишься так долго, Демьян? — спросил его Донской. — Ежели по сердцу девка, дык не сумлевайся. Зараз повенчам тебя с ней!

— У меня еще матушка в поместье, — промычал горестно гигант. — Братишка меньшой, Силашка. Это что ж тогда получится? Мне волю, а им?

Пришла очередь задуматься атаману. Но думал он недолго:

— Хорошо. За них я тоже похлопочу.

— Нет, не даст своего согласия на сее Ляксандр Прокофьевич! — убежденно возразил Демьян. — Ежели всех отпущать начнет барин, тогда сам без крепостных душ останется!

— Отпустив тебя и семью твою, не обедняет зараз, — возразил Донской. — Он мне должен, барин твой! Жизнь евоную кто спас? — улыбнулся атаман. — Да ежели бы не мы, вы бы сейчас оба червей в землице кормили.

— Правда твоя, — сдался Демьян. — Хлопочи, коли в том надобность имеешь!

— Так ты согласен?

— Куда деваться, соглашусь, ежели отхлопочешь!

* * *

Ларион жарил рыбу на сковороде. Со стороны камышей прогремели два выстрела. Казак поднял голову и посмотрел в ту сторону.

— Наши по уткам палят, — вздохнул граф, бросая голодные взгляды то на стоявший в пожелтевшей траве котелок с ухой, то на жарившуюся на сковороде рыбу.

Испуганные утки поднялись в воздух и закружились над затоном. Со всего лету они садились на затон, взрывая грудками розовую от солнечных лучей гладь воды, озирались и опять поднимались в воздух.

— Славно палят, — сказал уважительно Ларион, переворачивая рыбу, подгоравшую на сковороде.

— Да, зарядов не жалеют, — согласился граф, глядя на небо, где в панике кружились бесчисленные стаи уток. — Без добычи мы сегодня не останемся, Бог свидетель. Вскоре выстрелы смолкли. Кружившие над затоном утки успокоились и начали опускаться на воду. Из камышей выбрались увешанные добычей охотники и пошагали к костру.

— Э–э–э, да у вас и добыча сегодня богатая! — восхищенно воскликнул граф, вскакивая с места.

— Бывало, и гораздо больше били, — важно ответил атаман, небрежным жестом бросив десяток связанных вместе уток на траву. — Это так, баловство одно. Удовольствия ради.

Уха получилась на славу! Изголодавшимся охотникам и рыболовам казалось, что они не ели в своей жизни ничего более вкусного.

Насытившись, все расположились на отдых.

— Никогда не забуду этот день, — сказал граф, устраиваясь удобнее на расстеленной кошме. — Спасибо вам, казаки, за доставленное удовольствие!

— Да мы–то что, — отозвался сонным голосом Ларион, расположившийся рядом. — Вам спасибочки, Ляксандр Прокофьевич, что не побрезговали ехать с нами!

— С каких это пор ты меня брезгливым считать начал, Ларион? — вяло поинтересовался граф, на которого наползала сытая полудрема. — За то время, что со мной провел, ты хоть когда видел, чтобы я от простых людей нос воротил?

— Нет, не припоминаю такого! — согласился казак. — Бывалочи, и последним сухарем со мной делился…

Потеряв интерес к разговору, граф задумался. Неожиданно он вдруг открыл в себе трогательную нежность к природе. Он ласково слушал тишину, присматривался к оттенкам неба и дроблению света в листве деревьев; он сажал на ладонь букашек, жучков, улиток, подолгу рассматривал их, пытаясь узнать повадки, способность самозащиты; он пытался свистеть через травинку и различал птиц по голосам; он много знал о жизни птиц, зверей, растений. Казалось, в природе нет для него секретов.

В Александре Прокофьевиче любовь к природе и к Родине сливались в одно чувство. Он был вдумчив, умел видеть глубокие связи явлений там, где их видит только созерцательный и само–бытный ум.

— Ляксандр Прокофьевич! — не столько услышал, сколько почувствовал граф обращенный к себе вопрос.

Ну да, это он, атаман Донской, казак с густой окладистой бородой. Симпатичный простой человек. Он даже иногда чувствовал себя неловко перед его простодушной улыбкой и глуховатым голосом.

— Говори, я слушаю.

— Просьба великая к тебе имеется, Ляксандр Прокофьевич, — сказал атаман важно. — Только не насмехайся, Ляксандр Прокофьевич. Я говорить не горазд, когда ты хохочешь. Это очень важно, о чем просить тебя хочу.

— Давай проси. Помогу, чем смогу.

— Видишь ли, городок наш без кузнеца зараз остался. Принял Архипушка наш смертушку лютую, безвременную.

— Будя, наслышан, — нахмурился граф. — Говори, что хотел, и не болтай лишнего.

— Ты не серчай, ежели что не эдак брякнул, Ляксандр Прокофьевич, — распознав стальные нотки в словах графа, обеспокоенно заговорил Донской. — Господь свидетель — обидеть тебя не хотел! За Демьянку вота похлопотать хочу, — как велел граф, прямо сказал Донской. — Он в кузнечном мастерстве силен, да и человек хороший. Срамно подумать, что крепостной он, а не казак вольный!

Над поляной нависла тишина. В воздухе пролетела стая уток, но Александр Прокофьевич даже не заметил этого, так как был потрясен просьбой атамана.

— Ты сам это придумал, Данила, или Демьян надоумил? — наконец спросил он.

— Дык не я это, а атаман, — откликнулся Демьян, который вовсе не спал, как думал граф, а лежал с закрытыми глазами и с щемящим сердцем ожидал начала разговора.

— А чего попроще просить не можешь? — спросил Александр Прокофьевич Донского. — Демьян для меня все равно что брат! И расставаться с ним я никогда не помышлял.

— Побойся Господа, Ляксандр Прокофьевич, — взмолился атаман. — Разве могет эдакий детушка, как Демьян, в крепостных числиться да в прислугах ходить? Ему бы с сабелькой да с казаками зараз за державу воевать! Волюшку дай ему, христа ради, Ляксандр Прокофьевич?

— Ты тоже того хочешь, Демьян? — спросил граф у притихшего слуги.

— Не знаю я, — угрюмо ответил тот. — Поглядел я на казаков и…

Он замялся под пристальным взглядом графа и виновато опустил

в землю глаза.

— Чудак, вот чудак! Да разве ты можешь быть другим, не таким, какой ты есть?

— А что, Архип покойный не такой, как я, был? — на удивление Александра Прокофьевича, быстро подыскал нужный ответ Демьян. — Его ваш братец покойный тоже из крепостных отпустил.

Граф удивленно поглядел на слугу и отвернулся. Когда он заговорил снова, его голос был сух и недружелюбен.

— Ты огорчаешь меня, Демьян, — сказал он. — Ты знаешь, у меня нет родителей, умерли жена и брат. У меня похитили дочь, убили сына, о существовании которого я и не подозревал никогда. Если покинешь меня и ты… Я тебе прямо скажу, — продолжил Александр Прокофьевич, — не нравишься ты мне в последнее время. Раскис ты что–то, Демьян! Сам на себя не похож. Верно я говорю, Демьян? Скажи!

Демьяну захотелось облегчить душу, все рассказать, свалить с себя тяжелый груз, называемый любовью. Но вместо этого он сказал то, что обычно говорят слуги своим господам:

— Прости меня, Ляксандр Прокофьевич! Бес попутал. Прости, христаради!

— Не бес, а девка охомутала, — подал голос молчавший все это время атаман. — Уже годков сколько, а неженатый еще.

— Это правда, о чем атаман говорит? — удивленно вскинул брови граф. — Ты что, зазнобой обзавестись успел? И кто она? — спросил Александр Прокофьевич, глядя на слугу так, словно видел впервые.

— Казака нашего дочка, — посчитал уместным вставить Донской. — Егора Комлева.

— Красивая? — спросил граф, но адресовав вопрос не слуге, а атаману.

— Слов нет, писаная красавица, — вздохнул, отвечая, тот. — Токо вот несчастная она… Жениха еенова басурманы сгубили, — ответил атаман. — Да не просто сгубили, а еще обезглавили. Теперь ей бабье проходу не дает. Даже Демьяну встревать за нее приходилось!

— Вот, значит, как, — задумчиво проговорил Александр Прокофьевич и перевел взгляд на слугу. — А ты что молчишь, словно воды в рот набрал? Почему я узнаю о твоих похождениях от других лиц?

— А что говорить–то, Ляксандр Прокофьевич, — пробубнил Демьян. — Жалко девку стало, вот и встрял. Ежели виноват, прости меня, барин!

Граф задумался. Он перебирал в уме все «за» и «против». Артемьев хотел было пуститься в рассуждения, слова так и вертелись у него на языке, но его смущало молчание остальных.

Он смотрел на Демьяна, тот облизывал губы, словно его мучила жажда.

Неожиданно он вспомнил дочку Машеньку и сразу почувствовал себя усталым и сломленным, отданным во власть кошмаров и бесплодных противоречивых порывов. Он снова посмотрел на Демьяна, с которым обычно в таких случаях делился своей тревогой, тоской по дочери и черпал в этом силу.

— Знаешь что, Демьян, — наконец сказал он, — пока я не найду свою дочь, об уходе от меня даже и не думай.

— Ляксандр Прокофьевич, да как же так? — удрученно воскликнул атаман, который втайне от других надеялся, что граф отпустит слугу.

— Если я останусь один, то с ума сойду! — ответил граф. — А теперь… давайте вспомним, для чего мы сюда приехали. Только сейчас рыбу удить будут атаман и Демьян, а мы… — Он посмотрел на спящего Лариона. — А мы вот с этим лежебокой потешимся стрельбой по уткам!

Несколько недель провел в подвале под шляпным салоном Архип, как пес, с цепью на шее. За это время он успел зарасти волосами, а рваная одежда едва прикрывала грязное тело.

Дни и ночи он проводил в одиночестве, запертый и забытый. Дверь в его конуру не открывалась даже днем; изредка могли принести корку хлеба и воду.

Но в прошлую ночь его сердце дрогнуло: за дверью он услышал тихие крадущиеся шаги. Не видя ничего, Архип прислушивался к темноте.

«Палач? — ошарашила мозг ужасная догадка. — Чертовка подослала ко мне своего слугу, проклятого японца, чтобы убить? Дай Бог, если бы это было так! Могила спокойней, чем эта кошмарная сырая темница…»

— Господи, о чем мои помыслы грешные? — прошептал, испугавшись собственных мыслей, Архип. — Надо гнать их.

«Я готов кажный день терпеть муку, — начал отгонять черные мысли он, — любые мучения, но жить, обязательно жить, покуда не увижу светлый день!»

Он горько усмехнулся и так же мысленно возразил себе с упреком: «Несбыточные мечты. Уже сколько дней я обнадеживаю себя: это будет сегодня. Завтра дождусь. Ожидание неизвестно чего хужее смертушки лютой. Теперь довольно! Сыт по горло этой жизнью. Хорошо бы помереть».

Скрипнув петлями, дверь осторожно распахнулась. Он замер. Но дверь снова закрылась.

«Кто же это? Кто–то вошел? Кто тут? Или тот, кто открывал дверь, вовсе не зашел? Еду и воду мне приносят со свечой. А сейчас? Надо молчать. Эдак я скорее все узнаю. Это неспроста…»

Он насторожился, вслушиваясь в темноту.

— Кто там? — громко спросил Архип. — Не таись, отзовись!

Ни звука, ни движения.

— Кто ты? Человек, животина али сам сатана? Ну, говори!

— А ты кто? — тихо прозвучал от двери испуганный женский голос.

— Я пес, сидящий на цепи, — горько ухмыльнулся Архип, поняв, что голос принадлежит не Жаклин. — Но тебя не укушу, не пужайся.

— Как здесь темно и сыро, — так же испуганно прозвучал голос незнакомки. — Я…

Голос оборвался, и послышалось частое дыхание.

— Что с тобой? — напрягся Архип, да так, что цепь звякнула.

— Я боюсь, — ответила незнакомка. — Ой…

— Я сейчас, — рванулся в ее сторону он. Но цепь не пустила. Попробовав привстать, он качнулся и упал на спину.

Архип не хотел пугать навестившую его незнакомку, но она испугалась и воскликнула:

— О Аллах, помоги!

— Ты магометанка? — удивился Архип.

— А разве тебе не все равно? — еле слышно прошептала она.

— Ты права, мне все едино, — ответил он, оживляясь. — Хотелось бы поглядеть на тя, голуба? Небось служанка моей мучительницы?

— Да, служанка, — ответила утвердительно таинственная незнакомка. — А ты почему здесь? Почему на цепи?

Архип рассердился.

— А ты у госпожи своей паскудной о том поинтересуйся, — зло ответил он. — Выкрала меня из избы, а теперь вот здесь похоронила.

— Так ты не преступник? — прошептала незнакомка.

— Преступников в остроге государевом держут, а не в подполе под домом… Послухай меня, девица, — обратился к гостье Архип. — Ты мне веришь, что запрятан я сюда безвинно?

— Н-нет, — честно призналась она.

— Тогда почему не уходишь? — спросил Архип.

— Сама не знаю, — ответила гостья. — Хочется побольше узнать о тебе и почему ты заперт в этом отвратительном месте?

— Что ж, слушай, — тяжело вздохнул Архип. — Покуда есть жала- ние. Писаных книг я читать не умею, не знаю, как судят по–писаному. Но, хвала Господу, походил я по свету немало, видел и добро, и зло, и посему сужу по собственному разумению. Может, ты и посмеешься, дева, но не обессудь, ежели ненароком, по простоте душевной, что и ляпну невпопад непотребное.

И Архип пересказал своей слушательнице все о себе: о крепостной жизни в имении графа Артемьева и как угодил в лапы Жаклин. Для чего он раскрывал душу перед незнакомой девушкой, к тому же служанкой Чертовки, он и сам не знал. Наверное, просто хотелось высказаться.

Слушавшая его незнакомка вздрогнула, когда из груди узника вырвался стон отчаяния. Она вдруг увидела его, но не глазами, а скорее почувствовала душой. Девушка словно видела в кромешной темноте его ожесточившееся сердце, гневно бьющееся в груди. Видела его разбитое тело, скованное болезнью и цепью. Она чувствовала кипящую внутри него злобу и ярость.

— Помоги мне, — прошептал просяще Архип. — Я не могу больше переносить эту неволю. Найди людей добрых и обскажи им, что томится в темном подвале душа христианская, запертая не по своей воле.

Откуда–то сверху послышался шум, сразу же настороживший Архипа и его таинственную гостью.

— Что это? — обеспокоенно воскликнула она. — Прощай, я ухожу.

— Ты еще навестишь меня? — сам не зная почему, спросил Архип.

— Не знаю. Ничего не знаю, — пугливо прошептала в ответ незнакомка, после чего дверь скрипнула и щелкнул засов.

«Ну вот и все! — печально подумал Архип. — А может, это сон?»

— Едва ли, — шепотом ответил он сам себе. — Скорее мне Господь какой–то мудреный знак подал!

* * *

Уход таинственной посетительницы снова вселил в душу Архипа чувство тревоги. У него было немало причин для тревоги и даже смятения, но его редко случалось увидеть взволнованным или озабоченным. Он обладал даром нести свою ношу без жалоб, не прося сочувствия. Он всегда искал проблеск солнца в окружающей мгле, а если не находил, то сносил сумрак со стоическим равнодушием.

Архип никогда не сетовал на судьбу, не говорил о своих страданиях. Хотя его постигло несчастье, которое сломило бы дух любого другого человека, он не потерял мужества. Сейчас, после прихода таинственной девушки, Архип ожесточился против всего человечества. Он готов был восстать против жуткой несправедливости в его жизни, позволившей жалкой негодяйке посадить его в сырой темный подвал, заковав в цепи. Он готов был сорваться с цепи и позволить бурному потоку своих чувств унести себя навстречу крушению и ги–бели. Впрочем, он еще не знал настоящих чувств и не был способен на истинную страсть. Возможно, это его и спасало.

Оказавшись волею судьбы в подвале, на цепи, Архип много раз прослеживал свой жизненный путь. Он размышлял и томился. Он одинок, он погребен под землей, и скоро, очень скоро уйдет из этого мира, как ушел из него Лука…

Архипу показалось, что земля уходит у него из–под ног; потолок, стены темницы вдруг тисками сдавили его.

О том, что его ожидает, Архип большей частью не задумывался, поскольку был не в силах представить себе, что ожидает его завтра; гораздо большую власть над ним имели мгновения, переживаемые сейчас и простирающиеся в будущее.

А вокруг темнота. Долгая, жуткая, бесконечная…

* * *

В спальной Ания позволила служанке раздеть себя и уложить в постель. Действительно уставшая за день, она закрыла глаза и притворилась спящей. Как только все ушли и осталась лишь самая преданная ей служанка, Ания открыла глаза, одним прыжком вскочила с постели и нетерпеливо спросила:

— Ты нашла вход в подвал? Где он? — резко спросила Ания.

Служанка от удивления широко раскрыла рот и глаза и, заикаясь,

сказала:

— В коридоре. Сразу под лестницей на второй этаж.

— Замечательно, — улыбнулась девушка.

На настроение Ании повлияло предсказание молодой цыганки. До встречи с ней девушка легко относилась к жизни. Она обращала мало внимания на людей, а жила лишь мечтой о каком–то призрачном чуде, которое, как она верила твердо, обязательно коснется ее. Вмешательство в ее беззаботную жизнь Жаклин, которая упорно старалась выдать девушку замуж, едва не привело к тому, что Ания готова была возненавидеть жизнь и людей. Но цыганка помогла ей перебороть былое ожесточение. Оно больше не возвращалось к ней — она изменилась и смотрела на жизнь глазами умной и много пережившей женщины, готовой страдать, но уже неспособной не любить. За все, что она переживала раньше, Ания обвиняла себя, только себя! Почему она одна живет так неумело, неудачно, несчастливо?

Наступила ночь. Ания тихо отворила дверь в половину Жаклин и прислушалась. Царившая в комнатах опекунши тишина придала ей решимости. Так же тихо закрыв дверь, Ания заперла ее на ключ, затем распахнула окно и стала смотреть из–за занавески. Из окна ее комнат был виден двор и центральная улица. И двор, и улица были безлюдны.

Почему Ания так жаждала остаться одна? Нужно ли ей было что–то утаить от чужих глаз? Да, ей действительно нужно было скрыть неописуемую радость, наполнившую ее сердце, вновь пробудившиеся жизненные силы, упоительное чувство утерянного и вновь обретаемого счастья.

Цыганка ей сказала, что она скоро встретит свою любовь. Еще она говорила о каком–то светлом человеке, якобы запертом насильно Жаклин в подвале. Сердце девушке подсказывало, что это ОН! Этот таинственный пленник, которого она полюбит и который наполнит счастьем ее жизнь!

Ания сбежала по ступенькам быстрее и легче, чем это сделала бы любая другая девушка ее возраста. Отыскав замаскированный вход в подвал, она распахнула дверку. В лицо ей тут же ударил тяжелый запах затхлости и сырости. Но он не остановил Анию. Досадуя на себя, что не додумалась захватить с собою свечку, она нащупала ногами лестницу и стала осторожно спускаться по ступенькам вниз.

В подвале девушка в нерешительности остановилась. Ее глаза ровным счетом не видели ничего. Первое, что пришло ей в голову, — немедленно вернуться. Но унаследованный от отца твердый характер быстро поборол минутную слабость, и она решительно шагнула вперед.

Осторожно ступая по выложенному крупным камнем полу, она натолкнулась на стену. Ощупав влажные камни, из которого так же, как и пол, была выложена стена, Ания задумалась, стараясь определить, куда же ей теперь идти — влево или вправо. Быстро сообразив, что вход в подвал расположен под лестницей, а лестница…

Ания поняла, куда ей идти. Касаясь руками стены, она пошла вправо. Лицо девушки в этот миг сияло такой лаской и теплом, что будь с ней рядом ее будущий избранник, то непременно почувствовал бы, как исчезает из его души зимний холод, а в сердце воцаряется летнее тепло.

Наконец рука девушки коснулась двери. Она, плавно скользя, обследовала ее поверхность и остановилась на рукоятке задвижки.

Ания отодвинула ее в сторону, и дверь, едва слышно скрипнув, открылась. Входя в камеру, она вынуждена была пригнуться, так как высота прохода была ниже даже ее небольшого роста.

Страх начал медленно закрадываться в душу.

— Кто там? — вдруг прогремел голос из царства мрака.

Ания замерла, как перед казнью на плахе, закрыв глаза и зашептав молитву Всевышнему, чтобы он успокоил или сберег ее переполненную сильным страхом душу.

К своему отстранению от поисков девочки капитан Барков отнесся философски. «Кума с возу — кобыле легче!» — с полным безразличием подумал он и, почувствовав облегчение, вздохнул.

Теперь его жизнь в Оренбурге должна протекать иначе. «Главное — не отходить ни на шаг от требований инструкции», — сказал он себе и… решил напиться. Именно в кабаке и нашел его Анжели, едва видимого сквозь густой туман едкого желтого табачного дыма.

Капитан был пьян, но держался довольно уверенно.

Подоспевший приказчик быстро протер тряпкой соседний стол и застелил его белым полотном вместо скатерти, а посредине стола зажег свечи, вставленные в тяжелый медный подсвечник.

— Чего изволите, господин? — поинтересовался приказчик с таким видом, точно готов был немедленно исполнить любую просьбу.

— Чаю! — ответил Анжели.

— Что–о–о? — удивился приказчик, видимо, отвыкший от подобных заказов от важных господ.

— Я сказал, чаю, — ухмыльнулся Анжели и подмигнул ошалевшему приказчику. — Или вам неизвестен такой напиток?

По истечении четверти часа на столе закипел большой самовар, и в красном живом свете свечей поблескивали тарелки с лепешками, пирожками, булочками, конфетами, миндалем, фисташками и разными сортами кишмиша.

У стола вновь появился приказчик. Он налил в пиалу чай, поставил ее перед Анжели и тихо исчез.

Анжели взял пиалу и подул в нее. Затем он тремя глотками выпил чай и сам поставил пиалу под носик самовара. Пока кипяток наполнял пиалу, Анжели наблюдал за Барковым.

Капитан заметно изменился. Какие–то заботы изменили его лицо — оно приобрело новое выражение.

Барков сидел задумавшись, не глядя ни на кого вокруг. Он наливал себе водку, выпивал и наливал снова. К закуске даже не притрагивался. Капитан не почувствовал пристального взгляда Анжели.

— Позвольте полюбопытствовать, господин капитан, — сказал Анжели, — я вижу, вам сегодня одиноко?

Барков не спеша, словно отрываясь от своих мыслей, ответил:

— Одиноко. Вам–то какое до меня дело, месье француз?

Анжели отпил из пиалы чаю, отломил кусочек лепешки и ответил:

— Грустно наблюдать за вами, Александр Васильевич. Может, я могу вам чем–нибудь помочь?

Капитан пьяно ухмыльнулся, наполнил рюмку водкой и выпил.

— Мне сам Господь Бог не в силах помочь, не то что ты, француз непонятный.

— Это как сказать, — улыбнулся Анжели. — Если я не смогу вам помочь, Александр Васильевич, то нужно будет примириться и терпеть. Ну а если все же помочь вам мне по силам?

Барков обернулся.

— А что ты можешь, француз? — едва ворочая языком, спросил он. — Ты здесь кто? Гость. Торгаш шляпный. А я кто? Ты хоть знаешь, кто я такой?

Анжели заговорил не торопясь:

— Есть вещи, дорогой мой, Александр Васильевич, которые нельзя решить людям, даже облаченным властью, как вы, например! Вы можете много, но… К сожалению, не все!

— А что можешь ты, чего не могу я? — усмехнулся Барков. — Разве есть спасение от любви, француз? Любви большой, пламенной, но неразделенной? Я готов следы ее ног целовать, а она…

— Переходи за мой столик, Александр Васильевич, — заговорче- ским голосом предложил Анжели. — Я кое–что тебе скажу…

— Ты думаешь, что сможешь меня чем–то порадовать? — хмыкнул Барков.

— Как знать, — улыбнулся Анжели. — Хотя бы попытаюсь что–то для тебя сделать.

Пожав плечами, капитан принял предложение француза и грузно опустился на своевременно подвинутый французом табурет.

— Ну, — сказал он, — валяй. Говори, что хотел.

— Может, твоя беда в отсутствии денег? — поинтересовался Анжели. — Если это так, то я помогу тебе.

— Я так и знал, — расхохотался капитан. — Затолкай их в свою французскую задницу, месье.

— С деньгами можно сотворить все!

— Все? А любовь на них купишь?

— Если очень захотеть!

— Да пошел ты…

Барков взял бутыль и долго целился горлышком над рюмкой. Но рука подвела его. Бутыль дрогнула, и водка залила скатерть вокруг рюмки.

— А почему ты перестал навещать Жаклин, Александр Васильевич? — спросил его Анжели, переходя к более решительной атаке.

Барков почесал себе лоб, поудобнее уселся и серьезно сказал:

— А ты сам–то как думаешь, месье?

— Никак, — ответил Анжели, подчеркивая свою якобы неосведомленность. — Сегодня днем я навестил госпожу Жаклин. Она так сокрушалась, что вы перестали навещать ее.

— Вот сука! — громко выругался Барков. — Да я у нее порог оббил, да ни разу в дом не пустили. Все отговорками какими–то дешевыми отбрыкивалась.

— Жаклин была больна, — сделав скорбную мину, со вздохом сказал Анжели.

— Лжешь. Все лжешь ты, француз, — ухмыльнулся Барков и неуверенной рукой потянулся к бутыли. — Ложью пронизана и жизнь Жаклин. Она использовала меня, когда я был ей нужен! А потом… Эта сука растоптала меня! — Он подался вперед и, едва не разлив содержимое бутыли, схватил Анжели за ворот камзола. — А я любил ее. Люблю и сейчас!

Если бы кто другой схватил Анжели за грудки, он немедленно поставил бы наглеца на место и потребовал бы удовлетворения. Но сегодня он с другой целью пришел в кабак. Усилием воли проглотив обиду, он заставил себя улыбнуться:

— Жаклин тоже любит тебя, Александр Васильевич. Сегодня днем она лично мне в этом призналась!

Барков отпустил ворот камзола Анжели и внимательно посмотрел на собеседника. Глаза его заблестели. Повеселев, он спросил:

— А ну перекрестись, если не лжешь?

— Пожалуйста. — Анжели встал, трижды перекрестился и сел на место: — Теперь, надеюсь, веришь?

— Теперь да, — кивнул Барков, и его рука снова потянулась к четвертной.

— Нет, нет, нет, — опередив его руку, решительно отодвинул бутыль Анжели. — С этого момента ты больше не пьешь, Александр Васильевич!

— А кто мне может запретить? — уставился на него капитан.

— Я! — твердо ответил Анжели.

— Ты?!

— Да, я! Ты же не можешь идти к любимой женщине пьяным, как свинья?

Барков почесал затылок и криво усмехнулся:

— А ты бываешь прав, месье француз. Но завтра я буду трезв, как огурчик!

— Не будем ждать завтра, а идем к Жаклин прямо сейчас! — теряя терпение, сказал раздраженно Анжели. — Как вы, русские, говорите — куй железо, пока оно горячо!

— Пошли! — решительно встал на ноги Барков.

Анжели щедро расплатился с приказчиком за себя и за капитана, после чего, поддерживая его под руку, вывел на улицу.

* * *

Жаклин услышала на лестнице шаги, быстро задула свечи, чтобы не постучались, и, накинув на себя одеяло, подошла к окну: «Да что же это такое?» Она смотрела на знакомую улицу перед домом и не узнавала ее. Грязные лужи, мелкий моросящий дождь…

Жаклин вернулась в постель, закрыла глаза и нервно заломила руки. Она вдруг увидела злое лицо Анжели, его крепкую, ладную фигуру, одиноко прохаживающуюся по комнате. «Что ему от меня надо?» Ее томило навязчивое ощущение невыясненности. Воспоминание… Движения, наклон тела, озабоченный лоб. Что? Как он смеет заставить ее лечь с Барковым в постель?

Она сжала похолодевшие руки. Предчувствие опередило мысль. Она спрятала лицо в подушку. Не хочу! А мысль все вертелась в мозгу. «Барков!» Она вскрикнула. Закрыв глаза и закусив губу, она старалась отогнать образ, вызывавший в ней раздражение. Она скоро разделит с ним свою постель! Но это невозможно! Это не–правда! Она не шлюха низкого пошиба, чтобы спать с кем угодно! Ведь так же нельзя…

«…У тебя сильно развито воображение, — прозвучал в голове властный голос Анжели. — Твои принципы мне не нужны».

Когда она встретилась с Анжели во время нервного приступа, он бросил ей в лицо, издеваясь: «Твои принципы приведут тебя в приют для сумасшедших!» Он — ее злой гений!

Она его ненавидела. Да. Даже сейчас при мысли о нем ползли из глубины ее существа ощущения неясные, как отражения на льду. Она ощущала в себе лютую ненависть к нему.

Анжели раздражал ее. Теперь он решил уложить ее в кровать с Барковым! И ради чего? Опять же ради интересов Франции? С ее помощью Анжели собирается привязать к себе Баркова. И что теперь делать? Она не может противопоставить себя этому улыбчивому и хитрому тирану. Она смертельно боялась его! Анжели обладал великолепным, всегда послушным ему даром речи! Стоило ему впервые войти в ее квартиру, еще давно, в Париже, как Жаклин настороженно сжалась: он вошел, как хозяин, громко смеясь, уверенно двигаясь, властно покровительствуя.

«Он удивительно интересный человек! — представил его министр. — Такой ясный, оригинальный ум. Он мог бы быть большим философом». Так Анжели вошел в ее жизнь. Они часто вместе «трудились» во благо Франции. Жаклин нередко приходилось слышать, как Анжели беседует с различными людьми. Он мог говорить часами. Жаклин поражала эрудиция Анжели. Она прониклась к нему уважением к Анжели — он мог вести такие сложные философские разговоры!

Уже скоро высокоинтеллектуальные темы начали раскрывать перед Жаклин свою сущность. Жаклин уже все понимала, сквозь шелуху слов добравшись до сути. Анжели был всего лишь целеустремленным карьеристом, который умел причудливо смешивать обрывки разных философских систем, чтобы таким образом выделяться и влюблять в себя окружающих.

Она уже не чувствовала себя темной и глупой. «Ты отравляешь мой мозг! — сказала она Анжели. — Мне стыдно подумать, что я позволила себя ослепить!» Он укреплял ее в чувстве, что она преступница, которая избежала смертной казни лишь благодаря ему, министру и королю. Но в большей степени, конечно же, ему. Ведь это он настоял якобы на предоставлении ей французского подданства…

А потом они вместе уехали в Россию…

Жаклин встала и зажгла свечи. Она все еще думала об Анжели и с ужасом ожидала его прихода. Сердце тревожно билось. Ей вдруг захотелось поговорить с Архипом, чтобы он наконец понял ее и сказал: «Да, я люблю тебя, Анна! Мы будем счастливы вместе!»

Она вышла из спальни и очутилась в темном холле. Дверь в комнаты Ании была приоткрыта. И прежде чем она успела позвать служанок, Жаклин услышала задыхающийся голос, в котором с удивлением узнала голос Наги:

— Ания, умоляю вас, не будьте так жестоки.

Жаклин замерла. Это показалось ей таким странным. Видимо, и девушке тоже.

— Опомнись, слуга! — крикнула она. — Пошел прочь из моих покоев!

Жаклин не видела, что происходило на половине ханской дочери, но вдруг почувствовала гнев на Нагу, который осмелился на такой безрассудный поступок.

— Я не могу уйти, — взмолился Нага, и Жаклин словно видела его трясущиеся губы. — Я не могу жить без вас! Неужели в вас нет ни капли сострадания? Неужели вам так трудно?

— Нага! — звенящим голосом прикрикнула Ания. — Ты позволяешь себе много, слуга! Уходи прочь, или я позову своего конюха и разбужу твою хозяйку!

— Я не слуга! — протестующе воскликнул Нага. — Я человек благородный! О таком зяте, как я, твой папаша не может и мечтать!

Жаклин остолбенела. Неужели этот негодяй отважился на такое? Неужели он и впрямь смеет думать, что достоин руки ханской дочери? Он, видимо, спятил.

Жаклин решительно направилась к двери, сгорая от желания немедленно вмешаться и поставить на место зарвавшегося слугу. Но, сделав два–три шага, она остановилась, услышав, как хлопнула внизу входная дверь, после чего послышались голоса, один из которых при–надлежал Анжели, а второй… О Боже! Второй голос принадлежал адъютанту губернатора — капитану Баркову.

* * *

— Не бойся, Александр Васильевич, — подбадривал капитана Анжели, усердно помогая ему подниматься по лестнице, — уверяю, что Жаклин любит тебя!

Женщину от волнения бросило в жар, и она едва устояла на ногах. А Анжели, отлично зная, что может быть услышан ею, громко вещал:

— Жаклин сохнет, как стареющая ива, и уже скоро святые закружатся над ее головой, как мухи. Она увядает, и бог знает…

Он не докончил, так как они добрались до двери и вошли в комнату.

— А вот и мы, госпожа, — усмехнулся Анжели, увидев едва живую от страха и злобы Жаклин. — Буди прислугу, пусть накрывают на стол!

Жаклин вымученно улыбнулась и сказала:

— Здравствуй, дорогой друг мой, Александр Васильевич! Какое счастье, что вы наконец–то навестили меня!

— Д-дай б-бог и в-вам з-здоровья! — с трудом ворочая языком, ответил на любезность Барков.

Анжели усадил капитана за стол и сел с ним рядом.

— Вы долго ко мне не заглядывали, — скрипя зубами, уточнила Жаклин. — Может, служебные обязанности не позволяли вам сделать это?

— О-обязанности? К-какие обязанности? — И Барков с живостью выпрямился. — Д-да я…

— Знаете, что мы сейчас сделаем?! — воскликнул Анжели, желая отвлечь гостя от пьяного бахвальства. — Мы выпьем вина! Правда, благородная Жаклин?

Не говоря ни слова, Жаклин взяла в руки серебряный колокольчик, чтобы позвать служанок, но Анжели опередил ее:

— Нам с Александром Васильевичем хотелось бы, чтобы вино принесли вы, прекрасная госпожа.

Жаклин встала и нехотя пошла на кухню.

— Позвольте вам помочь! — воскликнул Анжели и поспешил за ней, оставив капитана в одиночестве дремать за столом.

Они вошли в кухню. Жаклин, едва сдерживая себя от рыданий, взяла графин и три бокала. Она развернулась, чтобы идти к столу, но Анжели загородил проход и тихо рассмеялся:

— Ну что, ты рада гостю, госпожа, не правда ли?

— Чтоб ты сдох, свинья! — прорычала Жаклин, едва не выронив графин. — Чего ради ты притащил ко мне этого пьяного выродка?

— Отныне он твой «пылкий» возлюбленный, госпожа Аннушка! — сделавшись серьезным, объявил ей Анжели. — Ты будешь делить с ним постель и все то, что я тебе, разумеется, скажу!

— Это невозможно! — сверкнув глазами, яростно воспротивилась Жаклин. — Ты что, не мог подобрать для него подходящую шлюху?

— Пойдешь к нему прямо сейчас! — грозно сказал Анжели.

— Но он же пьян, как свинья? — залилась слезами она. — Он же…

— Хорошо, — нехотя согласился Анжели. — Подсыпь в вино снотворного и дай ему выпить. Но только не думай, что будешь поступать так всегда, — предупредил он, — только сегодня и никогда больше!

— Было бы приятнее для меня подсыпать ему яда, — всхлипнула Жаклин. — Я бы с удовольствием это сделала!

— Тебе только позволь, и ты отравишь все человечество, — ухмыльнулся язвительно Анжели. — Но такого позволения от меня не дождешься. Барков поспит с тобой на твоей постели. А утром ты сделаешь все, чтобы убедить его, что он показал себя достойным мужчиной!

— Я не сделаю этого, — бурно возразила Жаклин.

— Тогда я убью тебя, кукла, — плотоядно оскалился Анжели.

Улыбка француза была настолько многообещающей, что не оставалось никаких сомнений, что он поступит именно так.

Граф Артемьев готовился к отъезду. Но у него все валилось из рук. Он останавливался, вздыхал и снова принимался складывать необходимые в дороге вещи. Его грызла совесть. Да и как не грызть? Обычно по дому, точно песня соловушки в лесу, разносился веселый Машенькин голос. А что сейчас? Пустота, безмолвие в покинутом им доме, будто покойник в нем. Слезы навернулись на глаза Александра Прокофьевича. Он опустил руки, задумался. О дочери, судьба которой все еще не известна; о сыне, о существовании которого он узнал слишком поздно. Медленно скатилась по его лицу скупая слезинка…

Александр Прокофьевич унесся в далекое прошлое. Вспомнил, как женился, как любил жену, как родилась у него дочь. Как он сходил с ума от радости, как убаюкивал, нянчил ребенка. Хорошо тогда было! И позже, когда Машенька начала ходить, говорить. Как радовался он тогда!

Граф вспомнил, как лишился жены, как болело за нее сердце, когда она, бедняжка, умирала от неизлечимой болезни, как убивался по ней.

Но она оставила ему частичку себя — красавицу Машеньку. Вспомнил, как росла она в отчем доме, точно прекрасный цветочек; как он наслаждался, наблюдая за ней. Он готовил прекрасное будущее для своей Машеньки! А потом пришла беда, и все пошло прахом.

Александр Прокофьевич смахнул слезу. Он вспомнил Чертовку — блудную жену покойного брата. Эта падшая женщина склонила к бессовестному сожительству его сына Архипа. Она затащила юношу в постель, воспользовавшись своей властью над ним. Брат, узнав об измене жены, благоразумно не обрушил свой гнев на безвинную голову Архипа, а поступил великодушно, отпустив парня на волю.

Узнав об этом, Чертовка взбесилась. Она безжалостно убила своего несчастного мужа. Александр Прокофьевич уличил ее в этом злодеянии, но наказания за убийство она не понесла. Чертовка просто сбежала в неизвестном направлении, нанеся ему сокрушительный удар в сердце, похитив его дочь.

С тех пор, потеряв покой и интерес ко всему, Александр Прокофьевич искал девочку. Для этого он сделал все, что только мог. Он подключил к поискам Тайную канцелярию, с высочайшего позволения самой государыни императрицы. Но все было тщетно. Чертовки и след простыл, словно она растворилась в воздухе вместе с Машенькой.

Потратив на безуспешные поиски долгие годы, ему удалось напасть на след. Но нетерпение и страстное желание поскорее встретиться с Машенькой навредили ему. Не послушав предостережения капитана Баркова, отговаривавшего его от поспешных действий, он нанес визит Чертовке… Результат оказался плачевным. Дочку он не нашел и сам едва не распростился с жизнью.

Размышляя таким образом, граф даже не заметил, как к нему подошел Ларион Санков. Казак тихо присел рядом.

— Может, приляжешь, Ляксандр Прокофьевич? Уже утро скоро, а вы глаз не сомкнули.

— На том свете выспимся, — нехотя возразил граф. — Да и не спится мне чего–то. — Он кивнул на храпящего в углу у печи слугу. — Вон, Демьян за двоих нас отоспится.

— Может, и мне с вами зараз поехать? — спросил Ларион. — Далека дорога–то и небезопасна!

— Нет, оставайся дома, — ответил граф, махнув рукой. — Демьян десятка солдат один стоит!

— Один, он и есть один, — промолвил Ларион угрюмо. — Вы не знаете, Ляксандр Прокофьевич, как ловки кыргызы, черти окоянные. Оне издали так спеленают вас с Демьяном зараз арканами, что и пикнуть не успете!

— Типун тебе на язык! — ухмыльнулся граф. — Если судить с твоей колокольни, то и ты мало чем помочь сможешь. Мы с Демьяном как–нибудь доберемся.

— Тебе видней, Ляксандр Прокофьевич, — тяжело вздохнул казак. — Я вот об Архипе обспросить хотел, — сказал Ларион.

— Замолчи! — нахмурился граф. — Тяжко вспоминать о нем мне.

— А об Машеньке? — задал еще более тягостный для Александра Прокофьевича вопрос Ларион.

— Тебе что, больше спросить не о чем? — возмутился граф.

— Нет, — виновато ответил казак. — Все детки ваши в башке моей занозами сидят. Архипушку–то ужо не возвернешь, царствие ему небесное! А вот Машенька…

— Что «Машенька»? — смерил его тяжелым взглядом граф. — Жива она. Понял?

— Как не понять, — пожал плечами Ларион. — Вот только…

— Верну я ее, слышишь, — едва не закричал Александр Прокофьевич, но сказал тихо. — Еще немного подождать приходится, но второй осечки не допущу!

— Вы не пужаетесь врагов, это хорошо, — сказал Ларион. — Пусть они дрожат перед вами. А вы–то еще возвернетесь сюда, в городок наш Сакмарский, Ляксандр Прокофьевич?

— Вернусь! Дел много у меня здесь появилось вдруг.

— Это верно, — согласился Ларион. — Вот только с Мариулой помирись, Ляксандр Прокофьевич. Негоже в дальний путь ехать, покуда ведунья на тебя зло держит!

— Ты считаешь, что старуха затаила на меня зло? — удивился граф.

— Да кто ее знат, — уклончиво ответил казак. — Она–то бабка невредная, но это для казаков. А тебе вот возьмет да и пошлет вслед проклятие. С этим шутковать негоже, послухай слово мое верное, Ляксандр Прокофьевич!

Граф задумался. Разговор с Мариулой на кладбище отложился в его сердце тяжелым осадком. Ссориться с ведуньей не входило в его

планы, но получилось так, что он своими словами действительно ее обидел.

— Я заеду к ней, — сказал он Лариону. — Видит Бог, я сделаю все, чтобы вымолить прощение.

За окнами занималась заря. Пронизывая дальние облака, первые лучи ударили в окна, и свет лампы потускнел. Ларион задул ее и приоткрыл дверь. В избу ворвался свежий утренний ветер.

Демьян сладко потянулся и встал с кошмы.

— Ну что, пора? — спросил он.

— Покорми Демьяна, Ларион, а я обойдусь, — отмахнулся Александр Прокофьевич. — Только от молочка, пожалуй, не откажусь.

Он вышел во двор. Ларион седлал лошадей, а Демьян пристраивал к седлам кожаные сумки с провизией. Решив не отвлекать их, граф проследовал дальше по двору и увидел жену Лариона, Клавдию, которая, сидя на корточках под навесом, доила корову.

Граф подошел ближе и остановился. «Хорошая хозяйка у Лариона», — подумал Александр Прокофьевич. Молоко струйками лилось в ведро и пенилось. Поглаживая корову по лбу и шее, граф посмотрел на Клавдию:

— Спасибо за хлеб–соль, хозяюшка!

Казачка повернула к нему веселое лицо, раскрасневшееся от утренней прохлады.

— Лишь бы вы довольны остались, барин. А кушанья нам не жалко, лишь бы в толк пошло!

— А мне всегда все в толк идет, — улыбнулся граф. — Вот и жду я молочка, чтобы здоровье поправить.

Не дожидаясь, пока молоко поднимется вровень с краями, подошедший Ларион взял ведро и подставил второе.

— Айдате в избу, Ляксандр Прокофьевич, дочка, поди, уже чай сготовила, — сказал казак графу.

— Нет уж, давай–ка хозяйку дождемся, — ответил тот.

Когда они вошли в избу, чай был уже заварен, а на столе красовался круглый поднос с тремя чашками сливок и большими лепешками.

— До Оренбурга я с атаманом вас сопровожу, — отхлебывая горячий чай из пиалы, сообщил Ларион. — Он ужо скоро к избе подскачет!

Отправляя в рот кусочки лепешки, накрошенные в чашку со сливками, граф подумал, что хорошо было бы присоединиться к соляному каравану, который как раз, по его подсчетам, должен был следовать на Москву. Осушив до дна крынку молока, он поднялся из–за стола и громко объявил:

— Ну, господа, все! Кланяемся в пояс хозяевам и едем.

* * *

Мариула не спала всю ночь. Она чувствовала, что враждебные потусторонние силы действовали все смелее и смелее. Мариула с тревогой думала об этом. Нужно было поделиться с кем–то своими мыслями. Может быть, навестить соседку?

К утру усталость взяла свое, и Мариула не помнила, как и когда уснула. Ее разбудили конский топот и громкий крик.

Поднявшееся уже высоко солнце заливало ярким светом двор и крыльцо, и Мариула отчетливо разглядела Лариона, графа и его огромного слугу, державшего за поводья оседланных лошадей.

— Проститься вот заехал, — сказал граф, как только увидел ведунью. — И прощения попросить!

Мариула открыла дверь:

— Что ж, проходите.

— А мне здеся остаться, Ляксандр Прокофьевич? — спросил слуга, стоявший с лошадьми.

— Ты привяжи их, касатик, и тожа заходи, — вместо графа ответила Мариула.

Гости расселись вокруг стола, но от чая отказались.

— Ты пришел узнать о судьбе дочери, барин?

— Да, — ответил удивленно граф. — И еще хотелось бы принести вам извинения за недостойное поведение на кладбище.

— Ну что ты, барин, — улыбнулась Мариула. — Я и не серчала вовсе. Да и ты не в себе был.

Александр Прокофьевич занервничал. Слова ведуньи уже произвели на него впечатление.

— Я знаю, что ты считаешь моего сына живым, — сказал он, волнуясь. — Но кого схоронили тогда вместо него?

— Плохого человека, — ответила Мариула. — Как он нашел свою смерть, я не ведаю, но только ведаю, что не Архипушка землицею

присыпан. Верь мне! — вздохнула Мариула, беря карты и поудобнее располагаясь за столом. — За сына молись и за дочку молися!

— А она что, жива? — оживился граф. — Скажи мне о ней все, что только сможешь.

Он внимательно следил за тем, как ведунья раскладывает по столу карты, как водит по ним указательным пальцем, что–то бормоча себе под нос. Граф со страхом ожидал предсказания, которое, как он был уверен, не могло быть обнадеживающим.

Но Мариула приятно удивила его. Собрав карты в колоду, она уложила ее символами вниз на лежавшее рядом зеркальце, после чего встала и перекрестилась, глядя на образа.

— Все у тебя сложится хорошо, барин. — Мариула пристально посмотрела в глаза графу. — То, что сказали мне карты, открыть тебе мне неможно!

— Но почему? — возмутился граф.

— Потому что ты захочешь изменить судьбу, барин, — загадочно ответила Мариула. — А судьба не терпит вмешательства и все делает наперекор! И никогда не гадай на судьбу, барин, — прогадаешь! Довольствуйся тем, что от меня услышал.

— Так я не услышал ничего, — нахмурился граф, едва сдерживая закипающую внутри ярость. — Пусть все сложится у меня плохо, лишь бы…

— Не говори эдак, барин! — прикрикнула на него Мариула. — Не желай себе самому худа, не то беду накличешь! Хочешь деток увидеть — верь и молись! Все мы под Господом ходим. И только Творцу ведомо, как поступить с детьми своими!

Александр Прокофьевич задумался. Но думал он недолго. Легкое прикосновение руки Мариулы вернуло его к действительности.

— Ты шибко–то не тужи, барин. Побереги себя. Тебе еще много чего вынести придется. Но ты сильный и светлый человек, а таких Господь любит!

— Хорошо, спасибо, что хоть надежду мне вернула, — тяжело вздохнул граф. — Сколько я тебе за гадание должен?

— Деньги мне ни к чему, — ответила Мариула и тут же -.просила: — Вот только просьбу мою к тебе исполнишь?

— Все, что смогу, исполню.

— Нет, ты слово мне дай, крепкое, нерушимое, — сказала ведунья. — Честное, дворянское.

— Я даю такое слово лишь тогда, когда уверен, что могу сдержать его! — сказал заинтригованный Александр Прокофьевич.

— Будь уверен, посильно тебе исполнить то, о чем просить хочу! — еще больше озадачила его своими словами ведунья.

— Ну, хорошо, даю тебе слово! — вынужденно согласился граф. — Перед Господом Богом даю!

— Тогда перекрестись перед образами.

Александр Прокофьевич, повинуясь какому–то порыву, подошел к иконам и неистово перекрестился.

— Будя, верю тебе, барин, вертай за стол.

Граф послушно выполнил приказ ведуньи и занял свое место за столом.

— На–ка вот, возьми. — Мариула вынула из–под скатерти бумажный пакет и положила его перед графом. — Еще вчера к Гордейке Тушканову ходила. Вот он и нацарапал пером на бумаге просьбу мою!

Александр Прокофьевич взял пакет и посмотрел недоумевающим взглядом на Лариона и Демьяна. Не сумев прочесть на их каменных лицах ничего полезного, он решился вскрыть пакет.

— Постой, не делай этого, — остановила Мариула, положив свою мягкую ладошку на его руки. — Не время еще.

— А когда оно наступит?

— Когда судьбы людские вершить начнешь.

— Я не Господь Бог, ты ошибаешься. — Александр Прокофьевич положил на стол пакет и снял с него руки.

— Придет то время, верь мне.

Мариула взяла пакет и вложила его ему в руку:

— Вози его завсегда с собой и храни, как святыню. Опосля он столько счастья тебе принесет, что ничем не измеришь!

— Но как я узнаю, когда его вскрыть можно и прочесть просьбу твою? — засомневался граф. — Я же…

— Времячко то придет, не за горами оно, — заверила его Мариула. — Сердце зараз подскажет, когда вскрыть пакет надобно. А до того, покуда времечко подойдет, ты о пакете и не вспомнишь!

Проговорив это, она повернулась к притихшему Демьяну и одарила его добрейшей улыбкой:

— Чего головушку повесил, казак?

— Да не казак он, а крепостной Ляксандра Прокофьевича, — посчитал нужным уточнить Ларион. — Ты обмишурилась зараз, Мариула.

— А ты не встрявай, стервец, покуда не просят, — с улыбкой пожурила его ведунья. — Раз я сказала, казак, знать, так и быть тому.

— Ну ты и загнула. — Демьян покосился на графа.

— Ладно, жизнь укажет, — покачала головой Мариула. — А девке–то ты по сердцу пришелся, только она об том покуда сама не ведат!

— Ну все, пора прощаться, — решительно вышел из–за стола граф. — Нам еще до Оренбурга добираться, а там…

— Не спеши, барин. Караван с солью токо вечером в Самару поползет. Еще ждать тебе его придется.

— Откуда ты про караван тот знаешь? — опешил Александр Прокофьевич, еще больше уверовав в правдивость предсказаний ведуньи.

— Знаю, — ответила Мариула. — Мне Господь об том шепнул!

— Ну и ну, — развел руками граф, не находя слов.

— И атамана не ждите, — продолжила удивлять всех ведунья.

— Это почему еще? — спросил Ларион.

— Не могет он нынче. Шибко руку ранил Данилушка. Сейчас вот ко мне за леченьем идет.

Словно в подтверждение ее слов, во дворе скрипнула калитка, а через минуту Данила Донской вошел в избу с перевязанной рукой.

— Ну, что у тебя стряслось, сказывай? — спросила его Мариула.

— Оступился я, когда коня запрягал, вот и съерашился наземь, — ответил атаман, морщась от неприятных воспоминаний или от боли.

— А руку об обломок старой косы ранил, — продолжила за него Мариула. — О тот, что у дверей конюшни валялся и который ты еще с лета убрать мыслил.

— Руки не доходили, — буркнул атаман, даже не удивившись осведомленности ведуньи.

— А ты откуда про то знаешь? — вырвалось у графа, но он просто махнул рукой, уже перестав удивляться.

Распрощавшись, все вышли во двор.

— Ну, мы поехали! — сказал Александр Прокофьевич, вставляя ногу в стремя.

— Поехали, — сказал и Демьян, взбираясь на своего коня.

— А ты остался бы, Лариоша! — крикнула казаку Мариула. — С барином и слугою евоным ничего не стрясется. А тебе опосля одному вертаться придется.

Помахав всем остающимся рукой, Александр Прокофьевич повернул коня и подъехал к крыльцу:

— Дай бог, Мариула, чтоб все сбылось, как ты сказала. Я золотом тебя осыплю!

— Скачи с Господом да себя береги, — помахала она рукой. — А золото детишкам передашь своим, когда Господь дозволит вам всем свидеться!

Нага подошел к задней двери кабака и постучал в нее.

Человек, открывший дверь, поторопил его:

— Что же вы? Быстрее заходите, если угодно отдохнуть.

Нага, не задумываясь, переступил через порог и оказался в уже знакомой большой просторной комнате. В ней находились люди с бледными лицами, сидевшие молчаливо, глядя в одну точку, или лежавшие в забытьи.

Нага присел в стороне ото всех на чистый тюфячок.

Приказчик, расстелив перед ним скатерть, поставил на нее чилим.

— Убери, — отказался Нага. — Сегодня я хочу испить отвара.

Приказчик, пожав плечами, ушел, прихватив с собой чилим, но

вскоре вернулся с двумя чашечками опия, который в Средней Азии употребляли как отвар из маковых головок.

Нага пил опий глоток за глотком и опорожнил первую чашку. Тогда приказчик поставил перед ним большую кружку пива.

Допив опий, Нага взял кружку. Вскоре и она опустела.

Нага рассчитался с приказчиком, удобнее расположился на тюфяке и блаженно закрыл глаза. Он был уверен, что только здесь он отдохнет так, как требует его душа. Он чувствовал себя хорошо и спокойно среди окружающих его, таких же, как и он сам, пропащих людей.

Вскоре наркотическое опьянение овладело им.

Медленно, плавно сладкие грезы затуманили сознание Наги. Он увидел себя верхом на великолепном жеребце, в ушах которого ослепительно сверкали крупные бриллианты, сапфиры, рубины. Да и сам он выглядел, как прекрасный принц из восточных сказок. Справа от него слуги гнали огромный табун лошадей и слева — бесчисленные отары овец. Все животные представляли собой калым за красавицу–невесту.

Подъезжая к ставке хана Малой Орды, Нага уже видел довольное лицо своего будущего тестя и видел встречавшую его прекрасную Анию.

— Как долго я тебя ждала, милый! — закричала она, и Нага пришпорил коня, чтобы побыстрее приблизиться к своему счастью.

— Просыпайся, скотина, — вдруг кто–то грубо затряс его за плечо. — Ты опять за свое взялся, дармоед проклятый!

С трудом разлепив веки, Нага осмотрелся. Табуны коней, отары овец, хан, Ания — все растаяло, как хрупкий ледок на жарком солнце. Вместо прекрасных грез возвратилась явь — серая, подлая и гнусная, от которой он хотел убежать подальше и скрыться. Он увидел над собой перекошенное злобой лицо проклятого француза.

— Ты снова за старое взялся, дерьмо? — тряс его за грудки Анжели. — Уже позабыл, когда я подобрал тебя в трущобах Парижа, жалкого, нищего, несчастного, которому за сухую корку хлеба заплатить было нечем?

— А–а–а, это ты! — ухмыльнулся Нага. — Какого черта мешаешь мне отдыхать и расслабляться?

— Ах, ты мразь! — взъярился Анжели и с размаху, от всей души, врезал кулаком в умиротворенную физиономию «лжеяпонца».

Еще находящийся под воздействием опия, Нага не почувствовал силы удара кулака француза. Он лишь улыбнулся разбитыми губами, вытер кровоточащий нос и сказал:

— Я тоже рад тебя видеть, месье Анжели!

— Кретин! — зло бросил Анжели, уяснив наконец, что бессмысленно разговаривать о чем–либо с одурманенным наркотиком Нагой.

Он сгреб его за шиворот и поволок к выходу.

* * *

Жаклин провела бессонную ночь, размышляя с закрытыми глазами, и все время чувствовала себя так, словно находится в эпицентре

землетрясения. Ей казалось, что земля расступается у нее под ногами. Все падает, рушится кругом!..

Теперь она была уверена в том, что Анжели хочет уничтожить ее, растоптать, как сорную травинку в огороде. Этот хитрый лис не устает твердить ей о каком–то деле во благо Франции, но не спешит посвящать в его суть. Жаклин чувствовала себя игрушкой в его руках, ширмой для какой–то грязной игры, которой Анжели готов прикрыться в случае проигрыша.

Жаклин чувствовала себя по–прежнему достаточно сильной, чтобы достойно ответить на пакости гадкого француза. Она вгонит его в гроб, как вогнала туда уже не одного человека. Анжели растоптал ее, уложив в постель с пьяным Барковым. Растоптал ее честь, гордость, превратив в жалкую грязную подстилку.

«Жизнь проходит стороной, — подумала она. — Я одинока, несчастна, покинута!» С ней нет даже Архипа. Ей трудно было осмыслить, что он никогда не принадлежал ей. Ей снова вспомнилось лицо Архипа, каким оно было в тот час, когда Нага приволок его из Сакмарска, и она увидела его. Архип изменился за те годы, что они не виделись. В нем было что–то новое, необычное и неизъяснимо привлекательное. Жаклин была поражена, она готова была умереть у его ног лишь ради одного только его ласкового взгляда, одной радостной, приветливой улыбки. Она все еще любит его и, кажется, не перестанет любить до конца жизни!

Но прежде надо рассчитаться с Анжели. Надо расставить для него силки! Она раздавит француза, как раздавила своего бывшего мужа — Михаила Артемьева. Потом она займется Архипом. Но ему она не причинит зла. Она заставит его любить себя, как когда–то давно…

Всю ночь Жаклин блуждала в потемках своих мрачных мыслей, наталкиваясь на островки воспоминаний и планов, но так и не смогла принять какого–либо определенного решения. Порой она приходила в ужас от своего состояния. Она старалась не поворачиваться, чтобы не видеть храпящего капитана Баркова.

Жаклин дремала, а мысли кружились в ее голове. Но она не могла додумать до конца ни один из замыслов: они возникали и исчезали, не приобретая четких очертаний. Она чувствовала себя усталой, расслабленной, разбитой. За окнами уже розовело утро. Жаклин

заставила себя повернуться и презрительно посмотрела на развалившегося посреди кровати Баркова.

Проснулась она от того, что спавший рядом Барков вдруг вскочил на кровати и полным непонимания взглядом осмотрел спальню. Его блуждающий взгляд остановился на Жаклин, и… лицо капитана вытянулось, а всклокоченные волосы, как показалось Жаклин, зашевелились на его голове.

— Господи, как я сюда попал?! — ужаснулся Барков.

— Пришли ногами, — заставила себя очаровательно улыбнуться Жаклин.

— И… вы меня не вышвырнули на улицу?

— Вы же не бездомная собака, месье Барков, — поощрительно протянула ему руку Жаклин. — В том состоянии, в каковом находились вы, с моей стороны было бы кощунственно указать вам на дверь!

— А как я попал в ваш дом?

— Пришли под руку с месье Анжели.

— А к вам в постель?

Прежде чем ответить, Жаклин заставила себя стыдливо покраснеть и прошептала:

— Вы не оставили мне выбора, месье.

Капитан затрясся. Она увидела, как побелело его лицо и пересохшие от волнения или похмелья губы чуть слышно прошептали:

— Господи, какой же я негодяй! Как я только смог сделать это!

— Вы так настаивали на нашей близости, Александр Васильевич, что готовы были применить силу в случае отказа!

— А ваш слуга Нага? А месье Анжели? Почему они не вступились за вас и не обуздали пьяного мерзавца?

Жаклин усмехнулась. Становилось все интереснее и интереснее! Она готова была до бесконечности разыгрывать из себя бедную овечку, мороча голову ничего не помнящему Баркову.

— Вы овладели мною насильно, месье капитан, растоптав мою честь и достоинство. При этом вы называли меня разными женскими прозвищами, как уличную проститутку. Слава богу, что он отвел меня от извращенческой вашей похоти, месье Барков. Если бы в доме был Нага или Анжели, они бы убили вас этой же ночью, — выдавив из себя слезинку, жалобно проронила она. — Но что могла сделать я одна против грубой силы пьяного чудовища?

Это был уже перебор. Капитан вздрогнул, вскочил с кровати и, позабыв о своей наготе, рванулся к столику, на котором увидел пистолет. Еще мгновение — и он оказался бы в его руках, и кто знает, как поступил бы раздавленный ею Барков.

С ловкостью кошки Жаклин вскочила с кровати. Еще мгновение — и она встала между столиком и Барковым.

— Идите и оденьтесь, месье, — сказала она. — Бросаться в крайности — удел трусливых и глупых людей, Александр Васильевич!

— Вы клялись мне в вечной любви.

— Простите мои пьяные бредни! — смешался Барков.

— Выходит, ваши признания — всего лишь пьяные бредни? — обиженно поджала губки Жаклин.

Барков смутился окончательно.

— Н-нет, нет… Вы меня неправильно поняли, — забормотал он оправдания. — Я действительно люблю вас, Жаклин! Я жить не могу без вас!

— В таком случае я не подам на вас жалобу господину губернатору, Александр Васильевич, — торжествуя в душе, но внешне оставаясь спокойной, сказала она. — Хотя, признаться, собиралась это сделать!

— Господи, я погиб! — воскликнул еле живой капитан и рухнул на колени. — Жаклин! Милая… не губи меня!

Жаклин ликовала. Она просто умирала от счастья, видя свою власть над этим, впрочем, неплохим, но жалким человеком. Удивительно, но в сердце неожиданно шевельнулась жалость к нему.

— Да вы оденьтесь, Александр Васильевич! — напомнила она. — И поспешите на службу!

Все еще не замечая, что он гол и стоит на коленях перед женщиной, капитан молитвенно сложил лодочкой у груди руки и посмотрел на нее снизу вверх:

— Так вы меня простили, прекрасная Жаклин?

— Наверное, да, — ответила она не совсем определенно. — Но вы всегда желанный гость в моем доме, Александр Васильевич!

— Я все еще сплю или наяву слышу это? — изумился капитан.

— Если вы спите, то видите красивый сон, — проворковала Жаклин и вышла из спальни, чтобы не мешать Баркову прийти в себя и одеться.

* * *

День пролетел незаметно. Жаклин до полудня провела в шляпном салоне, а во время обеда с удивлением обнаружила, что Ания отказалась разделить с ней трапезу. Девушка заперлась изнутри и никого не пускала в свои покои. Смутно догадываясь, в чем причина, Жаклин решила больше не тревожить Анию, а свой разговор относительно Наги и его домогательств решила перенести на другое, более подходящее, время.

С наступлением сумерек настроение Жаклин испортилось, а сердце заныло от плохого предчувствия. Она долго ходила по комнате взад и вперед, затем присела в кресло.

Отослав служанок, Жаклин отчетливо поняла, что все рухнуло, что она одинока больше, чем прежде, потому что обманута Анжели и опозорена. Она вскрикнула и закрыла глаза ладонями.

Внизу звякнул колокольчик, затем послышались торопливые шаги по лестнице, и в комнату не вошел, а ворвался месье Анжели.

Жаклин встретила его подчеркнуто равнодушно и враждебно. В сумраке надвигающегося вечера ее лицо было бледным и злобным, глаза горели, как у кошки, покоящиеся на подлокотниках кресла руки были холодны и неподвижны. Анжели от порога поспешил к ней, протянув для приветствия руки. Но Жаклин оттолкнула его.

— Господи, хоть сегодня дайте мне покоя, месье, — холодно сказала она. — Я бы много чем пожертвовала, чтобы век вас не видеть!

— Увы, но это невозможно, — язвительно улыбнулся Анжели. — Но я не задержу вас надолго, госпожа. Только послушаю вас о чудесно проведенной ночи с доблестным капитаном, а заодно и обсудим кое–что с участием Наги.

— Спешу вас разочаровать, месье, — злорадно улыбнулась Жаклин. — Ночь я провела без сна, и только! Нагу вы тоже сегодня не увидите. Ему понадобилась на ночь женщина, и он ушел, чтобы обуздать свою похоть!

— Вот как? — нахмурился озабоченно Анжели. — Но этого чертова бездельника необходимо срочно найти. Мне надо сообщить ему и тебе что–то очень важное!

— Наверное, умер король и во Франции траур! — усмехнулась Жаклин.

— Нет, его величество жив и здоров, — удивился Анжели, не сразу расслышав иронию в словах женщины.

— Тогда скончался всемогущий министр? — захохотала она. — Только такие события вы могли бы назвать очень важными, не правда ли, месье?

— Ладно, — сказал в ответ Анжели, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Я сейчас отлучусь на некоторое время, но скоро вернусь! Тогда мы пошутим все вместе!

— Но я не собираюсь ради вас жертвовать сном, месье, — бросила в спину уходящему французу Жаклин. — Прошу не удивляться, если, вернувшись, вдруг застанете меня в постели спящей.

— Даже не думай о сне, стерва, — взявшись за дверную ручку, обернулся Анжели, — я окачу тебя ледяной водой из ведра. Можешь мне верить!

Вернулся он приблизительно через час. Втолкнув в комнату Нагу, Анжели плотно прикрыл дверь и, видимо, устав, расположился в кресле.

— Ты только посмотри, Жаклин, на этого трутня! — воскликнул он, показав на скорчившегося на полу Нагу. — Этот чертов азиат снова взялся за старое.

— Зачем вы так его? — нахмурилась Жаклин, нагнувшись над телом слуги и помогая ему подняться.

— Как трогательно, черт вас всех подери! — зло рассмеялся Анжели. — Этот выродок снова присел на опий.

— С чего вы это взяли, месье? — удивилась Жаклин.

— Да я только что лично сам вытащил его из борделя. Он набрался опиумного отвара и валялся там в грязи, среди таких же, как и сам, кретинов! И зачем я вытащил эту мразь из помойки?

— Хорошо. Говорите, что хотели нам сказать, и уходите, — раздраженно сказала Жаклин и кивнула на лежащего Нагу. — Ему я передам все, что услышу, слово в слово.

— Иначе, видимо, нельзя, — хмуро согласился Анжели и пристально посмотрел на Жаклин. — Хочу порадовать вас, госпожа, приятной для вас обоих новостью! Завтра утром я убываю в Париж, чтобы повидаться с упомянутыми вами особами.

— Вы? В Париж?! — искренне удивилась Жаклин. — Да этого просто быть не может!

— Мне, конечно, боязно оставлять здесь без присмотра двух отпетых негодяев, — ухмыльнулся Анжели. — Но его величество хочет меня видеть! Вот и приходится на вас «положиться», хотя уезжаю я с тяжелым сердцем!

Француз, глядя на камин, о чем–то задумался. Воспрявшая духом Жаклин собралась было ответить колкостью за колкость, но слова застряли в горле, когда она увидела тихо поднимавшегося с пола Нагу, в руке которого был кинжал.

Жаклин хотела закричать, но ужас сковал ее тело. Она хотела вскочить, но не смогла. Оставалось одно — молча наблюдать, как Нага зарежет опостылевшего француза, а потом помочь слуге надежно спрятать тело.

Осторожно ступая по ковру, Нага тихо приблизился к сидевшему к нему спиной Анжели и занес для смертельного удара руку. Еще мгновение — и…

Прилетевшая с улицы пуля метко поразила руку слуги. Кинжал отлетел к камину, а раненый Нага громко закричал, прижимая к груди кровоточащую руку. Лицо его исказила гримаса боли, а из глаз хлынули слезы.

— Напоследок хочу представить вам своего ангела–хранителя, — объявил, вставая с кресла, Анжели. — Он невидим, но всегда рядом. В этом вы оба только что убедились!

Взглянув на воющего у кресла Жаклин Нагу и на каменное лицо потрясенной произошедшим хозяйки дома, француз театрально всплеснул руками:

— У меня два ангела–хранителя, господа злодеи. Одного я увожу с собой в Париж, а второго, который невидим и метко стреляет, оставляю с вами! Его незримое присутствие вдохновит вас на послушание и отвратит от греховной мысли — сбежать из Оренбурга в мое отсутствие! Очень вас прошу, господа, ведите себя достойно, пока меня не будет в городе. Поверьте, по возвращении мне хотелось бы видеть вас живыми, здоровыми и невредимыми!

Анжели посмотрел на Нагу, который стоял у камина, понурив голову. Затем игриво подмигнул застывшей у кресла Жаклин.

— Не уговаривайте меня переночевать, господа негодяи! И провожать меня тоже не нужно! Дорогу я найду сам, а вам счастливо оставаться. Берегите себя и думайте только о хорошем!

Ания спустилась по каменным ступеням в подвал. В лицо дохнуло затхлым воздухом и удушливой вонью. Она зажгла свечу и осветила узкий сводчатый коридор, где два человека едва могли разойтись.

В глубине коридор был погружен в темноту. Низкие и узкие железные двери у правой стены подвала вели в тесные камеры. Одна из дверей была заперта на большой навесной замок, а вторая — на задвижку.

Ания открыла дверь. Входя в камеру, она низко наклонилась. Стены камеры были сырые и при свете свечи казались зеленоватыми. Пол покрывала зловонная грязь. Свет сюда не проникал.

У задней стены виднелась фигура, сидевшая на корточках. Человек был прикован цепью к стене. Одежда висела на нем лохмотьями, тело местами обнажено. Голова свисала на грудь, руки судорожно впились в грязь.

Ания осторожно присела перед ним на корточки и приподняла его голову. Грязные волосы нависали липкими прядями узнику на глаза. Когда она отвела волосы с его лба и свет свечи упал на лицо, то едва не отскочила в испуге:

— Так вот ты какой? О Аллах всемогущий!

Он понял ее не сразу. Гремя цепью и жмурясь, он повертел головой, после чего тихо ее поприветствовал.

— Я рад, — сказал он, но не договорил. Только сейчас до него дошло, что девушка не снится ему, а действительно находится рядом, в этом сыром каменном мешке.

Архип прикрыл разболевшиеся от света глаза и наобум заговорил о чем–то, возводя таким образом оборонительную преграду для защиты от жалостливых слов посетительницы, которые ожидал сейчас от нее услышать.

В том, что он не ошибся, Ания убедила первой же фразой, полоснувшей его, точно плетка:

— О, Аллах великий и всемогущий, неужели ты человек, а не шайтан?

— Прошу тебя, молчи, — прошептал подавленно Архип. — Я знаю все, что ты хочешь сказать, все, что ты можешь мне сказать, но для меня это не имеет никакого значения…

Он сидел на корточках — жалкий, униженный, цепляясь пальцами за скользкие от жидкой грязи камни пола. Его слезящиеся глаза едва видели расплывчатое лицо незнакомки, которая вторглась в его мрачное жилище. На этот раз ее приход вызвал в нем отнюдь не восторг, а скорее негодование и слезы. Архип испугался: сейчас она наверняка расплачется от жалости к нему!

— Если бы я знала, что мне сейчас делать! Чем мне помочь тебе? Как мне вызволить тебя из этого ужасного места?

Он услышал искренние ноты в ее голосе. Кажется, бедняжка на все смотрит благоразумно. Но как же быть ему? Нужно ли что–то сказать? Или лучше промолчать, пусть все идет своим чередом?

— Ежели ты пожаловала меня жалеть, — сказал он, — то лучше уходи. Единственное, что я терпеть не могу, так это жалости.

Незнакомка промолчала, а Архип вздохнул с облегчением:

— Ну, для чего ты пожаловала ко мне? Охота полюбоваться, как я страдаю?

Лицо молчавшей девушки наконец начало принимать отчетливые контуры. «Да она красавица!» — подумал Архип, а вслух сказал:

— Ступай–ка ты отсель, девица, а то хозяйка спохватится и начнет рыскать повсюду…

Однако незнакомка гордо встряхнула головой:

— Будь добр, не говори глупостей. Если бы я боялась своей хозяйки, то никогда не посмела бы спуститься в этот ад и войти в твою… Э–э–э…

Она замолчала, будучи не в силах подобрать подходящее название его камере.

Нечто в голосе Архипа настораживало ее, и заглушить это чувство тревоги он ничем не мог. Теперь он весь обратился в слух. Он должен был точно знать, что хочет сказать ему эта девица и для чего она пришла к нему во второй раз. Но незнакомка молчала.

Архип вдруг почувствовал усталость — следствие длительного напряжения. Она одолевала его все больше и больше. Недельная работа в кузнице не измотала бы его так, как эти несколько минут общения с загадочной незнакомкой.

— Ну что ты молчишь? Говори, коли пожаловала, или уходи…

Он с такой силой сжал кулаки, что если бы в темнице было светло,

то незнакомка непременно увидела бы, что у него даже суставы на пальцах побелели.

— Если бы я могла тебе помочь! — вдруг прошептала девушка. — Но как? Как?

Того, что ей необходимо было от него услышать, он сказать ей не мог. Да и чем могла ему помочь эта жалкая служанка Чертовки, если она даже не посмела позвать кого–нибудь ему на помощь?

— Потерпи еще немного, и я придумаю, как тебя вызволить, — сказала она. — Я чувствую, что ты ни в чем не виноват и несправедливо заключен в это жуткое место! Наберись терпения и надейся. Скоро я освобожу тебя.

— Легко сказать, — вздохнул он. — Ежели и впрямь мне удастся высвободиться, то Чертовка тебя со свету сживет!

— А я уйду с тобой! — вдруг неожиданно заявила девушка. — Ты возьмешь меня с собой?

Архип вздрогнул. Ему вдруг показалось, что он ослышался или неверно истолковал вопрос незнакомки. Поэтому он посмотрел недоверчиво на девушку и переспросил:

— Ты что, аль впрямь собралась утекать со мною?

— Да! — твердо ответила она.

— И тебя не смущает жизнь с казаком?

— Ни слова больше, — не дав ему договорить, сказала Ания. — Только ответь на мой вопрос, если нетрудно.

— Говори, — прошептал Архип, чувствуя внутри себя что–то такое, чего ему не доводилось чувствовать никогда.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Архипом зовут, — ответил он, глядя на незнакомку каким–то иным взглядом. — А тебя? Назови и мне свое имячко, красавица.

— А-ния, — дрогнувшим голосом ответила девушка, и свеча в ее руке предательски задрожала.

Она попятилась к двери.

— Я пойду. Мне пора, — прошептала Ания на прощание. — Но ты верь мне и жди меня, Архип. Я обязательно освобожу тебя, как обещала!

Она быстро взбежала по лестнице вверх, потушила свечу и вышла из подвала. Осторожно прикрыв дверку, она замаскировала ее ковриком и осмотрелась. Не заметив ничего подозрительного, Ания облегченно вздохнула и задумалась.

Девушка вдруг почувствовала, что ее жизнь стала иной. Она не умела мечтать вслух, но сейчас вдруг ярче и необычайней разгорались ее мечты наедине с самой собою, когда никто не мог подсмотреть ее горящих щек, ее слез, ее тяжелого дыхания. Новая жизнь! А какая она?

— Ну как он там? Жив еще?

Ания вздрогнула. Ноги подкосились, и она чуть не упала на пол, узнав знакомый голос Наги, появление которого возле себя она даже не заметила.

* * *

Первую половину дня Нага провел у врача. Доктор обработал ему рану и перебинтовал. Вернувшись в дом Жаклин, он застал хозяйку в отвратительном настроении, сидящую в кресле и смотрящую в одну точку.

— Вижу, окно, как новое, — сказал Нага, желая положить начало хоть какому–то разговору, чтобы вывести Жаклин из депрессии.

— Столяр приходил, — односложно ответила она, даже не взглянув на Нагу.

— А я вот руку подлечил, — сказал он. — Доктор сказал, что рана пустячная.

Жаклин перевела на него тяжелый взгляд и отвернулась. Когда она заговорила снова, ее голос был сух и недружелюбен.

— Скажи–ка мне, Садык, ты для чего к девчонке навязываешься? Ты что, разницы между собой и ею не видишь?

— А мне таиться нечего. Люблю я ее, и все тут! И отчитываться в том перед тобой не намерен!

Жаклин хищно прищурилась. Пропитанные неприязнью отговорки Наги возмутили ее.

— Хотелось бы мне увидеть лицо хана, когда бы он узнал, кто хочет стать его зятем, — деланно рассмеялась она. — Чтобы он с тобой сделал, Садык, как ты думаешь?

— То же самое, что сделал бы с тобой граф Артемьев, доберись он до тебя, — зло парировал Нага. — А может, ты надеешься, что его сиятельство пощадил бы тебя?

Лицо Жаклин покрылось красными пятнами, и она тяжело задышала.

— Оставь Анию в покое, — зловещим шепотом предупредила она. — Ты же знаешь, что никогда она не будет твоей по–хорошему!

— Я не тот человек, который привык что–то делать по–хорошему, — ухмыльнулся Нага. — По–плохому меня тоже устроит! Я просто завладею ею, и все тут. А благословение ее венценосного отца мне необязательно!

— Да как ты смеешь даже думать об этом?! — возмутилась Жаклин.

— Не тебе меня судить, Аннушка! — огрызнулся Нага. — Если сравнить мои грязные делишки с твоими, я буду выглядеть жалким щенком, а ты безразмерным чудовищем!

— Если не оставишь девушку в покое, я раздавлю тебя, раб! — прорычала Жаклин. — Мне ее доверили под опеку, и я не допущу, чтобы хоть кто–то мог коснуться ее хоть пальцем вопреки ее желанию!

Нага следил за каждым жестом Жаклин и чувствовал, что весь дрожит и почти теряет сознание. Кровь бросилась ему в голову, все тело напряглось, мышцы стали твердыми, как камень.

— Чего ты за нее уцепилась, скажи? — едва владея собой, спросил он. — Давай сядем и спокойно все обсудим. Согласна?

— Существует что–то такое, что мне именно с тобой надо обсудить? — насторожилась Жаклин.

— Считаю, что существует, — уже более спокойно и уравновешенно ответил Нага. — Нам пора задуматься о спасении наших жизней!

— Ты думаешь, нам что–то угрожает?

— Да.

— И что же?

— Весь мир!

Жаклин выжидательно смотрела на Нагу. Лицо у нее было, словно восковое, она зябко куталась в шаль. Женщина казалась живым олицетворением отчаяния. Нага истолковал ее молчание по–своему и продолжил:

— Мне начинает казаться, что вот–вот под нашими ногами загорится земля. Нам пора уносить ноги подальше от Оренбурга. Иначе…

Нага замолчал и прислушался. Ему показалось, что он слышит шаги на лестнице. Но скоро он успокоился:

— Прежде всего нам угрожает этот чокнутый француз Анжели. Он знает многое как про тебя, так и про меня. А потому опасен. Меня он за человека не считает, а тебя… А тебя и того хуже! Анжели бесцеремонно заставил тебя делить постель с Барковым! Может, я ошибаюсь, но тебе не очень–то нравится терпеть это?

— Не меньшую опасность для нас представляет и капитан Барков, — продолжил тот. — Он не просто адъютант его превосходи–тельства, а человек из Тайной канцелярии. Его интересую не я, а ты, Аннушка! Но больше, чем ты, ему нужна девочка. Мне думается, что он только ради ее поисков прибыл в Оренбург!

— Если все так, как ты говоришь, то мы действительно висим на волоске от гибели, — согласилась Жаклин. — Ты хочешь что–то еще добавить, Садык?

— А еще меня страшит отсутствие сведений о графе Артемьеве, — продолжил Нага. — Калык исчез. Он ничего не стоит, но граф и его слуга могли по дороге освободиться, убить Калыка и где–то затаиться. Если это так, то надо ждать и от него неприятностей! К следующей встрече граф подготовится более основательно и не оставит нам никаких шансов!

— Ты прав, прав, прав! — воскликнула Жаклин. — Что же нам делать, Садык? — спросила она жалобно, глядя на Нагу, как на своего спасителя. — Боже, я умираю от страха!

— А вот этого делать не следует, — усмехнулся тот, довольный впечатлением, которое сумел произвести на эту злобную истеричку. — Нам надо немедленно уходить, пока Анжели скачет в Париж, граф Артемьев безмолвствует, а капитан Барков пытается навести мосты к твоему каменному сердцу!

— А ты позабыл про ангела смерти, которого оставил Анжели? — прошептала Жаклин. — Он же убьет нас!

— Да плевать я на него хотел, — неподдельно весело рассмеялся Нага. — Этот «ангел» смертен, как и мы с тобой, Аннушка! Мы обведем его вокруг пальца, вот увидишь!

— Когда же мы бежим? — спросила Жаклин с таким видом, словно была готова убраться из Оренбурга прямо сейчас.

— Не спеши, Аннушка, мы еще не обговорили детали, — ответил загадочно Нага. — Мы еще не обговорили, кого и что возьмем с собой, и не составили плана! Из Оренбурга бежать можно только в двух направлениях — на Яицк или в сторону Самары. Куда именно, нам и предстоит выбрать!

— Конечно, в сторону Самары! — воскликнула Жаклин. — Только из Самары мы можем перебраться во Францию!

— Разумно, — согласился Нага, думая о чем–то.

— Но для этого нам понадобится хороший экипаж, способный везти четверых человек!

— И это разумно, — согласился машинально Нага, но тут же опомнился: — Ты что, собираешься тащить за собой этого полудохлого Архипа?

— Это мое условие! — твердо заявила Жаклин. — Ты берешь с собою ханскую дочку, а я — Архипа!

Нага на минуту задумался. В его голове, видимо, быстро созрело какое–то решение, и он утвердительно кивнул:

— Хорошо, договорились!

Вместо того чтобы порадоваться, Жаклин насторожилась. Ей почему–то показалось, что Нага неискренен! Решив не доверяться ему полностью, она мило улыбнулась:

— Нам надо подумать об экипаже и о деньгах, которые нам необходимы!

Нага пододвинул к ней свое кресло, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. Он увидел, что Жаклин, несомненно, уверена в том, что говорит: выражение лица было спокойным, как у человека, пришедшего к определенному решению, обладающего твердой волей и выдержкой. Нага решил, что момент самый подходящий, и рискнул задать вопрос, который уже давно томил его алчное сердце:

— Ты знаешь, где прячет золото этот проклятый француз?

— Если бы знала, то меня уже давно не было в Оренбурге!

Ответ Жаклин разочаровал Нагу. На этот раз он задумался надолго. По его озабоченному виду было понятно, что прозвучавшая новость ошеломила его.

Шло время. Нага и Жаклин молчали, погрузившись в свои мысли. Нага ходил по комнате взад и вперед. От камина послышался бой часов, и снова тишина, такая глубокая тишина, что, казалось, можно было потрогать ее рукой. И Жаклин, и Hare думалось, что жизнь замерла в ожидании первого пения петуха, которое разбудит их, нарушив очарование.

Внезапно Нага стал думать вслух: «Без золота не стоит и мыслить о бегстве!»

— Что ты только что сказал? — спросила Жаклин.

— На улице уже темно, обговорим детали в следующий раз.

Он шагнул к двери. Но прежде чем открыть ее, обернулся:

— Ложись спать, Жаклин, а я прогуляюсь и подумаю, как нам все обставить!

* * *

Нага, сильно раздосадованный, вышел на улицу, чтобы немного развеяться и освежиться. Проходя мимо сквера, он, к своему неописуемому удивлению, увидел, что на скамейке сидит тот самый цыган, который доставил ему столько неприятностей. При виде его в груди Наги вдруг вспыхнула вся накопившаяся в нем злоба.

— Ты, собака! — заорал он на цыгана. — Как ты еще осмеливаешься показываться мне на глаза? Что тебе здесь нужно?

Тот не спеша повернулся к разбушевавшемуся Hare.

— А–а–а, это ты, господин? — сказал он. — Ты позабыл заплатить мне деньги. Вот я за этим и пришел.

Лицо Наги позеленело от злости.

— Наглый бродяга! Сейчас я вышибу из тебя душу и отрежу твой поганый язык!

— Я позволю сделать со мной, что захочешь, — сказал с едкой ухмылочкой цыган. — Но лишь тогда, когда получу с тебя долг!

— Не имею понятия, о каком долге идет речь! — хмыкнул Нага. — Ты, наверное, хочешь получить с меня плату за то, чего так и не сделал?

— Как это не сделал? — искренне удивился цыган. — Я же привел гадалку, как мы и уговаривались. И не моя вина в том, что правда из уст Ляли так разозлила твою хозяйку.

— Если ты не находишь своей вины в случившемся, выходит, виноват в нервном срыве хозяйки я? — разозлился Нага. — Это не я, а ты мне должен, скотина! Так что не взыщи.

Цыган нахмурился и, быстро присев, выхватил нож из–за голенища сапога.

— Заплати мне, слышишь! Не гневи, Христом Богом прошу.

— Хорошо просишь, искренне, — хмыкнул Нага, глядя на нож. — Разве можно отказать хорошим людям…

Он достал из кармана кошель и, пристально глядя в глаза цыгану, швырнул золото ему в ноги:

— Вот, пожалуйста. Там чуть больше, чем я тебе обещал.

Но цыган не спешил поднимать кошель. Он осторожно осмотрелся, но, не увидев никого, кто бы поздней ночью мог прийти на помощь к Hare, немного успокоился. Цыган осторожничал недолго. Уже скоро пробудившаяся внутри жадность взяла верх над всеми остальными чувствами, и он присел на корточки.

Сжимая в одной руке нож, а другой шаря по земле, Вайда продолжал смотреть на стоявшего рядом Нагу, готовясь отразить любую попытку нападения. Но Нага был неподвижен. Он стоял не шевелясь, словно его уже перестали интересовать находящиеся в кошеле деньги. Но его поведение было обманчиво. И это вскоре испытал на себе цыган. Лишь на миг оставив Нагу без внимания и переведя взгляд на землю, чтобы отыскать кошель, он тут же вскрикнул от сильного удара в голову и рухнул на землю.

— Вот так убогих лечат! — воскликнул Нага, дуя на ушибленную руку. — Прибить бы тебя, да мараться неохота.

Он нагнулся, подобрал кошель и развернулся, чтобы уйти из сквера. Но внезапно пришедшая в голову мысль остановила его. Нага склонился над цыганом и, ухватив его за ворот куртки, резко встряхнул.

— Очнись, козел бродячий, — сказал он и добавил: — Если жить хочешь!

Цыган открыл глаза и глубоко вздохнул. Увидев перед собой бледное, освещаемое лунным светом лицо Наги, он съежился и притих.

— Вот так–то лучше, — зловеще прошептал тот и поднес к лицу цыгана злополучный кошель. — Он твой, если еще поработаешь немного.

— А если я откажусь? — полюбопытствовал не от избытка храбрости, а скорее от жуткого страха цыган.

— В лучшем случае я обвиню тебя в нападении на меня, — заверил его не внушающим сомнений голосом Нага, — и сдам властям!

— А в худшем случае? — спросил цыган.

— Я просто тебя убью!

Цыган, видимо, ни чуточки не усомнился в прозвучавшей угрозе, а потому быстро ответил:

— Хорошо. Я согласен!

* * *

Нага возвращался в дом Жаклин в приподнятом настроении. Неожиданная встреча с цыганом отодвинула на задний план клокотавшую внутри злобу на Жаклин. Теперь у него созрел в голове блестящий план, позволяющий без последствий завладеть золотом француза и убраться куда подальше от Оренбурга.

Впереди его ждала роскошная жизнь вдали от России. Шикарные барышни, шикарные развлечения… Те десять бочонков, что хранятся

в подвале, обеспечат его золотом на всю оставшуюся жизнь, даже если он будет проматывать его гораздо больше, чем проматывал когда–то отцовское состояние.

В том, что бочонки набиты золотом, Нага не сомневался. Для каких целей оно было привезено французами в Оренбург, его не интересовало. Анжели и Флоран не посвящали ни его, ни Жаклин в свои планы. Они выносили бочонки из подвала всегда тайно и куда–то их увозили.

— Это судьба! — восторженно сказал Нага сам себе, берясь за дверную ручку. — Это великолепная удача!

Стараясь не будить спящую Жаклин, Нага осторожно открыл дверь. Она с легким скрипом отворилась, и он вошел в узкую прихожую; здесь было совсем темно, и лишь впереди, за лестницей, под полом виднелась слабая, тонкая полоска света, пробивавшаяся сквозь щели подвальной двери. Нага поспешил к ней и, хотя ничего не увидел, так как щели были слишком узкие, услышал женский голосок, донесшийся как бы издалека: у Наги перехватило дыхание, ему показалось, что он узнал голос Ании.

Он попытался открыть дверь осторожно, но возбуждение его было так сильно и напряжение так велико, что он не мог управлять своими движениями. Дверь отворилась с легким скрипом, и Нага очутился на каменной лестнице. Свет, который он увидел, войдя в дом, переместился в глубь подвала. В камере Архипа слышались приглушенные голоса.

В одно мгновение Нага выскользнул из подвала, затворил за собой дверь и спрятался в темном углу у двери в шляпный салон. Он решил дождаться возвращения Ании из подвала и поговорить с ней о тайном свидании с кузнецом.

Ждать пришлось довольно долго. Нага уже начал терять терпение, и в это время дверь открылась, девушка вышла из подвала. Закрыв за собою дверь, она остановилась и о чем–то задумалась. В это время Нага тихо приблизился к ней сзади и спросил:

— Ну как он там? Жив еще?

Ания вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и полным неприязни голосом спросила:

— Что ты тут делаешь?

— Наша беседа с вами была прервана, — сказал вкрадчиво Нага. — Итак, я все еще надеюсь, что вы полюбите меня, принцесса.

— Не полюблю, не надейся! — твердо ответила Ания.

— А тот, кто в подвале? — злобно ухмыльнулся Нага. — Он вам подходит как жених?

— Не понимаю, о чем ты, — озабоченно спросила Ания, но ее дрогнувший голос сказал Hare о многом.

— Тот, к кому вы только что ходили, принцесса, — нищий казак, — с издевкой разъяснил он. — К тому же в него по уши влюблена Жаклин, хотя не пойму, за какие достоинства. А вы знаете, что с вами будет, если она узнает о ваших тайных визитах к этому грязному висельнику? Она найдет способ убить вас, девочка. Да все обставит так, что ее причастность к вашей смерти никто не заподозрит!

— И ты, конечно же, берешься меня от нее спасти?

— Ания, я не могу жить без вас и хочу на вас жениться! Выживший из ума отец лишил меня огромного состояния, но отнять благородного происхождения был не в силах. Уже скоро я верну себе и деньги, и имя, а потом мы уедем с вами за границу!

Девушка ничего не успела ответить Hare. Она даже не успела вникнуть в смысл сказанного, как вдруг…

— Кто там? — прозвучал со второго этажа властный голос Жаклин, заставивший Анию вздрогнуть и напрячься.

— Кто там? — более требовательно повторила Жаклин.

С минуту в коридоре царила глубокая тишина.

— Мне страшно, — прошептала Ания испуганно.

Она услышала звук взводимого курка пистолета, после чего послышался звук легких шагов по ступенькам.

— Это я, Жаклин! — неожиданно выкрикнул Нага и поспешил по лестнице к ней навстречу. — Прости, если потревожил твой сон.

— А с кем ты разговаривал? — спросила она, остановившись. — С тобой кто–то пришел?

— Нет, это всего лишь я мыслил вслух.

С замирающим сердцем Ания дождалась, когда Нага уведет Жаклин с лестницы в ее апартаменты, и поспешила в свою комнату. Ей хотелось быстро раздеться и юркнуть в постель под теплое одеяло. В голове билась одна мысль: «Почему Нага это сделал?!»

Капитан Барков не находил себе места. Он ходил по кабинету, сидел в своем кожаном кресле, опять ходил. Что делать? У него не спрашивали разрешения, ему приказывали.

Однако непредвиденные события только разворачивались…

В кабинет Баркова без предупреждения и стука вошли два офицера.

Один был высокий, в мундире улана, другой в форме артиллерийского капитана; первый — с озабоченным лицом, второй — решительный, с хозяйскими жестами, вел себя как дома.

— Проходите, господа, садитесь, — сказал им капитан, указывая на диван и стулья. — С чем пожаловали, позвольте полюбопытствовать?

Высокий офицер криво усмехнулся и сказал второму, как будто Баркова не было в кабинете:

— Ну вот, Антон Семенович, занимайте свое место, которое прямо сейчас освободит Александр Васильевич!

Барков, чуя недоброе, но еще не веря в свое предчувствие, привстал и снова сел в свое кресло. Офицеры расселись на стульях, поставленных у стола для посетителей.

— Ну-с, — сказал он, — надеюсь, вы объяснитесь, господа, кто вы и откуда прибыли?

Он еле сдерживался от желания немедленно выставить этих людей за дверь, но…

Офицер в мундире улана раскрыл принесенную папку, быстро перебрал бумаги, вынул одну из них и передал Баркову.

Александр Васильевич быстро прочитал документ и все понял. Губернатор отстраняет его от занимаемой должности и откомандировывает в Самару.

Буквы стали прыгать и расплываться перед глазами.

Что это значит — отстранить! С надменным видом он выпрямился:

— Откуда у вас эта бумага, господа? Утром, на совещании, его превосходительство мне ничего о смещении с должности не говорил.

— К сожалению, мы приехали немного позже, — ответил майор в форме кавалериста. — А сейчас освободите свое место, Александр Васильевич. Вы прочли документ о назначении на вашу должность Антона Семеновича!

Барков не выдержал и рассмеялся:

— Вот так вот и сразу? Интересно, что за силы до меня добрались?

Майор поднялся с кресла, обошел стол и бесцеремонно взял под руки Баркова и приподнял его из кресла.

— Освободите место, капитан, Антону Семеновичу надо работать.

Барков одернул на себе китель, выпрямился, даже не подозревая, как смешно смотрится со стороны, и крикнул:

— Я буду жаловаться! Губернатору! В Петербург!

— Никуда вы не пойдете, Александр Васильевич, а уедете в Самару, — сказал Антон Семенович. — Вот прочтите приказ и уходите!

Офицеры рассмеялись. А у Баркова язык прилип к гортани. Прочитав приказ и не обронив больше ни слова, он направился к двери. Он лихорадочно соображал, как лучше себя вести, и вздрогнул всем телом, когда его остановил невежливый окрик:

— Стойте, Александр Васильевич!

— Что–то еще? — с суровым лицом обернулся Барков.

— Передайте ключи от столов и двери кабинета.

Барков пошарил в карманах кителя, вынул связку ключей и швырнул их на стол.

— Берите, пользуйтесь, господа, — сказал он. — Пусть они принесут вам удачу!

— Возьми–ка еще вот это, — улыбнулся майор, подойдя к Баркову и вложив ему в руку пакет. — Дома почитаешь.

— Это еще что? — удивился бывший адъютант и тут же добавил: — Очередной плевок мне в лицо?

Офицеры промолчали, хмуро глядя на него. И Барков, прибавив шагу, вышел на улицу. Здесь он огляделся и с грустью осознал, в каком дурацком положении вдруг оказался.

Он с деловым видом шел по городу, и никто не знал, какие муки терзают его ранимую душу. Он вытирал пот на лбу и шел быстро, будто торопился по важному делу. Он долго бродил по улицам города, а волнение никак не проходило. «Какое унижение!» — подумал он.

За две улицы до дома он, однако, снова повернул за угол и пошел в другую сторону. Он вспомнил про пакет в кармане, голова пошла кругом. Надо было его прочесть, но не было подходящего места. Не на улице же читать государственный документ.

За гостиным двором тянулись узкие и безлюдные улочки. Они путались, переплетались в клубок, разбегались и снова перекрещивались. Подул холодный осенний ветер и принес с собой мокрый снег. Капитан устал, продрог; на нем не было ничего, кроме треуголки на

голове, шпаги, кинжала и суконного кителя. На углу он остановился и продумал все еще раз.

Нет, никакой пользы не будет от того, что он простоит здесь до следующего утра. «Прочту–ка я письмо!» — подумал Барков, вынул из кармана пакет и замерзшими, плохо слушавшимися пальцами сломал печать.

Читая строки письма, написанные казенным каллиграфическим почерком, капитан изменился в лице. Несмотря на резкое похолодание, все тело обдало жаром, да так, что испариной покрыло лицо. Быстро осмотревшись, он убрал письмо в карман и задумался.

Ветер подул сильнее, и снег усилился. Обдумывая прочитанный текст, Барков поднял воротник кителя и зашагал домой. Спустя полчаса он свернул на центральную городскую улицу. На ней тоже было пусто. Ни души. Окутанный пеленой густого снега, на столбе возле шляпного салона горел фонарь. Барков еще раз оглянулся, и, хотя вокруг было по–прежнему тихо и пусто, сердце его заныло от предчувствия чего–то дурного, едва он взялся за ручку двери дома Жаклин.

* * *

Дверь оказалась запертой изнутри, но капитан знал, как ее можно открыть, не беспокоя хозяев. Нащупав пальцами небольшое отверстие, он вставил туда кончик кинжала. Вскоре задвижка была отодвинута, а дверь открылась.

«Вот и замечательно!» — подумал он и, придержав висящий над головой колокольчик, вошел в прихожую. Барков сам не знал, что делал, но что–то внутри подсказывало, что именно так он и должен был сейчас поступить.

— Кто там? — послышался сверху окрик.

Барков и не подумал отвечать. Он затворил за собой дверь и двинулся вверх по лестнице неслышными шагами. Ощупью, наугад Барков поднимался все выше и выше. Вскоре он споткнулся о какой–то предмет. Ощупав его, понял, что это планка, прибитая над последней ступенькой, после которой, как он помнил, простирался пол коридора второго этажа. При тусклом свете, проникавшем с улицы через крохотное окно, он разглядел двери, из которых одна вела в покои кайсацкой княжны, другая — в покои Жаклин. У второй двери капитан остановился и посмотрел в замочную скважину. За

дверью чернела непроглядная тьма, но Баркову показалось, что оттуда доносятся голоса. Некоторое время он колебался — войти ему в эту дверь или немного подождать?

— По–моему, дверь все же кто–то открывал. Наверное, это служанка Айни — она вечно подглядывает и подслушивает, — возмущалась Жаклин.

— Дорогая моя, я вас понимаю.

— Так что, приступим к обсуждению деталей? С чего начнем?

— С денег!

— У меня есть немного золота. Нам на первое время хватит!

— Твои шутки уместны не всегда, Аннушка! — весело рассмеялся Нага. — Но если ты говоришь мне это всерьез, то круглая дура!

Тон у Наги был такой сердечный и невинный, голос такой мягкий и нежный, что никто не мог бы усомниться в доброте его сердца.

— Но я действительно не знаю, где Анжели прячет золото! — возмущенно воскликнула Жаклин. — В моем доме нет его!

— А я склонен думать, что ты ошибаешься, — уверенно сказал Нага.

У Баркова, который все это слышал, вдруг защемило сердце. — Золото французов хранится в тех самых бочонках, которые сложены в подвале. Ты вспомни, сколько они бочонков привезли?

— Много, — задумчиво ответила Жаклин.

— А сколько вывезли?

— Тоже много.

— А сколько осталось?

— Десять бочонков.

— А почему они остались и не вывозятся?

— Наверное, надобности пока нет, — ответила Жаклин с сомнением.

— Золото в этих бочонках, — сказал Нага убежденно. — Более надежного хранилища для него подыскать было бы трудно. Вот француз и убедил тебя, что оставшиеся бочонки тоже забиты медью!

— Значит, Анжели мне лгал, говоря, что еще не привез золото из Франции? — робко спросила Жаклин.

— Вот именно! — хмыкнул Нага. — Анжели уехал, но, не доверяя нам, вместо себя оставил убийцу, этого «ангела–хранителя», который ждет, когда мы начнем выносить бочонки.

— И тогда он нас убьет?

— Не сможет! Я приготовил для него замечательный сюрприз! — самодовольно усмехнулся Нага и тут же насторожился: — Почему ты так побледнела и глаза твои полны страха?

— Мне кажется, что с лестницы доносится какой–то шорох, — пролепетала Жаклин.

— Неужели ты так пуглива, Аннушка? Там ведь никого нет. Послушай, Жаклин, за то, что я тебя не бросаю, может, откажешься от Архипа?

— Никогда! — на удивление категорично возразила та.

— Жаль, нам будет очень некстати такая обуза.

Из комнаты послышался всхлип.

— Мы же с тобой договорились, Садык, — сказала Жаклин. — Тебе девчонку, а мне — Архипа? Или ты не считаешь Анию обузой для нас?

— Хорошо, черт с тобой, — согласился Нага. — Больше это обсуждать не будем.

Они помолчали, но вскоре заговорили вновь:

— Прежде чем убраться отсюда, хотелось бы посчитаться с капитаном Барковым, — сказал Нага.

— Для чего он тебе сдался? — спросила его полным равнодушия голосом Жаклин.

Услышав, что речь зашла о нем, Барков насторожился.

— Он может спутать нам все карты своим несвоевременным приходом. Анжели подложил его к тебе в постель. А это что–то да значит.

— Не думаю, — усмехнулась Жаклин. — Этот дуралей влюблен в меня. А Анжели решил его приручить с моей помощью и использовать в своей темной игре. Нет, не стоит тратить на Баркова время. Он для нас неопасен!

— А если он явится в час побега? — усомнился Нага.

— Вот тогда и подумаем, что с ним делать, — спокойно, как о какой–то ненужной вещи, сказала о нем Жаклин.

Едва дыша от пробудившейся внутри обиды, Барков услышал тихую возню и смех Жаклин, но смех этот звучал неестественно и невесело. Возня вскоре прекратилась.

— Давай спать, — предложил Нага, позевывая. — Завтра будет тяжелый день. Мне придется много побегать, чтобы все подготовить к отъезду.

— Значит, через три дня? — спросила его Жаклин.

— Да, в ночь с субботы на воскресенье, — ответил, громыхнув стулом, Нага. — Иди ложись, а я проверю внизу двери.

По шуму, донесшемуся из комнаты, можно было догадаться, что слуга идет к двери. Барков молнией метнулся к лестнице и поспешил по ней вниз. Не рискнув открывать входную дверь, скрип которой обязательно привлек бы внимание уже спускавшегося по лестнице Наги, капитан юркнул под лестницу и затаился.

Между тем наступила ночь. Вскоре погас и фонарь на столбе у дома Жаклин. Нага уже давно поднялся по лестнице вверх, и шаги его затихли в покоях Жаклин. А Барков долго еще стоял в потемках под лестницей, смотрел через окошечко над дверью в темное ночное небо и ждал, когда же взойдет его счастливая звезда.

* * *

Встреча с Архипом взволновала ее сильнее, чем Ания могла предположить. Дремавшее в ней чувство вдруг вспыхнуло жарким пламенем. «Нет, это не любовь, — убеждала себя она. — Это всего лишь жалость к несчастному человеку». Она могла не любить Архипа, но быть равнодушной к нему она не могла, не умела. «Как же ему помочь? Неужели нельзя ничего придумать?» Она надеялась, что сможет что–то для него сделать. Но что именно? С прямолинейностью человека, уверенного в своих силах, она решила освободить узника из заточения, чего бы ей это не стоило!

Она впервые вдруг поняла, что такое любовь и участие. Большой, несчастный, посаженный ни за что на цепь, Архип привлек внимание ранее не любившей никого девушки.

Ания думала о нем днем и ночью: почему? Почему? Ведь не в том же дело, что он несчастен и на цепи? Ведь и она несчастна… Почему же столько любви и участия вызвал в ней этот незнакомый человек?

Она присматривалась к Архипу. Говорила с ним. Сам того не зная, он открыл ей секрет простой человеческой теплоты. Лишенный свободы благодаря злой воле Жаклин, он все же умел найти для Ании теплые слова. Он не навязывал ей своих мыслей и не обещал ничего — он сумел нащупать в ней заветную струнку и заставил ее звенеть. У Архипа Ания научилась видеть людей.

Именно у него Ания научилась любить их, и любить по- настоящему, во всей сложности и противоречивости чувства. Это была суровая любовь без снисхождения и поблажек, но пронизанная чем–то необычным; полюбив, хотелось помогать людям, любить самой и быть любимой взаимно…

После встреч с Архипом ей стало уже не так тяжело.

Ания, наивное дитя, выросла под строгим присмотром отца и нежной матери и до поселения у Жаклин не знала никаких бед и несчастий. И меньше всего знала она свое собственное сердце. В жилищах восточных правителей не приветствовалось чтение любовных романов и жестко пресекалось все то, что хоть чем–то намекало на любовь. Ания знала только, что все девушки обычно выходят замуж по воле родителей; за невесту выплачивается калым, устраивается пышная свадьба, и молодая жена переходит из дома родителей в дом мужа. Она знала, что когда молодые живут вместе, то, что называют любовью, должно прийти само собой, и это, по мнению Ании, было вполне естественно: она ведь до сих пор тоже любила всех, с кем жила вместе, — отца, мать, других жен отца, своих многочисленных братьев и сестер…

Однако сейчас она вдруг поняла, что для замужества все же недостаточно одного желания отца, решившего выдать ее замуж за какого–нибудь влиятельного дворянина в Оренбурге. После встречи с Архипом ей захотелось самой во всем разобраться. Она смутно чувствовала, что никогда не сможет полюбить никого вопреки своей воле.

Девушка вздохнула и засобиралась в подвал. Осведомленность Наги, который застал ее прошлой ночью выходящей из подвала, не пугала ее.

Взяв свечу, она сбежала по лестнице вниз и открыла дверку подвала. Спустившись вниз, она уже знакомым маршрутом добралась до камеры Архипа, зажгла свечу и отодвинула задвижку.

Архипа она застала все в том же положении — сидящим на корточках с цепью на шее. Увидев ее, он встрепенулся.

— Здравствуй, душа–девица, — звякнув цепью, сказал он.

— Скажи, ты правда не любишь Жаклин? — находясь в каком–то лихорадочном оживлении, спросила Ания.

Архип не смутился. Он даже немного подумал, прежде чем ответить.

— Нет, Ания, я ее не люблю, — сказал он. — Только ты для меня не девушка–служанка, а сон, мечта! Я не ведаю, что со мной стряслось. У меня разрывается сердце, когда ты уходишь отсель!

Ания не верила своим ушам. Сердце колотилось так, что готово было вырваться из тесной груди.

— И я не верю, что ты и в самом деле служанка. У тебя такое красивое и нежное лицо. Ни телом, ни душой ты не похожа на служанку. У тебя благородный лик, как у дворян, и гордая душа…

Он замолчал и обреченно вздохнул.

Ания задумалась над словами Архипа. Они не только удивили ее, но и обескуражили и даже вдохновили. Лицо ее пылало, а душа… Она пела, словно жаворонки в степи!

— О Аллах! — воскликнула она. — Ты знаешь… Меня тоже влечет к тебе какая–то необъяснимая сила!

Архип был первым человеком, с которым она решилась говорить о себе.

— Нам не быть с тобой вместе, душа–девица, — сказал он и внимательно посмотрел на девушку. — Но не тужи, тебе еще повезет. Ты прекрасная, как весеннее утро, и очень сильная!

— А ты разве не сильный?

— Как тебе сказать. Был бы я сильным и счастливым, то не сидел бы сейчас на цепи, как пес шелудивый. Душа у меня беззащитная, вся наружу. Эдаким, как я, трудно быть счастливым оттого, что мной может каждый вертеть, как захотит. Я не разбираюсь в людях, а это худо.

— А я… не такая?

— Нет, не такая, Ания, нет. Я даже мыслил сперва, что ты только от жалости ко мне сюда ходишь. А опосля… Только не серчай, душа- девица, но я все подмечаю. Глаза у меня эдакие… Я вижу тебя как–то по–особому, и ангелы поют в душе! А у тебя, красавица, сердце доброе, нежное и в броне оно. Ты стойкая, ты никогда плохому не покоришься!

— Никогда! — подтвердила девушка.

— Вот гляжу я на тебя и наглядеться не могу, — печально улыбнулся Архип. — Когда ты в темницу мою заходишь, враз тепло мне становится и светло, как на солнышке. Придет момент, и я выслобожусь из этого ада! Я не дозволю сломить меня. Покуда во мне сердце трепыхается, покуда шевелятся мозги, покуда еще есть

какие–никакие силенки — я буду думать, как выслободиться отсель! Я не дозволю изгаляться надо мной этой… этой…

Ания склонилась к нему в безотчетном порыве нежности.

— И я не позволю, Архип! Я тебя освобожу.

Архип протянул к ней свою грязную руку. Девушка сразу не поняла, что он хочет. Наконец она догадалась: надо положить в его ладонь свою ладошку.

— Кто знает, красавица, может, судьбина не зря столкнула здесь нас, и нам еще будет хорошо вместе? Может такое быть, Ания?

— Конечно, может! Ты увидишь, все будет хорошо.

Он открыл глаза и улыбнулся.

— Ты что, Архип?

— Ничего, — сказал он все с той же улыбкой. — Пора тебе почивать, красавица. Жизнь впереди большущая, знаешь, сколько еще понадобится силушки!

С этого момента Архип стал самым дорогим и необходимым для Ании человеком. Это был ОН. Ания не боялась открывать ему любые затаенные мысли. Она высказывала то, что наболело, и то, что было неясно, и то, о чем мечталось по ночам. А Архип, позабыв про цепь и про то ужасное место, в котором находился, внимательно слушал и высказывал свои мысли и размышления. Девушку не утомляло его многословие. Она находила в его речах новые для нее мысли.

Архип уважал ее и называл хорошим, сердечным человеком, но именно поэтому она поняла, что до сих пор не была ни хорошей, ни сердечной.

Она ценила влияние Архипа и не догадывалась, что ей самой нужно было перегореть и измениться, чтобы воспринять его.

Он, продолжая удерживать ее ладошку в своей, сказал:

— Я и не знал, что ты такая, — и начал гладить ее руку торопливыми, жадными движениями. Он сам не знал, как это получилось. Ему самому было странно, что эта служаночка так волнует его сердце.

Девушка не оттолкнула его. Она ужасалась и радовалась нетерпеливо–жадным прикосновениям ласкающей руки. Она поняла как–то сразу радость человеческого сердечного общения, пламенность своей нетронутой души, страсть, веру, величие надежд, которые несет любовь.

Она испугалась, растерянно взглянула на Архипа.

— Я помогу тебе, Архип, вот увидишь! — сказала она, ласково посмотрев на узника.

— Я тоже помогу вам! — прозвучал сзади мужской голос, который громыхнул, как раскат грома в ясную погоду.

* * *

Подслушав разговор Жаклин и Наги, Барков первоначально подумал, что ему изменяет слух. Какая жуткая циничность… Но нет, он хорошо слышал, только все еще не мог взять в толк — почему они собираются его убить? Почему? Невольно вспомнилось, как некогда знакомый дворянин Лобанов впервые ввел его в дом Жаклин. Сам он тогда казался себе неповоротливым увальнем, который не сумеет и шагу ступить, очарованный неземной красотой хозяйки. А Жаклин? Легко парировала любой намек, знала обо всем, что вызывало общий интерес, была в курсе всех светских новостей. Остроты она сыпала как из рога изобилия, а ее изящные словесные обороты искрились прирожденным юмором; так что Барков рядом с ней казался себе… да что там, стыдно вспоминать.

Казалось бы, Жаклин, утонченная интеллигентность, которая заставляла его некогда стесняться своей скованности, станет ему ближе, раскрывшись со столь человечески естественной, хотя и загадочной стороны своей натуры. Но Барков должен был честно себе признаться, что после подслушанного разговора испытал ни с чем не сравнимое охлаждение, разочарование. Божок на глазах своего почитателя неожиданно упал с пьедестала! Но… Надо было срочно что–то придумать. Что–то такое, что могло бы помочь ему…

Легкие шаги на лестнице застали Баркова врасплох. Он успел прижаться к стене, как едва видимая в тишине женская фигурка остановилась рядом и… отворила дверку в подвал, о существовании которой он и не подозревал. Таинственная незнакомка вошла в подвал, осторожно прикрыла за собой дверку, и вскоре ее туфельки застучали по ступеням.

— Боже! — одними губами прошептал Барков, но остался стоять на месте, опасаясь еще каких–нибудь сюрпризов, которыми, видимо, был наполнен дом Жаклин по самую крышу.

В течение нескольких минут он чутко прислушивался, потом осторожно открыл дверь, спустился по лестнице и оказался в подвале. От жуткой вони и затхлости давило грудь, к горлу подкатывала

тошнота. А вокруг царила непроглядная тьма. Барков прислушался. Осторожно двигаясь вперед, он услышал едва уловимый шум. Шум яснее всего был слышен от стены справа. Он стал продвигаться дальше и вскоре увидел отблеск света. Капитан дрожал, а любопытство и страстное желание разгадать загадку гнали его вперед. Теперь уже было ясно слышно, что шум порождают два голоса, мужской и женский. Барков остановился у входа в камеру, замер и напряг слух.

Прислонясь к стене, он завороженно слушал разговор. Он узнал в собеседнице Анию и внимательно вслушивался в ее таинственный голос. Он даже боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть каким–либо неловким движением те полные восторга и нежности слова, которые говорила Ания позвякивающему цепью узнику.

Подслушанный разговор между ханской дочерью и узником подвала глубоко тронул Баркова. Сначала у него возникла мысль тихо уйти и покинуть дом Жаклин. Но прозвучавшая последняя фраза, высказанная Анией, заставила его быстро передумать и открыться.

— Я помогу тебе, Архип, вот увидишь, — сказала Ания.

— Я тоже помогу вам! — сказал Барков и, пригнувшись, вошел в камеру.

Не обратив внимания на удивленные и встревоженные взгляды вскочившей девушки и загремевшего цепью узника, он снял с головы треуголку, после чего представился:

— Капитан Барков Александр Васильевич, бывший адъютант оренбургского губернатора!

С удовольствием отметив, что его внезапное появление произвело эффект взорвавшейся бочки с порохом на узника и Анию, Барков самодовольно ухмыльнулся и сказал:

— Вам представляться не надо. Я хорошо осведомлен, кто вы есть!

Ания и узник быстро справились с потрясением, вызванным его внезапным появлением. Девушка встрепенулась:

— А меня зовут Ания. Я служанка хозяйки этого дома.

— Очень приятно познакомиться, — улыбнулся Барков, испытывая какое–то двоякое чувство. Он понял, что девушка узнала его, но не хочет, чтобы он озвучил ее настоящий титул. И капитан принял ее игру.

— А ты, наверное, Архип, казак из Сакмарского городка? — «предположил» он, обращая свой вопрос к узнику.

— Тот самый и есть, — ответил тот, придерживая цепь, чтобы она не звенела.

— Тогда спешу поздравить тебя, Ания, — усмехнулся Барков, — ибо до моего прихода ты общалась с «покойником»!

— С кем? — ужаснулась девушка и невольно покосилась на также пораженного услышанным Архипа. — Того быть не может. Как это?

— Как сказать, — улыбнулся Барков. — Я сам видел его могилку на кладбище в Сакмарске! Казаки сказали, что кузнец их в доме своем сгорел. Смертушку мученическую принял. Надо же…

— И кузню спалили? — спросил изменившимся, глухим голосом Архип.

— И ее тоже, — подтвердил Барков. — А труп «твой» сгоревший в доме нашли. Так казаки утверждают и оплакивают тебя всем миром!

— Вот незадача, — вздохнул Архип. — А может, они и правы, что оплакивают. Видишь ли, мертвяком меня считают, а я вот заживо погребен и мало чем отличаюсь от покойных.

— Тебя Жаклин заперла? — спросил Барков. — А за что?

— За то, что любовь ее поганую отверг.

— Ишь ты? Да ты к тому же еще и сердцеед? — рассмеялся Барков. — Гордая, неприступная красавица Жаклин до безумия влюблена в простого казака?

— А вы не смейтесь, господин капитан! — позабыв о своем «статусе» служанки, набросилась на него Ания. — Вы лучше попросите Архипа рассказать о Жаклин все, что он знает!

— Она такая же Жаклин, как я губернатор, — ухмыльнулся невесело Архип. — Анька она Артемьева, вот кто. В имении крепостные ее Чертовкой нарекли!

— Очень интересно! — сказал, насторожившись, Барков и обратился к казаку: — Сделай одолжение, Архип, расскажи мне все, что известно об этой загадочной леди.

— Расскажи, Архип! — попросила и девушка, посмотрев на капитана. — Вы же поможете ему отсюда выбраться, Александр Васильевич?

— Не могу сказать уверенно «да», но приложу все силы к этому, — ответил Барков. — Во всяком случае, я не позволю держать человека на цепи, хотя…

Он на минуту задумался. По его озабоченному лицу нетрудно было догадаться, что в голове капитана зреет какая–то здравая мысль.

— Ты давай не молчи, Архип, — сказал он. — Быть может, твой рассказ позволит мне кое–что осмыслить!

— Архип, говори! — взмолилась девушка. — У нас мало времени остается. Сюда в любую минуту могут войти.

Барков и девушка слушали рассказ Архипа очень внимательно, боясь пропустить хоть одно слово. Они не перебивали казака своими вопросами, чтобы не запутать.

— Вот и все! — наконец сказал Архип и пожал плечами. — Может, что и подзабыл маленько, ты уж не взыщи, барин!

— Нет, ты сказал все, что хотелось бы услышать не только мне, — задумчиво ответил капитан. — Выходит, она тебя безумно любит.

— А мне ееная любовь одни только несчастья несет, — зло бросил Архип.

— Так–так, — задумчиво сказал капитан и тут же спросил: — Скажи, а ты девочку у нее сам видел?

— Как тебя сейчас, — ответил Архип. — Хорошенькая эдакая. А еще…

Он осекся и замолчал, видимо, подбирая подходящие слова для полного ответа, но не нашел.

— Девочка на Архипа очень похожа, — ответила за казака Ания, достаточно хорошо уже изучившая его историю. — Жаклин девочку ту дочкой Архипа представила ему.

— Это правда? — насторожился капитан.

— А кто ее знает, — нахмурился Архип. — Когда она из меня в постели своей жилы тянула, кажись, не брюхата была.

— Очень интересно, — улыбнулся Барков. — А сколько лет девочке, сказать можешь?

Архип задумался и пожал плечами.

— Годков семь–восемь, — сказал он.

— А зовут как? Не помнишь?

— Марианна вроде.

— И то ладно.

Барков был на седьмом небе от счастья. Теперь он знал о Жаклин все! Пусть не совсем все, но весьма значительную часть ее темной жизни. А в связи с этим напрашивались определенные, сенсационные для него выводы.

— Если тебя отмыть и побрить, братец, ты тоже мне напомнишь одного человека, — сказал он. — Ну это пока не столь важно. Важно теперь вытащить тебя отсюда…

— Вы поможете, Александр Васильевич? — воскликнула полным надежды голосом Ания.

— Сам Бог велит мне сделать это, — загадочно ответил Барков. — Только вот ответь мне, где сейчас девочка?

— Чертовка–то ее от людей таила, — зазвенев цепью, отрицательно закивал Архип. — Никого к девочке не подпускала, акромя служанки одной. Где сейчас бедняжка, не ведаю.

— Значит, это мне предстоит выяснять самому, — вздохнул Барков и перевел взгляд на Анию. — А ты что можешь мне сказать, «служаночка»?

— Нет, это я жду, что скажете мне вы, господин капитан! — парировала девушка.

— А капитан скажет так, — хмыкнул Барков. — Возвращайся к себе и как следует отдохни. — Он перевел взгляд на Архипа. — А тебе, казак, еще немного подождать придется. Еще пару дней на цепи выдержишь?

— Господь терпел и нам велел, — невесело ответил Архип. — Куда деваться–то… Выдюжим!

— А теперь пора разбегаться, — сказал Барков. — Засиделись мы тут и об осторожности позабыли!

Он взял за плечи Анию и легонько подтолкнул ее к выходу:

— Бегом к себе, «служаночка», и больше в подвал ни ногой! Не искушай судьбу, девочка, она может «осерчать» на тебя и взбрыкнуть кобылой!

Свой отряд Ергаш привел в дальний аул, прячущийся в сердце степи, на берегу безымянной речушки. Несколько лет подряд Ергаш был грозным сабарманом. Он промышлял разбоем в степи, близ уметов и городков казаков, захватывал зазевавшихся людей и продавал их в рабство. Отряд Ергаша был неуловим. Воины подчинялись

строгой дисциплине и были беспощадны, как и их предводитель, который упивался своим могуществом. Но с появлением в степи банды беглых каторжников немеркнущая, казалось, слава Ергаша затрещала по швам.

Все его беды начались с того, что он решился напасть на обоз кандальников, который следовал в Кустанай. Около сотни казаков- кандальников охраняло всего лишь пять десятков конвойных, с одним офицером во главе. А если их всех сложить вместе и продать на невольничьих рынках Хивы или Бухары? Вырученная за сто пятьдесят человек сумма обещала быть настолько огромной, что Ергаш даже боялся мыслить о ней. Ему не терпелось сорвать этот куш, и он был уверен, что сделает это!

Но все получилось иначе, не как планировал грозный сабарман. Капитан Окунев достойно встретил отряд Ергаша своими малочисленными силами. Капитан умело организовал оборону и, к удивлению как воинов Ергаша, так и самих «кандальников», взял и снял с них кандалы…

Вот тут–то и началось. Казаки не затаились под телегами, как хотелось бы сабарману и его джигитам, а превратив свои цепи в грозное оружие, смело вступили в схватку с превосходящими их по численности конниками Ергаша. Очень многие воины сабармана в тот памятный день легко расстались со славой джигитов и разбежались кто куда. Да и сам Ергаш вынужден был отказаться от боя, добычи и бесславно уносить подальше ноги.

От некогда грозного отряда осталась лишь пятая часть. И много свирепой воли пришлось проявить Ергашу, чтобы вновь пополнить свои ряды. С двумя сотнями воинов он начал рыскать по степи, грабя и убивая как казаков, так и купцов, чем вызвал недовольство хана Хивы, эмира Бухары и самого главного своего союзника и покровителя — хана Малой Орды Нурали.

Неожиданно, возвращаясь из Оренбурга, хан Нурали сам нашел в степи Ергаша. Он знал сабармана с детства и покровительствовал ему. Таков был для встречи предлог. На самом деле хан велел Ергашу прекратить свой промысел в степи, у границ Оренбурга и увести воинов «на постой» в Малую Орду.

Ергаш пообещал хану прекратить набеги, но слова своего не сдержал. Жадность взяла верх над благоразумием и в конечном итоге

сабарман Ергаш оказался вне закона. Путь в Хиву, Бухару и Малую Орду был для него заказан. Может быть, не навсегда, но надолго.

Без достаточного пополнения, без покровительства, без продовольствия Ергаш уже не мог действовать активно. Пока он не озлобил кандальников–казаков, сабарману и его людям жилось легче. Но сейчас…

Большая юрта, куда вошел Ергаш, вся была застлана пестрыми коврами. Сверху свисала керосиновая лампа под большим зеленым колпаком. В углу, подогнув под себя ноги, сидел его брат Юсуп в стеганом халате и тюбетейке на голове. Рядом с ним, привалясь к подушке у стены, полулежал сын брата, Сияркул. Юсуп смотрел на Ергаша одним глазом, второй был плотно прищурен. У входа справа расположился Ирек, второй сын Юсупа, тоже нарядно одетый в черный халат с красивой расшитой тюбетейкой на голове. Он тяжело дышал, страдая от неимоверной полноты, делавшей его похожим на большой каменный валун, лежавший на речной отмели.

— Ну что же ты? — встретил не слишком–то радостно Ергаша Юсуп. — Еще не истребили кандальники твое войско?

— Зря потешаешься, — угрюмо ответил сабарман. — Казаки — хорошие и крепкие воины. Или ты, брат, успел позабыть, когда драпал от них год назад? Если бы не я и не мое войско, ты остался бы не только без глаза, но и без башки!

Юсуп стрельнул своим единственным глазом на Ергаша, но тот, с обычной усмешкой, заметил:

— Это еще цветочки. Если ты будешь здесь отсиживаться и ждать благоприятного ветра, казаки вооружатся, окрепнут. Вот тогда нам обоим будет крышка. Дай мне людей, и мы разгоним кандальников!

— Наверное, ты прав, брат мой, — сказал Юсуп. — Только как мне выступить против казаков? Хан Нурали лично повелел мне и моим воинам на время убрать оружие в сундуки.

— Он мне тоже велел это сделать, — хмуро изрек Ергаш. — Но веление хана относится только к казачьим поселениям, а не к беглым каторжникам, которые вне закона!

— Вот–вот, вне закона, — противно хихикнул Юсуп. — Они сейчас помечутся по степи и уберутся восвояси. Зима на носу, и казакам, привыкшим к жилищам, будет холодно!

— Ты неправильно мыслишь, брат мой, — возразил Ергаш. — Казакам–кандальникам обратного пути нету. Они уже сколько времени воюют со мной и возвращаться не собираются. Идти им некуда. На каторгу они добровольно не пойдут. Им проще всего перебить твоих воинов и перезимовать в твоих юртах. Надеюсь, ты топливо на зиму заготовил?

Юсуп, задетый за живое, поморщился, но не ответил брату.

— Сияркул, — позвал он старшего сына, — подойди ко мне, мой мальчик.

Тот быстро опустился на колени перед отцом и уважительно поцеловал край его халата.

— Иди и отправь воинов Ергаша на дальний стан, — сказал Юсуп. — Пусть отдохнут, отъедятся, пока брат мой погостит у меня в юрте.

Словно кнутом, хлестнули горячего сабармана слова: «Погостит у меня!»

Сияркул направился к выходу, за ним следом поспешил и Ергаш, но был остановлен повелительным окриком Юсупа:

— Я же сказал, чтобы остался со мною, брат! Давно не виделись и найдем о чем с тобою поговорить!

Ергаш вернулся, сел на указанное Юсупом место и, переполненный досадой, облокотился о подушку. «Я тебе еще это припомню, братец, — зло подумал он. — Тебе еще отольется мое унижение!»

Они сытно поужинали вкусным пловом.

Как, значит, далеко все зашло, если он, грозный сабарман Ергаш, имя которого наводило ужас на степь, в одно мгновение перешел в подчинение своего младшего, никогда не блиставшего умом и храбростью брата. Нет, все же сильно обидел его Юсуп, плюнул в душу — не поставил даже в один ряд со своим сыном.

— Я велел зажарить наутро барашка, — сказал неожиданно Юсуп, отвлекая брата от его мрачных мыслей. — А ты помнишь, когда я, униженный и побитый казаками, гостил в твоей юрте?

— Помню, — хмуро ответил Ергаш, садясь повыше.

— Давно это было, — мечтательно вздохнул Юсуп. — Хотя и не очень. Я рад оказать тебе посильное гостеприимство, брат, как ты оказал его мне когда–то!

— А ты не боишься, брат, что казаки к тебе нагрянут? — спросил Ергаш. — Они злы и вооружены сейчас неплохо.

— Мне нечего бояться, — хмыкнул самоуверенно Юсуп. — У меня триста воинов.

— А казаков не меньше сотни, — нахмурился озабоченно Ергаш. — Не мне тебе говорить, что это сила значительная!

— Уж не предлагаешь ли ты мне сдаться, брат? — притворно озаботился Юсуп. — Или бежать подальше, на дальнее стойбище?

— Нет, ничего такого я тебе не предлагаю, — хмуро ответил Ергаш. — Пойду–ка я навещу старика Умара, если позволишь, брат?

— Отчего же, позволю, — улыбнулся тот. — Можешь и заночевать в его вонючей юрте, если захочешь. Старик едва жив и даже овец пасти из своей норы не выходит!

В мрачном настроении Ергаш покинул шатер брата и пошагал вверх по руслу реки. Он знал, что в нескольких верстах от стойбища Юсупа стоит одинокая юрта их престарелого дяди Умара, который проживал в одиночестве и не досаждал никогда Юсупу просьбами о помощи.

И вот он подошел к жилищу дяди. Степь да степь кругом. Луна сияет, как солнце. До ближайшего аула верст пятьсот, а до Оренбурга или Яицка и того больше.

Встретивший его Умар, виртуозно матерясь по–русски на всю степь, разогнал палкой собак и пригласил Ергаша в свою юрту.

— Есть будешь? — спросил он гостя.

— Нет, я уже сыт по горло, дядя, — ответил ему сабарман.

— Араку будешь? — спросил тогда дядя.

Ергаш неопределенно пожал плечами.

— Пей арака, долго жить будешь, — наполняя пиалы, забормотал довольный приходом племянника Умар. — Голова думает, ноги не ходят.

Они выпили, и старик взял в руки старенькую домбру.

— Я хотел бы, чтобы у тебя, Ергаш, были тысячи всадников! — пьяно пожелал он. — А силы — как у богатыря Рустама!

Умар забренчал игривую мелодию. Веселье не изменяло ему. «Может быть, и в самом деле не так все мрачно? — подумал, хмелея, Ергаш. — Может быть, все обойдется, и Юсуп, проснувшись утром, даст мне своих воинов?»

— Что, Юсуп от тебя нос воротит? — не прекращая играть, спросил старик.

— Захотел надо мной возвыситься, братец? — заплетающимся языком ответил Ергаш.

— А ты внимания не обращай на этого ишака, — посоветовал «по–родственному уважительно» Умар и кивнул на пустые пиалы. — Налей–ка нам еще, племянничек!

* * *

Когда Ергаш проснулся, лампа была потушена. Умара в юрте не оказалось. Он вышел на улицу и услышал выстрелы. Грохот шел от аула Юсупа. «Казаки пожаловали», — с тоской подумал он и увидел скачущего к юрте Умара коня. Изловчившись, он ухватил за уздечку перепуганное животное и с удивлением заметил, что конь красив, статен и… под седлом. Ергаш погладил жеребца по вздрагивающей от прикосновения его руки шее.

Конь радостно переступал задними ногами, высоко поднимая их.

Между тем ружейные выстрелы становились слышнее.

Обнимая коня за шею, Ергаш задумался. Иван Кирпичников… Кто он такой? Этот отчаянный казак заменил погибшего в бою капитана Окунева и теперь возглавлял отряд беглых казаков. Эти сведения он узнал у пленного солдата, которого случайно удалось захватить во время позорного бегства с поля боя. А теперь этот казак вытесняет его, Ергаша, из степи и делает это на редкость удачно, упорно и умело…

«А кто я такой? — спросил себя в припадке вдруг закипевшей злобы Ергаш. — Простой джигит в войске Юсупа?»

С громким топотом к юрте подскакали несколько всадников. С первого коня соскочил младший сын Юсупа, безобразно толстый Ирек. Перепуганный юноша подбежал к сабарману и всхлипнул:

— Казаки напали на нас ночью…

«Хорошо, что я вовремя унес оттуда ноги!» — с радостью подумал Ергаш.

— Все… все воины полегли. Изрублены и застрелены!

— А женщины? Дети? — без всякого интереса спросил сабарман.

— И-их не тронули.

— Прыгайте на коней и уносим ноги, — сказал наконец Ергаш, приходя в себя из заторможенного состояния.

— А куда? Куда бежать? — захныкал Ирек. — Где можно от казаков спрятаться?

Снова топот, одиночные выстрелы, недолгая тишина. И опять топот. Это появился старший сын Юсупа — Сияркул.

— Казаки… казаки в ауле. Отец зарублен!

Юноша захрипел. Видимо, от сильного волнения перехватило горло. На глаза Сияркула набежали слезы, и он махнул рукой.

— А где брат мой? — завертел он головой, но, увидев Ирека живым, немного успокоился.

— Едем на дальний стан, там мои люди, — распорядился Ергаш, запрыгивая на коня. — Надеюсь, туда казаки еще не добрались.

— Нет, не едем, — воспротивился вдруг Сияркул. — Скачем обратно в аул и…

— Если хочешь остаться без башки, то поезжай, — ухмыльнулся Ергаш. — Скатертью дорога, племянничек!

— Я убью тебя! — истерично взвизгнул юноша, рванул из ножен саблю и замахнулся на своего дядю, которого считал прямым виновником свалившейся на них беды. — Это ты приволок за собой нечестивцев, пес безродный!

Ергаш взялся за торчавшую из–за пояса рукоять пистолета и резко оборвал:

— Полегче, сосунок! Казаков не я привел, а кто–то из моих воинов, плененных ими. А я просил твоего отца дать мне воинов. И ты мою просьбу слышал. Если бы внял Юсуп моим просьбам, и сам бы жив был, и казаков в степи порубили…

Сияркул посмотрел в сторону разгромленного аула, убрал саблю и заговорил дрожащим голосом:

— А хоронить? Как хоронить отца будем?

Он не находил слов. Слезы ручьями полились из его глаз. Ергаш придержал танцующего под собой красавца коня:

— Не время сейчас. Не можем же мы идти под казачьи сабли!

— Я пойду. Я найду его! — закричал Сияркул. — Мне не страшны казачьи сабли!

— Глупо, зря голову подставляешь, — вздохнул Ергаш, которого нисколько не тронули слезы племянника.

— Чего же ты предлагаешь?

— Уходить. И чем быстрее, тем лучше!

— Если так хочешь, то убирайся, спасай свою никчемную шкуру, трус, — бросил гневно ему в лицо Сияркул. — А ты, Ирек? — Он посмотрел на трясущегося брата. — Ты со мной, брат мой?

Толстяк попятился и поспешил спрятаться за спину дяди.

— Будьте вы прокляты, трусы и предатели! — в сердцах воскликнул убитый горем юноша и запрыгнул на коня.

С трудом сдержавшись от вдруг возникшего желания немедленно зарубить племянника, Ергаш злобно ухмыльнулся и хриплым голосом сказал:

— Не разбрасывайся проклятиями, выкидыш собачий, они могут вернуться!

Сияркул пришпорил коня. Слезы душили юношу. Он взмахнул плетью и поскакал в гибнущий аул навстречу своей смерти. Никто из оставшихся в живых воинов его отца не последовал за ним. Сияркула проводили лишь полными сожалений взглядами.

— Ишь, вояка, — угрюмо высказался ему вслед Ергаш. — Когда на небеса отправишься, передай мой поклон отцу и Аллаху, глупец!

* * *

Маленький отряд, возглавляемый Ергашем, уже час пробирался сквозь заросли ивняка вдоль берега реки. Воины нервничали. Но сабарман Ергаш уверенно вел отряд вперед. Выстрелы в разгромленном ауле затихли.

Воины не радовались, что едут в дальний стан. Боялись ловушки. Иногда сзади раздавался ропот, но Ергаш не оглядывался.

Он верил, что казаки не пошли дальше аула, и сейчас он встретит своих джигитов целыми и невредимыми.

Подъезжая к стану, Ергаш решил выслать вперед разведку: свободен ли стан и нет ли там засады?

Он не такой дурак, как покойный Юсуп, чтобы действовать наобум. Потребовав, чтобы все соблюдали тишину, Ергаш послал вперед трех воинов. И в это время со стороны прибрежного ивняка прогремели выстрелы.

— Джигиты! — крикнул он. — Уходим в степь через воду! Их не может быть много, и они не поскачут за нами!

Люди перед лицом смертельной опасности слушались его безоговорочно, а это придало ему силы.

— Великий Аллах поможет нам! Вперед, храбрые джигиты!

Небольшая группа казаков выскочила из зарослей вслед за

Ергашем. Зазвучали выстрелы, и пули полетели вдогонку за беглецами.

— Спасайся! — закричал Ергаш, надеясь, что его не услышат преследователи. — За мной!

Подстегивая коня, Ергаш как на крыльях перелетел речушку. Попутно он увидел, как рухнул Ирек с коня. Но его конь скакал по степи, как демон из преисподней, и вскоре преследователи отказались от погони.

«Что же теперь будет? — думал он, яростно пришпоривая бока бедного животного. — Куда теперь мне деться?»

Все воины Юсупа и многие его воины порублены и застрелены. Казаки не берут в плен. А может, взять пистолет и пустить себе пулю в лоб? Всего одну лишь пулю?

Но Ергаш тут же отогнал от себя недостойную мысль. Это последняя мера, удел слабых. Аллах позволил ему остаться в живых, значит, он еще нужен Всевышнему здесь, на земле. Ергаш пригладил рукой развивающуюся на ветру жидкую бороденку и пригладил брови. Он еще попытается… Столько лишений, жертв не должны пропасть даром. «У меня еще есть силы, — сказал себе Ергаш. — Прочь, смерть!»

* * *

Вечером, когда Иван Кирпичников продвигался со своим отрядом по степи, навстречу попался высокий худой старик, который сказал, что его зовут Умар и что он покажет казакам дорогу к аулу, где затаились Ергаш и его брат Юсуп.

— Почему ты хочешь нам помочь? — спросил его Кирпичников, заподозрив старика в том, что тот собирается заманить отряд в засаду.

— Я ненавижу их обоих, — сказал Умар. — Это дети шайтана, и они должны умереть!

— Ты желаешь убить их нашими руками? — снова спросил старика Кирпичников. — Аж интерес забират зараз, чем же оне перед тобой эдак провинились?

— Они истребили моих сыновей, — ответил Умар. — Чтобы завладеть моим аулом.

— А для какова ляду он им понадобился?

— Чтобы прятаться от врагов, которых у него больше, чем ковыля в степи.

— А чего оне глаз положили именно на твой аул?

— Потому что он далеко от дорог и путей караванных, — со вздохом пояснил Умар. — Зимой степь так заносит снегом, что к аулу никому не добраться.

— А сейчас мы смогем к нему добраться незаметно? — заинтересовался Кирпичников.

— Да, — ответил старик. — До аула рукой подать, но без меня вы его не найдете.

— А воинов как много у них?

— Сабель триста у Юсупа. Ергаш с собой тоже сотню привел.

— Забавно, — задумался Кирпичников и вопросительно посмотрел на толпящихся рядом казаков. — Что, ребятушки, выдюжим?

— Выдюжим, Ивашка, не сумлевайся! — зашумели решительно настроенные казаки.

— Туго придется, однако.

— Ниче, бывало, и хуже доводилось!

— Они не ждут вас, — дождавшись, когда смолкнут казаки, заговорил старик. — Они беспечны, и в том ваше преимущество!

— Я гляжу, ты хорошо знаешь своех врагов, аксакал? — удивился Кирпичников.

— Еще бы. Они оба — мои родные племянники!

Отряд спешился. Умар шел рядом с Иваном и печально рассказывал ему, что его аул братья превратили в разбойничье гнездо, что сюда они приводят захваченных людей, обращают в рабов и угоняют в Хиву и Бухару на невольничьи рынки. По словам Умара, братья- разбойники хранят в ауле и награбленное добро. Там же они замышляют очередные налеты.

Кирпичников внимательно посмотрел на аксакала. Он увидел утомленное лицо в крупных, резких морщинах, выбеленные сединой брови и ресницы.

— Видать, сильно тебя обозлили племяннички, Умар?

— Эти сучьи дети растоптали меня, — ответил старик. — Только прошу тебя, атаман, когда резать этих нечестивцев будете, женщин и детей не троньте. Они и без того настрадались от Юсупа и его выродков.

— В том обещанье свое даю! — заверил его Кирпичников. — А те- перя айда. Указывай путь, старик. Уже и солнышко в самый раз за холмы прячется…

Сзади, глухо погромыхивая, шел отряд. Темнело, и небо заволакивало тяжелыми тучами.

Кирпичников оглянулся. Отряд вытягивался по степи узкой полосой.

— Далеко еще? — спросил он Умара.

— Нет, теперь уже близко. Еще верст шесть пройдем.

Стемнело, идти становилось трудно. А шесть верст — это шесть

верст, хоть старик и сказал, что мало. Степь ровная, но часто попадались вырытые сурками и сусликами ямки, и кони все чаще спотыкались.

Приблизительно спустя час старик велел остановиться. Он указал рукой вперед, и казаки разглядели крохотные огоньки костров.

— Вот он, аул! — сказал Умар. — Юсуп не ждет вас, так что поторопитесь!

— Хорошо, — сказал Кирпичников и приподнял руку. — Браты- казаки, готовьтесь к бою.

Еще раз цокнули копыта позади, громко фыркнул чей–то конь, и сразу разлилась тишина.

— Ерофей, подойди–ка сюда, — подозвал к себе одного из казаков Кирпичников. — Слухай, Ероха… — И он рассказал все, что думал о предстоящем сражении.

— Надо бы послать двух–трех казаков в разведку, — решил он.

— Твоя правда, атаман! Я сам пойду к аулу с Матюхой Беспаловым.

— Давай отправляйтеся.

У Кирпичникова пока не было причин не верить старику и его словам. Но Иван все–таки решил выслать вперед разведчиков, так как от них сейчас зависел успех всего боя.

Крепкая, поджарая фигура Ерофея Злобина исчезла во мраке ночи, вслед за ней быстро растаяла впереди и фигура последовавшего за ним Матвея Беспалова.

Сняв ружье, Кирпичников поставил его прикладом на землю и, опершись на него, словно забыв сесть, стал смотреть по сторонам. А рядом шумела река… С неба посыпались мелкие снежинки.

«Интересно, не брешет ли старик? — думал Иван. В душе вновь шевельнулось недоверие к аксакалу. — А ежели в засаду привел? Эх, все едино помирать придется и какая разница, когда и где!»

Со стороны аула не было слышно ни шорохов, ни шагов, ни других звуков. Нескоро Кирпичников разглядел движущиеся тени. И вот перед ним, как гриб из–под земли, появился Ерофей Злобин.

— Сейчас вдарить в самый раз будет, — без лишних слов сказал казак.

— Истинно, — подтвердил Матвей Беспалов. — Сабарманы не ждут нас. Кто жрет у костров, а кто и ночует уже.

От усталости Злобин присел на корточки.

— Юсуп с сыновьями и Ергашем, видно, в юрте пируют. — предположил он. — Уже слыхал, как веселятся там, шагарыжники.

Кирпичников взял за плечо Злобина:

— Засады не приметили? Хорошо вокруг бельмами зыркали?

— Глядел как мог, — ответил казак. — Темно кругом, но я прополз округ почитай на брюхе.

Теперь Кирпичников присел возле старика.

— Здеся в ауле все воины, Умар? И Юсупа, и Ергаша?

— Воины Ергаша еще дальше, — ответил аксакал. — Их Юсуп безмозглый отправил «отъедаться» на дальнее стойбище. Оно выше по руслу реки. Но их немного!

— Добро, — уже решившись, проговорил Кирпичников. — Больше медлить некуда!

Он повернулся к казакам:

— Браты, будем биться в потемках и в незнакомом ауле, а воины Ергаша и Юсупа знают там каждую мазанку, каждую ямку. И их гораздо больше нас. И сабель у нех больше…

— Ты что, хочешь напугать своих людей? — удивился старик.

Кирпичников ухмыльнулся и ответил ему:

— Нет, я желаю обсказать им, чтоб ко всему готовы были и бились зараз крепко ради себя самих же!

Казаки выслушали своего атамана с угрюмыми лицами, хорошо понимая, что дело предстоит трудное. Двинулись. Злобин и Беспалов шагали рядом с Кирпичниковым.

— Хорошо бы разделиться, атаман? — предложил Ерофей.

— Уже сам об том самом мыслю, — ответил задумчиво Иван. — Бери половину казаков и ступайте к реке. А я вдарю в лобешник по

юрте Юсупа. Ергаш, должно быть, там и не уйдет от нас на сей раз. Гляди в оба, Ероха, чем позже вражины нас узрят, тем лучше зараз! Надо обрушиться на ихние бошки внезапно. А я опосля скорехонько подоспею к вам на помощь!

— Слухаюсь, атаман.

У самого аула отряд разделился.

Над головами кружился снег. Его сыпало все больше и больше. Степь светлела на глазах, и Кирпичников видел, как вырисовывались все четче и четче глиняные постройки. Они лепились друг к другу, словно верблюжьи горбы.

Залаяли почуявшие людей собаки, к их лаю прибавилось блеяние перепуганных овец.

Двинулись дальше тихо, на цыпочках, стараясь подольше не привлекать к себе внимания. Старик шепнул чуть слышно, так, что теплое дыхание его коснулось лица Кирпичникова.

— Вы здесь постойте, а я посмотрю.

Иван все же последовал за ним. Сквозь покрывало, которым был завешан вход в юрту, просачивался свет. Собравшиеся в ней люди горланили во все лады, не обращая внимания на шум, издаваемый животными. Караульных воинов тоже не было видно. Беспечность Юсупа поразила казака.

В этот момент покрывало откинулось, и из юрты вышел молодой человек.

— Это Сияркул, сын Юсупа, — шепнул старик. — Его, наверное, одного беспокоит лай собак.

— Вперед, казаки! — громко крикнул Кирпичников и первым бросился к юрте с саблей наголо.

С Сияркулом он столкнулся у входа и свалил его ударом рукоятки сабли по голове, а сам сразу кинулся в тот угол, где сидел Юсуп. За ним в юрту ворвались и другие казаки.

На мягких шелковых подстилках, разостланных кругом поверх ковров, полуразвалившись, сидели уважаемые Юсупом люди и пили араку.

Звон разбитой посуды поднял на ноги двух–трех воинов. Они успели достать из ножен сабли. Еще кое–кто из гостей Юсупа выхватил из–под халатов кинжалы. Но было поздно. Не прошло и минуты, как их тела корчились на полу, изрубленные казаками.

— Ергаш? Где Ергаш? — крикнул Иван. — Где упырь этот треклятый?

— Утек, наверное! — откликнулся кто–то из казаков. — А может, уже и зарубили.

Кирпичников бросился вон из юрты, кляня себя, что сабарман сумел улизнуть от него. Он едва не натолкнулся на Степана Рукавишникова, прицельно палившего из ружья в мечущихся воинов Юсупа, которых ужас превратил из храбрых джигитов в стадо обезумевших животных.

А над аулом царил настоящий хаос. Гром, рев, треск, шум, вспышки! Кайсаки разбегались как черти от ладана. «Не–ча–а- ай!»* — кричали казаки, а кайсаки с другой стороны орали: «Ой- ой–ой, ая–я–яй». Из стволов ружей и пистолетов сыпался огненный дождь, и казаки, прицелясь, сносили каждую голову, появлявшуюся на мушке.

Голова шла кругом, но в облаке белого дыма, среди оружейной пальбы, Кирпичников стоял неподвижно, как изваяние. Степные воины падали, скошенные, как снопы. Там раненый пытался затолкать в распоротый живот перемешанные с грязью внутренности, другой, крича, падал навзничь с разрубленной головой, третий опускался на колени, четвертый хватался за сердце и падал ничком на землю. Вперед! Все нипочем! Не–ч–а-ай!

Кирпичников взмахнул окровавленной саблей, но не успел ею ударить возникшего перед собой кайсака. Тот оказался проворнее и ткнул пикой в плечо Ивана.

— Ах, ты, басурманин! — прогремел сбоку возмущенный голос Рукавишникова, а его сабля тут же обезглавила противника.

Казак втащил Ивана обратно в юрту и склонился над ним:

— А ну–ка не рыпайся, атаман. Сейчас я тебя подлечу трохи.

Он разорвал одежду вокруг раны и промокнул кровь. Рукавишников перевязал рану натуго и сказал:

— Ты бы поостерегся, атаман. С одной рукой на рожон переть неразумно!

Кирпичников встал и, морщась от боли, прислушался: с улицы доносились яростные звуки кипящей битвы. И без слов было понятно, что казаки избивают перепуганных кайсаков, как младенцев.

Клич казаков, заменяющий «ура».

385

От аула бой тем временем переместился к берегу реки. Рукавишников помог раненому атаману идти. Разбитые в пух и прах кайсаки бежали через реку в степь, где паслись стреноженные на ночь кони. Но казаки настигали их и безжалостно рубили.

— Мы отрезали им путь к коням! — хрипло выкрикнул вдруг выросший из темноты Ерофей Злобин. — Сейчас выкосим всех, без остатку!

— Ежели Ергаша узрите, живым ко мне приведите, — приказал Кирпичников.

— Он в верховья реки ушел, — сказал Злобин. — Среди тех, кого сейчас добивают, я его не заприметил.

— Когда тех, что за реку вырвались, добьете, все ко мне разом! — велел Кирпичников. — Зараз вверх пойдем, штоб всех порешить…

Совсем близко послышалось гневное ругательство на кай- сакском языке, в воздухе просвистела стрела. Иван присел и осмотрелся, пытаясь определить, с какой стороны может при–лететь вторая стрела. Ругательство повторилось, и вторая стрела просвистела у головы, слегка задев ухо, которое сразу же стало мокрым и теплым.

— Что, зацепило? — спросил озабоченно Рукавишников, который все время разил врагов, находясь рядом.

— Я сейчас погляжу, кто это! — выкрикнул Злобин и вскинул ружье, целясь в темь, откуда летели стрелы.

Небо начало светлеть. Бой близился к завершению.

— Коня! — крикнул Кирпичников казакам. — Сейчас поскачем и перебьем всех тех, кто в верховья утечь поспел.

— Оставайся, атаман, я поеду, — сказал Злобин. — Ты ранен и присматривай здесь.

— Нет, я сам догоню Ергаша, — заупрямился Иван. — Неможно нам упустить этого кровопивца!

— Тебе тяжело в седле будет. К тому ж ты атаман и не могешь оставить сотню. А я не вернусь без Ергаша. Он не уйдет! Половину казаков с собой возьму!

Бой затих. Появились и пленные, с бледными перекошенными ужасом лицами, в рваной одежде, лоснившейся от грязи и крови. Одного из них Кирпичников подозвал к себе:

— Сабарман Ергаш был с вами?

— Н-нет, — молодой кайсак затравленными глазами вглядывался в лицо атамана, словно моля о пощаде. Пуля ему пробила грудь навылет, но он держался.

— А где он?

— Еще с вечера ушел куда–то. Наверное, на дальний стан к своим воинам.

— Вы слыхали? — спросил Иван казаков, уже готовых пустить коней в галоп.

— Ничего, разышшем! — пообещал Злобин.

— Поспешайте!

* * *

В разгар сражения старый Умар благоразумно решил унести подальше ноги. Он шел к своей юрте, радуясь, что Аллах внял его страстным молитвам и долго вынашиваемые мечты о мести наконец–то свершились. Умар также был уверен, что и Ергаш найдет свою смерть от рук казаков, которым путь на дальнее стойбище указал опять же он, немощный, казалось бы, старик.

Подпоив еще с вечера Ергаша, неожиданно заявившегося к нему в юрту, Умар вызнал все о казаках, которые буквально на пятки наступали сабарману, гоняя его по степи. И тут его голову посетила удачная мысль — отомстить разорившим его родственникам чужими руками.

Хорошенько все обдумав, Умар напоил Ергаша, уложил племянника спать, а сам, оседлав коня, отправился на поиски отряда казаков. Рассчитав, где он мог бы их встретить, Умар доскакал до предполагаемого места быстрее, чем рассчитывал. Казаки не заставили себя ждать, и уже скоро они встретились. Ну а что произошло впоследствии… Страшная резня, которую Умар воспринял не с горечью, а с восторгом кровожадного маньяка–убийцы. Потомки брата уничтожили его ветвь рода, а он без сожаления уничтожил их…

Пройдя половину пути, Умар почувствовал усталость. Сердце бешено колотилось в груди. «Странно, — подумал старик, — такого я раньше никогда не испытывал!»

Голова кружилась, и не хватало воздуха. В груди разгорался огонь, готовящийся вскоре перейти в пожар. Руки и ноги начали холодеть, радужные круги в глазах становились все ярче и ярче, мешая видеть.

— О Всевышний! — прошептал, останавливаясь, старик. — Не могу дальше. Не могу.

«Еще чуточку! — подгонял его вдруг запаниковавший внутренний голос. — Там, за речным поворотом, твоя юрта! Бодрись! Не хочешь же ты подохнуть в степи, как пес безродный!»

— Не могу…

«Несчастный! Ты еще можешь, крепись. Иди дальше. Вставай!»

Успевший сесть на землю Умар с трудом поднялся. Тяжело переставляя ноги по таящему снегу, он заставил себя идти вперед.

Вдруг он увидел всадника, скачущего навстречу. Умар остановился, не зная, идти ли ему дальше или ждать его; постоял в растерянности и не успел ничего решить, как тот подъехал. Умар посторонился и посмотрел на всадника плохо видящими глазами, пытаясь разобрать, кто он и почему так неосмотрительно скачет в разгромленный казаками аул. Юноша соскочил с коня.

— Это ты, Умар? — спросил он, и старик узнал сына Юсупа, Сияркула.

— Я это, — ответил удивленно Умар. — А ты разве жив? И почему скачешь от моей юрты?

— Что в ауле? — спросил Сияркул. — Казаки еще там или уже ушли?

— Казаки там, и много их, — вздохнул старик. — А ты для чего в аул скачешь? Жить надоело?

— Я хочу похоронить отца! — воскликнул юноша. — Как истинный мусульманин он должен быть предан земле, а не валяться в грязи, терзаемый псами и шакалами.

— Боюсь, что похоронить Юсупа тебе не позволят, — улыбнулся Умар. — Да и тебя зарубят. Не побрезгуют сабли замарать!

— А ты чего насмехаешься? — обозлился юноша. — Ты рад смерти отца моего? Скажи мне.

— Я не любил твоего отца, Сияркул, — ответил старик, даже не пытаясь убрать довольную улыбку с лица. — И тебя не любил. И жирного брата твоего, Ирека! Я рад, что Аллах обрушил справедливую кару на ваши головы за все те муки, которые вы причинили мне!

— Закрой пасть, старик! — взвизгнул юноша и выхватил из ножен саблю. — Я не посмотрю, что ты мой дядя, и…

— Что ж, убей меня, гаденыш, — хохотнул Умар. — Всевышний давно поджидает меня. Заждался, может быть, и тебя послал лишить меня жизни.

— Да я… — Сияркул взмахнул саблей, но не посмел обрушить ее на голову престарелого родственника. — Ступай своей дорогой! — гневно крикнул он. — И никогда больше не попадайся мне на глаза!

Убрав саблю, юноша отвернулся и вставил ногу в стремя. Но вскочить на коня он так и не успел. Умар ухватил его левой рукой за плечо, развернул к себе и изо всей силы вонзил кинжал ему в грудь. Сияркул вздрогнул, короткий стон вырвался из его груди; он безмолвно упал на спину. Умар несколько минут стоял неподвижно, затем махнул рукой и вытер лезвие кинжала полой своего халата.

И сердце остановилось у него в груди, свет в глазах померк, и он рухнул на тело Сияркула со счастливой улыбкой на лице.

* * *

— Атаман, а с бабами кайсацкими и детьми что делать велишь? — спросил Рукавишников, подойдя к Ивану.

Кирпичников посмотрел на сбившихся в кучу женщин, прижимающих к себе перепуганных детей:

— Мордовать их и насильничать не дозволяю. Мы казаки, православные, а не супостаты степные, как Ергаш! Пущай зараз с нами зимуют и жратву готовят!

— Дык мы что, здеся зимовать будем? — ужаснулся казак. — Здесь, в степи голой?

— А ты куды собрался? — разозлился Иван. — В сибирскую ссылку пробираться или обратно в Яицк? Нас там слухать теперь не будут! Раз возвернулись — знать, от конвоя утекли. Еще, чего доброго, смерть капитана Окунева на нас свесят. Смекаешь, дурень? Снова в кандалы вырядят и уже в соляные шахты на каторгу определят!

Рукавишников озабоченно поскреб бороду. Слова атамана заставили его задуматься о том, о чем он раньше «не мыслил».

— Сколько казаков в живых осталось? — спросил Кирпичников.

— А кто его знат, — ответил казак. — Погибших десятка два будет. А раненых… Да почитай кажный подрезан. А тяжелых пятеро. Это тех, кто промеж жизнью и смертушкой бултыхаются.

— Все, зимуем здесь, — твердо решил Кирпичников. — За зиму отлежимся, раны подсохнут, а уж весной… Снег растает, а там поглядим куда податься!

— С пленными ордынцами что делать велишь? — вздохнув, спросил Рукавишников. — Их ведь рыл двадцать почитай набирается.

— Шибко израненных добейте, — отдал жесткое распоряжение атаман. — А тех, что на ногах покудова держатся, в яму сбрось. Опосля круг кликнем и сообча порешим судьбину иху!

— А с мертвяками что делать?

— Наших по–людски похороним, а кайсаков в степь подальше перетащите и закопайте всех.

Как только рассеялась ночная мгла, в аул вернулся возглавляемый Злобиным отряд. Казаки едва не выпадали из седел, изнемогая от переутомления, лошади выглядели не лучше.

Вернувшихся окружила толпа.

Матвей Беспалов подвел коня, к седлу которого был крепко привязан Ергаш.

— Молодцы! — радостно улыбнулся Кирпичников, позабыв про ноющую рану и усталость.

— Ергаш, мать твою ети! — подхватили радостно казаки, которые не участвовали в погоне.

Шум усиливался. Еле–еле удержал атаман казаков от скоротечной расправы.

Ергаш был перепуган насмерть. Он знал, что его ожидает, а потому готовился к самому худшему.

Желая казаться спокойным внешне, а на самом деле с трудом борясь с растущей в груди злобой, Кирпичников рассматривал ненавистное лицо.

— Ну что, паскудник? — спросил он сабармана. — Побегал? Хватит? Теперь надо ответ держать перед казаками, коих ты желал захватить и в рабов обратить!

— Колодник проклятый, раб! — захрипел, прерывисто дыша, Ергаш. — Я вам еще покажу, кто хозяин в степи! — и из его вытаращенных глаз брызнули слезы отчаяния и злобного бессилия.

— Все, хватит! — прикрикнул Кирпичников. — Ты уже отгулял свое, шакал ненасытный. И они тоже, — повел он рукой вдоль теснившихся рядом казаков, — все зараз со мной согласные.

— Любо, атаман! Верно говоришь, — загудели казаки, перепачканные кровью и грязью лица которых казались страшнее ликов всей нечисти из преисподней.

— Как его словили? — спросил Кирпичников у Злобина. — Ей- богу, не поверю, ежели с сабелькой, да еще в бою?!

— Утекал, как заяц, — ухмыльнулся казак. — Мы уж, грешным делом, думали, все, ушел вражина. Ай нет! Господь подсобить изволил! Евоный мерин копытом в нору сурчиную угодил. И вот он здесь, подмятый, но живой, подлюга!

— Как с ним поступим, казаки? — обратился ко всем Кирпичников. — Я ведаю, что зажился он на свете этом? А еще я ведаю, что кажный из нас таит обиду большую на упыря этого. Но… Казнить его будет кто–то один из нас! Согласны?

— Дозволь мне, батько. Мне, мне дозволь.

Желающих покарать сабармана и работорговца оказалось столько много, что Кирпичников даже растерялся, не зная кого выбрать.

— Все, замолкните! — крикнул он. — Сейчас я сам перешибу хребтину этой падали! И не за себя карать буду его, братцы! А за тех, кого пес этот у жилищ подстерегал, а потом зараз в рабство басурманское продавал. Сколько он казаков, женок, дочерей и сыновей казачьих свободы лишил, пес шелудивый? Не счесть! И на нас, гад, покушенье чинил! Да не на тех нарвался, варнак. Господь нам руки развязал, браты, чтоб мы с супостата этого за всех спрос учинили! Я сейчас верно мыслю, казаки?

— Любо! Верно говоришь, атаман! — дружно закричали казаки. — Отшиби ему башку, атаман. Пущай в котел адовый проваливает. Нет ему места в жизни этой…

Кирпичников выстрелил, когда рука его с пистолетом поднялась вровень с головой приговоренного. Ергаш как подкошенный рухнул на землю, и его острая бородка встала торчком, устремившись в небо.

— А вот еще плямяш евоный, Ирек, — подтолкнул едва живого от страха юношу к атаману Злобин. — Гляди, какую рожу отожрал, кабанище! Зараз на коне верхом за день не обскачешь…

Посмотрев на толстого Ирека, у которого от страха зуб на зуб не попадал, Кирпичников крепче сжал рукоять пистолета и сказал, глядя исподлобья на сына Юсупа и племянника только что казненного Ергаша:

— В кандалы его заклепайте. Пущай шкурой своей прочувствует за зиму, каково рабам в Хиве достается.

— Не сумлевайся, батька! — расцвел в улыбке Злобин. — К весне зараз как перышко станет, а мож, и легче его!

— А теперь за дело, казаки! — объявил Кирпичников. — Сперва мертвяков уберем, наших с почестями захороним, а остальных…

— Мы знаем, что с ними делать, батька, — зашумели казаки. — Не сумлевайся, вонять рядом не будут!..

Невзирая на все старания капитана Баркова, Жаклин оставалась равнодушной к нему и неохотно принимала его поклонение.

Жаклин не пылала страстью. Пора любви для нее давно миновала. Она испепелила свое сердце на заре юности. Годами она была немного моложе Баркова, но в чувствах, в знании любовных дел, в искусстве интриги неизмеримо старше. Но вдруг Жаклин захотелось видеть капитана у своих ног. Она всегда наслаждалась своей властью над мужчинами, всегда жила этим.

Капитан Барков был влюблен в нее без памяти, хотя и не понимал до конца этого. Жаклин решила приколоть его к себе как жалкую букашку, чтобы любоваться, как он будет вертеться в смертных муках. И она прекрасно понимала, что делает.

В субботу после полудня Барков пришел к Жаклин с визитом. Он застал Жаклин нежившейся в удобном кресле с французским романом в руках. Она читала.

— А, это вы, Александр Васильевич, — сказала она, протягивая ему левую руку. — Я не ждала вас сегодня и вот решила немного развлечься чтением!

Капитан Барков взял нежную ручку и поцеловал ее.

Жаклин была прекрасна и воздушна; все в ней и вокруг было изящным и утонченным; ее рука в его ладонях казалась чудесным цветком, свежим, прекрасным, только что срезанным с райского куста. Жаклин была прекрасна, как отдыхающая богиня на вершине Олимпа, и владела собой не хуже, чем сама царица в окружении своих приближенных.

— Я не ждала вас сегодня, Александр Васильевич, — сказала она, — но вам всегда рады в моем доме!

— Да, я знаю об этом, — как–то растерянно ответил капитан, и это его необычное состояние не укрылось от цепкого взгляда прекрасной хозяйки дома.

— Вы что–то сегодня выглядите неважно, Александр Васильевич? — «ласково» проворковала она. — На вас прямо лица нет!

— А мне нечему радоваться, милая Жаклин, — с грустью в голосе ответил Барков. — Удача отвернулась от меня, и я в растерянности! Меня отстранили от должности, и на моей карьере можно поставить крест. Для начала меня откомандировали в Самару. А потом, наверное, призовут в Петербург! Скорее всего, разжалуют и с позором уволят.

Жаклин смотрела ему прямо в глаза пристально и даже сочувствующе. Затем выпрямилась в кресле и слегка покачала головой.

— Интересно, в чем так можно провиниться перед губернатором, чтобы лишиться занимаемой должности? — спросила она. — Быть может, вы совершили какое–то ужасное преступление?

— Если бы я совершил хоть что–то ужасное, то уже сидел бы в остроге без шпаги и погон, — ответил капитан с плохо скрываемой иронией. — Меня отстранили за то, что я не справился с одним очень нелегким и весьма щепетильным заданием.

— И каким же, если не секрет? — встрепенулась Жаклин.

— Уже не секрет, — усмехнулся Барков. — Я был послан из Петербурга в Оренбург со специальным заданием! — пояснил он. — Послан был Тайной канцелярией, в которой все еще состою на службе.

— Вы, наверное, шутите, Александр Васильевич? — изменившись в лице, прошептала Жаклин. — И для чего же вас сюда послали? Надеюсь, вы ответите мне честно и на этот вопрос?

Капитан Барков колебался. Он не знал, что ответить. Но промолчать значило бы навлечь на себя неудовольствие «француженки». Проще было рассказать ей все как есть, и будь что будет!

— Вас, уважаемая госпожа, подозревают в похищении ребенка, девочки, — пряча глаза, сказал он. — Эта девочка — дочка одной знатной особы, которая тоже разыскивает вас по всему свету. Мне было поручено вступить с вами в любовную связь, выведать, где вы прячете девочку, и… Впрочем, вы и сами догадываетесь, что должно было последовать за этим, прекрасная Жаклин!

Женщина широко раскрытыми глазами взглянула на Баркова и произнесла, бледнея и запинаясь:

— Вы знали все это и все–таки… все–таки все еще ходите ко мне?

— Я люблю вас, Жаклин, — упавшим голосом признался Барков. — И моя любовь сильнее всего остального!

— Странно… Вы должны были бы жестоко меня ненавидеть! — воскликнула Жаклин, скрестив руки на груди.

— Было и такое, — сознался капитан. — Но только до тех пор, пока я вас не увидел. Я был настроен против вас, Жаклин, настолько, насколько позволяло мое воображение. То лицо, которое «благословило» меня на поиски Машеньки, обрисовало вас такими мрачными красками, что мрачнее не придумаешь.

— Представляю, сколько вылил на меня помоев граф Артемьев, — гневно бросила Жаклин и тут же осеклась, поздно сообразив, что сболтнула лишнее.

— Действительно, «то лицо» был граф Александр Прокофьевич Артемьев, — подчеркивая каждое слово, произнес Барков и внимательно посмотрел на побелевшее лицо «француженки». — А вы как узнали про это? Я, кажется, не называл его имени?

На лице Жаклин бледность сменилась краской.

— Он преследует меня всю жизнь, — прошептала она, словно умирающая. — Он вбил в свою голову, что я похитила его дочку, вот и ищет меня повсюду. А что вам рассказывали про меня? Не стоит делать поспешных выводов, Александр Васильевич, выслушав одних и не послушав других! Быть может, вы попали под влияние лжецов и завистников, которые оклеветали меня для каких–то своих нечестивых целей?

— Очень интересно, — оживился Барков. — И вы хотите посвятить меня в тайны своей жизни?

— Придется, — трогательно вздохнула Жаклин. — Мне почему–то не хочется выглядеть перед вами чрезмерно порочно.

«Очень хорошо, что она теперь считает меня более равным себе, — подумал Барков. — Это несколько укрепит наше общение!» А вслух он сказал:

— Признаться, я мало верил тому, что мне про вас рассказывали. Ну не может быть такая женщина, как вы, такой ужасающе жестокой и нравственно убогой дрянью! Не верю я в это — и все!

Она протянула ему руку. Капитан поспешно ухватил ее своими трясущимися ладонями. Сладостная дрожь пробежала по его телу.

Ему захотелось обеими руками обхватить ее красивую головку и прижать к своему лицу.

— Я действительно была женой графа Михаила Прокофьевича Артемьева, — прошептала Жаклин. — А дальнейшая моя жизнь сложилась таким вот образом…

Трогательно всхлипывая, иногда рыдая, она в течение часа пересказывала внимательно ее слушавшему Баркову красивую легенду о «трагедии» своей жизни. Изображая себя невинной жертвой, Жаклин старалась изо всех сил. Любая знаменитая актриса в эти минуты выглядела бы рядом с ней абсолютно бездарной серой мышкой, способной лишь на то, чтобы на мгновение показаться на сцене и тут же раствориться в лучах славы, излучаемых талантом потрясающей лгуньи Жаклин.

— Вот негодяй! — воскликнул, хлопнув себя по коленям, Барков. — А я считал его безукоризненно порядочным человеком! Мне он рассказывал, что именно вы убили его брата и похитили дочь!

— Вам судить, — поведя глазами, трогательно вздохнула Жаклин. — Из–за его преследований я вынуждена была бежать во Францию, а там попасть в грязные руки Анжели, который вьет из меня веревки и по сей день!.. Он привез меня сюда и пользуется мною как ширмой, прикрывая какие–то свои темные делишки, — подливая масло в огонь, вкрадчиво говорила Жаклин.

— Я дознаюсь, что это за делишки! — грозил кулаком в потолок разъяренный как никогда капитан. — Я раздавлю… я уничтожу его!

— А девочку спрятал сам граф, — вдруг заявила Жаклин с плохо скрываемым злорадством, наблюдая за поведением взбешенного капитана. — Сделал он это для того, чтобы безнаказанно уничтожить меня не только физически, но и публично. Так он топчет мою честь, вдавливая в грязь мое незамаранное имя!

Жаклин замолчала. Она пристально смотрела на ходившего взад вперед капитана, как огромная хищная паучиха смотрит на застрявшую в ее паутине жалкую несчастную муху.

— А вот и я, здравствуйте!

В гостиную, как обычно, без предупреждения, вошел, натянуто улыбаясь, Нага.

— Как кстати, что мы сегодня все здесь собрались. А сейчас я хотел бы попросить господина капитана оставить нас наедине с госпожой Жаклин. Мне хочется лично ей доложить об успешном выполнении данного ею поручения…

* * *

— Что скажешь, госпожа? — спросил Нага у Жаклин, когда они остались вдвоем.

— Ты был прав, — ответила она. — Этот капитанишка — действительно не тот, за кого себя выдавал. Он — «Опричник» из Тайной канцелярии. Выслеживал меня. Он искал Марианну!

Прежде чем задать очередной вопрос, Нага зло ухмыльнулся и сказал:

— Не зря я недолюбливал этого петуха напыщенного. Но ничего, я для него тоже подготовил достойное местечко в своем плане.

Нага взял со столика графин с вином и наполнил им фужер. Выпив, он смачно причмокнул и спросил:

— А тебе не кажутся подозрительными откровения Баркова? С чего это он вдруг решил перед тобой открыться?

— Баркова отстранили от должности, — ответила Жаклин. — Думаю, что в Оренбурге его песенка спета, его откомандировали в Самару.

— Ну ничего, до Самары он не доедет!

Нага бросил взгляд на окно, после чего спросил:

— А про графа Артемьева ты у него не расспрашивала?

— Нет, — ответила Жаклин. — Но из разговора с Барковым я поняла, что судьба графа ему так же не известна, как и нам.

— Ну хорошо, — удовлетворенно вздохнул Нага. — Теперь можно и к делу…

Он подошел к двери, чтобы проверить, не подслушивает ли их кто в коридоре. Никого не обнаружив, он вернулся к Жаклин и уселся на стул рядом с ее креслом.

— План таков, — сказал он сразу же заинтересовавшейся слушательнице. — Ровно в полночь к подъезду подъедет карета. В нее сядешь ты и твоя служанка. И сразу же уедешь.

— А Архип? Ания? — возмутилась Жаклин. — Они что, здесь останутся? Так мы не уговаривались, Садык.

— Успокойся и слушай! — рыкнул недовольно Нага. — Как только карета с тобой и служанкой отъедет, через две четверти часа к подъезду подойдет еще одна карета. Твой Архип поможет мне перенести бочки из подвала и загрузить их в карету. Потом я, он и Ания поедем за тобой, к тому месту, где ты будешь нас дожидаться.

— А где это место? — полюбопытствовала заинтригованная Жаклин.

— Кучер, который тебя повезет, знает!

— Все так просто? — нахмурилась Жаклин. — Меня это настораживает.

— Ну хорошо, — сдался Нага. — Что предлагаешь ты?

— Хочу, чтобы Ания ехала со мною, — сказала Жаклин. — Я знаю, что без нее ты не уедешь. И мне будет спокойней!

— Хорошо, уговорила, — после минутного раздумья согласился Нага. — Ания поедет с тобой.

— Ты еще позабыл про Баркова? — напомнила ему Жаклин. — При беседе с ним я поняла, что он готов бросить службу и остаться со мною!

— Барков нас заслонит собою от ангела–хранителя. Он жалкий неудачник. Его присутствие навлечет на нас всех неудачу. А нам рисковать нельзя!

— Пусть будет по–твоему, — довольно быстро согласилась Жаклин. — Впрочем, он заслужил смерть хотя бы за то, что докучал мне своим навязчивым присутствием и не давал покоя.

— Итак, все решено, — облегченно вздохнул Нага и потянулся за графином. — Кстати, — сказал он, наблюдая за тем, как гранатового цвета вино наполняет бокал, — не забудь подсыпать в пищу Ании и ее слуг снотворного, чтобы она не доставила нам хлопот, — охотно пояснил Нага, отпив пару глотков. — Девчонка будет сопротивляться и противиться своему похищению, а того нам не надо.

— Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, — согласилась Жаклин. — Но…

— Ну что еще? — допив вино, недовольно бросил Нага.

— Да нет, ничего. Просто хотела тебя поздравить с гениальной мыслью, пришедшей в твою голову! — ответила Жаклин.

— Ах, вот ты о чем, — ухмыльнулся Нага. — Давай не будем спешить с поздравлениями. Поздравим друг друга тогда, когда благополучно покинем этот город!

* * *

— Ания?! — послышался за дверью голос Жаклин.

Девушка испуганно вскочила, но отозвалась не сразу. Впервые в ее сердце заговорил голос упрямства и своеволия. Почему Жаклин так

упорно хочет выдать ее замуж за первого встречного оренбургского дворянчика против ее желания? Странное дело! До встречи с Архипом ей и в голову не приходило, что Жаклин старается выдать ее замуж. А сейчас?

Дверь приоткрылась, и хозяйка дома заглянула в ее покои.

— Почему ты не отзываешься, Ания?

— Мне можно поговорить с тобой, Жаклин? — робко спросила она.

— Господи, да когда я запрещала говорить тебе со мной? — с напускной веселостью ответила та. — Но что с тобой, Ания? Ты бледна и на себя не похожа — что это значит? Может, ты влюблена? Если это так, то кто он?

— Сама не знаю, — с горечью ответила Ания. — Я люблю этого человека. Он не только превосходит всех оренбургских дворян внешней красотой и статью, — торжественно сказала девушка, — но что он самый честный, самый храбрый, самый приятный человек на свете! Если бы ты только смогла, Жаклин, заглянуть в его сердце.

— Да как же я могу знать его и тем более его душу, если мне никогда в жизни не приходилось видеть полюбившегося тебе человека! Но почему ты скрываешь, кто он? — спросила Жаклин чуть насмешливо. — Почему не приведешь его в мой дом?

— Он сейчас не может этого сделать, — заметно погрустнев, ответила Ания.

— Хорошо, познакомимся с ним позже, — усмехнулась Жаклин. — А сейчас я хочу пить. В горле что–то пересохло. Угости меня вином ты. Пойдем, я хочу взглянуть на твою столовую. Кстати, ты еще ни разу не пригласила меня к столу, чтобы разделить с тобой вашу восточную трапезу.

Они вошли в просторную комнату, которая служила столовой для Ании и ее прислуги. Но внимание Жаклин не привлекло простенькое убранство комнаты. Ее глаза жадно искали графин, в который она собиралась подсыпать снотворный порошок.

Ничего не подозревающая Ания взяла со стола глиняный кувшин и вопросительно посмотрела на свою гостью.

— Вам налить соку, Жаклин? — спросила она.

— Соку? — брезгливо поморщилась гостья. — Я хочу выпить вина, девочка. От сока у меня всегда оскомина.

— Вино мы не держим, — смутилась девушка. — Мы всегда пьем только сок или воду.

— Я не хотела тебя обидеть, извини, — заставила себя улыбнуться на самом деле разозлившаяся на девушку Жаклин. — Хорошо, дай мне испить глоток чистой водицы.

Воспользовавшись тем, что Ания отвернулась, чтобы зачерпнуть из бака воды, Жаклин высыпала в кувшин с соком принесенный с собою порошок и облегченно вздохнула.

— Что это? — встрепенулась она, когда девушка протянула ей бокал с водою.

— Это вода, как вы просили, — ответила недоуменно Ания.

— Нет, убери, я передумала, — уже более ласково улыбнулась ей довольная собой Жаклин и направилась к выходу. — Я решила непременно выпить вина. Раз ты не держишь его у себя, значит, придется выпить из моего графина…

Наступила полночь. За окном прогрохотали колеса остановившегося у подъезда экипажа.

Первым со стула вскочил Нага. Он посмотрел на сидевших Баркова и Жаклин:

— Ну, что выжидаете, господа? Карета подана, извольте полюбоваться!

— Господин Нага, позвольте задать вам один вопрос, — сказал Барков, помогая Жаклин подняться с кресла. — Почему вы посвятили меня в свои планы только сейчас?

— Радуйся, что посвятили вообще, — недружелюбно ответил Нага. — Скажи за то спасибо госпоже Жаклин, капитан.

— Спасибо, госпожа, — слегка поклонился Барков и продолжил расспросы: — А скажите мне, господин Нага, почему мы бежим из города, как крысы, темной ночью? Выехать за городские стены, ничем не рискуя, мы могли бы и днем?

— Действительно, а почему именно ночью? Мне это не приходило в голову.

— Сейчас не время это объяснять, — поморщился Нага. — Давайте объяснимся сразу же, как только отъедем на достаточное расстояние от стен Оренбурга.

Барков и Жаклин переглянулись, пожали плечами и направились к выходу из гостиной, попутно прихватив подготовленные для дороги вещи.

На улице Нага осмотрелся. Карета стояла вплотную к двери подъезда, что позволяло сесть в нее, не попав под пулю «ангела- хранителя».

— Позвольте вам помочь, госпожа? — Барков подал Жаклин руку и помог сесть в карету.

— А где Нага? — спросила она, бросая на подъезд полные беспокойства и ожидания взгляды.

— Он пошел за Анией. Он просил вас не уезжать, его не дождавшись.

Вскоре появился и Нага, который нес на плече завернутый в ковер большой сверток. Приблизившись к карете, он с помощью Баркова втащил сверток внутрь и аккуратно «усадил» его на сиденье рядом с Жаклин.

— Там Ания! — пояснил Нага. — Давай погоняй, милейший. Да смотри у меня, не гони быстро, чтобы госпожа в карете не испытывала неудобств!

Как только карета отъехала, Нага вернулся в подъезд, оставив капитана одного. И в это время с противоположной стороны улицы появился закутанный в плащ человек. В ярком свете луны было видно, что в руках он держит по пистолету.

Барков повернулся всем корпусом в его сторону и замер.

— Вы кто, милостивый государь? — он удивленно смотрел на приближающегося незнакомца.

— Я тот, кто не позволит тебе уехать! — ответил мужчина, останавливаясь. — А теперь скажи мне, куда уехала карета?

— Но я не знаю! — воскликнул Барков.

— Это плохо, — сказал незнакомец, навел пистолеты на грудь капитана и нажал на курки.

Грянули два выстрела, и Барков, схватившись за грудь, повалился на каменную мостовую.

Убрав пистолеты, незнакомец быстро пересек улицу в обратном направлении и растаял в ночи.

— Готов! — прошептал выглядывавший из подъезда Нага и прикрыл за собой дверь.

Прибытие второго экипажа ожидалось часом позже. Потеряв интерес к мертвому капитану и даже не позаботившись о том, чтобы убрать его тело с улицы, Нага поспешил в подвал. Его подгоняла мысль о сказочном богатстве, обладателем которого он стал только что. А еще он задумал разделаться с Архипом… Он не собирался тащить этого казака за собой, хотя и дал обещание Жаклин.

* * *

Открыв дверь, Нага повеселел. Легко он сбежал по лестнице вниз, уверенно прошел в конец подвала и только тогда зажег принесенную с собой свечу. Гремя связкой, он подобрал нужный ключ и открыл камеру, находящуюся рядом с той, где содержался Архип.

Комната, в которой хранились бочонки французов, была просторной. В отличие от камеры Архипа, в ней имелось оконце, забранное решеткой, и лучик лунного света едва просачивался сквозь него. Какая тоска!

Нага отыскал глазами бочонки. Они мирно ютились в углу справа. Он облизал пересохшие губы и пошатнулся. У него закружилась голова, помутилось в глазах, а бочонки расплылись блестящими кругами. Он оперся спиной о стену, чтобы не упасть, и пришел в себя лишь после того, как его руки коснулись скользкого покрытия стены, от чего его чувствительный желудок едва не вывернуло наизнанку.

Нага склонился над бочонками и снова пересчитал их. Десять штук. От них несло сыростью и затхлостью. Но их содержимое уже стало собственностью его, Садыка.

Нага выхватил из ножен кинжал и коснулся его острием крышки первого бочонка. Его затрясло. Глаза засияли алчным блеском. Торопливыми движениями он довольно быстро вскрыл бочонок и, отшвырнув крышку, зачерпнул из него горсть монет. Поднеся ближе свечу, Нага рассмотрел монеты и…

Лицо его вытянулось, а руки задрожали. Нагой овладело жестокое душевное страдание. Смуглый цвет лица сменился сероватой бледностью, глаза засверкали диким блеском.

— Черт возьми, медь! — яростно воскликнул он и, отшвырнув с презрением зажатые в руке монеты, набросился на второй бочонок.

Но и здесь его ждало жесточайшее разочарование. Все десять бочонков были заполнены медными монетами.

ВЗГЛЯД Наги стал страшен. Он с такой ненавистью смотрел на бочонки, что, казалось, готов был испепелить их дотла вместе с содержимым. В течение нескольких минут он громко матерился с пеной у рта. Когда запас отборнейших ругательств иссяк, Нага замолчал и, тяжело дыша, задумался.

Он вспомнил, что за стеной сидит на цепи человек, на голову которого он смог бы сполна обрушить всю свою неукротимую ярость. Нага хотел убить кого–то немедленно, сейчас. Издав звериный рык, Нага обернулся к двери, пнул ее ногой, но створка не шелохнулась. Она оказалась заперта…

* * *

Как только Нага спустился в подвал, капитан Барков поднялся с мостовой, отряхнулся и вошел в подъезд дома. Он уже знал, где следует искать Нагу, и потому уверенно направился к двери подвала, которая оказалась распахнута.

Неслышно ступая по каменным ступеням, он спустился вниз и, ни минуты не раздумывая, направился к камерам.

Подкравшись к дверям, Барков остановился. Увидев, как Нага вскрывает бочонки и с какой жадностью рассматривает их содержимое, он презрительно усмехнулся и подумал: «Какая же ты мразь, азиат проклятый!» Стараясь не привлечь внимания «захворавшего золотой лихорадкой» слуги Жаклин, он осторожно прикрыл дверь. Нащупав замок, который болтался на дверной ручке, Барков запер им дверь, а ключи опустил в карман своей шинели.

«Вот и все! — подумал он. — Гадкая ворона в золотой клетке! Интересно, сколько он продержится живым без еды и питья, зато с огромным количеством денег, пусть даже не золотых, а медных?»

Окутанный непроницаемым мраком, капитан продолжал стоять у дверей обеих камер, не торопясь освобождать Архипа. Ему было интересно дождаться момента, когда с алчных глаз Наги спадет пелена жажды денег и он вдруг осознает, что угодил в ловушку. Очень любопытно будет узнать, как поведет себя негодяй в такой неожиданной и ужасной для себя ситуации. И ждать пришлось недолго…

Барков с наслаждением слушал изрыгаемые взбесившимся Нагой проклятия. Он представлял себе перекошенное злобой лицо негодяя, которого постигло жесточайшее разочарование, и с нетерпением дожидался, когда Нага захочет выйти.

Сильный удар в дверь дал понять капитану, что слуга Жаклин хотел открыть ее ногой. Но тяжелая металлическая створка легко выдержала натиск. Вслед за этим наступила минутная тишина. Видимо, ошарашенный Нага сразу и не понял, что случилось. Потом на дверь обрушился град ударов кулаками, злобных выкриков и проклятий.

— Эй, ты! Отзовись, кто меня запер! — орал из–за двери Нага, по–прежнему яростно барабаня кулаками в дверь. — Отзовись, мать твою, не то я раскрою тебе голову!

— Попробуй, — весело рассмеявшись, сказал Барков. — Только едва ли ты до нее доберешься в ближайшее время, висельник!

Услышав знакомый голос, Нага прекратил безуспешную атаку на дверь и удивленно воскликнул:

— Барков, это ты? Барков, скотина, я разорву тебя! — заорал Нага, еще яростнее обрушившись на дверь, колотя ее кулаками и ногами. — Шайтан проклятый, я в мелкую пыль тебя сотру!

— Чтобы это сделать, тебе еще предстоит выбраться из своей гробницы, мерзавец, — усмехнулся капитан. — Счастливо тебе провести последние дни в гордом одиночестве, висельник! Тебе будет о чем подумать и покаяться перед смертью! В аду уже готовят тебе местечко в котле, так что прощай… Если хочешь, то поминай меня лихом!

— Стой, не уходи! — закричал Нага, и в голосе его послышались просящие нотки. — Освободи меня отсюда, Александр Васильевич. Не бери грех на душу!

— Это ты первым взял грех на душу, подставляя меня под пулю «ангела–хранителя». А почему бы и мне не отплатить тебе тем же самым? Твоя смерть принесет многим облегчение, в том числе и мне. Так зачем же я буду снова выпускать на волю злобную гадину?

— Будь ты проклят, пес неверный! — заорал Нага и снова в бессильной ярости набросился с кулаками на дверь.

— И тебе желаю того же, — парировал Барков и, потеряв интерес к бушующему Hare, подошел к камере Архипа.

Отодвинув засов, он пригнулся и вошел в темницу казака. Зловоние резко ударило ему в лицо. Капитан зажег свечу и посмотрел на сидевшего у стены Архипа:

— Ну, выбираться из этого дерьма еще не раздумал?

— А разве того можно не хотеть?

— Тогда держи. — Барков протянул Архипу пилку по металлу. — Владеть таким инструментом еще не разучился, кузнец?

— Не сумлевайся, сноровку имем. — Он бережно взял пилку, провел по зубцам пальцем и удовлетворенно хмыкнул: — Хороша вещица. Такой можно зараз наковальню перепилить!

— Вот и пили свой ошейник, — дружески кивнул ему капитан, — а я пойду пока к Ание схожу. Пусть к отъезду готовится девица.

Барков развернулся к двери с намерением покинуть камеру, но был остановлен вопросом Архипа.

— Дозволь спросить, твое благородие! — казак нащупывал место на своем ошейнике, где собирался сделать распил. — Я понял, что вы «японца» Чертовкинова по соседству заперли? Достукался, знать, супостат?

— Именно так, достукался скотина.

— А в вас нынче из пистолей палили?

— И такое было.

— Тогда почему живехонек ты и не ранен даже?

Барков усмехнулся. Он понял, куда клонит Архип. Он подслушал их разговор с Нагой и сделал для себя неправильные выводы. Архип верил во всякие чудеса и в нечистую силу. Вот и сейчас он смотрел на него как на привидение, будучи не в состоянии осмыслить, как может человек, в которого стреляли, стоять здесь и освобождать его из неволи!

— Не попали в меня, понимаешь? — попытался объяснить он доступно. — Знакомый мой стрелял по моей просьбе и пули в стволы не вложил!

— А разве эдак бывает? — усомнился Архип.

— Как видишь, бывает, — улыбнулся Барков. — Если хочешь, даже перекрещусь для наглядности.

Капитан трижды перекрестился и посмотрел на казака:

— Ну что, теперь веришь?

— Теперь да! — вздохнул облегченно Архип. — А ты ступай, барин, делай, что задумал. Я теперь и сам ослобожусь, без помощи!

— Ты только смотри, того выродка не выпусти, — предупредил казака капитан прежде, чем выйти из камеры и, указав пальцем на стену, за которой бесновался Нага. — Не верь никаким его обещаниям и ни одному его слову! Он сейчас находится именно там, куда напрашивался многие годы!

— Не слушай его, Архип. Я дам тебе столько денег, что весь Сакмарск свой купишь!

— Вот видишь, как одержим бесами этот нехристь! — надавив на суеверие казака, сказал капитан.

Он похлопал себя по карману шинели, в котором позвякивали ключи, и спокойно вышел из камеры.

* * *

Барков застал девушку спящей на своей кровати. «Так я и думал! Нага обманул свою госпожу! — подумал он. — Этот хитрый азиат погрузил в карету к Жаклин служанку Ании, чтобы усыпить ее бдительность. А сам хотел загрузить вторую карету золотом французов, прихватить с собой Анию и… ищи ветра в поле!»

Капитан склонился над спящей девушкой. «Бедное дитя! — растроганно подумал он. — Пора собираться в путь». Но у него не хватило духа разбудить девушку.

Барков долго боролся с собой. Ания лежала спокойно, в одежде. Видимо, сон сморил ее сразу после ужина. Черные, как воронье крыло, волосы рассыпались по белоснежной наволочке; щеки пылали, согретые сном; меж полуоткрытых губ, подобно белым жемчужинам, поблескивали зубы, а все лицо было наполнено мирным счастьем и невинностью.

Баркову казалось, что он совершает непростительный грех, омрачая своим взглядом эту прелестную картину, но он был не в силах оторваться от лицезрения спящей красавицы. Он чувствовал, как в его сердце исчезают последние следы неприязни к окружавшим его людям, уступая место удивительной нежности, предчувствию великого счастья и страху перед великими страданиями. К сожалению, эта великолепная девушка, которая попала к нему временно, по велению судьбы, не принадлежала ему. Уже скоро он должен будет с нею расстаться, но…

За окнами загрохотали по мостовой колеса второго экипажа. Следовало поспешить и действовать более решительно. Барков легонько коснулся рукой плеча девушки и тихо, чтобы не испугать ее, сказал:

— Ания, голубушка, просыпайся.

Девушка вздрогнула.

— Ания, пора в дорогу! — прошептал Барков. — Прости, но у нас мало времени…

Она быстро вскочила с кровати.

— О Аллах! — воскликнула она. — А где Архип?

— Он сейчас распиливает в подвале свои цепи. Но уже скоро присоединится к тебе.

Яркая краска залила смуглые щеки Ании, а в глазах засиял луч счастья. Она ничего не сказала и стала оглядываться, стараясь понять, почему в комнате горят свечи, а за окном уже темно.

— Который сейчас час? — спросила она встревоженно.

— Уже далеко за полночь, — ответил Барков. — Жаклин, видимо, переборщила с дозой снотворного, подсыпав порошка в вашу пищу.

— Так вот для чего она ко мне приходила, — догадалась Ания, и по ее прекрасному лицу пробежала тень.

— А теперь экипаж ждет вас на улице. Берите все самое ценное и спускайтесь вниз.

— А Архип? — нахмурилась Ания. — Без него я никуда не поеду!

Видя, что она поступит именно так, как сказала, капитан поспешил успокоить девушку:

— Он, наверное, как раз перепилил обруч на своей шее. Думаю, как только вы соберетесь, он выберется из подвала и будет ждать нас внизу.

Ания принялась собирать необходимые в дороге вещи. Через несколько минут девушка подошла к нему:

— Я готова, Александр Васильевич!

Держась за руку, они спустились вниз. Но Архипа у дверей не оказалось.

— Может быть, он уже в экипаже? — предположил капитан, почувствовав, как задрожала в его руке ладошка девушки.

— Нет, тут я, — прогремел голос казака, выходящего из подвала. — Из хорошего жалеза обруч был на шее моей. Едва осилил.

Они втроем вышли на улицу. Барков помог Ание сесть в карету, поставил в ноги ее вещи и протянул для пожатия руку Архипу.

— Береги ее, казак! — сказал он, кивнув в сторону Ании. — Эта девочка много чего лишилась из–за любви к тебе. Она ханская дочь,

а не служанка, как ты думал! Любимая дочка хана Нурали, повелителя Малой Орды, — пояснил Барков.

— Да… я…

Архип раскрыл рот и, наверное, стоял бы так долго, если бы Барков не подтолкнул его к коляске.

— Давай езжай, время не терпит, — сказал он.

— А куда ехать–то? — едва вымолвил Архип, все еще не вникший в смысл происходящего.

— Это уже решать тебе, — усмехнулся Барков. — Ты же у нас казак вольный и… счастливчик невероятный, — уже не сказал, а только подумал он.

* * *

Карета катилась по вымощенным камнем центральным улицам Оренбурга. Затем тряска кончилась. Оглядываясь, Жаклин видела при ярком свете луны убогие домики. Карета повернулась вправо и теперь огибала кладбище.

Жаклин думала, что уже скоро покинет этот город и останутся о нем лишь неприятные воспоминания. Вдруг в стройное течение ее мыслей ворвался то ли всхлип, то ли стон, то ли плач. Сначала она не обратила на это внимания, но странный звук все же мешал думать, и Жаклин невольно стала прислушиваться. Может быть, необычность крика насторожила ее. А может быть, близость кладбища…

Когда тихий и протяжный звук повторился, Жаклин привстала с сиденья и тронула кучера за плечо:

— Ты слышал?

Кучер испуганно замотал головой — нет, он ничего не слышал — и, подавшись вперед, подстегнул лошадь. Та понесла как–то боком, словно сторонясь кладбища.

А жалобный стон третий раз вонзился в тишину, повис в ней на секунду и растаял, как дымок в ветреном небе. Осталось только какое–то щемящее и тревожное чувство. Что за чертовщина? Вот еще раз. Теперь уже и кучер не мог не слышать.

— Как будто кто–то на кладбище плачет! Откуда это? Давай гони отсюда! — крикнула Жаклин, сердце которой сжалось от ужаса.

Звук, напоминающий стон, прозвучал рядом.

Теряя терпение, Жаклин повысила голос на кучера:

— А ну огрей свою клячу кнутом!

— Я весь дрожу, барыня, — признался охваченный суеверным страхом кучер. Видимо, близость кладбища и странные звуки сильно подействовали на него.

Жаклин решительно отодвинула его и уселась рядом на козлы. Она выхватила у кучера кнут, полоснула лошадь по спине и погнала карету вперед мимо кладбища. Но, на ее беду, с другой стороны дороги тоже было еще одно кладбище, на котором оренбуржцы хоронили самоубийц.

Лошадь отфыркивалась, то и дело задерживала шаг и бежала, повинуясь только ударам кнута. Это еще больше пугало кучера и злило Жаклин. Наконец животное остановилось.

Стон повторился. Он прозвучал так громко, что Жаклин обернулась и уставилась на ковер. И в этот момент ее осенило.

«Ну, конечно же, это Ания, — подумала она, чувствуя, как тяжесть отпускает сердце. — Бедняжка, наверное, проснулась в свертке и не может позвать на помощь! Господи, как же я о тебе позабыла!»

— Иди сюда, — позвала она кучера. — Помоги мне.

Они развернули ковер и освободили пленницу. Жаклин быстро ощупала девушку и, обнаружив, что рот ее забит кляпом, ужаснулась.

— Господи, да он с ума сошел! — прошептала она возмущенно, освобождая рот девушки от кляпа. — Ты как себя чувствуешь, Ания?

Вместо ответа та вдруг завизжала так пронзительно, что обезумевшая лошадь рванулась вперед. Кучер едва успел запрыгнуть на козлы и ухватить вожжи.

— Ты что орешь, дура?! — разозлилась Жаклин, схватив девушку и прижав ее к себе. — Успокойся, Ания, иначе я рассержусь и сделаю тебе больно!

— Я не Ания, — перестав визжать, разрыдалась девушка. — Я ее служанка, Айгуль…

В карете повисло молчание. Пораженная услышанным, Жаклин вначале даже не поняла, как отреагировать на эту новость. Но, как всегда, она быстро взяла себя в руки и оттолкнула плачущую девушку.

Наконец до нее дошло, как жестоко поступил с ней Садык. Он не только бессовестно подменил девушку и отправил с ней, он еще…

Жаклин вздрогнула. Ну, конечно же, этот мерзавец бросил ее. Он отправил ее без ничего подальше от дома, а сам… Он, разумеется, зарезал Архипа, загрузил бочонки с деньгами во вторую карету, взял с собой спящую Анию и уехал спокойно совершенно в другую сторону. Так вот почему этот хитрый азиат настаивал на бегстве из Оренбурга не днем, а ночью! Но как она не догадывалась об этом? Она же знала, что нельзя доверять Садыку!

Жаклин даже не заметила, что прокусила губу до крови. Она вскочила с сиденья, схватила за руку кучера и закричала ему в ухо, снова перепугав до смерти:

— А ну поворачивай обратно лошадь!

— Для чего? — удивился тот. — Ваш слуга, барыня, велел покатать вас вокруг кладбища до утра, только опосля везти домой.

— Он тебе так и сказал? — истерично взвизгнула Жаклин.

— Не сумлевайся, барыня, не брешу я, — оправдывался кучер. — Слуга ваш, когда деньги мне платил, все приговаривал, дескать, из ума выжила барыня его и хотит ночью вокруг кладбища кататься.

— Поворачивай клячу обратно, скотина! — взревела, как раненая львица, Жаклин. — Да погоняй так, чтобы она не ползла, а летела, как ветер, иначе…

* * *

Кучер погонял лошадь, украдкой поглядывая на Архипа и девушку. Вот он прищурил один глаз, другой, зашевелил усами. Он почему–то сердился и нервно дергал за вожжи. От его пристального внимания Ание сделалось страшно, и она невольно схватилась за руку Архипа.

— Ты чего, Ания, не пужайся! Зря пугаешься, дева! — успокаивал ее казак.

Архип чувствовал себя рядом с ней скованно, неловко. Он просто, как к равной, относился к ней, когда считал ее служанкой Жаклин. Но теперь, когда он узнал всю правду…

— А мы куда едем? — спросила Ания вполголоса.

— Покуда и сам того не ведаю, — ответил Архип. — Сейчас за ворота городские выедем, а там и обспросим о том возницу!

— Я боюсь его, — зашептала ему в ухо девушка. — Странный он какой–то. Все оглядывается на нас без конца, и у меня такое чувство, словно он хочет на нас наброситься.

— Ну–ну, не думай об том, — пробубнил Архип. — Это темнота эдак на тебя действует. Вот поглядишь, когда солнышко взойдет, все страхи разбегутся.

Не доезжая до сакмарских ворот города, кучер придержал коня и остановил экипаж.

— Чево встал? — спросил Архип.

— Хозяина здесь ждать будем, — угрюмо ответил тот. — Того, который мне деньги за перевозку заплатил.

Откинувшись на сиденье, Архип задумался. Голос кучера показался ему знакомым. Пока он напрягал память, кучер спрыгнул с козел и обошел экипаж.

— Он что–то замыслил, Архип, — испуганно зашептала прильнувшая к нему Ания. — Мне боязно быть с ним рядом.

— Ну что ты, душа–девица, — неуклюже погладил ее по спине казак. — Он делает то, что ему велено. Только вот кто тот хозяин, кого он эдак настырно ожидат?

Тем временем кучер взялся за заднее колесо и подергал его.

— Эй, казак, — позвал он, — подсоби колесо подладить!

— Нет, не ходи, — почуяв недоброе, воспротивилась Ания. — Ему заплатили, вот пусть сам и ладит!

— Да мне разве трудно? — улыбнулся добродушно Архип, легонько освобождаясь от рук девушки. — Я такие телеги один зараз ладил. Сейчас подсоблю чуток и снова вернусь. Ты не пужайся зазря, дева. Не так страшен черт, как его малюют.

Выйдя из экипажа, Архип подошел к державшемуся за колесо кучеру и спросил:

— Ну, где у тебя что тут разладилось?

— Держи вот здесь, — указал кучер.

Архип вдруг вспомнил, где ему приходилось слышать этот голос. Он также вспомнил и обладателя этого голоса с легким цыганским акцентом!

— Вайда, это ты? — спросил Архип и резко повернулся к кучеру.

— Узнал, гад, — злобно усмехнулся тот, и казак увидел в руке цыгана нож, лезвие которого блеснуло в лунном свете.

Архип мгновенно оценил ситуацию. Он понял, что шансов справиться с молодым мстительным цыганом у него нет. Изнуренный болезнью, полученной от ранения, и временем, проведенным в сыром

подвале на цепи, Архип не мог оказать достойного сопротивления цыгану. Но он приготовился как можно дороже продать свою жизнь и потому с вызовом бросил:

— А ты, как всегда, Вайда, спешишь сладить с тем, кто сопротивляться не могет?

— Ха, — ухмыльнулся тот. — Честь и совесть пусть чтят дворяне. У них заведено так. А я человек простой и со своими врагами поступаю так, как считаю нужным!

Не тратя времени на рассуждения, он взмахнул ножом и ринулся на Архипа. Казак успел перехватить занесенную над головой руку, но удержать ее уже не смог. Вместе с цыганом он упал на землю. Спустя минуту Вайда оседлал его тело и поднес к горлу нож.

— Ну вот и все, Архип. Сегодня Господу было угодно, чтобы я одержал верх! Тебе изменило счастье, кузнец, а вот мне…

— А тебе оно не служило никогда! — прозвучал в ночи полный угрозы тонкий женский голос, и какое–то маленькое существо вихрем набросилось на опешившего цыгана.

От экипажа послышался полный ужаса крик Ании. Лежавший на спине Архип почувствовал, что противник слетел с него, как пушинка. Когда он привстал, увидел Вайду, на шее которого затянулся аркан, а на спине кто–то сидел. Вынырнувшее из мрака ночи существо, визжа и скаля зубы, тянуло свою ручонку к горлу Вайды, а в другой руке блестел огромных размеров нож. Каким–то чудом цыгану удалось перехватить занесенный тесак и отшвырнуть его подальше. Но напавшее на него существо не угомонилось. Пронзительно заверещав, оно внезапно вцепилось в незащищенную шею Вайды, раздирая ее, острыми, как бритва, ногтями. Между ними завязалась борьба.

Поднявшись при помощи подоспевшей Ании, покачиваясь, Архип продолжал с интересом наблюдать за странной, интригующей схваткой, результат которой едва ли можно было предположить. Крепкий, сильный Вайда ничего не мог сделать с маленьким легким «бесенком», который вскоре оседлал его и прижал острое лезвие ножа к горлу.

— Ляля, отпусти, — прохрипел, тяжело дыша, повергнутый цыган.

— Ну уж нет! — выкрикнула то ли злобно, то ли ликующе победительница. — Я устала тебя предупреждать, Вайда, чтобы не становился на моем пути.

— Так я же…

— МОЛЧИ И убирайся, — сказала Ляля, отводя от горла цыгана нож. — Но учти, Вайда, я отпускаю тебя живым в последний раз. Больше пощады не будет!

Цыганка встала и подошла к онемевшим от увиденного Архипу и Ание.

— Полезайте обратно в бричку, — устало сказала она. — Нам пора поспешить.

— Цыганочка, ты это? — всплеснула руками девушка, узнав Лялю. — Не может быть! — воскликнул казак.

— Может, Архип. Все может!

Ляля уселась на козлы и взяла в руки вожжи.

— Теперь повезу вас я. Не бойтесь, я с лошадьми управляюсь не хуже этого беспутного цыгана. — Она кивнула в сторону, где темнота поглотила поспешившего убраться Вайду.

— Так куда ты хочешь нас свезти, Ляля? — полюбопытствовал напоследок Архип.

— Не думай, не в Сакмарск, — взмахнув кнутом, ответила цыганка. — Нынче всем нам вместе по пути!

* * *

Барков с пистолетом в руке ожидал возвращения Жаклин в подъезде ее дома. Он был твердо уверен, что карета вот–вот возвратится. Как подсказывал ему разум, Нага специально удалил хозяйку из дома, наобещав ей чего–то, чтобы развязать себе руки. Но хитрый план негодяя не удался благодаря своевременному вмешательству его, капитана Баркова. Теперь Нага обезврежен и заперт в подвале, а Жаклин он «предложит» свои правила игры, которым она будет следовать слепо, даже не подозревая, что происходит. Итак, пора действовать.

Капитан взвел курок пистолета и приставил ствол к плечу. Надо было выстрелить так, чтобы пуля прошла навылет сквозь мягкие ткани тела и не повредила кость. И он знал, как это сделать.

Закусив губу и закрыв глаза, он нажал пальцем на спусковой крючок. Грянул выстрел…

* * *

Жаклин чувствовала себя в карете как на раскаленной сковороде. Ощущение собственного бессилия мучило ее, словно угрызения совести, словно возмездие за преступление, совершенное против

самой себя. Она понимала, что Нага обманул ее — нагло, изворотливо и изощренно. Наверное, он уже выехал из Оренбурга t деньгами и девушкой в придачу. Где и как его искать, она не знала.

Карета остановилась у подъезда ее дома. Жаклин осмотрелась. Перед ней на улице лежал навзничь мужчина.

«О Господи, этого мне еще не хватало! — ужаснулась она. — Но кто же это? И почему он лежит у подъезда моего дома?»

Мысль о том, что ее может кто–то увидеть рядом с телом незнакомца, была сильнее испуга, и Жаклин удержалась от крика. Затолкав в подъезд служанку Ании и отпустив карету, она наклонилась над лежавшим.

Видимо, падая, незнакомец успел защитить голову: он лежал, прижавшись рукой к согнутой руке. По шинели от левого плеча до поясницы расплывалось большое красное пятно. Виден был только профиль бледного лица, лоб в ледяных капельках. Рот исказила гримаса боли, сквозь стиснутые зубы вырывалось хриплое дыхание.

«Да это же капитан Барков, о Господи! — испугалась еще больше Жаклин. — Наверное, Нага исполнил свой коварный замысел и подставил его под пулю “ангела–хранителя” вместо себя!»

Она тихо позвала его. Барков не ответил. Обхватив лежавшего капитана за пояс, Жаклин попыталась приподнять его, но безжизненное тело было слишком тяжелым. Тогда Жаклин подхватила его под мышки и поволокла к подъезду. Она действовала безотчетно, заботясь лишь об одном: не шуметь, не привлекать внимания. Запирая дверь, женщина заметила, что ее правая рука в крови. Барков, стоная, пробормотал что–то невнятное. Жаклин, с помощью подоспевших служанок, втащила его в свою комнату.

Она была полна спокойствия и выдержки в противовес лихорадочному волнению служанок: она держала Баркова за ноги и молча помогала уложить его на постель. Так же невозмутимо она приказала:

— Дайте йод, водку, вату и марлю. Ну, живо! Принесите еще ножницы и горячую воду.

Ловкими движениями она перевернула Баркова ничком, сняла с него шинель, китель, на котором запеклась кровь; разрезала рубашку, чтобы заняться раной.

— Не допусти, Господи, чтобы он очнулся, пока я не обработаю рану. Зажми ему рот, — сказала Жаклин служанке. — Если укусит —

терпи. Нужно, чтобы никто не услышал. Пуля попала в плечо, но прошла сквозь мягкие ткани. Это пустяк!

Служанка осторожно положила ладонь на губы Баркова. Он стонал еле слышно, будто понимая, что нужно сдерживаться. Когда Жаклин обтирала рану смоченной водкой ватой, он закусил губу. Потом стал дышать глубже и словно с облегчением. Служанка ощущала на своей ладони его дыхание. Рука у нее была холодная, и дыхание раненого согревало ее, а он искал освежающего прикосновения ее ладони.

— А может, ему дать воды? — спросила с озабоченным видом служанка. — Вон как губы пересохли.

— Кажется, все, — сказала Жаклин, усевшись у изголовья. — Принеси ему попить, да не воды, а вина. Неси побольше, я тоже выпью.

Открыв глаза, Барков увидел Жаклин, но «не узнал» ее и тихо спросил:

— Где я?

— Ты в моем доме, Александр Васильевич, — ответила она.

Тогда капитан и «пришел в себя». Закрыв лицо правой рукой, он

тяжело вздохнул. Застонав от боли, он инстинктивно повернулся на бок:

— Почему вы вернулись, Жаклин? Вы же должны уже быть да–леко отсюда.

— Обстоятельства изменились, — уклончиво ответила она. — Я передумала уезжать из Оренбурга.

— Жаль, что не слышат вас Архип и Ания, — прошептал Барков. — А может, они тоже вернутся?

— Где они? — позабыв, что Барков ранен, набросилась на него Жаклин.

— А мне откуда знать? — еще тише прошептал капитан. — Они уехали за вами следом, на другой карете.

— А Нага? Он тоже укатил с ними?

— Нет. Я успел его запереть в вашем подвале. Вместе… вместе с деньгами!